В оформлении книги и обложки использованы иллюстрации Мхи и Туманы

За окном ничего не было видно.

Небольшой поселок заволокла тьма, а стекло залепило снегом из-за ночной вьюги. На столе остывала утренняя пшеничная каша. Мама стояла у плиты, собирая обед отцу: ему впервые предстояло выйти на новую работу – рыбозавод, градообразующее предприятие поселка, потерянного в этом бесконечном обледенении среди тайги.

Вместо улицы в пластиковой раме Варя видела лишь свое опухшее лицо, а в голове звучали недавние слова матери:

– Там не так холодно, как может показаться, – успокаивала она, когда за одним из поздних ужинов три месяца назад заявила о скором переезде. – Зимой всего до минус сорока пяти! В моем детстве при такой температуре все собирались во дворах и целыми днями катались с горок.

– Ты выросла на севере, – резонно напомнил отец, отпивая крепкого чая, пакетик из которого никогда не вылавливал. – А наши дети – на теплом и влажном Черноморском побережье.

Мать тогда смерила его уничтожающим взглядом, будто он предал их общую цель. На деле отец уже нашел работу там, куда им предстояло отправиться.

Виновником переезда был брат, который этим февральским утром сидел напротив с нетронутой тарелкой каши и толкал сестру, чтобы вернуть в реальность.

Его большие глаза взирали на Варю с такой искренней мольбой, что долго сопротивляться она не смогла: подвинула свою порцию, чтобы брат свалил пшеничную массу поверх и счастливый побежал к матери с криком:

– Мам! А я все съел, мам! Можно мне бутерброд?

Мама вздрогнула, когда тот подбежал и дернул ее за фартук, потрясла головой, возвращаясь, и устало улыбнулась:

– Да, конечно. Варь, сделай Славе бутерброд! И сама не засиживайся, что ты эту кашу гипнотизируешь?

В последние годы она все чаще уходила глубоко в себя, и эти периоды только увеличивались. Семья могла собраться перед телевизором, пойти в океанариум или к морю, но каждый раз, как только к матери не обращались ровно минуту, она проваливалась глубоко в лабиринты собственных размышлений, из которых ей все сложнее было выбираться.

Варя видела это. Видела, как ее яркие янтарные глаза, которые достались Славе, потускнели. Кожа стала бледной, под глазами залегли морщины. Она сильно похудела, хотя, судя по фотографиям, модельными параметрами никогда не обладала. Варя видела, как она угасает. Это брат сжирал все живое, что в ней было, и продолжал это делать по сей день.

Страшные диагнозы звучали из уст врачей. Со дня своего рождения и все эти семь лет Слава жил, и каждое утро мать благодарила Бога, что оно наступило.

Варя отлично это видела – разница в тринадцать лет позволила запомнить все. Больницы, стационары, реабилитации, полеты в Москву и даже видео для фонда, которое она лично снимала на камеру друга. Но ничего из этого не возымело результатов.

«В его случае живут до двенадцати лет максимум» – таким был приговор для брата. Для всей их семьи. Потому что если брат умрет, от их семьи ни черта не останется. Это Варя поняла еще в пятнадцать, когда на выпускной пошла в одиночестве: мать была в больнице со Славой, а отец взял дополнительную работу. А удостоверилась, когда ее сорвали с середины третьего курса, чтобы уехать за девять тысяч километров, и почти не оставили времени на то, чтобы все уладить.

Потому что все, что могло помочь, это смена климата – только холод, сосны и полярная ночь.

У Вари это утверждение каждый раз вызывало истеричный смех.

– Ты не понимаешь, – едва не плача шептала мать, когда Слава уже спал, а сестра встала выпить воды и проходила мимо родительской спальни. – Я лично наблюдала, как девочка просто не дожила бы до операции на сердце, и все, что могли сделать врачи, это посоветовать сменить климат! И она смогла, смогла дотянуть до операции и прожила многие годы!

– Я понимаю, – спокойно отвечал отец. – Но то были семидесятые годы, тогда медицина была совершенно на другом уровне. И история твоей подруги скорее чудо, чем закономерность.

– И я не смогу жить, если не попробую снова обратиться к этому чуду, – твердо заявила она тогда.

Но у Вари были смутные сомнения, что дело в подруге. В конце концов, мама никогда не рассказывала эту историю с чудо-исцелением, будто придумала ее, лишь чтобы убедить семью уехать. Врачи Славы и вовсе настаивали на переходящих друг в друга реабилитациях, в то время как поселок, куда они направлялись, едва ли насчитывал одну поликлинику. Они буквально ехали туда, где в случае обострения помогут разве что молитвы – даже врачи пока долетят на вертолете, помощь уже не понадобится.

И все же мама настаивала. Хотя Варя видела, что отец особым желанием не пылает, как и она сама, если не сказать считает это чем-то на грани сумасшествия. Но мама так отчаянно уговаривала их, и плача, и ругаясь, и едва ли не на коленях прося довериться, что они не смогли ей отказать.

Поэтому Карасевы собрали вещи, продали дом, чтобы приехать в маленький поселок, спрятанный в снегах и таежных лесах.

Пока Слава был занят хлебом с колбасой, Варя снова обратилась к окну. Потеряв любую надежду позавтракать, она просто ждала, когда матери понадобится что-нибудь на втором этаже и появится возможность незаметно избавиться от застывшей каши.

Раздался скрежет – ветки ближайшего дерева пятерней прошлись по стеклу. Это было так неожиданно, что брат закашлялся, и пришлось легко стукнуть брата по спине.

– Не торопись, жуй подольше.

– Ты видела? – восторженно спросил он, прокашливаясь и снова откусывая большой кусок, чтобы продолжить с набитым ртом: – Видела, там, в окне?

Варя покачала головой. Она видела только себя, Славу, их небольшую кухню с маминым цветастым фартуком на ближайшем стуле и полную безнадежность зимнего утра перед школой. Хотя и не ей нужно было идти на учебу, настроение это мало меняло.

– А что там?

Он сначала открыл рот, набирая больше воздуха, но вдруг передумал и стал отрицательно качать головой. Варя нахмурилась и попыталась прислониться к окну, но так ничего и не заметила.

Время близилось к восьми, а солнце только собиралось показаться из-за горизонта. Хотя за окном стоял уже февраль, пробуждение большинства жителей приходилось на темноту. Когда будильник звонил до рассвета, Варя ощущала себя так, будто ее растолкали посреди ночи и заявили, что утро уже наступило, хотя тело и мозг это усиленно отрицали.

Для нее никогда не было проблемой не спать почти до рассвета, но то южная ночь, приветливая и спокойная. Ночи же северные заставляли тревожиться. И мерзнуть. Почти постоянно мерзнуть.

Слава тем временем дожевал, вытер рот рукавом и спустился со стула, направляясь в комнату. Ему сегодня предстояло впервые посетить новую школу. Проводив его взглядом, Варя наткнулась на фигуру матери, застывшую в недовольной позе с руками на поясе.

– Давай, горемыка, – покачала она головой, забирая тарелку с кашей и отворачиваясь. Варя уже решила, что может идти, но та задержала ее упреком: – Ты когда начнешь учиться, работать? Или так и продолжишь до ночи в интернете сидеть?

– Мам…

– Я, кажется, задала вполне ясный вопрос.

Кухня погрузилась в гнетущую тишину, нарушаемую лишь звоном посуды в раковине. Когда мама злилась, она всегда начинала мыть, переставлять тарелки или накладывать еду, поэтому неприятный для ушей звук керамики о керамику всегда пробуждал в груди беспокойство и чувство надвигающегося скандала. Объяснить что-либо Варя уже не надеялась, но все же по привычке начала:

– Я учусь, просто на дистанционке, мы ведь это обсуждали. А ее ведут после основных занятий. Из-за разницы во времени с универом пары длятся иногда до двух ночи. Я не просто сижу, я…

Но мать было не сбить с намеченного разговора.

– Ты совершенно не выходишь из дома. Мы здесь уже три недели, за это время можно было найти подработку. Тебе уже двадцать, неужели ты думаешь, что…

Она говорила с небольшим раздражением, будто ожидая, что Варя зацепится за любое из сказанных слов и можно будет устроить скандал.

– Слава сегодня вышел в школу, – перебила она мать, поднимаясь из-за стола и скрещивая руки на груди в оборонительном жесте. – Мне нужно водить его и забирать, делать уроки, а потом садиться за собственные лекции. Я и так ложусь в начале третьего, а встаю в семь утра, чтобы все успеть. Мне придется бросать учебу, чтобы…

– Тебе что, так тяжело помочь нам? – с кипящей в глазах обидой воскликнула мать так громко, что Варя вздрогнула, и та отбросила от себя посуду, судя по звуку, едва ее не разбив. – Неужели мы с Лешей не заслуживаем хоть какой-то благодарности?

– Опять вы ругаетесь… – Отец появился на пороге с тяжелым вздохом: нервы матери все чаще сдавали, и дочь все время попадала под горячую руку. – Тома, мы…

– Она, такая неблагодарная, упрекает меня, что один раз отвела брата в школу, ты представляешь? Если бы я упрекала тебя за каждую копейку, за каждый потраченный на тебя час моей жизни…

Одни и те же аргументы, одни и те же упреки. Вот уже семь лет подряд ничего не меняется, и не только нервы матери уже на исходе. Силы иссякли, и дочь тоже сорвалась на крик:

– Это ты все время так делаешь! А я, может быть, и нашла бы подработку, если бы не воспитывала твоего больного сына, пока ты непонятно где!

Мать открыла рот, судорожно глотая воздух, чтобы хоть как-то справиться с потрясением. Варя пожалела о сказанном сразу, как договорила, но именно так она думала последние годы. И если матери казалась, что она одна кладет себя на алтарь болезни Славы, то она глубоко ошибалась.

– Да я… да я все пороги оббила, чтобы добыть направления на обследования! Чтобы они там хоть немного зашевелились! Или, по-твоему, я должна сына похоронить, лишь бы ты лишний раз не перенапряглась? – произнесла мать, и голос ее задрожал так, что по коже побежали мурашки.

Варе не хотелось доводить до подобного. Не хотелось скандалов, поэтому она без нареканий делала все, что мать просила, даже за счет собственных интересов. С рождением Славы Варя растеряла всех друзей, потому что не могла гулять и вместо этого нянчила младенца, а когда повзрослела, то стала еще дополнительно работать.

Но тогда у брата был коррекционный детский сад, и целых семь часов она могла потратить на учебу, а когда возвращалась, родители уже были дома. Варя работала в ночную смену кассиром в продуктовом магазине и зарабатывала не самые большие деньги, но и они были весомы в семье, где все уходит на врачей, реабилитологов, лекарства и массажи. Там, в подсобке для персонала, она хотя бы на десять минут могла остаться одна – непозволительная роскошь в доме с маленьким ребенком.

Теперь Слава пошел в школу. К половине девятого Варя должна отвести его на занятия и уже через три часа забрать. Времени в сутках будто вдруг стало меньше.

Они молчали, глядя друг на друга, каждая со своими обвинениями в глазах. Отец никогда не встревал, предпочитая только успокаивать их после, причем мать и дочь по отдельности. А еще никогда и ни в чем не упрекал. В этом матери было чему у него поучиться.

Она звала Варю неблагодарной. Хотя сама была именно такой.

– Я готов! – донесся голос с лестницы, а следом и скрип деревянных ступеней.

Ветка ближайшего дерева снова со всей силы врезалась в окно, но никто не отвел взгляда. Варя уступила, но только чтобы не продолжать крики при Славе – ему нервничать нельзя. Но никак не из-за слабости перед матерью. Взяв на себя половину ответственности за брата, она почувствовала собственную силу, и отказываться от нее ради эго матери, которая считает себя страдалицей с больным ребенком и которой все должны, не собиралась.

– Я уже одеваюсь, Слав! Надевай пока унты! – отозвалась Варя, покидая кухню и не глядя на обоих родителей.

Дом, который они легко выкупили, заплатив лишь треть от суммы, полученной с продажи жилья на побережье, стоял на последней улице. Дальше – кромешная тьма из переплетения величественных сосен и обитателей тайги, с которыми никто не хотел бы встретиться. Отцу пришлось получать разрешение на оружие, без которого мать отказалась въезжать, и они жили это время в захудалой квартирке ближе к рыбозаводу.

Зачем было брать хоть и просторный, но все же дом около леса, Варя понять не могла. Да, до тайги было почти целое поле, но все же они окажутся первыми, к кому заглянут звери, решившие посетить поселок. У ее семьи даже собаки не было, да и вряд ли она могла спасти от волков или, еще хуже, медведя. Пока добирались до поселка, девушка нашла несколько статей о выходящих в села и на трассы медведях в этом крае.

Радовало одно: здесь было много фонарей. А ей казалось, что если есть электричество, то это не столь дикая земля, чтобы делить ужин с лесным зверьем.

Когда она вошла в прихожую, одетая в два свитера и большие дутые штаны поверх термобелья, то застала сидящего на обувной полке Славу и мать, помогающую ему надевать унты. Варя понимала, что та пыталась беречь сына, тем более больного, но иногда это переходило все границы.

Она открыла рот, собираясь напомнить о том, что он уже школьник и справится с обувью сам, но наткнулась на отцовский взгляд. Тот ясно, немного устало говорил: не связывайся. Он уже утомился доказывать матери, что у Славы не ампутированы ноги и руки, но почему-то это пролетало мимо ушей. Иногда, правда, все же достигало цели – и тогда следовал скандал.

На улице стоял морозный февраль, и сборы больше были похожи на обратную съемку чистки капусты, так что к концу оставались одни глаза. Когда они только приехали и выгружали вещи, по возвращении в квартиру Варя заметила льдинки на шарфе и заснеженные ресницы поверх покрасневшей до малинового оттенка кожи. Мать так испугалась, что следующий час нерадивая дочь умывалась холодной водой, каждый раз чуть прибавляя температуру, чтобы избежать обморожения. Чудо, что она не слегла с лихорадкой.

Сначала замотав себя, Варя проделала то же самое со Славой, взяла тонкую ручку в шерстяной варежке и толкнула тяжелую дверь.

Собравшийся на крыльце снег оглушающе заскрипел, а холод поспешил обложить их куртки со всех сторон. Брат первый шагнул в темноту, утягивая Варю за собой из теплого дома, где пахло земляничным чаем и натуральным мехом.

– Помните, где школа? – донеслось до них прежде, чем дверь захлопнулась. Мать сразу же появилась в окне, единственном источнике света кроме фонаря в нескольких метрах.

Варя показала ей большой палец, а Слава замахал рукой в знак прощания. Отсюда все, что происходило на кухне, отлично просматривалось: и перегнувшаяся через стол мама, и занявший ее место отец над тарелкой с кашей, и их деревянный гарнитур, и даже ваза с домашним печеньем. Изнутри же Варя не могла заметить даже фонаря, будто поселок обесточили, и ни двора, ни забора в темноте не было видно.

Она перевела взгляд на дерево, растущее рядом со столбом, на который и крепился фонарь. На улице оказалось до того тихо и пустынно, что сложно было поверить, будто еще ночью завывала метель. Но даже если бы ветер согнул дерево пополам, ветки бы не дотянулись до окна, чтобы царапать его во время скандала.

Что же это тогда было? Показалось?

– Идем? – поинтересовался Слава. Из-под шарфа его голос прозвучал приглушенно, слова были еле разборчивы.

Варя быстро закивала, понимая, что, как мать, улетела мыслями далеко от реальности, и двинулась следом за братом к калитке.

Напротив них стоял такой же двухэтажный дом с невысоким забором, и стоило кому-то появиться во дворе, как за оградой слышался собачий лай. Брат боялся собак, и та старалась миновать этот участок дороги как можно быстрее. К тому же чем дальше они были от домов, тем глубже заходили в поселок, оставляя черту тайги позади.

Хотя Варя лукавила – сама она боялась собак не меньше, замирая каждый раз, когда слышала их лай, видела темные фигуры во дворе или проходила мимо заборов, за каждым из которых имелось минимум по одному такому питомцу. Дома, на побережье, все было именно так.

Хоть что-то с переездом не изменилось.

– Волнуешься? – спросила она, не выдерживая единственного звука: хруста снега под ногами, режущего уши даже под меховой шапкой.

Было страшно представить, какой мороз опустился на поселок этой ночью.

Слава шел летящей походкой, на ходу цепляя комки снега, что еще не успели убрать, и едва не подпрыгивал. Он успел отучиться в предыдущем классе всего две с небольшим четверти, но Варе казалось, что переезд ударил и по нему. Он бы точно отразился на ней самой, будь она первоклассницей, поэтому представить, что все иначе, не могла.

Однако ответ ее успокоил.

– Не-а. Я обязательно им понравлюсь!

Варя улыбнулась под шарфом. Ей уверенности всегда не хватало – особенно перед встречей с новыми людьми. Слава же пылал ею, так что энергетика накрывала всех вокруг, и он в самом деле нравился всем без исключения.

– Уверен?

– Конечно! Я классный.

– Самый классный на свете, – подтвердила она.

Они проходили частные дома, покосившиеся заборы и массивные калитки, миновали одну улицу за другой. В каждом дворе лаяла собака, и Варя ускоряла шаг, утаскивая брата за собой. Возможно, заботой она успокаивала саму себя, потому что тоже не могла спокойно слушать лай, чувствуя, как в груди поднимается волна тревоги. Варе со Славой оставалось пройти два многоквартирных дома, отбрасывающих длинные тени, когда на заснеженном тротуаре в свете фонаря вдруг появились три силуэта.

Собачьих силуэта.

Они застыли, преграждая дорогу к школе, чуть пригибаясь и оборонительно скалясь, пытаясь напугать видом клыков. Варя не заметила, как завела Славу за себя – это было столь рефлекторно, что даже не отложилось в памяти. Псов объединяла болезненная худоба, облезлая шерсть и голодный, немного бешеный взгляд. У одного из них не было правого уха, у другого ужасным образом выгибалась задняя нога, а вожак, что стоял впереди и скалился больше всех, имел заплывший, наполненный гноем глаз.

«Нежильцы», – подумалось Варе, и сердце застучало с надеждой на спасение.

Однако они еще стояли на ногах, имели острые зубы и сильные челюсти, готовые в любой момент вгрызться в живую, теплую плоть.

Могли они оголодать до такой степени, чтобы броситься на взрослого человека?

Но… Откуда бездомные собаки в маленьком поселке, где почти у каждого свои, ручные?

Варя плохо видела их морды, не в силах смотреть никуда, кроме угрожающе приоткрытой пасти, но все же допустила мысль, что окрас шерсти чем-то походит на волчий. Если перед ней еще и собаки с примесью дикой крови, то дела совсем плохи.

Будь Слава один, они бы загрызли его даже не задумавшись. Ребенок для них просто манна небесная. От мыслей об этом Варя сжала кулаки и впервые не испугалась бродячих собак, а разозлилась.

– Держись за мной, – скомандовала она не своим, более низким и уверенным голосом.

Едва сделала шаг, вожак издал команду, и псы стали медленно надвигаться. Краем глаза она заметила на обочине обломки толстых веток и схватила первую, что попалась под руку. Нос вожака был уже так близко к ее ногам, за которыми прятался Слава, что, взмахнув палкой, Варя попыталась отпугнуть ею пса. Тот отпрянул и зарычал, а за ним и его соратники, но остался стоять на дороге, не пряча зубы.

Тогда Варя заглянула в черные, обозленные глаза и поняла, что не сможет противостоять инстинкту огромной силы – голоду. И единственный ее шанс – воззвать к такому же сильному: инстинкту самосохранения.

Выставив перед собой большую ветку, та шагнула на псов, продолжая смотреть вожаку в глаза. Она не отдаст Славу и сама будет биться, пока от собак ничего не останется – вот что Варя пыталась вложить в этот взгляд. В чем пыталась убедить бродяг.

Потом сделала еще один шаг. Собаки не двигались, но и нападать не решались, монотонно рыча. Она почувствовала, как в ее собственной гортани появляется грудной звук, больше походящий на звериный. Она медленно опускалась, переходила на их язык и методы убеждения, а еще продолжала идти, едва ли не вплотную приближаясь к их мордам.

Назад она не пойдет. И спиной поворачиваться не станет. Это псы встали на ее дороге, а не наоборот.

Наконец рык прекратился. Вокруг стало неожиданно тихо, и она едва удержалась, чтобы не оглянуться. Вожак сделал шаг назад, а следом и остальные отступили. Собаки прошли мимо, больше не глядя на Варю со Славой, но она продолжала прикрывать его собой, пока те не скрылись за домом.

«Не бешеные. Повезло», – с облегчением подумала она, отбрасывая палку.

– Это было круто! – воскликнул брат, дергая сестру за рукав. – Ты как дудочник из мультика, только с собаками!

Он был полон восхищения. Варя же чувствовала, что у нее вот-вот подкосятся ноги. Спроси ее кто-то, она сама бы не смогла объяснить, что произошло. Как Варя, до смерти боящаяся собак, сумела напугать их самих. Должно быть, они просто решили, будто потеряют больше, чем получат, если кинутся на взрослого человека, а не в самом деле приняли ее за свою. Свою, которая сильнее.

Когда они жили на побережье, Варю часто оставляли у бабушки. Родители работали, и пенсионерка была рада скрасить однообразные будни общением с внучкой. А еще у нее был пес по имени Рекс.

Пятилетней Варе казалось, что собака была просто огромной, размером с медведя, но очень ласковой и любящей бегать за мячиком. У Рекса была длинная черная шерсть, которую бабушка вычесывала и вязала носки перед телевизором, пока пес спал в ее ногах. Он был таким же стариком, как и его хозяйка, но все же находил силы нянчиться с внучкой с самого ее рождения.

Но однажды этот ласковый, добродушный пес, похожий на плюшевого медведя, вгрызся бабушке в лодыжку и стал рвать мышцы и сухожилия.

Это случилось на площадке рядом с бабушкиным домом, куда они выходили каждый вечер. Пенсионерка прогуливалась с собакой и общалась с соседками, Варя лепила что-то в песочнице. Им уже нужно было возвращаться, и бабушка ее подгоняла:

– Варюша, скорее, а то уйдем без тебя!

Варя собрала ведерко и совок, всучила кукле, которую возила в коляске, и поехала к бабушке. Та ждала на лавке, а Рекс, утомленный жарой, лежал на асфальте, высунув язык, и громко дышал.

Все произошло так быстро, что Варя не успела и сообразить. Челюсти сомкнулись на бабушкиной ноге, хруст оглушил всю площадку, а следующие звуки потерялись среди криков. Рекс грыз ногу, как грыз мясо на костях во время завтрака, обеда и ужина, только теперь это была нога бабушки, его любимой хозяйки. Вся морда сразу же перепачкалась кровью, а стопа безвольно повисла на оставшихся мышцах, с которыми Рекс спешил разобраться.

Он отгрызал ее от бабушки.

Варю сразу кто-то оттащил и понес прочь, закрывая глаза – как выяснилось позже, соседка, с которой бабушка хорошо общалась. Детей мгновенно позабирали, стараясь уберечь их психику от ужасной картины. Один из соседей собирался на охоту – только это и спасло бабушку. В тело Рекса разрядили обойму, и лишь тогда он разжал челюсти.

На реабилитацию ушло много времени, ногу пришлось собирать из мелких осколков. Только перенеся несколько операций, бабушка смогла сама передвигаться с тростью. Страшная картина стояла перед глазами у Вари, а сама бабушка словно забыла весь ужас.

– Он у меня такой хороший был, жаль, до зимы не дожил. Он так любил бегать по снегу, – причитала она, вытирая намокшие глаза носовым платком.

А Варя не могла понять, как можно жалеть о смерти настоящего убийцы.

Мама потом консультировалась с ветеринаром по поводу поведения Рекса. Врач заявил, что бывают разные причины внезапной агрессии, но, вероятнее всего, у пожилой собаки развился «синдром ярости», причиной которому были неврологические заболевания.

Но это нисколько не успокоило тогда.

В ее родном городе бродячих псов не было, зато многие заводили их как питомцев. И каждый раз видя, как даже самая маленькая псина идет мимо на поводке, Варя сжимала в кармане вилку, украденную с кухни после произошедшего. Она знала: ни поводок, ни намордник могут не спасти. Зато верила, что, если ударить зубцами в глаз, обезумевший пес сразу придет в себя.

Она носила ее все детство, повзрослев, купила складной нож, но он ей ни разу не пригодился. Словно таких, как Рекс, больше не было. И Варя начала забывать, что нужно иметь оружие при себе. По возвращении домой она обязана отыскать нож среди вещей и вернуть на законное место в кармане.

Немного отдышавшись, она снова схватила Славу за руку – даже чуть крепче, чем следовало, – и они двинулись к школе.

Ее нельзя было ни с чем спутать: прямое двухэтажное здание с длинными окнами и массивным крыльцом, за невысоким забором из проволоки, оно было освещено лучше остальных домов, будто находясь под софитами. К нему стягивались такие же, как Слава, школьники, с тяжелыми рюкзаками, мешками со сменкой и в ярких шапках. Все, что их отличало от брата, – возраст и угрюмость. Варя не увидела ни одного школьника, который оказался этим февральским утром в хорошем расположении духа.

И их настрой был Варе ближе, чем Славин. Этих ребят она понимала. А как устроен мозг брата, так и оставалось для нее загадкой.

Он был обычным семилетним мальчиком, не любил заниматься английским и обожал «Бравл Старс». Да, ему нельзя жирное и сладкое, из-за чего мама сама делала домашнюю нежирную колбасу, варила плавленый сыр и покупала полезные батончики, но в остальном он ничем не отличался от сверстников.

Кроме красной карточки. И гарантии смерти максимум через пять лет.

Едва калитка осталась за их спинами, Слава вырвал руку и побежал первым по ступеням. Варя не стала его догонять – если такой самостоятельный, пусть бежит.

Тяжелая дверь распахнулась, пропуская вновь прибывших в обитель знаний. Глаза жгло от холодного света, пахло тушеной капустой, а над головой жужжали лампы. Варя словно оказалась в уменьшенной версии собственной школы: плитка цвета запыленного асфальта, ряды с крючками для курток, направо кабинеты, налево столовая и спортзал. Она застыла на пороге, пропуская несущуюся компанию младших учеников, и в этот момент за спиной раздалось:

– Предъявите пропуск, пожалуйста.

Варя обернулась, замечая сидящего за стеклом пожилого мужчину в форме охранника. Он смотрел исподлобья, явно недовольный ее появлением.

– Здравствуйте, – кивнула та, будто с ней кто-то поздоровался. – Мой брат сегодня пришел впервые, мы только перевелись в эту школу. Мне нужно поговорить с классным руководителем.

– Фамилия.

Она нахмурилась, сбитая с толку. Но, чтобы не показаться глупой, выдала заученное:

– Дыбенко. Елена Федоровна. Первый «А».

Охранник тяжело вздохнул.

– Ваши фамилия, имя и отчество. И паспорт.

Теперь растерянность сменилась легким испугом: Варя похлопала себя по карманам куртки и осознала, что документы вовсе не брала. В прошлой школе ее запомнили за месяц, и с тех пор она не утруждала себя ношением паспорта. Должно быть, весь ужас ситуации сразу же отразился на ее и так не самом приятном лице, опухшем, с красными от недосыпа глазами.

– Ну хоть права у вас есть? – смягчился охранник, поднимаясь по ту сторону окна.

Варя задумалась, но пальцы сразу же нащупали шершавую обложку, и решение нашлось само собой.

– Студенческий! У меня есть студенческий. Карасева Варвара Алексеевна.

Документ сразу же был съеден тонированным окошком, и минута ожидания показалась вечностью. Наконец студенческий снова появился на блюдце, а охранник удивленно взглянул на нее через прямоугольник:

– Университет на другом конце страны?

– Я на дистанционном, – бросила она на прощание, быстро пересекая коридор в поисках Славы.

– Ну вас и занесло!

Он нашелся около гардероба. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и крутил в руках пакет со сменкой. Его растерянный взгляд бегал по табличкам с классами, а лицо под шарфом покраснело и покрылось испариной – в здании было довольно тепло, а Варя порядком задержалась у охранника.

– Хорошо, что мама снова устроила тебя в первый «А», да? Запоминать заново не придется, – как бы невзначай произнесла она, присаживаясь рядом и заглядывая ему в лицо.

Нарастающая паника растаяла вместе со снежинками в ворсе шарфа, и Слава быстро закивал, улыбаясь. Варя потянулась, чтобы снять с него шапку, но тот отпрянул.

– Сам?

– Сам.

Когда брат пропал под навесом курток, она оглянулась, замечая столпившихся в углу детей. Видя, что она смотрит на них, те сразу отвернулись и убежали за угол. Должно быть, именно они были катализатором внезапной самостоятельности брата. Потому что матери он позволял себе и сопли платочком вытирать, не то что переодевать.

Висевшие на стене часы показывали почти половину девятого.

– Поторопись, Слав. Урок скоро начнется, – напомнила сестра, и шорох курток за спиной стал интенсивнее.

– Вы привели Карасева Вячеслава?

Она обернулась, замечая появившуюся из ниоткуда девушку. Она была столь же молода, как и Варя, и больше походила на старшеклассницу, но клетчатая юбка в пол и платок на плечах явно намекали на принадлежность к педагогическому составу. Темные волосы были собраны в строгую прическу на затылке, а белые щеки занимали половину лица, чем делали его очаровательным, как, впрочем, и открытые светлые глаза.

– Я Елена Федоровна, классный руководитель Славы, – представилась она, протягивая руку и чуть приседая, будто в подобии реверанса.

Варя даже застыла от удивления, но все же пожала тонкую ладонь с выступающими синими прожилками на запястье.

– Варвара. Мне нужно обсудить с вами кое-что насчет Славы.

На лице учительницы сразу появилось участливое выражение с примесью сожаления, отчего Варю передернуло. Она успела насмотреться на таких участливых и сожалеющих, чьи слова лишь лицемерие, о котором они забудут сразу же, как потеряют ее семью из виду.

– Да-да, меня предупредили, что мальчик особенный, – закивала она, выпячивая губы, будто сама сейчас заплачет.

Но не заплачет. Ей абсолютно плевать, и этих равнодушных стеклянных глаз Варя видела достаточно, чтобы научиться осаживать таких непрошеных плакальщиц.

– Мой Слава такой же парень, как и остальные ваши дети, – сквозь зубы прошипела она, и это было так неожиданно для учительницы, что она отшатнулась, закутываясь в платок, словно он мог послужить доспехами. – И не вздумайте создать перед ними впечатление, будто он какой-то другой. Вы меня поняли, Елена Федоровна?

– Да-да, конечно. Я не хотела обижать вас или вашего сына, просто…

– Брата. Слава мой брат.

– Ой!

Глаза учительницы вспыхнули смущением, как огни на елке, и вот ладони уже пытались спрятать их от свидетелей. Варе даже стало немного ее жаль, похоже, она только закончила учебу и еще не была закалена учениками и их сумасбродными родителями, раз так переживала из-за мелочей.

– Не беспокойтесь, все в порядке, – отмахнулась та, позволяя себе сочувствующе сжать ладонь Елены. – Просто я хотела сказать, что Слава умный и самостоятельный, и сам знает, что ему можно, а что нет. На случай, если понадобится наша помощь, у него в кармане есть красная карточка.

Варя достала из своего кармана картонный прямоугольник, чтобы наглядно продемонстрировать то, о чем говорит.

– Если Слава его покажет, пожалуйста, позвоните мне, и я сразу прибегу. Запишите мой номер на такой случай.

– А такое может произойти? – удивилась Елена Федоровна, снова пытаясь спрятаться в небольшом платке, едва встречающемся концами на тонкой талии. – Поймите меня правильно, у нас не специализированное учреждение, и никто понятия не имеет, что делать в случае…

Варя втянула носом воздух, чувствуя, как жалость к учительнице испаряется. Ей просто не хочется брать на себя любую, даже крохотную ответственность, хотя она и состоит в одном звонке.

– Я уже сказала, что и в каком случае делать. Во всем остальном Слава никак не отличается от других. Я… – уже настроившись идти до конца, та замолкла, перебитая предупредительным звонком, что заставил стены школы загудеть. Когда коридоры опустели, погрузившись в тишину, она добавила: – Запишите номер. Пожалуйста.

– Я готов!

Из-за курток появилось румяное лицо Славы, смущенно поправляющего лямку рюкзака. При виде учительницы он замолчал, оставаясь на месте, в то время как Елена Федоровна будто от одного его взгляда напиталась силой и расцвела, присаживаясь, чтобы раскрыть объятия для ученика.

– Привет! Ты Слава? Меня зовут Елена Федоровна, теперь мы будем познавать этот мир вместе, – улыбнулась она, протягивая ему руку, чтобы тот смущенно ее пожал. – Хочешь познакомиться с остальными ребятами?

Слава медленно кивнул. Он всегда замолкал при посторонних, так что казалось, будто его вовсе не научили разговаривать. Но учительница была явно готова к такой реакции, поэтому делала вид, что все так и должно быть.

– Тогда мы прямо сейчас пойдем в класс, остальные уже заждались, – продолжила она, и брат все же взял ее за руку.

Прежде чем они вместе двинулись в сторону кабинетов, Варя успела незаметно для Славы вложить в руку Елены Федоровны листок с номером. Она таскала его в кармане все время, будто сама была больна, а не брат. Стоило бы надеть на него браслет с контактами, но он так брыкался при любых попытках, что они с матерью потеряли надежду, учительница кивнула, улыбаясь сразу обоим.

«Все будет хорошо, не переживайте», – говорила эта улыбка.

Но Варю все равно не отпускало чувство тревоги. С самого их приезда в этот поселок.

Когда Варя вернулась, дом уже опустел. Отец отправился на работу, а мать наверняка пошла оформлять документы – до начала учебы она не успела разобраться с поликлиникой и, скорее всего, убежала именно по делам бюрократическим.

Варя же, еще на пороге скинув куртку и унты, двинулась на кухню. Благодаря прогулке организм немного проснулся, и пустой желудок угрожал, что начнет есть сам себя. Она проигнорировала кастрюлю с супом, сразу нащупывая в холодильнике палку колбасы и доставая ее на стол. В хлебнице оказалась последняя корочка, и про себя Варя отметила, что нужно зайти в магазин, когда пойдет забирать Славу.

Позавтракав горячим сладким чаем и бутербродом с колбасой, она завела будильник и уронила голову на подушку, почти сразу засыпая.

Ей снилось море. Родная сердцу галька под резиновой подошвой и шелест волн. Она сидела на берегу, вдыхала соленый воздух и наблюдала за чайками, раз за разом ныряющими за добычей в воду. Вокруг не было ни одной человеческой души, только Варя и море.

А потом оно вдруг начало замерзать.

Сначала Варе показалось, что это пластиковый мусор качается на волнах, но он стал разрастаться, превращая танцующую воду в мертвый лед. Та вскочила, чувствуя, как холод обжигает лодыжки и плечи, и побежала к воде, но та уже полностью обледенела.

И дна под этим льдом не было видно.

Словно в том месте, где раньше начиналась вода, сейчас был обрыв на огромную глубину и галька прекращалась, а за водяным стеклом виднелась только темнота. Такая же черная и холодная, как северная ночь.

А следом раздался хлопок.

Ветка дерева со всей силы ударила в окно, разбивая его, и стоящая на льду Варя провалилась вниз, не успев даже закричать, прежде чем мрак заволок все вокруг.

Она подскочила на кровати, испуганно оглядываясь. В комнате посветлело, но в углах все равно сохранялись комки полумрака, а простынь, которую та сжимала пальцами до впившихся в ладони ногтей, оказалась влажной. Похоже, от кошмара ее бросило в жар.

Окно оказалось целым.

На экране телефона значилось, что до будильника осталось всего семь минут. Лечь снова она не могла – наоборот, ее продолжало трясти, а сердце в груди никак не могло замедлить ритм. Она спустилась с кровати, оставляя белье смятым и наполовину сползшим на пол, и побрела вниз, в сторону кухни. Ей срочно нужно было попить – во рту пересохло и горло саднило, будто Варя долго кричала, сорвав голос.

Мама успела вернуться и сидела за столом, разложив вокруг себя веер документов. Силуэт ее был сгорблен, тело напряжено, а брови сведены в попытке лучше понять то, над чем она ломала голову. У нее, еще совершенно не старой женщины, залегла вертикальная морщинка между бровями.

– Как дела? – мимолетно спросила Варя, проходя мимо матери к гарнитуру, на котором стоял кувшин с водой.

Пить хотелось нестерпимо, и целый стакан она осушила залпом.

– Здесь есть только один педиатр, и тот принимает раз в тысячу лет, – устало вздохнула мама, поднимая на нее взгляд. – Что это с тобой? Не заболела?

Варя попыталась увернуться, но мать все равно дотронулась губами до влажного лба и заключила:

– Температуры вроде нет. Ты как себя чувствуешь?

Она выглядела обеспокоенной, и стало стыдно за утренний скандал. Как она ни пыталась заглушить в себе детскую ревность из-за того, что родители целиком посвящены Славе, а о ней забыли ровно в тот день, когда ему поставили диагноз, но все же не могла.

Варя была слишком взрослой, чтобы позволять себе подобное, брат – слишком маленьким, чтобы она воспринимала его как брата, а не ребенка.

– Перетопили, в спальнях дышать нечем, – выкрутилась она, пожимая плечами.

– Скажи отцу, пусть убавит отопление. Зря мы, что ли, датчики в каждую комнату покупали.

Поняв, что жизни и здоровью дочери ничего не угрожает, мама вернулась за стол и продолжила задумчиво перебирать бумаги. Лишь когда Варя собралась уходить, она бросила ей в спину:

– Кушать не хочешь?

– Я со Славой поем, – мгновенно отозвалась та.

Днем поселок выглядел намного гостеприимнее, чем во время темноты. Светлые дома на ножках были покрыты снежной вуалью со стороны ветра, а снег переливался на солнце сверкающими камнями, поэтому Варя щурилась и жалела, что не взяла горнолыжные очки с тонировкой. Бродячих собак она по дороге не встретила, как, впрочем, и других животных, хотя нож все же отыскала и предусмотрительно бросила в карман куртки. Людей было не так много, в основном все крутились около домов, чтобы в любой момент можно было скрыться от мороза.

Для нее большой диковинкой стали дома на высоких сваях, поднимающих здания над землей. Мама объяснила, что так строят, чтобы обеспечить естественную вентиляцию мерзлого грунта, который не отогревается даже летом. Для нее, выросшей в месте, где не каждую зиму можно увидеть снег, это стало большим открытием.

Как и цены.

Здесь не было привычных сетевых супермаркетов, только небольшие магазинчики с прилавками, где под стеклом лежали жвачки с шоколадками, а на полках – мука и печенье. Варе нужен был хлеб, всего лишь буханка белого. И она набрала мелочью в кармане несколько десяток, уверенно заявляя продавщице о желании купить одну булку, но едва сдержала потрясение от прозвучавшего:

– Сто девять.

Варя захлопала глазами, переводя взгляд с мелочи в своей руке на хлеб, продавщицу и обратно. Что-то здесь явно не сходилось.

Женщина быстро поняла и сочувственно спросила:

– Не хватает?

– Я… – только и смогла выдать та, наконец приходя в себя. – Я как-то не рассчитала. Извините.

Она уже собиралась уходить, чтобы не вызвать лишнего недовольства, как вдруг продавщица тепло улыбнулась ей.

– Это ты, что ли, у краевой живешь? Неделю назад переехали? – Варя быстро закивала, и женщина отобрала у нее мелочь, пересчитывая в ладони. – Это понятно, к нашим ценам не слишком готовы обычно. Я сама из Ярославля, приехала сюда с мужем, да так и остались. Тридцать лет, считай.

– Вам больше сорока? – удивилась та, больше намереваясь сделать комплимент, чем в действительности поражаясь услышанному.

И это сработало: женщина порозовела, выпрямила спину и поправила свитер, который и так хорошо сидел.

– Скажешь тоже, не больше сорока, – улыбнулась она, засыпая мелочь в кассу. – Забирай хлеб, не отнимай мое время.

– Но там же не хватает…

– Потом занесешь, – отмахнулась продавщица, снова усаживаясь на стул за прилавком. – Иди-иди, не стой.

Варя, теперь и вправду удивленная, схватила хлеб и быстро выбежала на улицу, не дожидаясь, пока добрая женщина передумает.

– Спасибо! – раздалось на прощание, прежде чем дверь разделила их.

И только теперь Варя поняла свою ошибку.

На улице стоял крепкий мороз, и еще теплая буханка имела риск превратиться в ледяной кирпич раньше, чем попадет домой. А размороженный хлеб – это совершенно другой вкус, совсем не такой, который любила.

Решение пришло быстро: она чуть расстегнула куртку, ощущая, как под нее ползет холод, и сунула буханку за пазуху, быстро застегивая обратно. Когда-то именно так отец носил Варину сменную обувь, чтобы она не остывала перед занятиями и не приходилось потом греть ее собственными ногами, еще не дай бог заболеть из-за этого.

От мимолетного воспоминания внутри стало так тепло, что запущенный холод мгновенно исчез. Казалось, все это случилось в прошлой жизни. Не с ней.

До школы от магазина было рукой подать. Впрочем, в этом поселке до всего было рукой подать, и этот факт Варе нравился: не приходилось коченеть от холода, добираясь до другого конца за Славой и потом обратно.

Подходя к школе, она увидела на крыльце столпившуюся компанию школьников, и без труда различила родной ярко-оранжевый шарф. Брат же ее не замечал, увлеченно рассказывая что-то мальчику в очках. Варя уже хотела позвать его, но резко передумала, решив, что не хочет портить этот момент. Ей казалось, что мальчику вроде Славы будет стыдно, что его водит в школу сестра, когда он сам может добраться. Но проблема была в том, что оставлять его одного было просто опасно.

Дети помахали друг другу руками и медленно разбрелись в разные стороны, а он остался стоять, не шевелясь. Даже мешок со сменкой бессильно лежал на полу, и он не пытался его поднять.

– Слава! – крикнула Варя, бросаясь в его сторону.

Ее брат умел ходить, бегать и прыгать, отлично различал речь и мог сам говорить, а еще хорошо писал диктанты. До тех пор, пока в мозгу что-то не перемыкало, и он застывал посреди комнаты, плача от бессилия, что не может передвинуть ногу.

Мозг поврежден. Здоровые клетки могут взять часть функций на себя, но, скорее всего, медленно и они начнут отмирать.

Через несколько лет Слава должен был умереть, если раньше не попадет под машину, перевернет на себя кипяток или упадет с лестницы, свернув шею.

Это сказали врачи родителям, когда ему было полтора. В декабре ему исполнилось семь, и он все еще не лежачий, без ИВЛ и даже сам ходит и учится в школе. И у него есть все шансы прожить дольше, пока мозг позволяет.

– Слава! Ты меня слышишь?

У него почти не было проявлений болезни, влияющих на восприятие: да, иногда Слава не мог выбрать между вилкой и ложкой или терял смысл сказанного, не улавливая некоторые звуки, но тогда он доставал красную карточку, и ему с радостью помогали, не делая из ребенка инвалида. Не создавая гнетущей атмосферы и жизни в ожидании конца.

Но не в том случае, когда он не мог подчинить себе даже один палец, не то что целую руку.

На протяжении двух лет после постановки диагноза Варя каждую ночь вставала в уборную и слышала, как мама тихо плачет на кухне, а папа ее успокаивает. Потом, видя, что Слава мало чем отличается от сверстников в саду, она немного успокоилась.

Но все еще смотрела на Славу, как на ходячий труп.

Варя присела напротив брата, заглядывая ему в глаза: ясные, все понимает, не закатились. Судорог тоже нет.

– Скажешь что-нибудь?

Брат не двигался, однако обычно во время приступов мог говорить. Хотя и с большим трудом, но именно речь помогала ему расшевелить остальное тело.

– Д-д-дима, м-м-ен-н-я…

– Что?

Варя не станет ему помогать и угадывать. Он такой же мальчик, как и другие семилетки, а в таком возрасте не помогают разговаривать. Она была уверена, что чем меньше она заостряет внимание на особенностях Славы, тем менее больным он себя чувствует. Да, ему сложнее дается эта жизнь, но бегать за ним вечно никто не сможет. Ему нужно учиться, чтобы не отличаться от остальных. Уметь справляться с самим собой самостоятельно.

– П-осадили, или, или да…

– Куда вас посадили?

– З-за парту, одну, двое, да.

Иногда в такие моменты заплетался и язык, а изо рта непроизвольно вылетали неподходящие слова. Но именно речь запускала тело, и Слава должен был говорить как можно больше.

Варя кивнула.

– Вы подружились с этим Димой? Чем он увлекается, какие игры любит? – как ни в чем не бывало спрашивала она, не обращая внимания на слезы брата.

Это нормальная реакция. Ему тяжело, поэтому и плачет. Не стоит зацикливаться на этом.

– Брат, давал, стер, растр…

– «Бравл Старс»? Так у вас уже есть общий интерес, получается?

Вместо ответа он едва заметно кивнул и шмыгнул сопливым носом. Варя достала из кармана бумажный платок и протянула ему.

– Вытри.

Глаза его округлились и намокли еще сильнее. Она видела, как быстро капли замерзают на его щеках, и произнесла настойчивее:

– Вытирай. Ты же не хочешь, чтобы все увидели, как ты плачешь, правда?

Слава задрожал. Непонятно, от холода, рыданий или судорог, но не упал – а это можно было считать победой. Варя держала платок на уровне его груди, и чтобы забрать его, потребовалось бы поднять руку. Потребовалось перебороть себя и собственный мозг. Показать, кто здесь хозяин.

Во время каждого приступа та задумывалась, как же люди на самом деле не ценят послушное тело и мозг, дающий нужные команды. Как забывают, сколько процессов должно пройти в организме, чтобы ты просто поднял руку. И как на самом деле ужасно, когда на одном из этапов случаются сбои.

При взгляде на Славу казалось, что каждый сантиметр поднятой руки доставляет ему невыносимую боль. Врач говорил, что это не так: да, тяжело вернуть управление и нужно много усилий, но это нисколько не больно.

Совершенно не больно.

Однако глядя на брата, Варе самой хотелось разрыдаться прямо здесь, на крыльце школы. Сесть рядом, обнять его что есть сил и плакать вместе от обиды и несправедливости этого мира. Но эту роль взяла на себя мама, а сестре нужно было поставить Славу на ноги. Насколько это возможно.

Скрюченные пальцы подхватили платок, не в силах сжать его, и попытались донести до лица, однако он выпал, разложившись на белое покрывало под ногами.

– Поднимай.

Брат быстро замотал головой, завывая от новой волны слез. Но Варя была непреклонна: уронил – значит, поднимай. И никаких поблажек быть не может, как и во взрослом мире их никогда не будет.

– Слава…

Варя не понимала, сколько они простояли там, на крыльце школы. Все ученики уже разошлись, и даже на улице был слышен звонок на следующий урок. Она сидела рядом и терпеливо ждала, пока Слава снова возьмет тело под контроль.

Сначала он расправил ладонь, потом медленно, на негнущихся ногах, упал на крыльцо, подбирая платок. Слез больше не было, только злость в блестящих, ясных глазах, от которой у Вари ныло сердце едва ли не больше, чем от слез.

Злость и есть двигатель, благодаря которому добиваются успеха. Уныние же лишь закапывает глубже. Слава должен злиться, чтобы наконец выздороветь.

Когда мальчику удалось поднять платок, Варя сразу же его забрала – испачкался, рухнув в место, по которому потопталось немало школьников за сегодня. Она выбросила его в ближайшую урну, а льдинки на лице брата убрала новым, поглаживая по щекам.

– Молодец, – похвалила она, чмокая его в шапку на лбу и поднимаясь, чтобы протянуть ему руку: – Пойдем домой?

Слава часто задышал, сжимая челюсти. Даже такое легкое движение, как встать, для него было непосильным трудом.

Он злился. И испепелял взглядом сестру, словно она была виновата в его болезни. Но виновных, к сожалению, было не найти.

Просто так распорядилась судьба. И никто не мог этого предугадать.

Поднявшись, Слава проигнорировал ее руку и сам двинулся в сторону калитки.

Только теперь та ощутила, как сильно замерзла.

Сколько она ни пыталась разговорить брата, за всю дорогу Слава не проронил ни слова. Когда они зашли во двор, Варя задержалась, чтобы ее закрыть, а брат влетел в дом, не дожидаясь ее.

Ничего, пообижается и перестанет.

Замок замерз и никак не хотел проворачивать ключ, поэтому это заняло чуть больше времени, чем она ожидала. Она не заметила, как из калитки напротив показалась женщина в шубе и цветастом платке, приветливо машущая рукой.

– Привет, соседи! – добродушно воскликнула она, и только теперь Варя обратила на нее внимание. – Видела ваши машины неделю назад, а потом как в воду канули, не познакомились, ничего.

– Здравствуйте, – только и выдала растерянная Варя, совершенно не умеющая выстраивать отношения со взрослыми людьми – ей казалось, что любое ее слово может опозорить родителей, а этого не хотелось. Со сверстниками было проще. – Обустраивались, вот и не выходили.

Женщина приблизилась, протягивая руку.

– Меня зовут Ирина. Живу здесь уже… ох, припомнить бы… Мы с дочерью обитаем напротив вас.

– Варя, – кивнула она, неловко отвечая рукопожатием. – Я живу с братом Славой и родителями. Папа на работе, а с мамой вы можете прямо сейчас познакомиться.

– Ох, очень бы хотелось, но в другой раз. Я сильно тороплюсь, – стала оправдываться Ирина, в самом деле засуетившись. – Но вы приходите на чай с брусничным вареньем! Я почти всегда дома, это дочь у меня работает, а я пенсионерка.

Она быстро попрощалась и уже двинулась прочь по дороге, как застыла, медленно поворачиваясь. От гостеприимности не осталось и следа – взгляд ее стал затравленным и испуганным.

– Если вы купили такой дом, то, должно быть, не бедствуете. Совет вам, от местного: переставьте ворота от севера на юг, ради бога. Нечего двери на лес распахивать.

Варя нахмурилась, сдерживая возмущение. Чего-чего, а лезть в их устройство быта этой женщине точно не стоило.

– А какая разница, Ирина?

Почувствовав в голосе упрек, та вздохнула и пожала плечами:

– Не настаиваю. Ваш предшественник тоже самый умный был, а потом детей недосчитался. Но дело ваше, конечно.

Ирина исчезла так быстро, что Варя даже не успела переспросить, что та имеет в виду. Она передернула плечами, сбрасывая с себя оцепенение, какое бывает при легком испуге. Не повезло же им поселиться напротив сумасшедшей! Пропадай здесь дети в действительности, родители никогда бы не привезли их со Славой сюда.

Никогда, верно?

Закрывая за собой дверь, Варя все еще прокручивала в голове слова соседки. Но стоило повесить куртку, как испуганный голос мамы сбил все переживания:

– Слава, ты что, снова упал? У тебя снова был приступ, да? Вот я дура, что согласилась на обычную школу, нужно было переводить тебя на домашнее…

Она едва не плакала, пока сын поедал выданный бублик и мотал ногами, мешая матери снимать унты. Ему уже было достаточно хорошо, чтобы наслаждаться мамиными слезами.

– Все с ним нормально! – закричала Варя, за шиворот поднимая брата с обувной полки и ставя на ноги. – И он сам может снять эти чертовы унты!

– Ты! – воскликнула в ответ мать. – Тебя я послушала и отправила его в школу, где никто не сможет помочь, если снова будет приступ! Врач предупреждал, что эмоциональные потрясения могут спровоцировать новые проблемы, но нет, ты же самая умная!

Варю уже давно было не пробить криками. Она встала, скрещивая руки на груди и загораживая брата, готовая защищаться.

– Слава. Нормальный. Пацан. Он понравился учительнице, в первый же день подружился с соседом по парте. И прости, мам, но ты не имеешь права лишать его общения и социализации из-за своих страхов.

– Общение не может быть важнее жизни, – неожиданно тихо, но четко проговорила мама, вытирая щеки.

– Какая же это жизнь, мам? Здесь, в четырех стенах?

– Но ты же живешь так двадцать лет и выходить на улицу не хочешь.

Варя вздохнула, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать вслед за матерью. Не родись Слава, ее жизнь бы сложилась совсем иначе, не как бесконечный декрет в четырех стенах с больным братом в роли ее ребенка.

– Больше Слава в школу не пойдет. Я все сказала.

И Варе было нечего ей противопоставить.

Мать ушла на кухню – котлеты могли подгореть, пока они ругались, – и оставила их наедине.

Слава тем временем спокойно дожевал бублик, сбросил обувь и уже собирался идти к себе, когда Варя зло бросила ему в спину:

– Доволен, ябеда?

Она знала, что обиднее слова для детей не бывает, и смело его использовала. К тому же по-другому назвать его стукачество было нельзя.

Губы Славы затряслись от обиды, и он дрожащим голосом воскликнул:

– Я не ябеда!

– Еще какая ябеда, – покачала головой Варя, проходя мимо него, словно мимо пустого места. – Никто не захочет дружить с ябедой. Хотя с тобой и так никто не будет дружить. Ты же больше не выйдешь из этого дома, а здесь только мама, папа и я.

Варя ушла наверх и заперлась в комнате, так что не могла слышать, закатил Слава истерику или нет. Она не хотела так грубо обращаться с ним, но чувствовала, что иначе он не поймет. Конечно, сейчас ему хорошо дома, где мама готовит его любимую еду, убирает игрушки и не дает даже обувь надеть самостоятельно, папа читает сказки и катает на машине, а сестра делает с ним уроки. А там, за воротами, враждебно настроенный мир, где нужно добиваться своего места в толпе. Это сложно. Так сложно, что сама Варя когда-то не смогла этого сделать.

Но Слава сильнее ее. И должен прожить более счастливую жизнь, чем она. Все остальное можно воспринимать как тренировки, учение, после которого в бою будет легче. А если он пропустит школу, то как потом будет выстраивать отношения с людьми?

Для Вари это было как дважды два, но ни матери, ни Славе она не могла объяснить своих мыслей. Папа, кажется, все понимал, но для него спокойствие в семье сейчас было важнее, чем то, к чему эта семья придет в будущем.

– Иди обедать! – донесся мамин голос с первого этажа.

Так было всегда. Они скандалили, обижались друг на друга, но потом мама звала к столу, и все сразу же забывалось.

Только ни Варя, ни мать уступать не собирались, потому мир был лишь временным.

Первым, что она услышала, был приглушенный крик матери:

– Варька! Уже двадцать минут, ты что, еще не встала?

А следом дверь комнаты была распахнута так резко, что ударилась о стену. Тогда пришлось подскочить на кровати, жмурясь от яркого света и пытаясь оглядеться.

– Ты что, все еще спишь? – удивленно произнесла мама, будто это было чем-то настолько из ряда вон, наравне с признанием в убийстве. – У тебя окно открыто? Почему такой дубак?

Варя обернулась в сторону окна, но оно было плотно закрыто. При этом она и сама ощущала, что от холода руки сводит судорогой. Встретив свое отражение, с ужасом увидела: нос и уши покраснели, как на морозе, а волосы слиплись и заледенели.

Мама приблизилась к стеклу, проверяя, оттуда ли идет холод, потом прижала ладони к батарее, но сразу же отдернула.

– Огненные, – задумчиво протянула она и перевела взгляд на Варю. – Подъем, и бегом в горячий душ! Еще простуд нам не хватало! Ляжешь сегодня на диване в гостиной, пока отец не разберется, в чем дело.

Она села на кровати, опустив ноги на пол, и схватилась за голову. Пробуждение вышло не из приятных, однако казалось, что та болела еще до него. Прокручивая в мыслях вчерашний вечер, Варя вдруг вспомнила о приходе Славы и вскочила, босиком бросаясь прочь.

– А тапочки!

Крика мамы она уже не услышала – бежала в комнату брата, чтобы скорее удостовериться: с ним все в порядке.

Но детская оказалась пуста и темна, совсем как ночью, когда Варя пришла сюда, так же испугавшись за Славу. Лежащий у порога кусок лего она не заметила и наступила на острую деталь, но не придала этому значения, приближаясь к окну.

Лес был мертвецки спокоен. А из трубы напротив клубился дым, уходя в темное небо.

– Ну и что ты там увидела? – донесся недовольный голос мамы со спины.

Она прижалась плечом к косяку, раздраженно складывая руки на груди. Та подскочила к ней, на ходу роняя паровоз, и испуганно спросила:

– Где Слава?

Мама скользнула критичным взглядом по ее обеспокоенному лицу и с сомнением прищурилась:

– Завтракает. Ждет, пока ты соизволишь проснуться и отвести его в школу. Стоять, – Варя кинулась к лестнице, но мама перегородила ей путь. – Сначала в душ, потом за стол. Я пока сделаю чаю, иначе вы точно опоздаете.

Та нахмурилась, наконец понимая смысл ее слов.

– Какая школа? – удивилась она, бросая вопрос матери в спину. – Ты же хотела его забрать вчера.

С таким же изумлением теперь на нее смотрела мать.

– Не было такого.

– Но мы же даже поругались вчера из-за этого!

– Варвара, – угрожающе бросила она, спускаясь по лестнице. – Не нужно делать из меня дуру, ладно? Не будь как твой отец.

Та скрылась внизу, и Варе понадобилось еще время, чтобы уложить все в голове.

Стоя под обжигающей водой, она думала, что точно помнит их вчерашний разговор. И как обидела Славу, назвав его «ябедой», и как мать клялась забрать его со школы. Не могло быть такого, что ей подобное приснилось или привиделось. Не могло.

Если человек из дыма и ночное появление брата походило на сон, то каждый скандал с матерью так глубоко заседал внутри Вари, что она помнила все до последнего слова.

Слава обнаружился на кухне. Уже одетый в школьные синие брюки и белую рубашку, но все еще не причесанный, с темными кудрями, закрывающими уши и лоб, он гонял ложкой комки манной каши по тарелке и даже не обернулся, когда Варя шагнула на кухню.

– Доброе утро! – как можно воодушевленнее воскликнула та, чмокая брата в макушку и присаживаясь на стул напротив.

Он даже не поднял головы, а от поцелуя попытался увернуться, тряхнув головой. Молчание затягивалось, и волна переживаний снова поднялась в сердце.

– Ты чего такой грустный? Не хочешь в школу? Там же тебя Дима ждет и…

– Ты обещала.

Тихо, но оттого не менее четко и зло произнес тот, продолжая не двигаться.

– Что обещала, Слав? – поинтересовалась мама, ставя перед Варей чашку с ароматным чаем и тарелку каши, в центре которой плавился кубик сливочного масла.

– Она знает.

Брат соскочил со стула и, ничего не объясняя, стал подниматься вверх по лестнице. Наблюдая за его движениями, она осознала: что-то изменилось. Нет летящей походки, есть только тяжелые шаги и сгорбленная спина, словно это не семилетний мальчик идет по лестнице, а старик.

– Что вы опять не поделили? – тяжело вздохнула мама, занимая место рядом и принимаясь доедать из Славиной тарелки. – Неужели нельзя хоть один день провести без скандалов?..

Если сначала Варя хотела рассказать про комнату, хотя и опустив подробности, которые сама не могла объяснить, то теперь передумала. Мама не хотела знать, что случилось между ее детьми. Она причитала в воздух, надавливая на совесть, чтобы конфликт рассосался сам собой. Поэтому лишь пообещала:

– Мы разберемся.

Еще один тяжелый вздох.

– А где папа? Я не спала до двух, а его так и не застала. Он спит сейчас или…

– Ночная смена.

Мама произнесла это так, чтобы никто не решился задать еще хоть один вопрос. Но Варя жила с ней слишком долго, чтобы вестись на подобные манипуляции.

– Так он и дневную вчера отпахал, ушел же утром. Папа что, теперь вообще не будет появляться дома?

Звонко отбросив ложку, чем заставила ее вздрогнуть, мама с упреком взглянула на дочь, будто та только что их опозорила.

– У тебя есть его номер телефона. Звони и узнавай, где твой папаша пропадает ночами.

Будто услышав ее слова, дверь открылась, и послышался топот отбивания от обуви снега.

– Семья! Добытчик дома!

Варя поднялась со стула и вышла в прихожую, краем глаза замечая, что мама даже не шелохнулась.

Отец стоял на пороге, а за ним медленно таяла гора занесенного на подошве снега. Сам он раскраснелся, шапку и куртку облепили белые комки, и подумалось, что он, наверное, попал в настоящую метель. Однако за окном не слышалось ни звука, а как долго тот шел, если вьюга уже успела улечься?

– Привет, – улыбнулась Варя, принимая у отца сумку. – А ты чего так долго на работе?

– Да там с договорами такой бардак, что пришлось засидеться, – отмахнулся он, сбрасывая с себя куртку, и на пол отправилась еще горсть снега.

Мама прошла мимо, даже не взглянув на отца, бросив лишь:

– Двадцать часов договора исправляли, бедные.

И скрылась на втором этаже. Едва это произошло, та перевела обеспокоенный взгляд на отца.

– Вы поругались?

Тот состроил мину, мол, не заморачивайся, опять мамины тараканы, и отмахнулся. Он ушел переодеваться, а Варя поднялась в комнату Славы.

Брат сидел за столом, уже причесанный и с собранным рюкзаком на спинке стула, что-то старательно выводя на бумаге. Он так сильно нажимал на карандаш, что грифель ломался, и приходилось раз за разом тянуться в ящик за точилкой.

– Ты злишься на меня за то, что я назвала тебя ябедой?

Слава запыхтел, снова до краев наполняясь обидой, но отрицательно замотал головой.

– Ты не выполнила обещание.

Варя прикусила губу от досады. Ей хотелось надеяться, что все случившееся ночью – дурной сон, но, похоже, он был большей явью, чем все, что с ними происходило.

– Из-за того, что зашла в твою комнату? – тихо спросила она, чувствуя, как голос подрагивает.

Слава вдруг перестал рисовать. Замер, так что Варя решила, что его снова сковал приступ, но спустя мгновение отбросил от себя карандаш, убрал рисунки в рюкзак, и, прихватив его с собой, отправился прочь, грубо отпихивая сестру.

– Ты обещала привести меня пораньше. Мы с Димой хотели поиграть перед уроками. А время уже без пятнадцати восемь.

Слава скрылся на лестнице, а она не могла поверить, что это на самом деле сказал ее брат. Слова звучали слишком взросло, и их порядок в предложении отбрасывал любые ассоциации с первоклассником.

– Ты идешь? – крикнул Слава, судя по звуку, застегивая куртку.

Только тогда Варя отмерла и двинулась одеваться, не в силах избавиться от мысли, что сегодня ночью точно что-то произошло. И она даже вообразить себе не может изменения, которые спровоцировала эта ночь не только в брате, но и во всей ее семье.

– Не понимаю: у тебя что, дома своего нет? Зачем уходить и ждать у соседки, тебе что, пять лет? Одна дома побыть не можешь?

Варя молчала, периодически перехватывая пакеты, режущие ладони, пока мать искала в сумке ключи. Не было сил объяснять ей, указывать на закрытый дом и то, что она взяла последнюю связку ключей, и еще много на что.

К тому времени, когда мама возникла на пороге соседского дома, Варя успела забыть, что ждет кого-то. Тело срослось со стулом, руки прижимали к груди теплый шевелящийся сверток, и все за пределами дома перестало существовать. Она не могла даже оторвать взгляд от Настеньки, не то что думать о чем-то, кроме нее. Ирина тем временем ворковала рядом, занимаясь ухой, аромат которой наполнял дом и заставлял ждать обеда с особым желанием.

На время Варя забыла обо всей жизни до своего появления в доме соседки, дым из которого стелется по снегу. Забыла о Славе, его болезни, проблемах с матерью. В том доме было тепло и спокойно, в свой же возвращаться совершенно не хотелось.

И осознание этого пугало Варю едва ли не больше, чем сам факт воскресшего ребенка.

Показалось, убеждала она себя, но перед глазами снова всплывала картина Настеньки в кроватке, полностью окоченевшей и с трупными пятнами на лице.

Мама наконец нашла ключи и, привалившись коленом к двери, с трудом отперла ее.

– Примерзла, что ли, – предположила она, и, попав в дом, сразу же забыла и о неудобствах, и о претензиях.

Варя поставила пакеты на кухонный стол, пока мама включала свет в комнатах, заодно проверяя, был ли здесь отец.

Но его и след простыл.

К счастью, иначе бы та решила, что в самом деле сходит с ума и дом не пустовал, когда она пыталась попасть в него. С этим разобрались, но что насчет Настеньки? Она воскресла или была жива, а труп Варе лишь привиделся? Первый вариант мало укладывался в голове, но и второй был не то чтобы лучше – выходило, что с ней точно что-то не в порядке.

Или со всем, что происходило в этом поселке.

Так и не найдя для себя объяснения, она решила отложить эти мысли и занялась мамиными покупками, выставляя их на стол: замороженное мясо, овощные консервы и макароны. Скудно, но выживут.

– Не представляешь, сколько я за это отдала, – С этой фразой мама влетела в кухню, на ходу развязывая шерстяной шарф. – Еще долго придется привыкать к этим ценам. У них лежит свежий укроп, и они за килограмм хотят тысячу, представляешь? Уму непостижимо, у нас же он просто так рос, брось семечки да собери потом! А здесь деликатес!

– С фруктами, я так понимаю, та же история? – устало спросила Варя, присаживаясь на стул и даже не раздеваясь, а продолжая смотреть на продукты пустым взглядом.

Мать же принялась раскладывать их по полкам и в холодильник, мелькая перед глазами скорее пятном, чем человеком.

– Какие фрукты? Если будем покупать свежие, то отцовской зарплаты на месяц не хватит. Я узнала, что здесь много брусники и голубики, будем летом ходить в лес и собирать, а на зиму варить варенье и замораживать, запасать витамины. А пока вот что я вам вчера купила.

На стол опустились две трехлитровые банки без опознавательных знаков. В одной плавали яблоки, в другой – половинки персика.

– Деликатес, между прочим, – с восторгом делилась мама, ожидая если не визгов, то хотя бы благодарности. Но все ее слова вылетали из головы еще до обработки. – Ты что, не рада?

Варя вздрогнула, снова возвращаясь в реальность. Как она ни старалась, а все равно уносилась мыслями в соседский дом и с трудом улавливала смысл маминых слов.

– Да, мам, я очень рада! Просто грустно как-то, что здесь все иначе, – выкрутилась она, обнимая обе банки и улыбаясь. – А как же арбузы? Как Славка без них будет?

Мама отмахнулась.

– Не переживай, купим мы ему пару долек, не разоримся! Просто теперь нужно привыкать к новому питанию и искать клетчатку в других продуктах. У меня уже есть план, так что все будет окей.

Она показала последнее слово пальцами, а Варя, не удержавшись, засмеялась. Взгляд упал на часы, и осознание, что ей уже стоит выходить в школу, накрыло неприятным ощущением. Надеяться на то, что Слава успел забыть об обиде, не приходилось: он был злопамятным ребенком, в то время как родители ругались и сразу же мирились. Ей отходчивость тоже не передалась: она вела себя как раньше, в то же время помня каждое слово. Была готова в любой момент о них напомнить.

Если такое было возможно, то Слава пошел именно в нее.

Варя уже приблизилась к крыльцу школы, когда осознала, что среди детей, суетившихся на улице, не разглядела знакомого лица. Как и в коридоре, где толпились ученики, его не оказалось. Та подождала, провожая каждого проходящего мимо ребенка встревоженным взглядом, но брата не было.

Может, учительница оставила их на классный час или что-то в этом роде? Так успокаивала себя Варя, меряя шагами пространство от вешалок к окну и обратно, тревожно поглядывая на часы. Но вот над школой прогремел новый звонок, а среди волны нахлынувших пятиклассников Славы она все равно не увидела.

– А вы кого ищете? – уже обратил на нее внимание охранник, выходя из своей каморки и угрожающе направляясь.

Она шмыгнула носом, неловко пряча руки в карманы и сдавленно говоря:

– Я брата жду. Он должен вот-вот освободиться.

Лицо мужчины вытянулось.

– Сколько же этому чаду, что он сам не может дойти до дома? – с усмешкой спросил он, теряя интерес.

Но только пока Варя не уточнила:

– Семь. Он первоклассник.

Теперь охранник в волнении похлопал себя по карманам и выдал:

– Так первый класс отпустили еще час назад! Может, брат все же домой пошел? У нас все ходят, не разваливаются.

– Да чтобы ты понимал, – прошипела она, с напором шагая в его сторону, и тот сразу же отпрыгнул. Когда стал возмущаться, Варя уже шла в сторону расписания.

Находилось оно на первом этаже, рядом с доской объявлений и кубками, как и в ее школе. Но как бы она ни злилась на охранника, бег взглядом по строчкам убедил ее в том же самом: уроки для первого «А» давно закончились.

Больше не слыша ничего за стуком собственного сердца, Варя выскочила на улицу, даже не застегиваясь, и побежала по двору. Слабые надежды найти брата, сидящего с одноклассниками где-то на заборе после уроков, таяли с каждой секундой. Холод ушел на второй план, и она сгорала от паники, уже не думая о приличиях и дергая за рукава всех детей, что попадались ей на пути.

Но и тех осталось немного – никто не желал задерживаться в школьном дворе. Ученики стремительно утекали с территории через узкие ворота, и скоро Варя осталась одна среди сугробов и вытоптанной тропинки, кроме которой идти ей было некуда.

«Этот поселок не настолько большой, чтобы потеряться», – успокаивала она себя, от страха не чувствуя под ногами земли.

Варя, застегнувшись и плотнее завязав шарф, петляла между домами, заглядывала на площадки и даже в окна, но место это спало так же, как и все время с их приезда: ни единой души ей не встретилось на пути, а в окнах не найти было даже движущихся силуэтов. Нашла только свору собак: те делили добычу, и даже издалека было видно, как ее кровь заливала сугробы вокруг.

Теплая, заставляющая белые комья таять, кровь.

Увидев это, Варя совершенно забыла, что когда-то могла бояться собак. Мысль, что они могли напасть на Славу, отключила в ней страх. Она огляделась, замечая поблизости полуразвалившийся забор из штакетника. С трудом, но все же удалось оторвать почерневшую от времени и державшуюся на одном гвозде доску, чтобы замахнуться ею и с криком понестись на псов.

– Отошли на фиг!

Варя была готова проломить ею хребет любому, кто рискнет приблизиться. Ей не пришлось бороться с псами взглядами, делать вид, что она не боится и даже сильнее характером, чем их вожак. Собаки стали рычать, едва завидев ее, но поняв, что та с обезумевшим видом несется на них с палкой, решили отступить. Лишь на пару шагов, прижимаясь к земле и продолжая скалиться, но этого хватило, чтобы рассмотреть тушу – то был олень со вспоротым животом. Еще совсем молодой, с маленькими рогами.

Но зачем дикому оленю заходить в поселок? Неужели в лесу лишайники закончились?

Поняв, что зря расстроила трапезу, Варя шагнула назад, убирая доску.

– Извините.

Она не думала, что ее поймут, но псы сразу же принялись есть, все еще рыча. Варя пошла прочь, с облегчением думая, как хорошо, что им попался олень, а не Слава.

Вот только…

Она снова замерла, наблюдая за дворнягами из-за соседнего дома. Шерсть на их мордах намокла от крови, такой темной на фоне белоснежного блестящего снега. Их было всего четверо, худых и костлявых, и уложить молодого, но все же оленя они бы не смогли. Жаль, Варя не подумала посмотреть, есть ли какие-то ранения, выдающие руку человека. А какое еще чудовище смогло бы сделать подобное в жилом поселке?

К тому же Варя помнила, что убийства оленей в феврале запрещены законом. Об этом ей рассказывал охотник дядя Леня, бывший спецназовец, что жил через два дома, когда ее семья еще и не думала о переезде в тайгу. Варя пропадала у него все свободное время, слушая рассказы и наблюдая, как тот перебирает свое оружие и натирает награды. С дядей Леней они не раз соревновались в стрельбе по банкам, и старый охотник даже поддавался, как она поняла с возрастом. Но все это было до рождения брата, а после сбежать в гости к соседу стало почти невозможно – удавалось лишь в случае, если мама была со Славой на обследовании, когда Варя уже возвращалась со школы.

Она чувствовала, что здесь точно что-то не так, но стоило пройти несколько домов, и мыслями вернулась к главной проблеме: Слава.

Варя уже почти дошла до их дома, но брат все никак не находился. Посмотрела на родную калитку – замок с внутренней стороны, ключей у брата нет. На всякий случай обошла дом и заглянула в окно гостиной, откуда было видно вешалку в прихожей, где, к своему ужасу, не увидела ярко-оранжевого шарфа.

Она вышла на дорогу, решая пройти вдоль поселка по главной дороге к магазину – может, юные школьники решили заглянуть на огонек за чем-нибудь вредным, как делала сама Варя?

Но в этот момент заметила у себя под ногами следы. Они тянулись от угла ближайшего дома, и, скорее всего, имели начало далеко отсюда, потому что оказались светло-розового цвета.

Будто кто-то, запачкавший обувь в оленьей крови, уже почти стер ее с подошвы за свой путь. И уходили эти следы в лес, теряясь между деревьями и рисуя еще ни разу не протоптанную дорожку.

Варя не сдержала крика, прикрывая рот руками.

Следы были детскими.

А на ближайшем к их дому дереве висел, не потревоженный дуновением ветра, ярко-оранжевый шарф. Шарф, связанный и подаренный ею брату на последний Новый год.

Она не раздумывала ни минуты, как совсем недавно с бродячими псами, и двинулась в лес – ноги утопали по колено в снегу, по лицу шлепали ветки, цепляясь за шапку и шарф. Пальцы ног быстро замерзли, а следом за ними и ступни. Скорее всего, была тропа, по которой ходили другие жители поселка, но следы вели именно сюда, и Варя не могла себе позволить потерять их.

Если она проваливалась по колено, то ребенок, проходящий здесь, едва терял под покровом подошву – вероятно, из-за меньшего веса. Хотя разница была не настолько глобальна, а площадь стопы оказывалась вовсе больше, то есть распределялся вес равномерно с меньшим давлением. Или она снова не так поняла эту тему в школе – физика тоже не была любимым предметом. Варю смутили следы, но особого внимания она подобным мыслям не уделила, продолжая пробираться сквозь заросли.

Ветки сплели настоящий лабиринт, и приходилось наклоняться едва не до земли, чтобы преодолеть его. Точнее – она осознала это с ужасом – нужно быть ребенком ростом с первоклашку и ниже, чтобы без проблем пройти сквозь ветви.

Ощутив, как в боку закололо, а воздуха перестало хватать, Варя остановилась, запрокидывая голову. Ясное голубое небо было исполосовано ветками, разбивающими его на множество осколков. Она оглянулась, но увидела только те же ели, что и впереди. Вокруг было все до того одинаковое, что у нее закружилась голова, и Варя попыталась рассмотреть следы на снегу, но, к своему ужасу, не нашла ничего.

Здесь была только она. А кровавые следы, ведущие ее так глубоко в лес, исчезли. Как и ее собственные.

Варя была готова сесть прямо в снег и разрыдаться.

Она понятия не имела, где находится. И даже с какой стороны пришла. Деревья были настолько похожи друг на друга, что пейзаж закрутился, завертелся вокруг нее, как в калейдоскопе, так что голова закружилась тоже, и из горла вырвался хрип:

– Кто-нибудь… Ау! Ау!

Где-то поблизости раздался крик птицы. Больше ничего. Слова поглотила тайга.

До приезда на север она уже бывала в лесу. На юге полно засаженных деревьями гор, и Варя неплохо ориентировалась там, гуляя с семьей и друзьями. Но теперь чувствовала такую беспомощность, какую ощущала разве что в пять лет, когда потерялась в супермаркете. Тогда полки виделись такими же высокими, коридоры – длинными, и найти маму казалось абсолютно невозможно.

Но мама ее нашла. А что делать теперь?

Она закрыла глаза, стараясь успокоиться и решить, как поступить. А когда открыла, ничего перед собой не увидела.

Почти ничего.

Только сверкающий снег в свете самых ярких звезд, какие только бывают на севере, и возвышающихся далеко над головой огромных темных монстров с ветками вместо рук, переплетающимися между собой. Варя отшатнулась, но сразу же врезалась спиной в такого же, и его руки попытались оплести ее с двух сторон. Тогда она бросилась в противоположную сторону, но и в этот раз уже другие ветки потянулись к ней. Решив, что погибнет в любом случае, если станет бездействовать, та бросилась прямо, больше не пытаясь прикрывать лицо и проверять снег перед шагом – просто кинулась вперед, не собираясь оборачиваться. Она едва видела, куда наступать дальше, потому несколько раз проваливалась и даже, кажется, растянула ногу, но продолжала бежать, пока не увидела огни поселка.

Миновав последние несколько деревьев, Варя наконец ощутила под ногами твердый снег. С облегчением замерла под фонарем, рассматривая собственный дом. Свет в окнах уже был погашен – конечно, солнце давно село и время наверняка переступило отметку полночь. Но, пробудь она все это время в лесу зимой, замерзла бы насмерть, верно?

Или нет? Что в таком случае здесь происходит, черт возьми?

Варя скользнула взглядом по окнам и задержалась на самом большом, на втором этаже. Даже при выключенном свете в нем она разглядела Славу. Он явно стоял на стуле, показываясь по пояс, в своей синей пижаме.

Подняв руки, Варя попыталась привлечь его внимание, но тот продолжал смотреть дальше, куда-то вбок. Тогда она кинулась к двери, к счастью, оказавшейся не запертой.

На ходу скинув ботинки, Варя взлетела по лестнице, едва не поскальзываясь на ступеньках и не заботясь о разбуженных родителях, что спокойно легли спать, когда дочь так и не вернулась домой, и свернула к двери брата.

Он и вправду стоял коленями на стуле, прилипнув к стеклу. Она застыла на пороге, не замечая от счастья собственных слез.

– Слава…

Он не отреагировал.

Скинув куртку на пол, Варя приблизилась к нему, опускаясь рядом, прижимая его к себе как можно ближе и отворачивая от окна.

– Я так за тебя испугалась…

Слава был теплый, пахнущий молоком и постным печеньем. Она плакала, поглаживая его по черным кудрям и убаюкивая, как совсем маленького. С утра Варя успела представить столько ужасных картин, как его разорвали сначала собаки, потом дикие животные в лесу. А Слава все это время был дома, в тепле и сытости, и наверняка с ума сходил от ее отсутствия!

Справившись с истерикой, Варя развернула брата к себе лицом и серьезно спросила:

– Ты зачем ушел из школы? Мы же договаривались, что ходим вместе, помнишь?

Он не ответил. Лишь мягко высвободился из ее рук, снова залез на окно и прилип к стеклу. Она тоже поднялась, пытаясь разглядеть, что именно привлекло его внимание.

Взгляд его был прикован к окну соседнего дома. Там в приглушенном свете с трудом различался движущийся силуэт. На приставленном к окну столике на животе лежала Настенька, глядя прямо на них.

– Слава…

Никакой реакции. Его словно загипнотизировали, оставив в этой реальности только один объект – соседское окно. Как Варя не могла сдвинуться, наблюдая за человеком из дыма, так и брат не мог отвести взгляд.

– Слава!

Она задернула занавеску, отрезав от улицы, и взяла его самого на руки. Стул пнула, будто он и был виноват во всем произошедшем. Тот свалился на бок с характерным грохотом, но даже это не заставило родителей появиться. Варя со Славой забралась в кровать, укрыла его одеялом и взяла ближайшую книгу на полке. Он попытался аккуратно вылезти, но сестра плотно прижала его к себе одной рукой, другой стараясь найти его любимую сказку в сборнике.

– Зачем мешаешь? – спросил тот совсем не по-детски, пыхтя и уже активнее отталкиваясь.

– Пора спать, – только и смогла сформулировать Варя, сама не совсем понимая, зачем отлучать его от окна. Зато точно знала: нужно. То, что там происходит, страшно и неправильно. – Я прочту тебе книгу, и будем спать. Уже ночь.

Слава замотал головой в знак протеста, хныкая.

– Мне не нужна книга!

– А что тебе, черт возьми, нужно?! – вспылила она, отбрасывая книгу на край кровати и поворачиваясь к брату. Сквозь занавеску пробивался свет фонаря, и Варя с ужасом осознала, что видит в глазах страх. – Что ты хочешь, Слав? Что? Я сделаю все что угодно, только пусть все будет как раньше.

Она снова потянулась к нему, но тот ударил по рукам, окончательно выполз из кокона одеяла и направился к окну.

– Не будет. Зачем ты врешь? Он не врет, он лучше тебя!

– Кто? – дрожащим от наступающих слез голосом произнесла Варя, спускаясь следом за Славой на пол, – Кто лучше?

– Мой друг!

– Дима?

Он снова затряс головой, сжимая кулаки. Варя впервые видела, как лицо брата исказилось злой гримасой.

– Дима тоже его друг! – взвизгнул Слава, будто своим вопросом сестра его предала. – И я! Он лучше, чем вы все!

Она быстро закивала, больше не рискуя прикасаться к нему – казалось, так он сможет быстрее успокоиться. Как только тот не увидел сопротивления, гнев испарился, а лицо его разгладилось в умиротворении.

– Хорошо, – кивнула она для закрепления, поднимая руки. – А ты… Познакомишь меня с ним?

– Нет.

Варя растерялась. Она совершенно не ожидала такой реакции, думая, что все идет четко по плану.

– Почему?

Вместо ответа брат отмахнулся, повернулся к перевернутому стулу и начал его поднимать. Та же терпеливо дождалась, пока он еще раз взглянет на нее, и повторила:

– Почему, Слав?

Но и в этот раз ей не удалось добиться ответа. Как всего за несколько дней между ними выросла эта непробиваемая стена? Чтобы Слава совсем недавно проигнорировал ее? Невозможно. И то, что творилось с Варей в последние сутки, было еще более невозможным. Мертвый ребенок? Олень, растерзанный местными собаками? Брат, сбежавший со школы без нее? Исчезающие следы? Шарф на дереве, оказавшийся дома? Ночь, в конце концов, которая опустилась на лес в то мгновение, за которое Варя успела только моргнуть?

Она поднялась, отодвигая занавеску и выглядывая в окно. Настенька исчезла, свет напротив погасили. Варя прикоснулась к стеклу, но сразу же отдернула руку, понимая, что что-то кольнуло холодом пальцы. Дыма не было, как и силуэта, так напугавшего ее в последнюю ночь.

– Чем вы с другом занимаетесь ночами?

Та медленно обернулась к Славе, который, справившись со стулом, не стал им пользоваться, добровольно залезая в кровать.

Еще один уничтожающий взгляд, от которого у Вари все похолодело внутри. Глаза его неожиданно посветлели.

Как у Настеньки.

Она кинулась к выключателю, но была остановлена Славой, быстро спрыгнувшим на пол и преградившим путь.

– Нет! Ты напугаешь его!

– Он меня уже пугает.

Добраться до клавиши так и не удалось: брат полностью прилип к ней спиной. Тогда Варя нащупала в кармане куртки, так и лежащей на полу, телефон, включила фонарик и направила его прямо в лицо Славе.

– Зачем?!

– Молчать, я сказала. Открывай глаза.

Открывать он, конечно, отказался. Все, что говорила сестра, воспринималось исключительно в штыки. Но она благо еще могла справиться с семилеткой, потому раскрыла ему глаза сама, пальцами растопыривая веки.

Холодный свет фонарика искажал цвет, но сразу стало понятно: они не янтарные, а светло-серые.

Дымные.

– Пусти!

Слава выбрался сам, едва ее руки ослабли от потрясения. Все еще холодные после прикосновения к стеклу пальцы скользнули по брови, но она сразу же их отдернула. Даже в полумраке было видно, что темные волосы поседели. Варя разглядела это мельком, и лишь когда Слава снова встал напротив света из окна, скрестив руки на груди, смогла достаточно приблизиться, чтобы убедиться в этом.

Она посветила на пальцы, и увидела на двух подушечках бледные пятна. Не красные, словно щеки на морозе, а бело-синие, какие бывают при обморожении.

Мертвые.

– Господи…

Варя попыталась изо всех сил растереть их, но кровь не приливала, будто эти ткани в самом деле отмерли. Как и полоса на брови Славы так и не думала темнеть.

– Ты злишь его, – воскликнул он, топая ногой. – Уходи!

– Еще чего!

На этот раз Варя оказалась быстрее – мрак комнаты скрылся в углах и под кроватью, убегая от света лампы. Осмотр ничего не дал, и тот самый «друг» не нашелся ни в шкафу, ни под мебелью. Она сама не понимала, кого пытается найти, – лишь действовала, действовала и действовала, делала все что угодно, лишь бы не замирать, погружаясь в мысли. Потому что если начнет анализировать все, что видит, точно свихнется.

– Где он? – прошипела Варя, надвигаясь на отходящего к стене Славу. – Где он, черт возьми?

– Кто?

Она вздрогнула, оборачиваясь к двери. В проеме стояла та, склоняя голову с взлохмаченными от подушки волосами и кутаясь в цветастый халат. Она явно была недовольна.

– Что вы здесь устроили? – сквозь зубы процедила мама, переводя взгляд с одного на другого, поровну одаривая гневом. – Почему вы вообще не спите?

Она шагнула, но запнулась о куртку. Теперь смотрела на нее обескураженно.

– Куда ты ходила ночью? Почему в верхней одежде? Отвечай!

– Я не ходила, – столь же зло бросила Варя, приближаясь к матери. – Я, к твоему сведению, так и не вернулась днем, когда пошла за Славой! Но когда тебе было это заметить, да?

Мама усмехнулась, чуть дергая рукой – явно сдерживалась, чтобы не дать дочери пощечину.

– Ты из кого дуру хочешь сделать? Я что, по-твоему, не видела, как вы вернулись? Как мы обедали, потом ты ушла заниматься и, похоже, до сих пор не ложилась! Мне стоит водить тебя за ручку в двадцать лет, чтобы ты никуда не вляпалась?

Ей это уже надоело. Но Варя видела, что мать не врет. Не врет! Свято верит в то, что говорит! Только почему сама она этого не помнит?

Варя обернулась к Славе, который сидел на краю кровати, опустив голову.

– Что мы ели на обед?

Он промолчал, даже не поднимая на нее взгляда. Тогда мама подскочила к нему, отгораживая от дочери:

– Мы – борщ с курицей, а тебе я приготовила твою любимую хашламу, – ответила она так, будто это был самый глупый вопрос в ее жизни. – Все? А теперь отстань от ребенка!

Варя хотела продолжить, но мама резко ее перебила:

– Почему мы обсуждаем это? Ты зачем разбудила Славку и издеваешься над ним в половине третьего ночи? Ему в школу завтра!

– Это вы все надо мной издеваетесь!

Та закрыла лицо ладонями, шумно втягивая воздух. В комнате Славы пахло постным печеньем, краской от дешевой мебели и чем-то едва уловимым, противно-сладковатым. А еще здесь было невыносимо душно, что хотелось как можно скорее открыть окно. Хотя, скорее всего, это было влияние свитеров и дутых штанов, которые Варя так и не сняла. В горле стоял ком дурноты, и все происходящее было таким же дурным, невозможным, похожим на сход крыши.

Невозможно было осознать, где та находится. Реальные ли Слава с мамой, стоящие напротив нее? Не спит ли она, не замерзла ли в тех лесных сугробах? Может, она уже умерла?..

– Ау, на палубе! Это что за выступление? Прямо актриса погорелого театра!

Мать схватила ее, пытаясь вывести прочь, но Варя отбросила ее руки.

– Если вы здесь все нормальные, а я больная, почему у Славы серые глаза и наполовину седая бровь?

Губы матери растянулись, готовые посмеяться, но вдруг поджались, и она повернулась к сыну, присаживаясь.

– Милый, подойди ко мне.

И получила то же, что терпела Варя: отказ. Но вместо слез и истерики мама просто выпрямилась, складывая руки на груди, и командным голосом произнесла:

– Иди сюда, я сказала.

Даже у Вари засосало под ложечкой от этой интонации. Если ты слышал ее, то, чем бы ни занимался, спешил начать делать уроки или читать книгу, пока мама идет до комнаты. В голове сразу бежали картинки того, что ты мог натворить: не полил цветы, не покормил кота, не закрыл плотно морозилку, и все разморозилось, позвонила учительница – и много чего еще.

Но Слава не знал этого голоса. Он чересчур много болел, чтобы слышать хоть какую-то критику в свой адрес. Слишком мама боялась за него, чтобы перестать сдувать пылинки.

Поэтому и не отреагировал – просто не понимал, чем чревато такое состояние матери. И испугался, лишь когда она схватила его за подбородок и дернула на себя. Варя наклонилась, вытягивая голову и заглядывая через ее плечо.

На месте изгиба брови волоски исчезли – так показалось на первый взгляд. Мама провела пальцем, и они заблестели, напоминая о своем присутствии. Проблема лишь в том, что они оказались абсолютно белыми, сливающимися с кожей.

– Это… нехорошо, – только и смогла произнести мама, прежде чем поцеловать сына в лоб и устало попросить: – Иди спать, милый.

Слава послушно залез под одеяло, подложив ладони под щеку. Мама выключила свет, всучила Варе куртку и мягко вывела ее из комнаты, плотно прикрывая дверь.

– И это все? – гневно зашептала она, щурясь от внезапного полумрака в коридоре. – Ты ничего не сделаешь? Даже не подумаешь сделать?

Мама снова вздохнула и развернулась к лестнице, хватаясь за перила.

– Пойдем, чаю выпьем, что ли. Сон все равно на ум не идет.

И ее спокойный тон, выражающий крайнюю степень смирения, напугал Варю больше, чем все крики за последние семь лет.

Мама поставила чайник и быстро юркнула в ванную, так что та осталась на кухне одна, неловко озираясь. Повесила куртку на законное место, сняла колючий свитер и штаны, оставаясь в футболке с лосинами. В окне, выступающем по ночам настоящим зеркалом, увидела, что смятые под шапкой темные кудрявые волосы – совсем как у Славы – наэлектризовались и теперь напоминали пушистый одуванчик. Она намочила руки и пригладила, как смогла, но виски все равно остались торчать.

Тогда мама и появилась с тазом, полным горячей воды.

– Снимай носки, – только и сказала она, а Варя не стала перечить.

Сначала она даже не почувствовала ступнями воду – настолько они замерзли. Постепенно вместе с ногами стали согреваться и другие части тела. Мама налила чаю, поставила банку инжирного варенья – единственного, которое Варя признавала.

Но вскоре на деревянный лакированный стол водрузилась небольшая кастрюля.

– Я не хочу есть! – поспешила заверить та, уже намазывая на ломоть хлеба варенье.

– Хочешь, – безапелляционно заявила мама, доставая из ящика черпак. – Чтоб согреться, мясо нужно. Положу тебе побольше говядины, сразу человеком станешь.

Спорить Варя не стала – только заглянула внутрь эмалированного малыша с вишенками на боку. Там была самая вкусная мамина хашлама, какая северянам и не снилась.

Вот только налита она была до самого верха, будто еще никто не успел забрать и порции.

– Мам, – аккуратно позвала Варя, указывая на содержимое кастрюли. – Если ты кормила меня хашламой в обед, почему здесь полная кастрюля?

Та недоверчиво посмотрела на дочь, после чего тоже заглянула внутрь. Она растерянно застыла на пару секунд, после чего неопределенно пожала плечами:

– Даже не знаю.

Может быть. Зато Варя знала: с матерью происходит то же самое, что и с ней. Она тоже путает реальность.

И что с этим делать – непонятно.

Небольшую комнату наполнил запах мясного бульона, базилика и кинзы. Мама насушила перед отъездом всей зелени, какую только смогла найти на рынке, поэтому блюда продолжали ароматом возвращать домой, к морю. Но было немного тоскливо от осознания, что когда-нибудь ее запасы опустеют, и тогда придется копить на укроп по тысяче за сто грамм.

Когда запашистая тарелка появилась на столе, желудок уже свернулся от радости. Рядом легла ложка и лепешка, которую мама успела поджарить на сковородке.

Хашлама исчезла быстрее, чем вода в тазу успела остыть. Варя уже сидела в носках, откинувшись на спинку стула и попивая порядком остывший чай.

Только теперь мама решилась заговорить:

– У твоего дедушки было то же самое.

– Что? – оживилась та, наваливаясь на стол и готовая внимать каждому слову.

– Мы переехали на север, когда мне и года не было. Жили вплоть до моих четырнадцати. Ваш дедушка был не лучшим человеком. Много пил, что недопустимо для жизни в тайге – можно было просто замерзнуть насмерть. А еще любил поскандалить. Мама всегда ему во всем потакала, но он все равно находил причины уйти из дома ночью. Каждый раз мы молились, чтобы он вернулся живым.

Варя притаилась, боясь даже громким дыханием спугнуть ее откровенность. Мама сидела, склонив голову, и без конца перебирала пальцами пояс халата.

– А однажды он вернулся с седой прядью на затылке. Не как люди постепенно стареют, и у них на голове появляются седые волосы в разных местах, нет. Целая белая прядь.

Мама замолчала, и Варя рискнула подать голос:

– А дальше?

– А дальше он снова ушел на зимовье. Знаешь, что такое зимовье? Когда уходят в лес с собакой и оружием, живут в деревянном доме и охотятся. Тогда этим занимались многие сибиряки. И перед тем разом его глаза посветлели.

На стене торопливо тикали часы, тишина затягивалась, но она не хотела торопить мать. Было видно, как тяжело ей вспоминать о случившемся.

– У нас было четверо здоровых лаек: Мороз, Тайга, Снежок и Барс. Отец брал с собой двоих, и столько же оставлял нам с матерью. В одно утро у дверей мы встретили Барса и Тайгу, которых отец брал с собой. Их морды и шерсть были в крови.

– Они… Бросились на твоего отца?

– Конечно нет! – заспорила мама, как если бы услышала что-то невозможное. – Отец хорошо их воспитал, они никогда бы не бросились на него. Они даже не ели без его разрешения, хотя в миске лежали целые куски мяса. И не бросались без команды тоже. Тогда мы решили, что его разорвали волки, а собаки чудом спаслись.

– И бросили его помирать, да? – переспросила Варя.

Ей в воспитанность собак верилось с трудом, как и в их непоколебимую верность. Рекс тоже был воспитанный и любил свою хозяйку до безумия, но все равно кинулся на бабушку. Все равно решил причинить боль, и воспитание его не остановило.

– Кровь была до того впитавшаяся и засохшая, что, скорее всего, они еще несколько дней сидели над его трупом. Но тело так и не нашли, даже когда снег по весне оттаял – мы поддерживали связь после отъезда с некоторыми соседями, и они так ничего и не узнали, – произнесла мама, наконец поднимая голову, но глядя исключительно в окно. – Мы уехали сразу же, как только поиски отца прекратились и надежды не осталось. Буквально взяли необходимые вещи, паспорта с деньгами и на первом же вертолете улетели, а животных оставили знакомым. Но я продолжала видеть его во сне – всего в крови и полностью седого. Он хотел что-то сказать, а я все никак не могла расслышать. Это в ваше время есть психологи, никто не боится просить помощи даже у психиатра, а тогда я беспокоилась лишь о том, чтобы меня не сочли сумасшедшей.

– Знакомо.

– Не знаю, возможно, это какой-то генетический дефект, который активизируется на холоде, – предположила она, пожимая плечами. – В любом случае мой отец умер не от него, а после появления седины еще какое-то время проходил, пока не случилась та злополучная охота. Так что не стоит так беспокоиться за Славу. Мы пойдем с ним завтра в поликлинику, и я спрошу у педиатра, что это может быть. Другой вопрос, где ты была ночью?

Варя открыла рот, чтобы выдать все как есть, но сразу же захлопнула обратно. Генетический дефект. Поверит ли мама всему, что она расскажет, или тоже отправит в больницу? У нее Слава, ей некогда возиться с галлюцинациями старшей дочери, если она даже со своими разбираться не собирается, несмотря на очевидные нестыковки.

– Было одно дело.

– Пускай, – легко кивнула мама, поднимаясь из-за стола. – Ты уже взрослая, делай что хочешь. Я просто надеюсь, что это не всякие глупости, из-за которых тебя придется класть на реабилитацию.

Варя активно замотала головой.

– Нет.

– Вот и славно, – мама подошла ближе и чмокнула ее в лоб, поглаживая по волосам. – Спокойной ночи.

– Спокойной.

Та скрылась на лестнице, и вскоре ее шаги стихли. Варя вымыла чашки, выключила свет и тоже поднялась к себе.

Прежде чем лечь спать, она мельком взглянула в окно.

Из соседского дымохода валил дым. И он, поднимаясь на несколько метров, резко обрушивался на снег.

На следующий день начался снегопад. Белые хлопья мягко ложились на сугробы, не потревоженные дуновением ветра. Варя сидела за своим столом, наблюдая, как снег рябит перед глазами, одновременно успокаивая и нагоняя тревогу.

В школу Слава не пошел – мать с самого утра утащила его в поликлинику. Отец ушел до того, как они проснулись, а возможно, и вовсе еще не возвращался. Она ждала, пока суетящиеся рядом брат с мамой уйдут, чтобы позвонить ему, но в трубке с ней заговорил только голос автоответчика.

У родителей случилась какая-то сильная ссора – это было видно невооруженным глазом. Только Варя не помнила, чтобы они хоть раз ругались до такой степени, что пытались даже не пересекаться дома и не говорили по несколько дней.

Она с отцом близка не была, однако он всегда оказывался тем тормозом, который не давал матери расходиться в обвинениях и истериках. Теперь она стала спокойной, будто вдруг начала принимать успокоительные, а отец просто пропал из виду.

– Новая работа у него, занятой весь из себя, – язвительно отвечала мать, когда Варя пыталась ее расспросить.

А Слава вовсе забыл о том, что их в семье было четверо.

Поэтому, налив суп в один термос и положив мяса с картошкой в другой, Варя вышла из дома и двинулась в сторону рыбозавода. Если она не может застать его дома, значит, пойдет на работу.

К тому же отец воспринимался ею как островок спокойствия и жизни до всего, что пыталось свести с ума. Ей срочно нужно было с ним поговорить. Он поймет. Улыбнется и скажет, что все будет хорошо.

И тогда Варя согласится с ним. И на душе станет легче.

С этими мыслями она шла, замотавшись в шарф по глаза и пытаясь преодолеть стихию. Горизонта почти не было видно из-за летящего снега, а в ушах свистел ветер. Когда Варя собирала обед, хлопья кружили и медленно падали, а теперь разыгралась настоящая вьюга.

Словно даже погода пыталась остановить ее, убедить остаться дома.

Рыбозавод находился от их дома чуть дальше, чем школа, и больше напоминал режимный объект своим высоким бетонным забором, за которым нельзя было разглядеть даже крыши. Варя долго шла вдоль него, прежде чем смогла рассмотреть КПП, скрытый от глаз заплевывающим лицо снегом.

Это был обычный шлагбаум и каморка с завешанными какими-то тряпками окнами, так что разглядеть что-либо оказалось невозможно. Казалось, очередной порыв ветра может вырвать ее и унести далеко – настолько невнушительной она выглядела. Варя приблизилась к зданию и сначала легко постучала по стеклу, а потом и со всей силы. Она не могла слышать, что происходит внутри, и вздрогнула, когда тряпка резко отодвинулась, являя старика-сторожа.

– Не холодно ли тебе, девица? – улыбнулся он, и захотелось ему нахамить.

Жаль, сейчас для этого не было времени.

– Мой отец здесь работает, – воскликнула Варя, пытаясь перекричать метель. – Могу я войти? Мне нужно передать ему обед!

– Пирожки? – еще веселее переспросил сторож, пытаясь разглядеть, что у нее в руках. – А где же твоя красная шапочка?

– Вы пустите меня или нет? – уже раздраженно крикнула она.

Старик пожал плечами и задернул тряпку, служившую шторой. Варя уже хотела разразиться ругательствами в его сторону, но замок внезапно щелкнул, и дверь с торца отворилась.

– Заходи, девица, пока сама в Морозку не превратилась, – произнес охранник, быстро набирая на плечах снег.

Но она стояла на своем.

– Мне нужно к отцу.

– Внутрь не пущу, нет пропуска. У них скоро обед, могу вызвать сюда, – предложил старик.

Это было лучше, чем замерзать на улице.

Каморка у сторожа оказалась хоть и небольшая, но уютная и теплая. Варе сразу же захотелось снять шапку. У окошка возвышался стол, заложенный газетами и кроссвордами, под потолком висел пузатый телевизор, вещающий новости. На невысоком холодильнике уместилась маленькая микроволновка и пачка чая с двумя гранеными стаканами. Рядом со столом размещалась еще советская кровать с шерстяным покрывалом и номером на изголовье.

– Как зовут твоего батьку?

– Алексей Евгеньевич Карасев, – заученно выдала Варя.

Старик достал из кармана рацию – ее она не заметила, занятая изучением быта сторожа, – и сквозь шумы стал передавать сигналы. Наконец прозвучало:

– Серега, здорово! Карасев у тебя трудится? Передай, чтоб ко мне спустился в перерыве, к нему тут гостья. Да идти ты, старый хрыч!

Он рассмеялся и прервал связь. Варя на секунду задумалась, сколько же лет было его собеседнику, если сторож называл его старым хрычом. Она неловко топталась на пороге, боясь даже ступить лишний раз – на подошву налипло столько снега, что был риск затопить эту сторожку до потолка в ближайшие минуты.

Да и неудобно было. Варя видела старика впервые, а уже пришла к нему в дом, можно сказать. Да и в таком плохом виде, так что за ней еще прибраться придется.

– Меня Михалычем зовут, – представился сторож, забирая у нее сумку и едва не заставляя снять куртку. – А ты кто будешь, девица?

Она задумалась, будто в самом деле забыла собственное имя. На деле же ей хотелось как можно быстрее уйти отсюда. Каждая клетка вопила о том, что лучше мерзнуть на улице, чем быть здесь. Неловкости от повисшей паузы прибавилось.

– Варя я. Карасева.

– Очень приятно, Варя Карасева, – кивнул Михалыч, снимая шапку и забрасывая ее на крючок с первого раза. Его короткие волосы, часть из которых навсегда покинула затылок, были полностью седыми. – Откуда будешь? А то, вижу, к нашей природе совсем не приучена.

Он взял Варю за плечи и усадил на кровать, затем налил в чайник воды из крана. Ее шум перекрывал тяжелое дыхание сторожа и свист ветра за окном.

– Из Краснодарского края мы. Только три недели назад переехали.

– Это с двенадцатого дома? Иринкины соседи, получается? – обрадовался Михалыч, будто что-то выиграл. – Хороший у вас дом, теплый. Прошлый хозяин работал на нашем заводе, каждый Новый год у него справляли всем коллективом. Жаль, конечно, Кешу, хороший был мужик.

Варя припомнила, что бывший хозяин рассказывал о своем брате, от которого достался дом. И его имя Варе показалось прямиком из советских мультфильмов.

Иннокентий Шляпников.

Так вот каким он был.

– Иннокентий погиб? – попыталась аккуратно спросить она, но вышло, как всегда, в лоб.

– Не, он крепкий орешек, хрен расколешь. Сына своего потерял, вот и совсем худо стало. Митька у него шебутной был, лез постоянно куда-то, а тут болезнь, полгода – и нет пацана. Вот и Кеша почти сразу следом за ним. Хворал он последний год, особенно тяжело зимой было. А у нас зима восемь месяцев в году, понимаешь? А, куда тебе, у вас там уже в феврале дендрарий зацветает.

Старик поставил чайник и нажал кнопку, отчего внутри него словно начался запуск ракеты. Давно таких чудес техники Варя не видела – у всех дома уже стояли современные, с подавлением звука, подсветкой, а иногда и ионизацией, правда, что это такое, было непонятно с момента, как эта тенденция появилась. Поэтому такой старый, но оттого родной сердцу «космический» чайник даже показался элементом уюта.

– С чего вы взяли? – улыбнулась Варя.

– Вот, по телевизору видел, – деловито объяснил Михалыч, указывая на антиквариат под потолком. – Я вот шестьдесят лет здесь, в самом любимом поселке. А путешествовать можно и через экран.

– Не представляю, как можно прожить всю жизнь в таком холоде.

Сторож взглянул на Варю так осуждающе, словно она не понимала разницы между вилкой и ложкой.

– Это же сначала только холод и темнота, с непривычки. А потом, где бы ты ни был, душа все равно сюда тянуть будет. Ты молодая, еще ничего не понимаешь. А поживешь здесь год, уедешь на свой юг и будешь тосковать. Нет людей добрее, чем на севере. А все остальное приложится, как моя покойная Асенька говорила.

Михалыч тяжело вздохнул, и улыбка на лице сменилась задумчивостью. Варя пожалела, что заставила его вспомнить о не лучших событиях в его жизни.

– Мне жаль, что с вашей женой такое случилось.

– Не стоит. Асенька прожила жизнь с улыбкой и была настоящим солнцем. Даже в больнице продолжала радоваться всему, даже своим любимым плюшкам с маком, которые я то сжигал, то недопекал, – пожал плечами старик, доставая стаканы и с грохотом водружая их на стол. – С ней мне было тепло даже в самые низкие температуры. Последние семь лет я жив только благодаря воспоминаниям о ней.

– Выходит, не север такой прекрасный, а люди рядом, – зачем-то произнесла Варя.

Михалыч замолчал, и ей хотелось хоть чем-то заполнить эту неудобную тишину. Он разлил по стаканам кипяток и щедро опустил в него по два пакетика, стремительно окрашивающих воду.

В этот момент дверь распахнулась – сначала показалось, что это замок не выдержал напора вьюги и приказал долго жить, но та сразу же вернулась на место, а на пороге вырос отец.

– Варька? Ты что здесь делаешь? – поразился он, беспардонно скидывая снег с ботинок и куртки на пол сторожки. – Я уж грешным делом подумал, мать твоя явилась.

– Нет, это я, – с улыбкой заявила она, помогая ему снять куртку и вешая ее на крючок. – Я принесла тебе обед!

– Какая у тебя дочь взрослая, хозяйственная, – мягко произнес Михалыч и выглянул в окно. Метель успела закончиться, облака стали светлеть, и вскоре из-за них должно было показаться солнце. – Пойду я, что ли, снежок вокруг сторожки почищу, намело так намело!

И исчез, захватив с собой лопату. Варя не заметила, как он успел опустошить свой стакан.

– Не переживала бы, нас хорошо кормят, – произнес отец, едва за сторожем закрылась дверь.

Та уже доставала термосы, выставляя их на расчищенном от газет столе. Едва крышки оказались откручены, вверх пошел пар, и она в очередной раз восхитилась такой простой, но нужной вещью в этих холодных землях.

– Но я же старалась, – растерянно протянула Варя.

Отец вздохнул и потрепал ее по плечу.

– Ну, если ты сама готовила, это святое дело.

Он улыбнулся, и дочь ответила ему тем же.

Отец занялся едой, так быстро от нее избавляясь, будто не ел все время, что отсутствовал дома. Она молча сидела напротив, подбирая нужные слова и все не решаясь начать разговор. Лишь когда обед уже был почти уничтожен, наконец решилась задать главный вопрос, интересующий ее несколько дней.

– Почему ты не появляешься дома? Вы с мамой поругались?

Он замотал головой, запил очередную ложку еды чаем и отмахнулся:

– Ты не должна думать об этом. Это только между нами.

– Но ты не ночуешь дома и совсем забыл о нас со Славой, – невзначай напомнила Варя, пряча взгляд.

– Вы со Славой всегда были близки с Томой, а не со мной. Будет лучше, если за вами будет приглядывать она, – «обнадежил» отец.

Где-то в семейном архиве хранились фотографии маленькой Вари и отца, где они улыбаются в камеру щека к щеке. Все, кто видели этот снимок, говорили об их схожести. Черные волосы, узкий подбородок, темные глаза и большие брови, крепкая фигура, а еще множество родинок на белой коже по всему телу. С отцом она действительно не была близка, однако это не значило, что Варя не заметила его ухода.

– Значит, развод? – поникшим голосом заключила она и отвернулась, пытаясь скрыть трясущийся от слез подбородок.

Ей было уже двадцать. А это взрослый самостоятельный человек. Но такое известие снова превращало ее в ребенка, ощущающего всей душой, как мир трещит по швам. Нельзя достаточно вырасти, чтобы спокойно воспринять расставание родителей. Одна из аксиом жизни, что они любят друг друга и всегда будут вместе, ломается, а вместе с ней и одна из множества свай, на которых ты стоишь. Не упадешь, но недостаток опоры будет сопровождать всегда.

– Твоя мать не хочет лечить Славу, – грубо бросил отец, наконец теряя самообладание. – Она считает, что свежий воздух и эта чертова тайга его вылечат лучше, чем реабилитация в Москве, на которую мы так долго копили. Она чуть не отдала эти деньги какой-то бабке, которая обещала отшептать Славу. А я не дал. И это стало для твоей матери обидой века.

Варя молчала, до боли сжимая кулаки под столом. Вся семья сильно устала за последние семь лет. Особенный ребенок – это каждодневный труд, и в последний год они добились того, что Слава почти не отличается от обычных детей. Конечно, у родителей могли сдавать нервы. Но развод?

– Вы же вдвоем за ужином заявили нам, что хотите переехать сюда. Что реабилитация закончена, и теперь нужна выносливость организма, вслед за которой и мозг сможет переживать большие нервные потрясения с меньшими потерями. И Крайний Север – лучшее место для этого.

Отец со звоном отбросил от себя ложку, полностью теряя аппетит. Варя немного жалела, что вынудила его на этот разговор, однако ей хотелось все знать до конца.

– Понимаешь, Варька, твоя мать наслушалась своих подруг о том, что тайга излечивает даже неизлечимые болезни и какую-то из них вообще от порока сердца излечила. Вот только исчезновение ее диагноза – не чудо, которым она пытается вылечить Славу, а врачебная ошибка. В роддоме поставили патологию абсолютно здоровой девочке. Но наш Слава болен, и это видно невооруженным глазом, поэтому тайга ничем ему не поможет. Нужно ехать в Москву. А твоя мать тянет время, которого у Славы не так много.

Он говорил это сквозь зубы, то злясь сильнее, то переходя на крайнюю усталость. Варя не сомневалась во всем сказанном, однако верила, что найдет хоть что-то, что может опровергнуть услышанное.

– Мама не дает везти Славу в Москву? То есть у нас есть деньги, договоренности с больницей, Слава абсолютно готов – и мама просто не дает?

Папа развел руками.

– Она им не верит. Говорит, что пока Славу лечили, несколько раз чуть не убили. Больше она не намерена верить людям в белых халатах.

– А его правда чуть не убили?

– Много раз. Равнодушие некоторых врачей обходилось большими усилиями неравнодушных впоследствии. Твою маму это сильно подкосило.

– А тебя нет? – возмутилась она, неожиданно принимая сторону матери. – Тебя бы не подкосило видеть, как твой сын умирает и никто не собирается ему помочь?

– Мы сейчас не об этом…

– Об этом! – прикрикнула Варя, и отец вытаращил на нее удивленные глаза. – Я не говорю, что жизнь в отдалении от цивилизации его спасет. Я говорю, что стоит быть чуть терпимее к ее беде.

– Это и моя беда тоже. Считаешь, для меня эти семь лет были лучшими в жизни? Нет. Я пахал как проклятый, оплачивая капельницы по сто тысяч, реабилитации, занятия с тренерами, а потом всю ночь слушал, как она, бедная, родила больного ребенка и теперь на нее косо смотрят в больницах. Ох, как это ужасно! – Отец театрально всплеснул руками, и Варе стало невыносимо противно от его издевательского тона. – Она ни дня в этой жизни не работала, но смела попрекать меня деньгами, которые шли на лечение Славы, и ей на ногти не оставалось!

– Мне плевать.

Отец опешил, чуть приоткрывая рот, но из него не вылетело ничего, кроме тяжелого вздоха.

– Мне плевать, – повторила Варя, поднимаясь из-за стола. – Плевать, кто из вас больше вложил в Славу, плевать, кто виноват в его болезни, плевать, что еще вы не поделили. Слава болен, и он сын вас обоих в равной степени. И если ты можешь просто сбежать из дома, чтобы не видеть того кошмара, что с ним происходит, то мама не может. И я не могу. Потому что Слава нуждается в поддержке. И ты поступаешь ужасно, когда бросаешь нас одних с этой проблемой, пап.

– Вся проблема – в промытых мозгах Томы! – прикрикнул отец, тоже вставая на ноги. – И твои она тоже изрядно попортила, раз ты думаешь, что нормально так разговаривать с отцом. Вот и живите своим женским царством, посмотрим, что из Славки тогда вырастет. А теперь иди, пока отец за ремень не взялся.

Он вышел, громко хлопнув дверью, так что она ударилась и распахнулась снова. Варя же засуетилась, скидывая термосы в сумку и выскакивая следом. Она бежала вперед, не замечая Михалыча и пытаясь как можно скорее исчезнуть отсюда. Да, это было крайне невежливо, но подобные мелочи мало ее беспокоили после спора с отцом, когда щеки горели от злости, а в груди громыхало сердце.

Больше интересоваться делами родителей ей не хотелось ни при каких обстоятельствах. «И Слава тоже не должен участвовать в этом», – повторяла она про себя без конца.

Но спросить мать про реабилитацию все же стоит. Это важнее их разборок.

Варя вернулась домой, когда мать со Славой уже освободились: дом оказался открыт, а в прихожей скопилось несколько пар обуви. Стало понятно, что две из них – явно чужие.

– Ма-а-м!

Быстро сбросив куртку и шапку, Варя толкнула дверь на кухню и застывала, так и не переступив порога.

За столом сидели соседка Ирина и учительница, имя которой, как назло, вылетело из головы. Вроде ее звали Елена. Наверное, они пили чай, явно мило общаясь с мамой и Славой до того, как дверь распахнулась, а теперь неловко замолчали, приковав взгляды к появившейся Варе.

– Доброго дня! – Первой отмерла Ирина, поднимая руку в знак приветствия. – А мы здесь решили вас навестить. А то как-то не по-человечески получается: соседи и не знакомы!

– Здравствуйте, – кивнула учительница.

Слава проигнорировал появление сестры, старательно вырисовывая что-то на бумаге. Белое пятно на изгибе брови притягивало взгляд, как ни старайся, и холод бежал по спине от этого зрелища.

– Здрасьте, – критично кивнула Варя, оборачиваясь в коридор в поисках матери, но той на горизонте не оказалось. Не к брату же они пришли? Еще свежи были воспоминания об увиденном в доме Ирины, и по коже поползли мурашки даже под теплым свитером. – А где Настенька? Дома оставили?

– Она на занятиях. – Первой нашлась учительница, почему-то смущенно отводя взгляд, будто ее спросили о чем-то постыдном. – Сначала школа, потом художка.

– Младенец?

Она нахмурилась, даже не зная, что ответить. Варя, в свою очередь, была удивлена еще сильнее.

– Моей дочери семь, – медленно, проговаривая каждую букву, произнесла Елена.

С губ Вари сорвался нервный смешок. Она перевела взгляд на Ирину, с хлюпаньем попивающую чай из блюдца и не участвующую в разговоре. Поняв, что все внимание сосредоточено на ней, она улыбнулась, отмахиваясь:

– Дети быстро растут!

– Прошли сутки, – неожиданно зашипела Варя, бросаясь к столу.

Учительница вздрогнула, проливая чай на белую блузку, вскочила со стула и растерянно замерла. Глаза ее стремительно расширились, а подбородок затрясся от наступающих рыданий, будто случилось что-то непоправимое.

В день знакомства Варе показалось, что они ровесницы. Теперь же отчетливо виднелись взрослые черты и хоть и нежные, но все же возрастные руки. На правой красовалось обручальное кольцо.

Которого не было – в этом не было сомнений.

– Могу я… – стала блеять Елена, но была перебита резким:

– Первая дверь направо.

Она исчезла, а вместе с ней и весь доброжелательный настрой Ирины. Старуха отшвырнула блюдце от себя, оставляя на столешнице стремительно растущую лужу, и поднялась, гневно и презрительно глядя Варе в глаза:

– Ты чего лезешь, куда тебя не просят? Живи сама, а в чужую семью нос не суй.

– Мне плевать на вашу семью, пока вы не лезете в мой дом, – тем же тоном ответила она, совершенно не пугаясь. – Пошли вон, и чтобы рядом со своими я вас не видела, понятно?

– Поздно.

Соседка улыбнулась, поглаживая сидящего рядом Славу по голове. Варя видела, как от каждого движения в кудрявой шевелюре добавляется седых волос. Будто ее пальцы были испачканы мелом, и прикосновения окрашивали волосы в белый, которые впитывали цвет во всю длину.

Долго думать она не стала – схватила со стола нож, которым совсем недавно намазывали масло на бутерброды, и со всей силы вогнала в предплечье старухи. Руки затряслись намного позднее, когда Варя осознала, что сделала – ткань блузки стала пропитываться кровью. В глазах начало плыть, к горлу подступила тошнота.

– О господи…

То была не дворняга, кинувшаяся на нее на улице, желая разорвать. Нож торчал в человеческой плоти.

И это сделала она. Медленно к ней подступала паника от осознания, что на самом деле только что произошло, но Варя всеми силами пыталась ее подавить, мысленно повторяя: «Эта ведьма пришла за моим братом. Другого выхода не было. И если потребуется, то я сделаю это вновь».

Ирина зашлась криком, а Варя в это время собрала Славу в охапку и вывела прочь с командой:

– Бегом в свою комнату!

Так часто протестующий в последнее время брат неожиданно кивнул и сломя голову побежал по лестнице. Варя взяла лопату для откалывания льда с крыльца, стоящую в прихожей, и, выставив ее перед собой, вернулась на кухню.

Ни крови, ни ранения не было. Ирина сидела в углу на стуле как ни в чем не бывало, со здоровой рукой, и рассматривала рисунки Славы. На них карандашом был нарисован силуэт мужчины с непропорционально длинными руками и ногами и маленькой головой. Лица у него не было.

– Поздно, – повторила соседка, выкладывая альбом перед Варей. – Мальчик уже приглянулся ему. Пришло вам время подумать, чтобы не продешевить. Он ведь все может, чего ни проси.

– Кто? – уже ничему не удивляясь, бросила она. – Кто, мать твою?

Сердце колотилось в груди, а лицо наверняка покраснело. Ирина критично обвела ее взглядом и щелкнула пальцами.

– Ты с ним знакома. Он хочет сделки именно с тобой. Давно ты во времени проваливаешься, деточка?

– Хочет? – нервно рассмеялась Варя, отставляя лопату и указывая гостье на дверь. Истерика от только что пережитого стресса наступала, и сдержать ее было невозможно. Казалось, еще секунда, и она либо расплачется, либо точно приложит эту сумасшедшую по голове. – Перехочет.

– Смотри. Чем больше сопротивляешься, тем ему играть интереснее. И тем хуже тебе придется.

Варя не ответила, а лишь снова указала на дверь.

Именно в этот момент на пороге кухни появилась мама. Она бегло осмотрела обстановку, поджимая губы и направляя на дочь осуждающий взгляд. Возмущению ее не было предела.

– Ой, а вы уже уходите? Варь, ты зачем в кухню грязную лопату притащила, еще и перед гостями?

– Фокусы показывала, – выдохнула она, не прерывая дуэли взглядом с Ириной. Старуха улыбалась ей так приветливо, что по коже полз предательский холод. Неужели мать этого не замечала? – В самом деле, им уже пора.

Но та легко замотала головой.

– Что вы, мы никуда не торопимся. К тому же Лена что-то совсем застряла в ванной, пойду помогу, что ли.

Мама обменялась с ней улыбками, а едва дверь за соседкой закрылась, в Варю полетело полотенце.

– Ты что опять устраиваешь? Хочешь, чтобы мы и здесь жили как отшельники? – гневно зашептала мать, тряся дочь за плечи. – Милейшие люди, а ты им лопатой угрожаешь!

– Они напугали Славу! – тем же тоном ответила она. – А мне угрожали!

Та не поверила. Она всегда верила кому угодно, но не собственной дочери.

– Чем тебе учительница и бабушка на пенсии с малолетней девочкой на руках могли угрожать? – едва удерживая смех от глупости Вари, спросила мама.

– Ты не понимаешь!

– И Слава сказал, что ты сказала ему бежать в комнату. Это же совершенно не гостеприимно, Варя!

Она не знала, что может ответить матери. Шум воды в ванной стих, и они разошлись по разным углам кухни, будто этого разговора и не было. Сидеть и улыбаться соседям Варя точно бы не смогла, поэтому сбежала, не дожидаясь их появления. Она поднялась к Славе, намереваясь сообщить, что его срочно нужно переводить в другой класс, если не школу. Тот учился там меньше недели и вряд ли будет сильно расстроен, а подобные меры просто необходимы. Чем дальше он от этой семьи, тем лучше всем.

Варя не могла объяснить, в чем было дело, – то, что она видела, не поддавалось никакому разумному объяснению. Зато опасность всегда чувствовала заранее, в отличие от матери, сидящей у разбитого корыта, когда уже поздно. И ее брат этим корытом не станет. Она сделает все возможное и невозможное, как делала с самого его рождения.

Слава сидел на ковре, положив рядом лист бумаги, и старательно выводил все тот же силуэт. Рассматривая его с порога, Варя допустила мысль, что именно так в фильмах показывают одержимость чем-либо. Как навязчивая мысль, он занимал все больше места в голове брата, и рано или поздно намеревался вылезти наружу.

И все это вина учительницы и ее сумасшедшей матери.

Стараясь не шуметь, Варя прикрыла дверь и села рядом со Славой. Лишь когда он закончил и поднял голову, решила спросить:

– Это твоя учительница познакомила тебя с… твоим другом?

Он замотал головой.

– Елена Федоровна хотела помочь. Только спрашивала, чем я болею.

– И что ты ей ответил?

Слава засопел, думая. Взгляд его снова упал на окно, откуда в комнату просачивались лучи солнца.

– Что я не болею. Как ты учила, – кивнул он и затаил дыхание, ожидая реакции сестры.

Варя поджала губы, понимая, что этого разговора не избежать. Хотелось бы откладывать его как можно дольше, но он уже взрослый парень. Пора ему все объяснить.

– Слава, ты болеешь, – с трудом произнесла Варя, сжимая его плечо и наблюдая потрясение на лице. – Но никто в этом мире не должен этого знать, понимаешь? Все, кого ты встретишь, захотят ударить тебя именно туда, где болит. И будут наблюдать, как ты корчишься от боли. Не все люди такие, но большинство. Поэтому не стоит показывать им свои слабости. Только с семьей ты может быть собой, понимаешь?

Он нервно сглотнул, явно удивленный ее реакцией.

– Но ты говорила, что я не больной.

– Ты и не больной, – кивнула Варя, подмигивая ему. – Правда же?

Слава с запозданием, но кивнул в знак согласия. Его большие светлые глаза бегали по ее лицу в поисках правильного ответа. Он выглядел таким потерянным, таким испуганным, что стало не по себе. Она в жизни его не тронула, но почему тогда он следит за каждым ее движением? Почему вздрагивает?

– Ты боишься меня? – поразилась Варя, убирая руку и пытаясь глубже заглянуть в его мысли.

Он быстро замотал головой, на мгновение переводя взгляд куда-то ей за спину. Та развернулась, но, кроме окна и пустого угла, ничего не увидела.

– Твой друг прямо сейчас здесь?

– Я хочу бутерброд! – Слава внезапно подскочил и схватил ее за руку, утягивая за собой. – Пойдем на кухню!

– Ты же только что…

– Бутерброд!

Варя очнулась уже на середине лестницы, резко обретая власть над собственным телом и останавливаясь. Брат тоже замер, развернувшись к ней, и весело заявил:

– Хочешь, я сам сделаю?

– Ты что, мелкий проказник, уводишь меня из комнаты? – полушутливо спросила она, прищуриваясь.

На самом деле внутри все похолодело. Неужели тот, кого она видела за окном, теперь появлялся и днем? Или, того хуже, жил прямо в Славиной комнате?

– Бутерброд! – только и заявил брат, самостоятельно убегая на кухню и не оставляя сестре выбора.

Соседи покинули их дом, мамы на кухне тоже не оказалось. Рисунки так и лежали на столе, притягивая к себе внимание. Варя замерла, рассматривая один из них, пока Слава брал хлеб и тянулся к холодильнику за колбасой, даже взял доску с полки. Только когда все это заняло половину стола и тот взгромоздился на стул коленями, удерживая самый большой нож для мяса, она наконец отмерла.

– Может, для колбасы подойдет нож поменьше? – попыталась она исправить ситуацию, пока кое-кто не отрезал себе половину руки.

Варя достала из ящика старый нож не больше собственной ладони и протянула Славе. Пока брат готовил бутерброды, она прошлась по первому этажу, но маму так и не нашла. Когда вернулась, альбома на столе уже не было.

Слава сидел на стуле рядом, старательно жуя хлеб с колбасой. В окне успело стемнеть, и только силуэт безликого господина был виден среди непроницаемой тьмы, не разгоняемой даже светом ближайшего фонаря. Он стоял напротив соседского дома, обхватив ладонями-культями дымоход, будто пытаясь согреться. Поняв, что за ним наблюдают, он обернулся, глядя светящимися глазами на абсолютно пустом лице прямо Варе в глаза.

А на голове Славы тем временем появилась еще одна седая прядь.

Ночью Варя почти не спала. Постоянно просыпалась, вскакивая на кровати, вставала и шла к двери Славы, чтобы заглянуть через щель и удостовериться в том, что он в порядке. Она сбилась со счета, сколько раз выходила, а в какой-то момент поняла, что то же самое действие преследует ее и во сне.

Ей не нравилось ничего из происходящего с ней и ее семьей. Но она понятия не имела, что с этим делать.

– Нужно уезжать, – вслух подумала Варя, сидя на кровати и гипнотизируя часы, которые показывали половину пятого.

Поняв, что уснуть сегодня не выйдет, она спустилась на кухню, но и там на жестком стуле скоро стало неудобно сидеть, поэтому ноги сами повели в гостиную.

Родители хранили старые фотографии в вельветовых альбомах, из которых те часто выпадали, и некоторые потерялись во время уборок и переездов.

Но Варя хорошо помнила, что еще черно-белые, выцветшие снимки мамы в шубке и шерстяном платке, повязанном крест-накрест под плечами, среди собак она точно видела среди них. Возможно, и дедовские сохранились.

Ее все никак не хотели покидать мысли о мамином рассказе. Особенно после того, как уже четверть Славиной головы поседела. Если у дедушки были такие же проблемы, может быть, соседи здесь и ни при чем? Варя уже не была уверена, где сон, а где реальность, и допускала мысль, что могла перепутать одно с другим. Возможно, никакого удара ножом и не было, и это ей лишь приснилось?

Она немного почитала в интернете, но так и не нашла причин подобного. Волосы седеют в луковице, и видно их становится только со временем, когда те отрастают – Славины же теряли цвет буквально на глазах. Будто их в самом деле покрасили.

Отношения с братом у Вари неожиданно наладились. Он больше не вырывал руку, не отвергал объятий и снова очаровательно ей улыбался. Только глаза почему-то казались ей абсолютно чужими.

Будто это был больше не ее брат, а кто-то другой.

Стараясь ступать тихо, она прокралась мимо лестницы в гостиную, на ощупь включая свет. Напротив телевизора стоял длинный дерматиновый диван, способный вместить всю семью, вдоль оставшейся стены тянулся шкаф с почти полностью стеклянными створками. В нем хранились документы, фотографии и другие сверхважные вещи, которыми почти никогда не пользовались.

Одна из створок заедала, и отец все никак не мог ее починить. Та издала протяжный скрип, и Варя замерла, прислушиваясь. Удостоверившись, что никто не проснулся, она залезла на стул и стала перебирать документы, занимающие почти всю верхнюю полку. Здесь были и свидетельства о рождении и браке, и паспорта родителей, отцовский военный билет, второй комплект ключей от его машины и мамино золото в шкатулке.

Если тайник найдут, то у семьи Карасевых не останется ничего.

Наконец, под стопкой разрозненных папок Варя нашла вельветовый альбом ярко-оранжевого цвета. На обложке его была серебристая наклейка, но она стерлась, и узнать о содержании было невозможно. Варя прижала альбом к груди, аккуратно спускаясь со стула.

Половину дивана заняло содержимое полки, которое переместилось на него во время поисков, поэтому та плюхнулась с противоположного угла, устраиваясь поудобнее, и открыла альбом.

Маминых фотографий, цветных и черно-белых, здесь было предостаточно – Варя пролистывала целые развороты от нетерпения. Наконец начали появляться детские, и вот она уже нашла тот снимок с собаками, так хорошо запомнившийся. Посмотрела еще несколько, но, перевернув страницу, поняла, что дальше идут ее собственные детские фотографии.

– Быть не может! – потрясенно прошептала та, судорожно возвращаясь.

Пришлось идти сначала.

Листы были двойные, и Варя стала просматривать не только вставленные снимки, но и пространство между страницами на случай тайника. Альбом уже подошел к концу во второй раз, и она поднялась, собираясь бросить эту заведомо провальную идею, как прямо под ноги опустилась маленькая фотография – то ли паспортная, то ли для какого-то другого документа. На ней был изображен мужчина, половину лица которого занимала длинная борода, над ней располагался массивный нос и большие глаза. Лицо обрамляли белые, едва заметные на потертом снимке короткие волосы.

Варя перевернула фотографию, в надежде найти хоть какую-то подпись, но увидела лишь дату снимка, год в которой стерся от времени.

Двадцатое февраля.

Настенька с псом исчезли, и кровавые пятна на снегу вместе с ними. Варя оглянулась, но не заметила вокруг ни единой души. Даже в ее собственном доме не горел свет, создавая чувство полного опустошения.

Она не сразу поняла, что плачет. Только когда по привычке попыталась утереть влагу с лица и ощутила, как пальцы прожгло болью.

Порез от лезвия оказался сущим пустяком – при свете фонаря Варя смотрела, как мелкие раны после встречи со стеклом кровоточили на ладонях. Попробовала почистить снегом, но кровь только выступила с новой силой. От боли хотелось кричать, но она закусила губу, сдерживаясь. Она сжала обеими ладонями шарф и разрезала его ножом на две части. Одной плотно перевязала правую руку, другой – левую. Вязала на совесть, так что едва чувствовала собственные пальцы. Хотя дело могло быть и в морозе, становящемся почти невыносимым с каждой минутой нахождения на улице.

Варя опустилась на снег, ощупывая локоть и колено. От прикосновений становилось больно, кожа припухла, однако не настолько, чтобы говорить о переломе. Всё эти сваи у домов – прыгала бы с первого этажа обычного дома, обошлась бы парой царапин.

Идти было тяжело, однако она поднялась и стала осматривать калитку. Замок был с обратной стороны, и единственным способом выбраться отсюда оказалось перелезть через забор.

Варя нервно усмехнулась, проверяя опору поврежденной ноги и сгибаемость ладоней, и взвизгнула.

– Чтоб вас…

Она злилась одновременно на себя за беспомощность и физическую слабость, на мать за то, что втянула в это Славу, на старуху Ирину за ее ритуалы, на весь этот чертов поселок! Если бы ее семья осталась на юге, все было бы как раньше!

Слава. Вот ради кого ей нельзя опускать руки. Даже если от рук этих остались лоскуты. Варя зацепилась за эту мысль мертвой хваткой и продолжала повторять ее, пока сжимала прутья забора пальцами, забираясь наверх. Когда прыгала в сугроб и чувствовала, как больная нога вот-вот подвернется.

Она бросилась к собственному дому, на ходу вытаскивая ключ и дрожащими руками вставляя его в замочную скважину. Три поворота, но дверь не поддалась – кто-то изнутри закрылся на ночник. Черт, черт, черт!

Без особого энтузиазма постучала по окнам, потому что в прошлый раз ее так никто и не впустил. Варя снова всем нутром ощущалась нереальность происходящего, будто мир заволокла дымка, а движения непозволительно замедлились. В день, когда ее пригласила в гости Ирина, было то же самое.

Варя вернулась на дорогу, даже не захлопывая калитку, и хотела броситься в сторону леса, – все внутри подсказывало ей, что именно там стоит искать Славу, – но путь снова прегородил пес.

Несколько псов, рьяно раздирающих тушу оленя у самой кромки тайги.

Хотя они были довольно далеко, Варя живо представила, как кровь из раны окрашивает снег рядом и заставляет его таять, почти физически почувствовала запах свежего, только разделанного мяса, так что ее едва не стошнило.

Она сделала несколько шагов назад, стараясь ступать как можно тише, но морозный хруст белого покрывала под ногами выдал – псы одновременно повернули головы в ее сторону.

Оскал исказил грязные морды, и все четверо пригнули спины, готовые броситься в любой момент. Варя неожиданно поняла, что выглядят они точно так же, как и несколько дней назад, разве что находятся у леса, а не среди домов. Словно…

Такие же призраки.

Она бросила быстрый взгляд на собственную калитку, но осознала, что уже прошла ее. Чтобы спрятаться за ней, нужно немного, но все же приблизиться к псам, и от этой мысли сердце заколотилось в висках, а к горлу подкатил ком.

Тем временем животные оставили оленя и стали медленно, но вполне заметно приближаться. Псы тяжело дышали, а из приоткрытых пастей капала кровь вперемешку со слюной.

Варя резко развернулась и пустилась бежать по направлению к поселку. Там много людей, и гнать ее собаки долго не станут, побоявшись отпора, – в этом она была абсолютно уверена. В конце концов, не бросят же ее прохожие на растерзание?

Боль в ноге мгновенно прошла от выброса в кровь адреналина, и Варя неслась быстрее, чем запоминала дорогу. Петляя между домами, искала глазами любой предмет, который мог бы послужить ей оружием. Нож в кармане она не принимала во внимание – псы ее загрызут скорее, чем выдастся момент воткнуть его короткое лезвие в ближнем бою.

Запах крови казался ей все ближе, и ком вновь подступал к горлу.

Псы неслись следом за ней, рыча и лая, будто сообща гнали добычу в ловушку. Варя представила, как вожак приказывает разделиться, и вот на повороте перед ней выскакивают еще несколько, после чего бежать ей больше некуда.

Они могли напасть на нее в любой момент, но не делали этого, будто просто отгоняли прочь от тайги. Это успокаивало и тревожило ее одновременно – что ведет их за ней, если не голод?

Солнце не думало подниматься над поселком, и самым освещенным местом была школа, видимая почти из любой точки. К ней и бежала Варя, надеясь укрыться. В конце концов, у охраны должно быть хоть какое-то оружие.

Ноги сначала проваливались в снег, чтобы потом катиться по накатанному льду перед крыльцом, – Варя не упала только потому, что не останавливалась, – и когда тяжелая дверь отсекла ее от собачьего лая, ноги подкосились, а она опустилась прямо на плитку без сил.

Псы продолжали лаять, и Варя молилась, чтобы никому не пришло в голову сейчас выйти на улицу. Она сидела, прижавшись спиной к двери и зажмурившись, беззвучно рыдала.

Не может справиться даже с собаками. Не такая Славе нужна сестра. Она всего лишь слабачка. Даже неспособна превозмочь собственные страхи.

Это же всего лишь собаки! А она человек, так почему же беспомощна против них, не имеет когтей и зубов? Оружия у Вари, чтобы хоть чем-то прикрыть несовершенства, просто нет.

А как бы ей пригодилось заряженное ружье…

Но откуда ему взяться в школе?

Она утерла слезы и, держась за стену, медленно поднялась. Лай не умолкал, однако он словно остался на другом слое восприятия, и теперь она слышала только гул ламп над головой. Не увидев никого за стеклом, Варя прошла мимо охраны, застывая в пустом коридоре около раздевалок. Должно быть, урок в самом разгаре, раз до ушей не доносилось даже тихих перешептываний. Это неплохой расклад, если ей нужно найти оружие.

В ее школе был и автомат Калашникова, и пистолет Макарова – учитель по ОБЖ даже учил пятиклассников стрелять. Программа в школах страны должна быть одинакова, а значит, и здесь нечто более внушительное, чем складной нож, можно найти.

Стараясь ступать как можно тише и незаметнее, она приблизилась к расписанию в поисках нужного предмета. Основы безопасности жизнедеятельности преподавались в одном и том же кабинете, к удивлению Вари, носящем тот же номер, что и в ее старой школе, – сто двенадцатый. Это было так неожиданно, что еще минуту она сверяла номера у разных классов, не веря глазам. Сейчас там как раз вели занятие у восьмиклассников, так что придется подождать до перемены.

Варя в последний раз обернулась к окну охраны и, удостоверившись, что там никто не появился, зашагала в сторону нужной рекреации по серой, кристально чистой плитке.

Как же часто здесь моют полы, что сразу после начала урока нет ни одного следа от грязной обуви?

Она задумалась об этом лишь на мгновение, после чего снова двинулась в сторону кабинета.

Дверь оказалась приоткрыта. Белая, на вид картонная, она чуть качалась от движений воздуха, словно в кабинете кто-то открыл окно. Оттуда проникал приглушенный свет, хотя рекреация была погружена в полумрак. Варя аккуратно приоткрыла дверь, заглядывая внутрь, но заметила только опустевший класс. Запах моющих и сырого дерева ударил в нос, а следом взгляд зацепился за открытое настежь окно, через которое уже успело намести снег на подоконник.

Лицо обдало холодом, а следом слух разрезал приближающийся лай. В несколько шагов она оказалась рядом и захлопнула деревянное окно, больными пальцами прокручивая задвижки – на металле остались красные следы. Варя с ужасом ждала, пока собаки окажутся под окном, но этого так и не произошло. Лай продолжал доноситься, то слабея, то становясь громче, но темнота плотной завесой отделяла от всего, что происходило на улице. Варя словно потеряла зрение, зато обрела сильный слух и почти животное обоняние.

Для нее мир будто расслоился, и другие люди остались на другом слое, в то время как она перенеслась ближе к зверью и природе, действуя исключительно инстинктами. Рационализировать и обдумывать не имело никакого смысла, потому что и само происходящее не поддавалось объяснению. Теперь ничего, кроме интуиции, не осталось.

Варя отвернулась от окна, осматривая класс. Стандартное прямоугольное помещение с персиковой краской на стенах и деревянными партами и стульями, держащими в страхе колготки всех школьниц. За учительским столом дверь, там наверняка лаборантская, или как называют подобный кабинет в классах ОБЖ. Туда нельзя входить ученикам, но именно эта дверь ей и нужна.

В несколько шагов оказавшись рядом, она потянула на себя ручку, но та не поддалась. «Должно быть, ключ где-то в учительском столе», – подумала Варя и полезла в ящики. Она достала много листков для самостоятельных, один потрепанный, наверняка еще советский, учебник и целый лоток мела, но ключ так и не нашла.

Оглянулась, размышляя, где он может быть спрятан. Гул ламп над головой сбивал с мысли, а запах моющих раздражал нос, который приходилось вытирать рукавом. Теперь, находясь в освещенном месте, Варя могла видеть, что шарф на ладонях насквозь пропитался кровью. Больше Варе было нечем перемотать их, да и это действие казалось ей абсолютно бессмысленным – остановить кровь все равно не выйдет. Ей нужна медицинская помощь. Чтобы кто-то обработал и перебинтовал раны.

Но это потом. А сейчас ее ждет брат.

При мысли о нем все внутри захлестнул гнев, вытеснивший всю боль в теле. Она приблизилась к двери, оценивая ее как полностью картонную, и со всей силы ударила плечом. Варя, конечно, не так сильна, как агенты в фильмах, но со школьной дверью точно справится.

От первого же удара та проломилась внутрь, оказавшись пустотелой. Вторую грань пробить было чуть сложнее, но Варя с разбегу налетела на нее, проваливаясь внутрь лаборантской и ощущая теперь боль еще и в боку и плече.

– Ай! – воскликнула она, переползая через обломки двери.

Здесь было темно и тепло, и лишь лампа в углу разгоняла черноту вокруг, рисуя очертания предметов.

И не только предметов.

– Эффектное появление, – дрожащим голосом оценила Елена Федоровна, залезшая на стул с ногами и прикрывающая голову книгой.

При виде нее Варя усмехнулась, понимая, почему ключ она не нашла: кое-кто закрылся изнутри. Прекрасно.

Времени на приветствия она тратить не стала, подскакивая к Елене Федоровне с ножом в руке, чтобы прижать его к шее учительницы. Та сразу замерла, будто загипнотизированная, и лишь губы ее мелко подрагивали, выдавая надвигающуюся панику. На жалость не было времени, но та отметила всю беспомощность учительницы, и даже немного застыдила себя.

Но это лишнее. Какой бы бедной овечкой Елена Федоровна ни казалась, именно ее семья забрала Славу. И Варя добьется того, чтобы они пожалели о своем решении.

– Еще эффектнее я сделаю тебя точной копией твоей дочери, если ты не вернешь моего брата, мразь, – прошипела она, почти касаясь лебединой шеи лезвием.

И так большие глаза сделались огромными, занимая почти половину лица, и Елена Федоровна вытянулась, пытаясь увеличить расстояние до ножа, но Варя нажала сильнее.

– Я… Я не знаю…

– Ответ не принимается, – осекла она, готовая в любой момент вонзить ей холодный металл по гланды. – Твоя мать украла его, и я хочу знать, где он находится. А еще – где у вас здесь лежит оружие.

Та затрясла головой, даже не в силах что-то сказать. Она выглядела по-настоящему жалко: лицо побледнело от паники, глаза блестели, а дар речи и вовсе потерялся от шока. И это был учитель, обязанный защищать детей. Такая первой полезет в аварийный выход, расталкивая школьников, лишь бы собственную шкуру сберечь. Сочувствие испарилось, и Варе стало до горечи во рту противно.

– Говори, мать твою.

Все еще неспособная вымолвить ни слова, Елена Федоровна указала на шкаф, едва не задыхаясь. Поняв, что она абсолютно безнадежна, Варя убрала лезвие и распахнула дверцы, первым делом замечая сейф.

– Код?

Дрожащим голосом, но учительница все же назвала цифры, и сейф открылся, являя оружие.

– Ты стрелять умеешь? – спросила Варя, краем глаза замечая, что Елена Федоровна пытается подкрасться сзади и заглядывает ей в руки. Хотелось знать возможности своего врага, даже если он выглядит вполне безобидно. Автомат оказался тяжелым, оттого не менее хорошо лег в руки. Она успела соскучиться по этому ощущению. Патронов, жаль, здесь было не найти. – Эй, ты слышишь меня вообще?

– У тебя кровь.

– Благодаря твоей матери, – прошипела Варя, нисколько не воспринимая заботу.

Елена Федоровна покачала головой, складывая руки на груди и заметно смелея, хотя теперь у незваной гостьи было огнестрельное оружие. Без патронов, конечно, но приложить им все равно можно.

– Кровь нужно остановить, иначе ты просто истечешь ею.

– У меня нет времени.

– Есть. До рассвета. – Учительница обвела пальцем окно, намекая, что тот еще не скоро. – Сегодня Бауш. Праздник ночи. В школе никого нет, да и все предпочитают сидеть дома, чтобы не угодить в лапы жердяев. Еще двенадцать часов до конца.

– Как? – удивилась Варя, но сразу же попыталась скрыть свое потрясение, переходя в наступление: – Школа работает. Ты сама здесь! И ни про какой Бауш я в жизни не слышала!

– Здесь все работает иначе. Никто не хочет попасть на праздник, – пожала плечами Елена Федоровна.

Варя хмыкнула, выражая все свое сомнение в ее словах.

– Ты-то здесь. И никакой жирдяй тебя сожрать не пытается.

Вместо ответа она зацепила несколько прядей у лица и потянула назад, снимая парик. Под шапочкой была спрятана целая копна седых волос. Варя ахнула, не сумев сдержать потрясения.

– Я уже его. С рождения. Спасибо мамочке.

– Жирдяя? – потрясенно повторила она.

– Жердяя. Через «е».

– Жердяя?

Ответом ей стал короткий кивок, но такое смирение в лице Елены Федоровны совершенно не успокоило.

Наоборот, у Вари холод побежал по спине, а руки будто перестали чувствовать боль. Все, что осталось в голове, это желание не допустить такого же исхода для брата.

– Не хватало еще, чтобы Славу так в жертву принесли! Мне плевать на ваших богов, я иду за ним.

Она было двинулась прочь, но поняла, что автомат без пуль почти бесполезен – разве что ударить им можно, но это вряд ли поможет при борьбе с волками или призраками. Учительница, воспользовавшись заминкой, появилась рядом и тихо произнесла:

– У нас дома есть настоящее ружье. Охотничья двустволка.

– Я туда не вернусь, – покачала головой Варя, хотя и разумное зерно в словах нашла. – Я едва сбежала, а ты хочешь меня обратно в западню привести? Не дождешься!

Елена Федоровна неуверенно передернула плечами.

– Я могу сама его принести.

– Так я тебе и поверила, – усмехнулась та, направляя на нее незаряженный автомат. – Вы же все здесь просто чокнутые!

Она чуть не рассчитала, вскидывая оружие, и едва сама не упала, теряя равновесие. Голова неожиданно закружилась, в глазах потемнело. Рука схватилась за край стола, оставляя на дереве кровавый след.

– В кабинете химии есть все, чтобы обработать рану, – не предлагая помощь, а лишь сообщая, произнесла Елена Федоровна.

Видя слабость Вари, она с каждой секундой все больше выпрямляла спину, все выше задирала подбородок. Может, еще пару минут назад учительница не могла сказать и одного слова, но теперь ощущала собственную власть над ней. И опьянение от этого чувства захлестывало так сильно, что даже во взгляде не оставалось ничего.

Кроме одного. Той едва заметной эмоции, которую Варя никак не могла понять.

– Зачем тебе помогать? – прошипела она, выпрямляясь и готовясь если не застрелить Елену Федорову, то приложить прикладом. – Зачем мне верить?

– У тебя нет выхода, – вздохнула та, обнимая себя руками. – У меня тоже.

С губ на этот раз сорвалась не усмешка, а целый приступ истеричного смеха, от которого из глаз даже брызнули слезы. Елена Федоровна удивленно захлопала ресницами, переминаясь с ноги на ногу, и поинтересовалась:

– Тебе плохо?

– Ты даже не представляешь, – сквозь истерику замотала головой Варя. – За это долбаное утро я потеряла брата и трижды чуть не умерла, благодаря твоей матери, а ты строишь здесь овечку, которая сама в беде? Это так смешно, ты даже не представляешь!

Смех перешел в кашель, и вот она уже свернулась пополам, стремительно теряя воздух. Елена Федоровна наклонилась рядом, убирая с Вариного лица прядь, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Ты всего лишь человек. Глупый, самонадеянный человек. Благослови Бога, что я тебе помогаю, и делай то, что скажу. Сейчас же поднимайся и иди за мной, – тихо и нежно произнесла она, выпрямилась и направилась в сторону двери.

Без труда отперев замок, Елена Федоровна открыла то, что осталось от двери, и последовала дальше, куда взгляд не мог дотянуться. Лишь когда ее силуэт исчез, она наконец смогла вдохнуть.

– Вот же тварь…

Варя решила прихватить ружье на случай, если придется защищаться – все же в ближнем бою оно бы против ведьмы пригодилось, – и последовала за ней.

Коридоры были столь же пусты и чисты, как и при первом Варином появлении. Только теперь она заметила, что в воздухе совершенно нет аромата капусты и компота, как всегда пахнет в школах. Сегодня же здесь витал лишь разъедающий ноздри запах моющих средств.

Варя молча следовала за Еленой Федоровной, держа дистанцию в десяток шагов. Та двигалась грациозно, словно двигалась по подиуму, с ровной спиной и поднятым подбородком, при этом опустив руки вдоль тела. Длинная классическая юбка и блузка висели на ней, как на вешалке, не в силах скрыть болезненной худобы. Даже показалось, что руки учительницы слишком длинные для человека, но едва в голову пришла мысль об этом, та остановилась, складывая руки на груди и кивая в сторону:

– Нам сюда.

Елена Федоровна толкнула незапертую дверь и шагнула внутрь, включая свет.

– У вас здесь что, совсем ничего не запирают? – удивилась Варя, аккуратно ступая на порог.

Она наблюдала, как та уверенно пересекает пустой класс, двигаясь к лаборантской, и толкает дверь легким движением руки. Словно о замках в этой школе никто и никогда не слышал.

– Зачем? – произнесла Елена Федоровна, обернувшись, когда Варя уже не рассчитывала на ответ. – В ночь Бауш никто не рискнет покинуть свой дом.

– Кроме вас с матерью.

– И тебя.

Она кивнула, но ответить не успела – та исчезла в лаборантской. Оттуда послышался скрежет, упало что-то тяжелое, после чего она появилась с белым пакетом в руках. Уговаривать никто не собирался – Елена Федоровна просто отняла у нее автомат, грубо сорвала шарф с ран и щедро засыпала ладони чем-то белым. Варя завопила от боли прежде, чем осознала, что это вовсе не соль, однако ощущения все равно были не слишком приятные. Дрожащие ладони не отпускали, и приходилось наблюдать, как белые кристаллы тают на кровоточащих ранах.

– Это сахар. Он поможет остановить кровь, – немного виновато произнесла Елена Федоровна, продолжая поддерживать едва не падающую в обморок Варю.

– Сахар?

– Держи крепче. Иначе больше ничего держать не сможешь, – отозвалась учительница, сжимая ее ладони между собой, чтобы не просыпать ни крошки, и тихо что-то зашептала.

Та вздрогнула от ее холодного тона и внимательного взгляда светлых глаз, направленных в самое нутро. Таких же светлых, как и новые Славины, совершенно потерявшие какой-то цвет.

Признаться самой себе в страхе перед какой-то седой девушкой, пускай и дочерью ведьмы, она не могла, а потому продолжала пререкаться и храбриться, чтобы ни одна нота в голосе не выдала ее реальных эмоций. В самом же деле Варю пугало все, что происходило вокруг. В первую очередь из-за неизвестности и незнания правил, по которым все исполняют свои роли.

Хотя ей самой сценарий выдать явно забыли.

– Ты что, проклинаешь меня? – самодовольно поинтересовалась она, язвительно поднимая бровь.

Елена Федоровна же пожала плечами, как делала настолько часто, будто уже начинала бесить, и почти прошептала:

– Проклял вас тот, кто отправил в наш поселок.

Варя не была настроена на разговор, считая, что нужно как можно быстрее вызволять Славу, однако подкрадывались мысли, что без знаний о происходящем ничего и не выйдет: либо ее загрызут собаки, либо она натолкнется на местное божество – и тогда неизвестно, что будет.

Не было веры ни единому слову. Но чувство, что если не найдет хоть какого-то объяснения, даже самого фантастического, точно сойдет с ума, не отпускало.

– Что за ночь Бауш?

Елена Федоровна аккуратно развела Варины руки в стороны, и лишний розовый сахар осыпался на пол. Кровь больше не текла, а сами раны чудесным образом закрылись, хотя изначально казалось, что их придется зашивать. Стряхнув с ладоней остатки крупинок, она обернулась в поисках антисептика, но учительница ее остановила, чуть сжимая плечо:

– Не стоит. Сахар очистил рану от жидкости, так что бактериям негде размножаться. Спирт необязателен.

Варя на мгновение замерла от ударившей в голову сумасшедшей догадки:

– Ты читаешь мои мысли?

Та улыбнулась, и теперь накрыло осознание, как же глупо это прозвучало.

– Их видно на твоем лице.

Подобрав юбку, Елена Федоровна присела на край парты и стала накручивать на палец выпавший из пучка локон у лица. Варя подождала минуту, а когда уже хотела возмутиться, та вдруг заговорила:

– Наш поселок появился благодаря тайге. Есть такое выражение – «лес всех накормит». Также рядом река, все, что нужно для жизни. Именно благодаря реке мы когда-то заинтересовали советское руководство, поэтому нам и завод построили, и школу, и администрацию, и больницу, и много чего еще. Сейчас завод умирает, и весь поселок вместе с ним. Но тайга все равно продолжает поддерживать нас. Знаешь почему?

– Оттуда приходит дымный человек, которого вы зовете жердяем? – догадалась Варя.

Елена Федоровна досадливо вздохнула, будто никак не могла донести знания до нерадивой ученицы, но все же продолжила:

– Он высок и строен, как сосны. Прозрачен, как морозный воздух, беловолос и белоглаз, как сам снег. Он несет в дома и людские сердца холод, если чувствует тепло. Он выходит ночами к домам, греет руки о дымоходы и заглядывает в окна, надеясь почувствовать хоть что-то в полной тишине севера.

Та припомнила, как видела точно такой же образ совсем рядом, у соседского дымохода. Она тогда решила, что увидела его во сне, пока не заметила белеющую бровь Славы.

Жердяй нашел в их доме самого теплого человека. Самого огненного эмоциями и жаркого мыслями. Ярче, чем Слава, Варя детей не встречала. Но как только они переехали, он стал угасать.

– Ваш бог что, заморозит Славу заживо? – дрожащим голосом произнесла она, поднимая на учительницу глаза, полные надежды получить отрицательный ответ.

Елена Федоровна покачала головой.

– Нет. Ему неинтересны трупы, – успокоила учительница, но мрачный вид говорил об еще бо́льших проблемах. Здесь явно было большое «но». – Жердяй одинок. И мы здесь для того, чтобы развлекать его. Когда все спокойно – он приходит в бешенство. Самое страшное для него – скука. И холод.

Варя не сдержала удивления.

– А разве у людей бывает спокойно? Хоть в одной семье бывает спокойно? – произнесла она, качая головой в знак сомнения.

– Может, и не бывает, – легко согласилась Елена Федоровна, рассматривая линолеум под ногами. – Но самых активных, ярких, теплых людей он любит особенно. Настолько, что не хочет ни с кем делить. Больше всего тех, кого, по его собственному мнению, не ценят в семье. И это всегда оказываются дети. Взрослым затуманивают разум, мучат видениями, чтобы они не замечали изменений в собственных детях. В то же время их просто подменяют. На вид те же, но уже и не их дети.

– А чьи же тогда? – потрясенно спросила Варя, едва подбирая слова.

Все, что та рассказывала, едва ли укладывалось в голове. Но именно за последние слова мозг зацепился, и пока та собиралась с духом, чтобы продолжить, они колоколом звучали между висков.

– Бауш – это двенадцать жердяев. И каждый из них хочет тепла и уюта. Поэтому они впитывают жизнь и воспоминания детей, чтобы переселиться в их тела и вернуться к их семье. Постепенно память самого жердяя стирается, и он живет как человек, но восполнить тот огонь уже не может. Вот зачем нужны дети. Чтобы менять души в Бауш. Старые уходят жить человеческую жизнь, новые заступают на их место. И так продолжается уже много лет. Детей меняют уже много лет, – покачала головой Елена Федоровна, обнимая саму себя, – Жердяи стремятся стать смертными и прожить короткую человеческую жизнь, только бы не испытывать невыносимый холод и одиночество целую вечность. Ради этого они готовы пойти на все. И у них есть такая возможность раз в двенадцать лет. В ночь Бауш.

Она шмыгнула носом, не поднимая головы, и Варю ударило осознание.

– Он забрал Настеньку, – могильным голосом произнесла она, и увидела все в наполнившихся слезами глазах.

Елена Федоровна вытерла их сразу же, а на губах расцвела улыбка, призванная скрыть горечь, однако все вышло наоборот.

– Он разрешает нам видеться, – оправдалась она, словно Варя могла осудить ее. Осудить, что та не сумела вырвать из лап чудовища собственную дочь и теперь жалуется на жизнь. Почти осудила. – Но каждый раз это какой-то… призрачный образ. Я не уверена, что Настенька вовсе жива. Она как была школьницей двадцать четыре года назад, так и является ко мне в том же самом облике. И никогда ничего не рассказывает, только говорит, чтобы я не волновалась! А я живу от появления до появления дочери.

– Это ужасно, – согласилась Варя, поднимая автомат руками с уже затянувшимися ранами. – Но я не собираюсь ждать, пока со Славой сделают то же самое. И не собираюсь здесь… Тебе что, уже за пятьдесят?

Елена Федоровна развела руками.

– Я не старею. С того самого дня. Бауш туманят головы людей, и они не замечают этого. Когда-то мать отдала меня жердяю, и он вернул. А Настеньку мне так и не вернул, – всхлипнула она.

Сердце сжалось от вида ее слез. Каково это: ждать двадцать четыре года, не зная, жив ли ребенок вовсе? Варя скорее бы пошла напролом и даже умерла, но знала, что точно попробовала все. Но не смирилась бы.

– Если она жива, мы можем вернуть их. Слышишь? Слышите, Елена Федоровна? Помоги мне, черт возьми!

Она затрясла ее за плечи, пытаясь привести в себя. Пальцы увязли в коже, словно в мешке риса, и та сразу отдернула руку. Провалившееся плечо на глазах выпрямилось, снова принимая человеческие очертания.

– Это…

– Подарок от него. Способность выскользнуть буквально из любых тисков, – поведала Елена Федоровна, мрачнея еще сильнее и выкручивая плечо, словно его свело судорогой. – Кроме его собственных.

Не понимая, что ответить, Варя по привычке заспорила:

– Ты, наверное, и не пыталась. Настенька ведь останется здесь в любом случае.

Учительница покачала головой, с болью улыбаясь.

– Куда я от него денусь?

Стук в окно повторился. Потом еще раз, но уже настойчивее. Лена открыла глаза и задумалась: с чего бы духу стучать в окно, если он может протиснуться куда угодно?

Силуэт дернулся, позволяя свету от фонаря озарить лицо гостя, и она бросилась к створкам, чтобы как можно скорее их распахнуть.

– Что ты здесь делаешь? – поразилась Лена, бросаясь Елисею на шею и впуская в дом морозный воздух.

– Так ты в школу не явилась, на домашний не отвечаешь, что мне думать? Если ты меня не впустишь, я сейчас сорвусь с подоконника прямо в пасть твоему дракону! – весело, однако немного с опаской произнес он, и та сразу же отскочила.

Она стала крутить головой в поисках часов, но поняла, что те застыли на семи утра – примерно в это время мать сообщила ей о сегодняшнем обряде.

– Сколько времени? И что значит – не появилась в школе? Сейчас что, уже вечер? – сыпала Лена вопросами, пока Елисей забирался на кухню и отряхивался от снега.

Он стремительно таял на полу, чистой водой растекаясь по паркету.

– Время уже восемь! Я тебе телефон оборвал, а ты сидишь и не отвечаешь… Подожди, ты что, плакала?

От его обеспокоенного голоса захотелось разрыдаться с новой силой. Елисей попытался заглянуть ей в глаза, но она отвернулась, обхватывая себя руками.

– Что случилось, Лен? Не могу представить причины, по которой ты пропустила уроки, – усмехнулся он, приобнимая ее за плечи и заставляя все же поднять голову. – Ну что, расскажешь?

Она тяжело вздохнула, глядя на него грустно и обреченно, и тихо произнесла:

– Помнишь, мы хотели уехать?

– Конечно, – с готовностью кивнул он.

– Поздно.

Елисей нахмурился, пытаясь выловить в ее лице намек на шутку или хотя бы объяснение, однако остался ни с чем.

– Почему?

– Потому что так, – Лена отстранилась, разводя руками. Слезы с новой силой накатили на нее, и скрывать горе стало невыносимо. – После сегодняшней ночи будет поздно.

Сколько бы одноклассники его ни убеждали, Елисей никогда не верил в слухи о ведьмовстве Ирины. Он ни разу не задал ни одного вопроса, ни единого намека не проскользнуло в его речи, словно этого не было вовсе. Лена была ему за это благодарна.

Но теперь ей ужасно хотелось, чтобы Лес сам обо всем догадался, чтобы ей не пришлось объяснять то, что она и сама с трудом понимала. Хотела, черт возьми, чтобы он спас ее сейчас так же, как спас от одноклассников.

И, словно увидев все это в ее глазах, он заключил:

– Значит, бежим прямо сейчас.

С губ сорвался смешок, но видя полное серьезности лицо Елисея, она потрясенно уставилась на него.

– Как? Вертолет будет только утром, и тот сто́ит столько, что мы в жизни не накопим!

– У меня есть деньги, – безапелляционно заявил он, подталкивая ее к двери. – Иди собирайся. Выходим через пятнадцать минут. Бери только необходимое.

– Как…

Лена не понимала ни слова из того, что Лес говорил. Как не понимала и то, что он собирался провернуть: им едва-едва исполнилось восемнадцать, они еще школьники, на дворе февральская ночь Бауш, кругом лишь лес и мороз, а вертолет будет только утром. На что они вдвоем могут надеяться? Пешком пройти тайгу насквозь до ближайшего города? Никто из них даже не знает, в какой он стороне!

Видя сомнения, Елисей подошел ближе, обхватывая ее лицо ладонями, и произнес так, что губы Лены обдало дыханием:

– Ты мне веришь?

Ей хотелось верить. До зуда, до треска, до самых кончиков волос она хотела прямо сейчас уйти от ведающей матери и больше никогда не вспомнить о ней и о лесном духе, чьей женой она едва не стала. Прожить такую долгую и счастливую жизнь, что все это потеряется в памяти, вытиснется другими, приятными воспоминаниями. Рядом с Елисеем.

У них должно быть много общих счастливых воспоминаний, ведь так?

Лена поджала губы, искренне кивая, и унеслась в комнату. Первые минуты она потратила на то, что металась по ней, не понимая, какие вещи могут понадобиться, куда бы они ни попали. Ни времени, ни места на сумки нет, поэтому все, что ей нужно, стоит надеть на себя. Лена натянула на сорочку сначала платье, потом шерстяной свитер и юбку, под нее двое утепляющих гамаш и болоньевые штаны. Наверх еще один свитер, только на пуговицах – неизвестно, насколько им придется замерзнуть. Прежде чем возвратиться к Елисею, который уже ждал в прихожей, она перевернула все шкатулки матери с украшениями и шубы, в одной из которых нашла отложенную тысячу, и спрятала ее в карман платья. Захватила две золотые цепочки на случай, если им станет совсем худо, и документы.

Намотала шарф, спрятала толстую русую косу под пальто и надела меховые сапоги, в последний раз осмотрела прихожую.

– Нам пора.

Елисей торопил, а Лена впервые в жизни не могла насмотреться на собственный дом. Она как никогда ощущала, что больше не вернется сюда. Не увидит кружевных салфеток на телевизоре, подоконниках и под банками с грибами, не наступит на скрипучую половицу, третью от входа, не услышит запах трав. На нее больше не упадет куртка вместе с крючком, который постоянно отрывается. Моська больше не встретит после школы у ворот.

Больше Лена сюда не вернется.

– Нам пора, – повторил Лес, и только теперь она услышала.

И крепче сжала его руку.

Моська послушно спала, сложив морду на лапы, и даже ухом не повела, когда они прошли мимо, за ворота. Лена хотела в последний раз встретиться с ней взглядом, попрощаться, может быть даже дать укусить себя за руку, потому что особых нежностей она никогда не проявляла, а так хоть какое-то внимание. Казалось, словно ей вовсе все равно.

– Ты сказал, что она едва тебя не съела, – припомнила она, не отводя взгляда от Моськи, пока Лес закрывал калитку на замок. – А теперь спит.

Тот неопределенно передернул плечами, непонятно, от холода или для веса слов.

– Кто же поймет? Пойдем.

Он крепче сжал ее руку, так что Лене даже стало больно, но она ничего не сказала, послушно следуя за ним. Их с матерью дом был крайним к лесу, но даже отсюда оказалось видно, как в ночь Бауш вымер поселок.

Буквально вымер.

Ни в одном окне не горел свет, не колыхались занавески, и даже дым не валил из труб, хотя зимой прекращать топить печь было опасно – проспишь и замерзнешь насмерть. Холод коварен, и смерть, когда идет с ним под руку, доверяет все дело партнеру – ты уснешь и даже не поймешь, как твое тело обледенеет, а сердце остановится. Замерзнуть в феврале легче, чем когда-либо в году.

Лена шагала по снегу, слушая хруст под ногами, и едва поспевала за Лесом – тот тащил ее почти волоком. Лишь когда дорога сузилась, а потом и вовсе стала состоять из препятствий, бьющих по лицу и царапающих руки, она наконец подняла голову и обомлела.

– Ты что, ведешь меня в тайгу?

Попытка вырваться не удалась – он шел, не отпуская и не давая даже остановиться, так что Лена не могла забрать руку. О боже, неужели ее глупая идея перейти тайгу насквозь и была гениальным планом Леса? Выходит, не будет никаких совместных счастливых воспоминаний, не будет института, не будет ничего! Они просто замерзнут насмерть возле какой-нибудь сосны или станут обедом особенно оголодавших к февралю диких зверей.

Вот их ближайшее будущее. А не то, что Лена успела нафантазировать за последние полгода перед сном.

– Отпусти! Я не пойду в лес! Меня там ждет… Отпусти!

– Кто?

Он замер, медленно оборачиваясь к ней. Черное небо было исполосовано ветвями по краям, но даже сквозь их паутину звезды освещали поляну так, словно солнце и не садилось. Глаза Леса горели так же ярко, а туманность их гипнотизировала. При даже мимолетном взгляде в них поляна начинала кружиться в вальсе, и Лена зажмурилась, чувствуя, как подступает тошнота.

– Лен? Лена, не уходи от меня, – нежно прошептал он, приобнимая ее, но даже с закрытыми глазами она попыталась вырваться. Не было больше ее Леса. Тот, кто стоял перед ней, был холоден и бесчеловечен. Каждой клеткой она ощущала эту подмену. – Вспомни, вспомни о наших мечтах быть вместе! Теперь мы сможем, слышишь?

Когда Лене все же удалось открыть глаза, перед ней стоял вовсе не Лес. Его силуэт плыл, из человека превращаясь в огромное полупрозрачное существо. Высотой с двухэтажный дом, оно стояло на сухих длинных ногах и имело такие же руки. Сквозь туманное тело просвечивал скелет, который чем-то напоминал человеческий, но был таким тонким и вытянутым, с сотней позвонков на спине, что больше оказался похож на чудовище.

Особенно с пятнами крови на лице и длинных пальцах.

Это и было чудовище. От человека, которого Лена полюбила, в нем не осталось ничего.

Перед ней возвышался дух леса. Хозяин ночи Бауш.

Она не заметила, как стала пятиться назад, а губы затряслись, так что совсем скоро могла наступить истерика. В платье, двух свитерах и куртке ей внезапно стало так холодно, что руки задрожали. И дело было совсем не в морозе.

Дух тем временем опустился вниз, застывая лицом в нескольких метрах от Лены. Он был высотой с сосны вокруг, но сейчас его голова оказалась ровно в человеческий рост. Глаза-камни горели лунным светом и смотрели на нее одновременно с опаской и интересом. Он должен был внушать ужас, но словно сильнее боялся Лену, чем она его.

Дух свернулся калачиком, и его дымное тело разошлось в разные стороны туманом, медленно растворившимся в воздухе. В центре поляны снова стоял Лес, все в той же одежде, а вокруг него сидели одиннадцать волков. Их шерсть будто была соткана из звездной пыли, белоснежной и мерцающей. Одиннадцать величественных фигур окружали Леса, как короля сопровождают его подданные.

Лена кинулась к нему, несмотря на окружающих его хищников, и прижалась, обхватывая руками как можно крепче. Он обнял ее в ответ, тяжело дыша.

– Я здесь хозяин, – произнес он тихо, но в тишине ночного леса это прозвучало оглушающе. – Теперь нам никто не помешает.

Она отстранилась, потрясенно глядя на того, кого, как оказалось, совершенно не знала.

– Это ты – жердяй? Ты устраиваешь ночь Бауш? Из-за тебя пропадают дети? – стала сыпать вопросами Лена, пытаясь хоть как-то справиться с распирающим голову недоумением.

Лес улыбнулся, на мгновение запрокидывая голову к небу. Та ощутила, как на мокрые щеки ложатся снежинки.

– Я дух леса. Один из двенадцати, составляющих Бауш. И я так рад, что ты не сбежала.

Он поцеловал ее, но Лена ощутила лишь холод на губах. Тогда она будет думать, что сама выбрала быть с Лесом, быть женой лесного духа – и даже родит ему дочь. Будет ворожить, как мать, и чувствовать себя хозяйкой этого места. Однако очень скоро поймет, что не Лес даровал ей то, что она умеет. И что не такую жизнь хочет для Настеньки, да и для себя тоже. Мираж, что наслал Лес, ослабнет, и Лена захочет вернуть все, как было раньше.

И тогда он заберет у нее все, чем она когда-либо дорожила.

«Думаю, это судьба», – улыбнулся ей десятиклассник Елисей, когда они сели за одну парту.

– Быть здесь – твоя судьба, – прогремит над лесом, так что птицы поспешат скрыться с поляны, а преданные волки прижмутся к земле.

Тогда Елена Федоровна и поймет, что если она сама не может сбежать, то сделает все, чтобы защитить от Бауш дочь.

Слава не сразу понял, что именно произошло – только что он держал Варю за руку, а в следующую секунду его уже несет тетя Ирина, направляясь прочь из дома. Он стал крутить головой в поисках сестры, но, не найдя ее, ощутил ползущий под кожей страх. Тем временем старушка вынесла его за калитку, наконец опуская на снег и хватая ладонь так, что кости на мгновение затрещали.

– Куда мы? Где Варя? – воскликнул он, оттягивая руку и пытаясь вырваться. – Я без Вари никуда не пойду!

Слава стал упираться ногами и трястись, стараясь вырваться, но лишь повалился, а тетя Ирина продолжала его тащить, но теперь волоком. Снег мгновенно залепил глаза и рот, и тот закашлялся, представляя, как будет ругаться мама. Хотя она и говорила доверять ей, все же он чувствовал, что речь шла совершенно не об этом.

– Отпустите! Я буду кричать! Варя! Варя!

– Ах ты, негодный ребенок! – зашипела соседка, резко разворачиваясь и одной рукой ставя Славу на ноги – он впервые видел, чтобы старушка была способна на подобное. – Зачем тебе Варя? Она же тебя не любит! Ты ей не нужен, как и всей семье. Ты для них обуза. Они были благодарны, когда я согласилась тебя забрать.

Он часто задышал, чтобы сбить надвигающуюся волну слез. То, что говорила тетя Ирина, всегда улыбающаяся и кормящая замороженной рыбой, ему совсем не нравилось.

– Что ты плачешь? Разве ты не знал об этом? Ни разу не задумывался, какую тяжесть заставляешь нести свою семью? Ты же просто отобрал у своей сестры все: учебу, работу, друзей, жениха, все будущее!

– Я ее друг! – запищал Слава, вытирая глаза. – И она любит меня! И я ее люблю!

Тетя Ирина усмехнулась, выказывая сомнения.

– Тогда почему она меня не останавливает? Зачем этим утром, вместо того чтобы вести в школу, она привела тебя ко мне? – с улыбкой произнесла она, явно насмехаясь. – Ты же не думаешь, что она не знала, куда вела тебя?

Он шмыгнул носом, изо всех сил сжимая кулаки.

– Не знала! Не знала! Я точно знаю! Варя любит меня!

– Не любит. Иначе бы жалела тебя, а не делала вид, что ты не болен. Ей просто все равно.

Как Слава ни старался, а паника накрыла с головой: тетя Ирина права. Когда ему становится плохо, сестра всегда злится на него. Злится за то, какой он есть. Ненавидит. Но как только он становится нормальным, то сразу начинает улыбаться и играть. Если бы приступов не было, сестра дорожила бы им больше.

Он никогда не задумывался, что мешает Варе. Она же его любит и хочет провожать и встречать из школы, кормить, играть, давать лекарства. Так делает мама, а мама любит его. Значит, и сестра любит.

Вот только мама всегда плачет и расстраивается, когда Славу снова заклинивает. А Варя злится.

Злится на него.

А злится – значит не любит?..

– Все, хватит сопли распускать, – шикнула тетя Ирина, снова хватая его за руку и уводя прочь. – Я приведу тебя туда, где тебя примут как родного. Они уже ждут и надеются, что ты придешь, понимаешь? Нельзя их разочаровывать.

Слава даже сделал несколько шагов, ведомый ее словами, но вспомнил о матери – она точно любит его и ждет.

– Мама! Мама меня любит! И ждет, и не надо мне еще родных, у меня есть! – светясь от посетившей голову догадки, воскликнул он.

Тетя Ирина запыхтела, словно старый чайник на плите, и, едва сдерживаясь, толкнула в сторону его дома.

– Иди! Посмотри, как тебя ждут и любят.

Воспользовавшись моментом, он бросился через раскрытую настежь калитку к двери. Слава всем весом повис на ручке, но та не поддалась, даже не сдвинувшись с места – значит, заперли. Смахнув предательскую слезу, он твердо решил: закрыли – не значит, что не ждут его. Все запирают. Темно еще, опасно.

Старушка приблизилась, лишь когда он уже смирился с поражением, кряхтя и хромая на одну ногу. Однако она без особых усилий подняла его, сажая на плечи, и подошла к окну вплотную. В нос ударил запах трав и гари, а еще чуть сладковатый и противный одновременно, так что Слава поморщился.

Но он быстро забыл о неудобствах, когда перед глазами появилось окно. Из него отлично просматривалась кухня, придвинутый к нему стол и стулья вокруг, кухонный гарнитур и дверь. Но все это было неважно по сравнению с тем, что там происходило.

Стол был накрыт деликатесами, некоторые из которых Слава даже не видел – с его появлением в доме готовили только полезную еду, без жира и сахара. Зато он отлично узнал красную рыбу, разложенную на тарелке толстыми ломтями, и большой торт с шоколадным кремом. Его старательно нарезала Варя, облизывая пальцы и нож.

Ирина что-то зашептала, и до ушей долетел знакомый голос:

– На сколько кусков режу? – крикнула Варя, оборачиваясь к проему, где секундой позже показалась мама.

– Чтоб на троих получилось. – Она улыбалась, натирая салфеткой стеклянный бокал. – Леша, ну где ты там? Только тебя ждем!

Теперь на кухне появился и папа. Слава так давно его не видел, что в груди всколыхнулась обида.

– А я уже!

В руках отца была бутылка шампанского, пробку которой он старательно откручивал. Хлопок – и напиток полился в отполированные бокалы. Варя и мама подхватили свои, уже наполненные, и радостно чокнулись с папиным.

– С освобождением! – провозгласил он под звон стекла, и сестра подхватила:

– Наконец-то! Я думала, что больше не выдержу!

Мама хихикнула, кивая.

А Слава понял, что плачет, по разъедающим кожу слезам. Вода мгновенно застывала, прилипая, и он сильно потер и так красную кожу, пытаясь снять слой льда.

Как же они могли?..

– Не реви. Ты не виноват, что был для них обузой, – слабо попыталась успокоить тетя Ирина, снимая его с плеч и ставя на ноги. – Есть те, кто такие же, как ты. Кто будет рад дружить с тобой. Те, для кого ты будешь человеком, а не грузом.

Он замотал головой, протестуя против всего: он не хотел идти, не хотел соглашаться, не хотел ничего, только чтобы всего этого не было. Чтобы все снова стало как было, и все равно, чего это будет стоить.

Старушка, так и не добившись согласия, присела напротив него и воспользовалась последним аргументом:

– Дима же твой друг, правда?

Слава шмыгнул носом, осторожно кивая. Он не понимал, почему старуха вспомнила об этом, но чувствовал, что ничем хорошим это не закончится.

Дима был щуплым мальчиком в очках, с белыми волосами и светлыми глазами, которых было почти не видно. Именно с ним Елена Федоровна посадила его в первый день, и они сразу поладили. Оказалось, что они оба играли в «Бравл Старс», и все следующие перемены были посвящены общему увлечению.

Сосед не пользовался авторитетом в классе из-за внешности и хороших оценок, но скучно с ним не было, поэтому Слава не спешил менять его на кого-то другого. И именно Дима рассказал ему о своем лучшем друге, благодаря которому никто в классе, даже задира Макеев, сидящий за спиной, не решался на него наезжать.

– Если он хотя бы посмотрит в мою сторону, мой друг его порвет, – поделился тот на перемене, косясь в угол, где Макеев тряс мелочь с их одноклассника.

– Старшак? – предположил Слава, заинтересовавшись настолько, что отложил телефон.

Почувствовав это, Дима вальяжно развалился на стуле и стал рассказывать:

– Не, он не со школы. Но очень круто-ой, – протянул он, разводя руками, показывая весь его авторитет. – Он свободно ходит ночью, даже в лес! Видел костры? Это его компашка.

– Его отпускают родители? – поразился тот.

Дима деловито отмахнулся.

– Он их не спрашивает.

– И они не ругаются?

– Конечно нет, он же взрослый и крутой! – воскликнул он с явным напором, словно Слава не понимал очевидного. – Завтра я пойду к его костру, и меня примут в компанию.

Дима хвастался, и он это понимал, однако от зависти взгляд заслонила пелена. Ему тоже до ужаса захотелось с ним, к его крутому другу, который может гулять ночами и жечь костры. Слава никогда не чувствовал себя таким свободным – все же таблетки и предостережения делали свое дело. Он даже ходить в школу и обратно мог только с сестрой, и, хотя любил гулять с ней, все же ощущал некую собственную беспомощность. Те, кто ходили сами, были круче.

А те, кто ходили по ночам, намного круче.

– А твои родители? – поинтересовался он, надеясь расстроить Диму. – Они ведь не отпустят?

Но смутить его не вышло – ответ был заготовлен:

– Ничего они не сделают.

Слава тогда решил, что он просто красовался, а завтра получит от родителей и придет в школу поникший. Но вышло иначе – друг не явился ни на следующий день, ни потом.

А ночью сам он увидел в окне того самого Диминого друга.

– Хочешь, я отведу тебя к нему? – улыбнулась тетя Ирина, поглаживая его по плечу. – Дима уже заждался тебя. Он любит тебя больше, чем кто-то из них.

Она указала на дом, и Слава ощутил свернувшийся внутри узел. Предательские слезы снова выступили, застилая все вокруг. Он не осознавал, как переступал ногами, и тетя Ирина вела его за руку, а родной дом удалялся, теряясь в темных ветках. Попытался вырваться или хотя бы сжать пальцы в кулак, но мозг отказывался позволять ему пользоваться собственным телом. Но мог лишь наблюдать со стороны, не в силах вмешаться, но вскоре и видеть что-либо перестал – вокруг стало так темно, как если бы он закрыл глаза, и только хруст снега отдалял его от мысли, что он погружается в сон.

Это продолжалось так долго, что слезы закончились, и Слава успел смириться и затаиться, даже не пытаясь вернуть чувствительность конечностей. Он пришел в себя лишь, когда старушка встала как вкопанная, разворачивая его к поляне.

Здесь было светло и ярко от пылающего костра, а едва глаза привыкли к свету, Слава разглядел приближающегося Диму в смешной меховой шапке. Он подлетел, хватая его за руку, и без слов увлек за собой, к огню. Там были еще дети, такие же светлоглазые, как сам Дима, и они все смеялись и ели странное эскимо без шоколада, которое сразу вручили и ему.

– Держи мартышку! – воскликнул Дима, стараясь перекричать треск костра и ритм, будто кто-то бил в барабаны.

Мартышка оказалась сладкой и сливочной на вкус, напомнив мороженое с ягодами. Их ели все дети вокруг, и Слава тоже облизал, чтобы не выделяться, хотя такие лакомства ему всегда запрещали из-за сахара и большого содержания жира. Но здесь не было родителей или Вари, чтобы запретить. Их троих больше не было в его жизни. Раз они забыли о нем, то и он сможет. Только сдержать бы предательские слезы.

Были здесь школьники и постарше, и странные существа, что танцевали вокруг костра, – их Слава не сразу заметил, спутав с дымкой.

Он уже был с ними знаком.

Все дети оказались охвачены весельем, которое постепенно передавалось и ему. А еще все они были седыми до кончиков волос и имели светлые глаза.

Он обернулся, находя тетю Ирину взглядом у границы поляны, но сразу же был увлечен другом в круг танцующих. Они извивались, так что больше было похоже, будто у них судороги, а фигуры их постепенно прорисовывались из дыма, сквозь который был различим скелет.

– Это мой лучший друг, – гордо заявил Дима, указывая на самое высокое существо из круга.

При виде Славы его глаза зажглись ярче любого костра.

Лена подняла на него полные злых слез глаза и прошипела:

– Видите? Этот все Лес! А с Настей он так просто не расправится, утащит в лес и больше не отпустит! Ему место в Бауш уже наскучило, так что на очереди моя Настя!

Она кричала, срывая голос и задыхаясь от гнева. Руки тряслись, но даже ими размахивала так, будто была готова убить любого, кто к ней приблизится.

Владимир покачал головой, едва обретая дар речи. Вид соседки его пугал едва ли не сильнее, чем перспектива встречи с медведем.

– Какая Бауш, Ленка? О чем ты вообще бредишь? Какой лес?

Злость исчезла с ее лица, сменяясь растерянностью и даже страхом. Она наконец поднялась с земли, даже не ежась от холода, и медленно приблизилась к Владимиру. Ее глаза выцвели, а черты лица заострились, став нечеловеческими. Казалось, кожа светилась белым светом изнутри, и если бы не одежда, Лена бы слилась с сугробами вокруг.

– Что с тобой? – поразился тот, едва удерживаясь, чтобы не отшатнуться – глаза, казалось, смотрели сквозь него, замечая лишь страх и биение его сердца, быстрое дыхание. Так смотрят звери. Ровно в глаза и лишь для того, чтобы оценить добычу. – Что с тобой случилось, Лена?

У нее снова навернулись слезы, рискуя разрезать мокрыми полосами белые на морозе щеки, так что она отвернулась, прикрывая лицо руками.

– Это Лес… Это он настаивал на свадьбе… А знаете, как члены Бауш женятся? Поят людских женщин собственной кровью, делая их себе подобными – без сил, но с такими же изъянами. Чтобы никогда к человеческой жизни не вернулись! – Последние слова Лена выплюнула, наконец, показывая характер. Владимир, грешным делом, считал, что она безвольная овечка, пускай и добрая и любящая, но все же бесхребетная. Мать-тиран постаралась вырастить себе молчаливую и исполнительную слугу на старость, без мнения и жизни. Однако то, что эта овечка спустила на него пса, было большим потрясением – выходит, добиваться своего она умела. Но зачем ей было все это? Почему держала Владимира, защищая не его, а сбежавшего медведя? Шок от увиденного медленно рассеивался, и голову заполняли вопросы. – Вы что, в самом деле не знаете про Бауш? Весь поселок знает, что выходить из дома в следующие сутки нельзя, потому что жердяи ищут себе замену.

Тот вытер испарину со лба, рискующую превратиться в лед в ближайшие секунды, и покосился на Моську. Она, как домашняя необученная собака, валялась в снегу, радостно улюкая, и глазом не вела на свою недавнюю добычу.

– Ленка, я ни сном ни духом. Хотя вырос здесь, – развел руками Владимир. – Даже мать твоя, с которой мы учились, и словом не обмолвилась за все годы. Скорее всего, и весь остальной поселок тоже.

У нее, казалось, выбили из легких весь воздух. Она пискнула, покачнувшись, и беззвучно произнесла:

– Как?

Был лишь один ответ.

– Не знаю.

– То есть, – Лена снова качнулась, на этот раз едва не обрушиваясь в сугроб, и устояла лишь благодаря поддержке Владимира. – Никто здесь никогда не знал о ночи Бауш? Не прятался сам и не прятал детей?

Та крутила головой по сторонам, пытаясь заглянуть хоть в одно окно вокруг, но в каждом из них свет был погашен, так же как и в доме его самого.

– Видите? Все спрятались, никто не хочет встретиться с жердяями в эту ночь! – продолжала настаивать она, тыкая в каждый дом, который только был виден отсюда. – Разве ваша семья никогда не боялась Бауш?

– Мои легли спать так же, как и каждую ночь, – с трудом выговорил Владимир, понимая, что эти слова станут для нее окончательным разочарованием.

Лена готова была плакать от чувства обмана, и он разглядел это в каждом нерешительном движении. Как в его голове не укладывалось то, что говорила соседка, так же и она не могла принять его слов.

Заплакать или начать биться в истерике не успела – входная дверь заскрипела за спиной, и Владимир обернулся, замечая на пороге Настеньку.

Растрепанную, с распустившейся одной косой, в сорочке и с плюшевым медведем, чей второй глаз-бусина вот-вот рисковал оторваться.

– Мама?

– Иди в дом, Настя, – скомандовала Лена, даже не оборачиваясь к ней. Голос ее оказался непривычно холодным и злым. Так с дочерью она не говорила никогда. – Немедленно.

Она захныкала, готовая в следующее мгновение закричать и разрыдаться. Чувствуя это, соседка еще громче и злее спросила:

– Ты что, не услышала меня?

– Лена, – укоризненно покачал головой Владимир и обратился к Настеньке, уже утирающей капли на щеках. – Золотце, иди в дом. Мы сейчас придем.

Она еще раз обиженно взглянула на мать, крепче прижала медведя и исчезла за дверью.

– И ты иди туда же, – уже грубо бросил он, хватая Лену за руку и таща за собой на крыльцо, даже не боясь начинающей рычать Моськи за спиной. – Сиди тихо и не высовывайся. Мы с мужиками разберемся, и никто не пострадает.

Но соглашаться так просто она не собиралась – вывернулась, едва не ломая руку, и попыталась сбежать, но Владимир силой затолкал ее, так что только пальцы остались держать дверь.

– Только попробуй ее убить! – кричала соседка, глядя на него обезумевшим взглядом. – Только попробуй, и я сама тебя в тайгу заведу и потеряю!

– Угомонись! – гаркнул он. – Еще меня с диким зверем обращаться всякая мелочь не учила. Убирай руки или отобью к чертовой матери!

Лишь на мгновение Лена ослабила напор, но и этого двери хватило – она захлопнулась, а для надежности Владимир задвинул железный ящик, что служил для хранения садовых инструментов и был в человеческий рост шириной и в половину высотой. У любого человека наверняка возникли бы проблемы с его передвижением, но на адреналине, подскочившем в крови от мысли, что по поселку бегает огромный медведь, сдвинуть его с места ничего не стоило. Главное, чтобы они точно не смогли выйти и помешать – если охотник знает, что семья в безопасности, его руки развязываются.

С той стороны стучали и кричали, но что именно, через толстый металл было не разобрать. Владимир и сам догадывался, какими словами его кроет Лена, но другого выхода он придумать не мог, да и не стал бы тратить драгоценное время. В любой момент кто-то может выйти на улицу и наткнуться на дикого зверя в своем дворе.

Моська проводила его настороженным взглядом, а едва он ступил за порог, поднялась и двинулась к калитке, толкая ее носом и прикрывая от непрошеных гостей. Закрыть на замок собака бы не смогла, но даже эту надрессированность тот оценил, после чего сразу же поспешил к своему дому.

Ночь с каждой минутой становилась все темнее и холоднее, а едва он ступил на крыльцо, как даже глаза защипало от мороза. Казалось, температура упала так сильно, что можно было замерзнуть дорогой до дома, занимающей ничтожное время. Владимир яростно заколотил в дверь, намереваясь разбудить домочадцев, как вдруг нос учуял солоноватый запах.

Кровь.

Он медленно оглянулся в поисках источника. Дорога до леса была ярко освещена вплоть до линии, разделяющей ближайшие дома от начала деревьев. Оттуда слышалось прерывистое, бешеное дыхание и утробное рычание, исходившее сразу из нескольких глоток. Звериные фигуры выплывали из тьмы, медленно и слаженно направляясь прямо по дороге. Их шаг был ровным, дыхание – единым, а направление пугало едва ли не сильнее их количества.

Больше десяти огромных белых волков двигались к дому Лены.

Никто из них даже не повел ухом в сторону Владимира, словно тот и не стоял в нескольких десятках шагов от них. Тело сковало не только холодом, но и паникой, так что он застыл, не шевелясь. Волки же шли, будто не касаясь земли, плыли по снегу, как призраки. Пасти их были испачканы в крови, а следы от лап оставались красными пятнами по пути следования.

Когда Владимир отмер, они уже окружили участок по периметру забора, но заходить не рискнули. Просто заняли места, замирая сидячими статуями вокруг.

Ровно одиннадцать.

Моська пригнулась к снегу, скалясь и рыча, так что шерсть вздыбилась, а зубы заблестели в свете фонарей. Она вертела головой, не зная, на какого противника направлять всю свою злость, и явно понимая: одна собака, даже овчарка, не справится с целой стаей таежных волков.

Тайга с Барсом тоже повыползали из будок, озадаченно поглядывая то на Владимира, то на компанию за забором и ожидая команды.

– Внимание, – бросил он, отстегивая карабины на ошейниках, и собаки обернулись к воротам, готовясь кинуться в любом момент.

Тот яростно заколотил по двери, но не услышал ответа или щелчков в замке. Времени почти не оставалось, и волки могли в любой момент направиться к нему, а он даже кочергу оставил в соседском доме.

– Позасыпали вы там, что ли?! – шепотом выругался Владимир, краем глаза следя за движением волков.

До него им не было никакого дела.

Решившись на крайние меры, он подхватил полено и со всей силы бросил в кухонное окно. То с грохотом разбилось, как и ожидалось, а осколки осыпались на снег у стены. Такой звук точно должен был перебудить всех в его доме.

– Люба, открывай! – взревел Владимир для верности.

По ту сторону послышался топот, спустя мгновение – лязг замков, и дверь отворилась. Жена оказалась сонной, в плотно запахнутом халате и со взъерошенными волосами, выбившимися из косы. Она щурилась, глядя на того из темноты дома, освещаемого фонарем над головой, и едва была способна осознавать что-то после сна. Ему было не до церемоний, поэтому он оттолкнул застывшую на пороге, задвинул засов и бросился к стене, на которой всегда висело заряженное ружье.

– Ты что натворил?! – придя в себя, воскликнула Люба, ежась от свистящего через раму сквозняка и кутаясь в цветастый халат. – Как мы будем жить с разбитым стеклом? На дворе февраль!

– По поселку бегает медведь, а за забором целая стая волков – выбитое окно мы переживем, – отрезал Владимир, доставая из ящика патроны и ножи.

У него был неплохой арсенал, и с чем нужно идти против медведя, он знал хорошо, хотя сам на него не охотился. Нельзя было трогать косолапых в тайге, и так на грани вымирания – это знали все порядочные охотники. Но когда вопрос встает о жизни и смерти, становится уже не до сохранения краснокнижных видов. Нужно защищать себя и свою семью.

– Как медведь? В поселке? – Весь гнев в голосе Любы испарился, а сам голос сел и стал чуть слышен. Когда она волновалась, то вовсе теряла дар речи. – Он же может залезть через разбитое окно! Что ты натворил?

Владимир вздохнул, осознавая: об этом не подумал, когда пытался попасть в дом. Он оглядел окно, из которого на подоконник уже стало задувать снег, и критично вздохнул.

– Значит, так, – начал тот, сжимая плечо жены в попытке хоть немного успокоить. – Ты сейчас идешь на второй этаж и опускаешь люк, запираешься на замок. Сидите с Томой там до тех пор, пока я не приду. Даже если кто-то из зверей сюда сунется, железный люк никто из них не пробьет. Может, придется сидеть долго, поэтому я сейчас подниму вам несколько буханок хлеба с кухни и консервов.

Едва он договорил, Люба вцепилась в его руку так, что даже ногти впились в кожу через ткань.

– А ты? – потерянно отозвалась она.

– Я пойду защищать нас.

– Нет, пожалуйста…

– Люба.

Вот, пожалуй, причина, почему из множества девчонок именно на ней женился Владимир – она была идеальной женой. Всепонимающей и всепрощающей. Такой, что ждет дома, встречает с ужином и пускай не дарит то тепло, за каким он ходил к Ленке, но зато всегда подчиняется воле.

Он вышел из дома с тревогой в груди. Не за родных – семья была в безопасности. Люк, что они с мужиками наварили в погреб и на второй этаж, мог выдержать ядерную войну – в этом не было сомнений. Люба и Тома в безопасности. А с едой и вовсе смогут пробыть там приличное количество времени. Владимир рассчитывал справиться намного быстрее.

Он позвонил знакомым охотникам – по несколько раз в каждый дом, но ни один из мужиков не взял трубку. Это добавило беспокойства – что, если кто-то из них успел встретить медведя, но оказался совершенно не готов? С другой стороны, что, все сразу? Такого быть не могло, а значит, снова проблемы со связью, может, из-за ветров кабель какой порвало.

Но тогда связь была бы недоступна. Он продолжал звонить, и никто не удосуживался прервать поток гудков в трубке.

Как ни пытался Владимир себя успокоить, а картины встреч друзей с медведем все равно всплывали перед глазами, и сердце замирало от каждой из них. Он тряхнул головой, прогоняя мрачные мысли.

В любом случае не могли друзья все столкнуться с ним в одно время, а значит, эти «охотники» спят по домам и в ус не дуют.

Позвав Тайгу с Барсом, а Мороза и Снежка запустив в дом для защиты семьи, Владимир приставил приклад к плечу, готовый выстрелить в любой момент, и отправился со двора. Теперь в любой мелькнувшей тени может оказаться дикий зверь, так что нужно быть готовым. С карабином он и в одиночку справится с медведем, а с собаками – тем более. Так он пытался успокоить себя.

Волки продолжали сидеть, как ледяные статуи, с чуть приоткрытыми пастями, из которых даже не шел пар. Владимир прошелся взглядом по окнам, надеясь не увидеть в них Лену с Настенькой, которые послушно сидят в углу и не высовываются, но заметил появившийся в окне кухни силуэт.

Будто получив какую-то команду, волки подняли морды к небу.

И завыли, как воют те, кто призывают вожака к добыче. Протяжно и вопрошающе, будто вымаливая оказать честь и прийти к трапезе. У Владимира мурашки побежали по спине от их голосов, хотя волков он никогда не боялся. Казалось, тот, кого они призывают, стократно страшнее даже самого большого и голодного медведя тайги.

Когда вой стих, из леса вышло существо, отдаленно напоминающее человека. Оно было высотой с двухэтажный дом, но при этом имело длинные ноги и руки, больше напоминающие тонкие ветки. Кожа мерцала белым светом, будучи при этом полупрозрачной, и через нее просвечивал вытянутый скелет. Лицо чудовища было приплюснуто и не имело никаких черт, даже век, рта или носа не узнавалось. Только два прожектора на уровне глаз светились, посылая лучи холодного света туда, куда смотрело существо. Оно словно вовсе не имело твердого тела, а то, что виделось глазу, могло рассеяться дымкой из-за любого неловкого движения. Оно казалось Владимиру туманом, мороком, совсем не свойственным этим краям посреди февраля. Он несколько раз выстрелил, целясь туда, где должно было быть сердце, но пули проходили сквозь тело, угождая в сплетение веток за его спиной. Однако удары чудовище явно почувствовало, потому что замерло, медленно оборачиваясь в сторону охотника.

Тот поднял карабин выше, готовый стрелять, даже если это окажется бесполезным, а псы рядом угрожающе залаяли. Они привыкли бежать за добычей после выстрелов, однако это чудовище им видеть еще не приходилось, и волнение Барса с Тайгой Владимир ощущал собственной кожей. Он и сам не верил, что видит это на самом деле.

Существо приподняло руки, выглядевшие как огромные культи с противолежащим отростком, и замахнулось в сторону Владимира. Он легко увернулся, как и собаки – движения были до того неуклюжими и замедленными, что от них можно было уйти пешком.

В окнах Иринкиного дома мелькнул свет. Всего на мгновение комнату озарила настольная лампа – и сразу же погасла, но этого хватило, чтобы существо забыло о Владимире, снова обращаясь к цели.

Волки отмерли, опуская голову и принимая оборонительные позы. Моська продолжала рычать, но Владимир слышал, как ее голос все чаще срывается на писк – домашняя собака была совершенно не готова к таким событиям. Даже Барс с Тайгой, привыкшие к охотничьему промыслу, явно подергивались, понимая абсолютное большинство противника.

Владимир еще дважды выпустил пулю в спину существу, но оно и думать забыло о надоедливом человечишке, неуклюже двигаясь в сторону калитки. Чудовище невесомо ступало по снегу, абсолютно не проваливаясь, но замерло в шаге от забора, будто остановленное невидимой преградой.

А в следующую секунду рассыпалось миллионом искр вокруг, расстелившимся свежим пушистым полотном по протоптанной тропинке.

И вот перед калиткой уже был человек. Молодой парень, если быть точным, наверняка недавний студент. На нем была бесформенная одежда, из которой угадывалась разве что потрепанная куртка и джинсы. Он стоял спиной, и Владимиру было не видно его лица, но копну совершенно белых, вьющихся до плеч волос разглядеть удалось.

Точно таких же, как у Лены.

«Неужто батек явился», – подумалось ему, но карабин он не опустил.

Парень тем временем вгляделся через прутья забора и, подняв голову к окну, в котором совсем недавно мелькнул свет, пропел:

– Леночка, дорогая! Выйди, порадуй глаз, а то все прячешься от мужа, как чужая! Али секреты от меня какие?

От его голоса, звенящего как хрусталь, у Владимира на мгновение потемнело перед глазами. Так обычные люди не говорят и даже не поют.

Так звучит сама тайга.

– Эй, ты, – грубо бросил он, привлекая внимание паренька. – Кто такой и чего надо в поселке?

Тот нарочито медленно обернулся, улыбаясь так, словно ему кто-то вручил леденец. Развел руками, то ли собираясь обнять Владимира, то ли стиснуть, но те безвольно рухнули вдоль швов.

– Чей будешь, мужик? Неужели к моей жене захаживал? Да-да, по глазам вижу. Так я не жадный, мне главное ребенка своего забрать, а то как-то нечестно получается, да? Столько лет уже прошло, а я и не видел его. Вот у тебя есть дети?

Краем глаза он заметил, как Лена едва не вплотную подошла к окну, наблюдая, хотя и не зажигая свет и зажимая рот Настеньке, чтобы она не дай бог не издала ни звука, а та брыкалась, совершенно этим недовольная.

Владимир сразу же бросил взгляд обратно на молодого отца, чтобы не вызвать подозрений.

– Зря вернулся, – наконец выдал тот, продолжая держать гостя на мушке. – Ленка живет без тебя припеваючи. Ты мертвый ее глазу явно приятнее, чем живой.

– И что, застрелишь меня? – самодовольно произнес он, вставая грудью вплотную к стволу. Волки поблизости стали рычать, пока не бросаясь на защиту. Глаза паренька были белее снега вокруг, оттого зрачок выглядел бездонной черной дырой. – Ты, мужик, не понимаешь ничего. Так что и не лезь со своей стрелялкой, ладно?

Владимир хмыкнул, не собираясь убирать оружие и беречь этого дурака – думает, что выживет после пули в грудь в упор, пусть и дальше красуется.

– Я этой стрелялкой тебя быстро научу Родину любить. Посмертно, правда, но зато доходчиво.

– Посмертно – это явно не про меня. – Парень покачал головой, отходя назад.

Это было командой – трое волков сорвались со своих мест, готовые загрызть Барса, Тайгу и Владимира. Не думая ни секунды, он нажал на курок, хотя это бы не отменило команды. Пуля прошла насквозь, угождая в одно из окон и с грохотом его пробивая.

Полилась кровь. Ее было так много, что Владимир не мог разобрать: его она, паренька или смешанная с волчьей и собачьей. Волкам пули были нипочем, как и их хозяину, поэтому оставалось лишь откидывать их прикладом. Он не чувствовал боли, но вспышки перед глазами застилали все вокруг, так что даже нельзя было оценить происходящее. Пахло порохом, отовсюду звучал лай, лязг и рычание, смешанные с треском рвущейся плоти.

Но все это было до.

До того, как на лесной тропе появился медведь.

Бурый и огромный, в несколько сотен килограмм весом, он стоял на мощных лапах и скалился, предупреждая, что сейчас бросится напролом и будет раздирать острыми зубами до последней капли крови.

Владимир едва чувствовал руки, когда перезаряжал оружие – одна из них была мокрой и красной, но рассматривать ее не хотелось. На морозе или от страха, но он не мог ощутить всех пальцев и решил, что пересчитывать их точно не время.

Муж Лены нашелся все на том же месте у калитки – он не вступал в бойню, лишь наблюдая и изредка бросая взгляды на окна в надежде хоть что-то разглядеть. Но они с Настенькой пропали, и Владимир обрадовался этому, как единственной хорошей новости.

Тот задействовал лишь троих волков, решив, что с их компании хватит. Остальные продолжали величественно сидеть на своих местах, чуть приподняв морду к вышедшей из-за облака луне.

Барс и Тайга едва стояли. На его боку была рваная рана, а глаз закатился, залитый кровью. Она лишилась половины уха и волочила заднюю лапу.

Их пасти были в крови, которая оказалась неожиданно темной, почти черной. Весь снег в несколько метров вокруг оказался пропитан ею, и запах смерти витал повсюду, впитывался в одежду, подкатывал комом в горле. Владимир решил, что это и есть конец. Живыми им отсюда точно не вырваться.

Заметив медведя, парень приветливо махнул рукой, будто тот был его старым приятелем, и воскликнул:

– Какая встреча! Даже дорогая теща решила заглянуть на огонек! Не думаете же вы, Ирина Мартыновна, что и в этот раз я уйду ни с чем?

Владимир пересчитал пули – уже половину запаса он потратил. Причем ни одного мертвого волка не увидел, и все они были перепачканы кровью и подраны. Но их раны затягивались на глазах, а сами волки твердо стояли на лапах, ожидая команды.

Он заглянул в глаза медведя, чего делать совершенно нельзя, если не хочешь злить хищника, и разглядел в них совершенно неожиданную… человечность.

Черные глаза-бусины взирали на него с тревогой и грустью, свойственной только разумным существам. Медведю было жаль, что все так обернулось, в том числе для самого Владимира. Он был уверен, что знает эти глаза до щемящего сердце чувства, но не может вспомнить откуда. Когда зверь бросился, добавилась еще и полная уверенность, что его он не тронет.

Точно не тронет. Поэтому тот лишь отшатнулся в сторону, даже не пытаясь стрелять, и увел за собой Барса и Тайгу. Волки кинулись наперерез медведю, но не смогли даже затормозить его, походя на мелких мосек, которых слон затопчет одной левой. Царь леса бы и затоптал, но целью его были совсем не они.

Он несся на мужа Лены.

Парень, в свою очередь, лишь расставил руки в разные стороны, ожидая, пока зверь собьет его с ног и вгрызется в глотку, почти мгновенно убивая. Редкий человек сможет выжить после столкновения с ним лицом к лицу. Безоружный – ни один.

Но Владимир даже не пошевелился, чтобы помешать ему. Всего пара пуль, и у гостя останутся шансы выжить. Но жив ли он еще, если через него самого пули проходят насквозь и не наносят вреда?

Когда между ними остался один взмах когтистых лап, парень вскинул руки, снова рассыпаясь фонтаном снега. Там, где он недавно стоял, теперь не было и маленького сугроба, а медведь на полной скорости врезался в калитку, распахивая ее и кубарем докатываясь почти до крыльца. Моська при этом приветственно гавкнула, подскакивая к медведю, но не чтобы напасть, а лишь лизнуть мохнатую щеку.

Владимир так засмотрелся на огромного зверя, поднимающегося с земли, что совершенно не заметил движение поблизости – зубы клацнули в сантиметрах от его руки. Волк, подкравшийся сзади, был перехвачен Барсом, уже пытающимся перегрызть тому глотку. Чтобы защищать хозяина, ему не нужно было разрешение.

Должно быть, парень не дал им команды убивать – иначе бы лесные звери не разменивались на приветствия и стремились сразу к шее, чтобы вскрыть клыком артерию. Ловить руки – прерогатива домашних псов, которые лижут лица хозяев при встрече и виляют хвостом, но никак не таежных хищников.

Следом к Владимиру подскочил еще один, но его взяла на себя Тайга. Он поднял оружие, стреляя еще в одного волка, но очередной зверь все же повалил его на снег, топчась по груди, словно задираясь.

Он со всей силы ударил по морде волка карабином, не снимая пальца со спускового крючка, и в этом была его главная ошибка.

Прогремел выстрел.

А в следующее мгновение над поселком раздался звонкий детский крик, наполненный ужасом.

– Моська! Папа!

Владимир не мог не узнать этого голоса. Вот уже несколько лет он встречал его почти каждый вечер в ставшем родным доме. Он всегда сопровождался топотом маленьких ног и запахом детского шампуня, и хотя Владимиру совсем не нравилось, что Лена ничего с этим не делает, однако слышать это радостное «папа» было до расходящегося в груди тепла приятно. Его собственная дочь давно уже не вкладывала в это слово такого восторга и всеобъемлющего счастья, скорее стыдясь его, чем любя.

Но как бы он ни был счастлив каждый раз слышать «папа», теперь от этого крика мир вокруг рухнул, и вся их борьба оказалась бесполезной.

Каждая пролитая капля крови больше ничего не стоила.

Настенька была на крыльце все в той же сорочке, разве что плюшевый медведь оказался отброшен в сторону – Лена отчаянно пыталась затащить ее обратно в дом, но она вырывалась и убегала, даже отбиваясь кулаками от матери. Все ее внимание было приковано к медленно оседающей на снег Моське, чья шерсть на животе стремительно намокала.

Это Владимир в нее выстрелил.

Было поздно. Парень уже увидел Настеньку, уже пересек границу участка и двигался в их сторону, а волки обступали, чтобы никто не посмел ему помешать.

– Так вот какая ты, – с потрясенной улыбкой произнес он, не в силах отвести от Настеньки взгляда. Голос его благоговейно задрожал. – Как же тебя зовут?

Приблизившись, парень присел перед ней, пытаясь заглянуть в глаза, но она не обращала на него никакого внимания. Ее занимала лишь Моська, и в глазах ее сквозила тревога. Он прекратил попытки и наблюдал, что произойдет дальше.

Лена сверлила мужа взглядом, и если бы он мог сжечь дотла, то именно это и произошло бы. Она сжимала ладонь дочери, отводя ее за спину, но она продолжала вырываться и пыталась броситься в сторону Моськи.

Парень лишь протянул руку, чтобы дотронуться до щеки или волос, по-детски белых, которые наверняка потемнеют с возрастом, и не мог налюбоваться. Лена всхлипнула, снова дергая Настеньку на себя.

– Не надо, Лес…

Тот поднял на нее голову, медленно выпрямляясь. Владимир не видел, что он сделал дальше – только перепуганное лицо соседки и то, как она схватила дочь на руки и попыталась сбежать обратно в дом. Едва Лена обернулась, как его пальцы обратились рукой существа, и культя обхватила ее шею, а коготь на отростке мгновенно впился, и рванул на себя. На светлую блузку и волосы потекли тонкие струи черной крови, но та даже не пискнула, лишь выворачиваясь, чтобы отпустить Настеньку, и, пока она не побежала к Владимиру, захлопнуть дверь.

Но дочь все равно вырвалась, бросаясь через весь двор к Моське, что поскуливала все тише, а красное пятно на снегу рядом становилось все больше.

Настенька упала рядом, не заботясь о холоде и положив голову собаки на колени. Она прижалась к ней всем телом, рыдая и стирая слезы со щек вместе с кровью.

– Мося, только не умирай…

– Ты прятала ее от меня столько лет – на этом все, поняла? – прошипел Лес жене на ухо, но голос разнесся вокруг эхом.

Он отшвырнул ее от себя, так что она кубарем скатилась по ступеням в сугроб, а сам направился к Настеньке. Владимир рванул, сбрасывая с себя успевшего расслабиться волка, и вскочил на подмогу, но опоздал: медведь уже бросился наперерез, сбивая Леса с ног. Тот в полете обратился в существо, становясь сразу больше и сильнее медведя, так что зверь от одного удара отлетел к стене дома, с ревом боли сползая с нее.

Тот вновь стал человеком, в два движения оказываясь рядом с Настенькой. Моська уже прикрыла глаза, тяжело дыша и высунув язык, так что было понятно: осталось ей недолго.

Он присел рядом, обнимая дочь за плечи, и неожиданно предложил:

– Хочешь, я ее вылечу?

Это звучало еще более фантастически, чем все произошедшее этой ночью. Однако она подняла на него полные слез глаза и с надеждой прошептала:

– А вы можете?

На его лице заиграла такая теплая улыбка, будто он вдруг стал совершенно другим человеком. Не тем, кто пришел сюда, готовый убить всех, кто соберется ему помешать. Не чудовищем.

Вместо ответа Лес потянулся к ране, легко вытаскивая пулю и окрашивая собственные пальцы красным, после чего положил обе руки на затылок Моськи, зажмурился и что-то зашептал. Рана начала медленно затягиваться, вот только сама Настенька этого не увидела – мать уже уносила ее прочь.

– Нет! Моська! – кричала та, но Лене было все равно.

Когда рана полностью затянулась и парень смог обернуться, дочь уже была отправлена за дверь.

Волки завыли, наблюдая, как хозяин вновь обращается чудовищем, чтобы угрожающе ступить в сторону жены.

– Ты не войдешь! – неожиданно смело воскликнула Лена, глядя в лицо существу, заставляющему бояться одним лишь своим существованием. – Не пройдешь через порог, жердяям не войти больше в наш дом!

Что-то отдаленно напоминающее смех булькнуло в груди существа. Владимир успел только моргнуть, как напротив соседки снова был человек с белыми волосами. Он встал рядом, цепкими пальцами хватая ее за подбородок и притягивая к себе, чтобы ничего, кроме его глаз, не осталось в пределах ее видимости.

– Ты права, – немного подумав, кивнул Лес, и лицо исказилось звериным оскалом. – В ваш дом я не войду. Но что насчет всех остальных? Сколько в поселке детей, которые могут скрасить мои тоскливые, одинокие дни покинутого даже собственной женой?

Медведь поднялся, готовый снова вступить в схватку, но замер, понимая: если бросится, может зацепить и Лену. И если его не жалко ни одной клеткой сердца, то она – совершенно другое дело. Владимир разглядел в глазах зверя почти материнскую любовь и опасения за жизнь. Он оглянулся на Барса с Тайгой, но те стояли на равном расстоянии от него, чтобы в любой момент броситься защищать.

– Тебе не нужны другие дети, – почти выплюнула Лена, даже не пытаясь вырваться. – Тебе нужна родная кровь, чтобы покинуть место в Бауш.

– Это было бы идеально, – признал Лес, но ядовито добавил: – Но если мне не удастся поменять себя, я могу остаться главой Бауш, а детей брать для развлечения. И чужие могут быть расходным материалом, разве что менять их придется чаще. Вот, например, дочь этого мужика прослужит чуть меньше полугода. Он так рьяно тебя защищает, хочешь обменять свою дочь на его? Только знай: через полгода я приду снова. Так что, судьба моя?

Она замотала головой, освобождаясь и отрицая одновременно:

– Тебе нужны маленькие дети.

Кивок.

– Они служат дольше – это правда.

Равнодушие, с которым Лес обсуждал это, пугало даже матерого мужика вроде Владимира. Что этот парень делает с детьми, и почему об этом никогда не говорят?

– Но никто из них не может освободить тебя.

В глазах парня промелькнула нехорошая искра, а в следующее мгновение его руки сомкнулись уже на шее девушки. Он улыбался, наблюдая, как мечется, пытаясь вырваться, Лена, и шептал что-то на неизвестном языке. Владимир бросился к ним, понимая, что семейные разборки приобретают недопустимый уровень, но медведь его опередил. Он разбежался, прыгая на Леса сверху, и лишь чудом не задевая когтями отскочившую соседку.

Или нет – рукав, где она старательно что-то держала, стал стремительно намокать и чернеть. Не пытаясь помочь, она вскочила и направилась к двери, в то время как еще несколько волков бросились за ней, рыча и пересекая участок до двери в считаные секунды. Но едва Лена распахнула дверь, как из-за нее показалась Настенька. Обходя руки матери, она побежала к дерущимся Лесу и медведю ровно в тот момент, когда последний снова был отброшен к стене. Все произошло так быстро, что Владимир даже не понял, откуда взялся крик ужаса, разрезавший улицу.

Он принадлежал Лене.

Когти зверя, длинные и острые, как настоящие лезвия, прошлись по человеческой коже как по облаку, не встретив сопротивления. Казалось, и костей под этой кожей не было – ровно до тех пор, пока эти самые кости не стало видно в самих ранах. Глаз, не выдержав, потек, а следом за криком матери раздался детский, полный боли. Владимир слышал, как плачут дети в очереди на сдачу крови, как вопят перед магазинами, пытаясь выбить тем самым у матери игрушку, видел, как наматывают сопли, получив ремнем. Но услышав крик Настеньки, он решил, что его сердце остановится навсегда.

Не мог видеть, что произошло дальше – маленькая фигура накренилась, готовая упасть, но Лена сразу же подхватила ее, прижимая к груди как младенца. Кровь быстро пропитала юбку с блузкой, и хотя Владимир не видел ран, заметив такую быструю потерю крови, понимал: с такими не живут.

Медведь сделал шаг к ним, виновато хлопая глазами, но получил лишь надрывный крик матери:

– УЙДИ!

Владимир его не узнал. Мягкий, когда-то ласковый голос хрипел, будто принадлежал человеку, истекающему кровью. На Лене больше не было даже царапины на руке, которую она недавно зажимала рукой, но ее рыдания слышал весь поселок, зная: так умирает человек. Так умирает вслед за ребенком мать, заточенная в живом теле.

От Настеньки не доносилось ни звука, и Владимир допустил шальную мысль, что уже все. Она выглядела хорошо сделанным манекеном, который Лена крепко прижимала к себе, что казалось: отпустит, и тот упадет, будто наполненная рисом куколка.

Никто не рисковал приближаться к ним: ни Ирина, незаметно для Владимира снова обратившаяся в человека и разве что замотанная в большой цветастый платок, ни он сам, ни даже Моська, тихо скулящая в знак поддержки хозяйкиной скорби. Волки и те снова замерли, ожидая команды, а Тайга с Барсом прижались боками к ногам хозяина, и он потрепал их по голове.

Только Лес появился рядом, присаживаясь на одно колено напротив. Его большой палец вытер мокрую щеку Лены, а по погрузившемуся в тишину двору разнеслось тихое:

– Я воскрешу нашу дочь.

– Как? – севшим, почти не слышным голосом отозвалась она, глядя на него с еще большей, в шаге от того, чтобы броситься грызть ему глотку самостоятельно, ненавистью. – Это все из-за тебя…

– Из-за вас. Это моя дочь. Ты не имела права прятать ее. И если ты разлюбила меня, то должна была уйти сама.

– Не разлюбила, – покачала головой Лена, шипя сквозь зубы. – Ты сделал жизнь невыносимой. Соглашаясь стать твоей женой, я не знала, какое ты чудовище!

Еще одна усмешка. Горькая, с долей обиды.

– Все ты знала. И ничьи жизни тебя не волновали до тех пор, пока с ними расправлялась твоя мать. А как только я сказал, что мой ребенок станет главой Бауш, ты сразу сбежала.

– Только чтобы не дать нашей дочери вырасти таким же чудовищем.

Между ними повисло молчание. Владимир отчетливо видел, что грудь Настеньки больше не вздымается, но Лена продолжала ее держать, будто надеясь воскресить собственным теплом.

Лес положил свои ладони на ее, заставляя снова смотреть в глаза.

– Наша дочь ровно наполовину такое же чудовище, как я сам. И тебе этого не исправить. Только так она будет жить.

Он попытался высвободить Настеньку из объятий, но Лена отвернулась от него, еще сильнее обхватывая тело ребенка руками. С ее лица капали слезы, а губы дрожали, и она прижималась к лицу дочери щекой, не заботясь о пятнах на коже. Лес предпринял еще одну попытку, но и она не увенчалась успехом.

Он мог просто отобрать, но не стал.

– Я дам ей жизнь, и даже позволю вам видеться, – попытался убедить, но Лена затрясла головой.

– Нет, ты врешь! Ты заберешь ее в тайгу, и я больше никогда ее не увижу!

– Обещаю, – кивнул он, протягивая ей ладонь. – Ты будешь ее видеть весь месяц Бауш. А все остальное время я не позволю забирать детей. Согласна?

Было непонятно, кивает та или ее трясет, но Лес воспринял это за согласие. Обнял их с Настенькой, полностью скрывая ее, и прижался губами ко лбу жены, замирая так, пока морок не спал.

Все прояснилось, будто пробудилось ото сна. Не осталось ни волков, ни их предводителя. И Настеньки тоже не осталось, только пропитанная ее кровью одежда на Лене. Она продолжала сидеть на ступенях, безвольно свесив руки, и беззвучно плакала.

Ирина приблизилась к ней, присаживаясь рядом. Ее платок, оказавшийся безразмерным, накрыл их с головой, и видеть происходящее под ним Владимир не мог. Он лишь запомнил взгляд Лены, прежде чем она скрылась под тканью. «Это все из-за вас», – говорил он.

И Владимир знал это сам.

Той ночью он потерял фалангу безымянного пальца, что, однако, не помешало охоте. Ветеринар осмотрел Барса с Тайгой и заключил, что и они не слишком сильно пострадали. Прошло не так много времени, прежде чем Владимир снова решил отправиться на зимовье.

– Зачем? – повторяла Люба, пока он собирался. – Еды у нас полный погреб, до следующего Нового года хватит. Ни ты, ни собаки еще не пришли в себя. Что тебя в эту тайгу так тянет?

Он не мог объяснить. Чувство вины сжирало его изнутри, так что даже водка заглушить не могла. С той самой ночи Владимир не совался в соседний двор, а из окна видел, что ни мать, ни дочь из дома не выходят. Только Моська, живая и здоровая, все так же стережет калитку. Замечая не гаснущее даже ночью окно, он почти наяву видел, как Лена не может справиться со слезами каждый раз, когда видит что-то, хоть отдаленно напоминавшее ей о дочери. На душе тогда скребли даже не кошки, а настоящие медведи, и становилось почти физически больно.

Владимир уйдет на зимовье не ради охоты. Он будет искать Леса, чтобы любой ценой вернуть Настеньку домой.

И найдет. И костер найдет, и Бауш в полном составе. И с Настенькой даже повидается – разве что домой Барс с Тайгой вернутся без него.

– И что же, ты думаешь, дуреха, будто сможешь спрятать от духа тайги его собственное дитя? – больше устало, чем с пренебрежением спросила Ирина, появляясь на пороге бани со стопкой наглаженных распашонок.

Этой ночью в их семье случилось важное событие – на свет появился наследник силы Бауш. Точнее, наследница. Та, что повторит судьбу Ирины, ее дочери и всех женщин их рода. Та, за кем дух тайги явится, едва поймет, что жена его разродилась, и тогда всему поселку несдобровать.

Лена лежала среди одеял, отдыхая после только что перенесенных родов. Ее лицо было мертвецки бледным, волосы прилипали ко лбу, но глаза продолжали светиться при взгляде на маленький комок, прижатый к собственной груди.

Едва ли в ее голове укладывалось, что она стала матерью. Ирина всегда считала, что каждая женщина заслуживает познать материнство, однако, глядя на собственную дочь, сомневалась, что та справится со всеми трудностями, уготованными новой ролью. Ответственностью Лена никогда не отличалась, и за новорожденную девочку было тревожно.

Ирина понимала, что та еще не совсем вменяема и толкового разговора не выйдет, но что-то ей подсказывало, что время этого не изменит: ее дочь снова натворила дел, не задумываясь о последствиях, и теперь хочет помощи от родной матери.

– Ты должна была родить у них. Согласно ритуалу, – причитала она, пеленая новорожденную, которая сопела и даже не пыталась возмущаться. – Теперь неизвестно, примут ли они ее. Рожденную на грязной, человеческой земле.

– Надеюсь, что нет, – сипло произнесла Лена, едва удерживаясь на локтях от усталости, чтобы наблюдать за каждым движением матери. Волнуется. Значит, не все потеряно. – Лес хотел, чтобы она заняла его место. Он бы забрал ее у меня в любом случае. Поэтому я сбежала.

Девочка, еще недавно кричащая, теперь крепко спала, не обращая внимания на действия Ирины. Завернув внучку, уже отмытую и сытую, в пеленку, она положила ее обратно под бок новоиспеченной матери.

– Не неси чушь. Девочки не могут стать главой Бауш. Только женой следующего духа.

Лена покачала головой, шмыгая носом. Взгляд ее рассеялся не то от наступивших слез, не то от неприятных воспоминаний.

– Лес рассчитывал, что это мальчик. Так и должно было быть, если бы я не выпила одну из твоих настоек в день зачатия. Втайне от него, – зачем-то пояснила она.

– Сколько же ты их выжрала? – присвистнула Ирина, присаживаясь в кресло напротив и пытливо глядя на нее. – От них же в принципе забеременеть – чудо.

Та ничего не ответила и обрушилась головой на подушку, прикрывая глаза. Ирина дала ей немного отдохнуть, но едва Елена снова пришла с себя, продолжила:

– Ты что, думала, от девочки он откажется?

– Я надеялась, что сберегу дочь от участи Леса. Но вместо этого он заявил, что в любом случае будет растить ее как свою наследницу. Если ритуал провести не выйдет, значит, она станет просто жердяем, – дрожащим голосом пояснила она, поглаживая дочь по щеке. – Я дождалась крайнего срока и сбежала.

Лена поджала губы, не решаясь смотреть матери в глаза. То, что Ирина не выставила ее, а приняла и даже спрятала от слуг Леса, было удивительно даже для нее самой. Как только она вышла замуж, дорога сюда была для нее закрыта – именно так мать ей и сказала в последний день.

Но теперь будто что-то изменилось.

– Я хочу, чтобы она прожила нормальную жизнь, – хрипло и устало, однако уверенно произнесла Лена. – Хотя бы отчасти. А не провела ее среди волков и бесконечного холода, так и не познав человеческого тепла. Я… Я не жила, а существовала все это время. Пыталась выжить. И не хочу обрекать на это собственную дочь.

Ирина не сдержала смешка.

– Хочешь, главное, ты, а воевать с духом тайги мне?

Та покачала головой.

– Я справлюсь сама.

– Справилась бы, если бы мать слушала да на ус мотала. А так все науками своими голову забивала, а на деле ни вылечить, ни оберег сделать не способна. Тьфу!

Ирина поднялась и приблизилась к дочери, проверяя ладонью лоб. Тот оказался холоднее льда.

– Да и какая из тебя сейчас защитница, а? На ногах, небось, собственных не удержишься. Отдыхать недавней роженице надо, а не с нечистой воевать. Вечно у тебя все как…

– Не могла я оставаться! – из последних сил воскликнула Лена, но дочь даже не заерзала. – Лес бы потом не отпустил!

– На учебу же тебя отпустил.

Она покачала головой.

– Тогда он был другой. Сейчас я его совершенно не узнаю. Как только мы поженились…

Мать отмахнулась от нее, как от неразумной, и та сразу же смолкла. Лена ощущала, что находится на волоске, и только ведьма способна ей помочь, потому вела себя на удивление покладисто. Хотя, возможно, это муж ее перевоспитал – в любом случае Ирина едва узнавала собственную дочь.

– Не реви, – покачала головой та, проявляя максимум любви, на которую только была способна – сжала плечо Лены. – Не дадим в обиду… Как решила назвать?

Она прижала сверток к себе плотнее и поцеловала девочку в нос, тепло улыбаясь.

– Настенька.

Ирина кивнула.

– Значит, не дадим Настеньку в обиду. Не трепи себе нервы только, а то и дочь беспокойная будет.

Лена с промедлением кивнула, глядя на мать так, будто видела впервые. Никогда она не была способна на заботу – даже в глубоком детстве собственной дочери. Не было в их семье ни пожелания «спокойной ночи», ни поцелуев на ночь, ни сказок в постели во время болезни. Ее мать всегда держалась в стороне, будто и не матерью была вовсе, а нанятой нянькой, которая лишний раз не привязывалась к очередному ребенку. И когда стало понятно, что Лена будет отдана духу тайги, все вдруг встало на свои места. Стало понятно, что растила ее действительно не для себя, и Ирина была лишь той, кто позаботится, чтобы она дожила до нужного возраста. Не более того.

Теперь же в вечно ледяном взгляде Лена вдруг разглядела тепло. Обращенное не к ней, нет.

К Настеньке.

Варя вздрогнула, изо всех сил протирая глаза от яркого света, так что рисковала вдавить их внутрь – настолько сильно жгло, будто внутрь насыпали песка. Первым она ощутила теплый, влажный воздух, прилипающий к телу вместе с солнцем, и сковывающую пленку на коже. Когда-то это ощущение было привычным, но осталось так далеко позади, что и не вспомнить, откуда оно взялось. Наконец оставив глаза в покое, она распахнула веки и едва не закричала от страха.

Варя была в доме. Не на поляне Бауш, не в тайге, засыпанной снегом, и вокруг была даже не ночь. Не было рядом Ирины в цветастом платке, детей и костра. Она сидела на кухне с обоями в вишенках, а из окна шел запах разгорающегося мангала. Отца Варя увидела секундой позже, когда выглянула через распахнутые створки – он раздувал костер, чтобы дрова скорее прогорели. Чуть дальше виднелся их сад с высокими персиками и раскидистым инжиром, а по небу расползлась кровавая полоса заката. Взгляд упал чуть ниже, на белоснежный подоконник, и под него, где обои не потеряли со временем цвет, а остались такими же, как и в день покупки. Стены переклеивали каждые два года, но этот кусок не менялся, сколько Варя себя помнила. На них значилась целая фраза, старательно выцарапанная детской рукой.

«Я, мама и папа».

Если до этого Варя боялась пошевелиться, надеясь, что наваждение уйдет само, то теперь руки стала бить мелкая дрожь. Глаза забегали по кухне, улавливая до боли знакомые, но теперь абсолютно чужие детали: скол на заварочном чайнике с казахским рисунком, привезенном тетей Лидой; отметки на наличнике, которые папа делал каждый день рождения, отмечая рост; лежащий на столе нож с синей ручкой, которым мама всегда резала торты, – но во время переезда он потерялся. Вещей было так много, что голова начала раздуваться в попытке вспомнить их все, но каждый остался в прошлом настолько далеком, что казался выдумкой.

Размышления Вари прервала открывшаяся дверь – на кухню сразу повалил пар. Это мама вышла из душа, красная не только от духоты, но и от свежего загара. Сколько она ни жила на море, а бархатного южного загара так добиться и не смогла, сначала получая на коже поросячий розовый, а потом снова становясь почти белой.

– Следующий! – с улыбкой заявила она, указывая на дверь. – Я включила вытяжку, так что через пару минут ванна твоя.

– Спасибо, – рефлекторно кивнула Варя, даже не понимая, как реагировать на спокойную, счастливую маму – такой, казалось, она ее и не помнила. – А где Слава?

Бровь мамы вопросительно изогнулась, а в глазах загорелся интерес.

– Кто такой Слава? К нам должен был прийти какой-то Слава?

– Не какой-то, он… – начала Варя и замерла, не договорив. Всего пару секунд длилась тяжелая тишина осознания, после чего она подскочила к матери, тряся за плечи: – Где наш Слава?!

Получилось громко и нервно, на грани истерики, так что даже отец забыл про мангал и показался в окне совсем рядом. Варя быстро задышала, заглядывая в мамины глаза, полные непонимания, и едва не завопила снова.

– Что это у вас здесь?

– Где Слава?! – все же не сдержалась она и запрокинула голову, крича в пустоту, так что мама рядом вздрогнула. – Куда ты его забрал?!

Никто из них не знал Славу. Потому что его и не было никогда здесь, в этой реальности. Варя скользнула по лицам родителей, осознавая, что едва их узнает – она успела забыть, что когда-то они были такими молодыми и здоровыми, без синяков под глазами и потухшего взгляда.

Так было до рождения Славы.

Мама попыталась приблизиться, успокаивающе провести по плечам и заглянуть в глаза, но та отпрыгнула, будто обожглась о ее руки.

Ненастоящие руки.

Все вокруг было ненастоящим – ярким и картонным, как декорации в съемочных павильонах, и от этого рябило в глазах. Но скорее это слезы ярости размыли взгляд, и кухня поплыла вместе с обеспокоенными лицами родителей.

– Кто кого забрал, Варя? – вклинился отец, облокачиваясь на подоконник и перевешиваясь через него половиной тела. – О каком Славе идет речь?

– Ты что, парня хотела к нам привести? – аккуратно поинтересовалась мама, все же пытаясь взять ее за руку, но она снова отпрыгнула.

Варя вскипела еще сильнее. Перед глазами двоилось от злости, и она едва удерживалась от того, чтобы заплакать. Что ей делать, если здесь Славы просто не существует?

– Какой парень? Слава, ваш сын! День рождения двадцать второго декабря, вес при рождении три триста десять, рост пятьдесят пять! Обвитие пуповиной при родах, кислородное голодание и родовая травма, из-за которой он теряет куски реальности! Славе семь, и он обожает бутерброды с колбасой и «Бравл Старс», а зимой носит ярко-оранжевый шарф, который я связала ему на Новый год! Почему вы так на меня смотрите?! Где Слава?!

Голос срывался, но она продолжала кричать, едва не захлебываясь, а на лицах родителей расцветало все большее изумление. Она всплеснула руками, понимая: они не знают, кто такой Слава.

Ирина и Бауш добились своего – теперь брата не существует за границами далекого северного поселка. Даже в памяти родных людей его больше нет. Но тогда почему сама Варя еще о нем помнит? Может, и это ненадолго?

– Милая, о чем ты говоришь?.. – пискнула мама, закрывая рот и осуждающе качая головой.

Этот жест выходил у нее и до рождения Славы, и на Варю действовал как команда идти на попятную – не расстраивать маму в том возрасте было важнее.

Но не теперь.

Варя еще раз взглянула на родителей: даже под южным загаром бледных от беспокойства, с вытянувшимися лицами и полным непониманием, как действовать, в глазах. Они впервые видели свою дочь в таком состоянии и едва ли знали, что нужно предпринять. Этим она и решила воспользоваться.

Говорить с ними не имело никакого смысла, и тратить на это время она не собиралась. Поэтому сорвалась с места, взлетая по лестнице по направлению к спальням. Не смогла пройти мимо комнаты Славы – в их доме на море ему была отдана ее собственная, в то время как сестра переехала в более маленькую, которую когда-то занимала бабушка. Старушка к тому времени уже умерла, и комната была скорее доказательством, что человек когда-то жил – хранил сорочку под подушкой, шаркал по паркету клюшкой, складывал в сервант хрусталь. Все ее вещи тогда собрали в кладовке, а сама Варя еще две недели пыталась выветрить запах старого человека, который не могла объяснить, но чувствовала очень остро. Когда-то это был один из поводов возненавидеть нового члена семьи.

Только теперь большая комната принадлежала ей. На кровати, как всегда, лежал ноутбук, косметичка и какие-то мелочи, которые она могла хранить неделями на половине кровати, вторую оставляя под сон. В шкафу нашлись косухи и кроссовки, о которых пришлось позабыть на севере, а на верхней полке даже стояли целые куклы-монстры, которых Варя так долго выпрашивала у родителей, когда они еще были популярны.

У привидения Слава однажды оторвал голову и разрисовал лицо, а гаргулью вовсе разобрал на все шарниры и разбросал по участку, так что собрать воедино так и не удалось. Сейчас они стояли целые, будто ни один ребенок к ним не прикасался, а делал это только коллекционер, бережно доставший кукол из коробок и поставивший на полку, только чтобы любоваться и смахивать пыль.

Как же Варя тогда злилась на двухлетнего Славу! Убить была готова. Но теперь, при взгляде на монстров, ее обуревал лишь гнев. Она схватила обеих и со всей силы, что только была ослабевших от паники руках, швырнула в стену.

– Да черт бы с ними! – воскликнула Варя, тяжело дыша и чувствуя биение сердца в висках.

Черт со всеми куклами, когда-либо побывавшими в руках. Черт с большой комнатой, из-за которой она так злилась. Черт со всем этим домом, с разрисованными конспектами и обоями, с разбитой посудой и забытой учебой. Черт со всеми «друзьями», бросившими Варю в сложное для ее семьи время. Черт с этим югом – уехать куда угодно, хоть на полярную станцию, лишь бы Слава был рядом.

Дергал за руку. Просил сделать бутерброд. Хвастался своими новыми друзьями. Пускай и замирал, но сестра была готова нести его на руках это время, сколько бы приступ ни длился. Делать с ним уроки даже до конца жизни. Завести собаку, которую он хотел, но ради нее больше не поднимал этой темы, – и со страхом своим Варя бы справилась, будь он просто жив.

И рядом.

Она не заметила, как стала швырять в стену все, что попадалось под руку: кукол, одежду, книги, лампы и даже хотела бросить ноутбук, но подоспевший вовремя отец успел выхватить его из рук.

– Ты что устроила? – раздраженно поинтересовался он, отставляя технику на стол, себе за спину, и вставая в угрожающую позу. На носу у него были очки, которые отец снял за пару месяцев до рождения сына, после коррекции. – Что за истерика из-за какого-то Славы, о котором ты нам с матерью даже не говорила никогда? Выдуманный он, что ли?

– Сам ты выдуманный! – зло закричала Варя ему в лицо и была готова драться, если придется, хотя это и бесполезно. – Вы все здесь выдуманные! И ты, и мама, и дом этот чертов! Только Слава настоящий, понятно? И он сейчас там, в Якутии! И я еду к нему!

Это решение далось ей так легко, будто с самого начала зрело в груди. Вот что она должна делать – возвращаться туда, где брат. Варя подскочила к ящику стола, где из открытки достала пачку красных купюр. Отец сразу же попытался выхватить ее, но она оказалась проворнее и сунула под кофту, за пояс.

– Верни немедленно, – грозно заявил отец, крепко хватая ее за предплечье и заставляя остановиться. Он, всегда спокойный и бесконфликтный, вдруг разозлился. – В любом случае ты ни за каким залетным Славой не поедешь, тем более за тридевять земель! О том, как разговаривать с родителями, мы поговорим позже, а сейчас…

Варя попыталась вырваться, но он держал крепко, поэтому следующим объектом ярости, нарастающей в груди с каждой минутой, стал именно отец.

– Ты меня не остановишь, – прошипела она, сдув прядь с глаз, чтобы смотреть на него прямо. – Мне двадцать лет, я полностью самостоятельна, и задерживать меня ты права не имеешь.

Он неожиданно ухмыльнулся, так что сердце куда-то рухнуло от страха. В реальности, которую прожила Варя, папа был веселым и беззаботным, особо не отстаивающим свои желания, ставя их на алтарь общего благополучия. Он всегда пытался примирить их с мамой, и случись это по-настоящему, именно она стояла бы сейчас здесь и кричала, удерживая дочь, в то время как отец искал бы компромисс.

Но в этом мире, где Славы никогда не существовало, все вдруг стало ровно наоборот.

– Пока я твой отец и ты живешь в моем доме, ты будешь делать то, что я скажу, – четко произнес он, не отводя взгляда и тряся ее за плечи для большей убедительности. – Поняла? А теперь я хочу знать: откуда у тебя такие деньги?

Варя пожала плечами. На нее внезапно накатила волна смирения. Если она будет кричать, то ничего не добьется. А ей нужно выбраться отсюда как можно скорее.

– Бабушка подарила. А теперь, чтобы не занимать твой дом и твое время, я хочу как можно скорее покинуть это место!

Она почти выплюнула эти слова, резко дергая руку в тот момент, когда толкнула в сторону недоотца светильник. Тот даже не заставил его пошатнуться, но секунды замешательства хватило, чтобы высвободиться и броситься прочь.

Лишь мгновение Варя колебалась, решая: бежать ей к выходу или кидаться в открытое окно. В коридоре могла ждать мать, наверняка принявшая сторону отца и подслушивающая весь их разговор. Она точно не позволит ей сбежать, а может, и даст больше отца – в реальности Вари так все и было бы.

Так что выбор оказался очевиден.

К тому же прыгать из окон для нее уже не в новинку.

– Куда!

Она сама не понимала, куда – лишь успела сгруппироваться, обрушиваясь на заросли малины. Земля смягчила падение, что не сказать о множестве шипов на стеблях, располосовавших, по ощущениям, каждый миллиметр открытой кожи. На Варе были джинсовые шорты и кофта поверх майки, так что резануло болью почти везде, но обращать внимание на такие мелочи не было времени. Она поднялась на ноги и побежала, на ходу стряхивая с волос и одежды остатки веток.

Забор у ее семьи вокруг дома был невысокий и кованый, так что Варя без проблем взобралась по металлическим изгибам, надеясь лишь, что нога в сланце не соскочит и она не рухнет, сломав себе то, что не добила при прыжке с окна. Локоть отдавался болью, когда приходилось подтягиваться, но перелома там точно не было. Или адреналина выбросилось в кровь так много, что ощутить этого не выходило. Хоть бы он действовал до тех пор, пока она не справится со всем этим.

– Варвара, немедленно остановись! – прогремел отец, выскакивая на крыльцо.

Мангал тем временем уже горел кострищем и дымил, так что дым шел на соседние участки, и совсем скоро должны были появиться недовольные. Варя же, заметив отца, поспешила спрыгнуть с забора. При падении потянула еще и ногу и теперь как цапля засеменила к дороге.

– Варвара! Вернись немедленно! – доносились до нее отцовские крики, но чем дольше она бежала, тем тише они становились.

Догонять ее не стал и, вероятно, решив, что дальше соседских домов Варя не уйдет, а здесь с ней мало что может случиться, максимум замерзнет и к ночи вернется домой.

Вокруг цвел и благоухал поселок. По асфальтированным дорожкам дети ездили на велосипедах, за заборами старушки занимались огородами, кто-то так же, как Варина семья, начинал готовить шашлык. Стоял теплый летний вечер, в воздухе пахло солнцем, морем и жареным мясом, и это было одно из самых ярких воспоминаний из детства. Самого счастливого и спокойного времени для ее семьи.

Проходя мимо компании подростков, Варя поймала отражение в зеркале и обомлела, видя себя едва ли не впервые.

Загорелая кожа не скрывала россыпь красных прыщиков на лице, осветленные пряди у лица слиплись из-за соленой воды, а остальные волосы были отрезаны по уши. Отращивать их та начнет только в семнадцать, и тогда же закроет для себя все эксперименты с волосами, возвращая иссиня-черный цвет. А выглядеть таким образом, с почти белой челкой, будет только летом перед седьмым классом.

Варя прижала пальцы к лицу, ощупывая кожу, после чего перешла к волосам. Она точно помнила это лето – последнее, прежде чем в их семью придет еще один член семьи.

И все до него окажется абсолютно неважным.

Ей тринадцать. А значит, затея с билетами на самолет априори проигрышная – никто не пустит ребенка на борт без родителей. Варя уже успела забыть, сколько ограничений у несовершеннолетних.

Понятно, почему отец посмеялся над ее затеей улететь на другой конец страны.

Может, попросить помощи у дяди Лени? Сосед-спецназовец, к которому она бегала после уроков, чтобы пострелять по банкам и послушать рассказы об охоте, пока он сам разбирал и чистил свое оружие, как начищают кубки и медали, после рождения Славы стал ей роднее собственных родителей. Мама тоже любила стрелять, но это ограничивалось тиром, когда они по праздникам ходили в парк, и Варе всегда этого было мало. А дядя Леня, что жил через два дома и своих внуков не имел, был готов возиться с юной снайпершей сутками.

Жаль, в такой ситуации и он тоже не поверит во все, что происходит. А значит, и помощи ждать не от кого.

Подростки на велосипедах уехали, а Варя все продолжала топтаться на месте, словно могла разглядеть вокруг хоть что-то, способное вернуть ее назад. Это оказалось тяжелее, чем можно было представить: в конце концов, кроме заборов, кошек, развалившихся на них, детей и фруктовых деревьев в округе не было ничего. Даже до моря идти не меньше сорока минут, что говорить…

– Море, – вслух повторила она, пытаясь распробовать догадку на вкус.

По приезде на север ей снился кошмар о море. Оно заледенело под ее ногами, и Варя провалилась, проснувшись уже в своей новой комнате. Что, если это был не сон, а первая попытка Бауш избавиться от нее и получить Славу?

И она справилась с ней. Эта мысль придала душевных сил, которых оставалось не так много.

Варя не была полностью уверена, что не сходит с ума, но надеялась, что сможет справиться с фокусами жердяев. Она поклялась, что не отступит, а значит, найдет способ, как вернуться на ту самую поляну.

Найдет.

Ощупав лодыжку, девушка удостоверилась, что ничего страшного не случилось, и отправилась в сторону моря. Благо заблудиться в этих краях было невозможно – иди вниз и точно придешь к воде. Варя и побрела, чуть хромая и уворачиваясь от несущихся вверх велосипедистов. Догнать ее никто не пытался – отец знал, что за пределы поселка она не выйдет. Не вышла бы, потому что была послушным подростком. Но теперь она далеко не подросток, и тем более не в том положении, чтобы слушать хоть кого-то из тех, кто не знает всей ситуации.

Не понимает, что на кону.

Варя шла так быстро, насколько позволяли ушибленная лодыжка и травмированное колено, которое еще давало о себе знать. Периодически переходила на бег от нетерпения, но вскоре снова замедлялась, чувствуя боль в ноге. До пляжа пришлось бы идти больше сорока минут, а времени не было от слова совсем. Если срезать путь, можно дойти до диких зарослей – там нельзя купаться из-за подводных камней, но ей галька без надобности, верно? Главное, чтобы море вернуло Варю в тайгу, а дальше – гори оно все синим пламенем.

Отчего-то она была уверена, что именно вода поможет ей рассеять морок вокруг – а в том, что все не по-настоящему, точно не сомневалась. Когда-то она скучала по этому времени. Тогда еще не было больного брата, страшных диагнозов и беспросветного севера. Это было лучшее время в ее жизни – тогда она жила, а не существовала.

Но оставаться здесь, в этой иллюзии счастья, нельзя. Того времени уже не вернуть, что уж говорить о том, что расслабиться, пока Слава в беде, Варя попросту не сможет. Бауш не учли самого главного – забыть родного брата у нее не выйдет уже никогда. Она не способна даже допустить иных мыслей.

Или способна?..

Шаги сами собой прекратились, а разум допустил мысль, о которой та ни разу не задумалась с того момента, как попала сюда.

А что, если ничего не менять?..

О таком шансе вернуть все назад прежняя Варя и мечтать не могла. Засыпая каждую ночь под крики болеющего Славы, она думала, что лучше бы он не рождался, раз приносит всем столько страданий, и себе в том числе. Она не любила его – он был лишь вечно плачущим, выпивающим все соки и деньги из ее семьи младенцем, у которого не было ни одной перспективы на будущее. Но теперь при этой мысли у нее вдруг разом задрожало все тело, а из глаз брызнули слезы.

Как так, Славы – нет?

Нет еще одной порции каши по утрам. Нет железной дороги на полу, на которую Варя не раз наступала и потом скакала на одной ноге. Нет оранжевого шарфа на вешалке в прихожей, нет кристально чистых глаз, которые внимают каждому слову, каждому образу или запаху, потому что жаждут узнать весь этот мир. Нет больниц, реабилитаций, приступов. Нет Славы.

И Вари без него тоже нет.

И больше не будет.

Ей казалось, что она готова к его смерти в любой момент – когда старуха с косой постоянно ходит рядом, привыкаешь к этой мысли. Что однажды человек тоже уйдет. Люди не задумываются об этом, пока кто-то в белом халате не назовет срок. А когда он это делает, кажется, что твой близкий уже мертв. Может быть, он лишь одной ногой в этой могиле, но воспринимать его как раньше уже не выйдет. Наполовину мертв.

Какая разница, если жизнь конечна? Теперь Варя понимала – есть. И сколько бы Славе ни осталось, она будет бороться за каждый день вместе с ним.

А что с ней самой будет потом, даже думать не хочет. И не будет. Есть дела важнее, чем бесконечная жалость к себе.

Пока Слава жив, никакой жалости она не допустит.

Когда Варя добралась до береговой линии, горизонт успел покраснеть, а солнце почти утонуло в море. Стало прохладно, голые ноги обдувал ветер, но камни оказались еще теплыми от солнечного дня, и это чувствовалось даже через подошву. Море было спокойное, и волны почти не бились о берег, плавно находя на него покрывалом и откатываясь, оставляя мокрые следы. Варя перелезла через ограждение, сберегающее ноги туристов, и спрыгнула на ближайший камень. Потом на соседний, еще, и еще. Один из последних оказался почти отвесным и с соленым налетом, так что нога соскользнула, и та шлепнулась на один из них, промочив шорты и ойкнув от боли. В любом случае до воды осталось лишь вытянуть руку и дотронуться.

Вгляделась в море, осознавая, что глубина здесь немаленькая – вода темная и густая, так что наверняка впадина. Не Марианская, конечно, но перспектива не дотянуться до гальки по душе не пришлась. Понятно, почему ее огородили, и родители обходили это место стороной, так что даже Варя его не помнила.

Она сбросила сланцы, но решила остаться в одежде – мало ли, в каком виде вернется в тайгу. Кофта и шорты, конечно, не спасут, но это лучше чем ничего.

Что нужно сделать, чтобы проснуться? Варя поджала губы, с сомнением глядя на темную воду. Умереть – это вариант. Сколько она помнила кошмаров, пробуждение всегда происходит после прыжка с высоты, едва достигаешь земли, или кислород в легких заканчивается, когда тонешь. Даже она сама очнулась на севере, едва ушла под лед и потеряла сознание.

– Это не по-настоящему, – шептала Варя, успокаивая саму себя. – Это все не по-настоящему…

По-настоящему – там, где родители и Слава. Где горят костры посреди тайги и какой-то прозрачный черт хочет принести ее брата в жертву. Там по-настоящему. Туда ей нужно.

Но успокоение не приходило. Сердце колотилось о ребра, а воздуха вокруг было так мало, что Варя начала задыхаться еще до того, как прыгнула.

Тьма притягивала, и, стоя на краю, думалось, что недолго ей сомневаться – впадина сделает все сама. На краю никогда нельзя устоять надолго: обрыв утащит с собой в любом случае.

Варя задержала дыхание, думая, что если не получится, то она точно выплывет. Вода – ее стихия, и девушка столько ногами не прошла, сколько проплыла за время жизни на юге, где единственным развлечением было море. До рождения Славы она все лето наматывала круги там, а зимой – в бассейне, куда ходила на секцию три раза в неделю. У нее крепкие руки и развитые легкие, она точно выплывет.

Но лучше бы все получилось.

Чуть отойдя назад, чтобы разбежаться, Варя со всей силы оттолкнулась от разгоряченного под южным солнцем камня и зажмурилась, не в силах справиться со страхом. Он внезапно накатил, хотя та никогда не боялась воды, даже самой грязной, где было не разглядеть собственных ног. Весь мир померк, как только над головой сомкнулось море, и чем глубже щупальца впадины утаскивали ее, тем темнее вокруг становилось. Только теперь страх ушел, и она распахнула глаза.

Открывать их было нежелательно, так всегда говорила мама – соль плохо действует на слизистую, да и водится в этой воде немало всякого, так что и инфекцию подхватить недолго. Но Варя всегда открывала, когда ныряла, чувствуя собственную суперсилу – она видела то, что не могли другие. Вот и теперь не сдержалась, чувствуя, как сходит с ума от почерневшего мира вокруг. Но, к собственному удивлению, не увидела ничего.

Она прыгнула не с большой высоты – погрузилась бы метра на три, не больше. Какой бы глубокой впадина ни оказалась, свет бы точно доходил до этого места. Но кругом было так темно, что Варя задрала голову, надеясь хотя бы на луч, однако разглядела лишь белую точку размером с горошину далеко над головой.

Легкие начинало печь, и паника все сильнее захватывала. Попытки посчитать, на сколько метров она ушла вниз, не увенчались успехом – уши закладывало так часто, будто это происходило не каждые три метра, а десять сантиметров. Погружайся Варя с такой скоростью в самом деле, давно потеряла бы сознание. Решив действовать, она уже начала грести, пытаясь выплыть, судорожно двигала ногами и руками, но свет только удалялся.

Стало холодно. Холодало с каждой секундой, и чувствовалось, что вот-вот ногу сведет судорогой, поэтому двигалась только интенсивнее, чтобы пригнать кровь. Холод обступал со всех сторон, залезая в волосы, под одежду и даже в легкие. Когда кислород закончился, Варя рефлекторно открыла рот, глотая ледяную воду и захлебываясь, выпуская тем самым последние пузырьки воздуха из легких.

Тело затрясло, так что Варя больше не контролировала его, сгорая изнутри и замерзая одновременно. Теперь она точно могла сказать: так выглядит смерть в воде. Мучительно от недостатка кислорода и холодно от глубины.

Невыносимо холодно.

Уже теряя сознание, Варя подумала, что даже в проруби вода теплее, и, должно быть, такой на ощупь только лед. Она ныряла, когда была у тети Лиды в гостях на Крещение, и навсегда запомнила это ощущение. Теперь же ей казалось, что тело ее заковали в лед, потому что ни двинуться, ни почувствовать что-то, кроме холода, не могла.

А следом накрыла кромешная тьма.

Ее разрезала боль. Варя снова ощутила возможность дышать, но ее забрали почти сразу же, и громко закашлялась, перекатываясь на бок. Весь рот и нос облепило что-то холодное, отчего вдохнуть не выходило. Стерев с лица то, что мешало, она взглянула в полутьме на руки и осознала.

Это был снег.

– Слава тебе, Господи!

Слова эти, на удивление, принадлежали не ей. Рядом на снег обессиленно обрушилось что-то тяжелое, и Варя расслышала шумное сбивчивое дыхание. Кругом было темно, как в воде, и разве что один луч света достигал земли – это луна держалась над тайгой, очерчивая деревья вокруг.

Варя приподнялась на локтях, осматриваясь, и заметила рядом сгорбленную фигуру, что шумно втягивала носом воздух. Это был человек, причем ей явно знакомый каждым вдохом и движением, – даже видимый край одежды подарил ей расцветающее в груди воспоминание.

Рядом сидела Елена Федоровна. Из-под шубейки виднелась уже знакомая шерстяная юбка, а волосы скрывал серый платок из того же материала. Должно быть, это их собака постаралась, судя по цвету одежды.

Едва поняв, кто перед ней, Варя отскочила, мешая ботинками снег, и попыталась встать, но снова провалилась в сугроб, увязая еще глубже. Елена Федоровна протянула руки, чтобы помочь, но та лишь завопила, отбиваясь от нее:

– Не приближайся ко мне! Не трогай! Отвали!

Лицо учительницы непонимающе вытянулось, так что она замерла, будто пугаясь даже сильнее Вари. Но почти сразу вскочила, все же бросаясь следом.

– Не кричи, пожалуйста! Я пришла помочь.

– Ты не хотела мне помогать, – покачала головой она, хватаясь пальцами за снег, словно тот мог ее защитить. Но он был таким пушистым, что даже снежка из него не вышло бы слепить. – Чего сейчас пришла? Хотите от меня избавиться вместе с мужем, да? Не трогай меня, нечисть чертова!

Едва Елена Федоровна снова наклонилась, чтобы помочь встать, как Варя оттолкнула ее, пинаясь и отползая еще дальше, и уперлась спиной в ствол ближайшей сосны. Бежать было больше некуда.

Учительница тяжело вздохнула, явно понимая, что живой девушка не дастся.

– Мама сделала это с тобой.

– Спасибо, я догадалась! – в тон ей ответила она, предпринимая еще одну попытку подняться, на этот раз опираясь о сосну.

– Надеялась, что ты замерзнешь насмерть, пока будешь витать в своих фантазиях, – спокойно продолжала Елена Федоровна. – Чужих тайга не примет. Твой брат – почетный гость, а ты – самозванка. Ты должна была умереть здесь, в лучшем случае – потерять ноги и руки от обморожения.

Услышав последние слова, Варя судорожно стала ощупывать ноги и пересчитывать пальцы на руках. И хотя встать у нее, уже во второй раз, не вышло, чувствительность в конечностях никуда не делась. Когда паника поутихла, нечисть продолжила:

– Я пришла вовремя. Ты не успела замерзнуть. Хотя… забросила мама тебя, конечно, глубоко.

Она огляделась, и Варя сделала то же самое, но место ничего ей не сказало. Тот же лес, те же деревья. Та же тайга, что и на километры вокруг. Одинаково холодная и гнетущая темнотой и опасностями, таящимися за каждым стволом.

Только автомата, который достался ей такими трудами, рядом не было.

– Где костер? – выдохнула Варя, позволяя помочь себе подняться на еще слабые ноги. Ее покачивало, и опора в лице Елены Федоровны не спасала. – Где Слава? Говори!

– Далеко отсюда, – покачала головой она. – И ни тебе, ни мне туда хода нет.

Та едва не рассмеялась от нервного напряжения, сковавшего тело хуже холода, так что дрожь то в руках, то в ногах, то в горле она не могла контролировать.

– То есть ты пришла спасти меня, надеясь, что я просто вернусь с тобой домой и думать забуду о Славе? На это ты надеялась, жердяйка чертова? Говори, блин!

Варя схватила Елену Федоровну за воротник и затрясла, совершенно забывая о любых приличиях.

– Я не успеваю вставить и слова – ты только и делаешь, что кричишь, – учительским тоном заявила она, медленно снимая с себя руки. Подняв голову, учительница указала пальцем на луну: – Видишь ее? Для Бауш она как мать-прародительница. Все их праздники проходят под ее светом. Гуляния всегда к северу от поселка, и пока темно, звезды нам в помощь.

Варя нахмурилась: астрономическая карта ее совсем не вдохновляла. Как и любая, к слову. Здесь она ощущала полную потерянность на местности, и будь у нее даже навигатор, и его команды вызвали бы у нее сомнения.

Но какой навигатор в тайге? Только небо. Только одинаковый пейзаж.

– А других вариантов нет? – аккуратно поинтересовалась Варя. – Чтобы быстрее и вернее, например?

Елена Федоровна развела руками, мол, предлагай. Но предложить было нечего, поэтому та смирилась, сбрасывая с себя страх вместе с остатками снега на куртке, и поинтересовалась:

– Сколько у нас времени?

Учительница подняла голову, будто и время высчитывала по звездам. Напряжение снова нарастало, как Варя ни пыталась с ним справиться.

– Ты уверена, что ничего точнее у нас нет?

– В ночь Бауш часы останавливаются и время можно понять только по положению луны. Теоретически у нас не больше трех часов. Может быть, даже меньше.

– Замечательно. – Язвительное замечание сорвалось с губ быстрее, чем она успела сообразить. Елена Федоровна помогала как могла, и без нее не справиться, так что не стоит ее обижать. – Пойдем, раз времени в обрез.

Она кивнула, но продолжила топтаться на месте. Только теперь Варя обратила внимание, что та в валенках и галошах – старых, еще дореволюционных валенках. Сначала ей это показалось забавным, но чувствуя, как промерзли ноги, она подавила приступ веселья. Сама бы не отказалась от теплой обуви. Даже настолько старомодной.

– Дай руку.

Девушка опешила, но ждать согласия Елена Федоровна не собиралась – сама дернула ладонь на себя, сбрасывая на ходу варежку, и сразу же залезла в Варин карман. Она отмерла, лишь когда увидела собственный нож в руках учительницы, готовый в любой момент воткнуться в ладонь.

– Ты это, не злись на меня, я же любя! – затараторила та, пытаясь выскользнуть из ее тисков. – И вообще, я ничего такого не думаю, ты самая милая нечисть из всех, с кем я знакома, между прочим!

Она покачала головой, прерывая ее бессвязный поток лести, и неожиданно грубо бросила:

– Успокойся. Тебя никто не убьет. Не я – точно.

Слова ее Варю не слишком убедили – в конце концов, не в ее руках сейчас было оружие. Елена Федоровна нажала на кнопку, выпуская лезвие, и прошлась острием вдоль линии жизни, рисуя тонкую полосу крови.

– Красная, – зачем-то уточнила она.

– А должна быть?.. – аккуратно спросила Варя, морщась от покалывания в ладони.

Вместо ответа та протянула:

– Красная – это хорошо…

– Ты же не собираешься ее пить?

Учительница взглянула на нее исподлобья, отбрасывая руку – обиделась. Но Варя даже обрадовалась, прижимая край рукава к ране, чтобы скорее остановить кровь.

– Красная – значит живая. Живая – значит смертна. А это слишком опасно в ночь Бауш, – трагично произнесла Елена Федоровна, присаживаясь и вытирая лезвие о снег – остались три красные полоски, от самой насыщенной до почти прозрачной.

– Но ты сказала, что это хорошо, – напомнила Варя.

– Для Славы – да. Но не для тебя.

Сказаны слова были таким похоронным голосом, что она не сразу поняла главное – Слава. Его вытащить – главное.

– Слава важнее. Веди.

Елена Федоровна взглянула на нее, словно смотрела на человека в гробу – прощаясь и чуть морщась, чтобы не выдать слез. Она взяла ее за руку, но на этот раз лишь повела за собой, сквозь ветки и тьму.

Они шли долго, но даже не думали отпустить руки – казалось, стоит им разорвать связь, как сразу потеряют друг друга, тайга разделит, разведет их в разные стороны и станет водить кругами, пока они не начнут мечтать о встрече с диким зверем.

Несмотря на то что это Варя какое-то время провалялась в снегу, ее руки были гораздо теплее, чем ладонь Елены Федоровны. Казалось, что касаешься мягкого снежка, обтянутого кожей, – иначе охарактеризовать ощущения она не могла. И сколько бы они ни шли, сколько бы та ни цеплялась за нее, согревая своим теплом, она оставалась холодной, так что ее собственная рука стала замерзать даже через варежку.

– Ты что, мертвая? – не выдержала Варя, когда поняла, что почти не чувствует пальцев.

– Что?

Елена Федоровна даже остановилась, непонимающе глядя через плечо, так что девушка налетела на нее, не успев затормозить. Та смущенно пожала плечами.

– Холодная, – заявила она, поднимая связку их рук на уровень глаз.

Учительница осуждающе покачала головой, без слов говоря, что сейчас не до этого. Однако все равно пояснила:

– Холод – моя родина. Я хорошо акклиматизируюсь и не замечаю. Пойдем, на подобное нет времени!

Варя подозрительно прищурилась, но двинулась следом, продолжая сверлить ее макушку, завернутую в шерстяной платок. У нее начали закрадываться сомнения, куда на самом деле ее ведет Елена Федоровна. Не на верную ли смерть, где ей ничего не будет, а сама девушка замерзнет насмерть?

Она действовала ужасно опрометчиво, но другого выхода не видела: очереди из тех, кто мог провести ее к Бауш, не было.

Провести к Славе. Это сейчас было первостепенно.

Тайга спала, но даже во время сна не стихали ее обитатели. Ветер колыхал верхушки деревьев, под снегом слышалось шуршание мыши, прокладывающей себе ход, где-то то замолкала, то ухала сова. Варя с Еленой Федоровной звучали непозволительно громко, топая по сугробам и ругаясь, когда ноги проваливались по колено. Они не переговаривались, но даже по сбитому дыханию учительница понимала, что спутница устала, и иногда застывала, давая передышку.

Ей же казалось, что луна катится по горизонту, и сколько бы они ни шли, догнать у них не выйдет. Ее свет проникал сквозь ветки, отбрасывающие ужасающие тени, и Варя вздрагивала каждый раз, когда одна из них двигалась, прогибаясь под весом ночной птицы.

Черт, как же холодно! Это была третья по популярности мысль в голове после «Я убью всех, кто тронет Славу» и «Занесло же людей жить в такую глушь, ни пройти ни проехать». Она без перерыва терла щеки, и хотя под шапкой уже намокли от пота волосы, пока они проходили полосу с препятствиями, кожу все равно щипало до боли, будто кто-то в самом деле отщипывал от них по кусочку.

Елене Федоровне было все равно – она шла, как танк, не замечая никаких препятствий или погодных условий. Казалось, появись перед ней дерево, она и сквозь него пройдет, да затопчет напоследок, чтобы другим не мешало. Варя шагала в уже проделанные ее ногами следы, и унты почти не зачерпывали снег, в то время как учительница была ее ледоколом, прокладывающим путь даже там, где его и быть не могло.

Глаза уставали от приглушенного света, и она отчаянно терла и их. А еще ужасно хотелось спать, и от этой мысли становилось настолько страшно, что она шагала активнее, пытаясь проснуться. Те, кто умирают от холода, засыпают. А этого Варя себе позволить не могла.

Ей еще Славу вытаскивать, какая смерть?

Наконец вдалеке мелькнуло что-то светлое. Оказалось плохо видно между деревьями, но это что-то точно было теплым – кожа на лице ощущала, как воздух вокруг нагревается. Хотя, возможно, именно так отмерзают ткани.

Она снова ощупала щеки, но сразу же о них забыла, понимая, что за свет перед ними. Полоса огня пересекала их путь и уходила так далеко, что Варя сомневалась, можно ли ее обойти вовсе.

То был пожар.

Тайгу поглощало пламя.

– Что… Что это значит? – тихо поразилась Варя и ощутила, как в горле начинает першить от едкого дыма. Пришлось спрятать нос в ворот куртки. – Это что, пожар? Зимой?

Елена Федоровна не сводила взгляда с линии огня, чуть прищурившись, и молчала. Он уходил языками высоко в небо, достигая верхушек некоторых деревьев и рискуя в любой момент задеть их смертоносным прикосновением. То, что пламя полыхало посреди снега, казалось невозможным. Время до ответа тянулось почти бесконечно – огонь в любой момент мог перекинуться на другие деревья и быстро достичь их самих, а Варя понятия не имела, где укрыться от пожара посреди густого леса.

– Это не пожар, – наконец выдала Елена Федоровна, шагая навстречу пламени. – Всего лишь завеса. Огонь горит, но не трогает стволы и ветки. Мы стоим уже минуту, и за это время ни одна из них не упала. Фикция, а не пожар. Мы почти на месте.

– Это радует? – непонимающе протянула та, тоже вглядываясь в ветки у огненных языков.

Те ласкали деревья, находили волнами и исчезали, не оставляя никаких следов и не цепляясь за кору. Такой огонь не вредил тайге, но при этом горло драло от заполняющего легкие черного дыма, который наверняка нехорошо действовал на людей и животных. Варя чувствовала, как гарь оседает в легких песком и начинает раздирать все внутри до приступов кашля.

– Только чужаки его чувствуют, – объяснила Елена Федоровна, видя, как девушка сворачивается пополам, едва не выплевывая внутренности. – Нужно скорее пройти этот участок, а то задохнешься.

И двинулась на огонь. Варя сначала шагнула следом, но осознав, что они идут в самое пекло, засомневалась в разумности решения. Она остановилась, дергая спутницу за руку, заставляя сделать то же самое.

– Ты что, предлагаешь нам сгореть заживо? – хрипло и совсем не весело усмехнулась та.

Но учительницу ее слова ничуть не смутили.

– Это завеса. Она не может сжечь, – выделяя каждое слово, отчеканила она и крепче обхватила ледяными пальцами руку Вари, утаскивая за собой. – Просто думай, что смотришь 8D кино. По сути, так и есть.

Она шла следом, на ходу поднимая воротник свитера до самых глаз и пытаясь намочить его снегом – вроде именно так стоит поступать при пожарах. Ее учитель ОБЖ мерам безопасности предпочитал армейские байки и стрельбу из автомата, и теперь Варя оказалась совершенно не готова. Хотя, скорее всего, он сам никогда не бывал в ситуациях, которые свалились ей на голову, чтобы дать хоть какие-то наставления.

Но про мокрые тряпки вроде говорили всегда, когда речь шла о пожаре. Таковой у нее нет, поэтому и воротник сойдет.

– Но я зад… задыхаюсь! А значит, не та-такая она и ненастоящая! – слабо протестовала она, понимая: ее страхи – только ее проблемы, а Елена Федоровна собирается идти напролом.

И в отличие от нее, Варя понятия не имеет, что готовит чужакам тайга и ее хозяева.

Они приближались к огню, и глаза начинали слезиться от жара пламени, так что пришлось идти почти вслепую, чтобы не потерять зрение. Она двигалась ровно за Еленой Федоровной, не ступая и шага в сторону – почти ничего не видела и не слышала из-за треска, и даже если бы спутница что-то ей крикнула, не смогла бы разобрать в песне пламени. Тело жгло даже под одеждой, так что Варя допустила мысль, что уже горит, и вот-вот ткань дотлеет, а следующим окажется ее тело. Она и не задумывалась, как это больно, когда мясо темнеет от прикосновений такой температуры и даже не идет пузырями, а превращается в пепел.

Неожиданно вспомнила, как, еще маленькая, вылила на себя чашку кипятка, когда хотела сделать завтрак маме в день рождения. В итоге вместо праздника ее отвезли в больницу, и приходилось еще долго мазаться вонючей мазью и носить бинты. Варя не запомнила боли: возможно, была слишком мала, а может, воспоминания оказались так тяжелы для психики, что та решила выбросить их.

Но сейчас она ощущала каждым миллиметром весь тот ужас, который испытывал маленький ребенок, получая ожоги от кипятка. Огонь продолжал полыхать, и Варя уже не пыталась что-то разглядеть – просто шла, держась за руку проводника, боясь потерять ее, с такой силой, что могла сломать пальцы. Даже через ботинки она ощущала пекло, по которому шагала, если не прыгала, боясь и на секунду задержаться и прожечь подошву.

Лишь когда в лицо подуло прохладой, та наконец почувствовала облегчение. Обжигающий глаза свет погас, и вокруг снова опустилась темнота ночи. Елена Федоровна сильнее сжала ее руку, успокаивая, но когда Варя распахнула глаза, стало понятно: дело было не в ее спокойствии.

Со всех сторон их окружали волки.

Они медленно стягивались, отделяясь силуэтами от деревьев и приближаясь, будто беззаботно прогуливались и даже не поворачивали головы в сторону гостей. Белая шерсть блестела под лунным светом, переливаясь при горделивых движениях, а глаза горели ярче звезд на небе – на мгновение Варя восхитилась, насколько же они красивы. Но это случилось до осознания, что их, черт возьми, окружает целая голодная стая посреди тайги.

– Где мой нож? – бросила через плечо она, прижимаясь спиной к спине Елены Федоровны.

Но учительница всей опасности явно не осознавала, так что лишь покачала головой, снова осуждая ее меры.

– Не нужно выводить их на агрессию. У них нет команды на убийство.

– Верни мне чертов нож, а уже потом мы поговорим, как неспособные к дрессировке волки, тем более в зимней тайге, будут кого-то слушать и сдерживать собственный голод, – зашипела Варя, совершенно не вдохновившись ее словами. Голову посетила мысль, что Елена Федоровна специально завела ее сюда, а возможно, и волков позвала, как она это умеет, чтобы избавиться от обузы. Ее-то они, может, и не тронут, но с чужаком вряд ли станут играть в гостеприимных хозяев тайги. – Нож. Немедленно.

На белой ладони показался металлический нож, сложенный пополам. Она уже положила руку, чтобы забрать его, но Елена Федоровна неожиданно сжала ее, поворачивая голову и глядя на нее со злым блеском в глазах.

– Хоть царапину оставишь – сама тебя Лесу сдам, поняла?

– Не раньше, чем кто-то из них захочет поцарапать меня.

Варя вырвала нож из рук и открыла, указывая острием прямо в приближающегося зверя. Все внутри сковало от ужаса, а холод добрался до самых костей – она пыталась не смотреть волкам в глаза, но взгляд все равно тянулся к светящимся огонькам. Они подходили все ближе, ступая так мягко, что снег почти не прогибался под лапами, и шаги были беззвучны. Поэтому Варе казалось, что зверей и нет вовсе – стоит моргнуть, и они исчезнут, будто морок.

– Что им нужно, если не сожрать нас? – прошептала Варя, чуть пихая локтем Елену Федоровну.

Она с промедлением прошептала:

– Увести нас. Выгнать. Но если ты нападешь, они не станут терпеть.

Варя прошлась глазами по белым фигурам вокруг, судорожно считая. Их было одиннадцать – на одного меньше, чем жердяев в Бауш.

Подумала и удивилась. Как в таком стрессе она могла хоть что-то запомнить? Тем более такую ненужную деталь? Но теперь она казалась одной из важных, таких ценных в этот момент.

Прищурившись, Варя присмотрелась к самому дальнему волку, стоящему в десятке метров и почти исчезающему в тенях деревьев. Его взгляд выдавал не полную отстраненность и хладнокровность, а скорее аккуратный интерес, боязнь спугнуть. Он не был звериным.

И это напугало еще сильнее.

– Это не просто волки? – тихо спросила Варя, плотнее прижимаясь к спине Елены Федоровны. – Это не…

– Это не волки. Это слуги Леса. У каждого из жердяев есть звериное обличье, – быстро выдала она, будто боясь потерять бдительность даже на несколько секунд ответа, так что и той передалось ее напряжение.

Сама говорила, что волки не опасны, а теперь не может успокоиться от встречи с ними. Что-то точно не сходилось, и она ощущала это кожей, но выяснять не осталось времени. Звери уже обступали.

– Что будем делать?

Будто услышав ее вопрос, волки замерли, оставаясь на расстоянии. До самого близкого Варе было всего три шага. Она слышала его дыхание, видела сверкающие под луной клыки в приоткрытой пасти. Он не скалился, но явно намекал, что в случае сопротивления заставит о нем пожалеть. От самого факта близости с хищником ее бросило в холод, а по спине побежали мурашки, так что она только через минуту осознала, что не дышит.

– Убери нож, – настаивала Елена Федоровна, полуоборачиваясь к ней. – Ты заставляешь их напрячься.

– Они заставляют меня умирать от страха, – в тон ей ответила Варя.

– Речь не о тебе.

Она с тревогой взглянула на собственную руку, до белых костяшек сжимающую рукоять. Если ближайший волк бросится, сумеет ли она дать сдачи? Лезвие не длиннее среднего пальца, какой урон может нанести этот нож? И будет ли он, или Варя только разозлит зверя?

Их одиннадцать. Что они вдвоем смогут сделать даже с этим ножом?

С трудом решившись, она все же сложила лезвие и, зажмурившись от страха, спрятала руку в карман. Вряд ли ее оружие мешало кому-то из волков напасть, но хотя бы давало внутреннее успокоение, мнимое чувство безопасности. Теперь же они были полностью беззащитны против целой стаи.

В это же время совсем рядом раздался выстрел – Варя подскочила на месте и едва удержалась от желания схватиться обеими руками за Елену Федоровну и спрятаться. Дальний волк, выглядывающий из-за дерева, вдруг поднял морду к небу, начиная выть.

Возможно, это был вовсе не вой, а их сигнал бедствия, потому что остальные по одному стали повторять его движения. Множество волчьих голосов слились в один и разнеслись по тайге, заставляя все остальное исчезнуть.

Варе казалось, что она перестала слышать стук собственного сердца. Остался только вой, поглощающий собой все вокруг, даже ее собственные мысли.

– Что происходит? – произнесла она одними губами, но, опомнившись, прикрикнула: – Что происходит?!

Елена Федоровна молчала, потрясенно хлопая ресницами и глядя только на волка, что подал голос первым. И если она что-то понимала, пока Варя следовала за ней, как слепой и беспомощный котенок, то теперь и в лице учительницы осталось только удивление.

– Он уводит их.

Ее слова были едва слышны в едином вое, звучащем одновременно отовсюду. Дрожь в голосе ощущалась кожей и передавалась, так что Варе казалось, будто она сама дрожит. И хотя холод никуда не отступал, было понятно: именно волки создают ее.

Все внутри переворачивалось от этого звука, сжимались мышцы, превращая тело в сплошной комок нервов. Ее трясло, и казалось, что она вот-вот не выдержит напряжения и расхохочется, чтобы как-то сбросить стресс.

Когда вой прекратился, та уже не осознавала ни саму себя, ни что происходит вокруг. Взгляд замылился, а голову заполнил туман, рассеявшийся, только когда Варя осознала – тишина.

Волков рядом больше не было.

Не было и учительницы. Та оглянулась вокруг, вглядываясь в провалы между деревьями, несколько раз позвала, но получила в ответ лишь тишину.

– Елена Федоровна! – Надрывала голос девушка, понимая: теперь она в еще большей западне, чем была раньше.

Сначала Варя решила, что начался рассвет. По темному, почти черному небу поползла красная полоска вдоль горизонта, проглядывая сквозь деревья. Она то поднималась, то опускалась к земле, и Варя интуитивно почувствовала, что идти нужно именно туда. Если горизонт видно, значит, там заканчивается тайга.

Сделала несколько шагов и замерла, оборачиваясь к темноте. Там скрывались холод и смерть, жаждущая новых душ в свою коллекцию. Если она сейчас уйдет, что будет делать Слава? Как он справится без нее?

Полоса тем временем выросла вверх, и та расслышала удары. Они были глухие, кто-то явно отбивал ритм, будто на барабане. Звук шел по кругу, словно музыка, и осознание накрыло ее с головой. Эта мелодия была знакома до ужаса в сердце.

Варя сорвалась с места и побежала, совершенно забывая о Елене Федоровне, – теперь смысл имел лишь костер, разведенный Бауш.

И Слава, которого можно спасти только до рассвета.

Свет приближался, и с каждым шагом Варя понимала, что видит огромный костер, становящийся выше ее роста. Его языки ласкали деревья, но не могли им навредить, лишь танцуя в опасной близости. За огнем угадывались фигуры, но чем ближе была девушка, тем отчетливее она понимала: костер огромен и широк, так что ни обойти его, ни перепрыгнуть не выйдет. Он не собран из бревен или веток, он произрастает из самого снега высоким огненным забором, разделяющим тайгу на две половины и простирающимся на километры.

Варя приблизилась к нему на расстояние шага, ощущая, как горит лицо и треск от пламени заглушает все вокруг.

Огонь был огнем. Горячим, ярким, готовым сжечь ее до пепла. Но при этом абсолютно не касался природы – ни земли, ни деревьев. Даже запаха гари от него не было, словно и не сгорало ничего, а это была лишь иллюзия. Чей-то рисунок.

Но если обжигает, значит, никакой иллюзии. Варя даже для верности вытащила из кармана одну из бумажек, оказавшуюся старым забытым чеком, и бросила в костер – та заискрила, обугливаясь.

Выходит, не вредил огонь только рядом с Еленой Федоровной.

– Варя!

Крик раздался из пламени, будучи едва различимым среди треска, но она расслышала его отлично. Тонкий детский голос был знаком ей до щемящего чувства в груди, так что едва осознав это, Варя была готова броситься через огонь напролом, и плевать, если сгорит заживо, как только что брошенная в пламя бумажка.

– Слава? – потрясенно выдохнула она, начиная метаться туда-обратно вдоль полосы пламени.

Варя была уверена, что не ослышалась. Не могла ослышаться – там, за огненной преградой, был Слава, именно в этом убеждала ее Елена Федоровна. Не верить ей было много причин, но душе слишком хотелось обратного. Потому что если не верить в это, то во что тогда?..

– Слава! – что есть сил закричала она, пытаясь разглядеть хоть что-то за танцующими языками пламени.

Но там ничего не было, сколько бы ни пыталась различить хотя бы силуэт, хотя бы движение, и даже фигуры пропали. Молчание длилось непозволительно долго, и страх успел затаиться в груди, так что Варя едва сдержала писк.

– Варя! – все же раздалось по ту сторону.

Огонь был так высок, что перепрыгнуть его не удалось бы даже при большом желании. Но у нее было больше чем желание: она не чувствовала ни холод, ни жар, ни ветер, и даже пламя не могло стать преградой, когда Слава был так близко. Варя резким движением расстегнула куртку, быстро скинула ее с плеч, оставшись в меховой жилетке и свитере, не чувствуя мороза, и бросила прямо в огонь.

Точнее, не просто отдала на растерзание языкам пламени, а накрыла ею участок. Хоть с химией у Вари и были большие проблемы, одно она точно знала: ничто, даже самое горючее вещество, не загорится без кислорода. Оставалось надеяться, что жердяев огонь горит по тем же правилам.

Едва куртка накрыла пламя, та разбежалась и прыгнула, пока огонь не успел прорваться сквозь ткань и синтепон. Сгруппироваться не удалось, и колени прошлись по снегу длинными полосами, похожими на лыжные, а нос клюнул в сугроб. Не чувствуя боли, Варя сразу же вскочила, на ходу отряхиваясь, и огляделась.

Полоса пламени за спиной неожиданно поднялась, как набирающая высоту волна, но сразу же обрушилась, искрами разлетаясь в стороны. Варя прикрыла глаза руками, а когда убрала, от огня не осталось даже пепла.

Исчезла и куртка. Та приблизилась к месту, где перепрыгивала пламя, и ткнула носом ботинка, удостоверяясь: только снег. Никаких иллюзий.

Стало быстро холодать. Настолько, что мороз заполз, казалось, не только под жилетку и свитер, но и под ребра. Варя поежилась, выдыхая пар. Она не жалела – цель оправдывала средства. Нужно просто активнее двигаться, и тогда холод отступит.

Но все это осталось за спиной, когда над тайгой разлетелось:

– Варя!

Она сорвалась с места, забывая и о куртке, и о холоде в целом – настолько истошным был этот крик. От звучащего в нем ужаса сердце рухнуло, а ноги сами двинулись к источнику света. Почти не видела ничего ни под ногами, ни перед собой – только свет, ниспадающий с самого неба на поляну, которая проглядывала сквозь еловые стволы.

Добраться до нее не составило труда. Но едва все деревья остались позади, Варя замерла, вытаращив глаза на происходящее.

Внутри все вопило от чувства дежавю и первородного ужаса одновременно. Долетающие до ушей звуки не походили на пение ни одного музыкального инструмента – не было в нем ни ударных, ни струнных, ни духовых – только сдавленный голос, хотя и совершенно не походящий на человеческий. Он был глубоким, утробным, вибрировал в теле и рассеивал все мысли, заставляя дрожать от непонятной тревоги в сердце. Силуэты перед глазами поплыли, превращаясь в дым прежде, чем Варя смогла осознать их появление. Их движение было плавным, они словно закручивались в спираль, но не поднимались и не опускались, продолжая плыть на уровне глаз.

Света для зимней ночи было непозволительно много, словно поляну освещали несколько прожекторов, но разглядеть источник не удавалось. Варя жмурилась, прикрывая глаза рукой, но их все равно жгло, словно один взгляд этих фигур был настоящим огнем.

Ничего, кроме силуэтов, разглядеть не удалось, и она открыла рот, чтобы выкрикнуть имя брата, но вырвался только воздух. Осознание этого пришло вместе с наступающей паникой. Она старалась вложить в крик всю силу голоса, но ее словно забрали, не оставив ни одного звука. Так бывает на глубине, неожиданно припомнила Варя. Тогда вместо слов выходят лишь пузыри, и хотя она понимала, что находится не в море, вдруг явно ощутила, что тонет.

Сделала еще один шаг, ощущая, как проваливается куда-то глубже, но там ее встретило тепло. Чем сильнее ее тело погружалось, тем меньше вокруг было холода, а вместо него окружение превращалось в уютное пуховое одеяло, окутывающее со всех сторон. Варя почти потеряла силуэты, окончательно проваливаясь в облако, как до ушей донеслось сдавленное, будто произнесенное сквозь плотный купол:

– Варя, не умирай!

Она не различила, чей это голос. Может, он и не принадлежал никому, а подсознание подбросило его прежде, чем та полностью погрузится в сон? Но крик повторился, и на этот раз она не смогла расслышать и одного слова, только звук:

– М-м-м!

Варя, не умирай. Не умирай, Варя…

Она что, умирает?

Нега не хотела выпускать из своих объятий, и ей едва удалось вернуть телу чувствительность. Вместе со сном растворялось и тепло, а с ощущением конечностей вернулись судороги. Она едва смогла притянуть к лицу собственную руку, наблюдая, так та покраснела, продолжая содрогаться.

Варя лежала в сугробе и медленно замерзала.

Голос больше ее не звал, но собственный, внутренний голос вопил о том, что ей срочно нужно подниматься. Сжимать пальцы, двигать суставами – делать что угодно, чтобы кровь притекла и согрела ткани.

Совсем недавно она перетягивала ладони, чтобы остановить кровотечение, а теперь желала, чтобы оно не прекращалось. Пока кровь течет – человек жив. А Варе нужно выжить. Любой ценой. И вытащить из лап жердяев собственного брата.

Руки продолжали трястись, но она все же оперлась на них, пытаясь подняться. Не помнила, как легла на снег, свернувшись калачиком, уже готовясь к своей участи. Как и не помнила то, что заставило ее отказаться от цели.

Она не готова к такой легкой смерти. Она учила Славу бороться с собственным мозгом, и теперь должна делать то же самое, пока он пытается ее обмануть. Сломать. Заставить сдаться, когда ей нужно идти не останавливаясь.

Как это сложно, оказывается – спорить с самим собой и победить.

Руки и ноги проворачивались, и Варя раз за разом падала в снег, желая лишь одного – остаться лежать, прикрыв глаза, и позволить ледяному сну унести ее душу куда ему вздумается.

Она старалась даже не смотреть в сторону огня и танцующих силуэтов – именно они сделали с ней такое. Их музыка продолжала доноситься до ушей, заставляя выть, совсем по-волчьи выть от собственной слабости, но продолжать вставать раз за разом.

Ради Славы. Ради самой себя.

Возможно, кровь все же прилила к ногам, но очередная попытка, до которой был еще десяток неудачных, увенчалась успехом. Варю по-прежнему трясло, причем всем телом, будто даже кости и суставы расшатывались в такт шаманской мелодии. Зубы стучали, и она не могла вымолвить и слова – с губ срывались только отдельные звуки, похожие на стоны боли.

Ей не было больно. Ей было холодно. Настолько, будто сердце покрывалось льдом, как в сказке Андерсена. Только у Вари не было выбора, собирать из льдинок слово «вечность» или нет. Бауш все решил за нее. И почти заморозил сердце.

Лишь поднявшись на ноги, она решилась взглянуть на праздник снова. Ей казалось, что жердяи в своих истинных обличьях вводили ее в подобие транса, и стоило взглянуть на них, как Варя сразу проваливалась куда-то, засыпая и замерзая. Один раз ее спасла Елена Федоровна, второй – голос, который она так и не смогла определить. Если упадет еще хоть раз, спасать ее точно будет некому.

Варя видела на расчищенной от сосен поляне огромные полупрозрачные фигуры, танцующие вокруг костра. Она попыталась их пересчитать, но вышло только с третьего раза – мысли расплывались, а цифры путались между собой, никак не желая выстраиваться от меньшего к большему. Поляна была огромна, как и костер, произрастающий из чистого снега. Ни одной дровинки, ни одной ветки. Ничего, кроме поднимающегося изо льда огня.

Посчитать чудовищ все же удалось, и с губ сорвался вскрик ужаса. Жердяев, танцующих вокруг, было только одиннадцать.

Ее бросило в холодный пот. Елена Федоровна говорила, что Бауш состоит из двенадцати жердяев. И если одиннадцать из них заняты праздником, значит, кто-то один затаился и ждет… чего?

Чего он может ждать? Кого?

Варя пробежалась взглядом по краям поляны, где начинались деревья. Перед глазами все плыло, воздух плавился, как от настоящего огня, так что рассмотреть что-то было почти невозможно. Вокруг были лишь темные провалы, в которых мог затаиться кто угодно: и зверь, и жердяй, и человек.

Человек. Она была уверена, что слышала выстрелы. Выходит, не одна здесь, среди таежных волков и лесной нечисти, пытается выжить. И у этого кого-то есть огнестрельное оружие. Против жердяев, наверное, бесполезно, учитывая их размеры, но волков перебить в случае чего точно можно. Этот человек явно в более выигрышном положении, чем она сама.

Варя снова вгляделась в фигуры, танцующие вокруг костра, на этот раз фокусируясь на маленьких, мелькающих около ног жердяев.

Это были дети.

Они водили хоровод, держась за руки, и здесь и там мелькали то розовые шапки, то белые помпоны, то варежки на резинках, то светоотражающие наклейки на куртках, то оранжевые шарфы…

Оранжевый шарф!

Варя точно знала, кому он принадлежит. Это Славу ведет хоровод вокруг кострища. Наверное, это он, ее брат, кричал и просил не умирать!

Она нашла его.

Больше не чувствуя слабости, Варя сорвалась с места и бросилась к детям, стремительно уводящим Славу. Побежала изо всех сил, проваливаясь в снег по колено, хотя и дети, и жердяи ходили по нему, как по твердой земле. С каждым шагом она открывала все более глубокие дыры, но продолжала идти, даже потеряв брата из виду – если он в хороводе, найти его не составит труда. Нужно только добраться до них.

Но стоило Варе ступить на твердый, вытоптанный снег, как со стороны на нее повалилось что-то тяжелое, на ходу сбивая с ног. У этого чего-то был приторный аромат лечебных трав, натурального меха и чего-то жирного, тягучего и сложного для определения. А еще оно собиралось задушить ее.

Она отпрыгнула, перемешивая ногами снег, и взглянула в его сторону. Первым ей в глаза бросился яркий цветастый платок, а потом и его обладательница поднялась в полный рост, угрожающе нависая над Варей. Она не могла не узнать ее.

Это была Ирина. Ее морщинистое лицо исказила гримаса злобы, светлые, почти прозрачные глаза горели огнем, а кулаки сжимались до белых костяшек, готовые в любой момент полететь в человека.

Заметив, как она настроена, Варя стала боязливо отползать, но ведьма уже увидела ее и отпускать явно не собиралась. Схватив девушку за ворот свитера, та приподняла ее, сверкая глазами и тяжело дыша в лицо.

– Зачем ты явилась? Зачем снова всем мешаешь? Почему ты все время все портишь?

– Пошла к черту, – сквозь зубы прошипела Варя, вырываясь. В ней неожиданно прибавилось сил, и отбиваться она стала кулаками, не заботясь о здоровье старухи. – Своей внучке будешь это внушать, а не мне! И сон насылать тоже!

В первый раз именно Ирина отправила ее в другую реальность, надеясь, что она замерзнет насмерть. Выходит, и во второй раз, когда ее звал голос, это была старуха, а не жердяи? Это осознание вдруг ударило по голове, но сразу же было забыто, а голову занял вопрос: кто ее звал?

Кто, если Слава не обращает на нее никакого внимания и наверняка даже не знает, что сестра совсем рядом, на краю поляны?

Но времени на размышления не было. Она сгребла снег под руками – тот плохо лепился и походил на пух, но ничего другого все равно не было – и со всей силы швырнула в лицо ведьме. Мгновения замешательства ей хватило, чтобы высвободиться и вскочить на ноги, окончательно обретая рассудок.

Одно движение – снег осыпался с лица Ирины до последней снежинки, являя лишь уродливое нутро. Когда они только познакомились, Варя допустила мысль, что в молодости эта женщина явно была красавицей, но сейчас же перед ней была только изувеченная душа. Человек, сотворивший такое, априори не может быть красив.

Она пыталась не смотреть ей в глаза, но те походили на два фонаря, светясь в темноте, почти как у жердяев совсем рядом, отражая огонь. Взгляд сам раз за разом тянулся к их свету.

– Брат был тебе не нужен, – покачала головой Ирина, неожиданно тепло улыбаясь. Так тепло, что захотелось вцепиться ей в глотку. – Вы жалели, что он пришел в вашу семью. А теперь, когда он обрел свою, ты хочешь все разрушить? Как разрушала Славу день за днем?

– Что-то ты не сильно хочешь отдать этой семье Настеньку! – закричала Варя, пытаясь перебить музыку. – Не тебе, тварь, учить меня жертвовать семьей!

– Это жертва разве что твоего самолюбия. На деле же ты всего лишь держишься за игрушку, которая пока не до конца пришла в негодность, так что можно еще поиграть, – спокойно ответила старуха.

Ирина получала свое – как та ни старалась, а злость накрывала с головой, отключая разум. Руки чесались свернуть этой ведьме шею, и этого она добивалась. Ждала, когда терпение будет на исходе, и тем самым отвлекала от действительно важного. Ей нужно было задержать Варю до рассвета, пока все не будет кончено.

Она запрокинула голову и не увидела черной, как сама бездна, ночи. Небосвод светлел, хотя солнце еще не показалось из-за горизонта, и верхушки сосен уже ловили его рассветные лучи.

Времени почти не осталось.

– Славе нужна была поддержка, а не твое тотальное игнорирование ситуации. Ты делала вид, что он не болен, потому что иначе бы он доставлял слишком много проблем для тебя, – продолжала давить Ирина, – Он настоящий доставлял бы слишком много проблем.

– Заткнись, или…

– Ты ничего не сможешь. Ты даже посмотреть на меня не можешь из-за сжираемого изнутри стыда. Давай, подними глаза и скажи, что все иначе, не так, как я говорю.

С губ сорвался тихий смешок. Вот что нужно старухе. Чтобы Варя посмотрела ей в глаза и снова провалилась непонятно куда, откуда уже не выберется, потому что скоро рассвет.

Вместо ответа она рванула в сторону костра, но снова была сбита возникшей рядом Ириной. Та не ходила, а всплывала из неоткуда, появляясь в нужном месте, словно призрак.

– Ты сама продала собственную дочь в рабство какой-то нечисти, от которой она еще и родила. Родителя года тебе точно не дадут, так что и учить меня ты не станешь, – как можно спокойнее проговорила Варя, отползая и снова поднимаясь.

На рукавах к шерстяному свитеру липли целые комья снега, и отряхнуть его полностью не выходило. Жар тела заставлял их таять, отчего даже такая тонкая преграда холоду рушилась. Мокрая ткань липла к телу, так что Варя снова начинала дрожать. Или то был праведный гнев?

Ведьма стояла на пути, а за ее спиной светил адский огонь, чьи языки неожиданно горели в больших, но мутных от старости глазах.

Вот почему у нее нет ножа? Рискнула бы еще хоть раз дотронуться, получила бы холодное лезвие под ребра. Она не знала, куда бить, чтобы не забрать жизнь, но в тот момент ей было плевать, сдохнет старуха или нет, если удастся добраться до Славы.

– Уйди. – Варя покачала головой. – Уйди, иначе будет хуже!

– Будь благоразумной, – ответила ей Ирина, складывая руки за спиной. – Уходи сама и живи свою жизнь. Солнце взойдет, и ты даже не поймешь, что на его месте теперь другая душа. Зато он будет здоров, и твоя семья будет жить как раньше.

– Нет! – только и смогла выкрикнуть та.

У нее не было никакого терпения беседовать с ней – старуха лишь тянула время и пыталась заставить снова поднять взгляд. Поднимешь – погрузишься в самый приятный, но последний сон. Вслушаешься в музыку – то же самое. Хоть на секунду забудешь, зачем здесь, – и рухнешь без сил.

Варя понимала это, как и понимала, что не выстоит против ведьмы. Нет у нее ни человеческого, ни ведьминского оружия. Ничего нет, кроме брони, за которую мать всегда ее стыдила. Не умела дочь идти на компромиссы, и прислушиваться к людям тоже не умела, оттого они постоянно ругались. В том числе из-за Славы.

И сейчас Варя тоже не прислушается. Не сможет она жить без брата. Не сможет, и все тут. Даже если вся нечисть в округе сотрет ей память. Даже если сама об этом мечтала.

Глупая была. Фантастически глупая и упрямая, не желающая принимать собственного брата. Но как Варя сама всегда шла, сцепив зубы, так же она учила и Славу. Может, не теми словами донесла, не теми смыслами их наделила. И как детство ее закончилось вместе с рождением Славы, так же и его детство закончится. Не будет мамы, завязывающей шнурки. Не будет сестры, делающей с ним уроки и провожающей в школу. Не будет костылей, на которые опираются все больные дети, и придется шагать самостоятельно. Вот чему Варя хотела научить Славу. И делала она это не из ненависти к нему. Не из желания избавиться. Лишь попытки сделать как лучше. Может быть, и бросить в воду, но только чтобы научить плавать.

– Считай это последним предупреждением, – холодно произнесла она, поднимая глаза на критическую высоту – уровень губ Ирины.

Но та восприняла ее слова со снисходительной улыбкой.

– Одумайся, дуреха: опять ведь все испортишь. И себе, и брату своему.

Она хотела продолжить, но Варя бросилась в ее сторону с яростным криком. Она больше не пыталась прорваться через нее, играя в странные догонялки, а направлялась прямо. Собиралась не просто сбить с ног, а заставить пожалеть о своих действиях.

Ирина явно не ожидала этого и до последнего ждала, когда Варя струсит и остановится. Но она всегда была упертой, и шла до конца, даже если в этом не было никакого смысла. Поэтому со звериным воплем напрыгнула на старуху, сваливая ее с ног, и яростно закопошилась в складках платка, с закрытыми глазами пытаясь откопать ее собственные.

Может, ни холодного, ни ведьминского оружия у Вари не было, но это не значит, что она была безоружна. Не значит, что она будет сидеть здесь и ждать, пока ее саму убьют, а будет хвататься за все, что может послужить этим самым оружием.

В два движения ремень был снят со штанов, и когда Ирина завопила, скидывая ее с невозможной для такой старухи силой, язычок пряжки уже погряз в глазу по перекладину. Боковым зрением Варя могла видеть, как тот погас, а по щеке и краю платка потекла кровь. Она попала точно в цель.

Вопль, сотрясающий поляну, заглушил даже пение жердяев. Старуха металась, не прекращая кричать и зажимая покалеченный глаз.

А Варя предупреждала.

Она думала, что оглохнет, но сразу после того, как Ирина замолкла, услышала обеспокоенный детский голос:

– Варя!

Это был не Слава. Не он звал ее, громко и истошно, будто последнюю надежду на спасение, пока она все не могла добраться до него. Варя бросила быстрый взгляд на поляну, где продолжали водить хороводы, но брата не увидела. Она покрутила головой, пытаясь разглядеть оранжевый шарф, но и это не принесло результатов.

Короткой заминки хватило, чтобы снова оказаться в ловушке.

Ремень, который только что был отброшен ведьмой, весь в крови и снегу, сомкнулся на шее. Острые углы впились в кожу, а сам ремень мгновенно затянули так туго, что, когда она поняла это, было поздно: ни один палец уже не мог пролезть между шеей и кожей. В глазах мгновенно потемнело, а изо рта вырвался приступ кашля, пока Варя хватала руками воздух.

Ирина тем временем поднялась перед ней, зажимая ладонью правый глаз, но сквозь пальцы все равно сочилась кровь, пропитывая шубу. Она пыталась не смотреть на старуху, но кто-то за спиной схватил ее за волосы, поднимая голову.

– Надеюсь, ты меня простишь, – вздохнули там же тоненьким девичьим голоском.

Совсем не похожим на тот, которым должна обладать жена нечистой силы.

Варя захрипела, пытаясь развернуться, но Елена Федоровна продолжала стоять в тени, недосягаемом для взгляда месте. Зато наклонившаяся Ирина занимала почти весь обзор, и оставалось только зажмуриться, чтобы не видеть глаз-фонарей.

Правда, уже один глаз.

– Как же ты не поймешь, – покачала головой старуха, и капля крови капнула Варе на щеку, стекая до уха и обрушиваясь на белый рыхлый снег. – Нет тебе места в жизни Славы. Потеряла ты его. Доказала, что он тебе не нужен, а теперь слезы лить вздумала. Думаешь, там, в кругу, есть хоть один ребенок, который никогда не чувствовал себя ненужным?

Крепкая рука повернула голову в сторону костра. Там продолжали водить хоровод дети в ярких куртках и шапках. Все они были еще малы, младшему на первый взгляд едва исполнилось года четыре, самому старшему – не больше десяти, максимум двенадцать. Варя не могла рассмотреть их лиц из-за плывущего от жара воздуха и черных пятен перед глазами, что вспыхивали от недостатка воздуха, но чувствовала в их движениях необъяснимую заторможенность, рваность, словно видео зависло и кадры неравномерно сменяли друг друга, не выстраиваясь в нормальную последовательность. Все дети будто были записаны на телефон, но запись кто-то повредил, и та все никак не могла вернуть исходное движение.

Варя всматривалась в них, но никак не могла понять, кажется ей это от недостатка кислорода или в самом деле все это лишь сбой очередной иллюзии?..

– Вы, две престарелые мрази, за дуру меня держите? – прохрипела она, смешивая смех с кашлем и все еще пытаясь ослабить ремень. Но Елена Федоровна только сильнее его затянула. – Это же не настоящие дети! Это же просто иллюзия! Там нет моего Славы!

Потрясенное молчание дочери и матери было ей ответом. Они переглянулись, замирая на мгновение, и в этот момент Варя со всей силы ударила локтем назад, прямо в живот учительницы. Руки ослабли лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы сбросить удавку и отползти от них на несколько шагов.

Она закашлялась, сгибаясь пополам. Варя заметила свежие капли крови на ее одежде, которых в их последнюю встречу не было. Как не было и пистолета, который откуда-то появился в ее руке, вынутой из-за пазухи.

Дуло его было направлено Варе в лоб.

– Надеюсь, ты поймешь, – повторила Елена Федоровна, и глаза тоже засверкали, только от слез.

Таких же фальшивых, как и все за время их знакомства.

Она никогда не хотела спасти ее. Наоборот, пыталась заманить сюда, на верную смерть, а когда поняла, что морок не сработал дважды, пришла разбираться с оружием.

– Пошла к черту.

Рука Елены Федоровны тряслась, и пистолет мог в любой момент выскочить. Глядя на это, Варя почти поверила, что та находится на грани истерики. Даже, возможно, ей представится честь стать первым трупом на кладбище сельской учительницы, но точно не ее семьи. Почти поверила.

Несмотря на небольшую волну паники, поднимающуюся внутри, она все же пыталась сохранить рассудок, но мысли все равно путались. То, что рука трясется, не значит, что она не нажмет на курок, даже случайно. Откуда у этой семейки Макаров? Какого-то полицейского в жабу превратили, что ли?

Еще раз взглянула на пистолет, и волнения отступили. Она едва сдержала смешок, понимая, что с предохранителя оружие Елена Федоровна снять не додумалась.

И ничего, кроме презрения, испытать к учительнице не смогла.

– Твоя дочь, – протянула Варя, наблюдая, как округляются ее глаза. – Она же мертва, да?

Та завертела головой, не в силах выразить свой протест словами. По щекам вновь потекли слезы.

– Это не так.

– Это так. Иначе почему она не взрослеет?

– Лена, не слушай ее! – рявкнула Ирина, вставая за спиной дочери. – Она не знает ничего. Ни наших обычаев, ни нашей жизни, вот и лепит эту чушь.

Варя повернула голову в сторону огня, замечая, что пламя становится все менее внушительным. Его языки больше не ласкают небо, а едва достигают начала веток на елях. Хоровод так же прекратился, и теперь длинная очередь из детей стояла перед костром, будто ожидая своего шанса перепрыгнуть, как на Купалу. Полупрозрачные тела со светящимися скелетами почти полностью закрывали то, что происходило у огня, но одно было видно точно: тот, кто вышел вперед, не появился с обратной стороны пламени.

Он исчез, пожираемый костром.

Варя снова вскочила по направлению к огню, собираясь прекратить все это, как за спиной раздался истеричный крик:

– Я буду стрелять!

Это Елена Федоровна все не унималась, наверняка впервые держа оружие – настолько чужеродно пистолет лежал в ее тонкой руке. Нисколько не испугавшись, Варя в три шага преодолела расстояние между ними, на ходу вырывая ПМ из ослабевших пальцев. Учительница совершенно не сопротивлялась, словно сама была рада избавиться от этой ноши, лишь шмыгнула носом, когда пистолет оказался у Вари. Та подняла его и со всей силы ударила учительницу рукояткой в лицо. Елена вскрикнула, беспомощно повалившись на снег. Теперь она выглядела еще более жалко. Максимально, пожалуй.

– Не бери оружие в руки, – бросила ей Варя, снимая пистолет с предохранителя. – А если берешь, будь готова стрелять.

Эту фразу ей повторял дядя Леня каждую тренировку, и казалось, что она так плотно засела в голове, будто стала частью личности. Вновь ощутив вес оружия в руке, Варя почувствовала прилив тепла от нахлынувших воспоминаний. Она как никогда была благодарна соседу за уроки, которые, как ей самой тогда казалось, не пригодятся. Никому не было дано знать, как все сложится.

Не хотелось стрелять, но, в отличие от Елены Федоровны, та была готова к этому. Ей просто не оставили выбора.

Но если с учительницей не составляло труда справиться – она сама была как ребенок, которого и обижать было тяжело на душе, будто беспомощного котенка, – еще оставалась ее мать, старуха-ведьма, от которой можно ожидать чего угодно.

Варя перевела взгляд в сторону, где недавно стояла Ирина, но не нашла ни ее, ни цветастого платка. Вместо старухи в нескольких метрах возвышался огромный бурый медведь, предупреждающе глухо рычащий.

Это было так неожиданно, что она едва не выронила пистолет, а вместе с ним и сама чуть не повалилась в снег – ноги почти подкосились. Ей не приходилось так близко, лицом к лицу встречать настолько больших диких зверей. К тому же, судорожно соображала она, был февраль – до Масленицы оставалось еще достаточно времени, и ни один медведь не должен был появиться в лесу. Все косолапые в спячке!

Как оказалось, не все.

Перед ней стоял настоящий – громко дышащий и копающий лапой мягкий снег – медведь. Хозяин леса, которого все присутствующие потревожили, пробудили ото сна, и теперь он пришел, чтобы они получили по заслугам. И первой, судя по направлению его взгляда, должна была стать Варя.

Она подняла пистолет, целясь зверю в глаз, хотя даже сквозь пелену страха понимала: права на ошибку нет. Единственный шанс – это глаз, и то закрадывались сомнения, что удастся в него попасть. Она же не профессиональный охотник и никогда не стреляла по живым мишеням. Надеяться на ее меткость не приходилось, хотя руки, как совсем недавно у Елены Федоровны, не тряслись.

Тем временем дети продолжали исчезать в костре – уже три ребенка пропали, а следом за ними и жердяи, которых неожиданно оказалось восемь. Варя не была уверена, что смогла здраво оценить их количество в момент, когда медведь может броситься на нее, но число восемь точно отложилось в памяти.

Выходит, Елена Федоровна не врала? Новые души заменяют уставших от холода и скуки предшественников? Если так, то почему муж этой училки еще в Бауш? Почему его до сих пор не заменили?..

Ему что, нужен именно родственник, а Настенька мертва? Или все это лишь очередная ложь?

– Это они тебя разбудили, – та указала на костер, но сразу же вернула пистолет на прежнее место.

Вряд ли она могла объяснить такие вещи разъяренному медведю, но все же попыталась. В конце концов, его подняла действительно не она, так с чего зверю злиться на Варю? Но после взгляда в его дикие, полные ярости глаза стало понятно: ему все равно, кто это сделал. Расправится он со всеми по очереди.

Пока она думала, медведь сорвался с места, одним ударом лап о землю отталкиваясь и бросаясь на Варю. Не успев сообразить, она выпустила всю обойму, даже не целясь – палец жил своей жизнью, будто в приступе судороги без конца нажимая на курок. Когда морда зверя была совсем близко, успела только зажмуриться, ожидая своей участи и нестерпимой боли. Когти, вспоровшие воздух в полуметре от лица, были длиннее ее собственных пальцев и точно острее всех домашних ножей, вместе взятых.

– Нет! – завопила Елена Федоровна за ее спиной.

Но в момент, когда, как Варе казалось, ее должна была накрыть лавина боли, ничего не произошло. Рядом раздался глухой звук падения, а за ним – рык и вой, и еще что-то похожее на потасовку. Когда та открыла глаза, перед ней предстала невозможная для понимания картина.

Медведь стоял к ней боком, рыча и мотая головой в попытке сбросить с себя белого волка. Тот вцепился ему в шкуру на шее зубами и крепко держал, издавая те же звуки, что и его жертва. Варя была так близко к ним, что могла быть задета в любой момент, но не сумела сдвинуться с места, как ни старалась. Ее сорвала Елена Федоровна, едва ли не всем весом наваливаясь на нее, чтобы оттащить от драки подальше.

– Кто ты? – воскликнула она, глядя ей в глаза, и голос срывался. – Кто ты, черт возьми, такая, что жердяи тебя защищают?!

Злая и обиженная, учительница трясла ее за плечи, в то время как Варя не могла вымолвить и слова. С губ сорвалось лишь:

– Что?

– Останови это! Останови, или он убьет ее! – кричала Елена Федоровна, оглушая сильнее, чем шаманская музыка.

– Кого?

– Маму!

Та покачала головой, все еще не до конца понимая происходящее. Кто убьет Ирину? Где она, что ее кто-то пытается убить? И с чего учительница взяла, что Варя будет это останавливать после всего, что произошло за последние сутки? Да она еще добавит!

Пришлось обернуться несколько раз, осматривая поляну, но ей так никого и не удалось увидеть.

– Отстань от меня! – взорвалась она, отталкивая Елену Федоровну и поднимая на нее пистолет. – И не трогай! Иначе пойдешь следом за матерью!

Она не понимала, что происходит с Ириной, но пользовалась страхом. Варя всегда умела слушать и запоминать самое важное, даже если непонятное для себя. Но угроза не сработала – та хоть и убрала руку, но стоило шагнуть в сторону костра, как сразу же выросла рядом, упираясь грудью в дуло. Какая же все-таки дура.

– Не отпущу, – покачала головой Елена Федоровна. – Либо моя Настенька, либо твой Слава. Не пущу. Прости.

– Мне что, убивать тебя? – раздраженно поинтересовалась Варя, уже примеряясь, чтобы еще раз дать ей рукояткой, но не увидела на ее лице ни одной царапины. Хотя как минимум рассеченная бровь была точно обеспечена после прошлого удара. – Я же выстрелю.

Не выстрелит – все пули были потрачены на медведя. Но в суете несчастная мамаша могла этого и не заметить.

– Зачем ты привела меня сюда? – не понимала та, потрясенно на нее глядя. Смысл происходящего медленно начал доходить до нее. – Зачем помогала?

– Лес попросил! Сказал, что ты ему нужна! – почти выплюнула Елена Федоровна. – Но жертвовать своей семьей ради его планов я не стану.

Она вытаращила на учительницу глаза.

– Зачем?

Вместо ответа она со всей силы ударила по рукам, держащим пистолет – тот выпал, а сама Варя от неожиданности не удержала равновесия и повалилась на бок. Пока она пыталась подняться, учительница подскочила к ней с ремнем, плотно затягивая тот на заведенных за спину руках наподобие наручников.

– Ах ты тварь! – зашипела та, пытаясь вырваться, но Елена Федоровна держала крепко.

Неожиданно крепко. Для настолько эмоционально слабого человека она имела слишком сильные руки. Варя заметила это, еще когда была едва не задушена. Это только кажется, что перекрыть человеку кислород, или, того хуже, сломать шею так просто. На самом деле для подобного нужна немаленькая сила, какой она сама точно не имела.

– Ты пойми, – выдохнула Елена Федоровна, нависая над ее ухом и надавливая коленом на спину, чтобы было сложнее брыкаться, – а попытки вырваться не заканчивались. – Этим детям даже не больно. И Славе твоему тоже не больно. А знаешь, как больно было моей Настеньке, когда она умирала? Когда истекала кровью у меня на руках? Лес обещал, что найдет способ ее спасти, и нашел. Всего лишь один ребенок в двенадцать лет! Мы же даже не забираем единственных детей! У всех есть братья и сестры, и этот ребенок вернется, а родители продолжат отдавать им свою любовь и не заметят подмены. А моя Настенька будет жить.

– Твоя Настенька давно мертва! – прошипела Варя, на мгновение успокаиваясь в попытке перевести дыхание. – Как думаешь, почему она не взрослеет? Потому что трупу никогда не вырасти. Слышишь, ты, маньячка?

– Ты ничего не знаешь! – воскликнула Елена Федоровна, дергая ремень, и острые края впились в кожу на запястьях. Как странно, что еще недавно этот же человек пытался спасти ее от потери крови, а теперь с удовольствием устроил бы эту потерю. – Ты здесь всего несколько недель, откуда тебе знать, как все устроено?

– Неоткуда. Вот только ты и сама всего не знаешь. И если вы, Елена Федоровна, ставите вопрос, мой Слава или ваша Настенька, будьте готовы к тому, что живой без брата я отсюда не уйду.

За спиной послышался тихий смешок. Ледяное дыхание, холоднее даже морозной ночи, обдало ухо:

– Недолго осталось ждать. До рассвета двадцать минут. Уже почти все кончено, – мягко, но от этого не менее устрашающе произнесла она, и Варя задвигалась, мешая ногами снег и пытаясь вырваться еще активнее. Но слабая на первый взгляд учительница держала слишком крепко. – Не понимаю, почему это так страшно? Ты же даже не вспомнишь, что здесь произошло!

Дождавшись, когда Елена Федоровна решит перехватиться, та резко рванула руки в сторону, заставляя ее упасть рядом. Хорошо, что она не застегнула ремень, а только намотала и держала рукой: он в два счета слетел с запястий, оставив на них темные синяки – наверняка такими же сейчас пестрила ее шея, – и Варя со всей силы ударила Елену Федоровну лицом о жесткий натоптанный снег, надеясь сломать нос. Послышался тихий всхлип, но треска костей не последовало – даже стало обидно. Можно было пойти до конца, но она поднялась, подскакивая к пистолету ровно в тот момент, когда медведю все же удалось сбросить с себя волка, и тот рухнул меньше чем в полуметре от ее руки. Когтистая лапа уже была занесена над ним, собираясь вспороть открытое брюхо, когда над поляной раздался выстрел, а следом еще один, полностью оглушая всех присутствующих – даже волк заскулил, прижимая уши.

Варя зажмурилась, надеясь, что пули летят в основного врага – огромного бурого хозяина леса. Она даже не думала увернуться и попытаться прижаться к земле, чтобы уберечься от них – намного важнее собственной безопасности было избавиться от него. Если повезет, то прилетит еще Елене Федоровне в ногу – чтобы встать не могла, но жива осталась. Хотя, подумалось ей, смерть учительницы может означать конец всего того кошмара, в который были погружены эти земли не один десяток лет.

Но это не решит главной проблемы – ее мужа, главы Бауш. Именно он начал совершать ритуалы, и вряд ли прекратит, пока сам же не будет убит.

Как Варя не перестанет биться за брата до конца, так же и он – за дочь. И гори оно все синим пламенем.

Когда та раскрыла глаза, в нос ударил запах сырой шерсти. Она едва не вскрикнула, быстро отползая: совсем рядом с ней лежала туша медведя. Грудь его тихо вздымалась, а из пасти доносились тихие стоны, явно наполненные болью. Из-под тела по снегу расходилось алое пятно, и Варя вскочила на ноги, когда оно едва не достигло ее унтов. Глаза зверя оказались прикрыты, словно и не медведь это был, а всего лишь шкура с черепом, обладатель которой давно спал мирным сном.

Донесся чуть уловимый запах пороха, и та подняла глаза выше, с трудом отводя взгляд от чудовищной картины, пока в нее саму не прилетела пара пуль от незваного, но пришедшего вовремя гостя – человек с ружьем стоял у самого края поляны, также потерянно оглядываясь по сторонам.

– Мама!

Крик раздался быстрее, чем она успела сообразить, и оказался совсем чужим. Это кричала Елена Федоровна, опускаясь на колени перед зверем и прижимаясь щекой к грубой шерсти, успевшей пропитаться кровью. Теперь из постоянно мокрых глаз вновь потекли слезы.

На этот раз настоящие.

С медведем что-то начало происходить. На глазах шерсть стала светлеть и редеть, а огромные лапы, морда и тело сокращаться, сжиматься во что-то относительно небольшое. Еще недавний дикий зверь приобретал очертания человека. Он свернулся в позу эмбриона на снегу, почти полностью пряча лицо в ладонях, но седая коса и морщинистая кожа явно намекали на то, что он им знаком.

Точнее, она.

Волк рядом с Варей поднял морду, громко завывая. Где-то в лесу его собратья подхватили, и над лесом разнеслась похоронная волчья песнь.

Елена Федоровна накрыла ее цветастым платком, спрятавшим почти все тело от шеи до ног. Так Ирина выглядела еще меньше, чем в полный рост, и казалось, что перед ними ребенок. Видимая часть лица старухи выдавала свойственное разве что мертвым спокойствие.

Она спала. Но кровь, продолжающая растекаться и уже пачкающая одежду Елены Федоровны, говорила, что этот сон будет вечен.

А за ними стояла та, что додумалась принести в столь опасное место ружье. Варина мама.

И Варя не заметила, как у нее самой намокли глаза.

Та была совсем рядом, жива и невредима, а еще смотрела на дочь с таким сожалением, что захотелось пересечь это расстояние бегом и прижаться, прижаться к ней всем телом, как в детстве, чтобы мамины руки стали самой крепкой защитой.

Она здесь больше не одна. Эта мысль заполнила ее до последней клетки, и холод отступил. Его место заняла надежда, что теперь все точно будет хорошо.

Мама. Варе столько всего нужно ей рассказать. О чем-то стоит и умолчать, например битом стекле, а еще лучше не показывать синяки на шее и запястьях. Она будет излишне волноваться, а Варя этого не хочет. Она хочет, чтобы маму больше ничего не огорчало.

Она и так часто делала это в последнее время, и всегда по каким-то пустякам, сейчас, на этой поляне, не стоившим ни копейки. Но все равно упиралась и доказывала свое, хотя нужно было наслаждаться каждой минутой, проведенной в покое среди семьи. Дома.

Что-то мелькнуло в стороне костра, и взгляд зацепился за это движение, прогоняя мимолетное счастье от встречи. Огонь становился все меньше, и вот в очереди осталось всего трое детей. Слава был последним, и удалось столкнуться с ним взглядом.

С его пустым, безжизненным взглядом, неспособным даже сконцентрироваться на ее лице. Таким она видела его после наркоза, когда брат лежал на кровати, глядя только в потолок. Варя переживала, считая каждую минуту и боясь, что ему что-то повредили и теперь он навсегда останется таким.

Если она ничего не предпримет прямо сейчас, Слава и вправду останется таким. Полуразумным существом, лесной нечистью. Именно такими были взгляды жердяев, когда она видела одного из них в окне.

Брат находился в трех шагах от того, чтобы окончательно стать им подобным.

Варя метнула взгляд в сторону матери – та уже направила ружье на медленно поднимающуюся Елену Федоровну. Лицо ее перестало хоть немного походить на человеческое. Потеряв любые цвета, оно сравнялось с белым снегом, а черты утонули в черепе, отчего то стало абсолютно плоским, жердяевым, с двумя светящимися лунами вместо глаз.

Жердяева жена.

И если превращение из медведя в человека Варя еще могла вынести – в конце концов, кто не смотрел фэнтезийных фильмов с таким сюжетом, – то преображение Елены Федоровны едва не заставило ее закричать. Ужас от увиденного сковал все тело, парализовав его на несколько секунд.

Крик так и не вышел из глотки, оставаясь комом, от которого резко замутило. Она сглотнула, почему-то думая, что и рот, и нос у полужердяйки тоже заросли и сровнялись. Но, похоже, это нисколько не помешало ей ощущать пространство – Елена Федоровна сорвалась с места, бросаясь на мать Вари.

Раздалось несколько выстрелов – все попали в грудь, лишь один шальной проделал дыру в шее. Неожиданно черная кровь заструилась по белой полупрозрачной коже, но никакой боли раны явно не доставили – у нее даже руки не дрогнули, схватившись за ствол ружья и со всей силы толкая его в противницу.

Толчок этот был невозможной силы, и она сразу повалилась на землю, не отпуская оружие. Елена Федоровна оказалась над ней, и руки, превратившиеся в культи с одним отростком вместо большого пальца, потянулись к ее шее.

– Мама! – воскликнула Варя, и голос вышел тонким и жалким, совсем как у учительницы недавно. – Отойди от нее, тварь!

Та бросилась к ним, но на середине пути замерла, глядя то на маму, с трудом борющуюся с жердяйкой, то на костер, в опасной близости от которого находился Слава. Огонь почти погас, и кроме брата остался лишь один ребенок, стоящий у самого края. Последний жердяй оставался рядом, согнувшись в три погибели, чтобы оказаться одного роста с ним – тело его было таким гибким, что почти завязывалось в узел, будто светящийся скелет оказывался не закреплен ни одной мышцей, и кости могли гулять в разные стороны. Голову жердяй положил на снег напротив ребенка, явно уже мало понимающего, что происходит вокруг. Нечисть была в противоположной стороне от него, совсем рядом с огнем.

И предпоследняя жертва шагнула в костер.

Маме тем временем удалось столкнуть с себя Елену Федоровну – или то, что от нее осталось после превращения, – и даже подняться на ноги навстречу Варе.

– Не надо! – покачала головой она, пытаясь перекричать из ниоткуда взявшийся ветер. – Прости меня, Варя! Я хотела как лучше! Поверила в чудо, как дура!

– Почему нельзя идти за Славой?.. – перебила ее Варя, не слушая ничего из сказанного после. – Почему?!

Прежде чем она успела ответить, культя вцепилась ей в лодыжку и потянула на себя. Рухнув, мама со всей силы лягнула Елену Федоровну, осыпая ее проклятиями и совершенно забывая о дочери.

Слава уже подходил к краю огня, поэтому она еще раз громко, на грани возможностей связок, крикнула:

– Почему Славу нельзя спасать?!

– Не надо… – начала говорить мама, как в лицо ей прилетел валенок.

Внутри Вари металось сразу два долга: помочь матери, потому что иначе Елена Федоровна просто ее убьет, или спасать младшего брата, за которого она всегда была в ответе.

Всегда.

Она старшая, а значит, должна быть опорой, поддержкой. Маминой помощницей.

Из глаз брызнули предательские слезы. Времени не было ни на одну мысль – только выбор, кто важнее: мать или брат.

Господи, зачем ты занес их в этот поселок? Разве мало мучений им принесла болезнь Славы? Она предпочитала фыркать и закатывать глаза, когда речь заходила о Боге, но теперь сама молилась, не зная слов. Все, что у нее было в тот момент, – это надежда на чудо.

Чудо, в которое рациональная Варя никогда не позволяла себе верить, но теперь мечтала, чтобы оно посетило их. Потому что надежд больше не осталось.

Как в замедленной съемке она видела, что Слава заносит ногу для последнего шага. Осталось всего ничего – и он будет поглощен огнем. Тогда точно окажется поздно.

Это был не спланированный рывок, даже не пришедшее озарение. Это был инстинкт. Варя не поняла, как оказалась рядом с костром, будто и не бежала, а телепортировалась на пути брата. Подхватила его, хотя уже давно перестала таскать на руках, и прижала к себе, зажмуриваясь. Варя была уверена – если кто-то посмеет к ним приблизиться, она разорвет всех в клочья голыми руками. Плевать ей, сколько мороков, оружия и превращений у них заготовлено, – все это пыль, не заслуживающая даже мимолетных мыслей. Самое главное в ее руках – хмурится, ерзает и злится, что его как маленького тащат на руках. Хнычет что-то там на ухо, абсолютно неразборчиво, но как же радостно снова это слышать. Совсем холодный, словно ледышка, но точно живой – двигается, значит, живой. Дышит, злится. Живой.

Спасибо, Господи!

– Варя?.. – тихо пропищали из-под шарфа голосом только-только проснувшегося ребенка.

– Я, – закивала она, прижимая брата еще крепче и не чувствуя веса. – Я. Все будет хорошо…

Когда Варя открыла глаза, эйфория от встречи утихла. Огонь продолжал пылать, но абсолютно не грел, а рядом с ним появился человек. Молодой парень в каких-то лохмотьях, которые могли когда-то быть зимней одеждой, и со сливающимися со снегом волосами. Его глаза были такими светлыми, что, казалось, радужки вовсе нет – только зрачок и белок. Черты лица гостя оказались острыми, взгляд – цепким и внимательным. Руки он прятал в складки одежды, и взгляд зацепил что-то светящееся в этих местах.

Она следила за каждым его движением, раздумывая, что тот может сделать, если Варя побежит. Оружия при нем не было, как и следов жердяевой крови – человек как человек. Он не пытался подойти и заговорить, а лишь продолжал смотреть на них.

Слава все больше приходил в себя, и брыкался все невыносимее – ей пришлось поставить его на ноги, не выпуская из рук. Сон в глазах сменился злостью, и в них заблестели капли слез.

– Отпусти! – кричал брат, предпринимая все больше попыток вырваться. – Отпусти! Я хочу с ними! Уходи!

Варя потрясенно захлопала ресницами, чувствуя, как все внутри сжимается. Не такой реакции ждала, когда шла сюда.

– Слава, это я, твоя сестра, – тихо произнесла она, когда тот окончательно вырвался и отбежал на несколько шагов, замирая в опасной близости от пламени. – Я пришла за тобой. Пойдем домой?

– Нет! Не хочу! Вы предатели! – закричал Слава и топнул ногой. Она нервно сглотнула, пытаясь сбить комок слез. Брат просто не пришел в себя, вот и не понимает, что говорит. Это жердяи заморочили ему голову. Они виноваты, а не Слава – он понятия не имеет, что происходит. – Я хочу к своим друзьям! Они меня любят, а вы – нет! Я для вас обуза! Вы не любите меня и никогда не любили! Вы мечтали, чтобы я умер!

Она потрясенно приоткрыла рот, теряя все слова, которые только заготовила для встречи. Как он мог говорить подобное? Как такие мысли вообще могли зародиться в его голове после всего, чем ее семья пожертвовала ради Славы? Варя хотела сказать многое, и встряхнуть его, наконец, чтобы не нес всякую чушь, но с губ слетело лишь жалкое:

– Это не так! Мы бы никогда…

– Не правда! Ты врешь! Ты все время врешь, хотя сама каждый раз пытаешься избавиться от меня!

Она присела рядом, заглядывая в полные злых слез глаза, и поджала губы. Вряд ли могла объяснить все, что сделала, чтобы вернуть его домой. Сколько раз едва не умерла, как боролась за него всю ночь Бауш. Через что прошла ради него, и отнюдь не потому, что ненавидит.

Потому что любит.

– Я люблю тебя, Слава. И я никогда не смогла бы жить, если бы ты умер, – покачала головой Варя, грустно улыбаясь, чтобы не начать рыдать прямо здесь.

Протянула к нему руки, но Слава отпрянул, все еще сверля ее взглядом.

– Пойдем домой, Слав. Мама с папой заждались нас, – уже дрожащим голосом произнесла она, не сдерживая слез. Они все текли, оставляя мгновенно леденеющие дорожки на щеках, и та даже не пыталась их вытереть. – Пойдем, пожалуйста.

– Они разводятся! Мы им не-не нужны, – воскликнул он, заикаясь от нахлынувших эмоций.

Варя не стала с ним спорить, приобнимая за плечи. Они оба плакали, но если для нее это был способ выплеснуть весь тот страх, что стал привычным состоянием за последние сутки, то брат задыхался от обиды.

– Может быть. Но мне ты нужен, Слава.

– Где же ты была все это время?

Она подняла голову – язвительный комментарий принадлежал парню в лохмотьях, и вся нежность испарилась. Варя завела Славу за себя, больше не подбирая слов, а лишь резко дернув за руку. Кем бы ни был тот, кто стоял напротив, брата она ему точно не отдаст, может не надеяться.

Ее посетила догадка, что перед ней один из жердяев в человеческом обличье, причем именно тот, кому сегодня не хватило угощений. Она пыталась разглядеть в его хрустальных глазах хотя бы намек на следующий шаг, но они были завесой, преградой на пути в его голову и ничего не выражали. Хотя, возможно, глаза всех жердяев не могут выразить ничего, потому что и чувств у этих чудовищ нет – только пустота и холод, которые они пытаются вытеснить чужими детьми.

Догадка подтвердилась, когда из тени деревьев за его спиной появилась Настенька. На ней была все та же сорочка, все тот же медведь под мышкой. Только порезы на лице, шее и руках почти заросли, оставаясь розовыми полосами. В голове всплыла картина, как на саму Варю совсем недавно летела лапа медведя с растопыренными когтями.

Неужели ее покалечила родная бабушка?..

Настенька медленно подошла к отцу, но ни один шаг не оставил следа на снегу. Она взяла его за руку – маленькая ладошка утонула в мужских пальцах.

– Нужные дети сюда не приходят. – Парень обвел свободной рукой поляну. С губ непроизвольно сорвался очередной смешок, предвещающий взрыв, – это она уже слышала сегодня и выслушивать снова точно не намерена. – Они просто не слышат моего зова.

– Да кто тебе дал право забирать чужих детей?! Даже, по твоему мнению, ненужных! Убивать тех, кому еще жить и жить! – взорвалась она, тыкая в него пальцем. – С чего ты взял, что имеешь на это право? Потому что ты чертов мутант со своим культом? Так вот это не дает…

Голос срывался, холод, который она вновь остро почувствовала, обжигал горло. Варя не подозревала, что ей придется встретиться лицом к лицу с мужем Елены Федоровны, самим Лесом. Главой проклятого Бауш. Тем, кто все это начал.

– А кто тебе дал право стрелять в зверя? В живого, который мог еще долго жить? А в человека? – в тон ей ответил он.

Его фигура была чуть сгорблена, рука крепко сжимала ладонь дочери. Настенька была явно напугана, и пряталась за отца, лишь иногда бросая растерянные взгляды на Варю. Еще недавно показавшиеся розовыми следы покраснели, расцветая на белой коже. Та насупилась, будто вот-вот начнет хныкать и капризничать, как уставший ребенок.

Или больной.

– Никто из них не угрожает твоей жизни! Они всего лишь дети! – стояла на своем Варя, глядя на него с нескрываемой злостью и презрением.

Тот, кто использует беззащитных, доверчивых детей, не заслуживает и капли уважения.

Жердяй усмехнулся, переводя взгляд сначала на Славу, потом на Настеньку, и снова вернулся к незваной гостье. Напускное веселье сменилось жестким, без лишнего сожаления, взглядом.

Значит, не такие они и пустые.

– То есть тебе ради спасения твоего брата можно убивать и моих волков, и мою жену, и тещу…

– Никого из них я не убила.

– Но пыталась. Тебе не позволила наша природа, но пули ты выпускала без лишнего сожаления, – голос его окреп и стал напоминать лязг металла, выдавая явную ненависть. – Так как ты можешь винить меня за то, что я иду на меньшие преступления ради собственной дочери?

Варя бросила взгляд на Настеньку. Она покашливала, хотя и продолжала молчать. Царапины успели стать такими глубокими, что уже горели ярко-красным, и в любой момент могли начать кровоточить.

– Эти дети не умирают, нет. Они обретают семью. Бауш, который всегда будет за них. На двенадцать лет как минимум, – покачал головой Лес, кивая в сторону Славы. – Он же все равно умрет. А так проживет лишних семь лет. Среди своих братьев и сестер. Среди семьи.

– У Славы есть семья, – твердо заявила Варя.

Тот ухмыльнулся с явным сомнением.

– И мы найдем способ его вылечить. То, что моя мать к вам обратилась, не значит, что он безна…

– А по-моему, именно это.

Она опустила глаза на Славину макушку в шапке. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, и не сводил обеспокоенного взгляда с Настеньки. Даже у нее самой сердце болело от наполненного болью вида девочки.

– Ты умираешь? – спросил он, делая шаг навстречу.

Варя сразу же подскочила, чтобы загородить его собой, но брат снова вылез вперед, заглядывая Настеньке в лицо.

Она пожала плечами, сцепив зубы. Из царапины на лбу поползла тонкая полоса крови, медленно спускаясь к носу и прокатываясь по щеке, чтобы окрасить снег. Следом она выступила и на других ранах, расчерчивая лицо девочки неровными квадратами.

Всхлип она сдержать не смогла, и у Вари все похолодело внутри. Почему столь маленькие дети должны страдать? Кто посылает им такие судьбы?

Лес тем временем внимательно наблюдал за каждой ее реакцией. Хотя Варя и понимала, что это лишь попытка надавить на жалость, но все равно поддавалась.

Слава пожал плечами.

– Я тоже.

Его голос прозвучал так спокойно, как она сама не могла даже думать о подобном. Откуда в ребенке столько смирения с собственной смертью? В то время как каждый из их семьи не может без содрогания даже допустить мысль, что однажды это случится. Мама сразу начинала плакать, папа отворачивался и закрывал глаза ладонью, а Варя замирала, как перед опасностью, и ждала, пока она сама собой уйдет.

Не ушла. Смерть с каждым годом становилась все ближе.

– Неужели нет другого способа? – спросила та, даже не ожидая ответа.

Она говорила и о Славе, и о Настеньке одновременно. И хотя страх в присутствии любого из их семьи сковывал сердце, Варя понимала – эта девочка тоже ребенок. Из нечеловеческой семьи, но разве это меняет что-то?

– Нет, – ответил Лес, будто слыша не только слова, но и мысли. Но все же пояснил, с нежностью глядя на дочь: – Не для Настеньки.

От нее не доносилось ни звука, хотя глаза наполнились слезами, а сорочка стремительно пропитывалась кровью. Варя не могла представить, как это больно – как и то, какими силами обладает эта девочка, что терпит такую боль. Сердце сжималось, не желая даже думать о том, что может произойти с ней в ближайшее время.

А со Славой?

– Ты что, ждешь, пока я отдам брата, чтобы спасти вашу дочь? – Голос дрогнул, и, чтобы скрыть это, она нервно рассмеялась. Во рту пересохло, а в горле запершило от наступающей горечи. – Думаете, я просто пожалею эту бедную раненую девочку и поставлю крест на Славе? Он не заслужил этого! Понятно?

– А я заслужила?

Слова Настеньки прозвучали тихо, но звонко, как перезвон колокольчиков разнесся по поляне. Она клонилась к земле, готовая в любой момент потерять сознание. Варя чувствовала, что с каждой секундой девочка слабеет, вымотанная болью, а жизнь утекает, как кровь из ран, пропитывая снег под ее ногами.

Все, что сотворил Лес, утекает. Еще немного, и жертвы стольких детей за эти годы станут бесполезны.

Если Варя сейчас уведет брата, разве все это прекратится? Разве Лес не найдет способ продлить дочери жизнь за счет приезжающих в деревню? И будет продлевать каждый раз, хотя и оживить ее по-настоящему никогда не станет возможным.

– Ты не сможешь вылечить Настеньку, – покачала головой та, крепче сжимая руку Славы.

– Не смогу, – кивнул Лес без колебаний. – Потому что моя дочь умерла. Вылечить намного проще, чем воскресить. Но я могу вылечить его.

Варе словно влепили пощечину. Взгляд помутнел, а челюсти сжались в попытке не позволить увидеть ее настоящих эмоций, но взгляд наверняка выдавал с потрохами. Выдавал ту предательскую надежду, которая зажглась от слов Леса.

От слов нечисти, не имеющей в себе ничего человеческого. Ничего, кроме всеобъемлющей любви к собственному ребенку.

– Ты пытаешься сыграть на моей вере в чудо, – медленно закивала Варя, поджав губы. Она старалась не смотреть ни на Настеньку, истекающую кровью, ни на мать, со стороны которой больше не доносилось ни звука. С тех пор как Лес принял облик человека, их словно накрыли куполом, за пределами которого оказалось все, кроме них четверых. – Вот только ты просчитался: нужно было вести переговоры с моей матерью. А я в эту вашу чушь не верю. Не верю!

Вместо ответа он поднял голову к небу, стремительно светлеющему над ними. Звезды бледнели вслед за своей матерью луной, и восход солнца был все ближе.

– Я невероятно щедр, предлагая тебе подобное.

Тот взял Настеньку на руки, и та положила голову ему на плечо, прикрывая глаза. Лес приблизился к Варе на расстояние полушага, так что в нос ударил металлический запах.

– До вашего поселка отсюда всего ничего. Но никто не выйдет из леса, если я не позволю, – как бы невзначай уточнил он и поцеловал дочь в лоб. – Даже если я вас отпущу и отзову волков, вы сгинете в моей тайге, причем неважно, от холода, голода или станете добычей голодных, особо озверевших под конец зимы животных. А если моя дочь умрет, отзывать волков я не стану.

Лес говорил четко и холодно, будто зачитывал приговор, которого жаждал едва ли не всю жизнь, – с ноткой торжества. Варя поморщилась, но отнюдь не из-за страха за себя – на руках его умирала дочь, а он праздновал скорую смерть двух пускай и неприятных ему, но всего лишь людей. Или то, что она теперь не сможет отказать?

– Но вместо этого я предлагаю вылечить твоего брата и даже оставить в живых его и вашу мать. А взамен прошу не так много.

– Мою жизнь, – догадалась Варя.

Еще когда он заговорил о спасении Славы, она все поняла. Увидел, как она готова пожертвовать всем ради брата, и понял, что отказаться не осмелится. Не осмелится даже представить, что будет с братом, если Лес спустит волков. Да и если придется замерзать посреди тайги в феврале – тоже.

– Думаешь вылечить дочь за мой счет? – зачем-то спросила Варя, хотя ответ был ей абсолютно безразличен.

Настолько чисто оказалось в голове и сердце, как не было уже давно – скорее, даже никогда, поправила себя она. Сразу, как только человек рождается, он начинает впитывать этот мир и чувствовать. Чувствовать и ощущать, формируя мысли, а потом облекать их в слова.

Мысли закончились. Закончилось и то, что вело ее все это время, не давая упасть. Внутри стало не только чисто, но и спокойно.

Варя обернулась, сразу находя взглядом мать. Она стояла у границы купола, скрестив руки на груди и покачиваясь с пятки на носок. Лицо выражало легкую степень раздражения, будто очередь в поликлинике успела ее утомить, но не имело ни намека на страх или панику. Мать терпеливо ждала, когда Лес закончит. Она уже выбрала ребенка, который ей важнее.

Елена Федоровна же, напротив, металась из стороны в сторону, что-то кричала и даже пыталась бить кулаками по куполу, но ни звука не могло донестись до них. Варя вздохнула, возвращая свой взгляд в сторону Леса.

– Разве ты можешь что-то гарантировать? – спросила она, а в рот словно насыпали песка. Тот затрещал между зубов, стал разъедать десна, только бы заставить ее замолчать. Но молчать теперь было невозможно. Только не теперь. – Что ты можешь гарантировать?

– Твоя семья не будет страдать. Они забудут, что ты когда-то существовала. Все забудут – я позабочусь об этом.

Лес неожиданно взглянул на нее с теплотой, с восхищением, граничащим с нежностью, и протянул ей руку. Варя обернулась к притихшему Славе, присаживаясь рядом. Тот глядел на нее испуганно, крепко сжимая ладонь, и явно ждал объяснений.

Но вместо них та коснулась своими ледяными губами его лба, оставляя влажный след, и потрепала по плечу.

Главное – не заплакать. Главное – не заплакать.

– Я тебя люблю, – прошептала она.

И уже шагнула в сторону Леса, но Слава вдруг бросился следом и вцепился Варе в ногу, крича во весь голос:

– Не уходи! Не уходи! Пожалуйста!

– Ты же хотел, чтобы она ушла, – прищурился Лес. – Так ведь всем будет…

– Нет! Нет! Нет! – повторял и повторял брат, повиснув на Варе, явно готовый идти за ней куда угодно, хотя недавно так же громко просил ее уйти.

Она снова опустилась рядом, глубоко вдыхая морозный воздух, чтобы укротить слезы. Славе нельзя их показывать ни в коем случае. Он смотрел на нее с укором и удивлением одновременно.

– Я вернусь, – пообещала Варя, обнимая его и вдыхая запах меха и постного печенья. – Ты даже не успеешь заскучать.

«И запомнить», – промелькнуло в голове, но сразу же развеялось поднявшимся из ниоткуда ветром.

Тот задел верхушки деревьев, убаюкивая их, и заставил вспомнить: времени почти не осталось.

Шагая в огонь, Варя не почувствовала ничего. Ни жара, что должен был ударить в лицо, ни боли, что прожгла бы, едва языки коснулись открытой кожи. Она видела перед собой лишь Славу, который пойдет в школу без красной карточки. Маму, которая перестанет каждую ночь лить слезы. Папу, что вернется в дом. Они будут настоящей семьей, а не тем подобием, которым существовали последние семь лет.

А Варя? А Варя давно положила себя на алтарь их благополучия. Так хоть будет ради чего.

Ради кого.

Ради них.

Когда поляна исчезла из виду, она ощутила, что засыпает. И впервые за ночь Бауш позволила себе погрузиться в гостеприимный мрак.

Конец