Все складывалось наиудачнейшим образом: старая ключница Онуфриевна получила известие о болезни свата и отбыла в соседнюю Малаховку. По бумагам она вместе с детьми давно числилась вольноотпущенной (еще покойная матушка пожаловала отпускной грамотой), но, вдовая, никуда не подалась из замшелого поместья Обуховских. Упрямая. Сын ее прилепился к ямским, вроде зажирел. Дочка Ефимия вышла за местного – получалось, самолично вернулась в крепость. Последний десяток лет Онуфриевна в одиночку пасла ветхую усадьбу на берегу Монастырки и вот сегодня – кстати! – убралась к сватову одру.

На пустом дворе разлегся тихий майский вечер. Ярослав Димитриевич, один-одинешенек в своих покоях, распоясался, скинул потертый кафтан, запалил две свечи, хоть настоящая темнота еще не добралась до окон. Перво-наперво он сдернул с кровати льняной полог, кинул посередь опочивальни, принялся валить поверх платье: чулки, жилеты, исподнее, галстуки, булавки, платки. Кучка набралась невеликая – с годовалую ярочку. Молодой барин попробовал обхватить полог узлом и приподнять. Вышло без натуги. В глубине дома прочирикали напольные часы. Они подпирали балку в гостиной зале – могучие, как медведь, а голос воробьиный.

Из сада потянуло речной прохладцей, завело известную песню комарье. Ярослав Димитриевич прошел в кабинет, не глядя опорожнил ящик рабочего стола, что черным островом расселся аж на трети невеликого помещеньица. Убранство здесь не меняли с дедовских времен: небогатое, без изящества устроенное хозяйство староукладного помещика. После стола подоспела очередь книжек, но их скопилось немного, не более двух дюжин. Вся бумажная докука улеглась в три корзины для белья. Они отыскались пустовавшими на заднем дворе.

На кухне в шкапчике стояла початая бутыль с ламповым маслом, барин зачем-то прихватил и ее. Проходя через вестибюль, он шумнул забытым жестяным подносом, из-под пуфика высунулась ленивая седая кошка, ослепшая, но упитанная. К ее спине прилипли пыльные катышки, серые, как давно не мытые чехлы, как ее невидящие глаза, как все вокруг.

Этот дом одряхлел, облупился. Он проспал более десятка лет без хозяев с их хлебосольными застольями, одичал, иссохся от скуки. В нем не шушукались праздные безделушки, не пахло куличами или копченостями. Заросший по макушку черносливом, усталый, он горбился отставным бессловесным солдатом, кого никто не любил и не ждал в уютной постели. И сам Ярослав Димитриевич походил на такого же, даром что молодой.

В опочивальне еще оставался комод с простынями, вышиванками, прочей тряпичной рухлядью; заниматься ею не хотелось, но победило радение о ближних, прежде всего о преданной Онуфриевне. Барин запихнул тряпье в скатерку, увязал. Он изрядно притомился, не столь от рутинного занятия, сколь от многодумных ночей. Из-за бессонницы под глазами набрякли мешки, уголки губ повисли скорбным базлыком, щеки опали. Ни единой морщинки, а старик. Волосы серые, что волчья шерсть, стороннему не понять – может, и седые уже. Прежде он тянулся вверх, расправлял плечи, отвоевывая недодаденное природой, теперь же, наоборот, сутулился, будто нырял в незаметность.

В доме уже окончательно распоряжалась темень, дергала за шнуры тяжелых суконных портьер, закрашивала навощенные половицы, ловила прожорливых мышей. Пришлось зажечь свечи в гостиной. В их мерцании ночные стекла превратились в богатые зеркала, убогость убралась в углы, оттого стало поавантажней. Здешняя мебель так и стояла под чехлами, Арина Онуфриевна жаловалась на изъеденную обивку, дескать, зазорно такую выводить в люди. По приезде барин намеревался справить новую, да теперь уже все одно… Отсюда он взял пузатый ларчик в серебряном окладе, кинул его поверх одежной кучки, увязал кривобоким баулом. Еще с полчаса сутулая фигура с подсвечником бродила по необжитым темным комнатам, собирала докуку, укладывала в узлы. За два месяца набралось немного скарба, вроде и не жил он здесь, а гостевал, как на постоялом дворе. Наконец пришло время погружаться. Ярослав Димитриевич взвалил на плечо первую корзину – самую тяжелую, – потащил в дальний конец усадьбы к пруду. Там болтались на привязи три-четыре лодки; десяток хороших гребков до запруды – и он окажется на реке. Ходить туда-сюда пришлось раз шесть, навалились одышка и немощь в коленях. По спине побежал липкий пот, да все время норовила сбежать шапка. После третьего похода он догадался: сдернул ее и швырнул на дощатое лодочное дно – пущай мокнет там, а не на темени. Вся поклажа тоже валялась как попало, непритороченная. Последним из дома выбрался батюшкин тулуп – вещь, не ведавшая сноса. В фамильном гнезде более не осталось следов молодого бессчастного барина Ярослава Димитриевича Обуховского.

В темном пруду полоскали распущенные власа старые ивы, обмылком плавала луна, вздрагивали во сне кувшинки. Обуховка – сельцо невеликое и тощее. Здешний батюшка Пансофий, кажись, уже выжил из ума, по крайней мере, богобоязные бабки зачастили в соседний приход. Питейное заведение туточки тоже не прижилось. Хилые наделы обихаживались без тщания, без азарта, потому жадные леса настойчиво их подгрызали. Даже голоногие мальчишки водили коней в ночное за ближний рукав беспокойной Монастырки. Все стремились ушмыгнуть отсюда, утечь вместе с водой. Ну что же, знамо, так велит Господь, то Его Всеведущая воля.

Померкший дом в последний раз отомкнул свои двери хозяину, зато надолго. На этот раз Ярослав Димитриевич не спешил: прошел в кабинет, уселся за стол, вынул загодя оставленную под сукном стопочку чистых листов, пододвинул чернильницу, взял новое, изящно очиненное перо. Он писал долго и усердно, уже просигналили первые петухи, а согбенные плечи все не расправлялись. В горле засохла пыль – хоть скребком скреби! – в животе разворачивал злые кольца голодный змей, однако молодой барин не двигался, только скрипел пером. Он поднялся, когда в дальнем конце улицы забрехал пес. Ежели кто бродил в окрестностях, это не к добру. Наскоро перечитав сочинение, Ярослав Димитриевич приписал внизу еще несколько строчек и разложил листы на столе, не утруждаясь запечатыванием. Потом рука потянулась к чернильнице, зависла в раздумье и все-таки схватила, небрежно и не заботясь ее расплесканными потрохами. Он задул свечу, прошел в опочивальню, также роняя повсюду густые черные капли, перекинул через плечо фрак, проверил, не осталось ли где непотушенного огня, и вышел вон. Дверь украсилась старинным медным замком, ставни остались открытыми, из них наружу сочились тоска и безжизненная хмарь.

Лодка добросовестно дожидалась у причала, доверху нагруженная хламом, суетой – его неудавшейся жизнью. Опустевшая по дороге чернильница шлепнулась на белевший узел кроватного полога, измарала его на последнем издыхании. Весла тихо, без плеска опустились в воду верными сомышленниками. Три гребка – и ивы с так не домытыми власами уже растворились в прибрежном мраке. Еще пять – подступила запруда, два напоследок – и открылся речной ворот. Барский пруд с умирающим садом остался позади, лодку подхватило течение, сильно и уверенно повлекло вниз. Ярослав Димитриевич наклонился, зачерпнул воды, выпил из горсти. Горло благодарно откликнулось покалыванием. Он попил еще и еще. Вдалеке, за излучиной, горел костер, но с берега беглеца не могли углядеть. Да и кто бы захотел? Вот теперь позволительно распрямить затекшие плечи, опустить весла, опереться на мягкие узлы. Мимо шествовали тени на воде, лодка, хоть и дряхлая, уверенно плыла навстречу утренним сумеркам.

Этой же майской ночью в десяти верстах от села Обуховского, на захудалом постоялом дворе, мирно посапывал усталый путник. Он не чувствовал подсыревших простыней, съеденная вечерей черствая краюха не тревожила утробу. Сонные губы его складывались в улыбку, сильные руки крепко обнимали подушку, рьяному комариному зуду не удавалось пробраться через крепкую защиту грез, и только длинные ресницы подрагивали в ответ на ласковые прикосновения лунного света. Спать оставалось недолго: постоялец велел вислоусому станционному смотрителю разбудить его до зари. Нынче заступил на службу последний день долгой дороги домой. Уже более месяца грудь теснила радость от скорой встречи с любимыми людьми и родными местами, и вот уже завтра, вернее сегодня, он будет пить самую сладкую воду из старого колодца во дворе, обнимать свою ненаглядную Зинаиду Евграфовну, разбирать набитые чужеземьем сундуки и раскладывать ношеное платье в своей собственной гардеробной.

Спать оставалось не более двух часов, и он отдавался этому занятию со всей страстью здорового двадцатипятилетнего вьюноша. Лошади тоже дремали перед яслями, подрагивали ушами и перебирали копытами. Наверное, им снились лихие скачки. Речка не спала – маялась бессонницей под обрывом, шепталась с валунами и будила воркованием рыб.

Самый сладкий сон, как известно, перед рассветом, и именно в него врезался зычный голос смотрителя:

– Барин, давеча побудить велели. Пора.

Постоялец открыл глаза, недовольно съежился под жидким одеяльцем, но тут же сбросил его, улыбнулся, выпрыгнул на простывший пол, распахнул руки, словно собирался обнять наступающий день.

– Благодарствую! – крикнул он через дверь и тут же понизил голос, опасаясь досадить соседям. – Велите подать чаю. Сей миг выйду.

Он и в самом деле показался в двери буквально через минуту. Во дворе уже хлопотал разбуженный ямщик, кони шумно хлебали свежую воду, на большом столе пыхтел самовар, рядом стояла глиняная миска с теми же черствыми сухарями, что и вчера, – небогато же потчуют в родных местах проезжий люд! Вислоусый заметил вытянувшуюся физиономию ранней пташки и без особой охоты спросил:

– Прикажете подать кушанья?

– Не трудитесь, любезный. – Гость махнул рукой. Лучше отказаться от здешнего завтрака – дома все равно окажется вкуснее.

Он рассчитался с избыточной щедростью, вскочил в поданный экипаж и аж задрожал от нетерпения. Эх, кабы верхом! Жаль, не предупредил Зинаиду Евграфовну послать ему навстречу какого-нибудь подлетка одвуконь: хотел сделать сюрприз. Сейчас бы уже мчался, рассекая грудью утреннюю прохладу.

Путника звали Флоренцием Аникеичем Листратовым, он возвращался домой после семи лет в школе известного итальянского маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро, где постигал мудреную науку ваяния. Село Полынное – родина Флоренция – лежало в осьмнадцати верстах от уездного Трубежа, шестидесяти верстах от Брянска и совсем далеко от губернского Орла – не меньше двух сотен верст.

Лошади по теплу шли прытко, дорога не пылила, не барагозила, заболоченных мест не попадалось. Ямщик оказался немногословным, пегим и жидкобородым. Глаз его разглядеть не удалось из-за низко надвинутого картуза, что держался, казалось, непосредственно на шишковатом носу. Он буркнул имя – то ли Протас, то ли Афанас – не разобрать. Небось тоже не выспался и теперь злится на седока-торопыгу. Флоренций кивал из окна знакомым селеньям, одиноким мельницам. Людей встречалось мало, а знакомых и вовсе никого.

В нарядных фряжских городах, с их мраморами, уносящимися в небо соборами и звенящей брусчаткой, он напрочь отвык от неисчислимых буераков милого сердцу края. Кто бы ни странствовал по Руси, всенепременно поносит расхлябанные дороги, усыпанные ямами да кочками, залитые по пояс стоячей болотной жижей, в которой и утонуть немудрено. А того не понимают, что пространства тутошние огромадные, не чета прочим, и на каждую кочку не напасешься ни досок, ни камней, ни усердных рук. От одной деревеньки до другой версты и версты, между тем как у пруссаков с австрияками селения друг на друге сидят и в окна соседям заглядывают. В просторах, не меренных чужим оком да чужими милями, и спрятана русская душа – широкая, раздольная, загадочная. Починить дороги недолго, а вот куда деть привычный к бездорожью русский дух?

В долгом пути французское платье путника поистрепалось. Оно состояло из простого темного фрака, полотняной сорочки и пары цветных жилетов – лазоревого шелкового и лимонного из новомодной фланели. Лазоревый был хорош переливчатым сиянием, а лимонный освежал лицо и сразу бросался в глаза. Еще у Флоренция имелись кирпичного цвета кюлоты и плохо вычищенные, видавшие виды сапоги. Достойный цилиндр хранился в специальной коробке и ожидал аудиенции, а его хозяин предпочитал объемный черный берет с белой камеей вместо броши. Из-под него спускались на плечи золотые локоны – главное украшение Листратова: они углубляли карие глаза. Берет свой по образцу великих художников он заказал у модного флорентийского шляпника. Очень хотелось думать, что подобное смешное подражательство поможет носителю головного убора с талантом и вдохновением. Фасон наружности молодого ваятеля получился мечтательным, слегка отстраненным от суетного мира, но притом не без некоторого шика. Он сбил сердечный ритм многих фряжских красавиц и привлек задумчивый взгляд не одного живописца, каковыми буквально кишела великолепная Тоскана. А какое впечатление произведет сей облик в России, предстояло еще выяснить.

Флоренций не баловал себя в пути длительными остановками и любованиями. Поначалу, пока за окном почтовой кареты мелькали чистенькие австро-угорские будни, ему превосходно скучалось, а когда началась русская земля, внутри что-то заиграло, запели бубенцы, раззадорилось нетерпение.

Версты, как назло, ползли неторопливо, грязные почтовые станции сменяли одна другую, лились незамысловатые беседы с попутчиками, кои несказанно радовали окунанием в переливчатый мир русских слов. Он надкусывал спелые глаголы, бросался пряными сравнениями, смаковал старинные названия и ласкал их точными прозвищами, каковых вовсе нет в иностранных языках. Прекрасна и певуча русская речь, метка, сочна. Раскатывается бессовестным «р», бьет в самое сердце решительным «х», искренним аканьем или оканьем. Русское слово подается к столу как брызжущая соком луковица к бочковой селедке, как хрен к холодцу, как ледяная водочка после жаркой бани. Хорошо наконец-то вдоволь наговориться по-русски, не спеша, пусть о неважном. Сказанное на родном языке, оно напитывается вдруг огромной значимостью.

Будучи уроженцем прошлого, осьмнадцатого века, Флоренций горячо приветствовал все новое и замечательное, чем дразнил нынешний девятнадцатый. Он боготворил Наполеона – сотрясателя тронов – и мечтал когда-нибудь изваять из первосортного мрамора его бюст, а лучше ростовой памятник. Но это дальний план, ныне же, в году одна тысяча восемьсот десятом от Рождества Христова, в свете осложнений политического свойства между Российской и Французской империями следовало помалкивать о своих пристрастиях.

Тем паче вот они наконец-то, любимые с младенчества места! Соскучился! Ох как соскучился! Какими только красками не сияла матушка-Русь! Тут и лазурь поднебесная, и золото пшеничное, и блеск куполов, и янтарное дерево, и зеленые холмы – вся палитра как на ладони, один раз увидеть – и глаз уже не отвести! Особенно если те глаза принадлежат ваятелю, художнику, кому по призванию положено запечатлевать мирскую красоту и дарить ее тем, кто ничего не видит дальше своих пяток. Вот это и есть настоящее искусство, что манит бессмертной славой, а на деле приносит больше страданий, чем ликований.

Снаружи почтовой кареты потихоньку просыпались хутора и пустоши. Отцветающая весна заполонила подворья черемухой, из-за ее душистых облаков осторожно выглядывали расписные ставенки – любо-дорого посмотреть. Все! Долгое странствие почти целиком позади. Вчерашний, предпоследний день пути весело прошмыгнул берегом могучей Десны. До Трубежа оставалось семь верст, там дорога уцепится за скорую руку Монастырки и поползет вверх. Речка на самом деле называлась Неруссой, то есть «нерусской», потому коренной люд ее так не величал, а именовал Монастыркой в честь обосновавшейся на ее берегу Казанской Богородицкой Площанской пустыни. Вот на этой речке, упрямо катившей к Десне свои холодные волны, и стояло именье Полынное, где Флоренция поджидали объятия дражайшей опекунши Зинаиды Евграфовны, собственная комната с льняными занавесками и любимая мастерская, куда однажды постучалась муза. Путник привычно скосил глаза на привязанный к запяткам сундук. Скорей бы распаковать и нырнуть в тихий утренний сад, заняться неспешными этюдами.

Две версты пролетели незаметно. Ямщик сутулился на передке, не поворачивал головы, только сальные волосы тряслись в такт дребезжанию колес. Коварная Десна не любила прямотока, все норовила петлять да намывать заводи. Вот из-за очередной излучины выплыл большой мельничный остров с переправой, за ним растеклось ширью мелководье. Экипаж поравнялся с полем серебристой ряби аккурат в тот миг, как из-за царственной верхушки дальнего осокоря выглянуло солнце. Розовые лучи смешали серые краски утра, брызнули желтеньким в густую прибрежную темень, вытащили оттуда бледный оскал песчаной косы с клыками валунов. По воде побежали золотистые мурашки, утопили жемчужные слезы ночи в расплавленной радости нового дня. Нежно улыбнулись посветлевшие, проснувшиеся березки. Заволновались. Мокрые травы разогнулись, стряхнули тяжелые капли росы, добавили пряных ароматов в дорожный букет. Лошадиные гривы тоже окрасились в благородную медь, даже пегие прядки под картузом ямщика вроде порыжели и уже не так слипались от неблюдения. Флоренций затаил дыхание – какая же все-таки красота жила за околицей! Ни в каких чужеземьях такой не встречалось!

Упряжка уверенно преодолела еще с полверсты, мелководье закончилось узкой горловиной. Оттуда выливался бурливый поток, за которым пристально следила поросшая ельником скала. Вот и она осталась позади. Впереди излучина с крохотным островком. Паводком его затапливало, поэтому не приживались серьезные деревья, только терпеливый камыш. Островок высунул зеленую рыбью спину и ждал подступавшего солнышка. Разноцветные лучи пестрили, порхали от зеркальной воды к поблескивающим влажным листьям, и оттого не удавалось разглядеть, был кто-то на клочке суши или почудилось. Человек, зверь или сказочное представление разворачивалось посреди камышовой сцены? Вдруг подумалось, что там собрались в кучу ночные кошмары и отпевали почившую луну. Или что русалки не успели затемно убечь в воду и теперь спешили, колыхали бедрами, и оттого дрожал под ними камыш, а над ними – едва просветлевшие небеса. Все эти красивости придумались Флоренцию от нервического возбуждения, от предстоящей встречи.

– Эй, любезный, лицезреешь ли оное? – спросил Флоренций у ямщика и показал рукой на островок.

Тот в ответ пробурчал что-то неразборчивое, но подтянул вожжи, понуждая коней ускорить шаг. Седок в свою очередь сощурился, приставил ко лбу раскрытую ладонь. Точно! Там кто-то был. Некто бессонный оседлал рыбину и хотел уплыть на ней в загадочном направлении. Чернела лодка, двигались туда-сюда копны, шевелился сам воздух, будто лежащая рыба дышала под прозрачным колпаком.

Через некоторое время, впрочем показавшееся излишне долгим, упряжка поравнялась с островком. Там в не до конца размытых сумерках горел костер. Невысокая мужская фигура кидала в огонь предметы поодиночке и связками. В ней обнаруживалось что-то знакомое, а Флоренций привык доверять своему глазу – главному орудию художника. Человек брал в руки книги, отправлял в костер, очередная охапка в его руках развернулась одежей, после снова какие-то бумаги. Дым мешался с рассветом и отгонял его, так что почтовой карете удалось подъехать незамеченной к самому берегу. Увлеченный действием сжигатель ничего вокруг не замечал, таскал из лодки обреченные вещи и кидал в пламя. Ямщик натянул поводья, лошади стали. Флоренций хотел крикнуть, но не знал верных слов, да и зачем ему окликать? Пусть себе жжет, коли на то воля. Но взгляда отвести почему-то не удавалось, да и ямщик не торопился, пялился во все глаза. Они потоптались на берегу минут пять или больше, но вдруг мужчина поднял голову и увидел экипаж. Тут и Листратов его разглядел: явно не крестьянского корня, с умным печальным лицом, в жилете от хорошего мастера, в белой сорочке. Вот теперь точно воскресилось лицо: из соседей. Бесспорно! Осталось только припомнить имя. Что-то очень русское – Ростислав или Мстислав. И фамилия красивая.

Флоренций в достаточной мере увлекался наукой физиогномикой, чтобы сразу определить человека в благонравные. Судя по подбородку, характер тому достался небоевитый, высоко заползшие надбровные дуги намекали на склонность к меланхолии и утонченным занятиям. Художник поднял руку и приветственно помахал. Этот доброжелательный жест возымел странные последствия. Будто застигнутый врасплох, островной господин скинул сапоги, запульнул их в огонь, потом упал на колени и принялся пить из реки на собачий манер. Зрители замерли. Кричать уже не имело смысла, но и отвернуться, просто уехать тоже не к месту. Островок словно приковал их на невидимую цепь, держал еще одной лодочкой вместе с лошадьми, сундуками и колесами. В это время солнце полностью взошло, разлилось желтизной, сделало мир праздничным. Господин на рыбьей спине поднял голову, долгим взглядом посмотрел на веселое, полное сил светило, перекрестился, взял лежащую на песке бутыль, запрокинул над темечком, из нее полилось вязкое и маслянистое, промочило волосы, рубаху, штаны. Потом он медленно повернулся и торжественным шагом вошел прямо в костер.

– А-а-а! – завопили хором зрители.

Человек вспыхнул факелом ярче солнца. Фигура растворилась в оранжевом пламени, контур ее задрожал, потом осел. До берега долетел протяжный крик. Флоренций тоже орал во всю мочь, причем бессвязно. Он поскидывал сапоги, фрак и бросился в реку. Ямщик охнул и полез следом. В воде оба замолчали. Расстояние невелико, плыть недолго, но Монастырка еще не прогрелась, к тому же мешала одежда. Течение волокло вниз, приходилось бороться и с ним. Справа от Листратова снова заверещал Протас или Афанас – он захлебывался. Теперь маршрут сменился, правая рука ваятеля ухватила ямского за шиворот. Так получалось еще медленнее, непозволительно мешкотно. Флоренций и сам нахлебался воды, но больше от ужаса, нежели от капризов ледяной по эту пору Десны.

Когда они выбрались на рыбью спину, в нос шибануло отвратным запахом горелого мяса. Листратов схватился за торчавшую головню, принялся растаскивать костер. Ямщик повалился в камыши, его выворачивало. Огонь разошелся всерьез, полыхал не хуже взошедшего майского солнца. Посередь лежал мученик, скорее всего уже неживой. Костру досталось с избытком кормежки, из-под скрюченного тела высовывались углы непрогоревших книг, толстое тряпье, что набрало жару и теперь пыхтело не хуже хвороста, бревна тоже гудели и трещали, их завалило пеплом истаявшего сухостоя, поэтому не получалось растащить запросто.

Наконец с пламенем удалось договориться. Толстые ветки отползли вбок, мелочь с горем пополам сдалась, потухла. Остальное превратилось в золу. Горемычное тело бездвижно покоилось посередь черной вонючей прогалины, скукоженное, походившее на струп, на палую листву, на ненужную змеиную кожу. Оно было горячим и при касании расползалось жидким тестом. Тем не менее Флоренций с Протасом или Афанасом оттащили его к реке, облили, попытались отыскать в груди сердцебиение. Их чаяния обрушились, рассыпались и утонули в реке: человек умер бесповоротно. Кожа на лице его обгорела, уши даже скрутились валиками, волосы отпали еще прежде, теперь с черепа облезали смрадные лоскуты. Тулово пострадало меньше, но тоже изрядно, тряпье прилипло к членам и спеклось, кое-где в дырах блестело горелое мясо, склизкое, напополам с сукровицей, прочерченное багровыми трещинами. Жуть – иного слова не подберешь.

Поверженные печалью спасатели плюхнулись на мокрый песок рядом с мертвяком, отдышались. Одежда Флоренция оказалась безнадежно попорченной, на кюлотах и жилете чернели дыры, рубашка тлела, обжигая и без того обгорелые руки. Протасу или Афанасу тоже перепало, хоть и не шибко здорово, но скулил он так, что хотелось заткнуть уши или уж сразу утопиться.

– Вот так натюрморт, – пробормотал Флоренций.

Не имея мочи сидеть без движения, он очередной ненужный раз взял труп за запястье, пощупал пульс. Ничего нового, только пальцы жгло, они смердели и казались чужими. К сожалению, имя упокойника никак не желало выныривать из памяти, а все потому, что орудие художника – глаз, а не что иное. Вроде тот был приятным, несколько замкнутым господином, с долей привычного русского снобизма, но не чопорный. При давнишней коротенькой встрече он не произвел впечатления отчаявшегося или шального – одним словом, способного наложить на себя руки. По всей видимости, тут закралась некая тайна, весьма любопытно, какая именно. Наверняка жуткая. С Протасом или Афанасом говорить о том не хотелось: не той конституции человек, не философской. Художник отвел взгляд от печального зрелища, огладил им пригожий речной пейзаж и промолвил положенное:

– Упокой, Господи, душу Раба Твоего грешного.

– Кхе, – согласился ямщик.

– Вот что, любезный, сидением мы оному не поможем. Ты поезжай в соседнее село за старостой и десятскими. Я посторожу… э-э-э… оного.

– Кхе. – Протас или Афанас направился к лодке.

Листратов поднялся и пошел следом: на самом деле ему ужасно не хотелось оставаться наедине с отдавшим богу душу, но таков долг порядочного человека.

Лодка переплыла речку с двумя седоками, ямщик распряг упряжку и ускакал верхом. Второй конь остался ждать вместе с Флоренцием, каретой и поклажей. Днесь скучать придется не менее двух часов, и это еще по-хорошему, а по-плохому может растянуться и до полудня. Ваятель присел на берегу, перевел дух, потом пошел к своему сундуку, вытащил сменную одежду, переоблачился. В сухом и чистом куковать оказалось не в пример терпимее, но сказочные красоты почему-то попрятались, взор не радовался ни пышным лесам, ни прозрачной реке. Теперь на нем болтался расстегнутый бордово-крапчатый жилет поверх исподнего. Свежей рубахи не нашлось, он не отдавал прачке белья, рассчитав, что до дому хватит чистого. Об эту пору пришлось платить за такую безоглядность. Испорченное платье комом полетело в угол экипажа и скукожилось там мокрой побитой кошкой.

Ждать неподалеку от бессчастного тела, когда до дома не более полудня хорошей езды, – худшего испытания трудно придумать. Флоренций сел на колено выпиравшего корня, попробовал отвлечься, последить за водой, послушать птиц – все пустое. В желудке просыпался голод, и одновременно с ним мутило от застрявшего в ноздрях тошнотворного запаха. Тогда он нашел поросшую густой травой кочку, улегся. Блаженная дремота обходила стороной, не удавалось даже сомкнуть глаз: их все время притягивало жуткое зрелище на островке. Время застопорилось, солнце увязло над лесом, повисло меж ветвями отрубленной головой. Недолго повалявшись, злополучный путешественник осознал, что в это роковое утро ему попросту не вынести безделья. Он поднялся рывком, в три прыжка добрался до экипажа, болезными руками распаковал свой саквояж, вытащил большой альбом в сафьяновом переплете и свернутый коконом кожаный лоскут с кармашками для рисовальных углей. Тот служил походным пеналом. Вместе с этим добром он уселся в лодку и со стенаниями заработал веслами в направлении рыбьей спины.

Мертвец также лежал на песке, почерневший и маленький. Замешанная на крови сажа одевала его в блестящую паутину. Флоренций обошел по дуге, выбрал место, откуда просматривались и лицо, и поза, отыскал кочку поудобнее, уселся на нее, положил на колени альбом, крякнул и взялся за футляр. Шелковый шнурок легко опал, пустил внутрь, ваятель извлек крепкий стержень рисовального уголька, открыл альбом и принялся зарисовывать. Такое редкое зрелище – жуткий, но бесценный опыт, его упускать грешно. Всегда, в любом, даже самом неподходящем, эпизоде нужно смотреть по сторонам, запоминать, зарисовывать. Маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро каждое утро начинал именно с этой фразы и ее же использовал вместо «Спокойной ночи».

Занятие привычно увлекло Листратова. С первого раза ожидаемо ничего путного не вышло. Со второго на листе появился скелет, быстро оброс талой, с огрехами, плотью, постепенно выправился, начал походить на человека. Однако здесь он получился чересчур живым, будто спящим. Самое жуткое – ожоги – на бумаге выходило безобидными тенями, и задача оставалась нерешенной. Третий набросок выстраивался быстрее двух первых. Теперь несчастный и в самом деле походил на мертвяка. Рука безжизненно обнимала берег, колени и локти заострились, голова потеряла четкость и наконец-то умерла.

За трудами перестала мучить вонь горелого мяса, зато стало жарко. Флоренций поднял голову – солнце подбиралось к зениту. Это сколько же времени он тут баловался рисованием? Неужто дурак ямщик не сумел уговорить старосту поторопиться? Или он и вправду настолько косноязычен, что не подобрал слов? Пожалуй, следовало самому отправиться в ближнее село, а Протаса или Афанаса оставить на страже, но долг порядочного человека – принять тяжкую обязанность на себя. Вдруг бы звери тут? Хотя у Листратова и оружия не наличествовало, если не считать походного ножа… Впрочем, все эти думы пустопорожние, надо просто коротать время и стеречь людей. Может статься, что поедет кто-нибудь мимо, так и без ямщика удастся оповестить округу.

От нечего делать и чтобы не обращать внимания на гул в пустом желудке, он взялся за следующий рисунок – на этот раз решил запечатлеть мертвое тело сверху. Так выходило проще с анатомической позиции, но сложнее ввиду испорченной першпективы. Флоренций стоял, наклонившись над трупом, держал на весу альбом – крайне неудобно, требует не только одного умения, но и сноровки. Все внимание поглотила работа: такого он нигде не видел, внутренний глаз не находил опоры, уголек в обожженных пальцах часто подводил: обламывался и крошился. Если бы имелся под рукой хлебный мякиш, он мог бы поправлять рисунок, а так все кипело ошибками, неудачами, враньем. Опять пришлось истратить три листа, пока не вышло нечто похожее на суть. Увлекшись, рисовальщик не обращал внимания на лесные звуки, летящее галопом время, усталость. Вынырнул он из своего упоения, когда на дороге уже остановилась могучая крестьянская телега с двумя похожими мужиками, по всей очевидности – братьями.

– Эй, бедовый! Ты чаво карету посередь раскорячил? И чаво там делаешь? – закричал старший, ширококостный, с окладистой рыжей бородой.

– Здравствуйте, добрые люди! – с достоинством ответил Флоренций. – Я жду властей. Здесь произошла жуткая трагедия.

– Чаво?

– Трагедия, говорю. – Он повысил голос. – Здесь погиб человек. Скончался.

– Мертвяк? Ишь ты? – Ни в лице, ни в интонации мужика не прослеживалось испуга или простого интереса. Казалось, готов обогнуть почтовую упряжку и следовать дальше.

Флоренций решил не упускать выпавшей возможности закончить это ужасное приключение: прыгнул в лодку и энергично замахал веслами. Через четверть часа он уже сидел на берегу рядом с чужой безлошадной телегой и старшим из мужиков. Второй ускакал за подмогой. Оставшийся в компанию непрестанно зудел, подвывал, крестился и матерился. Он не желал слушать, бормотал про скорое пришествие диавола и огненную геенну, потом призывал своего покровителя святого Фому, жаловался тому на засилие кумирников, идолопоклонников, почему-то причисляя к последним и Листратова.

Минуло еще с полчаса или больше, но показалось, что целых полдня. Сидеть наедине со скулежом выходило еще худшим испытанием, нежели с безмолвным мертвецом. Флоренций даже решил снова переправиться на островок и там скоротать время рисунками. К тому же сильно беспокоила пропажа Протаса или Афанаса: как бы не стряслось с тем беды. Сегодня день такой – всего можно опасаться.

– Ты кудыть, бедовый? – завопил мужик, увидев, что Листратов залезает в лодку.

– Поеду к телу, проведаю.

– Чаво?

– Посмотрю, говорю. Не стряслось бы с ним чего.

– Чего? Какого лешего? То, часом, не ворожба ли колдовская, нет?

– Какая еще ворожба? Мне сидеть тут прискучило!

– А то! Небось, оборотней злых призывать желаешь? Не пущу! – Мужик резво вскочил, подкатился к лодке, ухватил ее за борт. Так качнулась, альбом распахнулся.

– Это чавой-то? – озадачился мужик.

– Послушай, любезный. Я художник. Ваятель. Рисовать люблю. Понятно?

– Чего ж непонятно. Оборотней призывать желаешь?

– Каких еще оборотней? Ты в своем ли уме, любезный? Да, впрочем, Бог с тобой. – Флоренций махнул рукой, схватил под мышку альбом и побрел по дороге, лишь бы не слышать прилипчивого скулежа.

Неподалеку паслась стреноженная станционная лошадь, над ней жужжал гнус. Нехорошо. Надо бы все же сплавать на островок, прикрыть тело, чтоб не объедали.

В конце концов они дождались обоза аж из трех телег. На первой сидел благообразный поп с испуганным служкой, на второй – представительного вида крестьянин в красной шапке, таком же кушаке, с богатой сединой по плечам, с ним рядом – рыжебородый проводник, на третьей – четыре здоровяка. Вернее, только один здоровяк правил лошадью, остальные шли пешком. Флоренций понял, что те были десятскими, а представительный – земским старшиной. Перво-наперво он кинулся вопрошать про ямщика:

– Послушайте, любезные, я намедни отправил к вам ямского, Протасом кличут либо Афанасом, не упомню. Пегий такой мужичонка, немногословный. Разве ж он до сих пор не объявился в вашей управе? Куда ж запропал?

– Ништо… – жирным басом ответствовал старшина. – Никто не заявлялся.

– А где ж он теперь?

– Не мое дело.

Мужики сверлили взглядами островок, обнажали головы, крестились, тут же разувались, закатывали порты выше колен. Вот уже трое уселись в лодку, она резво добралась до песчаного рыбьего бока, оставила там двоих и вернулась назад за новыми пассажирами. Потом еще раз. Через время все повторилось в обратном порядке – уже с телом.

Расспросы заняли лишнее время: крестьяне оказались на редкость непонятливыми, все хотели дознаться, кем приходился мертвяк самому Листратову, и не могли взять в толк, что его знакомство с покойным следовало отнести к шапочным. Соли подсыпали и братья, норовили доложить, дескать, застали художника за колдовским обрядом – с бумагой и углем. А тот уголек, стало быть, из костра, откуда же иначе? От этой неразберихи, пустословия заболела голова. К тому же ямщик так и не появился, а он один мог подтвердить, что да как происходило на самом деле.

Старшина из ближней Малаховки, Федосий Никанорыч, имел касательства с жителями села Полынного и был наслышан от них про воспитанника барыни Зинаиды Евграфовны. Он с любопытством осмотрел рисунки Флоренция, кивнул, вроде похвалил. Поп же только махнул и отвернулся. Десятские тоже не обратили внимания на художества, им хватало докуки с мертвяком.

– Это все весьма и весьма плачевно, – постановил Феодосий Никанорыч. – Подадимся в уезд, до Кирилла Потапыча, земского исправника. Самим такую тягость не сдюжить. Как велите доложить про вашу честь?

– Доложить? – растерялся Флоренций. – А что тут докладывать?

– Как же… А кто будет ответ держать?

Листратов не понял, за что и перед кем надлежит ответствовать, ему страшно хотелось домой, и голод мучил уже нешутейный. Солнце намедни перевалило через границу леса и вот-вот собиралось нырнуть в закатную прорубь. Целый день – лучший, долгожданный день – испорчен.

Наконец все закончилось. Мертвеца завернули в холстину, перевезли на лодке и уложили на телегу десятских, братьев отпустили, вызнав все про их обстоятельства и бытование. Поп пересел к старосте, один из десятских взялся на его телеге подвезти Флоренция до Полынного, второй – доставить на станцию экипаж вместе с единственной лошадью, а там и разузнать про ямщика. Тронулись. Вечерняя дорога представлялась еще более очаровательной, нежели утренняя, но любоваться ею не осталось сил. Насытившаяся жаром листва щедро делилась ароматами, золотилась и убаюкивала колыханием. Крестьянская телега оказалась не в пример удобнее почтовой кареты – доверху заваленная свежим, запашистым сеном, с уютным поскрипыванием колес. Флоренций задрал босые ноги на откидной борт и разлегся, закинув руки за голову. Прозрачные облака над ним устраивали чудные лицедейства – то превращались в томную красавицу, то в витязя, а то устраивали бал, где дамы и кавалеры медленно расходились, снова встречались и кружились под такты в менуэте.

Телега прибыла в Полынное уже в сумерках, но в воротах именья горели яркие фонари, Зинаида Евграфовна Донцова ожидала его, кипела гневом и побулькивала неприличными междометиями. Доложили, значит. Вместо «здравствуй» Флоренций получил от нее увесистый подзатыльник.

– Десять лет по миру шлялся, а под конец в историю угодил!

– Я тоже вас люблю, тетенька, – завопил новоприбывший и схватил в охапку высокую сдобную барыню в клетчатой юбке и простой душегрее. – Вы, погляжу, совсем не изменились, такая же шутница! Где же десять-то лет?

– А ты стал форменным лоботрясом, Флорка. – Зинаида Евграфовна взяла обеими руками его голову, не обращая внимания на обгорелые власа, положила ладони прямо на уши, сжала их и жадно, требовательно посмотрела в лицо. – Что за сорвиголовая история? Этак положительно недолго сойти с ума!

Листратов потемнел, улыбка скукожилась.

– Оно не история, а настоящая жуть.

Она отпустила его голову:

– Бедненький мой!

– Не говорите – такой вот натюрморт.

– Ну, власти дознаются… Пойдем чаевничать и болтать. Теперь уж ты мне все расскажешь. – Она довольно рассмеялась, сморщив нос картошкой, и повела своего воспитанника в дом, держа за руку, как маленького.

«Болтать» в понимании Зинаиды Евграфовны означало уставить стол закусками так, чтобы не осталось места для погнутого гривенника, и поминутно звонить в колокольчик, призывая девок обновить арсенал киселей и студней, добавить свежую стопку блинцов или подбодрить самовар. При такой «болтовне» помещица рисковала остаться вовсе без всяких сведений. В то же время отчет ей требовался доскональный, с самого начала, с описанием быта и жизни в доме маэстро Джованни, начиная с самого первого дня, хоть о том многажды уже говорено.

– Помилуйте, Зизи, я же все подробно отписывал, и в прошлый приезд о том же толковали. – Листратов удивленно таращил глаза. – Неужто позабыли?

– Все твои письма храню в сундуке, перечитываю, айда покажу.

– Нет-нет, увольте. Зачем их перечитывать-то? Оно совершенно бездарное все. И скучное…

– Почерк у тебя, голубчик, есть больно хорош. – Она довольно кряхтела, клала теплую ладошку на его рукав, трепала за плечо, поправляла локоны. – Ведь не хотел возвращаться-то, а? Признавайся!

От ответа на опасный вопрос Флоренция избавила ключница Степанида, притащившая хрустальный графин с наливкой и серебряные рюмочки – крошечные, с наперсток, искусно украшенные чернью.

– Какая красота, – похвалил он, залюбовавшись серебром. – Новые? Раньше я не видал.

– Как же, не видал! Пока маменька жива была, – Зизи перекрестилась, – их из поставца вынимать не дозволялось, вот и не видал. Рюмки суть из ее приданого. Какая-то история с ними…

– Ах, а угощаться-то из такой красоты еще вкуснее. – Он пригубил ароматную наливку, одобрительно почмокал.

– Ну-ну, довольно, что ж ты все о пустом. Жениться намерен? Оставил зазнобу в тосканских землях?

Флоренций нахмурился, подцепил вилкой масленый грибок, закрыл глаза от удовольствия. Не дожевав, потянулся за балычком.

– Не тяни, – приказала Зинаида Евграфовна.

В этот миг весьма кстати распахнулись двустворчатые двери, и снова вплыла незаменимая Степанида:

– Гуся прикажете подавать?

– Какого еще гуся?! Я сейчас лопну! – завопил Флор.

– Неси, – распорядилась помещица.

В открытое окно уже дохнула прохладой ночь, заколыхались занавески, из-за которых любопытная герань подглядывала за трапезой. Флор и Зизи делились всеохватным и совсем мелочным, судьбоносным и проходным. Они то перебивали друг друга, то надолго замолкали.

Приключившаяся по дороге жуть поначалу мелькала в каждом предложении, хоть воспитанник и не намеревался пугать свою опекуншу подробностями не к столу. Постепенно упоминания о страстотерпце стали редеть и в конце концов упокоились под столом, оставив место светлым вздохам, приперченному шуткой воркованью, позвякиванию ложек и ножей, хрусту разламываемых хлебцов.

«Как же хорошо дома!» – думал Флоренций.

«Как славно, что у меня есть с кем коротать старость, раз Господь не повел по семейственной стезе», – радовалась Донцова.

Каждый родитель знает, что за молоденькими барышнями нужен глаз да глаз; они от безделья киснут и тоской сердечной заражаются. Так и Зинаида Евграфовна – дочка видного барина Евграфа Карпыча Донцова, – войдя в романтические лета, не пожелала идти за пристойного жениха Сергея Полунина. Его подыскали ей заботливые папенька с маменькой, отнюдь не глупое девичье сердце. Никита уродился лицом ряб, телом мясист и рыхл, а духом смраден. Зато сынок земского судьи и владелец немалых лесных угодий с сотней-другой крестьянских душ. Чем не пара? Но разборчивая Зиночка не пожелала стать полунинской невесткой, а вместо рукоделий и домоводства вознамерилась учиться мудреному искусству живописи. Для этого батюшка выписал из Петербурга учителя – немолодого, пришепетывающего; волосы сальные, камзол грязен, заляпан красками. Матушка, Аглая Тихоновна, глянув на учителя, враз успокоилась: с этой стороны опасности ждать не приходилось. И просчиталась.

Оказалось, самый амур начинался не с густых да шелковых волос, а с единомыслия. Восторженная влюбленность в живопись потихоньку перерастала, как оно часто и бывает, в обожание живописца. То ли тому послужило любование эстампами – единственным богатством художника Аникея Вороватова, – то ли долгие часы наедине за одним мольбертом… А всего вернее, что тот пробил брешь в ее сердце похвалами художествам и потаканием продолжать занятия: дескать, невиданный у девицы талант. Одним словом, невзирая на неказистость своего наставника, Зиночка обрела с ним опаснейшую духовную связь. Девичья страсть потихоньку распалялась, отпора ей никто не давал, поскольку сам Вороватов пребывал очарованным ученицей с первой же встречи. Взаимность подогревалась сопереживанием прекрасному и самое главное – фатальной невозможностью будущего супружества.

Через полгода Зинаида Евграфовна совсем отбилась от рук: не желала слышать про замужество, мнила себя великой художницей и всему свету на потеху требовала от родителей отправить ее в Петербургскую академию. Этого, конечно, никак не допустили, но и отбить страсть к пустому малеванию тоже не удалось. И ладно бы получалось что путное! Однажды взялась она писать портрет батюшки Евграфа Карпыча, статного красавца, хоть и в летах, потомственного дворянина и предмета неусыпного загляденья местных кумушек. Подвязавшись пятнистым фартуком, барышня чиркала что-то на холсте, мазала кистями, причмокивала да свирепо требовала не крутиться. В итоге вышел срам, людям честным показать стыдно! Сидит будто барин верхом на черном гробу и ухмыляется, глаза у него пьяные и злые, рот косится в усмешке, волосы растрепаны, а шляпы вовсе нет. Мерзость сущая! Как матушка ругалась – ни в сказке сказать! А Зиночка только рыдала и говорила, что это не гроб, а конский круп, мол, батюшка скачет верхом, потому такой оскал и чуб развевается, а треуголки вовсе не видать из-за того, что голова задрана кверху. Не удовлетворился криволиким портретом и сам помещик, он приказал спрятать срамоту на чердаке и впредь относился к дочернему увлечению с превеликим скепсисом.

Минул месяц или два, юная художница позабыла про неудачу и упросила матушку позировать для следующей парсуны. Лучше бы та продолжала артачиться: авось ничего бы и не случилось. Дело в том, что Аглая Тихоновна даже в юности не славилась красотой: ширококостная, рябая, с картофелиной вместо носа и длинным, безгубым, каким-то лягушачьим ртом. Взял ее Евграф Карпыч за великое приданое и не догадывался, что настоящий клад – это не пашня, не дубрава и не мельница, а ум и рассудительность его неказистой супруги. Благодаря им брак у Донцовых сложился счастливым, а достаток – немалым. Единственная дочка Зинаида уродилась не такой пригожей, как отец, но и не такой неприглядной, как мать. В младенчестве и раннем детстве она была просто симпатичным бутузом, а войдя в отроческий возраст, резко подурнела: ресницы некстати порыжели, курносость переросла в крепкий клубенек. Кругловатое и постноватое лицо отроковицы не обладало приятной утонченностью, и шея коротка – притом что Зинаида выросла немаленькой, по-донцовски стройной и легкой, но губки все-таки торжественно складывались отцовским бантиком, а не плоской материнской раззявой. Большие же хрустально-серые глаза и вовсе оказались чудесны. Вот такая – не шибко красивая, но и не совсем урод – взялась писать материн портрет, чтобы увековечить в фамильной галерее.

Когда завершенная работа была явлена пред домашним судом, Евграф Карпыч зло сплюнул и перестал разговаривать с дочерью. На полотне горделиво кряжилась подлинная Баба-яга, только толстая и зубастая. Огромный рот кривился в злой усмешке, а рука гладила пса, более похожего на невыросшего Змея Горыныча. На голове у Аглаи Тихоновны вместо шляпки почему-то восседал, растопырив крылья, черный ворон, а оделась она в бурое платье – цвета навроде запекшейся крови – с бахромой, что напоминала кишки и жилы.

– Спасибо, доченька, удружили. Знала я всегда, что не красавица, но таким страшилищем меня еще никто не выставлял.

– Что вы, матушка, лучше вас на всем свете нет! У меня просто алая краска вся вышла, вот я и намешала, что было.

– А для вороны тоже алая краска потребна? – съязвила мать.

– Для какой вороны? Что вы такое говорите? Это же ваша самая любимая шляпка.

– Вы бы меня лучше сразу в ступу посадили и для компании Кощея Бессмертного присовокупили!

Зиночка не подумала огорчаться, назавтра же усадила Аникея-учителя на стул и принялась писать его. Как ни удивительно, портрет вышел пригож: статный молодец с пышными локонами (хотя в жизни у ее аманта наблюдалась плешь), прямой и печальный взгляд (хотя на самом деле его глаза глубоко прятались в складках и мешках под глазницами). Даже костюм ему достался господский – чистый, с кружевами валансьен и дорогими перламутровыми пуговицами, хотя по дому он ходил исключительно в потрепанном и заляпанном сюртуке. Аникей получился миловиден и светел. Рядом с ним на полотне красовалась античная беломраморная скульптура, мерцала прохладой и дразнила совершенными изгибами. Только вешать сию парсуну не пристало: в семейном собрании не полагалось места пришлым, а украшать подобным опочивальню девицы представлялось скандальным. Так и отправилось третье произведение искусства на пыльный чердак скрашивать досуг двум предыдущим.

Дабы восстановить авторитет в глазах четы Донцовых и не лишиться надежного хлебного места, Вороватов упросил Евграфа Карпыча еще разок попозировать для портрета. Мол, издавна мечтает он написать барина умелой рукой. Помещик был тщеславен и кичился благолепной внешностью, поэтому позволил себя уговорить. И что ж? С готового портрета улыбался писаный красавец: румянец на щеках так и просил девичьих поцелуев, губы дразнили, лучистые глаза пылали огнем, поднеси спичку – и вспыхнут. Евграф Карпыч восседал на коне, похожем на этот раз и впрямь на коня, а не на гроб, а ветер, казалось, шевелил его шелковую рубаху под распахнутой курткой.

– Ах, хорош, чертяка! – залюбовался барин.

– Я ни в коей мере не льщу вашему благородию, сия парсуна – слабая копия с ослепительного оригинала, – угодливо прошепелявил Аникей.

Полотно вывесили в гостиной на видном месте, а учитель живописи получил немалую премию и дозволение продолжать занятия с барышней, сколько ее душеньке будет угодно. Евграф Карпыч, не стесняясь, любовался работой Вороватова, да и Аглая Тихоновна стала к художнику ласковей, частенько задерживалась в кабинете, пока учитель проводил уроки с ее бесталанной дочерью, вздыхала украдкой. Эти вздохи повторялись все чаще и громче, пока живописец не додумался, что и матушке надобен достойный портрет. Барыня для приличия немного пожеманилась и согласилась на его уговоры.

В скором времени рядом с прекрасным обликом мужа повис и второй холст. Дама на парсуне прикрылась вуалью, скрывшей едва намеченные под полупрозрачными складками нос и рот. Она стояла вполоборота, но глядела прямо в лицо зрителю немного свысока и надменно. На заднем фоне множились перламутровые облака, выгодно подчеркивая жемчужно-стальной наряд. Серые в крапинку невыразительные глаза смотрели с царственной проницательностью и холодным пренебрежением. В таком обличье Аглая Тихоновна не стала красивее, но казалась отмеченной безусловными достоинствами. Сказать, что барыня восторгалась своим портретом, – это несказанно приуменьшить. Она не представляла в самых сладких своих грезах, что кто-то может видеть ее такой изысканной, сановитой, властной. Барин Евграф Карпыч не только подолгу любовался супружницей на холсте, но даже немножко влюбился в нее – чего с ним не случалось с медового месяца.

Портрет Аглаи Тихоновны воцарился рядом с мужниным и радовал все семейство во время чаепитий и званых обедов. Между тем добросердечная Зиночка ни капельки не позавидовала успеху своего учителя и радовалась, что удалось потрафить любезным маменьке с папенькой и не упустить собственного интереса. Ее тайный роман тлел, набирался сил, вспыхивал опасными признаниями. Родители любовались своими портретами и ничего не замечали, слуги помалкивали, а шептунам барышня затыкала рты дорогими подарками.

В год, когда Зинаиде исполнилось двадцать, а ее шепелявящему немолодому избраннику в грязном сюртуке – тридцать пять, Донцовы твердо вознамерились выдать дочку замуж. Пора! Двадцать – это стародевство. Решили сговориться с дальним соседом Кортневым, чей сын покалечился на скачках, а усадьба не купалась в роскоши, посему им не виделось резона манкировать жирненьким приданым. Оповестили дочку о своих планах, и – о боже! – что тут началось! И слезы, и топот, и угрозы покончить с жизнью. Мудрая Аглая Тихоновна первая заподозрила неладное и спросила напрямик:

– Не мните ли вы, Зинаида Евграфовна, обвенчаться со своим Вороватовым? Уж больно долгонько длятся ваши художества.

Барышня замялась и густо покраснела, даже побагровела в тон рубинового перстенька. Ее пальцы ухватили какую-то случайную тесемку, скомкали, обронили, будто дело происходило не в маменькином будуаре, а на неприбранной улице, где сподручно мусорить. Она дернула плечами, намереваясь убежать, но полная и плавная Аглая Тихоновна умудрилась каким-то образом оббежать столик с кушеткой и встать перед дверью, загораживая дочери отступление.

– Что такое? Отчего вы не в себе? – Теперь она не шутила, в глазах пожар, рука бессмысленно и безостановочно кладет кресты. – Неужто я угадала?

Зинаида Евграфовна поняла, что придется отвечать. Сперва искала ложь поудобнее, но, пока выбирала, ей открылось, что мать на мякине не проведешь. Тогда она решила залить пожар чем положено – ледяной водой. Выдать правду за шутку, навести тень на плетень.

– Угадали? Ха-ха-ха!.. Да как вам, маменька, эдакое придумалось? Ха-ха-ха!..

– Извольте отвечать без ужимок!

– Да как же без ужимок, коли смех разбирает?! Ха-ха-ха!.. Нисколечко, уверяю вас! Ха-ха-ха!.. – Но смеялась она неискренне, даже жалко.

– Насмехаться изволите? – Нет, пожар в глазах Аглаи Тихоновны и не думал утихать. – Я ваша мать. Кто, как не я, желает вам добра? Если есть что-то между вами, признайтесь и давайте обсудим, как быть.

От ее искренней заботы, прямоты и готовности вспомоществовать дочернее сердце забилось сильнее, выгнав из глаз истерические слезы. Зинаида Евграфовна яростно замотала головой:

– Нет, маменька. Не-е-ет.

– Это значит, что я права. – Плечи Аглаи Тихоновны безвольно опустились. – А жених-то о ваших страданиях извещен? Помышляет свататься?

Дочка задержала дыхание: она и в мыслях не держала, чтобы матушка намеревалась брать в зятья захудалого учителишку. Об эту пору уже отступить или отшутиться не получится. Между тем ее ответ разобьет материнское сердце, превзойдет самые худшие ожидания.

– Говорю же вам, нет, маменька. Вы ошибаетесь, жестоко ошибаетесь на мой счет. Аникей уж обвенчан. Он давно расстался с супругой. Возможно, ее и в живых уж нет, а Вороватов – вдовец.

– Что? Обвенчан? – Рука Аглаи Тихоновны пошарила за спиной, отыскивая кушетку, не нашла оной и опустилась прямо на пол. – Вы погубить себя решили?

Разрушительное известие вызвало переполох, сравнимый с небольшой военной кампанией. В ход пошли и нюхательные соли, и угрозы вызвать на дуэль, и самые страшные слова, которые не приведи Господь ни одной дочери услышать от родителей. Несчастному учителю в тот же день отказали от дома, он в спешке собрал немудреные пожитки и, оставив на хранение ключнице целый склад законченных и только подмалеванных холстов, съехал на постоялый двор, чтобы с ближайшей оказией вернуться в Петербург.

А наутро, никого не предупредив, отбыла и Зиночка Донцова. Евграф Карпыч, разумеется, организовал погоню, догнал беглецов на ближайшей почтовой станции, отнял дочь и проклял ненавистного вероломного похитителя девичьих сердец. На том и расстались. Барышня долго лежала в постели, не принимая пищи и ни с кем не разговаривая, потом захворала всерьез, был призван доктор – молодой и симпатичный. Вылечившись, дочь не вспоминала о скандале и потребовала везти ее на воды, где и установился окончательный мир между нею и родителями. Когда же Донцовы вернулись в свое имение, Кортневы уже объявили о помолвке сына с другой, о чем, кстати сказать, Зиночка ни капельки не тужила.

Несколько лет пролетело в тихих деревенских хлопотах. Безнадежно взрослеющая барышня все дурнела, живописью более не увлекалась и только изредка поднималась на чердак полюбоваться пылившимися там холстами Вороватова. Почти на каждом полотне красовалась она сама – то с горящими глазами, то, напротив, нежная, томная. И на всех выходила прекрасной. Не вычурно красивой – честный портретист с мастерством передавал черты вместе с изъянами, – а прелестной своей живостью, рвущимися с подрамника страстями. Она увлекала, очаровывала, манила – никто бы не остался равнодушен к такой распахнутой душе, к такой жажде любви и счастья! Зинаида лицезрела свои портреты и не верила глазам: в такую влюбиться сможет каждый, даже не сможет, а обязан.

Аглая Тихоновна тоже наведывалась на чердак и рассматривала оставленные полотна, но у нее в голове бродили совсем иные думки: «Зачем бесстыдники выдумали эту любовь. Жила бы Зиночка себе, горя не знала, мы бы замуж ее выдали и уже, поди, внуков нянчили. А ныне что? Разбитое сердце да срамные сплетни меж соседей».

Так прошлепали-проковыляли еще то ли три, то ли пять, то ли все восемь лет. В округе уже стали забывать о злополучном учителе рисования, а кое-кто из новоприбывших и вовсе не слыхал о нем. И вдруг однажды, в майский полдень, полный густым разнотравьем и сварливым пчелиным зудом, в ворота поместья неторопливо вкатилась обычная почтовая упряжка двойкой. Она остановилась перед крыльцом.

– Эй, барыня, у меня к тебе посылочка, – весело прокричал прямо в открытое по теплому времени окно молодой ямщик с васильковыми глазами.

Высунувшаяся ключница недовольно шикнула на него, но все же кликнула Аглаю Тихоновну.

– Барыня, не изволь гневаться, – с поклоном, но без толики почтения в голосе произнес ямщичок. – Мне велено посылку доставить без оговорок, и оплачено вперед. Так что извиняй.

С этими словами он спрыгнул наземь, скорехонько достал из возка набитую тряпьем корзину, бережно поставил на крыльцо, вскочил обратно на передок и послал коней с места рысью, заметно торопясь и тревожа кнутом коренного.

– Сие что за гостинец? – удивилась Аглая Тихоновна.

Услужливая ключница уже спешила к корзинке, где, завернутый в лоскутное одеяльце, сосал пальчик кукольного подобия младенец. В круглых глазках-бусинках отражалось безоблачное небо, пухлые розовые щечки под нежнейшим пушком – будто заморский плод, носик-курносик чуть слышно посапывал, реденькие белесые волосики прилипли к мокрому лобику.

– Батюшки-светы! – заголосили обе разом.

На крик сбежалась вся челядь. Выглянула потревоженная в своих покоях Зинаида Евграфовна. Дитя вынули из корзины, он был мокрющий, но любопытный и неплаксивый. На вид ребенку уже исполнилось полгодика, по крайней мере, он пытался сидеть и неуклюже переворачивался. Откуда-то появились пеленки, косынки, чепчики. Кто-то побежал в деревню и привел кормящую бабу. Мальчик выглядел вполне здоровым, а когда расстался со своими неприглядными одежками и был помыт, накормлен и завернут в чистое, то стал и вовсе красавцем.

Помимо младенца в корзине обнаружилась любопытная вещица – завернутая в рогожу аквамариновая фигурка. Очертания ее вызвали много споров: то ли ангел завернулся в крылья и задумался, то ли застыла в неподобающем танце языческая нимфа, то ли это просто чей-то старинный фамильный герб, из чего, в свою очередь, следовала принадлежность дитяти к дворянству. При желании в прозрачных изгибах углядывались и зайчик, и гордый лев наподобие египетских сфинксов, и просто законченный кусочек орнамента или родовая тамга – половецкая печать. Любопытная вещица, несомненно, на что-то намекала, оттого ее помыли теплой водой, старательно обтерли мягкой тряпицей, завернули и спрятали.

Более в корзине не сыскалось ничего стоящего, если не считать письмеца, торопливо и криво сложенного, помятого, кое-где даже подмоченного. На верхней стороне имя адресата, выведенное бисерными буковками самого искусного толка: «Зинаиде Евграфовне Донцовой».

Зиночка, завидев почерк, вспыхнула, затрепетала и стремительно убежала к себе наверх. Эпистола оказалась преинтересной.

Сколь причудливо плетутся судьбы под покровом лесов-старожилов! Бывает, что человечку на роду написано нищебродить, а он выбивается в наипервейшие богатеи, но случается, что родится дитя с серебряной ложкой во рту, а жизненная стезя выпадает суровой и заканчивается нежданно под обрывом, разбойничьим кистенем или плахой. Так и Зинаида Евграфовна – помещичья дочка с небедным приданым – не ждала и не гадала, что останется куковать свой век в старых девах, а единственным утешением ей станет подкидыш Флоренций – напоминание о несбывшемся счастье и вероломном ограблении сердца.

Сперва она никак не хотела исполнять предсмертную волю аманта Аникеюшки. Что письма, что пустые клятвы, коли на словах – мольбы о любви, а на деле, извольте видеть, – актерка Анастасия Листратова? Но выбрасывать дитя на улицу не велел христианский долг, так что Донцовы постановили отвезти младенчика в монастырский приют и оставить на попечении добрых матушек. Однако страда в тот год выдалась жаркой, барин не сыскал досуга ехать в уезд, а толковые крестьянские руки все наперечет. Потом непогоды хлябями расквасили дороги – ни проехать, ни пройти. Так и досидел Флорушка в поместье Донцовых до поздней осени, а тут и метели подоспели на порог. Подкидыш подрос, начал понемножку топать своими толстенькими спелыми ножками, смеяться, лукаво заглядывать в лица и теребить тесемки нарядных чепцов. Славный вылупился малыш!

Мамки да няньки раз за разом откладывали час расставания: то занедужит дитя, то на ярмарку ехать пора, то праздник церковный, а, известно, такие дела затевать в праздник – великий грех. А ведь обговорили уже все с настоятельницей в письмах и пожертвование определили немаленькое…

Более всех привязалась к дитяти Аглая Тихоновна. Женское сердце легко тает от лепета и касаний крошечных ладошек. Не насытившись вдоволь материнством, барыня давно мечтала о внуках, любила подолгу вести нехитрые беседы с крестьянской детворой, лечила всех, угощала сластями и даже привозила из города диковинные игрушки, раздавала на Рождество и Пасху. Теперь же, когда в доме поселился самый настоящий свой карапуз, у помещицы загорелись глаза и прыти прибавилось – будто лет двадцать скинула со скрипучей телеги. Глядя, как маменька нянчится с Флорушкой, исподволь прикипела к нему и ревнивая Зиночка. Все-таки женщины – существа непредсказуемые и живут древними чувствами, а не просвещенным разумом. Так или иначе, никуда не повезли нового жильца, а оставили в барском доме.

Деревенька Полынная досталась в приданое Аглае Тихоновне. Только никакой полыни здесь не росло – тянулись сплошняком леса. Хлеба и лен растили на других малых угодьях, открытых и ровных, а Полынная тем полюбилась в свое время молодоженам, что стояла на отшибе, окруженная соснами и березами, на берегу своевольной реки с лихими изгибами и шумными стремнинами.

Евграф Карпыч не больно жаловал родительский дом в соседнем Ковырякине – деревенский, бревенчато-самотканный, по-крестьянски срубленный. Ему всегда хотелось иметь особняк по новой моде – помпезный, с гулкими галереями и широкой террасой. Такая мечта завелась еще со времен службы, ее навеяли иноземные красоты. Поэтому сразу после венчания Евграф Карпыч предложил молодой супруге семействовать на необжитом месте, на что та с радостью согласилась.

Строительство шло быстро, выписанный из Варшавы толковый зодчий выслушал пожелания заказчиков и преподнес точь-в-точь такой проект, какой им виделся в мечтах. Весь бельэтаж предназначался для бальной залы, из просторного вестибюля открывались библиотека и приемная с кабинетом. Эта часть стояла нежилой, тускло поблескивала ненатертыми паркетами и морщилась пыльными чехлами. Довольные новосельцы уставили каминные полки статуэтками, высокие окна занавесили портьерами, полюбовались на эту красоту – и пошли жить в правый флигелек, где все выглядело иначе: никакой помпезности и излишеств. Мягкие пасмурные тона в ансамбль темным дубовым панелям, простые без золотого шитья занавеси и покрывала, смещенный вбок проход, устланный пушистым ковром, и небольшая уютная столовая для семейных трапез.

Высокий второй этаж смотрел на речку. Вид из него открывался поистине чарующий: лесные чащи в обрамлении речного тумана, загадочные тени, шорохи и предостережения во всполохах заката. По верхнему ярусу вдоль всего флигеля тянулась узкая терраса, огражденная могучими балясинами, так что хозяева могли совершать променад, не выходя из дома, а при соединении флигеля с главным зданием узкое русло выливалось в огромный парадный балкон, заставленный по летнему времени садовой мебелью, парасолями и цветочными горшками. Самый настоящий шарм, такого не сыскать ни у кого из соседей. Аглая Тихоновна гордилась своим чудесным балконом и частенько приглашала гостей специально на «простенькое чаепитие», чтобы им похвастать.

Но это попервой, а с годами Донцовы привыкли и к балкону, и к дому, и к шуму реки под самыми окнами, еще через десяток лет украсили парадный вход изваяниями вместо первоначальных колонн, потом выстроили островерхую башенку с крутой винтовой лестницей и узенькими окнами-бойницами. Предназначение сей конструкции мало кто понимал, но выглядело авантажно. В левом флигельке жили прислуга, учителя, нередкие гости.

Когда молодой барин только объявил, что намерен здесь обосноваться, деревенька Полынная насчитывала не больше тридцати дворов. Но через четверть века она разрослась, потеснила лес, прорубила торную дорогу и справно пыхтела парой сотен печных труб. Донцов проявил себя хозяином рачительным и проворным. А еще большей мастерицей вести дела, чтобы воз катил в гору, не задыхаясь и не останавливаясь, была Аглая Тихоновна – помощница, советчица и умелый счетовод. Именно ей пришло в голову удариться не в зерно, а в лен. То есть хлеб и овес тоже сеяли, но только для своих нужд. Лен же для прибытка. Барыня велела выстроить мастерскую, усадила туда девок с веретенами и ткацкими станками, начала складывать стопками куски тканей. После стала принимать заказы на пошив. Своих людей недоставало, пришлось нанимать, за вольными потянулись их семьи, завязалась торговля, пристроилась еще одна улица, вскоре потребовалась новая мельня. Так и прирастало Полынное.

В конце концов она отвезла дюжину рукодельниц в уезд, определила там в артель. Оно и девкам в радость, и кошельку отрада. Со временем лен бесповоротно вытеснил пшеницу и овес, прибыль с него втрое превышала зерновую, и все потому, что сами мяли и ткали, сами же и шили. И еще некрасивая барыня Донцова запретила торговать пушниной, вместо того приказала строчить шубы и шапки – так выходило вчетверо выгоднее. Сукно же она заказывала из самой Генуи, ждала по полгода и больше, но зато уж такого не водилось ни у кого в округе.

Молодость супружеской четы прошла в хлопотах и частой экономии, зрелость – в приятных подсчетах, бойких торгах и ожидании Зиночкиных успехов. Днесь хотелось только покойной старости. Поэтому Флоренций попал в своей удачливой корзинке весьма к месту и в самое подходящее время.

Зинаида Евграфовна сначала нехотя, скрывая от себя и от ближних, а затем все больше и больше, открыто, яростно, вызывающе прикипала сердцем к маленькому человечку, каждодневно напоминавшему о самом великом счастье и самой большой трагедии ее жизни. Она так и не смогла пережевать и проглотить страсть к Вороватову, так что об эту пору перенесла ее на Флоренция – хорошо или плохо, но так уж, видно, суждено.

Мальчик же рос пригожим, а его характер сложился похожим на ландшафт средней полосы – внешне спокойный, миролюбивый, а копни поглубже – и овраги сыщутся, и стремнины, и заповедные пущи.

Флоренцию недолго пришлось играть с крестьянской детворой: Аглая Тихоновна настояла нанять гувернера. Донцовы к тому времени нешутейно зажирели, единственная дочь осталась старой девой, так что они не видели нужды докупать земель. К побрякушкам у барыни и прежде не лежала душа: какой с них прок, если все равно Зиночка не пошла под венец? Хоть обвешайся с ног до головы яхонтами, а счастливей оттого не стать. Путешествовать по свету, в лютые восточные земли или через океан, как тогда повелось у богатых выскочек, они с Евграфом Карпычем уже не имели сил, брать городской дом – пустое, кто там станет жить? Поэтому старики, почитая себя бабушкой и дедушкой, покупали ребенку самые чудесные книжки, выписывали учителей, баловали тем его и себя, представляя, что это не безродный подкидыш, а настоящий внучонок.

Когда маленький Флорка начал тянуться к рисованию, Зизи с замиранием сердца вытащила собственные старые альбомы, кисти и принялась учить волшебству. В ее сердце ожили самые счастливые минуты, рука пела, мальчик смотрел на нее влюбленными глазами – точь-в-точь как у незабвенного Аникея. Через пару лет она говорила про своего воспитанника не иначе как «будущий гениальный художник» или «живописец, что прославит Россию». Самая любимая фраза звучала так: «Флоренций назван в честь родины наизнаменитейших мастеров, посему ему на роду написано стать легендой». Ни больше ни меньше! Старая дева нашла-таки цель своей не сильно удавшейся жизни – взрастить гения – и предавалась этому занятию с усердием и даже самоотверженностью.

Воспитанника тоже всерьез влекло изобразительное искусство, свойственное юности воображение дразнило надеждами. Когда ему исполнилось двенадцать, Аглая Тихоновна наняла настоящего учителя рисования, на этот раз крепкого семьянина, поселившегося в левом флигеле с толстухой женой и тремя горластыми шалунами. Через два года она решила, что успехи Флорушки значительно опережают скромные познания самого учителя, и последнего заменили на старичка, некогда преподававшего аж в Академии художеств, но ныне по старости вышедшего в отставку. Старик был и в самом деле сведущим в живописи и рисунке, но больно дряхлым и чаще попросту дремал, нежели занимался своим учеником.

Старательному Флоренцию между тем это пошло лишь на пользу: он не забивал голову устаревшими догмами и много писал с натуры – живо, дерзко, объемно, делал зарисовки домашних животных, хлопотливых девок, беззубых ребятишек, домовитых крестьян в богатых узорах народных традиций. Юный художник хотел увековечить паводок, дерущихся собак, пот, тающий на лошадиной спине, весеннее пение птиц. Он жил под тихое бренчание своей музы и потчевал талант яствами, состряпанными вдали от сухих академических кухонь.

Старичка сменил другой профессор. Аглая Тихоновна уже не делала разницы, молод он или стар, пригож или отвратен, холост или женат. Новый наставник признал несомненное дарование ученика и настоятельно рекомендовал отправить его в италийские земли, о чем грезил и сам юноша. Раскочегаренная телега донцовских хозяйственных успехов уже взобралась на самую гору. Деньги лились неоскудевающей рекой. Аглая Тихоновна любила Флоренция пуще единственной дочери, пуще мужа, брата и племянников. Она желала видеть его с того света прославленным, не иначе. Евграф Карпыч заразился от супруги и от Зиночки тщеславием – дескать, Флоренций воспоет в холстах Полынное, воспитавший его род и того, кто за это все заплатил звонкой монетой. Поэтому и он не противился подобному невообразимому транжирству и даже понукал, чтобы не запинались, претворяли в жизнь великие чаяния.

Зинаида Евграфовна, не излечившаяся до конца ни от злополучной любви к Вороватову, ни от страсти к изобразительному искусству, также горячо поддерживала этот прожект. Так, осьмнадцати лет от роду мещанин Флоренций Листратов был снаряжен в дальний путь, снабжен огромными сундуками с одежей, дорожными припасами, узелком со снадобьями от всех возможных хворей, которые заботливо уложила старая ключница, книгами, альбомами, остро отточенными грифелями, большим запасом рисовального угля и страшно дорогими красками. Попрощавшись с родными местами и любимыми людьми, юноша отправился покорять тосканские земли, пообещав писать подробно и обо всем при каждом удобном случае, но никак не реже двух раз в день.

Мастерская маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро неподалеку от площади Сан-Марко состояла из четырех отдельных двориков за невысоким каменным забором. Там рубили, лепили, строгали и малярили с десяток старательных apprendista[1]. Самый дальний отсек служил складом мрамора, где пилили и обрабатывали глыбы, извлекали из хладных шершавых тел души – основы будущих фигур. Во втором, просторном и чистом, трудились над формами сам маэстро и старшие, опытнейшие из его подмастерьев. Все прочие подносили, подметали, изредка шлифовали неважные фрагменты – в общем, поедали черпаками непростую науку. Там имелся навес на случай непогоды. В третьем – самом маленьком – по теплому времени ученики тренировали руку в рисунке, глиняных моделях и деревянных макетах. Четвертый предназначался для готовых работ, и его кованые ворота выходили на узенькую улицу зеленщиков. Дальше начинался самый прекрасный в мире город, колыбель искусств и наук. Он цвел дворцами и храмами, площадями и фонтанами – все каменные, ни одного простого, без украшений. Глаза разбегались от обилия скульптур, что гроздьями свисали с фасадов, стайками располагались на карнизах. И тоже все каменные, по большей части мраморные. Между тем наружность представлялась бедненькой по сравнению с внутренностями церквей. В них вообще выточенных фигур наблюдалось поболее, нежели прихожан. Кругом изощренный камень живее и прекраснее человеческого тела, хладный на ощупь и теплый на взгляд. Там даже мостили им улицы, что для России представлялось верхом расточительства и совершенно излишней прихотью.

Дом маэстро Джованни достраивался и перестраивался каждым поколением жильцов, поэтому получился большим, но несуразным. В нижнем ярусе обосновались рабочие комнаты учеников вместе со спальнями. Где-то за тремя поворотами без окон и дверей помещалась прихожая, так что посетителям надлежало сперва поплутать по темным коридорам, а после ослепнуть от незанавешенных огромных окон и отраженного мрамором сияния. В помещениях занимались тем же, чем и на улице, только в холод и дождь.

Флоренцию предстояло бытовать и столоваться здесь же. Наставник, с которым заботливые опекуны списались загодя, встретил новобранца сомнительно изогнутой левой бровью – признаком, не особо обнадеживающим. На Апеннинах к русским художникам относились со скепсисом, по крайней мере, значительно хуже, нежели к русским деньгам. Следовало эту бровь выпрямить.

Фряжский язык Листратов начал учить еще в Полынном, благо наречие мало отличалось от французского, знай только расставляй умело стаккато да прибавляй звонкие окончания, а слова одни и те же. В долгой дороге сыскалось много случаев поупражняться, даже побороться с приставучим русским акцентом. С однокашниками он сдружился чуть не на второй день, когда выяснилось, что главная задача apprendista – сноровисто рубить камни да подтаскивать их мастеру и старшим подмастерьям. Рубить и таскать сподручнее скопом, оно и сплотило учеников.

Маэстро Джованни растил молодых ваятелей, кому предстояло стать продолжателями Донателло и Бернини, Челлини и Микеланджело, Поллайоло и Росселлино. По недоразумению за витиеватостью рекомендательного письма он не разглядел, что Флоренций более жаждал причаститься тайнам живописи, нежели ваяния. Новый ученик безропотно отправился к прежним на дальний двор. Когда же юноша догадался об упущении, было уже отчаянно поздно – он влюбился в скульптуру и жизни не мыслил без резца. Ваять, создавать живое в неживом – вот настоящее чудо! И красоваться эти произведения будут не в пустых гостиных, а на публичных городских площадях, где их лицезреют не единицы, а тысячи. Такие тщеславные думы будоражили неокрепшую голову и поощряли к ретивости. Маэстро Джованни хвалил своего русского птенца, писал лестные отзывы его опекунше Зинаиде Евграфовне, которую по невнимательности почитал за родительницу.

В Полынном пространные послания самого Флоренция и коротенькие письма его наставника вызывали бури восторгов и зачитывались до дыр. Выкормышу прочилось блестящее будущее.

Годы бежали быстро. Ласковое италийское солнце дарило вдохновение. Засунув поглубже в сундуки теплые поддевки и тяжелые камзолы, Флоренций преобразился во фряжского юношу.

– Ты побольше рисуй, Фиренцитто, – наставлял его маэстро Джованни. – Рисунок – основа анатомического сходства, без него не выйдет достойной, добротной скульптуры. Вот смотри, как я строю скелет: голова – одна восьмая от роста человека, руки такой длины, чтобы пальцы доходили до середины бедра, таз на своем месте – вращательная ось всей фигуры. Сдвинешь таз – пропадет устойчивость, будет не святой мученик, а замученный калека.

– Стараюсь, синьор, Бог видит, стараюсь.

– Вот, смотри, как я рисую портреты. – Маэстро брал в руки уголь и начинал набрасывать штрихи: прямой, чуть коротковатый нос, твердая складка губ, чуть выпяченная вперед нижняя челюсть, из-за которой и подбородок кажется выступающим, острым, хотя на самом деле он круглый. – Видишь?

Ученик покорно кивал головой.

– Сейчас скажи мне, как сделать, чтобы подбородок не казался острым?.. Правильно, надо его мягко затемнить. Теперь шея. Торчит адамово яблоко – не надо его выставлять, давай лучше закроем воротом. Слишком нежной тоже не нужно, это же мужчина. Посильнее надавливаем на уголек, пожирнее штрихи, погрубее. Вот кисти – это самое важное в портрете! Смотри: длинные пальцы, увертливый переход от запястий. Мастера видно по кистям, запомни, Фиренцо!

– Запомню, маэстро, – бормотал взволнованный ученик, глядя, как с шероховатого листа ухмыляется он сам – Флоренций Листратов. – А можно мне этот рисунок послать домой, в Россию?

– Конечно, бери! Это подарок. – Маэстро улыбнулся, но тут же придал лицу лукавое выражение. – А за него ты мне пять портретов нарисуй. С завтрашнего дня сюда станут приходить знатные синьоры, которые выбирают украшения для своих палаццо. Кто из них пожелает позировать для тебя, того и будешь рисовать. А если повезет, то вельможи закажут и скульптурный портрет. Тогда выдастся случай отлично заработать!

Как и обещал учитель, на следующий день состоялся большой показ. Разряженные синьоры ходили, рассматривали, советовались, уходили и возвращались. Чей-то сын – смешливый мальчуган – с радостью согласился посидеть не вертясь полчаса, чтобы Флоренций смог его нарисовать. Портретик получился плохонький, но синьорино радовался. Маэстро не разрешил преподнести рисунок в подарок, чем несколько опечалил и рисовальщика, и модель. Но ничего! По улицам Флоренции во все времена скиталось множество художников, готовых за два сольдо увековечить мальчишеский взгляд или ямочки на щеках.

Занятия продолжались. Флоренций рисовал с натуры, ловил движения, жесты, мимику, упорно долбил камень. Однажды маэстро Джованни, похвалив его труды, сказал:

– В каждом человеке, Фиренцитто, есть характер, есть самые важные черты, которые ты должен вывести на поверхность. Кем ты видишь этого человека? Героем или предателем? Зритель, созерцая твой труд, должен понимать, кто перед ним. Нельзя врать, уродуя мерзавца, если природа не наказала его безобразностью. Но можно передать внутреннюю суть человека через его мимику, взгляд, жесты.

– Как трудно-то, учитель, это же непосильная задача.

– А легких путей в искусстве нет, – припечатал маэстро. – Ты или борешься за правду, или идешь раскрашивать подарочные картонки в пастинерию. Если хочешь будить слезы, сам должен изрядно поплакать. Вот смотри, какая деталь характера в тебе самая главная?

– Наверное, мечтательность, – предположил Флоренций. – Хотя я бы не возражал, будь это упорством.

– Тогда, рисуя твой портрет, я должен посадить тебя так, чтобы очи ты возвел горе, а в руки дать незаконченное произведение. И не изображать тебя в профиль – он у тебя волевой. Лучше в три четверти, чтобы мягко лился свет, и голову слегка повернуть. И мечтательность появится сама. Хотя я бы предположил в тебе пытливость ума. А значит, на портрете ты должен смотреть прямо в душу зрителю – серьезно и недоверчиво, слегка исподлобья. А руки пусть будут в беспокойстве, будто что-то ищешь. И губы сомкнуты плотно, словно хранят тайну или какой-то важный вопрос готов сорваться, да еще не время. Ну-ка, попробуй – это твое задание.

Ученик долго бился над вроде бы простенькой задачей, но тщетно…

– Ничего, учиться можно и нужно всю жизнь, – похлопал его по плечу наставник. – Зато ты знаешь, к чему нужно стремиться. А в помощь я тебе подарю несколько своих рисунков. – С этими словами итальянец ушел в дом и вскоре вернулся с кипой листов. – Вот, бери и береги, они помогут тебе совершенствоваться.

Флоренций зачарованно рассматривал работы мастера. На одной веселый горожанин с оловянным кубком, плотник или каменщик, слегка навеселе. На второй зеленщик после рабочего дня, усталый, но довольный: всю тележку распродал, а дома наверняка его ждут дети. Добрые глаза торговца уже, казалось, ласкали домочадцев. Все это становилось понятно, едва взглянешь на рисунок. Как же это передано? На третьем картоне знатная девушка прикрыла вуалью лицо. Она влюблена и любима, глаза сияют даже под опущенными ресницами, уголки губ едва заметно вздрагивают в улыбке. А вот другая – красавица, но мещанского сословья. Глаза светлые с поволокой, глядит томно, привыкла к обожанию, но сама не влюблена. Нос красивый, с легкой горбинкой, как на греческих амфорах, а на самом кончике малюсенькая изящная родинка, будто поцелуй или тайный знак. Изысканно. Дивно. Пальцы красавицы волнуются, теребят украшение на точеной шее, какая-то тягость у нее на сердце, потому и тени под веками.

Каждый рисунок в папке подписан твердой рукой – изящный завиток перечеркивает две параллельные прямые и убегает куда-то вниз, а там запутывается в своем отражении. Это автограф синьора Джованни. На каждом листе, холсте, куске мрамора оставляет он свою подпись. Иначе нельзя. Школа. На том рисунке, что Флоренций отправил в село Полынное, тоже имелся такой автограф, и ученик ужасно им гордился. Вот школа уже и до его отчизны добралась! Скоро и там зацветут мраморные фонтаны и кариатиды расправят плечи.

Вдумчиво и основательно изучал Листратов работы мастера, подражал, копировал. Что-то получалось, а где-то приходилось биться с химерами и проигрывать. Между делом сам изваял первый заказ, заработав на этом несколько флоринов. Раз в два года он наезжал в Полынное, радовал Донцовых успехами, рисовал сморщенные лица Евграфа Карпыча и Аглаи Тихоновны, лепил из белой местной глины русалок, чтобы обжечь в печи и когда-нибудь после украсить ими беседку над рекой.

Старый барин наказывал ему не засматриваться на заморских дев, дескать, в их уезде любая купеческая дочь почтет за честь составить ему партию, а может статься, не побрезгует и дворянская семья. Мудрая же барыня велела не торопиться с амурными подвигами, учиться не спеша, толково, со временем получить отменные рекомендации от тамошних учителей и просить места в Санкт-Петербурге – лучше при сановных палатах, но можно и в Академии. Она, как всегда, мыслила шире своего благоверного, смотрела дальше. Ее дальновидный расчет поселил в душе Флоренция мечту осесть когда-нибудь в российской столице, а до тех пор усердно рубить камень во дворе маэстро Джованни.

На пятый год маэстро вдвое снизил плату за содержание – это означало, что Листратов перешел в старшие. Он приналег еще шибче. Будущее казалось увлекательным катанием на санках, когда после тяжкого взбирания на горку непременно следует головокружительный, веселящий кровь полет по склону в объятия искрящихся сугробов и смешливых, закутанных в шали девиц.

Но за радостью всегда наведывается печаль. После нынешнего Рождества из России пришло письмо. Зинаида Евграфовна сообщала, что Евграф Карпыч отошел в мир иной и Аглая Тихоновна очень плоха, готовится воспоследовать за супругом. Она просила вернуться, чтобы разделить с ней горе и не дать засохнуть в одиночестве. Как ни расходились строки письма с выстроенными прежде планами, Флоренций поспешил исполнить ее просьбу. Долг есть долг. Попрощавшись с постаревшим маэстро Джованни, с товарищами и одной прелестной синьориной, он начал собираться в дальнюю дорогу, которая, подойдя к самому концу, угостила сюрпризом.

Весь первый день в родных стенах прошел под гнетом неусыпных забот немногословной Степаниды и ее помощниц. Все оные занимались ожогами. Во вчерашней горячке те не досаждали, а сегодня разошлись. Сильно болел локоть, саднили ладони, с левого запястья слезала кожа, на бедре вспух волдырь, на колене шишка, голени покраснели и покрылись шершавыми струпьями. Вовремя укрытое жилетом лицо мало пострадало, только обгорели волосы. Специально приглашенная с выселка сторожева дочка Акулина аккуратно подстригла их под горшок. Флоренций выпросил начищенный серебряный поднос, посмотрелся, увидел лохматого Ивана-дурака и велел паче укоротить. После второй попытки он походил на солдата после битвы, а после третьей все сделалось совсем хорошо.

– Ах ты батюшки, вот так обкорнала! – всплеснула руками Зинаида Евграфовна, заглянув очередной раз с ворохом причитаний.

– Ничего, тетенька, волосы – они не ноги, отрастут.

– Напрасно вы, барыня, оченно к лицу такой фасон Флоренцию Аникеичу, – вступилась Степанида, но несчастная Акулина уже рыдала в свою вышитую утирку.

Повивальная бабка Лукерья принесла топленого свиного жира с солью, щедро накладывала смесь на раны, бормотала. Ее сменяла мельничиха Аксинья – тоже знатная любительница врачевать. Эта притащила барсучий жир. Сама же Степанида, назначенная барыней за главную, сильно уважала простоквашу и домашнюю сметану. В арсенале еще имелись травные настойки: ромашка, чабрец, череда – их оставили на завтра. В итоге Флоренций целый день сидел измазанный всякими пахучестями, не имел стыда выйти во двор и жалобно поскуливал при виде очередной склянки, горшочка или пузырька. Он улегся спать липкий, грязный, недовольный, целый день не бравши в руки угля и листа, что случалось крайне редко, почти никогда. Ночь прошла нехорошо. Ожоги вовсе не наелись сметанкой и не угомонились – наоборот, раззадорились. Под окном ухал филин, за рекой выли собаки. Без конца любопытничала луна, заглядывала в окно. Едва удавалось провалиться в сон, как начинали куролесить петухи.

Следующий день выдался хуже предыдущего: боли усилились. Снова его осаждала Степанида со своей бабской армией, вооруженные простоквашей и травяными примочками. От их забот становилось совсем худо. Зинаида Евграфовна сообщила, что сплетни донесли имя соседа, принявшего мученическую кончину, – Ярослав Димитриевич Обуховский. Он прибыл в уезд всего как два или три месяца. До того служил, а более точных сведений пока не набралось. Листратов вяло поморщился: ему это имя ни к чему, для того, чему стал свидетелем, уже прочно выковалось название – жуть.

Аппетит пропал напрочь, пользительный послеполуденный сон не шел, силы истончились вместе с облезающей лоскутами кожей. Самая досада – перед глазами все время стояла жуть: страшная картина, как Обуховский крестился и входил в пламя. Такое зрелище сродни полотнам Фра Беато Анджелико, Джотто ди Бондоне или Сандро Ботичелли. Огненная казнь. Смертоносное послушание. Мученический подвиг. Вот бы написать маслом, да жаль, живопись не его призвание.

К вечеру он не выдержал и попросил наливки. Хмелю полагалось заморочить голову и отогнать кошмары, а кроме того, облегчить страдания. Однако ожидаемого результата не воспоследовало – наоборот, видения усугубились, обрели плотность и докучливую навязчивость. Ожоги тоже не желали сдаваться: после очередного болезненного промокания Флоренций обнаружил не просто покраснения и ссадины, а язвы и нарывы. К ночи его залихорадило, вместо крепкого бражного сна он до зари ворочался, составляя композицию для холста, который вовсе не намеревался писать. Сюжетом, конечно, служил несчастный страдалец Обуховский и его невообразимый поступок.

Утро обнаружило провал всей врачевательной кампании: ожоги стали багровыми, местами посинели, нарывали, завязались желто-зелеными гнойниками. Ныло все тело, а руки так даже не желали подниматься. Листратов позволил обмыть себя ромашкой, охая и причитая, надел просторную чистую рубаху до пят и в таком виде принял Зинаиду Евграфовну.

– Что, неможется? – участливо спросила она.

– Да уж, натюрморт хоть куда. – Воспитанник кисло ухмыльнулся. – Пожалуй, поеду к доктору. Оные очаровательные дамы сживут меня со свету.

– И то. Твоя есть правда. Велю подать завтрак в постелю, а потом запрягать. На наш уезд определен новый лекарь, из городских. Ерофей тебя свезет.

– Благодарю, тетенька. Только завтракать не велите, аппетиту нет совсем.

– Надо, дружок, надо. Для выздоровления перво-наперво есть запасаться силами.

Она вышла, и тут же дверь снова распахнулась, впустив Степаниду с заставленным подносом. Ключница принесла ковш с кашей, молоко с пряником, холодец с ржаными хлебцами, ватрушки, молодой картофель, посыпанный золотистым лучком, творог с земляникой, рассыпчатое печенье с медовой крошкой. На все это даже не хотелось смотреть. Болезный поклевал каши, сжевал одну ватрушку, запил молоком и попросил камзол с панталонами. Он уселся в экипаж едва не с зубовным скрежетом. Кучер осторожно тронул, ворота усадьбы остались позади, знакомые дома улыбнулись старому приятелю, и от одного их вида отступила боль. Вскоре дрожки уже катили вдоль речного берега, сердобольный Ерофей старался направлять лошадь мимо рытвин и кочек.

Дорога стелилась послушной прирученной змеей, чешуйки валунов по обочинам складывались в рисунок без симметрии, но со смыслом. Это такой орнамент с подтекстом, кто его разглядит – тому помогает бродячий дух. Так думалось в детстве. Сейчас за поворотом будет лысый холмик, сколько ни бились над ним снега и проливные дожди, все одно не удалось закрепить ни одного росточка на скругленном темечке. Видать, под поверхностью сплошное камье, не для жизни. Может, кто-то похоронен там, спит под надзором проползающей мимо дорожной змеи. Сбоку от холма лежит большой скальный обломок, припудренный белесой пылью и нарумяненный красной глиной. Его тоже цепко держит детская память. Сколько лет минуло, сколько верст пронеслось перед глазами, а тут все такое же.

Он приготовился увидеть заливной луг, но еще прежде задержался на белом пятне в прозрачной кисее березовых стволов. Там кто-то бродил – дева, притом более похожая на мавку[2]. Ерофей тоже заметил ее, придержал кобылу, они медленно поравнялись, Флоренций попробовал поклониться из своей полулежачей позы, кучер же с кряхтением отвернулся. Дева посмотрела на дрожки и равнодушно перешла через дорогу в двух шагах от лошадиной морды: босая, голубоглазая, нежная, как летняя зорька, волосы распущены по плечам, из одежды – длинная рубаха поверх холщовой юбки, на голове венок из капустницы. Цветы не желтые, а густо-оранжевые, крупные. Сверкают короной, завораживают. И поступь плавная, будто во сне кто-то невидимый ведет ее за руку.

Дрожкам пришлось вовсе остановиться, пропустить. Девушка посмотрела на кучера, седока, лошадь – на всех одинаково приветливо и вроде как не замечая. Ее пухлые губы приоткрылись в улыбке, а глаза будто замело. На белой одежде яркими каплями горели несколько опавших лепестков, притягивали взгляд. Ну точно мавка!

Ерофей потихоньку тронул вожжи, кобыла фыркнула, мотнула головой. Девка зажурчала тихим смехом. Она поплыла дальше так же неспешно, поглаживая верхушки медуницы, собирая на ладонь пыльцу. Заплутавший в верхушках солнечный луч нечаянно зацепился за венок, корона вспыхнула самоцветами, ослепила. Русалка растворилась в чаще, а из груди Флоренция вырвался глубокий вздох.

– Кто оная особа, Ерофей? Знаешь ли ее?

Кучер ответил не сразу, долго сморкался и чесал макушку. Наконец, не оборачиваясь, пробасил:

– Да толком не знаю, однако и тебе знаться не след. Говорят, что шалабуда.

– Кто? Какая такая?

– Молвил же: толком не знаю. Ну, живет одна, хутор никудышний, пустошь. А чем живет? – Он сердито сплюнул наземь.

– И чем же?

– Захаживают к ней. Сам-то не зрил, но шепчутся. Так что, Флор Аникеич, забудь. Негоже с такой хороводиться. Барыня заругают.

– Да я и не намеревался вовсе. – Флоренций почувствовал, что щеки предательски краснеют.

Дальше они ехали молча. Светлый березняк сменился темными соснами, стало сумрачнее и запашистее. Злая пасть придорожной канавы задремала в ожидании осенних дождей и тогда уж раскроется всей жадной хлябью – ни проехать ни пройти. Пока же щедрое солнце пропекало все вокруг до косточек, до последней травинки, до мшистой чащи, до жучка под кустом: всем тепло и благостно, никого не волновали непогоды, что нескоро еще постучатся в ворота, и все уже забыли про капризную весну.

Пока добрались до уездного Трубежа, Флоренций уже стер скрежетом зубы и ничего не видел по сторонам. Его лихорадило, иногда брал в плен спасительный сон, но ненадолго – до первой приличной кочки. В глазах застряла мутная мука, и он едва поверил, когда дрожки подкатили к низенькому лапотному крыльцу. Над дверью имелась косо прибитая, к тому же уже выцветшая вывеска: «Доктор С. М. Добровольский».

– Вы, Флор Аникеич, не глядите, что он выкрест, – напутствовал добряк Ерофей, – дохтура все хвалют.

– А я и не думал. Лишь бы не залечил. – Флоренций застонал и с кряхтением вывалился наружу. Он ковылял, не сгибая правого колена, и едва нашел силы постучать.

Неказистую дверку отворил молоденький монашек с лупой в руке. Он сильно сутулился, и правое плечо заметно отставало от левого. Уродец – вот и отдали в обитель. Значит, у Добровольского имелось соглашение с монастырским приютом и, скорее всего, даже с епархией. Сени оказались не по-деревенски просторными, светлыми, они перетекали не в комнату, а в коридор с тремя дверьми.

– Извольте обождать, – попросил монашек и ушел докладывать.

Через пару минут он вернулся и провел пациента по коридору в самую дальнюю комнату. Она пустовала.

– Извольте обождать, – велел монашек. – Савва Моисеич сейчас помоется и придет.

Флоренций озадачился такими приватными подробностями. Как понимать это «помоется»? Попарится в баньке? Однако сегодня будний день и вроде как лекарь на службе. Интересно же у них устроено. В помещении находилось до обидного мало предметов: кушетка под желтоватым наутюженным покрывалом, небольшой столик и один-единственный стул. Не наблюдалось ни шкафов, ни стеллажей. Это порождало ощущение сиротливости, неприкаянности. Все сверкало необыкновенной чистотой, стены казались вчера лишь выбеленными, половицы блестели, на подоконниках ни пылинки. Запах витал нежилой, в нем отсутствовали всякие человеческие примеси. Промелькнула мысль: «Как в чистилище».

Наконец в дверях появился сам доктор, сухо поклонился, представился. Он выглядел уставшим, старше тридцати, но моложе сорока. Темные волосы залегли аккуратными прядями за уши, посередине тянулся пробор. На высокий умный лоб спадал романтический локон и скрывал правую бровь. Внимательные глаза с поволокой подходили больше сочинителю стихов или жуиру графу Альмавиве из «Севильского цирюльника», нежели такому прозаическому персонажу, как уездный лекарь. Сильнее прочего завораживал точеный античный профиль, такие любили резать римляне на своих рельефах. Еще бы тогу ему вместо сюртука – и можно отправлять в пантеон. Рука Флоренция сама собой потянулась за альбомом и остановилась, повисла в пустоте. Он не прихватил рисовального снаряжения, да и делать наброски сей миг неуместно, но в будущем надлежало непременно испросить позволения на пару сеансов.

Добровольский ступал медленно, бесшумно, голову держал высоко, рост его превосходил два с половиной аршина, но по причине тонкой кости он не выглядел здоровяком. Притом разворот плеч весьма впечатлял, и поношенный серый сюртук не мог их скрыть. Доктор вообще относился к платью с явным небрежением. Жилет простой черной китайки вылинял, рубаха стала сизой, панталоны обвисли на коленях. Из всего костюма внимания заслуживал только фиолетовый галстук, который к нему вовсе не подходил – вещь недавно купленная и еще не износившаяся. Савва Моисеич завязал его мудреным, даже несколько кокетливым способом, так что узел оказался сбоку, а шея совсем спряталась. Пожалуй, она недостаточно вытянулась, если судить по анатомическим пропорциям, но это уже вкусовщина. Флоренций разглядывал писаного красавца, продолжая выискивать огрехи природы. Таковые отсутствовали.

– Вы с какими жалобами-с? – Голос у Саввы Моисеича оказался мягким, стелился доброй подножной травой без колючек.

– Я обжегся, доктор, обилие ожогов. Вы, верно, слышали про несчастье… про самосожжение господина Обуховского? Так вот меня именно туда и принесло несчастливым случаем.

– Да-с, наслышан уже… Каково, а? Бывают же страсти господни! – Доктор перекрестился. – А вы-с воспитанник Зинаиды Евграфовны? Как же, как же, достойная сударыня. Передавайте ей поклон, и жду на прием. В ее возрасте, знаете ли-с, не следует пренебрегать медициной.

Флоренций не удивился, что доктор превосходнейшим образом осведомлен о нем самом и его приключениях. В сельских краях новостей немного, каждую из них холят и лелеют, как дорогую вещь. Он ответил:

– Непременно передам… Происшествие оное, знаете ли, больно нерядовое, боюсь, мне не суждено отныне спокойно почивать.

– Желаете успокоительную микстуру-с? Извольте.

– Пожалуй. Если не сочтете за труд.

– Однако сначала займемся ожогами-с. Ожог – это опасно. По большей мере заражением, но и без того… Однако не беспокойтесь, у меня все приготовлено-с, а комнаты моем-с, как перед свадьбой. – Добровольский усмехнулся. – Вы, гляжу, не понимаете? Видите ли, сударь, у меня есть своя собственная теория. Она гласит, что все болезни проистекают-с от грязи. Где грязь – там можно подхватить чужую заразу. Поэтому я настаиваю, чтобы в моей приемной всегда царствовала чистота. Видите-с эту комнату? Таких три. Каждого пациента я принимаю отдельно. Если не нахожу его недуг прилипчивым, отпускаю, в противном случае держу взаперти до того, как домочадцы примут меры-с.

– Как вы сказали? Прилипчивой? – Флоренций удивленно смотрел по сторонам.

– Да-с. Приращение больных, да будет вам известно, произрастает от их сношения со здоровыми. Это означает, что хвори имеют свойство-с прилипать.

– Мне доводилось слышать о подобном.

– Похвально-с… А многие пренебрегают просвещением-с, а потом отправляются на погост. Наши ведь зипуны как? Мылом брезгуют, кипятить ленятся, едят из одной миски. А зараза – она как мыша. Сидит себе в закутке и гадит. Как часто вы находите мышиные какашки?

– Прошу простить, – стушевался Флоренций, – однако я оных вовсе и не ищу.

– Это я для сравнения-с. Ясное дело, что не ищете. Так зараза требушится по дому наподобие мышиных какашек, только в мильон раз сильнее. Она прилипает к посуде-с, одеже, постелям. Зипуны того не понимают, оттого и мрут сотнями.

– Не посмею спорить.

– А заразы встречаются самые разные и по большей мере смертные. Та же моровая язва, оспа или лепра. Что толку пускать кровь, ежели-с прежде тем ланцетом вскрывать гной?

Наделенный богатым воображением художник живо представил, что до него на этой самой кушетке сидел гниющий и смрадный, трогал за спинку, вытирал краешком зловонный рот. Он поежился и дернулся встать. Доктор догадался:

– Что? Напугал я вас? Прошу-с простить, не со зла. В меру сил стараюсь предостерегать тварей Божьих. Всех без различий. Оттого-с и вам перепало, Флоренций Аникеич. – Он беззлобно рассмеялся и закончил: – Блюдение чистоты есть наипервейший путь к неуязвимости-с.

– Я запомню, доктор, благодарю вас за науку, – растерянно пробормотал Листратов.

Добровольский протянул микстуру, подождал, пока стаканчик опустеет, затем азартно потер руки и подступил к кушетке.

– Ну-с, как тут у вас с нарывами? Докучают-с? – Он бесцеремонно задрал на Флоренции рубаху и принялся разглядывать бока, грудь, спину.

– А… а откуда вы знаете про нарывы? – Его пациент не переставал удивляться.

– Так они всегда-с сопровождают ожоги. Знаете отчего? Да оттого, что мажут всякой дрянью. Вот признайтесь, вас давеча мазали сметаной?

– Д-да, мазали.

– А простоквашей? Медом? Салом?

– Всем мазали. – Листратов рассмеялся.

– А всего-то надо было дать высохнуть в чистоте. Э-э-эх!

Лекарь принялся обрабатывать раны, его руки доставляли Флоренцию неимоверные мучения, однако, как только они оставляли ожог в покое, сразу же наступала благодать. Савва Моисеич кружился вокруг, орудовал плавно, но прикосновения выходили сильными, от него пахло карболкой и дегтярным мылом, этот запах успокаивал. Чтобы отвлечься от боли, посетитель сосредоточился на деталях безликой комнаты и своего мучителя. Он приметил три симметричные дырочки по краю покрывала, желтое пятнышко в углу, плохо забеленные подтеки над окном, щель в половице у порога. На локте докторского сюртука проелась плешь, ворот уже перелицовывали, и этот тоже успел истрепаться. Всему виной частые постирушки, наверное, тот специально держал для службы ношеное платье.

Голова Саввы Моисеича тоже часто оказывалась перед глазами. Флоренций жадно смотрел. Намерение выпросить аудиенцию для рисунка никуда не делось, пожалуй, даже окрепло. Под глазами Добровольского уже наметилась рябь подступающих морщин, но сами те еще не вычертились. Ниже левого уха скромно пристроилась аккуратная коричневая родинка, подбородок едва заметно разделялся чистой, без щетины ямочкой. При очередном повороте Савва Моисеич вытянул кисти сильнее обычного, и узел галстука отполз в сторону. Под ним имелось что-то любопытное – шрамчик. Тоненькая белая ниточка зигзагом. Она притаилась как раз под затейливым узлом, будто специально спрятанная. Место это на человеческом теле опасное, недалеко до яремной вены – важнейшего жизнетока. Однако шрам лежал в стороне от нее. Чуть-чуть, но знатоку человеческой анатомии, кто провел часы, зарисовывая разные части тела, сразу заметно. Наверное, Добровольский в юности перед кем-то гусарствовал, теперь же стеснялся демонстрировать.

– Полегчало, доктор, благодарю покорно, – лепетал Листратов.

– А я знаю-с. Я смазал ваши повреждения измельченным стеблем ревеня с медом. Это залечит и обережет. Дома делайте-с так же или накладывайте тертую морковь. Но надо носить просторную чистую рубаху, дважды в день менять и никакой сметаны, боже упаси!

В середине процедуры заглянул монашек, доложил, что некая Дашенька вымыла две комнаты и коридор. Добровольский велел заплатить ей и подарить курицу.

– Наставляю помаленьку-с, – шепнул он, заканчивая мороку с левой, наиболее пострадавшей рукой Флоренция.

– Доктор, вы с подобным рвением и просвещенными воззрениями могли бы сделать карьеру в большом городе, даже в столице. – Пациент не желал оставаться безучастным и не видел причин скрывать своего восхищения. – Отчего же вы здесь, в оной глуши?

– Отчего? Ба, да вам не рассказывали-с?! Я ведь сослан, знаете ли. Однако мое жизнелюбие позволяет надеяться, что такое положение продлится не так уж долгонько.

– Ох, простите.

– Да что вы, это не секрет, и стыдиться мне нечего. Раз виноват, должен понести-с наказание. А за что сослан – за неблюдение чистоты-с. Вот так-с. Принимал дитя у одной барыни да допустил заражение. Она умерла в лихорадке вместе с младенцем. С тех пор старательствую-с. Так что в следующий раз будьте аккуратнее, когда вознамеритесь хвалить эскулапов.

Листратов сильно огорчился, что вынудил Добровольского откровенничать. Такой редкий человек и такая бездарная сцена! Ведь хотел, напротив, польстить, а все вывернулось наизнанку. Он попробовал исправиться:

– Простите, не знал. Но уверен, оная ошибка была роковой.

– Отнюдь. Самая рядовая ошибка-с, сиречь непрокипяченные щипцы и прочее. Она из господ, изнежена сверх меры, чувствительна-с. Я же тем инструментом пользовал баб. А власти постановили-с, что неумеха, когда все дело в чистоте. Вот-с. И спорить уж не резон, все одно барыни не вернуть, а инструмент-то мой, более ничей, так что вина так или иначе на мне. Я виноват и не собираюсь увиливать.

– Но как же оно… Ведь бабы-то живы остались?

– Вы разве не осведомлены, что каждое тело – отдельный мир, равно-с как и каждая душа? Господь наш не создал двух одинаковых, за что и следует его благодарить. Иначе жить было бы неинтересно. Что одному исцеление-с – другому смерть.

– Господь не создал одинаковых тел – да. Инструмент – да. Но вы-то при чем? – Листратову очень хотелось поддержать такого мудрого и открытого доктора.

– А при том, что выкрест. Разве не знаете, сударь, что во всех наших бедах виноваты евреи? Даже крещеные.

Флоренций стушевался. Обсуждать подобные темы с малознакомым человеком, да еще и непосредственно про него же – это уже за пределом приличий. Савва Моисеич будто догадался:

– Я шокировал вас своим беспритворством? Оскорбил? Прошу простить.

– Господи, да нет же, конечно! Разве можно оскорбить прямодушием? Просто я прожил последние семь лет во Флоренции, там все заняты Наполеоном, перекраиванием монархий, новыми империями, новой историей. Я как-то не задумывался.

– Понимаю-с, – протянул Савва Моисеич, вытирая руки. – Понимаю и, сказать по чести, завидую. А чистосердечие мое обусловлено тем, что скрывать-то мне нечего-с… Вот и все. Я закончил. Будьте добры пожаловать ко мне на грядущей неделе-с. Но ежели будет худо, то приезжайте-с хоть сюда, хоть туда в любой день.

– Благодарю, доктор. Я чувствую себя совершенно здоровым. Вы кудесник.

– Да, кстати, как насчет нервического расстройства? Вы, помнится, микстуру просили?

– Пожалуй, пока воздержусь. Я не привык. Тут все оно вместе: и раны, и боль, и картина жуткая перед глазами. Даст Бог, само наладится.

– Снова и снова понимаю вас, Флоренций Аникеич. Может, и пройдет. Событие, конечно, из ряда вон.

В мягком голосе Саввы Моисеича слышалась прохладца, по крайней мере, он не почерствел ужасом и не стал звонче ледяным осуждением. Неужто жесткосердный?.. Нет, оному не можно тут поселиться – в докторе, избавителе от телесных мук. Это просто показалось, и вдобавок усталость от непроходящей боли мутила сознание. Флоренций решил заслужить помилование.

– Вы простите, что я постоянно об оном говорю. Если вам неинтересно, то, пожалуйте, хоть про урожай, хоть про изящные искусства. Про последнее мне особенно приятно. Я ведь не всегда напуганный нытик.

Ему на секунду показалось, что в темных навыкате глазах доктора мелькнула настороженность. Он поправил узел на галстуке, с нарочитой рассеянностью проверил, что шрам надежно укрыт. Флоренций заметил этот жест, но не придал значения. Видимо, доктору не по себе от подобной отметины, не желает выставлять ее напоказ. Савва Моисеич же сменил снисходительное выражение, с которым вещал про ожоги и нарывы, на доброжелательное, светское.

– Отчего же неприятно? Вполне себе-с. Вам известно ли про такое вероисповедание, как поклонение Будде? Это не идол, и не божок, а человек, достигший просветления.

– Конечно. Ему поклоняются в Поднебесной, еще в Индии и дальше.

– Верно. Так вот, последователи Будды считают, что покончить с земным существованием отнюдь не грешно-с. Это просто очередная ступень великого пути, по которому идет душа. И конца у него нет, только замкнутый круг. Мы, христиане-с, – он выделил интонацией последнее слово, – исповедуем иное-с. Для нас самоубиение – грех. Но ведь нельзя всех мерить одною мерой-с. Фантазии у человеков бывают всякими, порой малообъяснимыми и даже совершенно необъяснимыми-с, с нашей точки зрения. Кстати, последователи Будды предпочитают огненное погребение, оттого пришло мне это на ум.

– Очень интересно. Однако господин Обуховский перед кончиной осенил себя православным крестом, – возразил Флоренций.

– Правда? Но я ведь делаю-с не более нежели предположение.

Листратов очередной раз восхитился этим человеком: какой необычный, индивидуальный ход мыслей выстраивался в его красивой голове! Образованность тоже впечатляла, широта взглядов, приятие иного уклада, иной философии и метафизики.

– А вы были ли знакомы с господином Обуховским? – спросил он просто ради того, чтобы не прощаться с Саввой Моисеичем. Процедуры уже все завершились, приближалось время откланяться.

– Хм… Имел честь. Да-с, не буду скрывать, имел честь принимать в соседнем кабинете. Вот так-с. Что, не ожидали?

– Отчего же? Я уже получил доказательства вашей беспримерной искренности, так что не полагал, будто вы намерены скрытничать. А что он наведывался к доктору – в оном тоже нет ничего удивительного. Все-таки даже нездоровому человеку Господь наш дарует просветы и направляет, куда следует.

– М-да… Вот он и направил ко мне. Однако, увы, я ничем не смог помочь.

– Осмелюсь предположить, что душевные недуги лежат подале от вашей рутинной практики, нежели ожоги. Потому и не смогли. На мой непросвещенный взгляд, лучше бы ему обратиться к духовнику, батюшке.

– Многая хвори-с приключаются от нервов и хандры. – Добровольский развел длинными руками. – В любом случае мне, как доктору, тем не менее неприятен этот факт, чтобы вы знали-с. На этом давайте прощаться, дражайший мой Флоренций Аникеич. И да, про искусства я тоже с удовольствием с вами побеседую, но в следующий раз. А на сегодня все.

Флоренций поблагодарил, расплатился с гаком и вышел. Теперь шагать получалось бодрее. В приемной ожидал следующий посетитель – яркий блондин лощеной наружности в голубом камзоле едва из портняжной и с бутоньеркой в петлице. Последняя отменно бросалась в глаза, так как состояла из густо-оранжевых цветов капустницы, аккурат таких, как у давешней девицы. На светлом атласе они смотрели огоньками. Сразу вспомнилось трагическое утро, костер на рыбьей спине, обреченная рука в крестном знамении. Скандально-желтый на голубом, как пламя на реке – один в один. Флоренций попробовал отвлечься от неприятных воспоминаний, вежливо поклонился незнакомому господину, тот поспешно вскочил, ответил на поклон и заверещал, призывая монашка. Голос его оказался визглив, жесты торопливы. Вообще-то и капустница в бутоньерке смотрелась безвкусицей, слишком выпуклая, к тому же не принята в обществе. Листратов прошел на крыльцо, отложив подальше случайную встречу.

Усевшись, вернее, улегшись в дрожки, он сразу задремал. Боль отступила, мазь приятно холодила раны, отяжелевшая бессонными ночами голова удобно пристроилась в складках расстеленной попоны. На небо вышли прогуляться тучки, убавили зной. Мирно, нежарко, блаженно. Выехав из Трубежа, сострадательный Ерофей остановился, снял с упряжи бубенчики, чтобы не тревожили болезного. Флоренций на его заботу легонько улыбнулся и проворковал неразборчивую благодарность. Они медленно ехали мимо дорожной канавы, березняка и сосен, низко над лесом летали ласточки, далекая кукушка обещала кому-то много лет. Монастырка крутила бедрами, как заправская плясунья, ее юбки шелестели пеной то у одного берега, то у другого, лоскуты частых островов мелькали нарукавными платочками, широкий крепкий стан переливался волнами.

Они добрались до Полынного поздним вечером, Зинаида Евграфовна уже легла. Флоренций призвал Степаниду оснастить его ожоги мазью, что вручил на прощание замечательный Савва Моисеич. Заодно не удержался – пожурил за сметанку с простоквашей и ромашку с медом, после чего вознамерился уснуть. Однако у ключницы имелись собственные виды: она принялась его рьяно потчевать куриным бульоном, пирожками со щавелем, варениками с вишней, прошлогодними мочеными яблоками, киселем, свежими бочковыми огурчиками, чаем с леденцами, к которым он в детстве проявлял охоту, но в последние годы вовсе отвык. Завидного аппетита так и не наличествовало, художник поклевал отовсюду помаленьку. Обработанные ожоги вели себя примерно, не тревожили. Мысли бродили вокруг лекаря. Признаться по чести, возвращаясь из тосканских земель, он думал застать дома только стоеросовых домостроевцев. В родной сермяжной глуши кланялись патриархальной старинушке, чтили и слушались попов, сторонились книжников. Оттого казалось, что на Руси и вовсе нет трезвых, развитых умов. Встреча с Добровольским, его открытый, честный взгляд на мир, его просвещенные суждения заставили Листратова переменить сей ракурс.

Страдать, но не замыкаться, терпеть, но не жаловаться – для этого нужен крепчайший внутренний каркас. Жаль, что не успелось спросить, где доктор получил свое образование. Наверняка за границей. И еще: отчего тот не женат? На руке отсутствовало обручальное кольцо, и повадки, смелость какая-от неодомашненная – не для стойла, а для пастбища. Да, доктор не рядовая пташка! Таких единицы, но каждая как жемчужное зернышко. Побольше бы насадить в эту землю, глядишь, и народится умненькая поросль.

Неумолимо тянуло в сон. Уже уплывая, в прозрачной ласковой дымке подступающего сновидения он поймал хитрый вопросец: точно ли Обуховский обращался к доктору по причине одного лишь душевного расстройства? Не водилось ли у него другого недуга? Жаль, что не спросил… Интересно.

В любой день и час окруженная заботой Зинаида Евграфовна Донцова, даже достигнув почтенного шестого десятка, так и не научилась нести бремя взрослой жизни. Мудрая маменька Аглая Тихоновна не нагружала ее повинностями ввиду неприспобленности нравственной конституции, по-простому – бестолковости. Послушный воле своей многоумной жены Евграф Карпыч тоже оберегал единственную дочь ото всех некрасивостей. Кабы дал им Бог сыночка, все могло пойти иначе, с барышни же прок невелик: едино только слушать чепуховые рассуждения да утирать слезки.

Отчаявшись заполучить наследника, супруги Донцовы отгородились от обманувшей их чаяния Зиночки, повернулись лицом друг к другу и зажили приватным мирком. Пока Флоренций забавлял своим малолетством, они посвящали много времени, забот и капиталов ему. В иное время скучали, нянчили старые кости. Сидеть возле собственной печи им представлялось интереснее, нежели прохлаждаться на виду у общества. Евграф Карпыч с Аглаей Тихоновной твердо положили, что на их век заработанного достанет с лихвой, потому не скупясь тратились на причуды, благотворительствовали, покупали породистых скакунов и серебряную посуду, ковры и безделушки, билеты в лотерею и голландские тюльпаны. Из развлечений они постановили поддерживать в коневодческой затее племянника Семена Севериныча Елизарова, ну заодно и привечали, баловали его детей – Антона и Александру.

Аглая Тихоновна выписала из далекой деревеньки родню – двух девушек на выданье. Она планировала сделать их близкими своей Зизи и тем самым смягчить той неизбежное в грядущем одиночество. Людмила и Тамила приходились внучками ее покойному дядьке, с той ветвью Донцовы общались нечасто, но тем лучше.

Так вышло, что Зиночка не унаследовала маменькиной хозяйственной ретивости и не удосужилась обзавестить кем-то вроде папеньки, чтобы помогал. Она привыкла отсиживаться, зачитываться сладкими романами, стаптывать ноги в дальних прогулках и не думать о насущностях. С годами непригодность к быту паче усугублялась, подначивалась родительскими щедротами и к пятидесяти превратилась в настоящий недуг. Когда один за другим ушли Евграф Карпыч и Аглая Тихоновна, поместье уже не купалось в прибылях, после же стало совсем нехорошо.

Зинаида Евграфовна имела глупость сразу же, буквально назавтра после отпевания, разругаться с приходским батюшкой Иеремией. Увлеченная книгами и живописью, она не больно доверяла церквам и часто пропускала службы. К попам ее душа не лежала смолоду, когда у нее не приняли подношения в храм – самолично состряпанной иконы святого Варфоломея. Тогдашняя обида засела занозой, не выковырялась. К Господу у нее накопилось много вопросов, но решать их требовалось без козлобородых посредников. По глупости она не умела скрыть своих воззрений, что, разумеется, не красило помещичье сословие – опору российского престола. Поп затаил то ли обиду, то ли злобу. Пока старая барыня грозно поглядывала на него, он держал рот закрытым, а когда той не стало, сразу затявкал.

Следом за Иеремией отвалился и бурмистр Евдоким. Этот просто зазнался. Аглая Тихоновна возвысила его до советников, уважала, доверяла, вот у того и распушился хвост. Барышню же он не привык принимать всерьез, а она все не утруждалась найти подходец.

Первой и самой глупой ошибкой Зинаиды Евграфовны стала уплата по всем выписанным батюшкой векселям. Маменька всегда отдавала с урожая, с прибытка, но никогда весной перед севом. Кредиторы, великие хитрецы, знали это правило и сунулись со своими бумаженциями скорее на разведку, просто так. Их несколько смущала хозяйственная неодаренность новой барыни. Ну она и не оплошала – подтвердила их худшие опасения. Евдоким за это попенял, как уличному сорванцу, она в ответ вспылила, слово за слово, понесся паводок с горы.

Потом Зинаида Евграфовна отягчилась добренькими, но глупенькими Людмилой и Тамилой, отослала их сиротствовать обратно в дальнюю деревеньку. Бытовать в усадьбе стало некому, пустые комнаты шли вереницей, как гуси на водопой. Даже замечательный балкон пришел в запустение: после кончины маменьки с папенькой Донцова не любила на нем чаевничать, Степанида велела девкам поливать цветы в вазонах, но ими никто не любовался.

Аглая Тихоновна к Великому посту имела привычку белить стены, перемывать окна, буфеты и мелочь в них. Однако в прошлом году Евграф Карпыч уже ослабел. Чтобы не тревожить его остатние дни, суету отложили. В этом же году Зинаида Евграфовна запамятовала, что маменька велела блюсти дом к празднику, и он стоял хмурый, посеревший, сам собой сгорбившийся.

А после Пасхи прибежали рукодельницы. Они давно выкупились и сидели в прежней мастерской из одного уважения к старой барыне. Ну, и из доверия ее коммерческим талантам. Надо заметить, что Аглая Тихоновна не больно жаловала крепостных. По ее наблюдению, они работали хуже, ленивее. С наемными дела шли не в пример веселее. Так в Полынном осели пришлые, а своих насчитывалось едва сорок домов. Тех хватало, чтобы прокормиться. По кончине старой барыни рукодельницы разбежались, а Зинаида Евграфовна не умела их остановить или набрать новых. Ей показалось удачным сбыть лишнюю мороку: чтобы не ждать по полгода сукно, не рядиться за меха, не ссориться, если кто из заказчиков останется недоволен. Как раз и денежный ларчик поистощился, поскольку из него уплачено до сроку по векселям. Она не стала лупить цену и за станки, взяла для приличия, сколько дали. Не успели они ударить по рукам, как прибежал Евдоким, затряс бородой, завопил как оглашенный:

– Ты чего это материн труд да в выгребную яму? Не ты сгоношила, не тебе и разбазаривать.

Зинаида Евграфовна прочитала ему ледяным тоном отповедь, чтобы не лез не в свои дела.

– Так ведь это кормушка! Твоя кормушка, барыня! – Бурмистр досадливо махнул рукой, отвернулся и вышел вон, приговаривая: – Дай дуракам власти, развалят Русь на части.

Донцова притворилась, что недослышала, и рьяно взялась доводить сделку до конца. Правда, накануне расчета в Полынное прилетел взмыленный Семен Севериныч, залопотал бессвязное:

– Это что ж, Зинаида? Разве так дела делаются? Вы чем же жить собираетесь, сестрица неразумная?

Она его тоже не послушала, всегда знала, что у Семена Севериныча только стати лошадиные на уме, в другом он не смыслит. К тому же сильно охоч водить дружбу с суконными рылами, они-де в коневодстве знатоки.

Вырученных с мастерской денег ни на что не хватило: пришел срок платить в казну, а еще износились ворота на конюшне, невесть с чего случился падеж коров, старый охотничий пес загрыз поповского петуха – главного среди прочих – и покусал приезжего горожанина. Во избежание бучи она предпочла щедро отдариться.

После Зинаида Евграфовна решила, что раз у нее не наличествовало более мастерской, то и во льне нужды нет. Лучше сеять пшеницу и овес, как все. К вящей досаде, много одолеть не удалось, потому что три самых крепких мужика пришли с поклоном да с рублем, просили отпустить. Слова их звучали резонно. Донцова позволила им выкупиться. Пусть. Маменька тоже говорила, что если душа крестьянская не лежит к барину, то лучше его вовсе отпустить на четыре стороны, хоть бы и бесплатно. Проку с такого не выгорит, а хлопот не оберешься. Зиночка эти слова крепко запомнила. Вернее, только их из всех маменькиных наветов и помнила. Полынное поредело, Ковырякино вообще обезлюдело, превратилось в пустошь. Без рабочих рук не вспахать и не обиходить поля, не сжать. Нанимать работников нет денег, а не нанимать – так и не будет.

Когда Флоренций, усталый, голодный, обожженный и напуганный приключившейся жутью, переступил родной порог, дела в имении еще шли, не совсем застопорились. Привычная к походу, долго и отменно служившая телега не умела быстро останавливаться. Но все уже ворочалось не так, не как при Аглае Тихоновне: вяло, без ретивости, со скрипом и чертыханием. Сначала Листратов подумал, что тому виной скоропостижная кончина хозяев – одного за другим за одну суровую зиму, но потом показалось, что дело не только в оном, дело гораздо серьезнее, и он ничем не мог помочь своей старенькой растерянной Зизи.

Изначальный план – податься к осени в столицу, искать там признания – скукожился и болтался на ветке умирающим квелым листком. Но и в хозяйственных хлопотах от Флоренция едва ли предвиделась польза. Он ваятель, а не домоправитель и не купчина. В любом деле нужен навык, и чтобы душа лежала. В нынешнем же положении прок от него один – не позволять тухнуть почтенной Зинаиде Евграфовне.

После вчерашнего визита к доктору Савве Моисеичу отменно воспряли и тело, и дух. Больной плотно позавтракал кашей с ягодами, отказался от расстегаев, вместо них попросил киселя. Его опекунша, наслушавшись просвещенных речей про вред тяжелой и сытной пищи, тоже старалась не налегать на мучное. После полагалось почаевничать и побеседовать. На этот раз Зинаида Евграфовна решила накрыть стол во дворе. Лето задалось сухим, безобидным, голосистые пичуги бойко порхали, щебетали, сыпали трелями из каждого куста, садовые ароматы кружили голову. Если не в это сказочное время сидеть на лужайке в обнимку с самоваром, то когда же? Степанида застелила круглый стол свежайшей льняной скатертью, притащила пузатые кружки, и началось каждодневное представление из варенья и баранок, печений и засахаренных фруктов.

– Чаю, Флоренций, тебе не терпится красками запастить? – начала помещица после первой обжигающей чашки. Она раскраснелась, обмахивалась платком, мельтешила им, как жар-птица пестрым крылом. – Надо ведь поспешать, пока погоды да дорога.

– Погоды?.. Запастись? – Он озадаченно посмотрел в сторону реки, потом перевел взгляд на пустовавший балкон. – Опасаюсь, окрест вряд ли найдутся охочие до моего ремесла.

– Что же не найдутся? Полагаешь, все наше дворянство самоедским? Мы, конечно, не есть такие лаковые, как фрязины, но тоже отвыкли от деревянных ложек. Вот, посмотри, какая охота идет за картинами Полусвятова. Он дерет втридорога, а тропинка в его горницу все одно не зарастает. Из столиц тоже тащат искусство возами. Не сумлевайся, и ты пригодишься!

Флоренций ждал подобного разговора и боялся. Он догадывался, что Донцова не приспособлена к одиночеству, тяготилась свалившимися хлопотами, не имела сил развлекаться, как в молодости, и не наладила компаньонок для тихого досуга. Годы непременно сделают человека капризным и требовательным. Любого. Даже такого замечательного и любимого, как Зизи.

– Боюсь статься непригодным. – Он опустил глаза в тарелочку с засахаренной вишней.

Она сразу уловила, в какую сторону плетется веревочка:

– Выходит, душа твоя не лежит, счастья здесь не мнится?

– Счастье мнится, дорогая моя тетенька. Трудов не мнится. Посудите сами: я безроден и беден, живу вашими заботами. А меж тем мне уже четверть века. Не зазорно ли?

– Оно, конечно, не есть зазорно. У меня все равно никого нет, так что ты никого не объедаешь. Однако и тебя я виноватить не могу. Скучно молодому и обученному в наших пасторальных провинциях.

– Не думайте, что оное дело в скуке! – горячо перебил он. – Дело в оправдании ваших же собственных надежд и забот. Вложенное в мои руки, в мою голову должен ли я возвернуть сторицей? Всяко должен. Как все прочие.

– Ты про рублишки, что ли?

– Вовсе нет. Про ваши чаяния. Про чаяния незабвенных Аглаи Тихоновны и Евграфа Карпыча. Я должен оные оправдать. И да, про рубли тоже. Хватит уж сидеть нахлебником. Иначе не напасетесь на меня домашнего кваса.

Зинаида Евграфовна тихо засмеялась:

– Вот и проговорился. Грезишь-таки распрощаться со мной.

– Нет. Я просто сопоставляю. Нынче зрю, что о столицах оных думать рано. После – поглядим.

– После – это когда я есть помру? – Она спросила напрямик и снова с удвоенной частотой заработала платком. Жар-птица забилась, затрепетала крыльями, но так и не смогла взлететь.

– Погодите, тетенька, – опешил Флоренций, – рано помирать. Сперва мне надо непременно стать знаменитым художником, чтоб заказчики ломились. Сейчас о смерти думать не время! – Он встал, подошел к опекунше и поцеловал ее в накрахмаленный чепец.

– Однако ведь и в столице надо чем-то жить. – Зизи будто не слышала его, рассуждала сама с собой. – В чем же есть разница? Тут ли на домашнем квасе, там ли на присланном отсюда же, но уже не домашнем.

– Да не в оном квасе дело. – Он старался не горячиться, объяснял со спокойной деловитостью. – Здесь никогда не будет у меня заказов, мои виды на заработок обречены. Вот и будет домашний квас. А в столице я могу зарекомендовать себя, получить протекции, исполнять украшения для залов, парков, прошпектов. Там я могу стать известным, просить цены, бить челом перед вельможами, чтобы допустили к строительству оных дворцов. Это путь к своему собственному капиталу, не к квасу. И я ведь вовсе не жаден. Мне важнее признание, а потом уж придут и деньги, и все оное прочее.

– Я знаю, что не есть жаден. Ты никогда таким не был. Но все же спрошу тебя: а вдруг не получится? Как тогда? Я есть умру, Полынное по духовной отойдет Семену Северинычу, подхватить тебя станет некому. Матушка ведь с батюшкой суть в гробу перевернутся, узнав, что их бесценный Флорка бедствует и побирается.

– Мне оный разговор не по душе, – признался ваятель. – Я предвосхищаю впереди ваши долгие счастливые годы.

– Счастливые? Что есть счастье кваситься тут одной?

– Вы не будете кваситься, тетенька, вы будете… будете цвести и источать ароматы. – Он замолчал, понимая, что опекунша ждала совсем иных слов. Ей не по себе, на самом деле она так и осталась маменькиной-папенькиной дочкой, несамостоятельной, увлекающейся. Таким действительно непросто без ближних. Тем не менее следовало поставить точку в этом трудном разговоре, и он со вздохом продолжил: – Я же крепко усвоил, что покойная Аглая Тихоновна наказывала обивать столичные пороги…

– Наказывала… – Донцова говорила размеренно, с обидой. – Так ведь то есть кабы она была жива.

Он помолчал, подбирая слова, посмотрел на пригревшегося возле самовара кузнечика и спросил:

– А ведь иначе зачем мне учиться?

Пришла очередь Донцовой задуматься. Она ответила не сразу, прежде пожевала слова, кое-какие проглотила, а наружу выпустила следующие, самые страшные:

– Зачем – не знаю. Знаю только: одна я здесь пропаду.

Он отбросил и надежды, и витиеватости. Сдался:

– Ежели велите, то останусь и буду старательствовать.

В саду повисла настороженная тишина, в которую с размаху шлепались капли из забытой ополовиненной лейки. Птицы будто обходили лужайку своими цвирками, только назойливые мухи жужжали на подъеме, будто все разгонялись и разгонялись.

– Как же я могу тебе велеть? – тихо произнесла Зинаида Евграфовна. – Поезжай уж… Ищи свою дорогу.

В их беседе наличествовало все, кроме искренности. Каждый желал явить великодушие, и каждый через слово проговаривался. Донцова наконец оставила в покое платок, взяла с тарелки булочку с маковой обсыпкой, поглядела на нее с разных сторон и со злостью положила назад к румяным подружкам.

– Мне твое послушание не есть в радость. Если рвешься-таки в столицу, что ж, томить тебя не стану.

– Никуда я не хочу. – Флоренций развалился в кресле со скучающим видом, закинул ноги на соседний стул. – Мне здесь хорошо, подле вас. Весело с вами, тетенька, вечно что-нибудь придумываете.

– Я тут подумала, что можно продать леса. Все равно новые вырастут.

– Тогда и оную речку тоже можно продать, – рассмеялся он. – Все равно новый дождь пойдет и заново воды наберется.

– Все бы тебе дурачиться!

– А вам все бы печалиться! Вот мы и спелись!

Не сговариваясь, они обнялись и долго хохотали. Ласточки удивленно смотрели на забавную парочку, а Степанида предусмотрительно поставила на угли новый самовар.

Чтобы не мусолить по сто раз обговоренное и не терзать себя несбывшимся, сразу после завтрака Флоренций отправился в свою прежнюю мастерскую – левый, нежилой флигель, отведенный ему под занятия еще Аглаей Тихоновной. Прежде там обитала дворня, но ей давно уже отстроили отдельные палаты.

Во владениях ничего не изменилось с прошлого приезда, только стало много чище. Что ж, это быстро исправить. До полудня он что-то прикидывал, измерял, чертил, а потом заявился к Зизи и испросил разрешения сделать перестройку. Просьба ее обрадовала, помещица кинулась проверять, как да что, позвала мужиков, расписала, сколько потребуется материала – досок, гвоздей, потом отправилась в сарай и, к великой радости, сыскала там целехонькую дверь. Это добро сохранилось после очередной реновации, про него забыли. План утвердился такой: пробить с торца новый проем, чтобы не таскать грязь через чистые комнаты, ставшее ненужным окно поместить между двумя северными, что смотрели на Монастырку. Для скульптуры северный свет самый полезный: он не слепит и добросовестно очерчивает каждый незначительный объем. Намечая всю эту колготу, Флоренций переживал, как бы не навредить наружности особняка, но все выходило вполне безобидно: фасад не пострадает, новая дверь выйдет на торец, как будто там и планировалась изначально. Немного не соответствовал строгим зодческим запросам задний фасад. Там нарушалось согласие окон: три рядом и одно поодаль. Лучше всего пробить пятое отверстие и заказать для него раму. Тогда стена получится витражной, как в Царскосельском Летнем дворце. Сам он в императорской резиденции, конечно, не бывал, но уделил должное внимание картинам. Судя по ним, бесподобной красоты строение. Особенно после того, как приложил к нему руку фрязин Растрелли. Смущало только многооконье. Россия – это не теплое приморье, здесь лютуют морозы и в большие окна задувают метели. Про царский дворец разговор вести здесь не к месту, он летний, а вот мастерская в Полынном с такой частотой глазниц могла оказаться непригодной для зимнего времени. Поэтому Флоренций решил с пятым окном не торопиться, а, чтобы несоблюдение симметрии не так бросалось в глаза, по весне высадить на том месте какой-нибудь высокий и пышный куст. Неплезирно, конечно, зато можно работать в холодные дни.

В планы еще входило оголить земляной пол, убрав с него деревянные половицы, но этот пункт напоролся на упрямство Зинаиды Евграфовны и застрял. Она твердила, что в таком случае его одолеет лютый холод, чуть ли не руки-ноги отвалятся. Листратов отступил. Он, конечно, не считал нужным печься о конечностях, это Зизи говорила для красного словца, но вот скудель заледенеет – это да. Оная ведь сплошная мокрота, без того не годилась для ваяния, а вода, как известно, по зиме имеет привычку твердеть. В итоге полы решили на первую зиму оставить, а там посмотреть.

Прохлопотав целый день, на сон грядущий Флоренций порадовал Степаниду отменным аппетитом, позволил обработать ожоги, получил за них похвалу – дескать, превосходно себя ведут, отменно изволят заживать.

Назавтра спозаранку к Донцовой пожаловали мужики из строительной артели. Она не стала вызволять Флоренция из заботливых рук ключницы и сама повела их гурьбой во флигель. Спустя полчаса, когда мужики вдоволь почесали свои бороды, начался торг. Впрочем, он скорехонько закончился по причине уступчивости доброй барыни. Для большей ретивости она накинула им сверху по пять целковых, чтобы не ленились и старались. Тут прибежал отпущенный на волю Флоренций, попробовал встрять, но убедился, что уже поздно. Щедрость опекунши его опечалила: ваятель намеревался сделать все сам, разве что позвать на подмогу недолетков. Манера транжирить, притом не зашибая деньгу, ему представлялась дурной. Маэстро Джованни приучил, что все надо делать самолично, его ученики сложили без чужой помощи все многочисленные помещения скульптурной школы – год за годом, волна за волной. Листратов, например, участвовал в возведении новой трапезной. Там научился ремеслу каменщика, плиточника, а фресками поверх они уже расписывали больше для баловства.

Зинаида Евграфовна его, конечно, даже слушать не пожелала. Мужики поплевали на ладони и обещали заявиться на следующей неделе, однако барыня желала, чтобы они приступили безотлагательно, в этот же день. Спорить пришлось недолго: она накинула сверху еще по два рубля, и Флоренций никак не смог ее усовестить. Артельщики занялись перетаскиванием внутренностей, к полудню уже имелся плацдарм для работы, к вечеру вместо торцевого окна зияла одна выбоина, в северной стене – вторая.

Не ограничиваясь этими начинаниями, Зинаида Евграфовна отрядила малолетних Севку с Прошкой искать на болоте скудельные пласты, Степаниду озадачила ситами, корытами и тазами. Все это когда-то имелось, но с годами разбежалось из пустовавшей мастерской по задним дворам и сараям. Теперь надлежало восстановить художественное хозяйство, поставить на службу.

Пятничный вечер подступил раньше положенного, как всегда случалось, если руки и голова заняты чем-то нужным. Артельщики продолжали охать досками, колотить во всю глотку, беззлобно материться. Мужики запланировали натаскать до ночи замеса и завтра уже залепить косяки. Потом останется дел на полплевка. Донцова вызвала запиской стекольщика, тот снял с рамы размеры, обговорил цену.

Едва он убрался, как в воротах возник новый экипаж – добротный тарантас на рессорах, в упряжке молодой крупный мерин каурой масти, на передке пышноусый седой господин в расстегнутом светло-фиолетовом камзоле и серых панталонах. На голове у визитера почему-то восседала казенная треуголка.

Благополучно достигнув крыльца, повозка остановилась, седок, он же возница, скатился на землю. Прибывший оказался мал ростом, по-забавному пузат, лицом добродушен и вообще похож на домового. Этим господином был не кто иной, как капитан-исправник Кирилл Потапыч Шуляпин, согласно табели о рангах чин седьмого класса, соответствовавший надворному советнику.

Застав хозяйку вместе с ее воспитанником на улице, подле мучимого реновациями флигеля, Шуляпин не стал церемониться и покатился в их сторону едва не с распростертыми объятиями:

– Разрешите представиться, Кирилл Потапыч, земской исправник.

– Весьма рад. – Листратов натянуто улыбнулся, потому что в действительности не испытывал никакой радости. Значит, снова начнется разговор про давешнюю жуть и сгинет все очарование полезного дня. Свежая льняная рубаха приятно холодила плечи и спину, в саду пахло липой и очарованием.

После раскланиваний Зинаида Евграфовна пригласила в дом, однако гость оказался любителем пейзажей, поэтому упросил ее остаться в саду. Они сели за тот же круглый столик на той же лужайке, где вчера Зизи и Флор вели трудные беседы. Дворовая девка побежала за угощением и самоваром, капитан-исправник снял треуголку и положил на соседствующий с ним стул.

– Как вы уже изволили догадаться, речь я намерен вести про несчастное происшествие, свидетелем которого стал господин Листратов, – начал Кирилл Потапыч. – Как вас уже наверняка известили, имеется мнение, что упокоился не кто иной, как молодой обуховский помещик Ярослав Димитриевич (Царствие ему Небесное, мученику). Однако многое в связи с его кончиной остается непонятным.

Флоренций хмыкнул, Зинаида Евграфовна собралась что-то сказать, но ей не дала Степанида, прибежавшая со скатертью и тарелками. Барыня с ключницей принялись шептаться про стол.

– Вы не имели ли чести знаться с ним прежде? – спросил капитан-исправник Листратова.

– Нет. Не имел.

В носу снова появился тошнотворный запах, его не могли побороть ни липы, ни исходивший от Степаниды сдобный аромат.

– А и никто не имел таковой чести в наших местах. Сей господин прибыл в имение после Рождества, до того служил, еще прежде проживал у тетки. Родители-то упокоились при его малолетстве (им тоже Царствие Небесное да дарует Господь Всемилостивый…). – Исправник без усердия перекрестился и тут же сменил тон с легкомысленного на деловитый: – А вы сами-то какими судьбами оказались на этой дорожке?

– Ехал сюда, в Полынное. Возвращался из заморского града Флоренции, где обучался искусствам.

– Как же, как же! Наслышаны. И десятский сто раз повторил. Один странствовали?

– Один… Вернее, с ямщиком. Разве на почтовых каретах велено по одному странствовать? – удивился Флоренций.

– Да я просто так спросил, – отмахнулся Шуляпин. – И что же? Он специально ждал вас, чтобы сотворить… тьфу-ты ну-ты… недозволенное?

– Оного знать не могу. Думается, мы стали случайными свидетелями.

– Случайными?! Тьфу-ты ну-ты! В случайных-то как раз и гнездятся самые лютые сомнения. Изволите ли видеть, ни меня, ни кого другого случайным ветром туда не занесло, а вас именно что занесло. Как так?

Вопрос показался никчемным, но капитан-исправник ждал ответа. Пришлось просто невежливо пожать плечами. Из дома потянулась вереница тарелок с закусками, корзинок с выпечкой, соусников и графинчиков. Уставший от дневных хлопот Листратов понял, что не сможет усидеть рядом с яствами без того, чтобы начать их поглощать, поэтому извинился и стал накладывать в свою тарелку студень, горчицу, ржаные хлебцы, моченый горох и заквашенный лук. Он не видел проку в излишествах, в коих изощрялась Донцова: дела в поместье из рук вон, а стряпают как на свадебный пир, между тем и не обзавелся привычкой указывать опекунше. Хозяйка настойчиво предлагала полакомиться, сама же сидела бледная перед креманкой вишневого желе, но и к тому не прикасалась.

С четверть часа за столом слышались только хвалебные возгласы в адрес кухни, жуть оставили в покое. Допив второй стакан компота, но не переставая подкладывать себе блинов с копченой семгой, Кирилл Потапыч спросил:

– А вы сами какой веры, Флоренций Аникеич?

– Православной. – Заполненный кулебякой рот выпускал наружу не все звуки, поэтому получилось «павашланой».

– А Ярослав Димитриевич?

– Павашланой.

– Откуда такая убежденность? Вы ведь утверждаете, что не водили с ним знакомства?

– Он перед смертью троекратно клал православный крест. – Наконец-то удалось прожевать.

– Точно ли православный?

– Безо всяких сомнений. Я, знаете ли, художник, привычен подмечать все до мелочей. И глаз меня не обманывает.

– А вы сумели бы отличить православное крестное знамение от иного?

– Конечно. Католики крестятся в другую сторону, не справа налево, а наоборот. И совершают оное раскрытой ладонью, а не троеперстием.

– Так вы даже персты счесть успели?! Тьфу-ты ну-ты, молодчик! – нарочито восхитился Кирилл Потапыч, но в его голосе слышалось мало похвалы.

– Я ведь уже имел честь сообщить вам, что долго и прилежно учился на художника. Мне нельзя пропускать оные детали. Сразу спешу сообщить, что перстов имелось в действительности три, щепотью, никак не два. Это доказывает, что господина Обуховского не следует причислять к староверам.

Шуляпин нахмурился, Зинаида Евграфовна предупредительно покашляла.

– А доподлинно ли известно, что то был именно господин Обуховский? Мы ведь располагаем только обгорелым телом, не более. Похож по росту, комплекции, ну и что с того? Отчего вы утверждаете, если прежде не водили с ним дружбы?

– Да, дружбы между нами не было, но единожды привелось свидеться, – удивленно, но притом уверенно отвечал Флоренций. – Ежели я раз кого увижу, то впредь не забуду. А оного господина я безусловно встречал, даже могу припомнить, когда именно и при каких обстоятельствах… Да вот – уже припомнил! В Брянске, в театре ровно осемь лет тому. Меня Аглая Тихоновна взяла с собой, еще прежде заграничной учебы.

– И что, тьфу-ты ну-ты? Осемь лет минуло, а вы его лицо в памяти держите?

– Именно что так. Я отныне и вас никогда не забуду. На то художнику глаз.

– А может, и после вам доводилось якшаться?

– С кем?

– С кем, с кем! С Обуховским. С кем же еще?

– Увы, не приходилось.

– Нет? И на том стоите? – Кирилл Потапыч прищурился и перестал жевать.

– Несомненно. Более ни разу.

– А как тогда знать, что именно Обуховский спалил себя?

– Оный вопрос не по моей части, простите, ничем содействовать не могу.

– Отчего же. Тут у меня имеется предположение. Допустим, вы сговорились с господином Ярославом Димитриевичем, чтобы сжечь иного ни в чем не повинного сударя, а подумали бы чтоб на него. И вы для подтверждения.

– Погодите? Зачем мне оно? – изумился Флоренций.

Зинаида Евграфовна беззвучно округлила рот, в ее глазах плескался испуг.

– Зачем, сударь мой? Да за мзду, например. Или просто по приятельству.

– А к чему сей спектакль Обуховскому?

– Дабы сокрыться от кредиторов, дабы не венчаться против воли, дабы… Да мало ли причин. Он вовсе не богат, даже беден, имение заложено-перезаложено. Такому скрыться много резонов.

– Но разве нельзя просто так скрыться?

– Отнюдь. Гораздо выгоднее, коли сочтут покойником.

– Вы меня, честное слово, удивляете, Кирилл Потапыч. Но я могу свидетельствовать, что между мной и сим господином сговора не имелось, также положительно могу утверждать, что самоубиенный был не кем иным, как помещиком Ярославом Димитриевичем Обуховским. – Художник яростно воткнул столовый нож в студень, отвалил едва не с четверть корытца, положил себе в тарелку.

– Что-то вы больно заступаетесь за покойника, сударь мой. Между тем мне по должности предписано заниматься сбором сведений о происшествиях, предотвращением ложных слухов и ересей. – Исправник назидательно поднял вверх толстенький указательный палец. – Сдается мне, что все ж таки водили с ним знакомство прежде. Может статься, деяние сие подготовлено не без вашей помощи.

– Что? Откуда… откуда у вас оное предубеждение?

– Вот вы сразу – предубеждение, тьфу-ты ну-ты. А у меня и нет его вовсе, один простой должностной интерес. В каждом злодеянии должна наличествовать цель, сударь мой. Исчезнуть с глаз – вполне себе достойная. Это что до него самого. Я ведь могу положить иначе, что вы встретились с господином Обуховским по договоренности, что у вас меж собой имелся спор или распря, что вы играли в какие-нибудь недобропорядочные игры, в конце концов. А после… э-э-э… помогли Ярославу Димитриевичу отправиться на тот свет.

– Оно… оно непостижимо! Вы желаете меня обвиноватить? – Флоренций сам не заметил, как его рука наполнила доверху тарелку всякой всячиной, он метал в рот кусочки пареной репы, сушеные виноградинки, кружочки свиных колбасок, чернослив, соленые грузди, орешки, печенья – все подряд, не разбирая вкуса. При этом аппетит не унимался, утроба, ненасытный живот требовал новых подношений.

– Посудите сами. – Кирилл Потапыч как ни в чем не бывало перелил чай из чашки в блюдце, принялся на него дуть, при этом сделался добродушен и пуще прежнего походил на домового. – Кабы покойный Ярослав Димитриевич возжелал отправиться на тот свет, то ему ничего не стоило избрать иной… хм-м… более надежный и менее болезненный способ. Зачем же сжигать свои вещи? Зачем бросаться в огонь, когда, тьфу-ты ну-ты, есть веревка и пистолет? Река опять же… Он же постарался: уплыл на остров, привез с берега дрова. Зачем бы это?

– Положим, на остров он уплыл, чтобы оный огонь не перебросился на лес и не пожег всю округу, – хмуро предположил Листратов. Накрахмаленная салфетка соскользнула с его колен и осталась лежать под столом парадной скатертью для любопытной кошки.

– С охотой соглашусь, хотя мне причина представляется иной: с целью выдать чужой труп за собственный. Либо вовсе без намерения сигать в костер, едино дабы пожечь вещи. Но случился некий конфуз. Мне представляется, что с ним находился некто, кто внес свои правки. А чего ж проще? Взял да толкнул в огонь.

– И вы предполагаете, что оным мог быть я? С какой стати мне кидаться на незнакомцев? Людоед я, что ли?

– И это тоже может быть. В Поволжье давеча нашлись зытяки, что не брезговали человечиной. Ежли там имеются, то почему б у нас не быть?

– Потому что оное Поволжье соседствует с дикими племенами, с идолопоклонниками. Мы же соседствуем с просвещенными европейскими державами, – в тон ему отвечал Флоренций.

– Ну и что с того, тьфу-ты ну-ты? Там хвост прищемили – они сюда подались.

– Кто?

– Идолопоклонники! Кто ж еще!

– Чтобы кушать мясо, хоть бы и человечину, надо сперва его выпотрошить, – подала голос Зинаида Евграфовна, хмуря бровь в направлении домового. – Будто вы сами не знаете! Вы же не суете в огонь целехонькую свинью? Небось, сначала спускаете кровушку, потом чистите брюхо.

– Резонно, резонно рассуждаете, Зинаида Евграфовна, – похвалил исправник. – Однако то речь идет о кушаньях, а когда о жертвоприношениях – совсем другой коленкор.

– Обилие ваших умозаключений делает честь вашему незаурядному уму, любезный Кирилл Потапыч, – сказал Флоренций с глубоким вздохом. – Однако все оные не имеют ничего общего с действительностью. Я ехал в почтовой карете вместе с ямщиком по имени то ли Протас, то ли Афанас. Оный человек неотлучно находился со мной с самого Стародуба. Он может свидетельствовать.

– Ваша правда: может-то может, да он запропал, – развел руками Шуляпин.

– Как запропал? Я ведь отправил его за подмогой. Он, видать, потерялся, заплутал. Но на пятый-то день небось нашелся!

– Не нашелся. Говорено же: запропал. Вот и думаю теперь: да жив ли он вообще, тьфу-ты ну-ты.

Разговор Флоренцию не нравился уже давно, слишком много вопросов. Зинаида Евграфовна, отодвинув непочатую тарелку, хмурилась.

– Вам надлежит его разыскать. Я могу описать оного проклятого ямщика, Протаса или Афанаса, со всей подробностью.

– Ищем, сударь мой, ищем. Кабы найти его живым.

За столом повисла тяжелая пауза. Зрелище более походило не на беседу, а на судебное разбирательство. Донцова уже пожалела, что велела потчевать иуду исправника, Флоренций как ни в чем не бывало продолжал есть.

– Вы не желаете ли пройти в дом? – любезно осведомилась хозяйка. – А то комарье есть загрызет. Потом тоже будете на нас клеветать, дескать, Донцова со своим Флоркой их на власти напустили, специально не кормили, натаскивали.

– Аха-ха-ха! – искренне развеселился Кирилл Потапыч. – Ох и мастерица же вы шутить, сударыня моя. – Нет, пожалуй, мне пора собираться. Еще один маленький вопросец и поспешу откланяться, как не чудесен ваш сад, и стол, и вообще… – Он поводил по дуге пухлой рукой, покхекал и обратился взглядом к Листратову: – А правда ли, что вас застали за… хм… за рисованием? Что вы рисовали покойника?

– Правда.

– Позволите полюбопытствовать?

– Желаете посмотреть? Извольте. С превеликим удовольствием. – Ваятель встал из-за стола, медленно направился к дому.

В его отсутствие Шуляпин сжевал еще парочку блинов, запил, Донцова сидела бледная, постаревшая, с плотно сжатыми губами.

Через недолгое время Флоренций вернулся с дорожной папочкой. Он ее до сих пор не открывал, теперь и самому стало интересно. Кирилл Потапыч жадно протянул руку, принялся листать, цокать, закатывать глаза.

– Ишь какое мастерство-то! – похвалил он. Потом откинулся на спинку, пытливо стрельнул глазами в художника: – Раздевали?

– Помилуйте, что же тут раздевать? И так одно обгоревшее тряпье.

– А знаете что: рисуночки ваши вполне могут пригодиться для расследования причин сего несчастья. Вы позволите?

Флоренций озадачился. Отдавать наброски совсем не хотелось.

– Я, конечно же, не могу отказать вам в интересах оного дела. Однако после прошу вас вернуть их мне.

– Да что вам с этих картинок? Тьфу-ты ну-ты! Вы ж таких можете нарисовать сколько угодно! – Для Кирилла Потапыча творческий процесс представлялся ничего не стоящим делом. Он не озадачивался тем, что для наброска нужна как минимум натура.

Ваятель развел руками и отхлебнул из расписной фарфоровой чашки остывшего чаю:

– Лестно слышать ваше мнение, однако хотелось бы в конце получить оные назад. Вряд ли мне встретится еще когда-либо подобный… натюрморт.

– Натюрморт, говорите? Во-во, оно самое, тьфу-ты ну-ты. – Он посмотрел на кудрявые завитки над крыльцом, чисто выметенный двор, веселого колодезного журавлика.

– Ладно, Кирилл Потапыч. – Донцова поняла, что ставить точку в разговоре пристало именно ей. – Куда ваша телега катится? Говорите прямо, не изуверствуйте! Все ваши надумки суть сущая кривда. Если желаете моего Флорку завиноватить, я сложа руки сидеть не стану, позову советчиков, зачну обороняться.

– Погодите, тетенька, – досадливо поморщился Листратов, – мне не от чего обороняться. Правда все равно вылезет наружу, в оном никаких сомнений.

Она его не слушала, ждала, что скажет капитан-исправник.

– А зачинайте оборону, сударыня моя, все будет хоть какое-то развлечение! – Шуляпин азартно похлопал себя по ляжкам. – Нынче получена реляция, что к нам направляют синодского чиновника. Он подготовит доклад о состоянии дел в епархии, о идолопоклонниках и прочей ереси. Дело сие, кажется, по той части. Сообщаю вам чисто из благонамеренности, потому как мне известно, что с отцом Иеремией у вас некоторые… м-м-м… некоторые разночтения. И вас, сударь мой, спешу предупредить, что лучше бы до приезда столичного господина найтись тому ямщику, Ваське Конопасу.

– Что?.. Василий?.. А я думал оное имя – Протас или Афанас.

– Это прозвище евонное Конопас.

Исправник встал, повернулся, поклонился, взял свою треуголку и прошел к тарантасу с заскучавшим мерином: совсем негрозный, с пышными седыми усами и походочкой вразвалку.

Лучшее лекарство от тоски и пустых, без соли, сахара и дрожжей, смятений – это труд. Не абы какой, а с пользой. Хотя и телесная мука тоже сгодится. Одолеваемый остатней болью от ожогов, уставший хлопотами по реновации флигеля Флоренций не нашел в себе сил пережевывать нехорошие домыслы Кирилла Потапыча и давиться ими – он попросту уснул. Степанида обрабатывала раны волшебной мазью Саввы Моисеича уже в промежутке яви с дремотными видениями. Не успел пробудиться поутру и напиться кофею, как прибежал артельщик, потребовал указки касательно нового порога, там встал вопрос про дранку, потом про карниз – в общем, суета заслонила и обидное пустословие капитан-исправника, и саму жуть. Вся суббота прошла в побегушках, голова трещала от зодческих задачек. Перед обедом Зизи получила записку, расцвела, поделилась светлой новостью, дескать, завтра пожалуют ее старинные приятельницы поглядеть на возвернувшегося воспитанника. Листратов не придал этому событию никакой значимости. Потом опекунша собралась и укатила по своим секретным повинностям, этот факт раздосадовал: потребовалось срочно решать касательно половых досок – маслить или скипидарить, – и дело застопорилось по причине отсутствия хозяйки. Так и не успел укоряемый во всех смертных грехах Флор Аникеич как следует напугаться или отчаяться, хотя не мешало бы: правосудие в России отправлялось по настроению, надеяться на него – все равно что удить в непроверенном месте.

Воскресное утро обрадовало легким дождиком, но уже после завтрака небо залазурилось. Обитателей Полынного ублажала тишина, потому что за два минувших дня они успели пресытиться стуком, шорканьем и матерным гулом. К обеду Зинаида Евграфовна велела Флоренцию принарядиться, сама тоже сменила чепец на выходной, повесила на шею самоцветные бусики, которые чудесно смотрелись поверх оборчатой белой блузы.

Коляска с дорогими гостями остановилась у крыльца сразу же после разноса, который Степанида устроила недоглядевшей за гусями Дуняше. Это хорошо, иначе весь скандал вылился бы перед зрительницами и опозорил барыню. А так ничего страшного – просто будет завтра к столу запеченный гусь с яблоками и еще два соленых в кладовке. Едва заплаканная Дуняша убралась в девичью, а разгневанная разором ключница – на кухню, подкатила бричка. В то утро Анфиса Гавриловна с Марией Порфирьевной встретились перед церковью в Малаховке, после службы уселись в один экипаж, покатили в Полынное и всю дорогу оживленно переговаривались.

Зинаида Евграфовна не раз веселила Флоренция анекдотами про их замечательный дуэт – самых отъявленных любительниц посудачить на весь уезд. Она говаривала со смехом, дескать, зачем нужны «Губернские новости» и прочая газетная литература, коли Анфиса Гавриловна и Мария Порфирьевна сами могут рассказать все до единой новости и каждую изрядно приукрасить? Давеча у Полуниных усадьба загорелась, так они быстро разведали, кто виноват и за что мстил. И всем объявили: это обманутый купец приехал тайком ночью и подпалил, хотя того никто и не видел, и не слышал, и торговал сей безвинно опороченный вообще в другой стороне. Все равно завиноватили, потому что сплетнями земля полнится. А что пьяный конюх фонарь в конюшне забыл, так то мелочи несущественные. Или, к примеру, падеж птицы у предводителя дворянства – это ж неспроста! Это же обиженные мещане порчу навели за то, что не отдал им в грошовое пользование выморочную заречную мельницу, а отдал за хорошие деньги корсаковскому приказчику. Что правда в их словах, что вымысел – никто толком не знал, но слухи в нарядных гостиных шипели голодными змеями, сворачивались в тугие клубки, разносились на башмаках визитеров, вместе с яблоневыми лепестками залетали в окна к любопытным.

Разумеется, окончательное прибытие молодого ваятеля в родные глухие леса требовало подробного и красочного освещения, притом и добрался-то он не без приключений. Поэтому сударушки уже пятый день одолевали Зинаиду Евграфовну просьбами и вот наконец были допущены на рандеву. Плотный, не по комплекции шустрый кучер соскочил с передка, распахнул дверцу, откинул лесенку. Тощая Анфиса Гавриловна выпрыгнула первой, лихо подобрала шуршащую зеленую юбку и приготовилась штурмовать ступени. Она смотрелась незрелой грушей: сверху заостренный конус шляпки, снизу тяжелые муслиновые объемы. Пухленькая невысокая Мария Порфирьевна не без труда выползла следом. В фиолетовом платье она походила на черносливину – плотненькая, налитая, румяная. Супруг Анфисы Гавриловны давно почил, отчасти не снеся ее непоседливости, зять ходил в генералах, и она сильно гордилась осведомленностью касательно военной кампании восемьсот пятого года.

В отличие от наперсницы Мария Порфирьевна доныне проживала в счастливом замужестве, ее добряк прощал женушке все на свете, лишь бы не донимала. Обе их дочери уехали с мужьями, старикам вдосталь скучалось и не наблюдалось поводов запираться в своем уютном поместье.

Выпустив на волю пассажирок, кучер побежал известить хозяев, но опоздал: дверь уже распахнулась, сама Зинаида Евграфовна выплыла навстречу, пренебрегая всеми положенными этикетами.

– Ах, дорогие мои! Заждалась! – Она протянула руки и едва не потащила гостей в дом. – Ну, как прошло? Чем есть порадуете?

– Все обговорили наилучшим образом, не переживайте, матушка моя, – заверила Мария Порфирьевна.

– Да верно ли? – Донцова приложила к груди руку, в глазах ее плескался радостный испуг.

– Не извольте сомневаться, душечка! – Анфиса Гавриловна взяла ее запястье, делясь собственной убежденностью.

– Я сейчас в обморок упаду!

– Ни в коем разе. Сей же час все обстоятельно расскажу, и вы поймете, что дело верное.

– Лучше я расскажу! – втесалась Мария Порфирьевна.

– Нет-нет! – Хозяйка понизила голос. – Он дома. Не хочу, чтобы слышал. Вы шепотком…

Гостьи переглянулись, потом наклонились к ней с двух сторон и зашелестели превосходными новостями. По мере продвижения их сюжета взгляд Донцовой светлел, хитрел, обзаводился веселыми чертятами.

– Ну все, голубушки, все. Поняла. Я есть и поверить боялась. Теперь пойдемте представлю вас.

– Ох, господи, будто мы незнакомы, душечка, – протянула со светской гнусавостью Анфиса Гавриловна, но на всякий случай поправила напомаженные букли.

– Вот и будет о чем побеседовать, не правда ли? – простодушно и совсем по-старушечьи обрадовалась Мария Порфирьевна.

– Нет-нет! – снова всплеснула руками хозяйка. – Не вздумайте, Бога ради! Я сама, после… Иначе все попортите, выйдет конфуз.

– Да чего ж вы боитесь-то, Зинаида Евграфовна?

– И то? Чем же мы попортим, матушка моя?

– Просто прошу: сделайте по-моему. Я его с малолетства воспитываю, кому, как не мне, предугадать, как есть лучше.

В эту минуту по лестнице спустился Флоренций. Хороший его фрак сгорел, выуженный из запасов огуречный полукафтан немного жал в плечах и, кажется, вышел из моды. Белым жилетом нынче тоже никого не удивить, зато тот сверкал, как новенький. Прямые светло-серые штаны он любил всей душой за удобство, правда, они износились, но новенькие кюлоты, в каких щеголяла одна знать, обгорели и отправились на заплатки.

Он раскланялся по всей заморской моде, барыни ахнули и замахали руками:

– Как вырос-то Флоренций свет-Аникеич!

– Возмужал. А то все ж пострелом!

– И красавец писаный!

Анфиса Гавриловна не сдержалась и расцеловала ваятеля в обе щеки, за ней Мария Порфирьевна, но та вдобавок прикладывала к глазам платочек.

Все вместе они чинно проследовали в гостиную, Зинаида Евграфовна позвонила, чтобы накрывали к обеду. Пока длилось ожидание, Флоренций рассказывал о своем бытовании вдали от родных мест, у него выходило скупо, все больше о скульптуре и живописи. Гостям же хотелось перченого или сладенького, искусством они интересовались мало.

Хозяйка пригласила в столовую. Среди закусок мерцала янтарная икорка, лежали стопкой блины, посередине скалилась фаршированная щука, вокруг нее водили хоровод мелкие вазочки с маринованным чесночком, крохотными помидорками, свеколкой под белым соусом, солеными груздями, жареными опятами, колотыми орехами, сырами и улиточным паштетом. На первое подали уху из севрюги – золотистую, как летний полдень. На второе принесли жаренных в сметане карасей.

– Скоромного не подаю, только рыбное, – гордо заявила Зинаида Евграфовна.

Гости ее похвалили и отдали должное угощенью. Вместе с аппетитом на них напала жажда делиться новостями. Анфиса Гавриловна покосилась на скучающего Флоренция, сделала постное лицо.

– Мы уже наслышаны, голубчик, о малоприятности, коей завершилось ваше путешествие. – Она откашлялась, следя, не сделает ли Донцова неприметный знак, однако та слушала с интересом, а воспитанник ее и вовсе отложил вилку. – Так вот, все домыслы касательно иноверия молодого Обуховского пустопорожние. Не водилось за ним отступничества.

– А мне и сразу в то не верилось, – поддержала подругу Мария Порфирьевна. – Его батюшка покойный был примерным христианином, да и вообще отменным господином.

– Так уже пошли слухи об иноверии? – Листратов ухмыльнулся. – Скорехонько ж, однако.

– Погодите, голубчик, – тоном явного превосходства перебила его Анфиса Гавриловна. – Я ведь обо всем осведомлена из первых рук, не извольте сомневаться. На днях из Москвы вернулся Ипатий Львович. Вернулся специально по сему печальному поводу. У него в молодости имелись крепкие сношения с упокойным Димитрием Ивановичем Обуховским, папенькой упокойного Ярослава Димитриевича. Они ходили вместе против шведов и навсегда сдружились. Там все сложилось у них как в былине про Илью Муромца. Был и Соловей-разбойник, и все прочие. Оба наши ратника попали в плен, а потом Димитрий Иванович обманом вывел всех полоненных из-под шведа, по его наущению перебили их немало и ушли с добычей. – Рассказчица лукаво подмигнула слушателям, отпила из чашки, чтобы освежить горло, и продолжила: – Подвиг Димитрия Ивановича зиждился на редкой хитрости, иначе бы ничегошеньки им не удалось. Однако ночью на них снова наткнулись шведы, напали, и сеча бысть велика. Ипатий Львович обезручил, ни стрелять не мог, ни иначе обороняться. Он уже приготовился распрощаться с белым светом, а тут Димитрий Иванович аки коршун налетел, ворогов разметал, друга спрятал под крылом. Им удалось-таки убежать, спрятаться, потом по лесам пробираться к русским. Обуховский охотился, тем и кормились. Еще он ухаживал за раной Ипатия Львовича. Так и не бросил того – вывез на лодке. Болезный грести не мог, стенал и прижимал к себе сокровища шведского генерала. Еще просил те сокровища забрать в награду за спасение, но Обуховский не взял.

– Какие сокровища, мать моя? – встрепенулась Мария Порфирьевна.

– Да, Анфиса Гавриловна, какие такие есть сокровища? – грозно спросила Донцова.

Флоренций лишь старательно прятал усмешку.

– А вот какие, душечки. Большие. Это была добыча шведского генерала, а после битвы завладел ею не кто иной, как Ипатий Львович. Знать, и по молодости он был не промах. – Анфиса Гавриловна изловчилась и подмигнула всем троим сразу. – Вот те богатства и совал он Обуховскому, да тот руки в карманы, и ни в какую. Не то чтобы побрезговал, просто посчитал, что не по-дружески оно. Многие беды претерпели они вместе и добрались наконец до своих. Там Ипатий Львович снова хотел отблагодарить Димитрия Ивановича, но тот опять не стал брать сполна, согласился только на малую толику. Ну, может быть, на половину.

– Малую толику или все же половину, мать моя? – влезла опять Мария Порфирьевна.

– Да какая разница, душечка?! – Рассказчица досадливо всплеснула левой рукой, так как в правой держала вилочку с соленым груздем. – Интересное дальше. После войны Ипатий Львович рачительно распорядился тем капиталом, а Обуховский имел несчастье все промотать. Первый богател, второй беднел. Но Ипатий Львович почитал себя должником и тщился тот долг непременно вернуть, однако Димитрий Иванович благородно отказывался и ни разу не упомянул, что лишь его стараниями товарищ увидел родную землю, а не остался гнить в чужой. Потом у них родились детки: у Димитрия Ивановича сынок Ярославушка, у Ипатия Львовича дочка Виринеюшка пятью годками помоложе. Тогда уж все переменилось. Паче заботясь об отпрыске, Обуховский припер старого товарища к стенке, давай, дескать обручим деток. Тот не желал, потому как у него уж намечался изрядный капиталец, а товарищ бедствовал. Ему бы проще деньгами откупиться. Но Димитрий Иванович не уступал, давай, мол, и все. Так они ударили по рукам, чтобы непременно детей обвенчать. Потом Обуховский потерял жену, а вскоре и сам скончался, имение запустело, но если оно совершенно не приведено в упадок и не ушло с молотка, то одними лишь стараниями Ипатия Львовича. Выросший Ярослав пошел в отца, не ленился, подвизался на службе, опять же по протекции нетрудно догадаться кого, но стезя то непростая и паче безденежная. Он совершенно разорился, задолжал, помыкал горя да вознамерился вернуться на вотчину, поправить дела женитьбой. Так и оказался здесь. Однако Ипатий Львович неспроста кормил с ладони молодого барина: он пожелал принять в благодарность великодушный отказ от прежних обязательств, то есть чтобы Ярослав Димитриевич не искал более руки Виринеи Ипатьевны. И тому бысть не суждено. Молодчик справно ладил с арифметиками и зрил свою выгоду прямо в корень, не мимо. Так он и настаивал, чтобы обвенчаться непременно, и за приданое, говорят, торговался. А теперь – вот.

– И что? – удивленно спросила Зинаида Евграфовна.

– Простите мне мое любопытство, – подал голос Флоренций. – Но кто таков оный Ипатий Львович?

– Как же так? – Мария Порфирьевна развела руками, а Зизи строго посмотрела на воспитанника. – Ипатий Львович Янтарев! Наипервейший богатей. Как же это Зинаида-то Евграфовна вас не просветили, батюшка мой?

– Господин Янтарев? Мануфактурщик? Прошу простить, конечно, я об оном наслышан, просто как-то не увязал.

– Всамделишно он никакой не Янтарев, а просто Ендырев. Дедушка его был однодворцем Ендыревым, а батюшка уж помещиком Янтаревым. Выслужился.

– С чего выслужился-то, матушка моя? – цокнула Мария Порфирьевна. – Дед его был брянским воеводой Ендыревым.

– Впервые слышу про такого воеводу.

– Постойте, не брянским, а черниговским. Наврала.

– Какая разница, – прервала их Донцова. – Давайте уж к Ипатию Львовичу.

– То-то… – Анфиса Гавриловна довольно постучала вилкой по краешку тарелки, стряхивая рыбьи косточки, отпила компоту и продолжала: – Будучи уличен в вероломстве, наш благопристойный Ипатьюшка Львович немало удручился. Он, видите ли, уже вознамерился обвенчать свою Виринею с кем-то из столичных титулованных, а тут нате – докучливый жених Ярослав. И не одного поля ягода, совсем не одного. Но у Обуховского имелся непобиваемый козырь, имя коему – заимодавец… запамятовала фамилию, однако из купцов. Тот не постеснялся указать на должок, и вот нате – склонил-таки Янтарева к невыгодному браку.

– Как интересно-то! – в один голос вскричали Зинаида Евграфовна и Мария Порфирьевна. – Выходит, между ними не наличествовало союзности?

– Про то судить не берусь, только о том, что знаю из первых уст, – с достоинством отвечала Анфиса Гавриловна. – С Ипатием Львовичем найти согласие непросто. Одно, что он мастер вести дела, и совсем иное, что характер у барина все одно шальной ветер: не знаешь, куда в другую минуту подует. Провинившегося приказчика он заставил на ярмарочной площади земные поклоны бить, собственного старшего сына из дома выгнал, отлучил за мизерное непослушание, на нерасторопного приказчика натравил псов, тот нынче заикается. Непрост батюшка Ипатий Львович, ох непрост. Ежли не по нутру ему пришелся Ярослав Димитриевич – а молва идет, что именно не по нутру, – то могло сотвориться Бог весть как.

– Так молва идет или доподлинно известно? – подначила ее Зизи.

– Молва. Доподлинно не знаю, – не стала зазнаваться Анфиса Гавриловна. – Между тем мне бы такой зять и самой не пришелся по нутру. Так чем же Ипатий Львович хуже нас, грешных? Он ведь доченьку пестует, она младшенькая у них. Вроде уже и земли прикупил на имя Виринеи Ипатьевны, две мельницы поставил.

– А про то верно или вдругорядь молва? – не утерпела Мария Порфирьевна.

– Вот про то верно. Земля и мельницы – это хоть на крест веди, матушка моя. Еще люди поговаривают о второй и третьей мануфактуре, а может, уже и четвертой. То ли в Белгороде, то ли в Могилеве. Никого не удивит, ежели и там и сям.

– Но это молва?

– Да. Я отменно разню молву и доподлинное.

– Погодите, матушка моя Анфиса Гавриловна. Довольно уж, запутали молвой. И довольно-таки перечислять богатства Ипатия Львовича. Давайте к сути, – нетерпеливо прервала ее Мария Порфирьевна.

– К каковой сути? Я просто рассудила, что с женитьбой на Виринее Ипатьевне перед молодым Обуховским открывалась торная дорога в самые первые люди всего уезда, а то и губернии. От такого счастья иному впору ополоуметь, не извольте сомневаться.

В комнате повисло ожидание, как будто умелый скрипач взял паузу и вот-вот готов разразиться бешеным, на грани яви и феерии финалом.

– И… что? – неуверенно спросила Донцова.

– Что? – Анфиса Гавриловна захлопала ресницами. – Ничего.

– Отчего эта жуть приключилась? – Глаза Зинаиды Евграфовны горели мрачным огнем, казалось, она готова взять гостью за шкирку и выкинуть из-за стола. Еще лучше – бросить в костер за недостоверный, покромсанный рассказ.

– А мне откуда про то знать? И никто не знает.

– Мария Порфирьевна! – гневно воскликнула хозяйка.

– Матушка моя, мы все наилучшим образом обговорили. Более никто ничего не знает.

– Обговорили, а самого главного не выведали.

– Матушка моя, ну не станем же мы придумывать, коли никто не знает! – Гостья пожала плечами и схватила ржаной хлебец.

Флоренций уткнулся в свою тарелку, желая скрыть напавший на него смех. Все это представлялось в высшей степени забавным: старая замшелая история рассказана с подробностями, а новая, свежайшая, осталась с отрубленным хвостом. В том, что богач не желал отдавать дочь за бедняка, не крылось никакой новизны сюжета. Неужто избавился? Но как удалось все представить в оной несоразмерности?

– А еще говорят, что к нам едет синодский чин разбираться, не завелись ли в наших местах идолопоклонники, что человеков живьем в костер кидают и потом едят, – тихо закончила Мария Порфирьевна. – Вы не слышали, Зинаида Евграфовна, правда ли?

– Правда! – отрубила Донцова.

– Мне думается, что до оного не дойдет, – успокаивающим тоном произнес Флоренций. – Я самолично видел, как господин Обуховский своими ногами шагнул в костер. Никаких идолопоклонников вблизи не присутствовало. Со мной ехал ямщик Василий Конопас. Он подтвердит мои слова. Господин Шуляпин отпишет в столицу, и этим все закончится. Нет поводу для паники.

Зинаида Евграфовна осуждающе покачала головой, Анфиса Гавриловна картинно приложила ладонь к высокому, исполосованному морщинами лбу.

– Точно ли?

– А как может быть иначе?

– Тогда выходит, загадок больше нет?

– Вот так натюрморт! – удрученно хмыкнул Флоренций. – Конечно, есть. Отчего господин Обуховский так жестоко поступил с собой – оно главная загадка.

– И отчего же, батюшка мой?

– Не имею чести знать, – отчеканил он излишне холодно, даже непозволительно холодно.

– И кто ее разрешит, голубчик?

– Да, кто же, батюшка мой?

– Что-нибудь непременно выяснится, любезные сударыни. Правда всегда выходит наружу. – Листратов говорил обнадеживающе, но лицо постепенно пасмурнело, серело, взгляд затягивался хмарью.

Он не стал путать кумушек предположениями капитан-исправника, что несчастный мог оказаться кем-то иным, вовсе не Обуховским. Вспомнились беспочвенные намеки господина Шуляпина, его неприязненная усмешка и хмурое, перегруженное смыслами обещание вернуться. Чтобы не морочить себе попусту голову, Флоренций решил поесть: живот подвело так, словно он не завтракал и вообще не питался два дня. Щука вышла бесподобной, улиточный паштет таял во рту, караси едва не сами прыгали на тарелку. Он всегда много ел, когда голова полнилась мыслями. И сейчас тоже. Сам сказал, что нечего думать про Обуховского, а сам не мог задвинуть эту жуть за шкаф.

– А слыхали ли вы, что Лихоцкий пожаловал в свое имение? – таинственным тоном спросила Анфиса Гавриловна. После куцести предыдущей басни ей требовалось восстановить авторитет.

– Ба! Матушка моя, разве ж это новость?

– Кто таков Лихоцкий? – Флоренций поднял голову от тарелки.

– Вот слушайте, батюшка мой, мы вас просветим. А то пойдете на именины к Митрошкиным и никого не признаете. Вы ведь пойдете на именины? – начала потихоньку растапливать камелек Мария Порфирьевна.

Листратов рассеянно пожал плечами, и она принялась повествовать:

– Захарий Митрофанович Лихоцкий – опаснейший человек. Говорят, что его жена погибла при туманных свойствах: не то сбежала с дружком, а супруг догнал и пристрелил обоих, не то сгинула в тайге. Медведь ее там задрал! А зачем она в тайгу пустилась одна-одинешенька? Не иначе как благоверный выгнал!

– Послушайте-ка, душечка, – одернула подругу Анфиса Гавриловна, – если бы вас паче чаяния благоверный выгнал, то вы бы ко мне примчались небось, а не в лес хороводить к белым волкам!

– Разумеется, что к вам, матушка, – недоумевая, подтвердила Мария Порфирьевна.

– А супруга-то Лихоцкого зачем в тайгу пошла? Или не ведала, что там медведи водятся? Или вовсе податься было некуда?

Эти рассуждения про медведей и тайгу могли далеко увести, если бы Зинаида Евграфовна не внесла ясность в данный вопрос:

– Супруга Захара Митрофановича стала жертвой несчастного случая на охоте. Некто неопытный, кого пригласили с собой, неумело обращался с ружьем, нечаянно выстрелил – и попал прямо в сердце бедняжке. Так говорят.

– Надо же, неопытный, а прямо в сердце попал, – поддельно засокрушалась Мария Порфирьевна.

– Так или не так – не нашего ума дело, – окоротила ее хозяйка. В столовую торжественно вплыл дымящийся самовар, гости протянули Степаниде чашки. – Захарий Митрофаныч располагает рекомендательными письмами, и нет повода думать об этом господине непозволительные вещи.

– А я знаю другое, матушка, – заговорщицки прошипела Мария Порфирьевна.

После она поведала историю, которая действительно заставляла думать о господине Лихоцком без надлежащего решпекта. Исключив кучу ненужных дополнений и намеков, выходило, что он объявился наследником давеча почившей в достойном возрасте семидесяти шести лет помещицы Варвары Степановны. Их соединяли непростые родственные узы.

Давным-давно упокоившийся с миром Агафон Кондратьич Лихой – супруг Варвары Степановны – имел счастье дважды жениться. Первую его супругу никто из ныне здравствующих не помнил, так как она покинула этот мир целых шестьдесят лет назад, оставив безутешного вдовца с малым сыночком Митрофаном Агафонычем на руках. Дитя воспитывалось где-то под Нижним в имении бабки с дедом по материнской линии. Обжившись со стариками, он не досаждал присутствием Агафону Кондратьичу и его новой семье.

Вторая жена Варвара Степановна подарила Агафону Кондратьичу троих детей: двух дочерей и сына Андрея Агафоныча. Девицы давно вышли замуж и разъехались, получив свое приданое. Андрей же Агафоныч женился на бесприданнице, произвел на свет потомка мужеского пола, нарек его Данилой, а вскоре после этого отравился грибами и отправился к праотцам. Его вдова поплакала-погоревала да и нашла себе нового суженого, с которым уехала подальше от свекрови, забрав с собой малолетнего отпрыска.

Здесь надо заметить, что покойная Варвара Степановна на старости лет подпортилась нравом, не знала меры в обидных в речах, стала сварлива и склочна не по чину (хоть покойников и негоже поминать дурным словом). Последние свои годы она провела, алчно ругаясь с крестьянами и копя в доме все мало-мальски пригодное в хозяйстве (а порой и вовсе непригодное). Усадьба ее больше походила на лавку старьевщика, если не сказать похуже, чем на барские покои. Гости к ней не захаживали, да и принять их не сыскалось бы места, поскольку все комнаты забились прелыми перинами, сгнившими одеялами и узлами с непотребным барахлом. Так, по крайней мере, докладывал капитан-исправник Шуляпин: ему довелось по долгу службы присутствовать на ее похоронах. И сам предводитель то же подтверждал.

Когда наступил роковой для престарелой помещицы час, а это случилось в прошлом году – тысяча восемьсот девятом от Рождества Христова, – дворовые девки вычистили дом, вымыли полы и окна, много лет не видевшие воды и тряпки, вытряхнули пыль, а с ней и весь хлам. Внутри остались только шкафы да кровати. Все прочее стухло и пошло на корм мышам. Хозяйство тоже пребывало в запустении: им с грехом пополам распоряжался староста.

Встал вопрос о наследниках. Стряпчий известил губернские власти, и начали ожидать внука покойной – Данилу Андреича. Однако вместо молодого хозяина прибыло скорбное письмо, извещавшее, что господин Лихой, справляя положенную государеву службу на недружественном Кавказе, пал на дуэли во цвете лет, не оставив ни жены, ни детей. Таким образом, судьба поместья повисла в ожидании дальних родственников, а возможно, и казенных приказчиков. Это как распорядится витиеватый закон.

Довольно быстро в имении появился Захар Митрофанович – подтянутый черноокий красавец. Прибывший отрекомендовался сыном Митрофана Агафоныча Лихого, родным внуком Агафона Кондратьича. Судьба изрядно помотала и отца, и сына, именье ушло в оплату наделанных долгов, и от расстройства старший Лихой скончался.

Захар умудрился сменить фамилию на более аристократичный вариант – Лихоцкий: правда, теперь все думали, что он польских кровей. Молодой человек одевался на демонический манер – в черный фрак и черную же сорочку с панталонами, карету держал красную и больше всего походил на обольстительного Сатану.

Насчет его образования не удалось сыскать точных сведений, но многие уверяли, что встречались с Захаром Митрофановичем и в Санкт-Петербурге, и за границей, кажется, во Франции, а может, и в Гишпании. Внук Агафона Кондратьича был остер умом, бойко тараторил на немецком, хотя в Германии точно не учился, и французском, письма писал, что твой Державин – хоть прозой, хоть стихом. Вроде он отличался слабостью к прекрасному полу: у всех столичных красавиц в альбомах оставил изящные мадригалы и за метким словом в карман не лез, за что обиженные мужья и завистники неоднократно вызывали на дуэли. Но искусством меткой стрельбы Лихоцкий тоже владел безупречно, поэтому из поединков выходил без ущерба: впрочем, и противникам старался по возможности вреда не наносить. Но дуэли – занятие неблагодарное и опасное, и очень скоро Захара Митрофановича отстранили от дел государственной службы и отправили в глушь, в Сибирь. Он и там не растерялся – незамедлительно и выгодно женился, взял в приданое за супругой рудники, а его молодую жену некстати (или кстати?) вскоре застрелили на обычной охоте.

Сия клякса не единственной чернела на его жизнеописании: в довесок имелась одна кавказская дуэль, в которую ввязался несколько лет назад бывший там по делам службы Захар Митрофанович. Как и прежде, его острый язык обеспечил работой пистолеты. Из поединка Лихоцкий вышел без единой царапины, а вот соперник его погиб. А оказался тот соперник не кем иным, как Данилой Андреичем Лихим – первоочередным наследником почившей Варвары Степановны.

– Вот как дело-то было! – Мария Порфирьевна довольно подперла руками пышные бока.

– Да уж, славного соседушку нам Бог послал, – вздохнула Зинаида Евграфовна.

– Так и что с того? – подал голос Флоренций. – Отчего же он опасный? Обычный средней руки дворянин, каковых пол-России.

– Вы просто еще не видели его, батюшка мой, – обиделась Мария Порфирьевна.

– А кстати, в какой именно день вы приехали? Не в тот ли самый, что и Лихоцкий?

– Да уж осьмой день он дома. В минувшее воскресенье и пожаловал. А что? – Донцова насторожилась.

– Так ведь и Лихоцкий вроде как в воскресенье… Выходит, в тот самый день, что Ярослав Димитриевич себя порешал… Ах я глупая! Как же раньше-то не смекнула.

– Что, Мария Порфирьевна?

– Это ж он, он точно причастен!

– Да-да! Теперь и мне открылось! Как только вы сказали, душечка, так будто свечка зажглась! – Анфиса Гавриловна вскочила и забегала по комнате.

– О чем речь? – Флоренций недоумевающе воззрился на опекуншу, а она на него.

– Это ведь он, душечки! И вы, голубчик! У этого Лихоцкого наружность такая, что с первого взгляда понимаешь: все неспроста!

– Да погодите же, Анфиса Гавриловна. С какой такой стати есть причастен? – Донцова не могла прийти в себя от удивления. Только что Лихоцкого подозревали в убийстве жены, до того – кузена, а теперь уже связали и с Обуховским.

– Да ведь злыдень! Он же вдов нынче, видать, захотел поживиться в закромах Ипатия Львовича. – Мария Порфирьевна явила редкую изобретательность и тем самым упорно продолжала лить воду на мельницу домыслов.

– У меня от вас голова кругом, – призналась хозяйка.

– Признаться, не могу положить на ум, как бы оный Захарий Митрофаныч, будь он хоть трижды злодеем, мог причаститься к печальному происшествию, – сказал Флоренций. – Прошу не забывать: я при сем присутствовал и все видел доподлинно. Никого, кроме несчастного, на островке не было. И еще: тот самый факт, что он выбрал местом собственной казни островок посередь реки, доказывает, что в замысле отсутствовали посвященные. Это ведь место, специально найденное во избежание возможного пожара. Так что позвольте мне посомневаться.

– Да сомневайтесь вы, батюшка мой, сколько душеньке угодно! А я утверждаю, что Лихоцкий – злыдень. – Мария Порфирьевна азартно хлопнула по столу ладошками.

В саду уже не лихачило пекло, солнце клонилось отдыхать, мирно поглаживало верхушки яблонь и дальние заречные луга. Старательный садовник выбрался на клумбу и полол сорняки, рядом с ним возились два сына-недолетка, таскали из колодца воду и лили в лунки под маленькими свежепосаженными елочками. Запах напоенной земли смешивался с травным ароматом и подозрительно напоминал самое простое и незамысловатое счастье. Рядом с Зинаидой Евграфовной сидел ее любимый Флорушка, за столом вышел интересный, хоть и бесполезный разговор, кладовая наполнялась запасами к зиме, все хорошо. Впервые после похорон старенькой Аглаи Тихоновны Зизи чувствовала довольство жизнью. Между тем гости все не унимались.

– Постойте, голубушки, вы вправду полагаете, что Лихоцкий причастен к гибели Обуховского? Но как? – Хозяйка удивленно подняла брови.

– Да Бог его знает, – пожала плечами Анфиса Гавриловна. – Но недаром он прибыл в уезд тем же самым днем.

– Так и я прибыл тем же днем, – подал голос Листратов. – И что с того?

– Вы, голубчик Флоренций Аникеич, – это совсем не то, что он. Впрочем, сами увидите. Он наверняка пожалует к Митрошиным-то на именины, – провозгласила Анфиса Гавриловна. – Надо же ему с соседями раскланяться.

– Да что ж вы не оставите этого Лихоцкого в покое? – Донцова, шутливо негодуя, вскинула брови и зашевелила ими, как будто пожевала. – Сердечная привязанность у вас к нему есть какая, что ли? Отвечайте, Анфиса Гавриловна.

– Ох, душечка Зинаида Евграфовна, вам лишь бы шутки шутить. – Гостья погрозила сухим длинным пальцем.

Кумушки еще некоторое время позлословили, то и дело поминая по очереди всех соседей и особенно новоприбывшего Лихоцкого, разъезжаться надумали только к вечеру. Спровадив подруг, хозяйка не пожелала запираться в душных комнатах, она взяла воспитанника под руку и повела в глубь сада. Он понял, что разговоры на сегодня еще не закончены.

Воскресный вечер отличался от прочих: во дворах не шумела суета, не слышалось ни топоров, ни лязга усталых упряжей. На берегу грызлись собаки, на них беззлобно ругался мальчишеский голос. Привычный запах печного дыма успел истаять задолго до заката, на улице разливался компот из настоянных за день цветов и трав. Шеренга маленьких елочек упрямыми солдатиками охраняла подъездную аллею, их капрал – могучая сосна – выглядывал за забор, предупреждая поползновения извне. Эти елки – последнее, чем украсила усадьбу мудрая Аглая Тихоновна, и теперь ее осиротевшая дочь трепетно следила за каждой. Ей казалось, что так она берегла память о маменьке и папеньке, об их счастливой семейной жизни.

Флоренций шел рядом с Зизи, подстраивая свой длинный шаг под ее коротенький, семенящий. После затяжного застолья променад доставлял удовольствие. Он радовался молчанию: нынче за обедом пришлось претерпеть слишком много щебета и воркованья. Ваятеля не интересовали соседи, их семейные истории и роковые тайны, даже их богатства и заневестившиеся дочери. Это все представлялось убогим и до зубовного скрежета скучным. Из всех материй его возбуждало одно лишь искусство, а здесь не любили про него говорить. Он понимал, что безнадежно завязнет в этих киселях и студнях, именинах, крестинах и похоронах, подсчетах и торгах. Ему суждено запутаться в Полынном безвольной мухой в толстой добротной паутине. Не будет ни заказов, ни аплодисментов, ни рвения, ни ярких блестящих идей. Зачем же он тогда столько лет учился? Из-за этого заразился тоской, болью по красоте. Зачем же?

Они миновали поворот к реке в дальнем запущенном конце сада и повернули назад. Зинаида Евграфовна откашлялась и приступила:

– Ты, дружок, сегодня много чего непутевого наслушался, однако послушай еще. У меня тоже есть чем поделиться. – Она немного подождала, не проклюнется ли у спутника вежливый интерес, но он молчал. Немного обидевшись, помещица продолжила: – Вот ты полагаешь, что Анфиса Гавриловна с Марией Порфирьевной суть пустые баклуши, а ведь они способствовали добыть тебе заказ. Настоящий.

– Что? – Флоренций опешил и остановился на полном ходу, как испуганный конь.

Зизи споткнулась, тоже встала, но тут же требовательно потащила вперед.

– Что, не ожидал? Вон как опешил! – Она довольно хихикнула.

– И какой же заказ? От кого?

– Заказчица есть непростая женщина. Ее величать Леокадией Севастьянной Аргамаковой. Приехала она в наши края уж с два года тому или даже больше, поселилась у Мальцевых, Татьяна Егоровна ей дальняя родственница. Раньше проживала вместе с супругом в каком-то губернском городе, но не в столицах. Муженек там служил, квартировал. Овдовев, она приискала пристанища у родни. Вот так.

Флоренций незаметно для себя и для Зизи все ускорял и ускорял шаг, они уже маршировали, еще чуть-чуть – и помчатся вприпрыжку.

– Ну и что? – бросил он на ходу. – Дальше-то что?

– Да не беги ты, супостат! Чего дальше? Хочет Леокадия Севастьянна иметь собственное изваяние, хочет запечатлеть себя, пока старость не одолела. Разве не понятно?

– Хорошо. А в каком материале она хочет заказать портрет? У меня здесь нет ни бронзы, ни камня, только дерево.

– Хочет в мраморе – так пусть сама добывает, – решительно постановила Зинаида Евграфовна. – Дерево-то у нас наличествует. Вот и режь в нем. Главное есть, чтобы вышло знатно и все прочие соседи потянулись. А то привозят из-за морей, а что привозят – тьфу.

– Знатно… Знатно… А какова она сама? Пригожа ли? Молода?

– Не больно есть молода, но вполне пригожа. У госпожи Аргамаковой, доложу тебе, дружок, обширные связи и большой вес в обществе. К ней прислушиваются. Так что, если не ударишь в грязь, будешь первостатейным ваятелем всея губернии.

– Посмотрим… – пробормотал Флоренций, уверенно проходя вместе со своей опекуншей мимо крыльца.

Ноги влекли его к реке полюбоваться потемневшими волнами, потом вкруг дома и снова по саду. Зинаида Евграфовна пыталась перечить, но ее никто не слушал. Она что-то еще рассказывала про новую заказчицу, про ее интерес к человеческой породе, к искусствам и особенно к созиданию семей. Это все ваятеля не интересовало. Он прикидывал, во сколько выйдет работа, сколько надо запросить, чтобы не напугать, но и чтобы не вылететь в убыток. Понадобятся краски, лаки, оно все недешево. Кроме того, он не имел в дереве серьезного опыта, больше в камне. А сколько может стоить хороший мрамор? Их медвежатник – это не Тоскана, средоточие муз и копей. Нет, все-таки надо остановиться на дереве. Его окрест вдоволь, если не получится с первого раза, можно выкинуть и взять другое бревно, потом третье. Однако и к этому материалу имелись свои требования. Оно должно отменно просохнуть, чтобы не потрескалось. Чем тверже, тем лучше. Самое крепкое – дуб. Тот по твердости приравнивается к мягкому камню. Решено. Надо срочно искать сухой дуб. Что до самого Флоренция, то он предпочитал некрашеные красные породы вроде вишни или фернамбука, они превосходно смотрелись под маслом. Но заказчица почти наверняка предпочтет раскраску, чтобы щеки румяные, глаза синие, платье какое пожелает. Как по его вкусу, то это лишнее, только зря разбивает целостность образа. Хочешь цветов – заказывай живопись. Однако так рассуждать нельзя, если объявилась желающая получить изваяние, надо держаться за нее обеими руками. Опекунша права: угодишь одной, и другие встанут в очередь. Так может нечаянно вывернуться счастливый сюжетец: он останется подле Зизи и притом будет старательствовать на любимом поприще. Оно, конечно, не равно успеху в столицах, но все же лучше пустого сидения. А появятся свои деньги, так можно и зажить на два дома – летовать в Полынном, а зимовать в Петербурге. Тогда все станет совсем великолепно, даже непереносимо чудесно.

Они наконец зашли в дом. Зинаида Евграфовна хотела снова засесть за трапезу, но Флоренций уподобился домашнему деспоту: категорически отверг ее планы на воскресное чаепитие до полуночи, сославшись на необходимость приготовить экземпляры для будущей заказчицы. Он и в самом деле хотел порисовать и, главное, полистать свои папки с работами маэстро. Оттуда черпалось вдохновение. От первого разговора будет зависеть, насколько легко воплотится незнакомая пока Леокадия Севастьянна в столетний дуб. Лучше, чтобы она выбрала позу с руками по швам или сложенными на груди. Тогда можно взять ствол поуже, но только для стоящей фигуры. Для сидящей все равно придется брать толстенный и много обрубать. Это нестрашно, просто можно промахнуться. Значит, работа займет больше времени и больше сил. Учитывая, что срок тоже обусловится заранее, стоящая выигрывала. Зато сидящая могла покрасоваться складками платья – это большое преимущество круглой скульптуры перед прочими плоскими изображениями. Сам Флоренций такого не любил – в одежде терялась сущность, – но дамам всегда нравилось ненастоящее, поэтому не резон сбрасывать со счетов.

До скорого сна он так и не успел проголодаться. Изрисованные углем листы легли пачкой на край рабочего стола, он задул свечи, пошире распахнул окно, надеясь приманить ночную свежесть, пусть и с комарами. Улегшись, Флоренций постарался забыть про дорогой сюрприз с Леокадией Севастьянной, чтобы не перегореть и вернуться к ней утром с новыми прекрасными решениями. Вместо того чтобы проворачивать в голове нежданно забрезживший заказ, он вернулся к разговорам за столом. Более всех, конечно, занимал несчастный Обуховский. Потом из-за его спины выглянул противный исправник Кирилл Потапыч, погрозил толстым пальцем, но это уже был сон.

С понедельника Флоренций назначил себя совершенно здоровым. Он наметил просыпаться на заре, обливаться колодезной водой, прогуливаться по саду и уделять по два часа обязательным утренним этюдам. В хорошую погоду вместо обливаний предписывалось плавание, в плохую – гимнастические экзерсисы с последующим обтиранием. Этюдам долженствовало выполняться акварелями, тушью или маслом, так потихоньку-помаленьку разовьется и живописный навык. Если уж предстояло тут кваситься, так пусть с пользой.

В ожидании госпожи Аргамаковой он ускорился с переделками в мастерской. Погоды стояли сухие и располагали к усердным трудам, поэтому реновация быстро и безболезненно приближалась к концу. Во вторник Зинаида Евграфовна куда-то ездила, возвращалась усталая, с загадочным лицом. Намаявшийся за день воспитанник не находил сил и желания тревожить ее расспросами. Проведя два дня в суете, он уже отчаялся касательно заказчицы, но в среду утром верховой мальчишка доставил от нее записку.

Внизу стоял витиеватый автограф и приписка, дескать, кланяйтесь дражайшей Зинаиде Евграфовне. Отменно деловой тон – браво! Уверенная рука – ровные строчки, единообразный наклон. Не слишком мелко, но и не по-крестьянски крупно. Буква ф выходила кривой, левая часть напоминала толстую картофелину, а правая – мелкую горошину. Р выступала за обрез, делаясь почти прописной, верхушка л не колола острием, а ласково закруглялась кривым холмиком, притом в м подобного не наблюдалось. В н перекладина выступала слева копьем, в к верхняя веточка наделялась кокетливой точкой. Прописные не выпендривались, как это принято у салонных красавиц. В целом почерк благообразный и без модных излишеств. Отлично!

Леокадия Севастьянна прибыла в новенькой коляске, которой правила сама. Для этого она надела на ручки черные кожаные перчатки, которые забыла по приезде снять, и долго смеялась над своей оплошностью. И в самом деле – они донельзя выбивались из ее кремового гардероба. Потом уже избавилась от них, и все встало на положенные места.

Заказчица оказалась в меру корпулентной, бисквитной, чуть ниже среднего дамского роста. Ее талия еще вполне могла служить образцом Рубенсу, но уже не годилась для Рафаэля. Судя по пропорциям подбитой фестонами юбки, ноги были коротковаты, зато полноватые белейшие руки отменно хороши. Это открылось уже в доме, когда гостья позволила принять с себя плащ. Тогда же получилось разглядеть и лицо, до того скрытое полями шляпки. Его вылепили несимметричным, с заметным сдвигом влево, но это не смотрелось кривым, скорее лукавым, игривым, непосредственным. Неправильность в портрете – она всегда зацепка для художника, чтобы поддать неповторимости. Правильные обличья скучны, безжизненны. Те, что нарушают теории, замечательны. Эти сольные лица как изюминки в куличе, за ними надо охотиться. Так учил маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро.

На гостье отлично сидело сплошь затканное мелкими неброскими цветочками платье, по всем признакам недавно сшитое. Оно напоминало добродушный летний луг послеполуденной порой. Где-то между голубеньким, желтеньким и розовым проскакивали бледно-зеленые стебельки, но все вместе становилось топленым молоком. Поверх платья она накинула легкий белый плащ, очень широкий. Он собирался складками и тоже казался слегка бежевым. Соломенную шляпку обвязала шелковая лента в тон платья, на шее пристроился той же материи прелестный шарфик, чьи концы скрепляла большая бумазейная роза, кокетливо сдвинутая влево.

Флоренций продолжал жадно разглядывать свою первую, такую желанную модель. Глаза ее лучились теплыми янтарями, широко расставленными, что придавало им наивности и какой-то детскости. Нос немножко не дорос до положенной длины, но его коротковатость вовсе не портила лица, просто округляла его. Как это часто бывает у полнокровных дам, кожа Леокадии Севастьянны выглядела безупречно, она будто светилась ровным розовым сиянием. Однако в подобном соседстве проигрывали губы – значимый атрибут портрета. Бледноватые на фоне румянца, с нечеткими контурами, словно растаявший на солнце леденец, они подрагивали при каждом шаге и прятали за улыбкой кривизну. Художник заметил, что зубы за ними мелковаты и остры, при этом недостаточно белы. Несуразной же чертой выступал слишком низкий, совершенно ненастоящий лоб. Как у куклы. Гладко зачесанные волосы темнели богатым цветом жареных кофейных зерен, ваятель любил такой. Мысок выступал сильнее положенного, буквально свисал между бровями. Это тоже интересно, по крайней мере необычно. В остальном в сей персоне не обнаружилось ничего примечательного, а значит, не ожидалось и сложностей при выполнении заказа.

Зинаида Евграфовна настояла, чтобы визит начался чаепитием. Она вкратце описала гостье судьбу своего воспитанника и долго ненатурально расхваливала его талант. Аргамакова выслушала внимательно, кивнула и глубоким грудным голосом, которому беспричинно хотелось подпевать, заверила:

– Я ни толики не сомневаюсь, что мне выпала удача обратиться к настоящему дарованию. К вящему моему огорчению, годы идут, уносят с собой привлекательность. Еще немного – и стану совсем нехудожественной. Зачем же тянуть?

Донцова бросилась разуверять свою дорогую гостью, осыпать неискренними комплиментами. Флоренций же молчал. Он видел перед собой умную собеседницу и не желал портить впечатления о себе. Недостоверное пустословие – оно ведь для дураков: ваятелю положено искать и находить правду, но при этом преподносить ее привлекательной, гармоничной. Наврать легко. По большому счету все искусство – одна большая ложь. Все дело в том, каким языком она сказана.

Между тем беседа нечаянно повернула в сторону некой Асеньки, о которой он впервые слышал, поэтому пришлось немного посидеть неуместным болванчиком. Наконец сударыни вернулись к поводу, благодаря коему встретились в гостиной Донцовой.

– Я ни толики не стану скрывать, что с юности мечтала о живописном портрете. Мне покойный супруг преподнес в подарок один, а потом я еще заказала второй у проезжего художника. Оба они мне беззастенчиво польстили, да так сильно, что никто не узнавал. – Леокадия Севастьянна весело рассмеялась, из чего следовало, что характер у нее легкий и всеядный, не привыкший волочить за собой тележку злопамятных эпизодов.

– Портретное сходство – оно первостепенное. Без него заказ теряет суть. Если человек на себя не похож, так можно и деву Лебедь в гостиной повесить или святую Катерину, к примеру. Нет, за сходство портрета с оригиналом мы с вами будем бороться до последнего, – заверил ее ваятель.

– Портрет, вы изволили сказать? – оживилась заказчица. – Должна ли я понимать это в том смысле, что вы намерены вырезать не более чем одну только мою голову? Или вместе с шеей и декольте?

– Портрет – оно изображение человека и бывает в полный рост, сидя либо стоя – все равно. Или полуфигура, или бюст, или единая только голова. Все оно портреты. Вам какой более всего по вкусу?

– Ох! Правда? Боже мой! Как же это прелюбопытно! А я думала, что фигура – это уже не портрет, и, честно признаться, опечалилась. Но если можно вырезать всю меня целиком, то это будет чудесно. А вы как считаете?

Флоренций давно сделал для себя вывод, что толковые заказчики имели свойство советоваться с художниками и потом радоваться результату. Он честно предупредил:

– Для ростовой фигуры потребуется много больше и материала, и времени. Однако поза тоже часть характера, в нее можно вложить дополнительные смыслы. Опять же многое зависит от места, где вы желаете установить изваяние. Если в углу, в темноте, то за фигурой зритель затруднится разглядеть лицо. Если в центре, например у лестницы или перед окном, то потребуется больше антуража – орнамент пустить или воланы. Лицо в таком случае будет на виду, но снизу, с подбородка. Чтобы вам смотрели прямо в глаза, надо ее разместить прямо на полу, без подставки, а это нехорошо.

– Та-а-ак, – протянула Леокадия Севастьяновна. – Я смотрю, что поспешила наряжаться для позирования, прежде следует все продумать. И клянусь вам, тут есть над чем поломать мою сумасбродную головушку!

– Конечно. Сорвиголо́во, на тяп-ляп тут не следует, – поддакнула Донцова. – Искусство вообще не жалует тяп-ляпов.

– Вам ведь известно, что я обитаю у добрейших родственников, приютивших бедную вдову? Однако мое жизнелюбие позволяет надеяться, что такое положение продлится не так уж долгонько. Как же мне выбрать, куда я поставлю свой портрет?

– На самом деле оно даже хорошо, – возразил Листратов. – В новой гостиной вы уже будете вживую примерять готовую скульптуру. Получится не в пример сподручнее и в конце концов выигрышнее.

– Ах! Это мне ужаснейше нравится. Все-таки несказанно чудесно, что вы оказались здесь и я имела счастье с вами познакомиться. Живописи у всех полным-полно, у каждой барыни по два-три портрета на стене, и все в кружевах, нарумяненные, набукленные. Положительно все без исключения на один лад, и смотреть на них – что неразбавленный сироп хлебать. А изваяние будет лишь у меня одной.

И снова ему понравились суждения гостьи: избыточная лубочность – заурядный штамп, безвкусица, но редко кто это понимал. Пестрота тянула из недр саморощенного искусства все новые и с каждым разом все более жуткие образцы. Одни уже походили на матрешек, другие – на картинки для магазинов дамского платья. Вкус надо формировать с младенчества, и не в гимназиях, а на улицах. Вот тосканцы, к примеру, живут рядом с благородными образцами, молятся в достойно расписанных, без пошлости и излишеств храмах. Они ходят в лавки мимо многофигурных рельефов, едят в тавернах с фресками по потолку. У них развивается способность отличать качественное, достоверное, от пустого блеска, от пускания в глаза пыли. Так и сменяются одно за другим поколения людей с отменно развитым художественным вкусом. Каждое оставляет в фамильном особняке свой след какой-нибудь статуэткой, или вазой, или картиной. Следующее поколение получает пищу пообильнее и на старых дрожжах поднимает свое понимание прекрасного. Из века в век, из Античности к Ренессансу, от городов к деревням, из великого в повседневное. А что же здесь, дома? Плоские лики святых, пестрота, отсутствие объемов и перспективы. Где-то в столицах есть несколько десятков мастеров, но на всю огромную империю их недостаточно, а больше взять негде, да и не видит никто разницы. Наверняка эта замечательная дама много путешествовала, насмотрелась, выдрессировала взгляд. Вот и наряд у нее неброский, но очаровательный, к месту, особенно шарфик с розочкой. Он снова окинул взглядом свою симпатичную заказчицу и не удержался от похвалы.

– В моем положении не очень добропорядочно ругать живопись в пользу изваяний, но не могу не заметить вашей правоты. Редко кто ставит себе задачей глубину и содержательность, большая часть отвлекается на тщеславности, вроде украшений и наград.

– Вот именно. То, что я желала и не умела облечь в слова, вы удивительно верно угадали!

Флоренций почувствовал угрызения совести, как будто он подлизывался, подобострастничал. Он решил сразу обозначить и отрицательные стороны:

– Не хочу вас обманывать – изваяние стоит не в пример дороже живописного полотна.

– Ну так и что ж с того? Зато оно заменит собой обстановку, так что в любом случае выйдет экономия. – После этих слов Леокадия Севастьянна снова заливисто рассмеялась. Она все больше и больше нравилась Флоренцию: живая, непосредственная, лишенная жеманности.

– Каким бы вы желали видеть свое воплощение? – спросил он между второй и третьей чашками чаю. – Мудрым, грустным, многозначительным, созерцательным? Или, наоборот, веселым, готовым вскочить и пуститься в пляс?

– Пожалуй, над этим тоже стоит поломать на досуге мою заполошную головушку. Я опрометчиво поспешила заявиться к вам, Флоренций Аникеич, ничего еще толком для себя не определив.

– Так оно же правильно. Кто, ежели не ваятель, поставит перед вами все оные вопросы? Мы сначала должны определиться, каким вы станете образом, потом уж приступим к образцам, поглядим на них пристально со всех сторон и лишь после, все дотошно обсудив – каждую мелочь, помолимся и примемся.

– Молиться нам обязательно? – Она сияла своими теплыми добрыми янтарями, от них успокаивалась душа, сами собой распрямлялись плечи, развязывался язык, слова лились неторопливым гладким руслом без камней и воронок. Зизи тоже смотрела на гостью с обожанием, умильно кивала чепцом.

– Непременно. Каким иным образом прикажете заполучить искру Божью в оное небезгрешное творение? – галантно отшутился Листратов.

Он провел даму в свою мастерскую, извинился за неприбранность. Она замахала руками, захохотала:

– Ах, Флоренций Аникеич, если бы я желала полюбоваться налакированными паркетами да шелковыми обоями, то отправилась бы прямиком к графу Сталповскому или князю Лаврентьеву. Я ведь явилась сюда не за плезирными интерьерами, а толико лишь за собственным портретом. Бросьте уж считать меня глупой уткой!

Внутри едва достроенной мастерской начисто отсутствовал какой-либо уют. Одну стену занимала печь, возле нее три бочки с водой. Это для мытья рук и чтобы поливать скудель. Новую дверь с обеих сторон подпирали грубо сколоченные стеллажи, на них уже забралось несколько пробных чурбаков, крынки с полезными субстанциями, папки с рисунками. Середина комнаты пустовала, ждала новую работу, по углам раскорячились многосвечные, но вовсе безыскусные канделябры, к стенам прижались две легкие кушетки и два кресла, три простых табурета разной высоты. Мебель покрывали пыльные чехлы, Степанида обещала их выстирать после завершения реновации. Пока же обмазанные косяки еще пахли сыростью, по дощатому полу тянулись разводы, на пороге стояли тазы со щетками.

Хозяин усадил заказчицу на кресло перед окном, поставил на мольберт рисовальную доску и принялся чертить разные позы: со скрещенными на груди руками, с опущенной головой, с книгой, в меланхолии. Пока ничего не нравилось. Значит, глаз его остер, а голова свежа. Умение видеть недостатки в своих задумках – свойство непогасших и невысохших натур. Тем лишь бы поскорее сбыть дело с рук, избавиться. Нет, Флоренций Листратов не та полудохлая мышь, он проявит усердие в поиске и паче того в самой работе.

Между тем Аргамаковой надоело пребывать в молчании.

– А проявите любезность, многоуважаемый Флоренций Аникеич, развлеките даму рассказами о Тоскане.

– Я не знаю, что именно вас развлечет, – пробубнил Листратов. Его полностью занимала композиция, и не подбирались слова для праздной болтовни. Производить два действия одновременно он не умел. – Хотите, расскажу вам про синьора Буонарроти? – протянул он, примеряя ей высокую прическу. – Или про синьора да Винчи? Оные ведь оба жили во Флоренции. Впрочем, тут нужно сначала видеть их произведения…

– Пожалуй, нет, я бы предпочла не сегодня. Мне любопытнее про жизнь, про женское сословье, про то, как устроена у тосканцев семья.

– Да я же про оное ничего не знаю, – запинаясь, кое-как пробормотал Флоренций. Ему показалось, что найдено удачное решение – бюст без излишеств в четверть оборота. Ведь что важнее всего в Леокадии Севастьянне? Большие умные глаза. Надо их устремить в сердце зрителя и не отвлекать прочими ненужностями. Сейчас ему нужда дезертировать со словесного фрунта и целиком отдаться работе, поэтому он сказал: – Знаете что? Лучше вы извольте рассказать о себе. Так станет проще выстраивать образ. Я буду понимать, о чем вы думаете, чего хотите, и оно поможет выпестовать идею.

– Идею? В простом портрете нужна идея? Что ж… Если так… Вы, пожалуй, должны кое-что обо мне знать. Такое знание и вправду поможет выбрать правильный – как вы это называете? – образ. Так ведь? К вящей досаде, ни толики примечательного я поведать не могу. Простая женская история, таких сотни… Мне не повезло появиться на свет самой затрапезной поповной. Я выросла в провинции, света не видела и даже не мечтала. Между тем меня всегда и безоговорочно тянуло к познаниям. Батюшка научил читать, с тех пор я забыла про детские шалости. Брак мой поначалу мнился мне счастливым, пока я с величайшим огорчением не почувствовала, что мы с Мелентием страшно далеки друг от друга. Его занимали одни лишь деньги, меня же только чистое и безыскусное счастье, каковым Господь наш благословил род человеческий. Я много старательно думала и изучала сей предмет, теперь же могу с гордостью заявить, что наверняка знаю путь сделать всех счастливыми… – Она гордо задрала подбородок, шарфик пополз вниз, под ним скоротечно мелькнул беленький лучик, но тут же розочка вернулась на свое место. – Вы улыбаетесь? Не верите мне?

Флоренций действительно не смог удержать внутри усмешку, и она вылезла на лицо препротивной гримасой. Он посетовал на себя и начал сумбурно разуверять заказчицу:

– Ни в коей степени не смею усомниться в ваших словах. Сам я не искушен в зыбкой материи счастья, но оное не дает повода к недоверию. Буду рад послушать. Может статься, и сам просвещусь. – Говоря это, он продолжал стирать с доски штрихи и накладывать новые.

– Так вот, чтобы вы знали: счастье человеков лежит в способности найти единственно правильного спутника жизни.

– Как? – Он опешил и даже уронил мелок.

– Именно так и ни в коей мере иначе. – Она со смехом поправила шарфик, взбодрила розочку и стряхнула невидимую пылинку с пышной юбки. – У нас принято уповать на любовь либо талдычить, дескать, браки сотворяются на небесах. Ничего подобного! К таинству созидания семьи надлежит готовиться, как к самой важной службе. Потому что выйти в отставку, к вящей досаде, не получится. Намереваясь посвятить себя тому или иному тайному или явному поприщу, судари готовятся, стараются, долго и задорого учатся. А в брак вступают на авось, походя, уповая на провидение или на родителей. Разве это умно? К примеру, расскажу вам про свое несчастливое замужество. Мой суженый не был глупым или тусклым, просто он обладал недюжинной страстью к стяжательству. Вы скажете, что это непохвальная черта. Отнюдь. Вполне себе человеческая, обычная. У него имелась дальняя кузина, с кем он сблизился еще в детстве, а потом, повзрослев, стал лучшим другом. Та Есения Елисеевна больше всех иных благ ценила достаток, прижимиста была не по-девичьи. Им бы пожениться – отличная выпестовалась бы семья. Однако так не вышло: для барышни сыскалась блестящая партия – молодой пригожий дворянин из богатого дома. Они начали жить сразу на широкую ногу. Есения Елисеевна к такому не привыкла, она боялась баснословных трат, праздники и наряды ее не радовали, от транжирства супруга плохо спалось. – Аргамакова посмотрела на Флоренция и нашла в его лице скептический прищур. – Напрасно вы изволите улыбаться! Вам мнится, что все дамы – пустышки, кому лишь бы сорить деньгами и пускать пыль в глаза. Вовсе нет. Есению всегда пугал призрак нищеты, потому как ее воспитала бывшая в крепости бабка. Радовало же ее совсем иное – полные закрома. Супруг треволнений ее не понимал и не разделял, продолжал жить по своему усмотрению, думая, что тем ублажает и свою суженую. Однако кислое пребывание ее не оставалось незамеченным: на их пир, к вящей досаде, все меньше приходило приличной публики, все больше прохвостов, крикливое мотовство дома породило дурные слухи. Наблюдая это, муж все больше тратил, жена все больше тускнела. Дошло до того, что он завел себе актрису, спустил на нее все капиталы. Они обеднели, пришлось перезакладывать имение и терпеть жестокую нужду. Есения с горя зачахла, супруг спился и сгорел.

– Печальная история, – хмыкнул Флоренций.

– А вся беда в чем? В том, что они подходили друг для друга как дойная корова и породистый скакун. Совсем из разных сфер! Теперь возьмем моего собственного мужа. Его приискала маменька (Царствие ей Небесное), как оно было заведено в пору ее молодости. Мелентий не был грубым или жадным, у него просто не отросли крылья. Мне с ним ужасно скучалось, просто до зубовного скрежета. И он не радовался моему безобидному досугу. Музыка, книги, философия – это все представлялось ему непостижимой мишурой, пугало… Вы ведь знаете, что человека зачастую пугает то, чего ему не дано постигнуть?.. Мы не веселились, не шутили, даже не откровенничали: каждый заперся в своей коробочке и не казал оттуда носа. Возможно, оттого он и захворал, а впоследствии отправился прежде срока в лучший из миров. Вам ведь известно, что многие хвори проистекают от нервов и хандры.

– Примите мои глубочайшие соболезнования, – пробормотал Флоренций. Он перестал рисовать и внимательно слушал.

– Не стоит. Это все прошлое. Я рассказываю вам эту историю, чтобы вы понимали, как исключительно важен правильный выбор супруга. Вот если бы Мелентий обвенчался с Есенией, как бы замечательно они зажили! Копили бы, радовались своему достатку, на досуге подбивали капиталы. От того произросло бы и довольство, и крепость духа, и, в конце концов, здоровье и счастье. А что еще надо?

Слушатель помолчал, меж его бровями залегла недоверчивая складка, на лице не читалось ни удивления, ни восхищения. Он отвел глаза к очередному наброску, на этот раз с подпиравшей подбородок рукой, и вынес вердикт:

– Пожалуй, вы чрезмерно приуменьшаете значение такой материи, как любовь.

– Любовь? Да как же вы еще юны и наивны! Научаться ведь надо единственно любви, ничему иному. Без нее все бессмысленно. Она как огонь в правильно устроенной печи. Будет тяга – запылает, не будет – погаснет.

– Стоит ли это понимать, что можно по наущению влюбиться и разлюбить?

– Именно так. Люди думают много веков, что нельзя, а я уверяю, что можно. Отсюда и счастье.

– Тогда я просто обязан с вами согласиться! И не только я один.

Опасная теория взбудоражила воображение, показалось, что привычный мир вот-вот перевернется и все станет прекрасно-карамельным.

– А ведь надо еще понимать, – удовлетворенно продолжала Аргамакова, – что брак рождает счастье не только для двоих, но и для всех их домочадцев, сиречь родителей и детей. Особенно детей. Как им расти, на кого смотреть, кем гордиться или кого стыдиться? Прожитое в благостном соседстве отрочество подарит обществу полезного члена, строителя следующей ступеньки счастливого и процветающего народа.

– Возможно, не берусь спорить: я еще не имел удовольствия обзавестись ни семьей, ни детьми.

– Поверьте, только брак, единственно верный брак способен обеспечить счастливое бытование души и пользительность ее для всего общества. Я вам рассказала про собственную венчальную ошибку, каковая сломала судьбы двоих и еще двоих. Вам мой пример кажется незначительным, больно уж сослагательным. Извольте. А не желаете ли послушать, как подобная же ошибка сломала судьбы тысяч?

– Охотно, – кивнул Флоренций, возвращаясь к своей доске.

– Буду несказанно признательна за ваше благожелательное внимание. – Рассказчица приосанилась. – Итак. Разглядим пристальнее сильных мира сего. Начнем с царя Иоанна Васильевича. Про него много говорено в закулисье, дескать, и зол, и жесток, и шестерых жен уморил. Но притом разве всегда он был таковым? Вы помните, что в самом начале царствования государь венчался с Анастасией Романовой из дома Захарьиных-Юрьевых? Летописцы называют ее «мудрая, нежная и благочестивая». Юная государыня умела кротостью усмирять супруга. Потеряв же ее, он потерял и себя, а в конце концов Рюриковичи потеряли и трон.

– Да, припоминаю. Верно ли, что первый из Романовых, Михаил Федорович, внучатый племянник царицы Анастасии?

– Верно. Царицу Анастасию очень любили в Москве, а после ее кончины Иоанн Васильевич предался отчаянию, занедужил мнительностью, непростительным жестокосердием, и через это полегло в землю много неповинных. Сотни и даже тысячи осиротели, овдовели.

– Неужели? Я об этом ничего не слышал.

– Вы ни толики не любопытствовали. Власть не любит понапрасну вспоминать неприглядное. А про царицу Анастасию более помнит народ, нежели государственные мужи. Вот так семейная идиллия сказалась на жизни целого отечества. Между прочим, нашего с вами Отечества.

– Вы, Леокадия Севастьянна, весьма убедительны, но ваши доводы более прилежат сфере допустимостей.

– Я позволю себе припомнить случай, когда коронованные супруги жестоко мстили и ввели целые государства в пучину смут и разорения. Вы слышали о «французской волчице» Изабелле?

– О дочери короля Филиппа Красивого? Конечно, и премного. Я более научен западным летописям, нежели отечественным. Оно оттого, что на всякого монарха или духовное лицо приходится целая галерея портретов. Вот оттуда и черпаю свои познания.

– И славно. Значит, вам будет проще меня понять. Изабеллу выдали за Эдуарда маленькой девочкой, ей были чужды брачные таинства, равно как и цели. Между тем король, распоясавшийся от безнаказанности ввиду молоденькой и совсем глупенькой спутницы, стал сущим преступником. Пресытившись прочими излишествами, он кинулся в пучину непотребства. Надеюсь, вас не фраппирует моя откровенность? – Рассказчица пристально посмотрела на Флоренция, и он снова восхитился, какая же умная и прямодушная женщина заглянула в его скромную мастерскую! Он не привык ждать от дам интересных бесед, тем паче с пряностями. Теперь лицо ее казалось совсем особенным: не только глаза, но и диссимметрия, короткий упрямый нос, низкий чистый лоб – все это смотрелось гармонично и убедительно, теперь он смело мог полагать, что в юности Аргамакова слыла редкой красавицей, да и нынче отнюдь не утратила привлекательности. Она же, убедившись в его полной увлеченности обсуждаемым предметом, продолжала: – Клика венценосного Эдуарда быстро запихнула себе за пазуху королевскую волю. До того кроткая, королева Изабелла превратилась в побиваемую изгойку и в конце концов взбунтовалась. Она в ярости покинула Англию и поселилась вместе с сыном у родного брата – французского короля Карла Четвертого. Распятая унижением Изабелла кинулась в объятия любовника, заклятого мужнего врага. Под гнетом его уговоров она с войсками отправилась через Ла-Манш свергать злодея мужа с его законного трона. Не могу удержаться, чтобы не поделиться с вами пикантной деталью: в тот поход королева надела вдовьи одежды. Мятежники обезглавили короля и правили вместо малолетнего наследника как регенты, пока мальчик не возмужал и не отнял принадлежащий ему по праву трон. Итого первый результат венчальной ошибки – войны, смуты, разорение для страны. Для Англии. Но это еще не все.

– Да разве ж оного недостаточно? – воскликнул впечатленный Листратов. На этот раз его поразила образованность этой сударыни, как прежде дерзость ее суждений.

– Недостаточно, – припечатала она. – Английский трон расшатался, и это повлекло за собой множество бед для всей Европы.

– Так уж и для всей?

– А как вы думали? Его величество Эдуард Третий, не желая приносить присягу французскому королю в качестве аквитанского герцога, вместо того предъявил свои права на трон Франции. Он, дескать, родственник по материнской линии. Это послужило ни много ни мало к началу Столетней войны.

– Ну, вы уж простите меня, но брачные баталии родителей мало соотносятся с политикой их сына.

– Вовсе нет. Он просто получил такое воспитание и такой пример. Живи он в дружной и приятственной семье, характер сложился бы иным.

– Не исключено, однако и не доказано! – Ваятеля охватил азарт. Рука его застыла, образ Аргамаковой уже выкристаллизовался в воображении, теперь набросать его уверенными штрихами – дело четверти часа.

– Какой вы, однако, упрямый! – Собеседница не разозлилась, а, наоборот, пуще прежнего раззадорилась, даже развеселилась. – А что скажете о Генрихе Восьмом Английском по прозванию Синяя Борода? Слыхали ведь о нем?

– Ну как же, как же! Самый демонический персонаж в пантеоне! – Флоренций всплеснул руками и снова – уже который раз! – уронил на пол рисовальный мелок.

– Не буду рассыпаться подробностями. Я вижу, вы и так прекрасно осведомлены об этой истории. Теперь подумайте же, насколько иначе сложилась бы судьба его владений со всеми проживающими там людьми, если бы в самый первый раз венчаться ему не с Марией Кастильской, а с особою, более подходящей по нраву и склонностям? Это ведь не быть целой новой церкви! А многим сотням и тысячам душ, напротив, быть, есть, пить, производить на свет детей. А может, среди тех нерожденных затесался какой-нибудь редкий талант? Лекарь, что мог сыскать эликсир бессмертия? Или инженер, что построит безлошадную телегу? Или ваш брат художник?

– Все оное могло случиться и при иных обстоятельствах. Но про Синюю Бороду вынужден согласиться с вами. Здесь Англии точно не посчастливилось с монаршьей избранницей.

– А теперь представьте себе… – Леокадия Севастьянна понизила голос. – Вы ведь умны и вполне широких взглядов! Просто представьте, что стало бы с нашей Отчизной, приведи царица Наталья Кирилловна молодому Петру не скудную умом домостроевскую клушу Прасковью Лопухину, а особу, сходную нравом и влечениями с государем? Как бы сей день бытовали? А венчайся Петр Федорович не на худосочной Фике Ангальт-Цербстской, а на скромной православной дворяночке хорошего рода?

Флоренций задержал дыхание и прислушивался к каждому шороху. Таких крамольных разговоров он в Полынном не слышал ни разу за всю жизнь. Но суть беседы получалась жутко интересная, просто сворачивающая набекрень голову. Выходило, и в самом деле от брака зависело счастье и достаток бесчисленных поколений. Хорошо или плохо, но судьбы держав писались именно в альковах. Чтобы не выглядеть испуганным кроликом или глуповатым телятей, он подал реплику:

– А мне на ум пришел случай из совсем далекого края – Шахерезада и ее тысяча ночей.

– Верно, везде одно и то же, – похвалила Аргамакова. – Заодно уж и царицу Тамару припомним. Ее ведь выдали изначально за киевского князя Юрия Боголюбского, да тот не удержал в руках вожжей. Вот еще одна пропажа с русского корабля. Найди ей жениха посолиднее, мы бы еще в Средневековье потягались с османами за Кавказ.

– От всех этих тысячелетних историй нам с вами проку мало. – Ваятель решил дипломатично закруглить брачные шествия царей и королей. – Если бы не стряслось одно, могло нагрянуть другое. Слишком они далеки от сегодня.

– Далеки? Тогда позвольте вам пример из близкого. У корсаковского конюха Сидора жена загуляла с одним малопочтенным барином. Он ее убил, а потом спился. Как вам?

Листратов опешил:

– Д-да, я помню Сидора, однако не знал, что с ним приключилось. Оное печальное происшествие, по всей вероятности, имело место в мое отсутствие.

– Какая разница? Не угадал в свой час невесту – пошел плодить несчастье. И таких еще сотни и тысячи.

– Вы, Леокадия Севастьянна, из крайности в крайность… Но Бог с ним, убедили, уверовал я в вашу теорию. Что же дальше? Как излечиваться человекам от оной хвори?

– Я даже ни мгновение не тяготилась мыслью, что не удастся вас убедить. – Довольная гостья опять засмеялась. – Излечиваться нужно единственно пониманием. У нас ведь смотрите как: все решают родительские капиталы или страсть. Оба эти рычага плохо действенны. Богатство, достаток приходят трудом, а изрядно трудится тот, у кого дома все ладно, спокойно, благополучно. Капиталы родятся не от собственно прибыли, а как результат разумного и рачительного хозяйствования. Можно выиграть миллион и тут же спустить. А если браться за дело с поющим от радости сердцем и светлой головой, то оно принесет не только прибыток, но и удовольствие. Как известно, поприще, от коего проистекают удовольствия, становится излюбленным, и к нему возникает неизменная тяга. Вот вам все про капиталы.

– То есть при сватовстве вовсе не следует глядеть на приданое?

– Ни даже вскользь одним глазком! Счастье более зависит от телесного созвучия, нежели от длинного рубля. – Она внимательно посмотрела на Листратова, он же, услышав про телесные дела, сконфузился и покраснел. – Что? Вам непривычно называть вещи своими именами? Позвольте, сударь, это форменное ханжество. Будь вы нудным стариком, я не была бы так многоречива, но ведь вы еще только начинаете жить, у вас впереди женитьба и многая-многая. Именно вам, дражайший Флоренций Аникеич, рекомендуется смотреть на вещи широчайшим охватом. – Дама подождала, не найдется ли у него возражений, потом продолжала, как будто вела урок домоводства. – Телесность порождает счастье ни с чем не сопоставимое, и открещиваться от нее – все равно что выбрасывать на помойку свою судьбу. Но самое наипервейшее – это все-таки сходные нравственные устои. Они служат фундаментом, на который и опирается счастливый брак. Единомыслие, общность интересов и взаимоуважение – вот три кита, опора всякой семьи, начала, способные созидать счастье не единственно мужа и жены, но и всея людской поросли.

Флоренций выдохнул, ему захотелось похлопать в ладоши, как в опере. Суждения этой незаурядной дамы выходили за пределы привычного, ошпаривали кипятком. Выходило, что Господь всеблагой и всеведущий в самом деле предуготовил каждому его половинку, да глупые людишки все напутали, испортили. Вроде бы и ничего нового, а с другой стороны, сказанное ее словами все выглядело совсем иначе. Он оглядел свою пустую мастерскую: все это предстояло заполнить счастливыми и несчастливыми людьми в дереве, камне или бронзе. Пожалуй, помыслы Леокадии Севастьянны могли пригодиться ему на будущее для отражения идеалов, к коим стремились персонажи. Про свое собственное счастье он не думал, оно представлялось только в ваянии, в заказах, в творческих удачах – никак не за семейным столом.

Пришла пора подводить итог первого сеанса. Ваятель подозвал к доске свою заказчицу:

– На мой вкус, вам нет смысла тратиться на платья и прочую декорацию. Ваше одухотворенное лицо достаточно полно содержанием, чтобы сделать оное покрупнее.

– Покрупнее? Что сие значит?

– Ростовая фигура предполагает, что лицо будет вдвое меньше натуральной величины, там не удастся уделить внимание выражению. В бюсте же лицо занимает зрителя целиком. Оно больше, оттого и подробнее.

– Разве нельзя сделать фигуру целиком побольше, чем я выросла на самом деле?

Листратов замялся. Слишком долго и слишком много надо ей объяснять, а он сейчас вовсе не в ораторском настроении, наоборот, в раздумчивом, под впечатлением ее суждений. Но все равно заказчица ожидала ответа. Он кротко кивнул:

– Можно сделать скульптуру любого размера, однако надо понимать, что высота потолка в помещении не допускает великих пропорций. Следует примерять рост к интерьеру. Если вы хотите изваяние значительно больше среднего человека, то его надлежит устанавливать в парке либо на площади.

– Ох, да, теперь поняла. Надеюсь, мне еще случится заказать огромную скульптуру, дабы водрузить ее где-нибудь на санкт-петербургском прошпекте. – Она опять расхохоталась, просто не уставала веселиться целый день. – Это будет памятник женщине, раскрывшей загадку счастья. И ему станут кланяться все новобрачные!

– Спешу вас заверить, что всегда рад исполнить оный заказ! – Он шутливо поклонился. – Так вы согласны с бюстом? – Они совместно принялись рассматривать рисунок. На доске отсутствовало лицо, только поза: изогнутая шея, стремительный жест правой рукой, как будто модель что-то доказывала, – энергичное, порывистое движение.

– Да полноте! Это ведь и впрямь я: увлекающаяся болтушка. – Она захлопала в ладоши.

– Однако не будем поспешать. Мы лишь единожды купно постарательствовали, давайте возьмем время на обдумывание и встретимся через наделю.

– Хорошо. Как велите, так и сделаем. Я полностью вам доверяю, Флоренций Аникеич. Буду в грядущую среду и непременно расскажу, как именно следует избирать спутников и как этому следует научаться.

– А что, имеются секретные навыки? – удивился он.

– Еще бы! Именно означенным я и занимаюсь! Веду кружок, так сказать. Посему не грустите – нам сыщется о чем побеседовать.

– Нимало не сомневаюсь, – прошелестел удивленный ваятель.

Он проводил свою гостью и принялся расхаживать по аллеям вкруг усадьбы, перебирая подробности нового знакомства… Интересная женщина, умная и раскрепощенная… Почему-то раньше думалось, что никого подобного в родном медвежатнике вовсе и не водилось, это все диковинные экземпляры из заморских зверинцев. А тут и Леокадия Севастьянна, и Савва Моисеич – одна прельстительней другого.

Не хотелось спешить к столу и держать отчет перед Зизи, а та ведь точно станет выпытывать позлее, нежели в Тайной канцелярии. Флоренций побрел по саду, незаметно убыстряя шаг. Уставшие в долгом стоянии ноги радовались мягкой пыли под подошвами. В голове шумели слова Аргамаковой – смелые, умные. Не то чтобы он соглашался с ее теорией венчальных ошибок, нет. Об этом ваятель мало размышлял, не имел собственных убеждений. Даже и не желал тратить время на подобные максимы. Притом звучали они вполне ладненько. Если бы намеревался в скором времени жениться, непременно занялся бы, а так неинтересно, не про него. Если же посмотреть со стороны, то теории премудрой Леокадии нравились и не нравились одновременно. Привлекала бесспорная логика, отталкивала же малость, коя уготована самому волшебному из бытовавших под небом предметов – любови. Здесь что-то не лежало к сердцу, а что – думать о том опять же не хотелось.

Лето приняло у весны бразды правления, готовилось к Ивану Купале – до него предстояло подождать две недели с небольшим. Сумерки не спешили обнять усадьбу, они прижимались к реке, делая ее волны грозными, недовольными. Флоренций очутился у обрыва и только теперь заметил, что едва не бежит вприпрыжку. Он постоял на берегу, помечтал. Если здесь, в Полынном, пойдут заказы, то все образуется с карьерой и без Санкт-Петербурга. Эх, славно-то как! Соблюсти долг и следовать призванию – что может привидеться лучше?

Монастырка заглушала все звуки, поэтому он не услышал оживления сзади, в открытых настежь окнах гостиной, и обернулся, лишь распознав громкий оклик. Степанида звала его к барыне. Ну вот, теперь Зизи станет дуться, что не поспешил сиюминутно с докладом. Скучно ей, вот и хочет сопричастности. Он нацепил на лицо блаженную улыбку и приготовился шутить, заодно замечая себе, что благодаря теориям Аргамаковой у них с опекуншей появились темы для бесед не на одну неделю долгих завтраков и обедов.

Зинаида Евграфовна сидела не одна: по комнате расхаживал добродушный домовой Кирилл Потапыч Шуляпин. На нем трещал по швам все тот же светло-фиолетовый камзол, на оттоманке скучала казенная треуголка. Оказалось, Листратов в своих грезах пролетел мимо его тарантаса и мерина. Увидал и не придал значения. Совсем ополоумел! Замазывая оплошность, он с излишней приторностью отвесил гостю поклон.

– Ну, господин ваятель, не надумали сознаваться? – спросил капитан-исправник после дежурных приветствий. Он потирал пухлые ладони, словно они у него озябли. Зизи не выказывала намерения хлебосольничать – значит, предполагала недружественность визита.

– В чем сознаваться? – тихо спросил Флоренций.

– Как в чем, тьфу-ты ну-ты? Как дело было!

– Как было? Я уже все вам рассказал. Или вы все же располагаете сведениями, что тем несчастным был не господин Обуховский?

– И это тоже.

– Признаться, я весьма удивлен, потому как привык доверять своим глазам, однако об этом я уже толковал, нет резону повторяться. Между тем оная ошибка не исключена. Кто ж не ошибается? Разве что Господь Бог?

– Отнюдь. Не ошибается российское правосудие, смею вам доложить. – Капитан-исправник хищно подкрутил ус. – Что же до господина Обуховского, то есть подозрения, что он убрался как раз в те земли, откуда вы соизволили прибыть. Так что соображения, сударь мой, множатся.

– В Тосканские земли? – Листратов не смог сдержаться от возгласа и вдобавок отчаянно захлопал ресницами.

– Почти, – туманно ответствовал гость.

– Но ведь… но ведь мы не имели с ним сношательства ни здесь, ни там. Ежли имелись у Ярослава Димитриевича приятельства или тайные связи во фряжеских землях, об оных я не осведомлен.

– И так может быть. А может быть, и нет. Тем не менее он состоял в корреспонденции с дамой как раз из тех мест. Письмецом разжился мой десятский, оно запало за комод, потому своевременно и не было сыскано.

– Сыскано? – В голосе мешались изумление и недоверие.

– А как же, тьфу-ты ну-ты. Прочую корреспонденцию сей господин изволил изничтожить, сжечь у вас на глазах. – Кирилл Потапыч крякнул то ли досадливо, то ли удовлетворенно. – А одно-одинешенько сохранилось.

– И о чем же свидетельствует оный факт? – Флоренций наклонил голову, вроде прислушиваясь, хотя капитан-исправник произносил свои реляции вполне громко и внятно.

– Ни о чем напрямик, но о многом вскользь. Очень удобненько, сударь мой, притвориться мертвым и сбечь к теплым морям. Или вам так не кажется?

– Не кажется. Потому как я слышал, что в оных местах у господина Обуховского имеется несравненная невеста.

– Вот касательно ее-то письмецо приоткрывает много интересного, сударь мой. Однако ваша роль во всем этом мне представляется до сих пор неясной, посему и беспокою раз за разом… М-да, раз за разом. – Шуляпин сильно и неспешно потер переносицу, вроде хотел прогнать морщинку.

– И что сия за роль?

– Роль вспомоществовательная, отнюдь не главенствующая, сударь мой. Тем не менее… – Он замялся и потянулся взглядом за кувшином со взваром, который чудом появился на столике непосредственно во время разговора.

– А вы не слыхали побасенок, дескать, будущий тесть косился в сторону достопочтенного Ярослава Димитриевича? Не могло ли в том сокрыться некоему умыслу? – Листратов решил блеснуть осведомленностью.

– Что? Дескать, Ипатий Львович не рад породниться с Обуховским? Нет. Ни разу о том не слыхивал. Господин Янтарев в высшей степени положительный сударь и не смеет помышлять о вероломстве. Вот так.

– Это делает ему честь.

– Несомненно. Притом про Ярослава Димитриевича, к величайшему моему сожалению, я не имею оснований отзываться столь же лестно. И вообще, к чему бы сжигать бумаги, вещи? А? – Кирилл Потапыч налил полный стакан ягодного взвара, не спеша выпил, вытер ставшие алыми губы. – Не иначе как с целью сокрыть нечто непристойное. И почему бы не оставить прежде убиенное тело – чужое тело, – а вещами и бумагами только навести на след, дескать, погиб не кто иной, как Обуховский?

– Вы уже делились оным предположением, – буркнул Флоренций. – Мне нечем ответствовать. Вам надлежит только разыскать и допросить ямщика, Василия Конопаса.

– Ну как же, как же… Разыскали уж. Нашелся ваш Васька Конопас… И знаете что? – Исправник сощурился, согнул в коленях ноги, казалось, сейчас взмахнет руками, распахнет полы и оттуда полетят по гостиной гуси-лебеди. – Васька Конопас не подтверждает ваших свидетельствований. Говорит, что вы могли быть там, рядом с Обуховским.

– Что? Вот так натюрморт! – Флоренций рухнул в кресло, схватился руками за голову. – Да как же я мог быть на островке, когда ехал с ним в одной карете?

– Да… Что выехали вместе из Стародуба – это он подтверждает. А вот что вместе смотрели, как Ярослав Димитриевич бухнулся в костер, – того нет, не подтверждает.

Строгую чистоту ночного подоконника обиходил ласковой метелочкой лунный свет, и тот сразу замерцал озерной зыбью. Снаружи когтилась холодом ночь, изнутри давил невыветренный жар с запахом дневных хлопот. Флоренций сидел у окна в полной темноте, не имея сил оторваться от чернильно-призрачных, едва угадываемых красот. Объятые мраком деревья становились выше, кусты – плотнее, река – шире. Розовая фиалка с легким пушком на листьях источала еле уловимый аромат волшебства, в ее тени спрятались неочиненное перо и лист бумаги. Ни писать, ни рисовать в темени не можно, но с инструментом в руке ловчее думалось. Рядом, прямо посередине, на арене, где давал представление неверный луч ночной повелительницы, лежал снятый с груди амулетик. Он тоже помогал думать, изрядно помогал.

Едва опустившись на деревянную поверхность, тот казался темным бесформенным сгустком. Художнику представлялось, что вещица собирала в себе всю его дневную усталость, суету, и оттого он еженощно снимал ее и клал подальше от шума, лучше всего под нежные струи лунного сияния. Так фигурка отдыхала, избавлялась от дурной мутноглазой силы, очищалась свежестью, набиралась светом. Спустя четверть часа она уже не густела глухой темнотой, скорее рябила, играла тенями. Еще через столько же или примерно столько же совершенно утрачивала внутренний мрак и превращалась в голубоватый свет, даже будто подтапливалась изнутри незримой искоркой. В оном свойстве своего амулета Листратов не находил ничего удивительного – таков характер у камня.

Между тем ни в темной его ипостаси, ни в светлой не удавалось доподлинно распознать, что именно высечено. Мятая стрелка тянулась от верха до низа – оно вроде хребта. Сбоку бугорок – плечо, или котомка, или сложенное крыло, или склоненная макушка. Снизу петелька и три волнистых завитка. Прозрачная голубизна сгущалась от наружности к центру, там неоднородная материя отливала контуром спрятанной в глубине рыбки. Сколько он себя помнил, все время тщился разгадать силуэт и дать тому некое название. Не удалось. Разгадать не удалось, а название придумалось само собой – Фирро. В имени оном не наличествовало смысла, да разве он обязателен? Лет семи или осьми от роду – он тогда уже умел читать-писать – приснилось ему это странное словечко. В ночном видении мальчик посетил чужой мир, где таинственные, но могучие существа говорили на непонятном языке. «Фирро» означало «солнце». Тот сон являлся не единожды, по крайней мере, тогдашняя нянька Лукерья шепотком делилась с барыней, что ночь через ночь Флорушка подскакивал на постели, садился с закрытыми глазами и много, бессвязно бормотал. Слова не нашенские, а будто и со смыслом.

Когда он вырос, все это минуло и забылось. Осталось только слово «Фирро» – единственное из всего потусонного мира. Он часто его повторял, пока мастерил лук или неумело сколачивал первые подрамники. Повторял, повторял и вдруг заметил, что на каждую репетицию амулетик вроде мерцал нутряной искоркой. Тогда и придумалось назвать его этим именем. Оно вдвойне нравилось тем, что начиналось с той же самой буквы Ф, вроде тайно предначертанный знак.

Подросший Флоренций нечасто вспоминал про таинственный мир, куда его пускали во сне, но и не забывал напрочь. С Фирро же он не расставался, памятуя о том единственном отцовом письме, что хранилось в заветной шкатулочке Зизи. Имелся ли прок от оберега или нет, но судьба часто и широко улыбалась его владельцу.

Теперь он сидел, уставившись в ночь, изредка гладил пальцем хладный аквамарин, размышлял. Предметом служила жуть. Удручающее происшествие выпадало из привычных и правильных рамок, давать ему оценку представлялось непростым.

Итак, могло ли сложиться, что на островке горел не господин Обуховский, а некто другой? При известной доле ловкости – вполне, ежели ему потребовалось исчезнуть: сжег бумаги, дождался первой почтовой кареты, вышел к воде, перекрестился и шагнул мимо костра. Вполне можно устроить, циркачи и цыгане вытворяют еще не такое. Однако где он взял тело, чтобы выдать за свое собственное? Неужто убил?.. М-да, мог и убить. Выбрать схожего по конституции, задушить, переодеть в господское платье и отправить в огонь, едва показалась на пригорке морда коренного.

Выходило, господин Шуляпин вовсе не таков выдумщик. Восхваляемый же художником глаз ни в коей мере его не подводил: крестное знамение Обуховский клал самолично. Но к чему сей театр?

Флоренций потрогал Фирро, и аквамарин заметно поголубел на лунном свету. Так часто случалось, когда голова полнилась идеями. Более того, если придумки нравились амулету, он теплел, в противном случае – холодел. На этот счет имелось не одно наблюдение. Они подтверждались ошибками, так что не стоило травить бедный кусочек камня излишними подозрениями, однако… Сейчас аквамарин ожег палец льдом.

Хорошо… Допустим, взор подвел своего хозяина, оплошал: то был совсем не Ярослав Димитриевич… Листратов осторожно коснулся аквамариновой фигурки. Опять! По телу протопотали меленькие холодные мураши, словно хлебнул студеной водицы. Значит, обмана не случилось, он видел именно что Обуховского и никого иного.

Рассуждения проследовали далее. Что, если господин Янтарев тяготился данным некогда обещанием и желал выдать дочь за кого-нибудь побогаче и поименитей? Подобные предосудительности встречались сплошь и рядом, так отчего бы не в оном случае? У мануфактурщика имелась сотня способов избавиться от нежелательного просителя, самый простой – откупиться. Или подговорить, чтобы вызвали на дуэль и там прикончили. Или чтобы тати подкараулили в лесной глуши. Зачем же так изощренно? Не исключалась и каверза: довести угрозами до самоубиения. Между тем опять же никто не отменял веревку и пистолет.

Художник не представлял цели своих умоискательств, но и отказаться от них не мог. Любопытное всегда влекло его пуще прочего. Маленьким он подолгу застревал на берегу, считая закатные минуты, – силился постичь тайну темноты: откуда она нападала и куда девался весь бесконечный свет с земной поверхности. Когда со двора пропала телега, он три ночи не сомкнул глаз, пока не вычислил позарившегося на нее. То же с покраденной из клетки певчей птицей. Даже потерянные лошадью подковы не давали ему уснуть, пока не сыщутся. На любой вопрос требовался ответ, тем паче на такой заковыристый.

Указательный палец в который раз нежно коснулся амулета, и ладонь сразу схватила его, сжала: аквамарин едва заметно согревал. Да, самый явный из причастных – Янтарев, не без его наущения оборвалась жизнь злополучного Ярослава Димитриевича. Тогда ворог грозен и коварен, с таким не сладить с полплевка. Вот и Кирилл Потапыч ринулся его защищать наподобие хоругви посреди баталии, дескать, тот не помышлял вероломства, наиприличнейший человек. Если полицейские власти спелись с богатеями – пиши пропало. Завиноватят самого Флоренция, упекут в острог, и все с одним – лишь бы сокрыть истину. Как бы ни заламывала старенькие руки Зизи, как бы ни свирепствовал нанятый на ее последние деньги столичный адвокат. Властям так привычнее хоть в заморских землях, хоть туточки, на матушке-Руси.

В заоконной темноте заухал филин, большая птица сорвалась с ветки и, невидимая, захлопала крыльями. Мерно и торжественно журчала река, убаюкивала. Русалки ей нынче не подпевали. Глыбы древесных крон застыли на фоне густого чернильного неба, они дышали далекой грозой. Над миром властвовала луна, завораживала притворной добротой, обещала долгий покой и вдохновение, но всем ее посулам срок – до рассвета. Аквамариновая игрушка мерцала приветливым голубеньким глазком, вселяла надежду на вспомоществование. Пожалуй, древний резец все же старался выточить ангела или другое неземное существо для поддержания духа. Надо бы его подкармливать, однако молодой ваятель не знал, чем питались оные чудесные твари.

По двору осторожными шагами прокралась босая тень, беззвучно сложилась пополам, что-то подняв с земли. Флоренций отодвинулся в глубь комнаты. Через минуту к первому силуэту присоединился второй, пониже и потоньше – девичий. Парочка обнялась и воспоследовала в сторону конюшни. Не скрипнула воротина. Не заквохтали спросонья куры. Ясно: пристроились на уличном сеновале у овина. Хорошо им.

Он медленно разжал ладонь, опустил Фирро назад, на деревянную плаху подоконника. Господская рубаха тонкого полотна повисла на спинке кровати, на плечи опустилась грубоватая льняная. Она хрустела свежестью и наводила на мысли о глубоком бестревожном сне. Сразу потянуло зевать и креститься. Листратов скинул панталоны, не зажигая света, омыл в тазу ноги и приготовился нырнуть в разобранную постелю. Напоследок он подошел к окну пожелать спокойной ночи своему амулету.

– Ну что, – спросил вкрадчивым шепотком, не всерьез, а больше стесняясь собственной легковерности, – и вправду превеликий и прегрозный Ипатий Львович изыскал способ избавиться от неугодного зятька или оно все придумки? Стоит ли обороняться или отпустить на волю Господа нашего? Сбережет ли?

Палец осторожно прикоснулся к аквамарину и вздрогнул: фигурка явственно отдавала холодом.

* * *

Все непростые полторы недели, что Флоренций Листратов пребывал в родных стенах – отсыпался, отъедался, залечивался, мечтал, – его опекунша упрямо отказывала визитерам, но с охотой принимала записки. У нее набралась для воспитанника целая разноцветная коллекция. На самом верху, разумеется, от родни: внучатых племянников Антона и Александры Елизаровых – детей кузена Семена Севериныча. Еще от Петра Самсоныча и его отца Самсона Тихоновича Корсакова, младшего брата покойной Аглаи Тихоновны. Соседи по большей части тоже прослышали о возвращении местного фрязина, обрадовались – кто-то искренне, кто-то согласно этикету. Разъевшийся на сметане Игнат Митрошин примчался самолично с двумя бутылками хорошего вина еще на третий день, когда Флоренций ездил в Трубеж к доктору. Повеса Игнатка много лет подряд от души лупил малолетнего Флора, гонял по курятникам и дразнил Феником, сам не зная, что это такое. Зизи крепко помнила о том. Митрошин убрался из Полынного ни с чем, оставив приглашение на именины младшей сестрицы. В кривой, писанной круглым неумелым почерком эпистоле выражалась надежда, что старинушка до тех пор излечится и явится на означенный прием во всей красе.

Кроме него приезжали посыльные от Полуниных, напрашивались, жаждали обновить знакомство. Барыня Пелагея Романовна прозрачно намекала, что прибудет с дочерью Глафирой, но Зинаида Евграфовна и без ее медвежьей предупредительности понимала, что той неймется пристроить засидевшуюся Глашку замуж. Ах ты ж, какова судьба! Эта Пелагея Романовна являлась как раз той самой, кого повел под венец сорвиголовый Сергей Полунин, получив от юной Зиночки от ворот поворот. Тому минуло больше трех десятков лет. Иногда Донцова минутно сожалела о несложившемся. С Пелагеей Романовной она была неизменно любезна, но холодна: не то чтобы ревновала, а все же всякий раз думала, что это место могло принадлежать ей самой. Сергей Егорович уже давно в могиле, его унесла горькая. Вдовица же с трудом женила на деньгах сына и никак не могла пристроить дочь. Все обернулось как в зеркале: сегодня ты по эту сторону, а завтра уже по ту.

Еще Анна и Георгий Кортневы ежедневно закидывали записками, интересовались здоровьем, слали приветы и тоже горели желанием отдать визит. Попадались и незнакомые автографы, но это все от неких коммивояжеров.

Зинаида Евграфовна четко блюла диспозицию: сначала принимать собственный ближний круг – Анфису Гавриловну и Марию Порфирьевну (старым дамам требовалось потрафить!) – и лишь затем допускать к порогу бездельников. Она велела Степаниде исправно относить записки наверх, но не дожидаться ответа. Более того, самому Флоренцию во время памятного разговора в минувший четверг наказала не спешить отписываться, подпускать туману.

– Да зачем же мне темнить, тетенька? – Он пялился на нее подзажившим глазом: до этого пробовал содрать коросту на щеке, однако поторопился и теперь в ранке набухала капелька крови.

– Затем что положено. Негоже есть сразу радоваться, как на Пасху, пусть думают про нас, судачат.

– Судачат? И зачем же?

– Затем. Чтобы не забывали приглашать.

– Куда же? К кому?

– В общество. Эх! Все ведь есть объяснять надо.

Флоренций понял, о чем тужило ее сердце. Он не дворянин, не помещик, его могут запросто обойти ангажементом на очередное суаре или катания. А ей обидно, для нее он как сын.

Событий набралось с небольшой воз: реновация в мастерской, Шуляпин с его глупостями, первый – такой неожиданный! – заказ, снова суета с мастерской. В общем, дело пока так и не дошло до посиделок с приятелями. Однако нынешним четверговым утром, после вчерашнего салюта Аргамаковой и горячих новостей земского исправника, нетерпеливые Елизаровы безо всякого приглашения подпирали донцовское крыльцо. Флоренций предназначил этот день для визита к доктору. Не сплелась косица! Вчера пришлось манкировать по причине Леокадии Севастьянны, сегодня из-за дорогих гостей. Вот она – затягивающая деревенская необязательность. Так и вся жизнь пройдет.

Елизаровы привезли еще одно обещанное приглашение на именины к Митрошиным. Кажется, там раскидывались ими, как леденцами на Святках. Глава семейства Семен Севериныч, невысокого роста, быстрый, востроглазый, в любое время ходил в замасленном картузе и кавалерийских сапогах, под ногтями грязь, да и сами руки вовсе не барские, заскорузлые, дочерна загорелые, поросшие седым щетинистым волосом.

Он пестовали новую породу коней – замечательную! Ее решили так и назвать – елизаровской: черные рысаки с белой полосой от лба до хвоста, в холке не ниже орловских, сильные и приметные. Правда, в коннозаводстве не все шло гладко, однако раззадорившийся барин уже возмечтал о бегах и выставках, ярмарках и вельможных выездах.

Супруга его – Ася Баторовна – происходила из степняков, ее предки ходили в поход под половецкими хоругвями. В прошлом веке дед Аспандияр женился на русской и осел на славянском берегу Днепра. Семен Севериныч, подвыпив, любил подшутить над супругой, мол, все золото казанского хана, что искал-искал, да так и не нашел Иван Васильевич, утащили в подседельных сумках всадники рода Кабырга. Так или не так, но родичи с той стороны не бедствовали, хоть кипчакского в них осталось не боле осьмушки.

Единственный сын и наследник Антон Семеныч – не в отца высокий, тонкокостный, кудрявый, вечно задирающий кверху горбоносую голову – на первый взгляд живехонько горел фамильной страстью вывести новую конскую породу. Между тем Листратов считал его интерес легковесным, не дотягивал тот до родительского на пуд или все пять. Антон числился на службе в кавалерийском полку, но уже полгода отсиживался в родном имении Заусольском в бессрочном отпуске по ранению. На самом деле рана его носила бытовое свойство: фокусничал на лошади да навернулся, сломал ногу. Полковой доктор наложил шину и отправил домой залечиваться. Теперь бравый поручик хромал и сильно горевал по этому поводу. Оказалось, что его тоже пользовал доктор Савва Моисеич, велел делать специальные тренировки и предрекал нескорое, но окончательное восстановление.

Дочь Елизаровых Александра Семеновна несказанно похорошела за то время, что Флоренций не имел удовольствия ее лицезреть. Дикая лань с чернющими ресницами над зелеными прудами, с чертами тревожной, ненашенской красоты грозила свести с ума немало отчаянных головушек. Донцова называла ее хитрющей – сразу видно, половецкая кровь! Вроде смирная, послушная, улыбается пухлыми вишневыми губками, а всегда по-своему сделает и еще завиноватит несогласного. Она тоже не оставалась равнодушной к лошадкам, каждый день совершала верховые прогулки и обскакать могла любого молодца.

Прелестная Сашенька пробудила внутри Флоренция что-то совсем ненужное, зато вдохновила на прекрасный этюд с амазонкой. Это будет рельеф из красной вишни с убегающими за горизонт холмами. Должно выйти броско, монументально. Он решил, что непременно вырежет такой, как только расквитается с Леокадией Севастьянной.

Семен Севериныч с Асей Баторовной мало ели и много расспрашивали про заграницу. Наконец дело дошло и до последних нетривиальных событий.

– А что ж ты, Флоренций, молчишь про самое любопытное-то, а? – Барин почему-то воззрился не на молодого художника, а на его опекуншу. – Ты ведь умудрился с подлету угодить во все губернские сплетни! Каков, а?

– Мне то вовсе не в радость, дядя Семен, – прямодушно признался Листратов, назвав помещика по-домашнему, будто недолеток.

– Ясно, что не в радость, – передразнил его Антон. – Кому такая жуть в радость?

– Вот и есть то самое, что жуть. – Флоренций вцепился в привычное словечко. – Теперь капитан-исправник чинит дознавательства – что, дескать, да как. А мне и молвить нечего. Я того господина единожды видал давным-давно, более и слыхом не слыхал.

– Да что там дознавать-то, а? – взъярился Елизаров. – Сумасброд, не хуже папаши. Тот всю жизнь был ипохондриком. Мнились ему в лесу оборотни или что похуже, оттого велел леса вокруг имения вырубить. Потом еще поговаривали, что ведьмы к нему наведывались, оттого и убрал подальше лесные чащи, оберегаючись. Ан они все одно супругу утащили в свои тенета. То есть это он так считал, покойный Димитрий Иваныч. Вот так. И сынок такой же полоумненький. Прибыл в свое имение по весне, все время сидел у себя затворником, никого не звал и ни к кому не ездил. Усадьба совсем запущена, а? Оттого люди умом и трогаются – от одиночества и неприкаянности.

– Не в том лишь одном дело, – не поддержал отца Антон. – У Ярослава Димитриевича, слыхал я, водились изрядные карточные долги. Сослуживец мой Быстров при мне же слал записки с требованием рассчитаться, еще полковой писарь доносил про ротного командира Езубенкова. Тому Обуховский задолжал страшно сказать сколько. Так что полоумный-то полоумный, а долгов наделал. Посему и с собой порешил, дабы не позориться.

– Вот как, – озадаченно хмыкнул Флоренций. – Выходит, имелись резоны.

– Еще бы не имелись, а? Янтарев-то не чекмень располосованный. – Семен Севериныч азартно хлопнул ладонью по колену. – Он ни в какую не попустил бы дочь мыкаться в долгах. Вывел бы на чистую воду молодца, отчихвостил, наподдавал, да и прогнал взашей. Нравом-то Ипатий Львович крутенок.

– Так Ипатий Львович о долгах Обуховского разве не оповещен? – потерялся Флоренций.

– Нет. Это стало известно, уж как ты прибыл. После гибели, получается, а? Раскрылося. До того с тщанием пряталося.

– Как же именно раскрылось?

– Как? Да так. Как все раскрывается? – Семен Севериныч отделался туманным кивком и погрузился в чашку с ароматным смородиновым духом.

Листратов вопросительно взглянул на Антона Семеновича. Тот хмыкнул:

– Третьего дня донесли батюшке. А я-то допрежь знал, еще из полку.

– А кто именно донес оное? – не удержался Флоренций.

– Знамо, конюх.

Еще бы! Елизаров-старший любыми сведениями разживался прежде прочих помещиков, потому как черпал их непосредственно из мужицкой гущи.

– Вроде из губернии оповестили, что разыскивают некие господа. А то с чего бы ему запираться у себя и носу не казать? – шепнул Антон, наклонившись.

– Что с того, что разыскивают? Верно ли, что оно из-за долгов?

– А с чего бы еще?

– Но ты-то доподлинно знаешь про денежные нелады? Или тоже вроде как? – Листратов то ли шептал, то ли шипел.

Дамам о ту пору уже прискучило сострадать, и они все втроем взволнованно обсуждали платье Сашеньки, специально заказанное для грядущего сезона именин, суаре и балов.

– Доподлинно, – более кивком, нежели словесами, подтвердил Антон Семеныч. – Я – доподлинно. Просто не соотносил. Там говорили про некоего Обухова. Я и не думал, что про нашего Обуховского.

– Молодые люди, полно вам шептаться! – недовольно крякнула Зинаида Евграфовна. – Вон Сашенька заскучала.

– Ни минутки, тетенька, – нежным колокольцем откликнулась Александра Семеновна. Она с подлету завела тему про какого-то новорожденного жеребеночка, Антон подхватил, принялся нахваливать, даже вскочил и прошелся по гостиной, демонстрируя, как славно тот ставит ножки. Компания развеселилась, потеплела. Наступила очередь Флоренция выспрашивать про новости Заусольского, и оных сыскалось без числа, хоть и все немножко заплесневелые. В сумбурном перебивчивом разговоре Антон Семеныч несколько раз упомянул Лихоцкого, которого тоже ждали послезавтра на именины, вроде как предупреждал. Притом он сильно веселился по поводу предстоящего отъезда отца с матерью, наверное, запланировал не одну и не две шалости, а целый обоз.

В отличие от брата Сашенька мало смеялась и все больше смотрела на Флоренция колдовскими зелеными глазами.

Откушав, семейство отбыло к себе. По завершении их визита наметился план непременно заняться красками и писать портреты.

Коли уж с утра двери Полынного открылись для Елизаровых, после обеда следовало ждать Корсаковых – вдового Самсона Тихоныча с сыном Петром Самсонычем. Так и вышло. У барина смоляной черный волос смолоду кучерявился, а к старости превратился в седого барашка с едва заметной проплешиной. Нос набекрень он поставил еще в детстве, а с годами изуродованный орган обвисал, подтекал, краснел и грозил вконец съехать набок. Молодой барчук желтел соломенной макушкой, как неродной отцу, дул толстые розовые щеки с прыщами, сонно смотрел на стол, выбирая кусок повкуснее. С Петром Самсонычем у Флоренция не складывалось, у Антона Семеныча равным образом. Старшие им за это пеняли, но без проку. Тот уродился неуклюжим молчуном и нынче, в гостях, дремал с широко раскрытыми глазам без ресниц, отчего его взгляд становился каким-то птичьим. Старшая же дочь Корсакова Софья Самсоновна находилась в отъезде – выбирала приданое к скорому замужеству. О том по большей части и говорили. Свадьба намечалась, как водится, на осень, хлопоты завалили Корсаковых с головой.

Самсон Тихоныч в свой черед посетовал по поводу происшествия с Обуховским, потом заявил, что дела в имении покойного давно скатились с горы, и лично его мало удивило бы, пойди тот по миру. А в таких случаях, как известно, нередко выбирают пулю в лоб.

Видя, что хозяйка утомилась, они не задержались допоздна. Тем и закончился четверг, не пустив Листратова ни к доктору, ни в мастерскую к важной работе.

В пятницу же его ждал Кирилл Потапыч, чтобы совместными усилиями выудить правду из ямщика Васьки Конопаса: того обещали доставить из-под Стародуба под присмотром десятских, как бы опять не убег. Чувствуя в себе довольно сил и задора, чтобы не телепаться в дрожках, а пуститься в путь верхом, Флоренций попросил Еремея оседлать ему самую ходкую кобылу – Снежить, кою он выделял из прочих еще с жеребячества. Кличка придумалась сама собой из-за непорочной, без единого пятнышка лилейности. Так же называлась и протекавшая близи быстрая, сумбурно быстрая речка. Удивительно все-таки, как совпало данное имя с прытью. Хотелось надеяться, что и у него самого все так же чудесно сопряжено, что несвяточное и вообще нерусское имя Флоренций притянуло к себе какой-никакой талант и рано или поздно расцветится признанием.

На густо-зеленые берега Монастырки нацелились острые желтые стрелы, кое-где они протыкали тучные доспехи леса, но по большей части не причиняли вреда владениям леших и русалок. Чаща дышала прохладой и волчьими клыками, оттого подгоняла кобылу бодрее любого хлыста. Река журчала совсем иначе, нежели ночью, – деловито, рыкливо. Ее перебивала перекличка крестьян за лысым пригорком, с отмели доносился скрип уключин. На полезную чашу весов лег еще один хлопотливый летний день, сделав ее увесистей.

Проезжая мимо светлого березняка, Флоренций замедлился, но нет – дева нынче не плутала меж бледными стволами, не дразнила мавкиной улыбкой или болотными цветами. Он выглядывал ее, привстав на стременах, не нашел и поскакал дальше, не столь удрученный, сколь раздумчивый. Мысли ожидаемо закрутились вокруг жути. Если верить Семену Северинычу и его Антону, Обуховский все же отяготился долгами. Оно, пожалуй, худшее из зол. Безденежному дворянину везде закрыт ход. Если простонародный бедняк всеми привечаем, потчеван и одаряем, то лицо неподатного сословья без тугого кошеля вроде как позорит себя. Несправедливо. Опять же не имеет способности поступить на честную службу либо заняться ремеслом. Крестьянину не зазорно пахать, а благородному зазорно. Мужику не совестно жалиться и выпрашивать копеечку на пропитание, а дворянину совестно. Отсюда и долги, закладные. Он знал много господ беднее самых худородных, но все равно в чистом платье, при орденах, с чеканными седлами, хоть на чужих, выпрошенных конях. Наверное, и Обуховский умудрился промотаться, бедолага. Что же, тем хуже… При наличии кредиторов убраться с глаз долой представлялось завидной удачей. Тогда складывалось, что он поджидал свидетеля, якобы прыгал в костер, а на самом деле растворялся в бескрайних лесах, уплывал, уползал ужом за границу и дальше. Но Флоренций привык верить своим глазам и еще привык не сомневаться в подсказках Фирро.

Что до Янтарева, то с ним надлежало под благовидным предлогом свести знакомство. Верилось, что внешность человека сама подтвердит, злодей тот или нет. У негодяев ведь всегда особый прищур, глаза у них смотрят не как у прочих двуногих, а будто через очки, как у змеи. И руки. Кисти тоже выдают с головой – пальцы, их беспокойство. Решено: надо кого-нибудь упросить свести с Ипатием Львовичем, хоть задачка не из простых. Может статься, о ту пору придумаются и вопросы, чтобы себя обелить, кривду отогнать подалее дворовой метлой, а правду вытащить наружу. Так велят Господь и совесть.

Дорогу в Трубеж Снежить проглотила как голодный волк нежного ягненка. Листратов въехал в означенный встречным служилым проулок и натянул поводья.

Вместе с должностью капитан-исправнику предоставлялось от земского суда казенное жилье, оно примыкало к уездной управе. В длинном несуразном доме имелось два крыльца с противуположных фасадов. Первое загородилось забором и предназначалось для домашнего пользования. Второе, наружное, поджидало челобитчиков, кляузников и прочую бесполезную братию. Подобное зодчество не больно радовало жильцов, потому что просители получали возможность дотянуться до служивого человека в не установленное приказом время: вечерами и даже ночами. Собственно говоря, жалобщики и рвались-то больше всего потемну, после трудов. Кирилл Потапыч проклинал эту их привычку, просил отселить его от конторы, но земской суд в Трубеже состоял из людей бывалых, умудренных, так что за жилье приходилось отрабатывать сполна.

Служебный вход приводил в просторную комнату с лавками по стенам, где в любой час полагалось присутствовать десятскому. За ненадобностью это время сократилось до двух часов перед обедом, а дальше как получится.

В приемной толпился люд, Флоренций поискал, кому бы доложить о прибытии, не обнаружил подходящей особы и смело постучал в широкую исправничью дверь. Кирилл Потапыч сидел в большой комнате один-одинешенек. При виде Листратова глаза его заиграли, повеселели.

– Ну что? Будем устраивать представление, тьфу-ты ну-ты? – доброжелательно спросил он.

– Как получится, – буркнул пыльный, запыхавшийся в дороге Флор.

Исправник бодро подбежал к окну и заорал кому-то во дворе:

– Заня! Заня, тащи сюда Конопаса!

Через минуту вошел здоровяк, которого Листратов видел в самый первый день, – тот сопровождал к жути попа и земского старшину. Художник приветливо кивнул, Заня расплылся в разудалой щербатой улыбке. Следом за десятским сторожко, будто его собирались здесь стегать плетьми, вполз пегий Василий. Он горбился, казался ниже ростом и худее, руки мяли поярковую шапку, халат из синей китайки лоснился на локтях и мохратился понизу, на ногах вместо юфтевых сапог, как в прошлый раз, волоклись простые лапти. Глаза смотрели мутно, словно залитые киселем, губы подрагивали.

– Звиняйте, справная одежа попортилась. – Ямской шмыгнул носом и подергал за полу своего халата.

– Ты что же, Василий, прятаться удумал? – грозно начал Кирилл Потапыч.

– Ни-ни. Я… я до кума подался, у его плуг лишний, а мне в том корысть.

– Ишь ты, хозяйственный! А что мы тебя ищем по всей губернии, в том чья корысть? Моя, что ль? Давай выкладывай начистоту: вез ты этого мещанина в прошлое воскресенье из Стародуба? – Исправник нахмурился, но сидевший в нем домовой никак не желал уступать свое место суровому представителю власти. Он так и остался добродушным толстячком с театрально сведенными к переносице бровями.

– Ась? Хто? Его?

– Да, его вез или нет? Отвечай.

Васька Конопас пощелкал голодными зубами, помотал головой:

– Не упомню.

– Что значит «не упомнишь», любезный? – подал голос Флоренций. – Как оно не упомнишь? Посмотри-ка на меня. Разве не со мной ты плавал на остров, где несчастный господин живота себя лишил огненной мукой?

– Ась? Живота лишил? Да… Но я оттого до икоты спужался, так теперь-то ничего толком не упомню.

– Эй, голова твоя осетровая! – прикрикнул на него Шуляпин. – Ну-ка, не верти рылом и отвечай закону: был с тобой мещанин Флоренций Аникеич Листратов? Если не он, то кто был? Или ты один там был? Или вообще не был?

– Не был! – Васька радостно ухватился за спасительную соломинку. – Не был я там, вот те крест. – Его рука вяло поднялась до пуза, но не сотворила крестного знамения: просто повисела и за ненадобностью вернулась обратно к донельзя измятой шапчонке.

– Не был? – заорал Кирилл Потапыч. – Как это не был, когда станционный смотритель показал, что ты повез этого мещанина поутру в воскресенье сего года месяца мая двадцатого числа?! Еще двойной бакшиш попросил за то, что в праздник наказали на передке сидеть?!

– Говорю же, не упомню… – заканючил Васька.

– Щас запру тебя, а допрежь батогом угощу, так мигом упомнишь, – подал голос молчавший доселе Заня и начал демонстративно закатывать рукава, оголяя могучие предплечья.

– Не надо! Ну, вроде вез. Я на ряхи непадкий. Не припомню, единый или не единый.

Флоренций поразился: неужели так бывает? Сам он мог узнать всякого, с кем довелось побывать в одной компании, начиная лет с десяти, а то и раньше. Все лица стояли перед ним как живые, даже те, кто промелькнул в жизни быстрой стрелой и пропал навсегда. Как можно не помнить черты человека, с кем провел полдня в одном экипаже, да еще всего-то десять дней назад, да еще с незабываемыми приключениями?

– Так вспоминай! – продолжал наседать Заня.

– Да брось, нам и без того известно, – вдруг смягчился капитан-исправник. – Теперь скажи нам, Василий, ты когда увидел костер? Когда человек рядом с ним стоял или когда он уже сгорел?

– Ась? Сгорел? Ну да, сгорел.

– То есть ты не видел, как он самолично в костер прыгнул?

– Нет! За его не скажу, – он покосился на Листратова, – а лично я не видел.

– Как же так? – Флоренций постарался говорить спокойно, рассудительно, даже доброжелательно. Ему подумалось, что этим тоном получится вернее и быстрее добраться до цели. – Мы с тобой ехали, там увидели человека на островке. Остановились. Он перекрестился. Ну, припомнил?

– Ни! Не упомню.

– А могло быть так, что ты куда-нибудь отлучился по надобности, а мещанин Листратов остался возле экипажа один и все видел один? – вкрадчиво спросил Кирилл Потапыч.

– Один? Да, один могло.

– А ты куда подался?

– Ась? Я? Никуда.

– Как же так, тьфу-ты ну-ты? То говоришь, могло, то говоришь, никуда. Как тебя понимать?

– Могло быть, что подался, а могло быть, что и нет, – выкрутился Конопас.

– А могло быть так, что ты отлучился, а твой пассажир в то время добрался до острова и что-то там натворил? – гнул свое исправник.

– Могло. И так тоже могло.

Флоренций стоял оглушенный. Если верить этому Конопасу, в тот злополучный день могло совершиться все что угодно. И бессовестный капитан-исправник упрямо клонил в предательскую сторону. Вот оно каково лицо кривды. Он сухо откашлялся и без спроса влез в дознавательство:

– Послушай, любезный, так ведь могло статься, что это я куда-то отлучился, а ты добрался до островка и чего-то там натворил?

– Ась? Я? Ни, я ништо, я даже не видел толком.

– Чего не видел?

– Ништо. Все как в огне, все едино. – Речь Конопаса окончательно утратила связность. Капитан-исправник смотрел орлом, Заня бездумно поправлял уже давно и умело закатанные рукава.

– Тогда скажи, не привелось ли тебе захлебываться тот день в реке? – с деланым сочувствием спросил Листратов.

– А как же! – обрадовался Конопас. – Думал, из меня дух вон!

– И зачем же тебе сподобилось в воду лезть? За коей надобностью?

– За тобой же, барин.

После этих слов Шуляпин отвернулся, пряча довольную усмешку.

– И мы с тобой вместе, доплыв до оного островка… уселись удить рыбу. Так ведь?

– Ништо! Чем же удить? Врешь, барин.

– А что же мы делали?

– Там же… евонный… пожар там был, его тушили.

– И человека нашли? – победно заключил Флоренций.

– Выходит, так.

– Ну, вот так бы сразу, тьфу-ты ну-ты! – Капитан-исправник уселся за стол и резво принялся что-то писать. – А то развел здесь винокурню. Говори, что еще видел? Каков был тот человек? Крестился или нет перед кончиной?

– Ништо! Ништо не видел, ништо не упомню, ништо не смякитю. – В кисельных глазах Конопаса металась паника, пальцы судорожно сжали шапчонку, будто оная представляла собой веревку, которая извлечет его из пагубной трясины. Шуляпин видел, что от такого запуганного свидетеля вреда больше, чем проку.

Заня побагровел от досады.

– Тогда скажи мне, любезный, видишь ли ты оный плетень? – Флоренций указал в окно, означенный плетень находился в десяти саженях.

– Ась? Где?

– Во-о-он.

– Видю, как не видеть.

– А сколько там горшков?

– Ась? Где?

– На плетне. Сколько горшков висит на плетне?

– Сколько? – Васька замер с недоуменной полуулыбкой.

– Да, сколько?

Флоренций старался блюсти миролюбивый тон, Кирилл Потапыч и Заня заинтересованно примолкли.

– Не знаю, – равнодушно отмахнулся Конопас.

– Нет, любезный, ты уж скажи нам.

– За что?

– Да просто скажи, и все! – не выдержал исправник.

– Ну два?

– Нет.

– Три?

– Нет. А кутенок вон тот какой масти?

– Ась? Где?

Лица Кирилла Потапыча и Зани вытянулись. Флоренций продолжал любопытничать:

– Да вот же, на крылечке сидит. Каков он цветом?

– Серенький?

– Нет.

– Рыжий?

– Нет. Там нет кутенка. Ты, Василий, давно ли перестал ясно видеть?

– Ась?

– Я говорю, глаза у тебя больные, тебе к доктору надо. – Громко и членораздельно повторил Флоренций, как будто ямщик страдал не зрением, а слухом.

– Погодь, так ты ничегошеньки не видишь? – разочарованно протянул Кирилл Потапыч.

– Видю.

– Ах ты ж, тьфу-ты ну-ты! Вот же сиволапый! Зачнешь ты отвечать по правде или так и будешь околесицу плести?

– Ась?

Допрос окончился не скоро и не принес желанных плодов. Конопас елозил, старался проскочить между вопросами Кирилла Потапыча, Зани и самого Листратова. Бестолковый наплел с три короба небылиц и все с припеком. Он не желал кому-либо зла и в самом деле просто перепугался, хотел спрятаться подальше от жути, закопаться в сеновале и не высовываться до осени или даже до весны. Пока не забудется. Такова косная мужичья природа: думают, что можно все пересидеть, перетерпеть. Василий опасался стать причастным, оттого и дурил, подводя под монастырь Флоренция. Глупо надеяться отыскать в болоте чайную розу.

Ямщика вывели вон и спровадили с крыльца пинком. Надоел. Оставшись наедине с художником, Шуляпин подошел к кабинетному шкапу, открыл дверцу, вытащил графинчик и налил себе в рюмку чего-то пахучего малинового. Флоренцию не предложил.

– Ну что, сударь мой, сами изволили видеть, с какою великою охотой подтверждает ваши слова Васька-то. С эдакой радости отчего бы мне не заподозрить, что вы его подговорили, а в самом деле все происходило совсем не по допросным ведомостям?

– Извольте, Кирилл Потапыч. Мне кривляться и лукавить резону нет. Распрей с Ярославом Димитриевичем у меня не наличествовало, мы и не знались. Ежли то был не он, руку на отсечение тоже не дам. И споспешествовать мне ни к чему: для оного требуется приятельствовать.

Капитан-исправник снова подошел к шкапу, вернул рюмочку на место, но на сей раз неплотно притворил дверцу, так что из-за нее поблескивал малиновой загадкой графинчик, показывала тощий белый бочок стопка бумаг, подглядывала темнота. В комнату опять сунул нос Заня, на этот раз притащил пьяную бабенку в разорванной и замусоленной рубашонке самого дешевого ситца. Флоренций понял, что ему пора откланяться, но просто так уходить не хотелось, и он зачем-то наклонился к исправничьему столу и вымолвил вполголоса:

– Не беспокойтесь, любезный Кирилл Потапыч! Я непременно докопаюсь до истины, кто бы ни стоял поперек дороги. Обречь себя либо кого иного безвинного не позволю, не таков уродился, не для того меня растили. На том прощайте.

Он вышел на крыльцо, подозвал свистом Снежить, легко и зло вспрыгнул в седло. В голове шумела пустота, не затесалось ни единой мыслишки, как исполнить обещанное исправнику. Но тем лишь занятнее…

Запертое лесами домотканое общество едва-едва дождалось субботы, чтобы приступить к наряжанию и репетициям острот. В гардеробных зашуршали шелковые голоса юбок, лент, чепцов, сорочек, галстуков и прочей необходимости. Конюшенные чистили и без того атласных коней, кое-кто вплетал в гривы полевые цветы или тесьму, девки замотались бегать взад-вперед с утюгами, щипцами и тазами, мамаши хлопотали с последними наставлениями, папаши прилаживались к графинчикам, дабы поднять настроение до нужной температуры.

Зинаида Евграфовна укатила загодя, ее потребовала к себе неугомонная Анфиса Гавриловна, чтобы ехать вместе, предварительно вооружась последними новостями. Марии Порфирьевне нездоровилось, оттого подругам предстояло обойтись без нее и без ее полезной наблюдательности. Посему Флоренцию предоставилась свобода в выборе платья и право добираться верхом. Оная вольность порадовала, равно как предчувствие, что нынче состоится знакомство с Ипатием Львовичем. На именины звана вся округа, этот случай как специально подстроен для его приметливого глаза.

Все время до полудня заняла одна Леокадия Севастьянна, вытеснив из головы и бестолкового Ваську Конопаса, и вредного капитан-исправника, и саму жуть. Натрудившись и напотевшись, Листратов зашел в предбанник, там ополоснулся, после перекусил и взбежал к себе. Через минуту из гардеробной послышалось веселое и удивленное посвистывание – им ознаменовалась находка подходящего случаю костюма. Не мудрствуя и пользуясь привилегиями художника, он выбрал потертую рыжую куртку из тосканских запасов и просторные нанковые панталоны, на голову нацепил неношеный (потому что не по размеру) берет из замши – подарок Зизи в прошлый приезд. С собой был прихвачен ранец, в нем альбом и рисовальные угли.

Послеобеденное небо тоже решило приодеться – запеленалось пушистыми непрозрачными облаками. Еремей уже оседлал Снежить, Флор вскочил в стремена, направился в недалекое и небогатое село Козырево.

Старый, заросший плющом и барбарисом дом Митрошиных едва проглядывался сквозь зеленую бахрому. Ветви огромных дубов – привратников у въезда в имение – скользили по крышам подъезжающих экипажей и грозили сорвать шляпы с конных. Все окрестное помещичество уже набилось в небольшую гостиную на празднование пятнадцатилетия юной барышни Елизаветы Ивановны. Внутри дома перемешались старье и роскошь: тут и там модные козетки, а на полу протертые половицы, обои перелицованы, зато на каминной полке начищенные до блеска серебряные канделябры. Праздник настаивался на еловых шишках, свисающих гирляндами с карнизов, натертых до блеска перильцах и самоварах, колготе дворовых и беспричинных повизгиваниях из детской. Везде пахло ванилью и кутерьмой, тощий ковер на полу мыкал горе, не имея сил впитать в себя шорканья и топотание. Вынутые из недр кринолины с благородным изяществом заслоняли собой щербины на деревянных, давно не подновляемых панелях, фраки взяли на абордаж буфетную, ленты собрались в один кружок, седые букли – в другой.

Хозяйка Амелия Иннокентьевна, полная улыбчивая дама, водила гостей по комнатам, показывала:

– Тут у нас детоньки, мы им вот и пианинко купили, и скрипочки. Учитель-то наш не придет, отбыл на крестины… Вот классная комнатка, а здесь детки музицируют.

Хоть именины и считались значительным поводом, мужчины заявились кто в чем. Георгий Кортнев – в рабочем сюртуке с заплатами на локтях, Алексей Колюга – в коричневом дорожном полукафтане. С последним Флоренций познакомился перед крыльцом, прежде не доводилось. Хозяин дома – румяный, соломенноволосый и громогласный Иван Палыч в тесной охотничьей куртке – всех приветствовал одинаково: «Гость в дом – радость в нем». Листратова он помнил мальчишкой в коротких, вечно изгвазданных красками штанцах, оттого не причастил дежурной присказкой, а распахнул широчайшие объятия:

– Как же ты, братец, возмужал, отъелся на заморских куличах! Все так же малюешь?

– Надеюсь, что не так же, а много лучше прежнего, – стеснительно потупился Флоренций.

– С Игнаткой моим драться больше не будешь? А то по детству вас и не разнять бывало.

– Нет, на кулачках – это не по моей части. Если будет на то позволение, я бы нарисовал вашу фамилию. На память. В такой светлый день… Потом юные господа вырастут, будут смотреть на себя малолетних и умиляться.

– Что ж, малюй. Только денег у меня не сыщется на твое баловство.

– Какие деньги! Красок нет, все простенько. Мне в радость.

К ним подбежал Игнат, как всегда непричесанный:

– Флорка, никак ты? Наконец-то, а то все недосуг тебе.

– Рад тебя встретить, так мало знакомых лиц, такой колорит здесь, – просиял Листратов, шагая навстречу. – Благодарствую, что помнишь меня. Ну, как провел эти годы? Кого лупил?

– Лоботрясничал на службе, пока не поистратился. Скоро обратно в полк. Пока же отбываю заслуженные вакансии. Вот, пожалуй, и весь сказ.

– Значит, совсем вырос, – с веселостью подытожил ваятель.

Барышни в отличие от господ прихорошились со всей свойственной им старательностью. Глафира Полунина розовела лицом в тон сатиновому платью, ее темные локоны блестели достойным количеством сахарной воды и помадки, на гладкой шее плела хитрую историю золотая ниточка с единственной – зато розовой – жемчужиной. Ее маман смотрела окрест испекшей пряник стряпухой, хвасталась, каким он вышел пригожим. Ифигения Сталповская и ее сестра Августа – дочери предводителя дворянства – соперничали в худобе. Одна совершенно по-щучьи обтянулась сизо-сиреневым атласом, вторая выбрала изысканные черные кружева на персиковом. Одежды прибыли из Парижа и резко выделялись своей высокородностью. Но красивее прочих девиц все же была Сашенька Елизарова в чудесном пестром жакетике поверх салатового платья без причуд. Гладкая прическа под крохотной шляпкой открывала юное личико, чистое, как июньское утро. Глаза веселились зелеными фонариками в тон наряда. Она вообще походила на само лето с его радостным мельканьем, щедростью красок, приветливостью.

Александра Семеновна под руку с братом обошли всех гостей, приблизились к Флоренцию, поздоровались. Он только собрался похвалить ее чудесную внешность, как Антон неожиданно повернулся и припустил со всех ног к вестибюлю. Сашенька осталась, у художника образовался случай рассыпаться комплиментами.

У входа же творилось интересное: туда сбежались кроме Антона Игнат Митрошин, приехавший погостить дылда Пляс, совсем юный Юленька Коростелев – сирота при Пелагее Романовне Полуниной – и даже предводительский сын Альберт Сталповский. За мужскими плечами и спинами не без труда угадывалась белокурая головка.

– Алевтина Васильна Колюга, барышня, – шепнула на ухо Сашенька.

– Благодарю. Сестрица Алексея Васильича?

– Совершенно верно.

Прибывшая прошла глубже в гостиную, и Листратову удалось ее разглядеть. В Алевтине Васильне все опасно приближалось к чрезмерности: огромные очи в непомерно глубоких глазницах, светлые до детской льняной белесости волосы, аккуратно заостренные скулы, безупречный профиль римской статуи. Вся она целиком представляла собой чистый бриллиант. Он вздохнул, Саша нахмурилась. Впрочем, она живо повлекла к белокурой королевне Флоренция, барышни нежно приобнялись. Сбоку образовался Антон, представил приятеля. Тот раскланялся, отрекомендовался и вдругорядь задвинулся в угол. Оттуда рассматривал, сравнивал. Нет, все же Александра Семеновна с ее живостью и теплыми тонами должна быть поставлена на первое место, а эта зимушка-зима, пожалуй, на второе.

Усевшись на стыке подоконника с буфетом, Листратов вознамерился-таки порисовать. Он разложил походный инструмент, усадил напротив окна виновницу торжества Елизавету Иванну и принялся делать наброски. Первый получился плохоньким, второй наметился получше, однако именинница недолго просидела спокойно и убежала на зов маменьки. Ее место занял меньшой братец, но тоже утек, проглотив первый леденец. Затея грозила обернуться провалом.

– Меня разве рисовать не будешь? – обиженно бросил на ходу Игнат.

– Тебя надеюсь скоро увидеть в Полынном, – отвечал Флоренций, не поднимая головы: ему удалось заполучить самую маленькую Митрошину – Тасеньку, очаровательную голубоглазость с пухлыми губками и щечками.

Самсон Тихонович Корсаков с сыном припозднились, едва они ступили на крыльцо, Игнат схватил Петра Самсоныча под уздцы, насел с карточными подробностями так, что не пробиться. Самого Флоренция закружили в разговорах Георгий Ферапонтович Корнев и его вдовая сестрица Анна. Первый кидался резкими суждениями, вторая умничала, чего в ней прежде не предполагалось. Глафира Полунина принялась неприкрыто кокетничать, Антон не отходил от Алевтины Колюги. Сашенька – от отца, а тот – от предводителя дворянства Игната Станиславовича Сталповского, господина столь обольстительного мудрыми речами, что его даже не портило искривленное левое плечо. Его супруга Адольфина Вильгельмовна, будучи самой беспримесной немкой, не вполне освоила искусство русского слова, поэтому иногда выражалась витиевато и невпопад. В остальном же она умно и дальновидно поддерживала мужа и стояла прочной дамбой на пути безудержного разгула уездных сплетен. Респектабельная внешность предводительницы располагала к уважительному отношению: седые пышные волосы искусно собраны в высокую замысловатую прическу, морщины на лице сложены в симметрию, уголки губ всегда опущены, будто на них давил груз разочарования за висящее в гостиной пустословие. Ее серые проницательные глазки охлаждали бесстрастностью и призывали на справедливый суд всякого, на кого падет их колючий взгляд.

Прочие лица были новыми: спесивыми или подобострастными, пренебрежительными или любопытными, почти не попадались физиономии отчужденно-воспитанные. К величайшему огорчению, о сю пору не дал о себе знать Ипатий Львович, видимо, решил манкировать. Флоренций ехал сюда с единственно значимой целью – повидаться с Янтаревым, а выходило, что попусту. Он слушал про урожай и цены на соль, представлял, что ему тоже придется в них участвовать, делить, солить и считать… Настроение неотвратимо портилось.

Гости пили лимонад, кое-кто не отказался и от шампанского, но таковых сыскалось немного. Непривычен русский помещик к гурманским сладостям, ему беленькую подавай да с соленым огурчиком или селедочкой и непременно с капусткой и грибочком. Пирожные опять-таки к чаю располагали более, чем к игристым винам. Обсуждали шепотом последнюю новость – мученическую смерть несчастного Обуховского, и громко – предстоящие гулянья на Купалу. Первой темы Флоренций сторонился, да и второй тоже, потому что все наперебой зазывали к себе.

Наконец ему шепнули, чтобы прошел на веранду, и ваятель послушно последовал за румяным сыном Митрошиных, тем самым – проглотившим леденец. Там собрались седые букли под чепцами – Анфиса Гавриловна, незнакомая тощая старуха в черных кружевах, Пелагея Романовна, Зинаида Евграфовна и еще несколько барынь самого респектабельного замеса. Он представился, выслушал благопожелания, приложился к морщинистым перчаткам, по большей части новеньким, купленным на выход.

– Ну что, батюшка мой Флоренций Аникеич, – начала Анфиса Гавриловна, – нам с Алиной Панкратовной не желаете ли потрафить?

– Да я с радостью! Портретов желаете?

– Нет уж, куда нам. Годы не те. Расскажите, получилось ли у вас подружиться с дорогой заказчицей? Это ведь по нашему наущению…

– С госпожой Аргамаковой? Вполне. Очень, доложу вам, дружелюбная особа.

– И что? Обещала ли она вам, батюшка мой, сыскать невесту по сходной цене?

– По сходной цене? – озадачился Флоренций. – По какой еще цене?

– Ну как же, – удивилась Пелагея Романовна Полунина, которую нечасто допускали в этот кружок, – счастье на всю жизнь забесплатно не дается. Равно и наука, как тем счастьем обзавестись.

– Наука?

– Вот именно. Госпожа Аргамакова – настоящая наученная сваха. Ранее были доморощенные, а теперь все просвещенным способом, голубчик.

– Удивительно, – пробормотал художник. – Нет, пока мне ничего не обещано. Однако благодарю, что рассказали про наученную сваху, теперь я стану иначе выстраивать… м-м-м… жизненную композицию.

– Это не блажь, батюшка мой, а доподлинная наука. – Старухе в черном, названной Алиной Панкратовной, надоело долго молчать. – Мы нынче подучимся ремеслу и зачнем Анфисе Гавриловне с Зинаидой Евграфовной выбирать женихов.

Означенные барыни задрожали добродушным смехом.

– Прошу не забывать и про остальных, – тихо пошутила Пелагея Романовна, намекая на свое вдовство.

Флоренция порадовала возможность разбавить настроение белилами и подцветить кармином. Он развеселился и оставил дам проверить вестибюль. Увы, новых лиц состоятельного толка не пожаловало. Об эту минуту к нему подошла Сашенька и попросила проводить к Зинаиде Евграфовне на поклон. Пришлось вернуться на веранду. Следом за ними туда же заглянула Амелия Иннокентьевна, услышала обрывок интересного разговора и осталась. Как хвост за кошкой, за ней примоталась девка в синем сарафане, в руках поднос со сладостями. Саша взяла конфету, села. Заскучавший художник воспитанно встал за ее стулом. Что ж, придется слушать истории вдругорядь…

– Так что, коли старухи зачнут женихов выбирать, то молодежи сам Бог велел, голубушки мои. – Анфиса Гавриловна подмигнула Амелии Иннокентьевне, намекая и на Игната, и на заневестившуюся именинницу. Притом она покосилась в сторону Сашеньки и Листратова.

– Вроде раньше женихи выбирали невест, – не удержался от остроты Флоренций. – Гляжу, в мое отсутствие многое поменялось.

– Да, поменялось, – припечатала Зизи убедительнейшим тоном. – Теперь все есть по науке. По пси-хо-ло-гии. Это есть сродни медицине, но врачует не тело, а душу. Станем совершенствовать себя самое, а затем и ближних. Так и расцветет наше общество примерным садом.

Все снова развеселились, на веранде стало шумно и задорно, дамы принялись шутовски кокетничать, закатывать глаза и шуршать обертками от конфект. Саше однозначно нравилось.

– Да и мне тоже Леокадия Севастьянна давеча рассказывала об оном. Только про сад речи не шло, исключительно про брачующихся. – Флоренций пододвинул табурет и уселся напротив барынь. Он с каждой минутой терял надежду повстречать здесь Янтарева и теперь желал получить протекцию к оному господину. И никто не мог устроить ее лучше разлюбезных сплетниц. – Вы верите в ее систему?

– Не только верим, но и имели честь убедиться на примерах. – Алина Панкратовна устроилась поудобнее на кушетке. Она уже опорожнила стакан и теперь желала проповедовать. – По молодым летам вы, батюшка мой, не удосужитесь помнить кузена покойной Иды Самойловны Бойкой, нашей добрейшей соседки. Он наезжал сюда по несколько раз в год проведать родню и поторговаться за овечью шерсть. У него на землях сплошные покосы, оттого бесчисленно овец. Так вот, батюшка, лет двадцать пять тому этот сударик венчался с моей сестрицей Ириной Панкратовной (земля ей будет пухом). Ириша у нас была младшенькая, избалованная, тоненькая как стручочек, легкая как перышко. Такую нежную и отдали ироду Демиду Агапитычу. Нет, он ее не обижал, руки не поднимал, ругательствами не обихаживал. Просто скучал с нею, а без нее веселился так, что дым стоял коромыслом. Выпить любил, покуролесить, в шалманы наведывался, играл. Нальется до одури и ну девок молодых за мягкие мяса щипать. Однажды мужик ему поперек слово вставил, так Демид Агапитыч вздыбился, плеткой давай махать, заставил бедолагу раздеться догола и лезть в прорубь. А на дворе зима, снег, метель. С соседями тоже лаялся за копейку или просто так. Особенно спьяну. Ириша моя кроткая все уговорами его, лаской пробовала усовестить. Он ее и слушал, и не слушал. Она перестала знаться с ближними, затворилась, сидела в горнице, аки птичка в клетке. Вскоре ей занедужилось, а после и отдала Богу душеньку свою безгрешную. Мы похоронили ее как полагается и про зятя забыли. У меня уже детки подрастали, не до него. Да и вообще, не ко двору он нам пришелся. Потом еще одна жена у него была, из купеческих. С ней он тоже не помягчел нравом, бурогозил – на полгубернии шум стоял. Та супруга умерла родами, тоже не сдюжила. А потом узнаем: ба! Да он в третий раз сходил к венцу. Взял простую, из крепости. Что не стал долго горевать, то понятно. Дитя от купчихи осталось, девочка, ей нужен женский пригляд. Но как наш Демид-то Агапитыч при бабе изменился! Шелковый, обходительный, слова громче положенного не молвит. Беленькую вовсе забросил, лицом посветлел и будто успокоился. Люди говорили, что новая жена поначалу с ним вместе пила да хулиганила, тарелки била, простыни на куски драла. Он перестал буянить, вот и она присмирела. Теперь живут примерно, оба счастьем светятся. Я сама видела, когда они на похороны Иды Самойловны приезжали. Даже словом перемолвились мы, ласковым таким, безгрешным. Иришу добром помянули. Я рассказала это матушке Леокадии Севастьянне, она и разложила по полочкам. Первые две жены, говорит, были слабыми против его крутого нрава, сдались, не шкнили. Ему с ними скучно, он будто один выступает, весь домашний театр на нем одном. А третья ему под стать: он в бутылку – она за ним, он в драку – она не отстает. Театр на две опоры встал. Так-то прочнее и веселее, что ли. Место в душе его до нее пустовало, просило чего-то под стать своему запалу. Простая русская баба пришла и на то место уселась, стала ему хозяйкою. Ах, если бы это прежде знали, подучили бы Иришку криком вопить да посуду об пол метать. Глядишь, и поныне жива осталась бы.

– Боже мой, как интересно! – вскричала Александра Семеновна совсем как дурочка, хоть Флор полагал ее рассудительной и не склонной к суесловию.

– Не могу согласиться с оной сослагательностью, – заупрямился он. – От чего же, Алина Панкратовна, скончалась ваша сестрица?

– От тоски, батюшка мой.

– А имеется ли у оной тоски название?

– Животом страдала, тоска в ней пухла и гнила.

Листратов предположил, но не стал произносить вслух, что у бедной Ирины Панкратовны развился гной в отростке кишки, сие часто случалось, и от него многие мерли. В таком случае тоска имела вполне вещественные предпосылки. На всякий случай он спросил:

– А к доктору ту тоску возили показать?

– Возили, не помог.

Саша уже почти вытирала слезы, но вовсе не намеревалась покидать пожилое общество. Желая сменить тему, которая заплутала не в той стороне, Донцова переключилась с мертвых на живых:

– И что есть тот Демид Агапитыч? Покаялся?

– Да в чем же, матушка моя? Он-то как раз не виноват. Это внутри него психология такая. Не сам человек творит, а характер внутри него. – Нисколько не утомившись долгим рассказом, Алина Панкратовна подняла вверх указательный пальчик. Он походил на маленькую сухую веточку и обходился безо всяких украшений. Флоренций предположил, что вся шкатулочка с драгоценностями стала барыне велика. Раз не заказала новых – значит, с доходами в их семействе дела обстояли не блистательно.

– Да-да, – подала голос Александра. – Про психологию я читала у Руссо. Очень познавательно.

Флоренций тоже намеревался прочитать означенный роман – «Эмиль» Жан-Жака Руссо. Тот как раз нашелся у Зизи – преподнесла славная Аргамакова, вроде это ее любимая книжица, по крайней мере всем раздаривала. Отчего такой вкус – понятно. Она и сама как русский Руссо в юбке, тоже уповает во всем на природу, только у нее это природа человеческих душ. Но про роман много говорили, хотелось им насладиться, раз уж повезло.

– Психология – уважительная наука, – похвалил он. – Однако отчего бы не предположить, что господин Демид Агапитыч попросту перебуянил? Вышел в лета и помудрел?

– Ты так говоришь, Флорка, потому что жизни не знаешь, молодой есть еще. – Теперь Зинаида Евграфовна вступилась уже за подругу. – У кого внутри сидит дурная кровь, тот не перебесится и до старости. Поживешь – смякитишь.

– Чтобы вам понятнее было, голубчик, – вступила в разговор Анфиса Гавриловна, – к Леокадии Севастьянне на сеансы приезжает дама из Гомеля. Мы с ней стали дружны. Она литовка, Ула Андрисовна, особа утонченная, изрядного воспитания. Замуж она шла по великой любви, за человека хорошей фамилии и достойного поведения. Первые годы все у них ладилось, а потом муж охладел. Она же, прослышав про госпожу Аргамакову, приехала познакомиться, испросить совета. Так прилепилась к ее системе, черпает силы и надеется на счастливое разрешение от своих семейных бед.

– И как же Леокадия Севастьяновна смогла помочь оной бедной даме? – Листратов скептически приподнял бровь.

– Очень неожиданно. Она долго и внимательно выспрашивала, а потом заявила, что Ула Андрисовна – плохая хозяйка, к дому равнодушна, к столу касательства не имеет.

– И как же сие связано меж собой? – Недоверчивый ее слушатель озадачился и придвинулся поближе.

– Это нам не ведомо, это все по науке. Однако Ула Андрисовна утверждает, что с тех пор, как она стала рьяно хозяйствовать, супруг переменяется. У него, видите ли, наличествовала потребность в домовитой женщине.

– О-о-очень любопытно. Признаюсь, Анфиса Гавриловна, вы меня удивили.

– Мы и сами удивлены и воодушевлены. – Она скромно потупилась. – Так что заказчица ваша не обыкновенная курочка, а такая… некая… несущая золотые яички.

Наделенный быстрым и ухватистым воображением ваятель тут же представил Леокадию Севастьянну с лукошком крашеных пасхальных яичек, которые она всем подряд сует, сопровождая подношения долгими разговорами. Образ получился смешным, Флор не удержался и прыснул.

– А что смеяться-то? – возмутилась Донцова. Она заметила в двери Асю Баторовну, пригласила ее жестом присоединяться и теперь чувствовала поддержку всех родных. – Матушка моя покойница (Царствие ей Небесныя) была знатной мастерицей женить крестьян. К ней, бывало, приходили с одним сватовством, а уходили совсем с другим. Она есть предвидела, кому с кем будет сытно и безбоязно и счастливо уживутся. Вот такая наука в ней присутствовала от природы. Она учила, что жены суть должны зажигать в мужьях рачительность и трудолюбие. Чтобы кушанье состряпала именно такое, чтобы ему по душе, постелю постелила особым образом, рубахи вымыла с вереском, чтобы носить приятно. Иной душу продаст за такую заботу. Счастливый человек есть беззаботен и трудится с песней. А несчастливый – с тяжелым сердцем.

– У маменьки вашей имелось наитие, а у Леокадии Севастьянны – научный подходец. Она не столько прозревает, сколько исчисляет по науке. – Амелия Иннокентьевна решительно оперлась руками о колени. – Сын Абакамовых посватался по ее протекции и живет как сыр в масле. А до того у него два сватовства разладилось, потому как славился охотой до юбок, даже скандалец с ним приключился некультурный.

– Как все это не по-нашенски, – вздохнула Пелагея Романовна.

– Правильнее сказать, не по-старому, – одернула ее Ася Баторовна и подмигнула дочери. После ее слов Амелия Иннокентьевна покинула дам, вроде обиделась, хоть реплика адресовалась не ей.

Флоренций уже некоторое время молчал с некоей подозрительностью: уж не надумали ли его женить? Оно ныне совсем неуместно и некстати. Впрочем… По ходу подробнейшего рассказа он еще несколько раз выглядывал в вестибюль, но там ни оживления, ни суеты. Кое-кто из молодежи вышел прогуляться в сад, мужчины плотно засели за наливки. Спины все сплошь виденные ранее. Нет Янтарева. Ифигения несколько раз прошла по двору под ручку с Глафирой, Анна Кортнева на скамейке учила уму-разуму Алексея Колюгу и скучного Пляса. Алевтина Васильна с Антоном и Игнатом не попадались на глаза. Скоро позовут за стол, потом шарады, живые картинки, игры. Еще не все потеряно, хотя надежды таяли с каждой минутой.

Барыни тем временем продолжали расхваливать Аргамакову и никак не желали содействовать в знакомстве с Янтаревым. У Александры живо и изумительно сияли глаза. На улице бархатился летний вечер, источал аромат сирени, вольготно раскинувшей ветви под самыми окнами. Сашенька раскрыла было ротик, чтобы сказать что-то необыкновенно важное по поводу сватовской науки, как пришепетывающий говорок хозяйки стал собирать общество к застолью.

– Так что повезло вам с заказчицей, батюшка мой, знайте же, кого за то благодарить, – кивнула Анфиса Гавриловна и первой направилась в столовую. За ней потянулись остальные.

Они успели точь-в-точь, но не к закускам, а к прибытию Леокадии Севастьянны. Прогуливающиеся потянулись в дом, девки засновали проворнее. Явление наученной свахи уподобилось праздничному фейерверку: публика сразу возбудилась, барышни начали прихорашиваться, поправлять прически и юбки, незаметно (ну, им казалось, что незаметно) пощипывать себя за щечки, призывая румянец. Аргамакова сразу оказалась в центре внимания: ее завлекали в кружки, засыпали вопросами, как конфетными обертками, маменьки подводили за руку дочек, как к богатой родне, от кого ожидалось наследство, молодые люди кланялись из дальних углов. Выходило, что Листратову нечаянно повезло сойтись с сей особой накоротке. Еще одна удача! Опять же ее присутствие обещало ему много внимания, и для того он постарался вывести из лица скуку и напустить радушия. До него долетали обрывки ее фраз:

– Вам непременно следует ознакомиться с произведениями Руссо…

– Руссо – это гений, его роман «Эмиль» обязателен к изучению для любого мыслящего человека…

– Психология – наука не для избранных. Она наука для всех…

Амелия Иннокентьевна в третий или пятый раз заискивающе пригласила всех за стол, началось рассаживание, поклоны, грохот стульев и лязг вилок. Флоренций оказался между Зинаидой Евграфовной и Анфисой Гавриловной, аккурат напротив Сашеньки и Семена Севериныча. С одного конца длинного стола сидела именинница, с другого – красавица Колюга с братом. Мимоходом подумалось, что рассадка не из самых удачных: редкая красота Алевтины Васильны на нет затмевала противуположную сторону. Спорить с ней могла только юная Елизарова, но ее затерли в длинной веренице лиц. Сидящая ошую от хозяина Леокадия Севастьянна с размахом проповедовала свою теорию счастливой и полезной жизни через правильный брак. Она явно пользовалась спросом.

И вдруг все приподнялись, перестали угощаться, примолкли. К крыльцу подъехал новый экипаж, неожиданно красный. Флоренций нервно сглотнул и приготовился увидеть-таки Янтарева. Между тем, сидя спиной к окну, приходилось ждать. Он привычно потрогал замшевый мешочек на груди, где пребывала Фирро, показалось, что оттуда его поцеловал кто-то теплый и любимый.

Вот уже в вестибюле Митрошиных родилась и тут же умерла какая-то возня. Перед гостями предстал многажды обсуждавшийся гость. Листратов ощутил жестокое разочарование и явственный холод на груди.

– Господа, разрешите отрекомендоваться, Захарий Митрофаныч Лихоцкий, внучатый племянник почившей Варвары Степановны. – Он манерно поклонился.

Дамы вежливо кивнули, мужчины повскакали и гостеприимно бросились навстречу чернокудрому и черноглазому красавцу в мундире с золотым шитьем. Орлиный нос и горящие пламенем глаза притягивали и не отпускали. Красивая эспаньолка делала его похожим на знатного иностранца, но впечатление портили грубые руки с безвкусными разноцветными перстнями, как у ярмарочного шута.

– Захарий Митрофаныч, очень рад. Наслышаны о ваших рудниках! – Предводитель дворянства по очереди знакомил прибывшего с гостями. – Намерены поселиться в наших краях? Прекрасные места, живописные. А население каково! Уверен, мы подружимся.

– Буду владеть и пользоваться, радоваться достатку и бомонду. Я много времени провел в Сибири и на Кавказе, теперь мечтаю отдохнуть с простой и полезной деятельностью. Тем более у меня сохранились трогательные воспоминания об этом крае… С детства, – уточнил Лихоцкий после небольшой заминки.

Его провели на свободное место, и вечер зажурчал привычными светскими разговорами. Неприхотливые господа достаточно быстро разобрались с кушаньями, перешли в гостиную с оттоманками и наливками. Донцова с подругами снова захватила веранду и умыкнула Леокадию Севастьянну. Зажгли свечи, именинница Елизавета Ивановна после умилительных просьб раскрыла пианино и замурлыкала нехитрую пьеску, гости поаплодировали. Ее сменила более искушенная в музыке Сашенька, несколько пар закружились по плешивому ковру. Флоренций уселся на облюбованное место и опять раскрыл альбомчик: все-таки надлежало собрать побольше лиц и сюжетов. Он добросовестно погрузился в тонкие черты Августы Игнатовны, так что не заметил, как подошел Лихоцкий.

– Весь вечер мечтаю с вами побеседовать, Флоренций Аникеевич, – заулыбался он, мимоходом, но притом с непревзойденной галантностью приложился к ручке барышни Сталповской.

– Весьма польщен.

– Не стану лукавить – я благоговею перед талантами и искусством, посему желаю с вами подружиться. У меня имеется куцеватая коллекция, днесь горю намерением ее пополнять. Это у нас в роду, наследственная тяга. У грандматушки с грандбатюшкой скопилось невеликое художественное собрание. Вот теперь надо его разобрать, развесить по стенам.

– Могу вам искренне позавидовать, – с улыбкой заверил Флоренций.

– Позвольте полюбопытствовать? – Захарий Митрофаныч протянул руку к альбому. Флор не намеревался ему препятствовать: напротив, сам показал набросок, некстати поклонившись и виновато разведя руками.

– Это же и впрямь хорошо! – вскинулся зритель, увидев на развороте любопытную и лукавую именинницу с чашечкой в правой руке. – Поверьте, я знаю в том толк. Господа, вам известно, что среди вас бытует бесспорное дарование? – громко обратился он ко всем присутствующим.

– Давно известно, уважаемый Захарий Митрофаныч, – с усмешкой отозвался Игнат Митрошин. Он предложил свою руку барышне Сталповской, и та не стала упрямиться – встала, решив, что сеанс завершен. Прежде чем увести ее, Игнат сострил: – Мы все уже записались к нему в очередь на надгробия, так что в скором времени погосты в наших краях будут почище иных музеев.

– Ай да шутник, – послышались неуверенные смешки.

– Так и я не желаю отставать, – зубасто улыбнулся Лихоцкий, – мне тоже надобно.

– Надгробие надобно? – удивился Митрошин-старший. – Полноте, поживите еще!

Общество рассыпалось беззлобным смехом. Однако Захар Митрофаныч настроился серьезно. Он утащил Листратова в кабинет, подальше от смешков и прочего людского шума, там принялся многословно объясняться:

– Друг мой!.. Вы ведь позволите так обращаться к вам?.. Должен признать, что в усадьбе покойной бабки жуткий непорядок, сам черт ногу сломит. Картины там и впрямь недурные, но изрядно попорчены неблюдением. Я как раз искал, к кому бы обратиться за помощью. Дело в том, что их потребно починить, как принято у вас говорить – реставрировать. А в этом нужда знать толк.

– Прошу простить, но мои слабые потуги не чета мастерам, – увильнул Флоренций. – К тому же я не знаток живописных секретов. Моя стезя – ваятельство.

– Боже мой! Скульптура! – воскликнул Захарий Митрофаныч. – Да ведь скульптура – это регина всех искусств. Я преклоняюсь перед античностью, боготворю Донателло. Но сейчас мне необходим просто знаток, кто научит, как спасти картины, не навредив им.

– Вам нужен живописец, – заметил Листратов. – В нашей губернии есть оные.

– Знаю. И все же прошу вас посмотреть одним глазком. Видите ли, – он понизил голос, – мне потребно беспристрастное мнение, что стоит и возможно спасти, а что лучше похоронить и забыть. Самому себе я не доверяю. А жуликусы сдерут втридорога и вдобавок попортят. Я готов оплатить умелое посредничество. Вас ведь они не проведут, правда? Примите участие и не пожалеете!

– Извольте. Посмотреть и после побеседовать – это я с превеликим удовольствием. – Листратов сменил гнев на милость. – Не исключено, что смогу и пригодиться, если оные повреждения не стали сродни настоящему апокалипсису.

– Кое-где стали, а кое-где не стали. Но мне хотелось бы сохранить все, что еще возможно. Это же мемория рода моего, родословная в лицах.

– О! Так у вас портреты предков? – Флоренцию стало любопытно. – Признаюсь, я поначалу решил, что они привезены издалека. Тогда иное дело. Я боялся своим неумением навредить большим мастерам, но раз речь не идет об оных, то, конечно, с превеликим удовольствием.

– Ах, мерси боку! – всплеснул руками Лихоцкий. – До больших мастеров мы еще не доросли, но я чаю непременно разжиться и ими тоже. Когда-нибудь в будущем. Вы уж простите мое прямодушие, но я уже сейчас предвижу, амикус, что нам с вами повезет сдружиться.

– Буду счастлив.

– Искренне надеюсь, что вы сыщете достойных, – он повторил с нажимом, – именно достойных мастеров кисти и проследите, чтобы они как следует справились с поручением. Я же берусь оплатить ваши хлопоты одной пятой долей от заказа.

– Вы щедры, но я покамест мало представляю, с чем придется иметь дело. – Флоренцию понравилась идея заработать и притом помочь соседу. Всеми живописными тонкостями ваятель владел безукоризненно, сделка не выглядела пустой авантюрой и не грозила афронтом.

– А чтобы вам хотелось подружиться со мной так же, как мне с вами, открою сердечный секретус: я желал бы вдобавок заказать изваяние одной особы.

– Буду рад оказаться полезным в оном. Кто же сия персона? – Листратов постарался сделать удивленное выражение, но получилось снисходительное, с каким взрослые толкуют с малышами. Он догадывался, что Лихоцкий будет сорить деньгами: оно проистекало из скандальных повестей о сем господине. Ныне же ему нужно заручиться друзьями, посему…

– Ее зовут Прасковья Ильинишна. Я свиделся с ней случайно в доме ма тант и теперь места не нахожу. Просто так увиваться за нею не получится. Ну, вы же понимаете… – Он покрутил в воздухе растопыренной кистью с дурацкими перстнями, из чего следовало, что Захарий Митрофаныч осведомлен касательно бродивших по уезду слухов. – А если я попрошу ее приехать, чтобы позировать для портретуса, – вуаля! Все может сложиться.

– Не исключаю… Вам лучше знать. – Флоренций тактично отгородился от щекотливой темы.

– Ах, она не преминет! Здесь у нее родня – вот и будет повод. Если вы согласны, давайте вашу руку, и я сегодня же ей отпишу.

– Извольте. – Несколько озадаченный кавалерийским натиском Флоренций протянул свою кисть.

– Я погляжу, вы не рады?

– Безусловно, рад. Просто вы совершенно неожиданно меня атаковали, – признался ваятель.

– Чтобы вас впечатлить, я покажу ее рисовальный портретус. Прасковья Ильинична мне презентовала. Он как раз с собой, лежит в экипаже среди бумаг. Я с ним не расстаюсь. Сей миг принесу! – С этими словами он выбежал наружу.

Страстный порыв нового знакомого обескуражил Флоренция, к тому же бессовестно хотелось поглядеть, что за чаровница так безоглядно свела с ума этого господина – недурного собой, богатого и притягательного необычайно увлекательными сюжетами биографии.

Через десять минут Лихоцкий вернулся с огромной папкой, искусно обшитой тоненькими деревянными плашечками наподобие шахматной доски: янтарные мешались с закопченными. Ее владелец уселся, зажег многосвечный канделябр. Не удовольствовавшись этим, он поискал и нашел еще несколько свечей поменьше, оживил их и устроил таким образом непревзойденную иллюминацию. Папка легла на письменный стол, подвинув какие-то бумаги хозяина. Своими большими, не подходящими ему по фасону руками Захарий Митрофаныч бережно погладил и расправил тесемки, только потом развязал их, раскрыл створки и осторожно вытащил проложенный тонкой оберточной бумагой картон.

Рисунок был мастерским и представлял усталую и несчастную на вид, но очень обольстительную деву. Светлые с поволокой глаза глядели томно, без надежды или вызова. Казалось, красавица привыкла к обожанию, притом сама ничуть не влюблена. Совершенный нос вышел буквально скопированным с греческих амфор, а на самом кончике устроилась очаровательная крошечная родинка, как будто поцелуй или тайный знак. Симметрично. Дивно. Кисти лежали покорно и обреченно, свирепые тени гуляли по стройной шее. Лист подписан: изящный завиток перечеркнул две параллельные прямые, убежал куда-то вниз и там запутался в своем отражении.

– Благодарю покорно. Оно прекрасно, – задумчиво произнес Флоренций, глядя то на лицо возмутительной красавицы, то на подпись внизу. – Могу ли я поинтересоваться, кто автор оного?

– Вы не поверите: это просто тетушкин крепостной, – рассмеялся Лихоцкий. – Самоучка, а притом молодчина. Как вы находите его талантус?

– Bravissimo, – прошелестел Флоренций и тут же поправился: – Превосходен. Не могу поверить, что оная рука принадлежит крестьянину.

– Тем не менее могу вам поклясться.

– И… он точно русский?

– А кем ему еще быть? Тетушкин крепостной, – с расстановкой произнес он. – Потому Прасковья Ильинична и подарила мне этот рисунок.

Ваятель не отрывал взгляда от подписи. Его щеки предательски горели.

Беседа снова повернула в сторону реставрации. Договорившись, что на следующей неделе Лихоцкий пришлет в Полынное приглашение, а потом примет Листратова у себя, покажет коллекцию и заодно они вдоволь наговорятся о портрете необыкновенной Прасковьи, ваятель и его заказчик – буквально свалившийся на голову! – расстались неподдельными друзьями.

Пока они шептались в кабинете, успели откланяться и Елизаровы, и Корсаковы, и Аргамакова. Праздник завершился, коляски и тарантасы покатили, постукивая ободами и мягко пыля. Зинаида Евграфовна расцеловалась с подругами и покатила к себе с Ерофеем. Прибывший верхом Флоренций помахал обществу беретом и пустил свою Снежить в Полынное, перегнав на пустых дорогах вереницу экипажей, в том числе и Зизи. Оказавшись в усадьбе, он тихонько прокрался в мастерскую, задернул занавески, затем открыл большой дорожный сундук, вытащил ворох рисунков и начал торопливо их перебирать. Наконец нашел, что искал. Вскрикнул и зажмурился. Зачем-то покосился на занавешенное окно и снова внимательно посмотрел на дрожащее в неверном свете, будто просыпающееся изображение. С листа смотрела та же самая красавица, которую всего пару часов назад он увидел на рисунке в руках Захария Митрофаныча Лихоцкого.

Воскресное утро всегда успокаивало ленивой тишиной: снаружи не стучали, не перекрикивались, не шкребли, даже скотина вела себя без предосудительности. Опять же никуда не следовало торопиться, вскакивать и мучить себя спросонья обливаниями и одеваниями. Оное время как нельзя лучше подходило, чтобы полежать и подумать. Спина нежилась на перинке. В иные дни лежание выходило обычным делом, а по воскресеньям – сладостным.

Флоренций перевернулся на бок, рядом тяжеленько опустилась на простыню Фирро. Он вчера не снял ее и не покормил лунным светом, потому как мнилось, вроде кто-то незримый наблюдал из темноты. Аквамарин не любил подобного небрежения – почивать в мешочке, однако пришлось потерпеть. Художник вытащил фигурку, устроил на подушке, воззрился. Точно, обиделась, потемнела. Он погладил ее пальцем и почувствовал приятственную прохладу, но даже оная не способствовала наведению порядка в мыслях.

В голове творился вопиющий бардак, задачки не решались, а множились, бросить их и заняться художествами не представлялось возможным. Нет! Он просто не в силах выдворить прочь эту путаницу, не приведя прежде в стройность и удобоваримость. Нравственная конституция его так устроена, непрактичным образом. Не мог, и все, тем паче когда дело касалось виденного самолично, да еще и такого интригующего. Маэстро Джованни как-то посмеялся над учениками, настоятельно попросив впредь не думать о кампаниле Джотто на пьяца Дуомо. Спустя четверть часа он спросил:

– Ну что, apprendista, о чем размышляете сей моменто?

Пятеро или шестеро недружно подняли головы от мраморных брусков и пристыженно признались:

– О кампаниле Джотто, мой учитель.

Листратов оказался среди них. Так и нынче.

Он вдругорядь осторожно коснулся Фирро указательным пальцем, перевернул, дав подышать другому бочку. Об эту пору в прозрачном камешке привиделся сокрытый во глуби крест. Вот те на! Своенравная языческая штуковина обернулась традиционным христианским символом.

– Сведи меня с Ипатием Львовичем, – прошептал он вроде сам себе, но на самом деле своей единственной компаньонке – аквамариновой статуэтке. Просьба выглядела сущим непотребством, но фокус был уже испробован, и не такие не единожды исполнялись. Словно в оправдание своей дерзости, он принялся объяснять: – Мне надо увидеть его и разобраться, что представляет собой оный господин. А то, знаешь ли, местные много чего говорят попусту. Ипатий Львович – последний покамест не открытый козырь, потом станет возможно собрать пасьянс.

На самом деле он мог надеяться на свидание с Янтаревым и без помощи сомнительных свойств своего амулета, посему и клянчил. Насущное и судьбоносное, как правило, не доверялось никому. Таковым сейчас представлялась загадочная родинка Прасковьи Ильиничны. Хотя и жуть не отпускала. Что ж…

Флоренций отвел глаза к раскрытому окну, полюбовался свежей зеленью, дерзкими, пробившими облачную завесь солнечными лучами. Думы не распутывались – наоборот, делались несусветными. Вот такая ирония – не избавиться и не разложить по полочкам.

Внизу забренчала посуда, мелодичный голос Степаниды попенял кому-то за шумливость. Все, пора приводить себя в порядок и спускаться к завтраку. Сегодняшний день вряд ли пригодится для работы с такой-то неразберихой в голове, лучше поступить, как велено добрым православным людям, – посетить службу. Зинаида Евграфовна после ссоры с батюшкой Иеремией навещала церковь только по случаю похорон или венчаний, посему и воспитанник ее по сию пору не удосужился поклониться излюбленной с детства иконе Святой Екатерины. Пора. Ожоги уж оставили в покое бренное тело, надлежит подумать и о вечной душе.

Ваятель поднялся с постели, потянулся, водрузил на место Фирро, облачился в домашнее и пустил день по намеченной колее.

За завтраком они с Зизи обсуждали вчерашние именины, коснулись всех гостей, особенно барышень и, конечно же, Леокадии Севастьянны. Флоренций был рассеян и немногословен, Донцова, к вящему удивлению, тоже.

После он поднялся к себе, долго и тщательно собирался, прихорашивался, спустился в вестибюль во всем светлом, праздничном. Зинаида Евграфовна ожидаемо отказалась составить ему компанию.

Горбатенькая церковь за его отсутствие изменилась мало, а вот батюшка Иеремия сдал – одряхлел и скосоротился. Тем не менее служба прошла хорошо, по крайней мере успокоила шалую голову. После не захотелось домой, к тугим размышлениям, потому Флоренций направился к Елизаровым, как бывало заведено допрежь. Антон ему обрадовался, но вскоре отбыл по каким-то делам, Семен Севериныч с Асей Баторовной бездельничали и потому с удовольствием послушали про статую Марка Аврелия, про Венецию, кою намеревались непременно посетить, про богатую Ниццу и то, как она расцвела при Наполеоне Бонапарте. Оттуда разговор переключился на саму императорскую персону, и загостевавшийся художник не заметил, как подоспело время ужина. Александра Семеновна все долгие часы не отлучалась, была милой, домашней, от нее не хотелось уходить и даже отрывать взгляда. Улучив минутку, они вскользь прошлись по вчерашним Митрошинским именинам, но никого не обидели всерьез.

В Полынном он очутился вместе с сумерками, по мере приближения к дому в голову запросились и все нерешенные задачки. Флоренций не стал их пускать, потребовал растопить пожарче баню, напарился от души, содрав с кожи остатние напоминания об ожогах. Позднее ему принесли душистый травяной сбор и булочки с маковой присыпкой. По двору на мягких кошачьих лапах разгуливала самая прекрасная из ночей, какую только позволительно воображать. Она, как добрая тетушка, раздавала всем гостинцы – распустившиеся цветочки, шершавые теплые яички, здоровую полнокровную луну, поцелуй на укромной лавочке, полный садок рыбин или крепкий сон с цветными картинками. Такая любила и умела прибираться за родней: прикроет тенью от клена забытый хомут, поправит покосившийся плетень, заштопает гнилое дупло, замоет осыпающийся цоколь. Под ее крылышком уютно и безыскусно и вовсе не хочется никаких приключений.

Флоренций полюбовался ночной милотой и отправился почивать, по привычке устроив на подоконнике свою Фирро.

Понедельник выдался нежарким, что порадовало, поскольку он наметил копировать рисунок маэстро Джованни. Начинать следовало поскорее, чтобы иметь перерывы для свежего глаза. Подобная мудреная формулировка означала: несколько погодить и снова посмотреть как на чужое произведение. Вообще-то надлежало поспешать к доктору, но это Листратов оставил на послеобеденные часы, чтобы пропустить всех страждущих, а не толкаться с ними в приемной.

С излишним изобилием позавтракав и посетовав на то Зинаиде Евграфовне, он вышел из дома, уселся на облюбованный пень недалеко от обрыва, поставил перед собой учительский рисунок с Родинкой, вгляделся. Дева по-прежнему покоряла чистотой и совершенством облика. Для копии был избран небольшой листок, чтобы удобнее вложить в письмо. На этот раз работать приходилось с особенным тщанием, со всеми хитростями рисовальной дисциплины. Копия предназначалась не для себя и не для малосведущей Леокадии Севастьянны или позера Захария Митрофаныча. И не для публики, которой подавай только броское. Оная приуготована для лицезрения настоящему мастеру, кто неважное отбросит одним смигиванием, а в ошибки вцепится хищным коршуном. Словом, это очередной важный экзамен для выпущенного в свет ученика.

С такими мыслями Листратов к обеду закончил первый сеанс, остался вполне доволен исполненным. Тут подоспел и ливень, так что поездку в Трубеж пришлось отложить. После обеда он занялся эскизами, но часто отвлекался посторонними размышлениями. Задачи стояли все те же: познакомиться с Янтаревым, разобраться с удивительным почерком записки, кою отослала несчастному Обуховскому женщина с нерусским именем, но писанную на русском языке, расшифровать тайну Прасковьи Ильиничны с ее удивительной родинкой. Многовато для ваятеля. Притом отказаться он не мог, не умел. Жуть припечатала его, взяла не в одни свидетели, но как бы в заложники, а родинка попросту пленила.

Вторник в Полынном ознаменовался обещанной госпожой Аргамаковой, и для нее собралась целая коллекция маленьких – с кулачок – скудельных моделей будущего изваяния. Нынче наученная сваха нарядилась в серо-жемчужное платье с эмалевой брошью. Красиво. Со вкусом у нее все весьма и весьма хорошо. Одежда высветлила лицо, теперь в нем прибавилось утонченности, зато в первый раз – в бежево-розовых тонах – оно выглядело полнее и оттого моложе. На каком остановиться для изваяния? Наверное, лучше все же на тонком. В разговоре Леокадия Севастьянна непременно жестикулировала, брошь качалась на волнах грудей одиноким парусником.

Внимательно и пристрастно рассмотрев приготовленные модели, заказчица похвалила ту самую, к которой более всего лежала и собственная его душа, еще и присовокупила, мол, да, она такая – увлеченная, непосредственная, без напускного жеманства. Листратов радовался их единомыслию. Дальше совсем хорошо: ее легко удалось уговорить не красить дерево, не опошлять. Вместо этого покрыть жидким раствором меловки, отшлифовать меленьким песочком, сверху промаслить, и будет дубовая Леокадия Севастьянна не хуже мраморной.

Весь сеанс она многословно убеждала Листратова, что семьи не иначе как кирпичики, из коих сложено отечество. Много довольных жизнью семейств – крепкая и счастливая держава. Ему раньше не приходило в голову сопрягать брак и отчизну. А оказалось интересно, умно. Она смеясь называла себя русской мадам Руссо, он кивал и соглашался, обещал непременно посоветоваться, когда надумает венчаться. Они расстались вполне удовлетворенными друг другом и намечавшейся работой. Заказчица пообещала приехать через неделю с задатком и презентовать ваятелю отдельный экземпляр романа «Эмиль» с дарственным автографом. Флоренций весь вечер по-детски радовался обоим посулам.

Среда представлялась тем самым днем, когда он непременно попадет к доктору Добровольскому, однако судьба распорядилась затейливо: от Самсона Тихоныча Корсакова прибыл посыльный, потребовал художника к барину для обсуждения декораций к грядущей свадьбе Софьи Самсонны. Дескать, надобен изощренный в художествах глаз. Флоренций с радостью отменил Савву Моисеича, велел оседлать Снежить и помчался в Елизаровку, будто его преследовала стая волков. Там он вежливо поругал все придумки доморощенных оформителей, с ходу предложил кое-что взамен и обещал подумать еще, с пристрастностью. Все же свадьба близкой родственницы Зизи не должна обходиться без его рьяного участия, и всякий приглашенный должен ее запомнить как вершины вкуса и своеобычия.

Отобедал он там же, в компании барина и приглашенных ремесленников. Разговоры за столом получились очень увлекательными, даже не хотелось вставать. Так и вернулся Листратов домой в пятом часу вечера, когда навещать доктора уже непозволительно. Он сразу заметил у крыльца бричку Марии Порфирьевны с раскрытыми дверьми и насторожился, ведь среда – она не воскресенье. Неурочный приезд кумушек порадовал возможностью снарядить стопы в сторону свидания с Янтаревым, о чем ни на минуту не забывалось, и Флоренций, наскоро стряхнув с сапог дорожную пыль и скинув кафтан, ввалился в столовую на преинтереснейшей фразе:

– …То не ярость, а кротость явил сей господин. Принял мученичество не абы зачем, а с великим помыслом. – Мария Порфирьевна легонько пристукнула по скатерке пухлой ладошкой, чашка обиженно зазвенела, даже уронила на блюдечко две слезинки горячего чая.

– Да-да, душечка, – поддакнула ей Анфиса Гавриловна.

– Прежде делалось жутко, теперь же есть еще жутче. – Зинаида Евграфовна позаимствовала из словаря своего воспитанника единственно подходящее для приключившегося словцо.

Флоренций поклонился, присел на свободный стул. Степанида тут же поставила перед ним чашку и тарелку. Отказываться не представлялось возможным, хоть он едва из-за корсаковского стола, – уж больно увлекательная беседа. Нерядовое собрание учредилось по поводу злополучного Обуховского: кумушки разжились сорвиголовыми, как говаривала Зизи, новостями. Открылось, что Ярослав Димитриевич жестоко страдал. В нем угнездилась страшная хворь, к тому же жутко прилипчивая. Не что иное, как лепра, или проказа, именуемая в России крымской болезнью. Ее завезли на кораблях генуэзцы на черноморское побережье, оттуда и пошло гулять лихо по русской земле. От крымской болезни, как известно, спаса нет. Говорили, будто могла передаться даже от мертвяка или от его вещей, одежды либо чего другого.

Сочтя себя обреченным и не желая стать причиной несчастья других, молодой барин решил отрубить гнилой отросток собственной судьбы своею же рукой. Он рассудил, что все одно осталось недолго барахтаться под солнцем и нет большой разницы, заберет его могила днями раньше или позже. Ему нет разницы, а прочим – есть, они избегнут отравления страшными миазмами. Об этом Ярослав Димитриевич подробно изложил в записке, после чего собрал свой скарб, дабы тот не стал источником новых бед, и вместе с ним бросился в пламень.

– Еще дом хотел подпалить, да в последнюю минуту передумал, – всхлипнула Анфиса Гавриловна.

Слушатели сидели оглушенные, не шевелились, рассказчица ссутулилась, у Зинаиды Евграфовны округлился рот, Флоренций до невозможного поднял брови, загодя осведомленная Анфиса Гавриловна победно посверкивала глазами.

Тихо. Предшествующее возбуждение сменилось гнетущим послевкусием, недоеденный стол больше не привлекал, наоборот, отвращал, словно сказанное с придыханием слово отрастило крылья и пролетело от окна к двери.

– Вот так натюрморт! – пробормотал Флоренций.

Все оказалось намного проще и трагичнее. Человек выбрал себе страшную судьбу, опасаясь стать причиной гибели других. Для такого нужны удивительные твердость и бесстрашие. Интересно, смог бы он сам так уйти? Вряд ли. Хотя быстрая смерть и лучше долгой, но все ж до одури жутко. Снова вспоминалось кошмарное утро, как эти самые руки держали несчастное тело, касались лоскутов кожи, мяса.

Посреди затянувшейся паузы болтливая Анфиса Гавриловна сыпанула горсточку резонов:

– Бедняжечка ведь догадывался, что не останется умирать затворником и что горюшко пойдет гулять окрест.

Все снова надолго замолчали.

– Вовсе нет, – не согласился ваятель больше для того, чтобы убить гнетущую тишину. – Оная трагедия не избавила от опасности ближний круг покойного. Он ведь уже имел несчастье с ними сношаться.

– А откуда есть известно, что хотел спалить дом, да передумал? Наверняка ли это? – поинтересовалась Донцова.

– Наверняка, душечка. Он записку сочинил весьма пространную.

– Запи-иску! А что ж ее допрежь не читали? Что же Кирилл Потапыч-то к нам все захаживал да обидные намеки делал?

– Ее не читали, матушка моя, не читали. – Мария Порфирьевна дала подруге передохнуть и принялась растолковывать: – Записку нашла его ключница Арина Онуфриевна. Она женщина простая, неграмотная, отпущенная из крепости матушкой Ярослава Димитриевича. Ей возомнилось, что там изложен секрет либо завещание. Вот она и спрятала от чужих глаз. Потом искала, кому бы показать. Нашла нескоро. Вот так и открылось.

– Долгонько ж искала грамотея, – хмыкнул Листратов.

– И не говори, батюшка мой. Зато нашла самого лучшего. Вернее, самую лучшую – Виринею Ипатьевну Янтареву, невесту бывшую. Там еще приписка в ее адрес имелась, мол, не грустите, душенька, не корите себя и батюшку вашего, будьте счастливы.

– Ишь, как есть мудрено-то. – Зинаида Евграфовна посмотрела на остывший чай и поморщилась. Рассказ захватил ее с такой силой, что чаепитие скисло, приготовленные закуски так и не добрались до стола, потому что Степанида тоже слушала раскрыв рот. Да, застолье следовало записать в разряд несостоявшихся. Флоренций рыскал по столу, не находя, чем заесть новость. Он схватил пустой калач, с треском разломил, впился зубами и, едва прожевав, сказал:

– В западных государствах на крымскую болезнь давно накинули узду. Излечить оную, конечно, нельзя, но следить вполне удается. Французы выселяют больного за село, ставят ему на дороге избушку, добрые люди идут мимо и подают еду. Выходя из дому, страдающему лепрой предписано надевать специальный балахон с капюшоном и нести в руке посох с бубенцом, дабы расступались встречные. Когда болезный предстает перед Господом, его домик со всем содержимым сжигают, никто оттуда ничего не берет. Но при жизни – нет. Оные доживают век в относительном благополучии, так как повинностей не несут и податей не платят.

– Еще бы! Кто ж ту подать возьмет! – Мария Порфирьевна взмахнула рукой и уронила на пол салфетку. Флоренций метнулся ее поднимать, продолжил из-под стола:

– Правда, раньше бывало, что больных лепрой попросту убивали, вернее, сжигали, но оное давно осталось в прошлом. Мы знаем из одних лишь старинных книг. Господь не попускает поступать оным способом со своими детьми.

– Это есть во Франциях и Гишпаниях, а то есть туточки, – непоследовательно обронила Зинаида Евграфовна.

Прошел уже час или все два, а новость никак не могла угнездиться, все искала щелочки, чтобы улететь. Листратову до сих пор не верилось, и нарождались все новые и новые вопросы.

– А доподлинно ли известно, что господин Обуховский страдал именно крымской болезнью? Не могло ли оное быть ужасной ошибкой? Кто вынес сей приговор?

– Кто? Самый наилучший из наших докторов – Савва Моисеич Добровольский, – с достоинством ответила будто бы оскорбленная недоверием Анфиса Гавриловна.

– Вот как? Один лишь Савва Моисеич и более никто?

– Не ведаю. Как по мне, так Ярослав Димитриевич опешил, напужался и совершил непоправимое. Ключница его Арина Онуфриевна сильно убивается, говорит, что болячки полезли у него сразу же по приезде, а за неделю до смертоубийства барин исхудал, почернел, перестал улыбаться. Быстренько все решилось. Не думаю, чтобы он консилиум собирал.

– Конечно, быстренько, – согласилась с ней Мария Порфирьевна. – Он ведь от тоски руки на себя наложил. Не хотел увидеть, как радетель Ипатий Львович и ненаглядная невестушка покроются язвами и будут предсмертно стенать. О том и в записке подробно изложил. А знаете, что самое удивительное? Матушка Леокадия Севастьянна предрекала Виринее Ипатьевне, что той не быть за Обуховским. Дескать, он приземленный, аки червь, а она голубица. Не то чтобы отсоветовать хотела, а так прямо и сказала, мол, не быть. Не сроднитесь, об венчальные кольца ошпаритесь – так чужды друг дружке.

– Ишь ведь как оно есть… – Донцова покачала головой. От Флоренция не укрылся зеленоватый вид опекунши.

С застольем надлежало что-то делать. Еще чуть-чуть, и барыни разревутся. Как раз и за окном снова заморосило.

– Любезные мои! – Художник постарался придать голосу как можно более легковесности. – Я должен явиться к Савве Моисеичу на осмотр и клянусь вам разжиться у него самыми достоверными подробностями медицинского толка.

– Ишь, достоверными! – поддразнила его Анфиса Гавриловна. – Это у выкреста-то! Да еще и ссыльного!

Трюк не удался. Тогда Листратов решительно поднялся из-за стола, пригласил дам в свою мастерскую, дескать, она уже готова к приему гостей. Любопытные подружки сразу же засобирались. Следуя через дом, не снаружи, они повстречали Степаниду, Флоренций ей подмигнул, чтобы спасала угощеньями. В такой час не до экономии – надо заесть нервическое возбуждение. Анфиса Гавриловна с Марией Порфирьевной шествовали впереди, как царственные особы, Зинаида Евграфовна – за ними, сам ваятель замыкал процессию.

Мастерская не произвела на гостей положенного впечатления, зато обновленные декорации умудрились повернуть разговор, вытащить его из болота горестей. Барыни с душой обсудили эскизы для Леокадии Севастьянны, походя похвалили и кинулись со смаком перебирать недостатки ее внешности. Наговорившись всласть и тем несколько развеявшись, Анфиса Гавриловна с Марией Порфирьевной воспоследовали назад в столовую, к освеженной скатерти. Они причалили ровнехонько на своих прежних местах, посередине самовар, за окном мокрая суета. Только теперь под потолком не витал никакой призрак и кушалось намного вальяжнее. Не успел Флоренций зажечь свечи, дабы оборонить их чаепитие от сумрака, когда хлопнула далекая дверь. Воспользовавшись поводом отлучиться, он выскользнул с твердым намерением после подняться к себе и стащить у Зизи книжку Руссо. В прихожей Степанида толковала с незнакомым зубастым пареньком. При виде Флоренция тот посторонился и встал в углу, а ключница протянула вошедшему большой атласный конверт.

– Там вам посыльный записку привез. – Она кивнула на зубастого.

– Мне? – Послание не вызвало особого удивления, многие писали ему, назначали встречи и приглашали погостить. Всех интересовал настоящий художник флорентийской школы. Конверт оказался незапечатанным. Его отправителем значился Ипатий Львович Янтарев. Увидев имя корреспондента, Флоренций похолодел. Глаза быстро забегали по изящным строчкам, писанным, по всей очевидности, не самим мануфактурщиком, а нежной девичьей ручкой. Богач извещал, что намерен сделать визит к ваятелю с целью обговорить заказ. Просил принять в грядущую субботу. Письмо заканчивалось цветистыми благопожеланиями и поклоном в адрес почтенной Зинаиды Евграфовны.

Щеки сразу запылали, Листратов кивнул посыльному, чтобы ждал, и побежал к себе сочинять ответ. Он провозился не менее получаса, перебеливая и подбирая старомодные словесные украшения. Когда записка оказалась в руках зубастого посыльного, моросить уже перестало и даже выглянуло прощальное предзакатное солнышко, сделав мир на полпуда милее.

Прохладная ночь позволила выспаться от души. После третьих петухов снова зарядил дождь и, не задумываясь, сожрал рассвет. Выси посерели и больше ничего. Вместо положенной симфонии небеса отыграли скучную минорную гамму. Двор усадьбы сразу сдался в плен сырости и показал всю припрятанную грязь: размытые комья земли около клумбы, рваный, не подшитый бордюром край брусчатки, ошметки конского навоза, давно не крашенный забор, худую крышу курятника. Дом тоже поскучнел, потек обильными слезами, вокруг крыльца собрались в кружок лужи великие и поменьше, вознамерились атаковать выходящих наружу. Хмарь рождала рассеянность и неудовлетворенность. Зинаида Евграфовна зябко ежилась в несерьезной летней шали и против воли заглядывала в черную пасть камина. Толку от него, правда, она видела немного, особняк обогревался печами, а украшенный изразцами угол гостиной более служил престижу.

После трапезы художник не пошел в мастерскую, как ни звал туда внутренний зуд, а велел запрягать бричку: доктор Савва Моисеич на этой неделе принимал в Трубеже. Зизи попробовала отговорить мотаться в сырость, но воспитанник не уступил. Он взял прочный кожаный ранец из старых запасов, его привез откуда-то Евграф Карпыч, говорил, что солдатский. Тогда еще с Флором разговаривали как с малышом, обещали бравую службу и военные почести. Как смешно! Всем мальчикам мечтается об одном и том же: сабли, битвы, победы, ордена. Все это малопонятно и отнюдь не для каждого. Между тем Аргамакова все же права: всех впереди ждут семейные эпопеи, так что лучше бы с малолетства готовить к роли порядочного супруга.

В ранец аккуратно уложилась обычная поклажа – бумага и угли. Идея зарисовать красавца доктора не покидала ваятеля все эти дни. Вместе с ними напросилась тонкая прямоугольная доска с закругленными углами, чтобы подкладывать под листы. Ее он тоже саморучно выпилил, будучи еще подростком. Поверх художественного добра поместился запасной плащ без подкладки – это на случай промокания. В целом же прогулка обещала обойтись без неожиданностей, поэтому он не стал утруждать Ерофея, а взялся править сам.

Дождь утих, но тучи по-прежнему держали солнце взаперти, не пускали на службу. Лошадиные копыта шлепали по грязи и оставляли на передке обидные кляксы. Кожух защищал от них возницу, однако не следовало основательно на него полагаться. Вполне вероятно, что на дорожном плаще уже можно сажать картошку. Хорошо, что Степанида велела озаботиться калошами, иначе он застыдился бы переступить порог чистенькой приемной доктора.

Позади остались ворота и сонная ненастная улица, экипаж неспешно въехал в лесок, колеса ритмично месили грязь, будто исполняли сарабанду. Ни птицы, ни прочая живность им не подпевали. На конский круп падали редкие капли, но Флоренций не мог разобрать, то плакали небеса или ветер срывал слезы с придорожных берез. В потемневшей роще что-то зашевелилось. Путник насторожился. Через минуту получилось различить человеческую фигуру в серой накидке, она вышла из-за куста и направлялась к дороге. Из хрупкости телосложения, легкости шагов угадывалась женщина, скорее дева. Лошадь замедлила шаг, не дожидаясь команды: это уже после он натянул вожжи. Бричка сначала замерла посреди лужи, но потом возница легонько тронул ее на небольшой пригорок.

Девушка подошла через несколько минут, она не спешила.

– Куда изволите? – спросил Листратов, поздоровавшись.

– В Малаховку, ежли попутно. А нет – так до поворота. – Это была она, та самая русалка. Правда, голос ей не подходил: грубоватый, с хрипотцой. Под промокшей серостью синело господское платье, но под ним лохматились изношенные лапти, а голову покрывал простой крестьянский платок. Под покрывалом она что-то прятала, ваятель решил, что сумочку, но тут же выяснилось, что это приличных размеров букет из замечательных левкоев – белоснежно-глянцевых и бархатно-фиолетовых.

– Весьма удачно вышло, сударыня, мне как раз по пути, – обрадовался Флоренций, собрался слезть наземь и помочь своей попутчице забраться в экипаж. Дева же не стала дожидаться его услужливости – легкой белочкой взлетела на ступеньку, перепрыгнула невысокий порожек и уселась рядом. Пространство наполнилось нежным завораживающим запахом.

– Уф, измокла, – пожаловалась пассажирка. – А ты кто таков?

Он представился и ждал, что она ответит учтивостью.

– Ах! Да я же слыхала про тебя, слыхала! Приходи на Купалу, девки распоются – лепота!

Флоренций озадаченно примолк, обещать попусту не хотелось, а отказывать не подбиралось деликатных слов. Он решил увести разговор привычной, протоптанной этикетом дорожкой.

– Как вас величать, сударыня?

– Нежданой. Мы из мещан, батюшка служит в конторе у Коростылевых. Токмо я с мамкой живу наособицу. Мы по травам. Все лето собираем, потом сушим, зимой продаем. Ежли тебе надо, то завсегда рады.

– Какое у вас красивое имя! Оные цветы тоже матушке несете? Они для пользы тела или для бодрости?

– Нет. – Она смутилась. – Это для меня самой. Больно красивые. К тому же по ночам цветут. А для мамки я набрала дождевого корня, затем и пустилась в мокроту. – Неждана показала прицепленный к поясу холщовый мешочек, в нем перекатывалось что-то тяжеленькое, наподобие молодых клубеньков.

Раскисшая дорога неторопливо пролилась мимо ельника и увела к реке. Разговор не складывался, к тому же Флоренций боялся, что его снова позовут на Купалу и тогда уж придется обещать. Неждана выложила на колени свой букет, принялась его перебирать, укладывать стебли по росту и густоте. Цветы ей попались удивительные – ровненько откалиброванные и насыщенные, будто вдосталь напившиеся. Фиолетовый сиял бархатно, а белый – глянцево, вместе получался не простенький луговой ансамбль, а такой, что и изощренный садовник не постыдится поставить в барскую вазу. Не зная, о чем повести беседу, художник принялся уговаривать и без того покладистую лошадку, они проследовали мимо хутора с соломенными крышами, взобрались на холм и увидели Малаховку. Снова начал накрапывать дождик.

– Вот и добираемся уже, – сказал Флоренций, поправляя откидной верх брички.

– И то славно, подсобил. Ну так как? Придешь на Купалу?

Эх, какая все-таки бестактная эта попутчица!.. Тут же вспомнилось, что давеча Ерофей назвал ее шалабудой.

– Нет, не приду. Недосуг, – без лишних экивоков заявил он.

– А чего так? – Неждана огорчилась. – Что за кабала?

– Я взялся за заказ. Буду ваять.

– У-у-у, – повыла она то ли одобрительно, то ли осуждающе.

Он не нашелся с ответом, потому они преодолели остатний кусочек пути в молчании. Не доезжая до корчмы, Неждана тронула его за рукав:

– Хочешь, оставлю тебе плакун-цвет?

– Что? Н-нет, не хочу, благодарствую.

– Ну, о ту пору я пошла. Стопори.

Бричка послушно остановилась, пассажирка накинула на промокший платок край своего покрывала и спрыгнула наземь. Он не стал смотреть, в какие ворота она постучится. Спас от дождя, подвез, сделал доброе дело – и ладно. До Трубежа оставалось всего ничего, и он проследовал без приключений.

В приемной Саввы Моисеича на этот раз собрались посетители – мужик с обрезанными пальцами, одноногий инвалид и раздутая водянкой баба. Флоренций с запозданием догадался, что в непогоду простой люд не усердствует в полях и от безделья ринется решать прочие насущности, наподобие медицинских. Он спросил чистенького монашка, за кем держаться, и присел в уголке на худую лавочку. По всей вероятности, с набросками сегодня ничего не выйдет, зря только мучил в дороге старый ранец.

Из дальней палаты – не той, где в прошлый визит Добровольский осматривал его ожоги, а следующей по коридору, – вышла очаровательная девчушка лет семи-восьми, она зажала что-то в кулаке, надулась, но не плакала. За ней плыла полная молодая луна, желтая и пучеглазая. Наверное, мать.

– Дай вам Бог здоровьица, доктор, – пропела луна. – Вот ведь замолчала зраз. А то всю ночь дрыхнуть не давала.

– Полоскайте-с соляным раствором, – раздался из открытой двери голос Саввы Моисеича.

Монашек показал подбородком на инвалида:

– Пожалуйте к доктору. Заразы опасаться вам не следует, у девочки просто болел зубик. Можете прямо заходить.

Инвалид заковылял, отстукивая костылем бравый марш. Хлопнула дверь, тяжело вздохнула баба. Ни с ней, ни с мужиком разговоры не налаживались, Флоренций закрыл глаза, после дождливой прогулки тишина и чистота в докторской приемной действовали успокаивающе.

Он незаметно и против воли задремал, а проснулся от бодрого перестука костыля. Бабы рядом уже не было, ее стоны раздавались из открытой двери, а инвалид уверенно спускался с крыльца в размокшую грязь. От недолгого сна в этой чистенькой приемной Флоренций словно и сам стал чистым, послебанным. Раненый мужик тоже кемарил, новых посетителей не прибывало. Хлопнула одна из дальних дверей, в приемную вышел Савва Моисеич с усталым пожухлым лицом.

– А! Господин Листратов! Как поживают-с ваши обожженности?

– Благодарю покорно. Все в лучшем виде. Здоров. Полностью здоров.

На Добровольском висела длинная белая рубаха с завязками на спине. Из-под нее торчал ярко-голубой, неуместно нарядный галстук. Узел складывался, как в прошлый раз, справа, с искусной петелькой для свободного конца. Издали он напоминал нашейную подушечку, что надевали скрипачи. На волнистых волосах сидела аккуратная белейшая шапочка, из-за нее удлинился и заострился нос, зато выступили на авансцену прекрасные выпуклые очи. Да, облик Саввы Моисеича все так же пленял.

Доктор приблизился к Флоренцию, повелел закатать рукав. Состояние кожи его удовлетворило, по крайней мере, взгляд сделался мягче.

– Что ж, рад, что мои старания принесли вам исцеление-с. Я, собственно говоря, и не сомневался. А что по мокроте прикатили-с? Еще какие-либо жалобы имеете-с?

– Ни единой. Я… я просто поблагодарить. – Флоренций против воли покраснел. – И хотел выпросить вашего позволения сделать несколько набросков. Я ведь уже имел честь представиться? Я художник, ваятель. Пребываю в вечном поиске новых лиц. А ваше лицо – то самое. Редко удается встретить подобное.

– Что? Нарисовать меня?! Ха-ха-ха! – Доктор от души расхохотался, прикорнувший у дальнего окна мужик дернулся, выпрямился и ошалело захлопал глазами. – Да уж, не ожидал-с. Отчего же вы в первый раз не сказали?

– У меня… у меня руки были обожжены. Я не мог справляться.

– Ах да! Но отчего-с именно я? Чем я приглянулся?

– Вы замечательно… замечательно непохожи… в вас есть свобода. – Флоренций не находил верных слов, чтобы уговаривать без лишней лести, оттого косноязычил.

– Эх! А я-то понадеялся, что вы назовете меня красавцем! – Добровольский лукаво подмигнул. – Но вот что, милейший мой Флоренций Аникеич. Я нынче-с занят, сами изволите видеть – вереница пациентов. Пожалуй, мне следует подумать, прежде-с чем давать согласие. И все же не могу удержаться, чтобы не спросить: отчего вы не рисуете-с крестьян? Вот где настоящий колорит! Я бы на вашем месте избирал пахарей и рыбаков, жниц и молочниц. Соль земли русской, так сказать.

– Я очень даже тяготею зарисовывать простонародье. Моя опекунша госпожа Донцова пеняет на оное, дескать, мешаю трудиться. Однако вряд ли мне выдастся случай изваять ткача или плотника. Люди подобных ремесел заказов, знаете ли, не делают. Нет резона набивать на них руку. Оттого прошу дозволения у вас.

– Интересно-с, да-а-а… Однако предварительно все же позвольте вам отказать. Пока не имею-с времени, и мне надлежит еще хорошенько взвесить резоны-с. У меня, как вы заметили, на всякий предмет имеется собственная система взглядов. Искусство же пока ни в одну систему не встроено-с, потому я в замешательстве.

– Не смею настаивать, – пробормотал разочарованный Флоренций. Он успел пожалеть, что не придумал по дороге какую-нибудь болячку: тогда лекарь провел бы его в комнату, а так приходилось беседовать возле двери. Декорации не способствовали велеречивостям.

– Это все? – спросил Савва Моисеич, видя, что пациент не спешит раскланиваться.

– Еще один маленький вопросец. Скажите, отчего вы намедни утаили, что покойный господин Обуховский обращался к вам и вы вынесли ему страшный приговор?

Добровольский застыл ледяной статуей, взгляд помертвел, рот скривился. Теперь он более напоминал не красавца графа Альмавиву из «Севильского цирюльника», а Мефистофеля из «Фауста». Это длилось не более полминуты, вскоре доктор заговорил и снова выглядел уверенным в себе, умным и усталым.

– Приговор-с? Я ведь просто поставил диагноз. Увы, неутешительный-с.

– Вы не могли ошибиться?

– Ошибиться может всякий-с, и я уже имел честь докладывать вам о своей роковой ошибке-с. Однако изначально я был сослан в Крым, там имел опыт сношения с лепрой-с. Так что… Однако я не мог предположить, какое страшное решение примет этот молодой господин. Для подобного не имелось предтечи-с.

– Как же не имелось? Если лепра неизлечима и оного все одно ждала мучительная смерть?

– Ах, сударь! В мире великое множество-с неизлечимых болезней! Если бы только знали-с! Впрочем, лучше вам не знать.

– Но лепра помимо неизлечимости еще и прилипчива. Он хотел оберечь близких.

– Он хотел избегнуть обидной жалости-с и обвинений, паче кто-нибудь все же заразится. А жить можно-с и в лепрозориях, поверьте, многие там живут довольно-таки долго.

– Не берусь спорить, не сведущ, – отступил Листратов. – Однако, господин доктор, мой вопрос заключался в ином: отчего вы скрыли от меня сей факт во время прошлой встречи?

– Скрыл?.. Да, скрыл. А с какой стати мне откровенничать? Вам знакомо такое выражение-с, как врачебная тайна? Я и про ваши ожоги никому не докладываю-с. У нас, медиков, так не принято.

– Прошу простить меня и покорно благодарю за подробный экскурс. Если все-таки надумаете позировать для моих набросков, буду чрезвычайно признателен. На сем позвольте откланяться. – Флоренций с излишней манерностью поклонился и без нужды добавил: – Вас стерегут пациенты.

Он вышел на улицу совсем без настроения. За сегодня удалось немногое: разочароваться в докторе и настроить его против себя, измазаться в грязи, потерять рабочий день. Впрочем, день и так был обречен непогодой, потому что в непросушенной мастерской нынешняя сырость родит одни простуды, но никак не замечательные идеи. Бричка дожидалась его совсем вымокшая и неопрятная, соскучившаяся лошадь перебирала копытами. Предстояло возвращаться в Полынное и лениться там за нескончаемыми блинами. Он прикинул, что таковыми и будут многие последующие годы. За данным Зизи обещанием блестящий Санкт-Петербург отодвинулся подалее благословенной музами Тосканы, утоп в туманах. Ну и пусть там не мнилось успеха и достатка, зато он не погряз бы в скуке. Такие мысли приходили ежедневно с того разговора в саду…

Экипаж отъехал от крыльца доктора Добровольского, повернул к трактиру, выбрался на параллельную улочку и неспешно покинул Трубеж. Думы заслонили наружность, художник не заметил, капало ли сверху, сильно или вполдуши. Сосны с обеих сторон темнели недружественным войском, за оврагом стучал топор, посреди расквашенной колеи лежала оброненная шапка-грешевник. Вот уже показалась Малаховка, вместе с ее первыми дворами распогодилось. Флоренций медленно правил, откинув верх, глазел по сторонам, сам над собой насмехался: мечтал бродить по столичным прошпектам, а теперь любуется Малаховкой! Село разрослось, по всему видно – сытое. Крашеные ставни по большей части закрылись от дождя, спасали накопленное загодя тепло. Многих домов Флоренций не припоминал, они стояли на высоких цоколях и чванливо задирали коньки крыш повыше старых. Перед церковными воротами пестрели уже не три прежние лавки, а целый ряд. Скоро вырастет собственная ярмарка. За очередным поворотом открылась площадь, на ней за просторным двором белела новенькая цирюльня. Прежнюю он помнил – она ютилась в жалкой избенке, – а теперешняя могла соперничать и с городскими. Вот как. На добротном крыльце стоял высокий молодец в алой куртке, зазывал. Кстати вспомнилось, что на голове сотворенное стараниями Акулинки птичье гнездо. Надо бы поправить фасон. Идея показалась мудрой, да и молодец улыбался очень уж добросердечно. Лошадь остановилась, откидной верх предусмотрительно запахнулся и даже застегнулся, опасаясь нового дождя. Листратов пошел заниматься куафюрой и запретил себе думать о несостоявшемся в его жизни Санкт-Петербурге.

Внутрь его провел алый кафтан, цирюльничали двое – медноволосый великан и доходяга. У первого в кресле сидела знакомая голова – белокурая и прекрасная, как у Бовы Королевича. К доходяге не хотелось, но не оставалось выбора. Флоренций поделился с брадобреем своими напастями, пожаловался на Акулинку и умостился под холщовой простыней. Пока он шептался о куафюре, успел вспомнить, где видел смазливого соседа – в приемной доктора во время прошлого посещения. Представляться тот не стал, Листратов тоже. Видимо, здесь царил свой этикет. Пока цирюльник орудовал ножницами, ваятель предпочел держать глаза и рот замкнутыми, а когда посмотрел на белый свет, то первое же видение озадачило, если не выразиться сильнее. На подоконнике стояла бежевая господская шляпа, ее опоясывала шелковая лента, под лентой сверкали два чудесных левкоя – белоснежный глянцевый и густо-фиолетовый бархатный. Ошибки быть не могло – это те самые, коим он дивился в руках Нежданы. Как же мог не заметить допрежь? А просто – сначала между клиентом и окном могучий цирюльник выписывал крендели, а теперь отошел. Флоренций еще немного попялился на цветы, они порождали любопытство. В эту минуту Бова Королевич поднялся с места, расплатился, взял расчудесную шляпу и проследовал к выходу. Его снова провожал алый кафтан, едва не придерживал под локоток.

– Изволите сидеть и не вертеться, сударик мой, – недовольно прокаркал доходяга.

Оказывается, провожая взглядом шляпу с примечательным букетиком, Листратов без дозволения привстал с места и чересчур рьяно водил головой.

Визит в цирюльню закончился полным удовлетворением: обгрызенная Акулинкой голова приобрела благовидность и свежесть. Бороду с усами он сбрил и нимало не кручинился – все равно к утру проклюнется новая поросль, а через неделю можно будет уже соорудить эспаньолку, как у французских мушкетеров.

Вернувшись в Полынное, он застал Зизи в рассеянном расположении духа. Ее думы витали где-то неблизко, на вопросы воспитанника она отвечала невпопад, хоть и соблаговолила похвалить его куафюру. Вечер пролетел под аккомпанемент дождя, на бумагу ложились новые эскизы – по большей части свободные камерные композиции, в коих присутствовали жертвы, дрова и лодки.

Сочинитель несколько раз перечел послание, кое-что исправил, остался недоволен, но не стал нагромождать пояснений: адресат не любил пустого суесловия.

За минувшие дни он закончил копировать изображение Родинки, в пятницу с утра оглядел придирчиво и нашел огрехи, поправил, остался тем не менее недоволен, но предпочел не тянуть. Равным образом послание было составлено, перебелено и запечатано, чтобы с первой оказией добраться в уезд, оттуда в губернский город, потом в далекую Флоренцию. Отправитель присовокупил к конверту коробочку, внутри, в лунке из древесной стружки, лежала птичка-свистулька собственного изготовления. Пусть будет у маэстро Джованни память о русском птенце, вылетевшем из его уютного гнезда. Даст Бог, еще придется свидеться.

Разобравшись с эпистолой, художник наметил заняться работой. С самого раннего утра разулыбалось погожее небо, подало добрый знак: пора идти в лес. Достойное восхищения изваяние – это не только талант и умение, но и подходящий материал. Оный надлежало выбирать со старанием, тщательней, чем одежды, кушанья или спутника в дорогу. Хвастать скульптурой или без жалости спалить ее – больше зависело, конечно, от даровитости ваятеля, но и материю не следовало задвигать за буфет. Удача во многом определялась и ее послушанием резцу. Если все получится, творение сие останется навсегда, по меньшей мере надолго. Если же выйдет дрянной, полетит в печь при первом шевелении ипохондрии.

Флоренций бродил по лесу, щупал высохшие стволы, качал головой. Среди живых попадалось не в пример больше годных размерами, но сушиться они станут годами, и дай бог, чтобы не потрескались. Для убыстрения можно прокипятить, однако во что поместить? Если собрать скульптуру из двух или трех частей, выйдет ненадежно: шпильки и клей – до первой сильной встряски. Выходило, что по-любому надо искать приличествующий сухостой.

Лес стелился под ноги и одновременно подпрыгивал к небесам. Ажурные своды сходились и расходились в плавном менуэте, ветки когтили солнечный свет, он убегал от них со смехом и в отместку беспощадно золотил. Желтизна представлялась рыжей добычливой кошкой, а сумрак – стаей хитрых мышек. Она их пасла, сторожила. Они же прятались в щелях между стволами, забивались в кусты, бесшумно скользили понизу, боясь оказаться загнанными в угол. Флоренций оглядывал полянку за полянкой и шел дальше. Лес бросал в глаза горсти изумрудов, в ушах звенело от птиц. Грудь распирало, хотелось закричать во всю мочь, обнять эту красоту, запихнуть в себя и унести домой.

Он искал дуб. Попадалось много ладной сосны, но ее дешевая строительная древесина не годилась для искусства: неоднородна, сучковата, трещит и на вид как латунный грош. Береза тоже не подходила из-за неоднородности и недостаточной толщины. Ее звенящую твердость чрезвычайно трудно обрабатывать, и получается одна нелепость. Дальше, по пути к Заусольскому, росла липа, вот она мягка, лучший материал для резьбы, но ее лучше пустить на ложки или лапти – совсем вялая, бесхарактерная. Все-таки нужен дуб, с ним точно не застыдят. Живых дубов разной стати встречалось хоть сколько – хоть на корабль, хоть на избу, а сухих, притом целых пока не нашлось. Что ж, могучий господин леса крепко держался за жизнь.

Флоренций продолжал поиски до полудня, постепенно забирая в сторону Малаховки, несколько раз ловил себя на мысли, что неплохо бы повстречать Неждану. Какие у нее сегодня цветочки? И еще… теперь ужасно хотелось пойти на Купалу, погорланить песни, покуролесить.

В лесу по-прежнему порхало благолепие, желтизна соперничала с сумраком, рвала на полосы лиственное полотнище. Днесь уже прямые дерзкие лучи напоминали не когтистую кошку, скорее меткие копья. Сухой дуб стоял на самом острие одного из них, словно пришпиленный к обочине незаметного оврага. Флоренций похлопал его по спине, цокнул обухом топора и довольно улыбнулся. Нашел.

Обратно он брел без спешки, все не мог налюбоваться лесной прелестью. Мысли тоже не торопились в мастерскую, кружились под иной мотив: не отпускала загадка роковой Родинки. Минула почти неделя, уже пора бы объявиться Захарию Митрофанычу. Хорошо бы поглядеть вдругорядь на рисунок, да вдруг тот не покажет? Тогда останется гадать, видано ли то на самом деле или просто пригрезилось.

Кроме удивительного ребуса в виде знакомой руки, Прасковья заинтриговала сложностью изобразительного толка. Ее утонченный фасон предполагал нераскрашенное дерево, лучше светлое, белое или розовое. К тому же с красками беда… Но воплотить родинку легко на плоскости, в изваянии же она станет прыщиком, бородавкой, прилипшей грязью – чем угодно, кроме завораживающей мушки. Вроде бы она и шутовской колпак, а с другой стороны, чем не царский венец? Уродись какая-нибудь круглолицая Манька с подобной отметиной – засмеют, а этой Прасковье, выходит, можно. В другом лице ее позволительно бы и вовсе упустить, но именно этот прекрасный нос без именно этой родинки станет безнадежно чужим, все опростится, запостнеет. Сия необычайная метка – центр притяжения восхищенных взглядов, словно звездочка или даже сама королева ночи луна, на что все без конца пялятся и от чего не устают. Все ее лицо тянется к ней одной, все части туда нацелены, как на вожделенную мишень. Без родинки изваяние обречено, а с родинкой невозможно. Получалось, надо красить. Нарисовать же ее – не то же самое, что вырезать, но тут опять подступала тягомотина с красками. Поехать бы уже в город и закупиться от души, однако своих денег еще не накоплено, у Зизи просить стыдно. Тем, что можно использовать в живописи – известняк, земля, сажа, – деревянное изваяние не покрыть. Нужны олифа, киноварь, сурик, олово и много-много времени. Это работы на год, притом что некрашеную скульптуру можно просто покрыть маслом, и высохнет та за неделю. Флоренций загодя решил, что оденет ее в простое платье, прическу сделает высокой, взгляд направит вбок и вниз, руку прижмет к груди. Еще не виданная Прасковья прочно заняла все помыслы, съев обратную дорогу.

После обеда оказалось совершенно нечего делать, Листратов не выдержал и решил нагрянуть с визитом к Захарию Митрофанычу.

Хозяина Беловольского он застал за увлекательным занятием: тот рубил дрова, закатав рукава холщовой крестьянской рубахи навыпуск. Плотные березовые чурбачки так и разлетались от молодчика-топора, обиженно звенели и щелкали погремушками. Мол, за что нам? Но рубщик не обращал внимания и собирал их на плаху по второму и по третьему разу. Дровишки клацали зубастой щепой, огрызались безобидными занозами, но в итоге все равно летели в поленницу и там жаловались друг дружке на несправедливость судьбы, даже не подозревая о скорой кончине в объятиях пламени. Завидев художника, Лихоцкий недовольно сощурился, но тут же вспомнил о приличиях, улыбнулся:

– Простите, амикус, за мой вид: я сегодня не ждал визитеров.

– Виноват, заявился попросту, без приглашения и без предупреждения. Но рад лицезреть вас в оном наряде! – Гость оглядывал крепкую фигуру Захария Митрофаныча, пляшущий в нетерпении топор в грубых пальцах, римский нос, мокрые от пота завитки. Изменив черному костюму, тот будто просветлел взглядом и лицом, которое теперь выглядело не таким уж безупречно красивым.

Молодая щекастая девка принесла кваса в корчаге, спросила, чего дорогой гость желает из закусок, зачастила пирожками, брынзой, раками, овсяным печеньем. Листратов вежливо отказался от ее глупого перечисления и перешел к насущному:

– Признаюсь как на духу: очень любопытно посмотреть на семейную галерею. Грешен: люблю все старинное. Вы не передумали, Захарий Митрофаныч?

– Ни в коей мере, амикус. Сами видите, я перелицовываю усадьбу, сам же вынужден ютиться в охотничьем домике, где ни замков, ни приличного убранства. Живу, так сказать, на походном сундуке. Впрочем, уже к осени будут готовы гостиная и две опочивальни. Мне же через неделю потребуется отбыть в столицу по денежным делам. Пока туда да сюда, приведутся в должный вид и прочие покои. После же мне нужно будет чем-либо их приукрасить. Семейные портретусы – самое оно. Я ведь намерен здесь обосноваться до старости.

Лихоцкий повел его за собой в полуразрушенный дом, многословно извиняясь за сопряженный с реновацией беспорядок. Им пришлось перелезать через дыры в стенах и карабкаться по скрипучим дощечкам, ежеминутно грозящим проломиться и познакомить с подвальными тайнами. Искомое помещение оказалось угловым. Собственно говоря, проще бы проникнуть в него через одно из окон, все равно они не закрываются, на петлях одни ставни, стекла давно разбиты и канули в небытие. Но очевидно, хозяин посчитал такой маршрут недостойным. Что ж… В комнату стащили весь мало-мальски пригодный для житья скарб: картины, книги и кое-какую мебель. Полотна стояли плотной грядкой, не меньше десятка, рядом с ними высился превосходный ореховый комод с резными дверцами, два массивных стула с львиными головами вместо ручек, объемный сундук с коваными скобами. Северные проемы закрывали косо поставленные кабинетные шкапы – два коронованных брата-близнеца из времен предпоследнего Людовика. На их резных лицах изображались сцены то ли охоты, то ли пиршеств – сквозь пыль, да еще в потемках не разобрать. Между тем не оставалось сомнений в их совершенстве. Неподражаемое рококо – вершина мастерства ушедших эпох и зависть ныне живущих. Навершия же, хоть и под шалями плотной паутины, представлялись чем-то роскошным, поистине королевским. Впрочем, с одного угла паутина не произрастала, там вполне различался могучий деревянный ажур. Для света оставались только два южных окна, и проход к ним не захламляли. Наверняка в обычное время сюда попадали не тем мудреным путем, каковым Захарий Митрофаныч поизмывался над Флоренцием. Меж проемов стояла этажерка в тех же людовиковских паттернах. По торцам бежали стада оленей, за ними гнались почему-то зайцы, а вовсе не охотники. Витые ножки пели в унисон со шкапными углами, сверху сидела такая же не в меру кичливая корона. Ну точно шкапы были старшими братьями, а этажерка – младшей сестренкой. К вящему удивлению, нижняя и верхняя ее полки заросли грязно-жирной бахромой, а средняя едва не блестела. Учитывая толщину, нутро могло оказаться и полым. В таких местах как раз удобно хранились петровские или елисаветинские червонцы, векселя или признания в несчастной любви.

Листратов оторвался от мебели и перешел к книгам, которых набралось пять или шесть связок. Их закрепили бечевой и как попало прикрыли от пыли рваным куском полотна. Еще несколько изданий лежало в двух корзинах, как диковинные грибы. Кожаные переплеты напоминали шляпки боровиков. Флоренций прочитал тисненые названия на верхних томах: «Разговоры о множестве миров» Фонтенеля в переводе Кантемира и «Россиада» Михаила Хераскова. По всей очевидности, эти боровички Захарий Митрофаныч привез с собой, о том же повествовала их относительная незапыленность.

– Вы позволите мне заимствовать для прочтения оную книжицу? – Будучи изрядным поклонником сатир Антиоха Дмитриевича Кантемира, Флоренций давно хотел прочесть его переводной труд.

– А? Фонтенель? Берите, конечно. Я тоже любительствую экспромтом полистать на досуге, посему не оставил любимых ливрусов в Сибири, потащил сюда. У грандматушки ведь сплошные жития.

Ваятель нагнулся, осторожно взял томик, обтер рукавом. Из-под него показалась желтая обложка «Эмиля» Жан-Жака Руссо. Ну конечно, куда ж такому молодцу без просвещения!

Наконец дело дошло до картин. Выяснилось, что венчальный портрет деда и бабки хозяина совсем пришел в негодность. К тому же он напоминал лубочную картинку: молодожены на нем роднились с переодетыми лисой и котом из народных сказок. Мучить сей шедевр реставрацией представлялось опасной затеей. Зато отыскался отдельный портрет Варвары Степановны, уже зрелой женщины с требовательным взглядом и пренебрежительной усмешкой.

– Кто писал сие? – Флоренций смахнул ветошью пыль и поднес подрамник к оконному проему.

– Не могу знать, – легкомысленно отмахнулся хозяин. – Я наследник, амикус, а не летописец. Байки не собираю.

– Хорошо писано. Вон какой рисунок – осязаемый. Наверное, самородок-самоучка жил в оных местах.

– Почему так решили?

– Потому что неправильно складывает штрихи. Видно, что ничему не учился. Но таланту ведь не всегда обязательно учиться, иногда оный своей самобытностью может затмить и ученого.

Захар Митрофаныч слушал невнимательно и рылся в разверстом сундуке с самоотверженностью отъявленного следопыта.

– Вуаси, нашел. – Под растрепанной, седой от пыли шевелюрой сверкнули азартом очи, ниже – мелкие острые зубы. Он держал в руках кипу рисунков и несколько свернутых в трубочку холстов.

Охотники за стариной разложили перед собой добычу. Кое-где на измятых полотнах виднелись даты и имена, что существенно облегчало разгадывание ребусов. Вот Андрей Агапитович и его сестры – все смазанные, после банного дня. Над ними поглумилась неумелая рука. А внизу отличные рисунки – Агафон Кондратьич и молодая привлекательная женщина, подписано «чета бояр Лихих». Флоренций догадался, что особа рядом с барином – его первая жена. Старательный рисовальщик любовно вычертил церковную тыковку на заднем фоне и, похоже, этот самый дом. Агафон Кондратьич на портрете самодовольно задирал квадратный подбородок с выбритой по старинке бородой вокруг плоского рта. Супруга его вышла сочной, с ямочками на щеках, удивительная в своей кривизне. Огромные глаза широко расставлены, а коротковатый нос уверенно кренится вправо, будто принюхивается к мужу. Посаженный на маковку кружевной чепец не скрывал низкого лба с мыском едва не меж бровей. Певуче, нечего сказать.

Он отошел к заколоченному окну, подышал сквозь ставни без стекол. Воздух радовал зеленой примесью и самоварным дымком. Снаружи голосил петух, над головой цвиркали птенчики – там точно обустроено многодетное гнездо какой-нибудь пичуги. На душе становилось радостней с каждым выпитым вздохом, по груди разливалось тепло. Флоренций незаметно расстегнул камзол и потер через рубашку грудь. Так и есть: Фирро приятно покалывала теплыми иглами, вроде тоже просилась наружу посмотреть. Однако выкладывать ее прилюдно владелец не привык, опасался ненужных расспросов и дурного глаза. Он кратко шепнул ей что-то утешительное и снова застегнулся. После вернулся к увлеченному семейной историей Лихоцкому и начал во второй раз пересматривать все уже освидетельствованные холсты и картоны, что-то откладывать вбок, печально покачивая головой, что-то относить к порогу, пожимая плечами, а что-то передавать хозяину с уверенным кивком.

Держа в руках портрет бояр Лихих, он долго в него всматривался, и уголки губ заметно ползли вверх. Но полотно все же отошло в сторону, к выбракованному. Потом Флор потер переносицу, чихнул и перешел к другим находкам. Вот какой-то родич в старости: щеки обвисли, нос тянется к подбородку, загибается крючком. А вот и Варвара. Понятно, почему у нее до хозяйства руки не доходили: бабульку настиг удар – вон как лицо перекошено. Еще одна бестелесная молодица с руками, вставленными непосредственно в ключицы…

Потесненная пыль стремительно отвоевывала захваченное пространство, да и солнце уже клонилось к горизонту, скоро все смажется в безликой полутени. Искатели забрали отвоеванное с собой и поползли назад сквозь турусы выкорчеванных балок и дверных косяков. Художник занавесил лицо платком, якобы от пыли, а на самом деле чтобы спутник не увидел смятения. Причина тому имелась: Леокадия Севастьянна Аргамакова ходила по земле точной копией первой супруги Агафона Кондратьича Лихого.

Выйдя из пыльного царства на божий свет, они еще раз внимательно осмотрели сокровища барского дома, ваятель утвердил годные к восстановлению, пообещал подумать над остальными. Фамильная галерея господ Лихих сулила стать многочисленной, но отнюдь не впечатляющей. Днесь предстояло списаться с местными живописцами и прикинуть, на что те горазды.

– Сколь долго времени займут ваши переговоры, амикус? – Захарий Митрофаныч коснулся листратовского рукава, вроде признался в дружбе, на самом же деле отряхнул прилипший катышек.

– Не берусь гадать. Дело новое для меня. Я более вдохновляюсь нашей народившейся дружбой, нежели чаю успех. Однако даже не найди я, кого желаю, все одно расширю круг знакомств. Оттуда уже потянутся ниточки к тем, кто наверняка вам поможет.

– Слова поистине мудрые и дружественные! – похвалил Лихоцкий и тут же похлопал гостя по плечу все с тем же стремлением на прощание почистить ему платье.

Пришло время прощаться или садиться за стол, потому что хозяин несколько раз порывался послать за напитками. Листратов не рискнул задерживаться, чтобы не расплескать до срока своих открытий. Хорошо бы посмотреть еще раз на портрет Прасковьи Ильиничны и откланяться, но Лихоцкий болтал без умолку о чем угодно, но только не про нее. За воспоследовавшие четверть часа художник узнал от него несколько семейных легенд и историю сватовства родителей, чем болела Варвара Степановна и как правильно класть новый, заказанный у дорогого мастера паркет. Вроде тому и в собеседнике не виделось особой нужды, мог разглагольстовать сам по себе. Притом и влезть в его повествование с вопросами или повернуть разговор в нужную сторону тоже не представлялось решаемой задачей. Наконец Флоренций отчаялся и стал собираться. И тут – о чудо! – Захар Митрофаныч упомянул про загадочную Родинку. Давно бы так!

– Надеюсь, амикус, вы не запамятовали, что от меня вам будет еще один заказец – поважнее. Про мою желанную амантессу не запамятовали?

– Не смейте в том сомневаться! – просиял художник. – Ваше избранница столь хороша собой, что забыть про нее труднехонько даже при всем желании.

– Тсс! Иначе я могу взревновать! – рассмеялся хозяин.

– Увы, у меня против вас отсутствуют любые шансы, – отшутился гость.

– Так знайте же: я ей уже отписал. С нетерпением жду ответа. Конечно, я был бы рад заказать портрет уже к ее приезду, чтобы удивить, так сказать, нежданным сюрпризом, но осведомлен, что вы отказываетесь творить без натуры. Уважаю цеховые уставы и посему не смею настаивать.

После этих слов Листратов почувствовал, как внутри него, под ребрами, распевается сказочным свистом разудалый соловей, его трели распалили румянцем щеки и ускорили сердечный ритм. И непонятно, что больше радовало: новый неожиданный заказ или скорая встреча с загадочной Родинкой. А впрочем, оба повода чудесны!

Они распрощались друзьями, Лихоцкий по-прежнему дразнился амикусом и хлопал по плечу. Та же щекастая девка принесла на дорожку еще один кувшин вкусного кваса. Правда, листок с изображением Прасковьи остался где-то в утробе папки, хозяин не предложил полюбоваться им, а Флоренций не придумал повода о том попросить. Когда речь заходила об искусстве, он не умел лукавить и скоморошничать.

Обратно он ехал не спеша, приглядывался к лесу, прислушивался. Чудились чьи-то шаги или взгляды, вздохи. Ожидание сумерек – это всегда сродни ожиданию спектакля. Они рождаются ниоткуда – не наползают сбоку и нападают сверху, а образуются из самой сути воздушных масс, будто духи обретают плоть. Предсумеречные часы более прочих временных отрезков располагают к мечтаниям. На этот раз Флоренцию грезилась встреча скорая с Родинкой, но в ней обязательно присутствовал лишний Захар Митрофаныч, эдакий лишний Лихоцкий. Одновременно хотелось, чтобы она приехала поскорее и чтобы письмо от маэстро Джованни прибыло прежде нее. Такие разнонаправленные устремления путали его и сами путались в сумерках.

День угасал без жалоб, как старая, изрядно пожившая лисица в сухой и теплой норе. Интересно, какими мыслями провожает его об эту пору Сашенька Елизарова? Не вспоминает ли, случаем, про Флорку, не хочет ли свидеться с ним или с кем другим? И зачем она так чудесно расцвела, что мочи нет? Трудно не помышлять о ней ежечасно, ежеминутно. Но что, если по осени Семен Севериныч выдаст ее замуж? И за кого? Как тогда будет в Заусольском? Тоскливо? Безучастно? Серо? Ах, зачем он так бессовестно думает об оном!

Сыроватую после дождей дорогу не разделял с ним ни единый путник, даже не слышалось вечных бабьих голосов, что перекликивались, собирая ягоды, а все равно терялись. Кто их отогнал от этих мест? Дурная слава Лихоцкого или побасенки про белых волков? Те представлялись мистическими неуловимыми существами, что умели нагрянуть бесшумно и неотвратимо, однако никогда не бывали подстрелены, или пойманы в капкан, или обезврежены иными известными человекам способами. Ярые хищники, лютее любых известных зверей, оттого и говорилось про них как не про настоящих, а каких-то волшебных.

Но как же обитала в лесной чаще Неждана – нежная мавка с необыкновенными цветами? Или у ней договоренность с волчьим племенем? Такое представлялось в эти сказочные минуты вполне и вполне допустимым. Может, стоит все-таки отправиться на Купалу, найти ее, похороводить, сойтись поближе? Интересная она, необычная, хоть и не в совсем правильном свете. Такая может одарить цветочком, а потом вовек не оставит, будет являться каждую ночь и звать в объятия, терзать сновидениями, пока не выпьет всего, не иссушит.

Наконец придорожные кусты сделались лохматыми темными шкурами, а дальние верхушки – монашескими клобуками. Назло всем Снежить светилась во мгле лилейными формами и несла своего всадника к дому. Подумалось, что и Фирро замерцает бело-голубым, стоит лишь вытащить ее. Однако не пристало. Даже в сугубом одиночестве он не желал показывать ее спрятавшимся за стволами лешакам. Равно как и мавкам.

Окна имения Донцовой, несмотря на поздний час, оказались богато подсвечены. «Никак что приключилось?» – обожгла болезненная догадка, и Флор поскакал прямо к крыльцу, не заботясь о том, чтобы отвести Снежить к ее яслям. В прихожей его встретила Степанида – нарядная, с избытком приветливая, не для своих. Это вмиг успокоило: значит, просто запоздалые гости. Он нацепил на лицо любезность и прошествовал в столовую к голосам. Напротив Зинаиды Евграфовны, попивая чай, сидел приятный немолодой человек, годами много старше самого Флоренция, голубоглазый, с белесыми бровями и губами настолько плоскими, что казалось, будто по лицу размазано бледное повидло. Череп его сужался кверху, напоминая яйцо. Однако улыбался он светло, а смотрел приветливо. Телосложением гость был худощав, одет в дорожное платье английского фасона, недорогое, но практичное. Мягкий голос с доброй приглушенностью рассказывал о забавном путешествии.

– Познакомься, Флор, это наш родственник Михайла Афанасьич – сын моей тетушки Авдотьи Карповны, батюшкиной сестрицы.

– Очень рад знкмс. – От неожиданности Флоренций скомкал слова.

– Михайла Афанасьич жил за границей долгие годы, а теперь заскучал и приехал отыскать родню.

– Очень кстати, – невпопад буркнул ваятель, – а я слышал, что Авдотья Карповна в монастырь подалась, даже письма вроде у Евграфа Карпыча имелись от нее.

– Да, Авдотья Карповна приняла как есть непростое решение уйти из мира. Она стала инокиней, но потом покинула стены обители, чтобы сочетаться браком с батюшкой – Афанасием Никитичем Семушкиным. Позвольте вас обнять, дорогой племянничек. – И тщедушный яйцеголов раздвинул худые, непомерно длинные руки с крупными загребущими пальцами.

По всем наблюдениям, разговор между Зизи и ее кузеном завязался давно и сердечный.

– Труднехонько вести поголовный учет на матушке-Руси, ох как есть труднехонько, – жаловался Михайла, прихлебывая не чай, а кипяченое молоко, по-купечески, из блюдечка. – Не то что в малюсеньких европейских державах: выйдешь на пригорочек – и всю землицу видать, по пальцам всех пейзан пересчитать можно. Там и от податей не скроешься, оттого и процветание, и справедливость, и беспорядков меньше.

– А как же, таково и есть, – закивала Зинаида Евграфовна, – вот и Флорушка скажет, что там есть не здесь.

– У нас же просторы необъятные, затеряться на них что иголке в стоге сена сгинуть, учет ведется через семьдесят семь колен, правды как есть вовек не дознаться. – Михайла кивнул Флоренцию, не переставая вещать сладеньким убаюкивающим голосом. – Бывает, уедет человечек на ярмарку, а вернется только через три года. Где был? Плутал, не мог дорогу домой отыскать. Но это еще полбеды. Бывает, что выйдет на покосец по весне, а к жатве вовсе в другом местечке окажется, корни пустит, детишек нарожает, привьется, а потом вспомнит, что родина-то вон где, за тем бугорком, и мается, не знает, какую судьбинушку выбрать.

Из длинного и путаного повествования выходило, что Михайла Афанасьич без малого четверть века путешествовал по дальним краям да весям и только теперь озаботился поиском корней своего рода. И отыскал-таки Донцову, вот каков удалец! Дабы развеять все сомнения, были вручены и рекомендательные письма, а в них все то же – сын Афанасия Семушкина от Авдотьи, в девичестве Донцовой. С его слов получалось, будто бы отец с матерью познакомились давно, чуть ли не были сосватаны, но что-то не сложилось, и Авдотья Карповна с горя причастилась послушанию, уехала в дальнюю обитель и забыла про все мирские хлопоты. Однако через два или три года начали приходить письма от Афанасия, бог весть как узнавшего, куда надлежит их слать. Может статься, и Евграф Карпыч сгодился, вроде бы они сношались по молодости или вместе служили, теперь никто этого не узнает. К тому времени господин Семушкин уже успел обвенчаться и отчаянно скучал. Началась переписка, разгорелась с новой силой страсть. Тут случился в обители пожар. Уцелевшие послушницы за неимением крыши разъехались по родным. Карпу Матвеичу Донцову и его жене – Зинаидиным деду и бабке – стало известно о тайных письмах дочери, они расскандалились, наложили вето. Той порой несчастная супруга Афанасия скончалась родами. Он овдовел и прозрел, что сама судьба его толкает к Авдотье, погоняет, раздает затрещины, а он ни с места. Вдовец решил-таки посвататься. Тут и Авдотья Карповна разуверилась в монастырской правде и передумала посвящать себя Христову служению. Однако Карп Матвеич за то крепко осерчал на дочь и отлучил ее от отчего дома. Пусть, мол, живет, как знает, когда решилась опозорить фамилию. Евграф Карпыч уже женился и отстроил Полынное, про сестрицу не вспоминал. По отцову настоянию они с Аглаей Тихоновной не поддерживали касательств с Авдотьей Карповной как с отказавшейся от покрова грешницей. Так и вышло, что никто из Донцовых не узнал про счастливый брак, про Михайлу, а после и про то, как она благополучно отошла в мир иной любимой супругой и матерью. Безутешный вдовец ненадолго пережил благоверную, и теперь они оба блаженствуют на небесах, в чем не сомневается их единственный сынок.

– Позвольте полюбопытствовать, оно сколько же лет прошло? Неужто полвека? – невежливо вторгся Флоренций в гладкое описание чужой любви и заслуженного счастья.

Зинаида Евграфовна густо покраснела и недовольно нахмурила брови, но воспитанник остался слеп к ее осуждению.

– Фактец моего появления на свет как есть засвидетельствован в церковной книге сорок пять лет тому назад, – без обиды ответил Михайла Афанасьич. – Но я понимаю причины вашего сумлевания и спешу уведомить, что никакой корыстности не преследую: только лишь знакомство и радость общения с кровными родственниками.

Его слова подтопили тонкий ледок недоверия, подернувший взгляд Флоренция, но ни капельки не подвинули скрепивший сердце тяжелый засов. Он ушел к себе, не дожидаясь, пока кузен и кузина наговорятся, напьются чаю, насмотрятся друг на друга. Все это представлялось скоморошьим представлением и не вписывалось в заготовки. Ладно, Зизи соскучилась одна, ей нужна какая-нибудь живая душа, чтобы вместе перебирать варенья в кладовой и перемножать снопы жита. Еще лучше – читать вслух книги и навещать соседей. Это понятно и простительно, даже поощрительно. Но отчего тогда она выгнала Людмилу и Тамилу? Те хоть действительно одного, правда далековатого, семени. Притом опекунша выглядела вполне ясной, какой-то размягченной. Воспитанник не видел ее такой со дня приезда. Он махнул рукой на непонятности и улегся в постель, задвинув глубоко под кровать и Семушкина, и проказу, и доктора Добровольского с Аргамаковой и ее Руссо. Во сне хотелось увидеть только Прасковью, чтобы рассмотреть цвет ее волос, лица, глаз. Вполне удовлетворенная Фирро устроилась на подоконнике. Она весь вечер вела себя миролюбиво: не холодила и не грела.

За весь следующий день не удалось сделать ничего путного, даже просто побыть в мастерской: Зинаида Евграфовна требовала уделять внимание Михайле Афанасьичу и ни на шаг не отлучаться от дорогого новообретенного родственничка. Того разместили в отдельных светлых покоях и начали в меру способностей радоваться его присутствию в доме. Объявившийся, надо признать, оказался открытым и добросердечным, какого не стыдно показать в обществе, да и побеседовать с ним за вечерним чайком приятно. Однако хмурая складка не покидала переносицы Флоренция.

Все воскресенье тоже прошло в раскланиваниях с Семушкиным, Зизи велела запрячь бричку и везти его в Ковырякино, на родину Авдотьи Карповны, потом катать по речке взад-вперед, обозревая угодья, без спросу заехать к Корсаковым на чай, чтобы перезнакомить. Флоренций уже предчувствовал, что назавтра она прикажет ехать к Елизаровым, и заранее предупредил, что ждет Ипатия Львовича. Против такого мясистого гуся, да еще и по поводу намечающегося заказа опекунша возразить не смогла.

Вечером, пока Михайла Афанасьич прогуливался по берегу Монастырки, зазывая аппетит перед нешуточным боем со Степанидиной стряпней, Зизи позвала Флоренция к себе, велела плотно затворить дверь и принялась пилить:

– Что ты на него косишься? Чего прячешься, говорить с ним не желаешь? Видишь же, он есть приятный человек. Мне по сердцу. Не подружиться ли?

– Понимаете, милая тетенька, он ни одной чертой не похож на Евграфа Карпыча, нет в нем ничего донцовского. Вы все темноволосые, крутолобые и, судя по семейным портретам, склонны к облысению. А он лицом бледен и лоб имеет плоский, даже без бугров. Таких глазниц нет ни на одном полотне – сами посмотрите. Они особенные, удлиненные, а у вас у всех круглые.

– Так ведь мы его батюшки в глаза не видели. Может, в отцову породу пошел, а не в нашу?

– Конечно, может быть. Потому и молчу. Но ведь ни черточки, ни намека даже! Ростом он тоже не в Донцовых: тщедушность не присуща вашему роду. И пальцы диковинные, слишком крупные при таком росте и комплекции. Признаюсь, полное отсутствие внешнего сходства мне все-таки не дает покоя.

– Ты есть больно придаешь значения всяким художественным наблюдениям, несносный мой Флорка! – решительно заявила Зинаида Евграфовна. – Пойди развлекись чужими портретами, а Михайлу не трожь, пусть себе живет. У меня родная кровь под кустами не валяется, ее есть мало, беречь надо.

– Хорошо, тетенька, не трону. Ежели вам он по душе, мне в радость. Однако позвольте полюбопытствовать, не Леокадия ли Севастьянна поспособствовала отысканию оного родича?

– Что-о? К-к-как ты узнал? – опешила Донцова.

– А тут трудно не узнать. Вам нужен компаньон, ему – крыша над головой. Вы оба мягкосердечны, мнительны, склонны к фантазиям, любите уединение и тишину, не гонитесь за славой и деньгами – оно вас соединяет. К хозяйствованию у вас, тетенька, склонности нет, а у оного господина есть. Тут вы дополняете друг друга. Вам интересно друг с дружкой. Вот как вы оживились, и как у него горят глаза. Есть еще одна примета, неявная…

– И что? По-твоему, это есть плохо? – перебила Зинаида Евграфовна. Она озлилась, на лоб набежал гнев, сложился в крупные морщины.

– Отчего же? Оно замечательно! Я ведь просто спросил, не подсобила ль Леокадия Севастьянна.

Донцова не ответила и молча вышла из комнаты, однако ее воспитанник слишком хорошо знал свою опекуншу, так что слов и не потребовалось.

На берегах Десны с ее множественными притоками лето короткое – не в пример тосканскому, зато не иссушающее. Любой час освежает близкое дыхание леса, а когда зачастят дожди, то и вовсе думается, не затопить ли печь. Воздух здесь душистый, без жаркой липкости близкого моря и затхлой несносной пыли длинных каменных лабиринтов. Хорошо бежать по берегу, сбивая голыми пятками утреннюю росу, еще лучше забраться на лысый холм и смотреть поверх густой зелени в сторону рассвета, приветственно махать ему рукой. И с обрыва в речку тоже здорово, и в ночное, где плавают в тумане кони, гривы в косы заплетая, – настоящее полнокровное счастье. Зачем же столицы? Так ли уж надлежит туда стремиться? Если судьба расщедрится, позволит жить подле Зизи и притом творить настоящие заказные вещи – о большем не стоило и мечтать.

Прежде Флоренций даже не загадывал, чтобы в Полынное кто-нибудь постучался за изваянием, а вот на тебе – сначала Леокадия Севастьянна, потом Захар Митрофаныч, а на горизонте еще Ипатий Львович. Глядишь, и станет безродный Флорка Листратов вполне себе не бездельником и не приживалой, а почтенным деятелем искусств. От оных отрадных дум в воскресенье выдался случай заснуть без видения жути, обглоданного огнем мяса и рассыпающихся искрами волос. Он и спал крепче обычного, и сны смотрел про черных коней с белой полосой от звездочки на лбу до хвоста, словно лунная волшебница провела серебряной метелкой. С лошадьми привиделась и всадница – Александра Семенна Елизарова, она дразнила, куда-то звала, смеялась и сверкала очами.

Утром он пробудился по-детски довольным, словно вчера праздновали Рождество и под елкой обнаружились самые вожделенные подарки, вышел спозаранку во двор, установил на мольберте большую рисовальную доску и начал упражняться. Наконец-то наступила пора долгожданных утренних этюдов. Рука привычно накладывала штрихи, рассветная зябь жалась к реке, укрывалась под обрывом.

Сзади раздались шаги: крестьянские девушки шли с полными ведрами от подоенных коров. Они поздоровались, хихикая и одергивая одна другую. Как же! Холостой, с иноземщины, любимчик барыни и собой недурен. Не Бова Королевич, конечно, но не плюгавый, не щербатый и вообще не зипун.

Первый набросок выполз кривой нимфой вроде его смятений, второй – слишком плотской, аппетитной бабенкой, третий – кем-то бесстыдно похожим на Прасковью Ильиничну. Эти фигурки рисовались с умыслом: Флоренций размечтался когда-нибудь в будущем соорудить в саду беседку для Зизи и поставить вместо подпорок изваяния. Пока намечалась одна дремучая пошлость.

Смоченная в ведре тряпка одним махом стерла с доски все неудачи этого утра. Скоро позовут к кофею, а там надо будет развлекать Михайлу Афанасьича, и редкое праздничное настроение может испортиться. Определив сеанс рисования законченным, Флоренций спустился к реке. Там он разделся, спрятал под одежным комом Фирро, подпрыгнул, ойкнул, когда мокрый песок прострелил пятку, зажмурился и быстро нырнул в воду. Холод разом задубил кожу, в груди застряли осколки льдины и кололись острыми краями. Это ненадолго, надо обвыкнуться, бесперебойно махать руками, догонять солнечные блики и любоваться сине-зелеными красотами.

Плавать и в самом деле оказалось не так стыло, как плюхаться попервой. Мышцы разыгрались. Сизые волны толкали в бока, шлепали по макушке, задирали – мол, давай наперегонки. Он зачастил саженками. Привычные картины рождали теплые воспоминания: вот маленький Флорка плещется с дворовыми детишками, вот они на берегу варят ушицу… Эх, замечательные годы прошли в Полынном, лучше их уже не будет. И все-таки он вырос из этих берегов, из этого сада, из этих любимых воспоминаний.

За коротким мысом кружился и рябил омут, куда Зинаида Евграфовна решительно запрещала соваться по малолетству. Это уже почти самая середина Монастырки. Он вспомнил, как впервые отважился переплыть ее вместе с Антоном Елизаровым. Им тогда крепко досталось от Аглаи Тихоновны, а Зизи и Семен Севериныч вовсе не узнали о той шалости. Потом уж часто шныряли на супротивный берег, но отложился самый первый раз: недозволенный плод, как водится, обладал бессовестно заманчивым вкусом.

Флоренций плыл, и улыбка на лице ширилась с каждым взмахом. Однако возле самого водоворота течение вдруг перестало шутить, схватило в железные обручи и поволокло, не обращая внимания на его противоборство.

«Ох, права была Зизи… Негоже соваться до Ивана Купалы…» – подумал он и приналег. Сил доставало с трудом. Или недоставало. Однако не подступил и настоящий страх, скорее досада. Выросшие на реке человеки привыкли водить с ней дружбу, и, как в любой дружбе, между ними случались потасовки. Воронка крутилась уже в опасной близости. Он снова вдохнул полной грудью и нырнул поглубже. Уйти от опасной стремнины не удалось, жерло тянуло к себе. По всей видимости, годы, что он не плескался здесь, намыли подводных пещер. Не зная их, не следовало лезть стремглав. Голень больно куснула начинающаяся судорога, и это уже попахивало не беззлобной приятельской шуткой. Запоздало подумалось, что не стоило оставлять Фирро на берегу, у ее чехла надежный кожаный ремешок, тот сдюжил бы. Боялось же, что горловина мешочка могла раззявиться. Стало обидно и вместе с тем совестно опростоволоситься, потонуть на виду у родного дома. Но даже выбирая между страхом гибели и утери драгоценной Фирро, художник колебался, что поставить во главу.

Он бросил грести и дал себя уволочь вниз. Потребуется несколько мгновений, чтобы набраться сил, потом предстоит бой. Откуда-то сбоку прилетела мыслишка: что жутчее – утонуть или заживо сгореть? И следом за ней вторая: что подумает Зизи, когда придет ответ от маэстро Джованни по поводу рисунка Родинки? Сразу захотелось дождаться эпистолу и прочитать самолично… А под водой царил мутный сумрак, не лучше и не хуже, чем скакать опрометью сквозь густой туман. Дышать вроде и не хотелось, не представлялось обязательным. Тело послушно замерло, ожидая, куда кинут подводные демоны, обозлены они или сегодня уступят…

Флоренций широко повел плечами и рванул вверх. Течение крутануло, но не сожрало – выплюнуло ниже воронки. Он вынырнул в лучшем, поменее опасном месте, в стороне, ближе к заросшему темными соснами другому берегу. Имение возвышалось наискось – теплое, желто-сливочное, желанное. Он заметил фигуру: возле мольберта кто-то стоял. Наблюдатель не махал приветственно руками, не грозил пальцем.

Побитые рекой глаза не узнали раннего прогульщика. Купание и даже страстный бой со стихией сразу показались скучным, ничего не стоящим занятием, снова полезли в голову загадки. Листратов прищурился, сжал зачем-то зубы, как будто это могло помочь, и разглядел наконец Михайлу Афанасьича. Тот пялился прямо на пловца и не улыбался. Казалось даже, что ждал с опаской и нетерпением, удастся ли глупенькому выбраться из омута живым. Неуместное, подлое предположение придало сил, короткими рублеными саженками Флор поплыл вниз по течению и вернулся к своему берегу далеконько от усадьбы, причем окончательно выбившись из сил. Измученный и стыдящийся мокрых портков, он пробрался мимо птичника, сарая, жилья для дворовых людей, под просторным балконом с видом на злодейку Монастырку. А когда обогнул угол своей мастерской, отмель уже пустовала.

Над Полынным как ни в чем не бывало пели птицы, жужжали трудолюбивые шмели, косцы с веселой перебранкой собирались на луга. «Вот так утопнешь, и никто тебя не пожалеет, не поможет», – подумал Флоренций, растягиваясь в изнеможении на сухом, еще не прогревшемся песке. Руки и ноги дрожали, в голове шумело грозное течение. Через четверть часа он пришел в себя, встал, не спеша вытерся загодя припасенной холстиной, надел отсыревшее под росистым кустом платье и зашагал к дому. Одна отрада: Фирро приятно согревала грудь.

Зинаида Евграфовна и Семушкин уже сидели за завтраком, Флор буркнул, чтобы его не ждали к трапезе, и проскользнул к себе. Утро свернулось быстренько и без следов. Наметившийся на сегодня визит Янтарева взбаламутил всю усадьбу от самой помещицы до последней ледащей девки. Накануне барский дом заново выдраили, начистили, замыли, навощили, как будто намеревались продавать. Донцова принарядилась, челяди тоже велела напялить праздничные одежи. Вышло не хорошо и не худо: сразу видно, что гостя ждали во все глаза. Самое главное – Зизи умудрилась под благовидным предлогом спровадить Михайлу Афанасьича. Флоренций даже знать не желал, куда именно, лишь бы не многословил в присутствии нового заказчика.

Ипатий Львович объявился сразу после завтрака. Он оказался дородным сивобородым господином с густым басом, облысевшим, зато бровастым. Лоб блестел, богатые соболя изгибались, подрагивали, по очереди приподнимались и опускались – в общем, не лежали побитыми тушками, а исполняли непростой танец. Круглые чернющие глаза с солидными летами не обзавелись высокомерием либо умудренностью, а любопытствовали с совершенно мальчишеским озорством. У местного богатея наличествовал изъян, о котором прежде не упоминалось: правая рука высохла, он держал ее согнутой и все время перебирал маленькими детскими пальцами. Платье для визита выбиралось без спеси, отнюдь не парадное – черный саржевый редингот и полосатые панталоны с выдавленными коленями. Серый жилет с простыми пуговичками наводил на мысли о стряпчем либо счетоводе, но никак не удалом заводчике с солидной кубышкой.

При первом же взгляде на него Листратова обуял замешенный на разочаровании скептицизм: нет, не злодей. Ни толики хищнического, всеядного или сорвиголового, если пользоваться характеристиками Зизи. В Полынное пожаловал человек в коробочке – в собственном мирке, который он возил повсюду с собой. Не таковы разбойники, не при тех бровах, не с теми унылыми скулами, без той слабосильной челюсти. Наука физиогномика, или прозопомантия, учила иначе. По всему выходило, что художник ошибся в своих предположениях, но надлежало покопаться глубже.

Зинаида Евграфовна, разряженная, как на бал, не пожелала слушать отпирательств и потащила гостя к столу.

– Что же вы, и так видимся раз в три лета, а тут еще желаете спешкой отговориться, – пеняла она.

– Да я не любитель… Здоровьем не крепок, едок из меня аховый, а угощеньем побрезговать – хозяев обидеть. Так что не обессудьте.

Донцова растерялась, закудахтала:

– Хоть чаю-то, чаю извольте.

– Что ж, если без этого никак, то посижу с вами за столом, однако попрошу не чаю, а молока.

Степанида с вытянувшимся лицом по привычке метала лакомства, по столовой плыли ароматы окороков и выпечки, но застолье не задалось: Янтарев мертвел деревянным лицом, подрагивал рукой с белым стаканом, изредка касался его губами, но молоко не убывало. Флоренций предпочел дать право бенефиса опекунше, молчал, наблюдал. Та же распиналась про урожай, про разбитую дорогу, которую власти взялись чинить, да увязли на первой же версте, про прошлогодний падеж скота. Про жуть она не заикалась, и без того над скатертью с нетронутыми яствами витал прохладный ветерок. Ипатий Львович слушал и вежливо кивал удивительными бровями. Зизи выдохлась вальсировать речами в одиночку и просительно взглянула на воспитанника. Он вступил на сцену, как и случалось у отлично спевшихся гастролеров:

– Вы известили меня, любезный Ипатий Львович, что намерены сделать заказ. Позвольте узнать, каков предмет?

– Предмет таков: я желаю заказать надгробие своему единственному и лучшему другу Димитрию Ивановичу Обуховскому и его покойному сыну Ярославу Димитриевичу.

Ваятель едва не ахнул. Вот как! Вместо злодея перед ним явился филантроп… Или все же злодей, кто хотел откупиться от греха дорогим мемориалом?

– А… Где упокоился господин Обуховский? – полюбопытствовал он вроде как о неважном.

На самом же деле вопрос был опасным. Самоотверженцев запрещалось отпевать и хоронить в церковной ограде, а лежать в неосвященной, необерегаемой земле – это реприманд. Во-первых, страшно, хоть Листратов и не больно чтил потусторонние сказки. Во-вторых, как-то непочетно для дворянина. В-третьих, обидно просто по-человечески, будто рядом с прочими не досталось места, будто оный – непроверенный покойник, ненадежный.

– Отпел его батюшка Ксенофонт, отпел и совершил погребение как положено. Взял грех на душу. – Янтарев опять пошевелил пальцами сухой руки, и стало ясно, что за грех приходскому попу перепала немалая мзда.

– А как же теперь будет с… с синодским господином?

– А все равно. Он вроде и не спешит ехать. Думается мне, что скоро станет не до него. А нам надо поспешать управляться с земными делами. Если получится.

– Не до него? – Ваятель с сомнением покачал головой.

– Ежели прибудет, тогда и будем решать. Недосуг месить пустое.

Флоренция заинтересовал такой подход: не тяготиться тем, чего еще не случилось, не торопыжничать. Сам он так не мог, да и Зизи не могла. Вечно что-то нерешенное кружилось в их головах, достраивало сегодняшнее до разных будущностей, тревожилось несбывшимся, печалилось о ненасущном. Наверное, оттого и богатей в их уезде Янтарев, а не Донцова.

– Давайте тогда прямо перейдем к обсуждению заказа. – Художник решил отбросить реверансы и последовать простому примеру Ипатия Львовича: сейчас надо обсуждать надгробие, а задачки и вопросы духовной сферы оставить, кому причитается.

– На могиле Димитрия и его супруги стоит каменный крест. Я поставил. Грешен: не посоветовался со сведущими. Избрал камень, известняк, хотел щегольнуть, хотя в те годы и жировал не больно. А крест-то подувял. Крошится мякишем. Надо что-то сочинять. Теперь вот подхоронили туда мученика Ярослава. Самый как ни есть повод.

– Оно зря, конечно, с известняком, – огорчился Флоренций. – Мягкие камни пригодны для Медитерии, где море и совсем нет зимы в нашем понимании. Оные породы быстро напитываются влагой. Ежели вода замерзает, превращается в лед и крошит камень изнутри. Он трещит и осыпается.

– Ах вон оно что! – воскликнул Ипатий Львович. – Жаль, что мне никто о том не рассказал допрежь. А каков же камень для наших непогод?

– Гранит хорош, порфир, базальт, обсидиан. Известняк и мрамор – они ракушечки: меленькие, слежавшиеся временем, давлением земных пластов и подземным горением. Оттого он зернист. Вы ведь представляете, как могут слежаться ракушки? Между ними всегда будет незримый просвет. А гранит и базальт рождены вулканом, они спекшиеся, без зазоринок. Оттого и тверже. Но вулканские камни намного труднее в обработке, с ними всегда приходится долго и нудно. Мрамор же чуть тверже нашего дуба. С ним мороки меньше, он послушен и красив. Оный камень более всего избирают из-за схожести с человеческим телом. Бело-розовость порождает общность.

– Красив… да, красив был и тот крест, оттого и был избран. Не знал я премудростей. – Янтарев посмотрел на рассказчика с уважением. – Так из чего надо рубить?

– Если говорить о благородстве и прочности, то лучше всего отлить могильный крест из бронзы. Оно и красивее, и долговечнее, однако весьма дорого.

– Так ржа разве ж не сожрет?

– Ржа поражает только железо и чугун. Бронза же – она медь с оловом и к рже нечувствительна. – Флоренций подумал, повыбирал удачное слово, но не нашел и брякнул: – Лишь бы не сперли.

– Что? Сперли?

– Ну да. Бронза дорогая, весьма и весьма. А злодеятелей предостаточно.

– Тогда что? Я уж, признаюсь, в доводах ваших потерялся.

– Что? Вы спрашиваете про надгробие? Оно будет зависеть от капиталов, каковые вы намерены выделить. И еще от задумки. Я должен сразу же пояснить, что не всякая задумка подходит ко всякому материалу. Например, католики ставят на благородных гробницах изваяния античных героев, а еще больше ангелов. Герои – они чтобы покойник встал с ними в одном ряду, ангелы – чтобы охраняли вечный его сон. У православных такой традиции мало, равно как и фамильных усыпальниц. Склеп – оно, конечно, очень удобно. Внутри можно разместить рельефы, урны, гербы, притом из любого камня, того же мрамора. Однако придется изукрашивать и стены, и потолок, и пол, и портал со ступенями, и ниши. Оно опять же весьма дорого. Склеп же с одной-единственной фигурой не станет правильным, что ли. Они предназначены для фамилий. Притом надо помнить, что склепов в наших местностях я покамест не наблюдал, только в Санкт-Петербурге, да и то по рассказам.

– Вы прям заговорили меня. Целиком и бесповоротно. Я потерялся. – Янтарев свел вместе свои замечательные брови. Он положительно не походил на злодея. – Каков же будет мой заказ?

– Прошу простить мою говорливость. Ваш заказ – он ваша и воля. – Теперь пришла очередь воспитанника просительно смотреть на свою опекуншу.

– Позволите слово молвить? – начала та увещевательным тоном. – Мой Флорушка на самом деле есть молчун изо всех молчунов. Он рот раскрывает, лишь когда речь уплывает в художественные сферы. Однако после уж не закрывает. – Она добродушно рассмеялась. – Из его слов я вынесла, что склепом озадачиваться есть чересчур трудненько. К тому же дорого встанет. Склеп есть каменное строение, возведенное с надежностью и изукрашенное изнутри. В наших местах сие привлечет ненужное внимание. Из бронзы ставить крест тоже чрезмерно. Если уж брать дорогой материал, то лить что-нибудь поизящнее и позаковыристей. Хоть тех же ангелов. Теперь ваш черед решать.

– Про склеп согласен. Выйдет нечто наподобие усыпальницы государей, в том нет нужды попусту лезть в глаза. Ангелы для фрязинов хороши, не для русских. Вы, Флоренций Аникеич, не обмолвились о картинах в камне, фигурные такие, выпуклые. Называются рельефа. Вот я бы желал заказать такую рельефу.

– Рельеф? – Флоренций часто захлопал ресницами. – Конечно, я осведомлен и даже опытен. У католиков все соборы и даже господские дома изукрашены барельефами и горельефами. Мне с однокашниками не раз приводилось трудиться подручными, а потом и самому выполнять… от начала и до конца. Однако, любезный Ипатий Львович, вы ведь должны знать, что рельеф – он крепится к стене. Как же вы его установите без опоры?

– К стене? Вот это я не смякитил.

– Можно, правда, и специально возвести стену. Потом на ней закрепить рельеф. Но будет ли оно ладно?

– Что ж неладного?

– Вы стеной перегородите кладбище, а там лежат и прочие упокойники. Им оно понравится или нет?

– Упокойникам, мнится мне, все едино, а попам и прихожанам точно не пондравится. Однако мне бы не хотелось просто так множить кресты. Я бы желал заказать вам портрет, чтобы люди были на себя похожи.

Зинаида Евграфовна опустила глаза и принялась шумно наливать себе остывший чай. Не ограничиваясь звоном фарфоровой чашки по блюдцу, она притянула розетку и навалила едва не с горкой вишневого варенья. Флоренций озадаченно смотрел за окно, там намечалось веселье: норовистый воробей уселся на ближней ветке и заглядывал в столовое закулисье. Его прельщал запах снеди. Не имея терпения усидеть без озорства, воробышек подскакивал и подлетал к подоконнику, пробуя на вкус несвободу. Рокот голосов останавливал птаху, но прожорливость гнала вперед. Эта колгота могла длиться бесконечно, оставалось только дивиться, откуда в маленькой птичке столько упорства. Между тем зависшая беседа требовала крутить колесико.

– Понимаете ли вы, любезный Ипатий Львович, что для воссоздания лика, называемого портретом, надо иметь изображение человека при жизни оного? Достаточно ли у вас таковых, вполне достоверных? Могут сойти живописные, или акварельные, или хоть углем. Но они должны быть добротными, с подробностями.

– Изображения? Вам нужны изображения? – удивился Янтарев. – Откуда же у меня изображения? Я ведь к вам за этим пришел, а вы спрашиваете у меня у самого.

– Однако надо понимать, что я почти не видывал господина Обуховского… – Он замялся, понимая двоякость фразы. – То есть не работал над его прижизненным обликом, не измерял и не прикидывал. У меня нет образцов. А теперь же не с кого лепить.

– Ну и что с того? – продолжал недоумевать Ипатий Львович. – Да я вам запросто обрисую на словах. Нос, рот, лоб…

– И все же так не выйдет, – мягко, но настойчиво оборвал его Флоренций. – Так не делается. Нельзя ваять человека, не видя его пред собой. В самом плохом случае нужен живописный портрет, но никак не словесный, нужны особенности.

– Так вылепите без особенностей! Велика беда… Все мы рабы Божьи из единого теста. Просто напишем понизу, что сие изваяние увековечивает Ярослава сына Димитриева.

– Увольте, я не оной масти авантюрист! – усмехнулся художник. – Нет, изображать людей, не наблюдая их лиц, мне зазорно! Скульптор не может придумывать ликов из пустоты. Это выходит, что я позаимствую нос господина Сталповского, рот Семена Севериныча Елизарова, щеки капитан-исправника Кирилла Потапыча, ваш лоб и мой подбородок? Получится не человек, а комедия, которой в усыпальнице не место.

– Послушайте, господин ваятель, – Янтарев добавил в свой чугунный голос стали, – вам надобно знать нашу историю. Батюшка Ярослава Димитриевича был моим единственным и лучшим другом, больше нежели братом. Кто спас мое имя, самое жизнь и все состояние. На тот миг оно исчислялось невеликими цифирями, но без того и ничего бы вообще не сложилось. Мы решили повенчать детей, я стоял на своем слове твердо. Я вообще тверд словом и делом, коли не знали. И да спешу вас оповестить: пустое говорят о долгах Ярославушки, не было их. Я сам занимался делами покойного Димитрия Ивановича, мне ли не быть сведущим! Однако беда подкралась с другой стороны: наш жених казнил себя немилосердною казнью. Вам то известно лучше прочих.

Художник опустил глаза. Выходило, что все слухи про несогласность Янтарева, про принуждение его выдать дочь – досужие вымыслы. Про себя он обругал неприличными словами Анфису Гавриловну с Марией Порфирьевной вместе и поклялся впредь проверять любое их донесение. Ипатий же Львович тем временем продолжал:

– Теперь мне надлежит поспешать. Вы ведь слыхали, что у него объявили страшную болезнь? Так вот: мы с господином Ярославом Димитриевичем неоднократно якшались, обнимались да ручкались. Если кто и захворает, то в первую очередь я, а во вторую вы, поскольку имели несчастливую причастность к евонному бездыханному телу. Мне и вам велика вероятность стать следующими жертвами крымчанки. То означает, что нам неизвестно, сколько осталось. Так не мешкайте же исполнить хоть что-то стоящее на земле и мне не мешайте хоть толику долга вернуть. Беритесь же за заказ!

– Позвольте, сударь. – Его собеседник опешил. Мелькавшие до того мысли о заразе как совершали набеги, так и прятались, не причиняя особенных терзаний. Он предпочитал не думать о материях, над коими не властен. Здесь же Янтарев открыто и спешно вынес приговор. Флоренций боязливо посмотрел на Зизи, та спала с лица, пожелтела, ссохлась, постарела на десять лет. Ей-то за что сей вердикт? Он поднял глаза на гостя: – С оным натюрмортом я покамест не могу согласиться. Касательно недуга неопровержимых доказательств нет, а хоронить себя прежде срока я не намерен и вам не советую. Что до заказа, то предлагаю обдумать фигуру ангела у креста. Я вам набросаю эскиз, если дадите две недели, буду рад представить на ваш суд. Однако никакого портрета от меня не ждите. Оно прохиндеи любят сочинять, чего в глаза не видели, а я окончил школу уважаемого маэстро, мне подобное зазорно.

Янтарев выслушал твердую речь без гнева или обиды. Молоко в стакане убыло только наполовину, он недовольно глянул на него и допил одним глотком.

– Ладно, – сказал он, вставая, – не хотите помирать, это я понимаю. Простите, ежли огорчил. Каюсь, прямодушен: что на уме, то и на языке. Ангела своего привозите, обговорим. Мы все больше дома сидим с супругой и дочерью Виринеей. Ей, горлице безвинной, тоже от этой гиштории досталось. Все сторонятся; раньше первой невестой слыла, а теперь… Так что мы дома, прочих людей не принимаем, а вы приезжайте запросто. И про портрет все же подумайте, не тороплю. – С этими словами Ипатий Львович простился и уехал.

Донцова сидела огорошенная.

– Что же это, Флорушка, помирать есть пора пришла? – спросила она, когда на подъездной аллее смолк цокот копыт. – Я-то пожила, а тебя жа-а-алко.

– Погодите, тетенька, помирать. У меня еще покамест монументы не вылеплены. – Флоренций не выглядел особо опечаленным. Он неспешно допил чай, сжевал одну или две ватрушки, поблагодарил, невесть чему ухмыльнулся и отправился в мастерскую думать про все напасти разом.

Остаток понедельника ваятель просидел за сочинением эскизов для Янтарева. Ничего замечательного не придумалось: ангел обнимал подножье креста, крылья печально опущены, глаза тоже. Перед сном он почитал Зизи скучный французский роман и отправился в постель, чтобы продолжить перебирать шероховатые мысли. Так же без искорки прошел следующий день.

В среду Зинаида Евграфовна сказалась нездоровой. Флоренцию показалось, что хвороба ее надуманная, просто отговорка, чтобы никого не принимать. Впрочем, после обеда она под каким-то вымышленным предлогом спровадила воспитанника и уселась на балконе вдвоем с Михайлой Афанасьичем. Это позволило художнику тишком заседлать Снежить и ускакать в Заусольское. У Семена Севериныча имелась неплохая библиотека, а нынче нужда в сведениях. Оказалось, что барин с барыней укатили в гости, но Антон во всегдашней манере обрадовался приятелю, между тем с объятиями не спешил, держался поодаль. Гость тоже остерегся: отказался от угощения и заговорил сразу о деле. Они проследовали в библиотеку, там Листратов остался наедине с фолиантами, через час или больше вышел нагруженный томами.

– Позволите оные с собой забрать? – спросил он у порога. Из гостиной раздавались звуки пианино – Александра музицировала.

– Конечно, бери что угодно. – С лестницы спускался Антон. Музыка в этот миг замерла, ее сменили легкие шаги.

– Флоренций, почему вы не заходите? – Саша протянула руки, но он поторопился отступить подальше.

– Тут такой натюрморт… Лучше бы нам покамест держаться поодаль.

– Да брось, Флорка, чепуха все это. Я, например, не верю. И Александрин тоже не верит, – весело отмахнулся Антон, но не двинулся дальше середины лестницы.

– Во что не веришь? – тихо спросил художник. Хозяева растерянно молчали. Он не стал допытываться и закруглил разговор: – Тогда я поеду, пожалуй. Храни вас Бог. Кланяйтесь Семену Северинычу с Асей Баторовной.

Он спустился с крыльца, обернулся, посмотрел в окно, Александра о чем-то спорила с братом. Флоренций полюбовался ее гневными жестами и поскакал к себе. По дороге он наказал себе думать только о рисунке, лежащем в папке Лихоцкого.

За минувшие дни Полынное свыклось с наличием в нем Михайлы Афанасьича, но неуемному Листратову все одно требовалось вызнать правду. Он подговорил опекуншу исподтишка списаться со стряпчим и поковыряться в записях касательно ее тетушки Авдотьи Карповны. Раскопки предрекали немало прелюбопытного. Рандеву намечалось на четверг, и художник постановил себе непременно напроситься в попутчики Зизи, что и исполнил без труда.

Контора стряпчего Коромысля зарекомендовала себя положительной и законопослушной, посему и была избрана для проведения сей кропотливой изыскательности. Глава ее – Арсений Григорьич – славился кроме старательности недюжинным умом. Флоренций же, мельком с ним единожды повидавшись, сделал резолюцию, что тот истинный побег просвещения и перевертыватель новой страницы русской истории. К оной лестной отметке побудил высокий чистый лоб стряпчего, пронзительно-синий взгляд, крепчайшая складка большого, мастерски вычерченного рта, а главное – древняя, мудрая форма уха. В целом же тот производил впечатление странствующего рыцаря с добрейшими намерениями, не хватало только кованых доспехов и вымпела с гербом.

Они собрались с утра, по холодку. Ерофей запряг бричку и отчего-то посмотрел на барыню искоса, недобро. Или так показалось. Всю дорогу кучер молчал, а Флор живописал своей опекунше пространные беседы с Леокадией Севастьянной, чтобы не ступать на нетвердую почву прокаженных опасений. Путь устроился гладко, только жалелось, что мелькнувшая в березняке Неждана разглядела помещицу и не стала подходить. Девка вроде бы и сомнительных достоинств, но притом каким-то боком при мучившей загадке.

В Трубеже их поджидал афронт: Арсений Григорьич сказался отсутствующим. Именно что сказался, потому что, пока бричка медленно въезжала во двор конторы, Листратов прекрасно видел его в кабинете у раскрытого окна. Другой бы не углядел, но приметливый глаз художника – это не все равно что равнодушный взгляд прохожего. Донцова расскандалилась: дескать, как так, назначено, не раз списывались, и что-де он себе позволяет. Между тем помощник не спускался с крыльца и не приглашал внутрь конторы. Зизи сидела в экипаже, Флоренций стоял у дверцы без видимого намерения приближаться, Ерофей так и горбатился на передке, а служащий конторы возвышался подле приоткрытой двери, готовый враз ее захлопнуть. Все выглядело именно так. Письмоводитель не спешил ответствовать на выпад барыни про непозволительность подобного отношения, его больше тяготило желание избавиться от персон non grata.

Художник тихонько тронул Зинаиду Евграфовну за локоток:

– Поедемте, тетенька, нам в оном месте не рады. Поищем кого другого.

– Да кого ж?! – взъярилась она теперь уже на него. – Более не сыщется!

– Все одно, тронемся.

Поведение Коромысля попахивало дурно, даже вовсе отвратительно. Путникам требовалось немедленно запить горяченьким и паче залить разочарования незадавшейся поездки, посему они свернули к трактиру. Заведение относилось к числу самых респектабельных, где оборванцев отсеивали у самого порога, а для неподатного сословия имелась отдельная комната, не уступавшая ресторации. Ерофей причалил бричку подле крыльца, спустился наземь, откинул ступеньку. Листратов выскочил наружу, потопал для приделания деловитости. Из экипажа показалась гордо посаженная голова барыни. В этот момент что-то во дворе переменилось: заскрипела воротина, подались вбок чужие лошади у коновязи, хлопнула ставенка на втором ярусе. На пороге тут же образовался половой с расшитым полотенцем. Оно не болталось в кисти зажатым трофеем, и не свисало с локтя, и не лежало вольготно переброшенным через плечо: полотенце прикрывало лицо, судя по лбу да чубчику под колпаком – рыжее и конопатое, но сквозь ткань виделось не отчетливо.

– Заведение закрыто, гостей не велено пущать, – завопил он на всю округу. В тот момент из окон начали выглядывать любопытные посетители, по всей вероятности как раз те, кого не велено пущать.

Сцена раскинулась поистине позорнейшая, такую не пожелаешь и врагу, не то что драгоценной Зизи. Ерофей нахохлился и будто помалел ростом, скукожился воробышком на своей лавочке. Половой зыркал коршуном, трактир чернел Вельзевуловым зевом. Вмиг завоняло, загорчило, есть и пить в таковом месте расхотелось.

– Любезный, не больно-то ты приветлив, – грозно свел брови Флоренций. – За оное поведение можно и леща схлопотать. Да Бог с тобой, нет охоты руки пачкать. Мы не из тех, кто садится трапезничать в свинарниках, тут, поди, и блох не оберешься и прочей пакости. Поедем-ка, пока не вышел срок. А ты передай хозяину, что пора уж прибраться, чай, нынешний век, не прошлый. Заезжали же мы только глазком поглядеть на сей шалман, не более того.

Он взял под уздцы коренного, развернул бричку, сел внутрь и закрыл за собой откидную ступень вместе с дверцей. Все ясно. Добрая молва ползала по земле еле-еле, а дурные слухи летали на ястребиных крыльях.

Пока Донцова пыхтела негодованием, Флоренций уже смекнул, что лучше всего поехать бы прямиком домой. Однако опекунша требовала убедительных доводов, чтобы ей прямо в глаза сказали. Она велела Ерофею править к закадычной Анфисе Гавриловне. Та издавна обитала на краю Трубежа; прежде у них с покойным мужем имелась деревенька, но теперь по причине, как она говорила, одиночества и немощи – а на самом деле по малоденежью – приходилось ютиться при зяте. Однако еще на повороте дворовый мальчишка сообщил запыленному экипажу, что барыня не принимают.

– Ништо, меня примет, – заволновалась Донцова.

– Тетенька, не стоит портить реноме, – предостерегающе шепнул ей на ухо воспитанник, но его не расслышали из-за радостного стрекота мальчишки:

– Нету твоей правды, барыня, не примет она. Она ж помирать собралась. У ей крымчанка. А знаешь откель? Да она ж якшалась с тем господином, что обгорельца прокаженного из огня голыми руками тащил. Он сам перенял и барыню нашу наградил. Теперь к ей никого не пущают, пока не помрет.

– А скоро ль она помирать-то собирается? – не удержался Флоренций.

– Да скоренько уж. Так что ты, барин, возрадуйся да дай копеечку, что оберег тебя – не пустил к болезной. А то и ты бы, и барыня твоя – все под одну гребенку да на погостец.

Далее терпеть у Листратова не нашлось сил, и он загоготал во всю глотку, перепугав сонных кур на жердях. Сплетня летела с такой скорой неутомимостью, с таким азартом, что не берегла даже тех голов, кто ее вывел в люди, можно сказать, снабдил лаптями. Стало очень любопытно, как отзываются на то домочадцы Анфисы Гавриловны, не намерены ли ее отселить. Жаль, не принимают, и жаль, он ваятель, а не баснописец. Иначе мог бы выйти отличный литературный сюжет.

Тем временем пацан все стоял, выпрашивая копеечку.

– Пшел вон, шельмец, а то я ж тебя! – шикнул на него Ерофей, и малой не без обиды убрался. Можно бы дать ему на леденец, но потом, когда откроется, из чьих рук принято, проклинаний и лиха станет не в пример больше. Лучше оберечься.

Они покатили в Полынное несолоно хлебавши. Прибыли голодные, злые, шальные от злобной круговерти, в сердце коей очутились без ведома и без своей на то воли. Донцова велела стряпать как на сватовство, но Михайла Афанасьич предупредил, что их уже поджидает постный грибной супчик и пустые блины.

– А более и не надобно, как трактуют новые гастрономические учения, коли вы уже сподобились с ними ознакомиться, – почтенно возвестил он. – А коли не успели, так велите заказать. Просвещение – важнейшая наша цель и средство к достижению процветания и благоденствия. К тому же должен вам доложить, что запасы в кладовой как есть скуднехоньки, следовало бы озаботиться экономным их потреблением. Впереди зима, рачительность в хозяйстве – главная добродетель помещицы, ежели позволите так смело высказаться в вашем присутствии.

Флоренций про себя похвалил Семушкина за уместную прижимистость и пошел ополоснуться с дороги, затем к столу, после – в мастерскую. Надо работать и размышлять. Для оного набралось с избытком предметов.

Итак, он мечтал о столицах, грезил признанием и кривил губу на уездную жизнь, теперь же весь мир хотел свернуться до этих стен, и уже уезд кривил губу на него самого. Он смотрел с иноземного высока на эти дремучести, а сам оказался так плотно укутан пеленой отчуждения, что сквозь нее едва различались силуэты соседнего села. Он тщился покорить своим искусством большой свет, а теперь зрители его – козы в огороде да куры на насесте. Что могло быть хуже?

Следующие дни открыли много интересного в географии Трубежского уезда: Полынное провалилось сквозь землю. Как нет его! По дороге не скрипели проезжие телеги, не скакали вестовые из Беловольского в Малаховку, не забредали коммивояжеры, даже не шоркали драными лаптями попрошайки. Сельский поп куда-то укатил и не думал возвращаться, пономарь отсиживался на кухне у попадьи и не казал носа к прихожанам. Зизи не получила ни единой записки с приглашением или просто так. Ее вечные кумушки Анфиса Гавриловна с Марией Порфирьевной примолкли каждая под своей крышей, а казалось, что они просто не умели жить без еженедельных визитов, тем паче зная про новоявленного Семушкина. Небось тоже выдерживали осаду. Нелегко им, горемычным.

Барышник, что ежегодно приценивался к лошадям, объехал село по длинной дуге, так что едва не застрял в раздухарившемся роднике. А ведь прежде того он уже присмотрел двухлетку и трехлетку. Рыбаки остались без соли для зимних запасов, амбары – без крысиного яда, дабы оборонять грядущее зерно. Дела встали окончательно. Мужики вместо колготы на полях просиживали штаны перед пустой церковью, о чем-то шептались. Степанида донесла, что вольные навострились на заработки, остальные просят старосту о чем-то походатайствовать перед барыней.

Каждый из этих дней приносил новые разочарования. Донцова снарядила гонца к предводителю дворянства, дабы порадетельстовать о Михайле Афанасьиче. Тот эпистолы не принял и самого посыльного велел не пускать на крыльцо, крикнул из окна, чтобы отправлялся восвояси. Бурмистр Евдоким поехал торговаться в Трубеж и вернулся ни с чем: его просто не замечали, прежние покупатели кланялись издалека, а прочие даже не подходили знакомиться.

Видя такое небрежение со стороны соседей, Зинаида Евграфовна тоже остерегалась выезжать. Она даже манкировала визитом к Елизаровым, хоть о том имелось предварительное соглашение. Воспитанник ее по этому поводу молчал. А что говорить, если вся округа задалась целью не замечать села Полынного, думая, что таким нехитрым образом сможет уберечься от страшнейшей болезни? Идти разубеждать глупо и не принесет плодов. Доказательств нет, доктор Савва Моисеич потерял доверие в оном вопросе, особенно после всего вычитанного в медицинских книгах.

Правда, удивила Леокадия Севастьянна, которой они вовсе не ждали, но она прикатила – одна-единственная за всю неделю. Флоренций не подготовился к очередному сеансу: не размочил скудель и не запасся сутяжиной, – до такой степени уверовал, что заказчица озаботится благовидным предлогом и более не сунется в Полынное. От досады он покраснел и закосноязычил, но госпожа Аргамакова очередной раз явила широту души:

– Все очень кстати, Флоренций Аникеич, – заявила она в ответ на его извинения. – Я не привезла обещанных денег, мне за ними следует наведаться в Трубеж. А и так повидаться хорошо.

Зинаида Евграфовна обрадовалась превыше всякой меры, сама кинулась собирать на стол. Гостья ее успокоила, взяла под руку, зашептала. Вскоре к ним присоединился Михайла Афанасьич, а Флоренций, наоборот, счел удобным для себя нырнуть в мастерскую: лепра или не лепра, а работу никто не отменял. Леокадия Севастьянна долго чаевничала с Зизи и ее новоявленным родственником, распрощалась без поцелуев, но очень и очень сердечно. Она пообещала непременно быть в грядущую пятницу, раньше никак. Ваятель с радостью согласился.

Зато после ее отъезда стало еще грустнее. Раньше Листратов думал, что ему достаточно одного искусства: сидеть и лепить, чтобы никто не тревожил. Эти дни показали, что все не так уж просто и он себе лгал. Жить без людей – одна печаль, а без средств – совсем иная. В заимствованных у Семена Севериныча книгах говорилось, что лепрой можно недужить и десять лет, и двадцать. И даже без видимых проявлений. Как же тогда? Инда самому не узнать, что ждет. Иногда неизлечимая болезнь страшила, но чаще почему-то казалось, что он безнадежно здоров. Но как проверить сие и как доказать?

Хотя и многое указывало на вероятность прилепления заразы, сам он в такое не верил, отчасти исходя из прекрасного самочувствия, отчасти по причине Фирро. Фигурка вела себя благопристойнейшим образом. Всякий раз, когда ему нездоровилось, аквамарин словно темнел нутром, холодел. Оное случалось многажды. Да взять хотя бы давешнюю историю с ожогами: Фирро потускнела, несколько дней подряд леденила грудь. И допрежь у него имелось много случаев убедиться, что они суть одно целое. Значит, об эту пору он здоров… Или покамест здоров, а амулет еще не распознал прилипшей хвори. Тогда все вопросы из сферы гипотез переходили в область практики. Если верить в худшее, что тогда делать? Думать о таком не хотелось, но и не думать не получалось. Флоренций стал искать поплавки, чтобы зацепиться и не потонуть в безысходности. Точно ли Обуховский страдал именно проказой, а не чем-нибудь иным, безобидным? И точно ли она так уж прилипчива?

На размышления отводилось предостаточно времени, потому что после визита госпожи Аргамаковой их по-прежнему никто не отвлекал. Как ни странно, Михайла Афанасьич вел себя примерным родственником: он не думал расставаться, не брезговал посудой, вещами и тем паче трапезами за одним столом, подолгу развлекал Зинаиду Евграфовну. В его присутствии она тоже веселела, даже кокетничала. Флоренций давно усмотрел, что между ними витали флюиды вовсе не вежливого интереса, недаром же господина Семушкина отыскал не кто иной, как русская «мадам Руссо» – мастерица брачных союзов. Ну и пусть. Если Зизи в радость, то ее воспитаннику и подавно.

Наконец стало совсем невмоготу: расскандалилась челядь. Попервой бойкая Маланья отказалась мыть пол в апартаментах Флоренция, дескать, лучше ей убирать скотники нежели сношаться с крымчанкой. Потом остальные потянулись – из кухни, кладовой, птичника и прачечной. Они наотрез отказывались долее служить в доме и проживать неподалеку, просились замуж – и подальше, на крайнюю улицу, а лучше всего в Ковырякино. Дворовые девки уродились голосисты, подняли кутерьму на все село. Как ни странно, но их утихомирил именно Михайла Афанасьич – шикнул, фыркнул, пригрозил, даже притопнул, однако дворня угомонилась и более не отлынивала от повинности. Правда, следом взбунтовались садовые, им работа не встала поперек горла, но жить хотелось наособицу. Дурная слава – она такая. Хлопоты с этими тоже легли на плечи заботливого Семушкина, он и их урезонил. Глядя на бессильные всполохи людского страха пред болезнью, ваятель усмехался про себя: в другой час он узрел бы в оных повод распрощаться с Полынным, убраться с глаз, пока не утихнут страсти. Теперь же в нем нуждались, как никогда. Впору уверовать в шутки Господни.

Пришла настоящая пора для отчаяния. Флоренций даже мог позавидовать Зизи, потому как той покойно и нескучно с Михайлой Афанасьичем, а ему самому – хоть в лес беги да волком вой. И уже неясно, что лучше: жить ожиданием или не жить вовсе. Вот теперь и пришел срок понять несчастного Ярослава Димитриевича. И опять каждую ночь вставала перед глазами жуть: огонь, крестное знамение, роковой шаг навстречу мученическому очищению. Дни – всего-то неделя с небольшим – растянулись на полгода или год. Иногда он и сам удивлялся, видя по утрам все те же необлетевшие и не покрытые инеем деревья. Еще не пожаловали ни осень, ни зима, даже не закончилось лето. Как дальше-то будет терпеться?

В годы ученичества в некоем древнем трактате у маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро молодой ваятель прочел, что погибель во всяком случае проистекает лишь из одной лености. Человек сдается сам, побудить его не может никто. С тех пор он уповал на трудолюбие. Ну еще немного на Фирро. Все дни делились между Аргамаковой и Янтаревым, в промежутках же художник баловал любимейшую из своих привычек – копировал амулет. Несть числа его попыткам за прошедшие два десятка лет. Не два, так полтора уж точно. Он и увеличивал, и формовал алебастром, и оттискивал в мокрой скудели – вот странность! – копия совершенно отвратительно разнилась с оригиналом. Сначала он корил себя за неумелость, бесталанность, потом сей фокус стал занимать. Любую вещь мог изваять скульптор Флоренций Листратов: человечий лик, животное, предмет, никогда не виданное нечто, вроде античных богов полулюдской наружности, даже просто настроение, или прихоть, или стихию – только не амулет, что носил на груди с рождения. Последние пять-шесть лет он уж и не тщился, считал сие капризом провидения, но тем не менее возобновлял экзерсисы. Такова его нравственная конституция – не мог успокоиться, просто не умел. Зато имелись и профиты от тех, проведенных за рисованием и резьбой, часов: в оное время замечательно думалось, многое придумывалось и изощренно выдумывалось. С некоторых пор он не искал в штрихах или объемах самой Фирро, удовольствовался ее незримой аурой.

Первая линия легла наискось летней грозой, вторая обняла ее дланью страстного аманта, третья обозначила границы дозволенного, а четвертая пустилась выковыривать суть. Лист бумаги постепенно покрывался штрихами, тушевкой, размывами и тенями. На этот раз Фирро предстанет огромной – эдаким искривленным колоколом или недисциплинированным эклером у зазевавшейся стряпухи. Лист был взят с лихвой: длиной в три пяди и шириной в две. Оно значило, что есть где разгуляться. Художнику по привычке хотелось постигнуть характер и отразить его в копии, хоть и знал, что затея обречена. Всмотрелся в тысячный раз, узрел ангела, обрадовался, принялся водить углем по бумаге, через время изобразил крылатого Змея Горыныча. Вот и все.

Но руки двигались сами по себе, а голова жила отдельно. И мысли, как по команде, обретали стройность. «Во-первых, Родинка. Она самая интересная, даже интригующая задачка из всех представленных. Но тут по всем ипостасям афронт: придется ждать ответа маэстро… – Эх, досада-то какая! – А терпежу нет, будто в детстве, когда малина осыпается с кустов и девки гурьбой подались в лес, а требовательный зануда-педагог велит сначала зубрить, а после уж чесать за ними во все пятки, и то, если получится догнать… – Нет, не утерпеть до ответной эпистолы. Единственно, разве что попробовать на зуб этажерку в захламленной комнате беловольской усадьбы… – Боязно… А все ж манит она медовой коврижкой…

Что еще? – Михайла Семушкин. Имелось подозрение, что он не родной, а приемный, то есть усыновленный отпрыск Авдотьи Карповны. Первая-то супруга Семушкина-старшего преставилась родами, а что сталось с младенцем? Не он ли сам являлся тем выжившим дитятей? Понеже упомянул: дескать, рос без братьев и сестер, а между тем не было сказано про смерть младенца купно с матерью. К тому же отца он величает батюшкой, а мать всегда Авдотьей Карповной и никогда иначе. Вот такой натюрморт… – Расспросить об оном нельзя. Однако все указывало на вероятность сего предположения… – М-да, придется отставить в сторону…

И последнее, самое важное – Обуховский. Кому выгода от его самоотвержения? – Наследникам. – Кто евонные наследники? – Таковых не обозначено, разве что дальние родичи. – Каковы они? Велик ли куш? Могли ли приложить руку? – Вряд ли».

Уголек описал кривую петлю и вернулся к подошвам бесформенной загогулины, ни единой черточкой не походившей на Фирро. Та же лежала на подставке и вроде похихикивала над очередной неудачей… Ничего страшного, оно уже привычно…

«Пошли дальше… Откуда прилетели сведения о долгах? – Из сплетен. Значит, в выгребную яму их. – А кто опровержитель? – Ипатий Львович, самый недостоверный повествователь во всей неприглядной истории».

…Художнику показалось, что аквамариновая статуэтка подмигнула, хоть у нее не наличествовало зениц. Вроде как нутром подмигнула. Тем часом рисунок выдался из рук вон, только сжечь. Флоренций смял лист, убрал в сторону, взял новый, на этот раз квадратный: пядь на пядь. Теперь пошел штриховать вслепую, от левого края к правому, что видел, то и заносил на бумагу, не разбирая по частям.

Мысли же торчали кудрявыми снопами вместо того, чтобы заплестись в косицу. «Итак, кому выгоды от кончины Обуховского? – По всему выходило, что Янтареву. Нет нужды отдавать дочь. – Как сие удалось провернуть? – Загадка, но с деньгами и многими приспешниками и ее решить доступно… Доступно… Но каков же все-таки механизм? – Чародейство, не иначе».

Висевшая на планке Фирро издевательски побледнела одним боком и посиреневела другим. Он коснулся фигурки – ледяная. «Ну, ясно: они оба не особо чествовали чародейства. Да и Ипатий Львович не похож на колдуна. Хотя… А не замешан ли тут доктор Савва Моисеич? С оным помощничком сладилось бы… Надо повертеть мыслишку, поприкидывать к жути и вообще. Если Янтарев и есть самый пагубный придумщик, то не замаливает ли он грехи своим заказом надгробия? Тогда Флоренций ему потатчик, а оно уже ни в какие ворота…»

От последнего предположения сделалось зябко, верная Фирро будто съежилась, уменьшилась.

«…А что, если Добровольский действовал сам по себе, без янтаревского наущения? Вдруг ему приспичило поживиться, он и заявился к барину с поклоном, дескать, избавление будет вам и семейству вашему, Ипатий Львович, дадено за немалую мзду? – Тогда доктор и есть самый неподдельный злодей! – Однако как ему удалось направить Обуховского в пламень? – Не-е-ет. Должен наличествовать кто-то еще… Или что-то еще… В любом случае, окажись лепра придумкой, Полынное вновь задышит свободно, а в оном и состоит ныне главная цель. – В эту минуту Фирро поймала уголок закатного солнышка и зазолотилась. – Точно! Оно самое. Надо искать не того, кому корысть от слухов про крымчанку, а того, кто тем слухам не доверял, сиречь сам и распускал или содействовал. На прицеле двое – Янтарев и Добровольский. Нужно еще раз пристрастно побеседовать с Ипатием Львовичем и разузнать побольше про Савву Моисеича, потом все собрать воедино и разложить натюрморт по частям».

Сразу захотелось есть – это само собой разумеющееся – и вдобавок мчаться сначала в Трубеж к капитан-исправнику, потом в Боголюбово к Янтареву, но для первого надо еще придумать повод, а для второго – эскизы. Тем жарким порывом и замылось еще что-то важное, незамеченное. Флоренций очередной раз посмотрел на лист перед собой – там темнела просто клякса. Без толики огорчения он смял ее, выбросил в предназначаемый для топки ящик, аккуратно поднял Фирро, воровато оглянувшись на дверь, легонько поцеловал и спрятал в мешочек. Подумалось, что неплохо бы смастерить новый. С тем и вышел в столовую, ведя себя примерным воспитанником для Донцовой и словоохотливым собеседником для ее кузена.

До конца недели обитатели Полынного проскучали в злостном отчуждении от всего мира, а воскресенье отмечалось долгожданным Иваном Купалой, что вытащит за усищи и хвостищи всю нечисть из их Монастырки, освятит чистой животворной водой, разрешит человекам баловаться и плескаться, пока Илья воду не испортит. Тогда уж мавки сбегутся обратно, засядут вкруг омутов, поджидая, пока черти на свадьбы позовут. Купалу всегда праздновали от души – с венками, обетными кашами, молодыми бесчинствами и обязательными кострами. Каши толклись из первого ячменя нежными девичьими руками, вкуснее их ничего на кухне не стряпалось, по крайней мере, Флоренций не помнил за все детство и отрочество. Бесчинства были хороши до зубовного скрежета: то парни телегу затащат на чей-нибудь сарай, то корову, то подкинут в подклеть молодого бодливого барашка, и обязательная часть – украдут какую-то девку, обычно самую красивую, разбитную, чтобы брыкалась, кусалась и царапалась. Как же он любил такие игрища! И рисовал их в воображении любой раз, когда скучал по дому или когда не давался урок. В те часы представлялось, что нет ничего слаще, чем бежать мокрым лугом вдоль вереницы счастливых лиц с зажатой в руке нежной девичьей ладошкой, смеяться до одури и, споткнувшись, падать в душистую траву.

Однажды на Ивана Купалу он поцеловал необыкновенные губы. Запретные. Это случилось само собой, ни разу после не упоминалось, но и не забывалось. Тогда еще у нее упал венок – нежная бирюза и много зелени, в цвет глаз.

Нынче тоже все девки нацепят венки, а три самые рукодельницы сплетут огромный не венок, но обруч из цветов, чтобы в него по очереди пролезало все село. Интересно, какие цветы сегодня выберет Неждана? Она ведь зазывала его на Купалу. Небось уже тоже передумала. Заявись он, испугается и убежит.

Сидя на балконе, Зизи, Михайла Афанасьич и Флоренций смотрели, как крестьяне готовят заправку для костра – огромные вязанки хвороста. На сей раз его собрали, казалось, со всей окрестности. На таком огне можно изжарить целое стадо и накормить половину наполеоновской армии. Купальское пламя разгорелось, не дождавшись сумерек, заторопилось умять приготовленное ему колесо с лентами и бубенцами. Вокруг столпились люди, все село. В другие годы Евграф Карпыч с Аглаей Тихоновной стояли в самых первых рядах, а теперь Зинаида Евграфовна тихо глядит издали из-за своего ограждения и распустившихся балконных цветов.

Флоренцию не хотелось лупить глаза на огонь, и без того видел его каждую ночь с закрытыми. Он спрятался в доме, но и там не сиделось. Вышел во двор, обогнул усадьбу, поднялся на пригорок, попробовал глядеть в другую сторону – не получалось. Он плюнул и снова вернулся на балкон. Темень кустилась в облаках и изредка разевала пасть, чтобы проглотить язычок пламени, вокруг огня усердно кружило марево, делая людские фигуры похожими на призраки. Вот первый парень разбежался, подпрыгнул, черной птицей перелетел через костер. За ним второй. Этого Листратов уже не видел: перед глазами снова явилась жуть – полнокровная, с тихой достоверностью. Представилось, что сейчас непременно кто-нибудь закричит, оповещая округу, мол, безвестный неудачник свалился в пекло, пошел на корм жадному Купале. Или постучится вежливо в дверь и позовет самого Флоренция, дескать, чего сидишь, твой черед.

И все равно он досмотрел до конца, до самого утра. Зубы разболелись от того, как сильно он их сжимал. На ладонях остались следы впившихся ногтей. Зато громкой полуночной порой пришло откровение: дальше так нельзя. Он должен выбраться и вытащить ни в чем не виноватую Зизи.

Капитан-исправник Кирилл Потапыч Шуляпин всей душой любил яблочки из тещиной кладовой, семейные обеды с потрошками под водочку и еще любил понежиться в баньке. А разбирать ссоры и пресекать всякое-разное терпеть не мог. Притом быть избранным уездным дворянским собранием на должность полицейского головы он почитал для себя почетным и отчасти прибыльным. Напасти обходили их медвежатник стороной, и земской суд собирался все более по нестрашным, бытовым поводам. Морока сводилась к разбирательствам соседских ссор и поимке беглых крестьян. Еще случались кражи скота и драки, но то все больше по пьяни. Кирилл Потапыч привычно тяготился обязанностями, но исполнял их всякий раз основательно, чтобы потом хвалили и пересказывали его деяния по всему Трубежскому уезду Орловской губернии Российской империи.

Что до прочего, то главной задачей сего жизненного отрезка Шуляпин почитал устройство судьбы своего чада, о том и радел. Анастасия Кирилловна – единственная дочка – как-то быстро заневестилась, а он и не успел толком насладиться ее детскими нелепостями, тугими щечками. По малолетству ей повязывали простую косынку, и узелок под подбородком замусоливался с непостижимой быстротой. Сие проистекало из потребностей Настюшки беспричинно трепать его, вроде хотела развязать и выкинуть подальше, в овраг, чтобы попасти под солнышком пшеничные косы. Без управы щеки размякали сдобным тестом, а с ней нагуртовывались сладким паштет-сабле для песочных десертов. Наверное, поэтому папенька больше всего любил их пощипывать, гладить и прижиматься губами, а маменька не велела снимать платочка, без конца его поправляла и дразнила дочку булочкой.

Теперь Анастасия выросла, и следовало приискать ей порядочную партию. Будучи небогатым безземельным дворянином, Кирилл Потапыч совершенно замечательно женился на своей Анне Мартемьянне и для доченьки мечтал о том же – о безоблачном семейном счастье. Тут как нельзя кстати на уездном горизонте появилась премудрая госпожа Аргамакова и весьма прозорливо углядела в земском исправнике верного последователя собственной теории. Она сделала для Шуляпина исключение – не попросила денег за сватовские услуги. Впрочем, так поступали тутошние многие: с важным полицейским чином лучше водить дружбу.

Воскресным вечером аккурат после именин у Митрошиных – куда он не пошел по причине разыгравшейся желчи, хоть и был не единожды зван, – за чашкой отменного травяного чая завершилось обозрение местных прилавков с женихами. Кирилл Потапыч с дорогой гостьей сидели на уютной веранде позади служебного отделения – то ли приватной, то ли все-таки казенной. Практичная Анна Мартемьянна оборудовала сей закуток для отдыха любезного супруга и полезных бесед. От уличной пыли его загораживали сочные плети жимолости, от солнца – тесовый козырек. Посредине стоял стол под камчатой скатертью, вкруг него – плетеные ивовые креслица. Вдоль примыкающей к дому стены расположился еще один садик – в кадках. Его заморская зелень отливала глянцем, мясистые стебли разбухали влагой и отказывались стоять навытяжку без костылей – деревянных подпорок. Только цветы там не росли, им не хватало то ли простора, то ли солнца, то ли скоротечной тропической влюбленности. Зимами госпожа исправница пестовала свои прельстительные растения в доме, а вместе с теплом отправляла на веранду подышать и пожить по-настоящему.

Леокадия Севастьянна нарядилась в земскую управу побогаче, нежели к ваятелю. Невзирая на зной, она надела жакет с высоким стоячим воротником, под которым до самого подбородка шелковился голубенький платочек. Одежду украшало серебряное шитье с перламутровыми каплями – по-королевски. Юбка на ней ширилась несколько больше положенного, зато была чудо как хороша матовой синевой. Шляпка тоже синела, а крохотная вуалька на ней серебрилась. В целом Аргамакова походила самое меньшее на княгиню, и от ее великолепия Кирилл Потапыч несколько растерялся, засмущался собственной скромности и был готов согласиться на любое предложение.

– Непросто, надо сказать, отнюдь непросто сыскать в наших краях достойного жениха, – сетовала она, поднося к губам витой подстаканник. – Впрочем, и иные места ими не изобилуют. Однако для вашего превосходительства нашелся отменный экземпляр. Необычный, что уж говорить, вы небось ждали не такого, но со своей стороны настоятельно рекомендую к нему присмотреться. Дело мое непростое в том и кроется, чтобы приискать барышне счастья, а не громкого титула или мнимого богатства. А счастье-то оно как раз в единообразии супругов.

Шуляпин исходил любопытством и таял, как кремовый десерт на солнце. Предостережения наученной свахи показались ему плохим предисловием.

– Говорите уж, сударыня моя, не томите, – пролепетал он, представляя себе старого, или лысого, или плюгавого жениха.

– Не торопите же! Все так: сначала торопятся, потом сами же негодуют. Я же подхожу к делу с основательностью и предрекаю не славу и не золото, а глубокое человеческое удовлетворение от правильно прожитой будущности.

– Правильной – это правильно. Как же еще, если не правильно…

– Вот, вы узрели самую суть! Это просто замечательно! – возрадовалась Леокадия Севастьянна, сделавшись красивее пуще прежнего. – И к тому содействие мое и направлено – к правильности. Мудрый человек мудро и рассуждает. А притом денежные обстоятельства – они не в каждом случае ведут к добру, иногда совсем наоборот. Взаимное согласие и уважение проистекают лишь от особ равного достатка. От неравенства же грядут унижения и пресмыкания – вот о чем надо думать!

Кирилл Потапыч сник: коли речь зашла о равной деньге, ему крыть нечем. Небось прочит Настеньке бедняка последнего разбора. Тем не менее он поддакнул:

– Ваша правда, сударыня моя, я не богат… А все потому, что, тьфу-ты ну-ты, честен. – С этими словами капитан-исправник гордо выпрямился в своем креслице.

– Что под сим подразумевается? – лукаво спросила Леокадия Севастьянна.

– И что же?

– Под этим я разумею, что зять вам потребен работящий, а не абы какой. Главное – не игрок, не транжира, не дебошир. И подобный заманчивый фрукт как раз попал мне в руцы.

– Не пьяница… Не игрок… – завороженно пробормотал исправник.

– Как вы изволили заметить, барышня ва-ша – особа умненькая и примерно образованная, что я ценю более всех прочих достоинств, потому как они качества несомненные, остатние же сомнительны. И тем паче Настеньке нужно с опаской смотреть на громкоголосых петухов вкупе с надутыми индюками. Ее участь – стать верной сподвижницей человека нерядового, одаренного, переехать с ним в столицы и украшать приемы в самых вельможных гостиных не по причине богатства или знатности, но единственно из-за благоприобретенных завидных свойств супруга.

– Столицы… вельможные гостиные…

– Таким образом рассуждая, я приискала пару вашей дочери отнюдь не из уездных болтунов. Те гуси да фазаны, в худшем случае – селезни, ваш же будущий сродственник летает орлом, парит у самых горизонтов. Птица редкая не только в наших медвежьих местах, но и повсюду.

– Говорите уж, сударыня моя, не томите. Мочи нет! – взмолился капитан-исправник.

– Что ж… Коли вы так благожелательно настроены, извольте. Он не кто иной, как… Впрочем, вы с ним знакомы. У вас должно сложиться и собственное мнение по поводу сего нерядового господина.

– Да кто же он? – почти взвизгнул Кирилл Потапыч.

– Кто же еще, как не поцелованный музами, прелестный собой, наиумнейший и наичестнейший воспитанник приличного дворянского семейства, более близкий им по духу, чем может сделаться близок собственный отпрыск, господин Флоренций Аникеич Листратов. – Она победно зыркнула глазами, будто чиркнула кресалом о кремень.

– Вот как…

– Именно что так и никак иначе. Его и прочу – и предрекаю счастливый долгий союз. Пусть он из мещан, зато у Зинаиды Евграфовны невеликое число наследников, а у самого господина Листратова доброе ремесло, помноженное на заграничное образование. К тому же Флоренций Аникеич всюду вхож. Надобно вам знать, что господа Елизаровы и господа Корсаковы почитают его без малого родней, крестьяне же села Полынного – едва ли не хозяином.

– Да-да, ваша правда, сударыня моя, – растерянно пробормотал Шуляпин. Для привыкания ему требовались не минуты, но часы, а может, даже дни или недели. – А что же им положит на жизнь Зинаида Евграфовна?

– Да уж не извольте беспокоиться. Я допрежь упомянула, что более наследников у нее не имеется. Что же до сословной иерархии, то государь наш император любит награждать не одними лишь титулами, но и землями. Избирает же он, кто придется ему по душе и Отчизне на пользу. Ваятель как раз из таковских. Столицы и дворцы потребно украшать, и бабушка нашего царя тому положила великий зачин. Так что я не предполагаю долгого прозябания господина Листратова в наших краях, скорее всего, отправится вскоре к сановным…

– Погодите! – перебил ее осененный догадкой Шуляпин. – А он что, влюблен в мою Настеньку? Да где ж они могли повстречаться?

– Это не беда. И, позвольте, это как раз таки мое дело, не ваше и не их. Поручи глупцам такие деликатности, потом горя не оберешься, – отрезвила его Леокадия Севастьянна.

– Ну что, тогда я должен все обмозговать, посоветоваться с супругой, с дочерью.

– Разумеется, иначе и быть не может. Однако с Анной Мартемьянной я уже пришла к полному единодушию.

– Вот как?

– А вы что думали? Деликатности более по нежной женской части. – Она доброжелательно усмехнулась.

– И что матушка?

– Да что же?! Конечно, захлопала в ладоши. Ей не по сердцу женихи старые, да богатые или титулованные, да попрошайки. Трудолюбивый да образованный – самое то.

– Ну, раз матери по сердцу, тогда и мне как-то… тьфу-ты ну-ты… груз с плеч, – выдохнул Кирилл Потапыч и принялся за свой остывший чай.

Они распрощались самыми наиискреннейшими друзьями, и госпожа Аргамакова удалилась в прелестной открытой коляске, держа над собой ажурный зонтик. С ее уходом снова подступила желчь, будто ждала, когда освободится место. До ночи капитан-исправник промаялся нездоровьем, в алькове же на него напала благоверная Анна Мартемьянна, взяла в плен своими доводами и заставила согласиться со всеми резонами наученной свахи. Сдавшись кавалерийскому натиску, он уже склонялся принять выбранного той Флоренция себе в зятья.

Правда, поутру Шуляпина все еще одолевали некоторые сомнения, он морщил лоб, крутил пшеничный ус. Видя то, супруга предприняла новую эскападу, и на сей раз победа ее была окончательной. Да, ум и трудолюбие – лучшие изо всех капиталов. А столицы, вельможные гостиные… Сами слова звучали богатой музыкой. Подозрительность же в адрес сего молодого человека всегда носила пробный характер. У капитан-исправника имелась собственная метода – нападать, дабы оборонялись. Двигаясь таковым аллюром, удавалось добыть не в пример больше и фактов, и свидетелей. На самом деле он разуверился в причастности Листратова к злоключениям Обуховского еще при допросе Васьки Конопаса. Тот же именно тогда завелся, дескать, добуду правду хоть со дна Монастырки. Кстати, тем заслужил особое уважение, так что, можно сказать, с честью прошел дополнительную проверку. Оставалось только внушить ему, где именно поспевало ненаглядное счастье. С этой миссией обещала справиться сама Аргамакова, поэтому Кирилл Потапыч оставил все беспокойства. Настя же будущего супруга пока не видела, но ее воспитали послушной барышней.

Лето набирало обороты, скоро жаркая страда, а потом и веселая пора свадеб. Хорошо бы к осени уже доплести сватовскую косицу и завязать подвенечным бантиком. В остальном же на судьбу сетовать грех.

Воспоследовавшие две недели обозначились пагубными слухами про прилипчивую крымчанку. Трагедия с молодым Обуховским и без того порушила отменно упорядоченный круг мирных хлопот. Про себя исправник называл происшествие тем же словом, что и Флоренций, – жутью. С самого порога ему виделось правильным сгрузить это дело на епархию, потому как не мог приличный господин сотворить такого, не примкнув предварительно к опасным иноверцам. Для суеты по части веры наличествовали рукоположенные, кому по сану надлежало блюсти за агнцами. Все шло к тому, без дурнины.

Когда обнаружилась предсмертная записка и уезд начал закипать страшными домыслами про крымскую болезнь, пришлось с сожалением отказаться от этого удобного сценария. Прямая обязанность земского исправника – противудействовать эпидемиям среди двуногих, четвероногих или пернатых. Предстояло то самое, коего он старательно чурался, – принимать меры. А чурался, понеже толком не знал, какие именно. В силу своего прилежания Кирилл Потапыч добыл и изучил все немногочисленные инструкции числом две штуки: изданный в 1775 году манифест «Учреждения для управления губерний Российской империи» самодержицы Екатерины Второй и еще более ранняя «Инструкция сотскому со товарищи». В них ничего не нашлось о людских эпидемиях, только по падежу скота.

О ту пору явили проворство товарищи из земского суда: бойкий помещик Николай Николаич Мержатов, в прошлом блестящий офицер, специально заказал книгу по моровой язве. Ее написал славный выходец из этих мест, черниговский помещик Афанасий Шафонский, лекарь. Он выучился в Страсбурге на доктора медицины и вернулся в Россию, в Москву. Это все Кирилл Потапыч почерпнул из предисловия к труду и весьма возгордился, потому что его собственная матушка тоже происходила из черниговских дворян. Однако на этом познавательные радости закончились: моровая язва вырисовывалась чем-то весьма разнящимся с крымской болезнью. В приложенной «по секрету» инструкции полагалось «по прибытии в то место, куда отправлены будете, того ж часа истребовать от кого надлежит письменно, имеются ли в том месте и около оного больные». Больных в Трубежском уезде не наличествовало, одни испуганные слухи. Потом надо было «пристойный к тому караул для хождения и призрения за больными… требовать от представленных при том командиров…». Не располагая больными, не имело смысла и выставлять караул. И еще много чего мимо мишеней. Умная и полезная книга вылилась в попусту потраченное время, а Шуляпин напрасно одолжился перед бойким Мержатовым.

За прошедшие недели Кирилл Потапыч изрядно просветился по медицинской части, да и вообще устал кручиниться слухами и принял единственно верное решение: пока зловредная крымчанка не постучалась в конкретные двери, голосить о ней рано. Капитан-исправник велел больше о том не упоминать, жить как жили, собирать малину, заготавливать варенья. В земском суде молча согласились. В умной книге Афанасия Шафонского не говорилось сажать под замок всех подряд – только больных. Правда, мудрость эта осталась за пределами понимания многих празднословных, но на то капитан-исправник со товарищи никак не мог повлиять, а мог только отмахиваться и ждать, когда публика вернется в рассудок. На остальное воля Господа нашего, и Он не попустит лиха.

Кирилл Потапыч отмахнулся от мысли, что недуг мог прилипнуть к назначенному Настеньке в женихи Флоренцию. С тем же успехом можно показывать пальцем на десятских, которые везли тело до ледника, на попа, что отпевал, на него самого, приходившего освидетельствовать, на гробовщиков, на бабок-плакальщиц, мало ли на кого. Слухи следовало перетерпеть, они тоже сродни хвори, причем эту он знал: полихорадит и замолчит, перекинется на что иное. Так случалось всегда. Наоборот, породнись он с Листратовым, тем заслужит лишнюю толику уважения и способствует скорейшему утихомириванию сплетен.

В эти дни дважды наведывалась Леокадия Севастьянна, поддерживала приятными беседами и немало помогла с решимостью. Анна Мартемьянна не чаяла в ней души, Настенька тоже. Кажется, наученная сваха уже обработала ее. Видя, что все складывается к одному, Кирилл Потапыч окончательно успокоился, инда позабыл про несчастного Обуховского. Он ограничился скрупулезными записями и пространнейшими реляциями во все положенные инстанции. После оставалось только ждать.

Минули Иван Купала и после него еще два денечка, когда полуденный сонный морок разбили копыта белоснежной кобылы, на которой восседал озабоченный потный Флоренций Листратов. Шуляпин обрадовался: скорехонько же сработала ловкая Леокадия Севастьянна!

– Чем могу служить? – Он вышел на служебное крыльцо, вытирая усы от белых капелек сметаны.

– Мне бы побеседовать. – Визитер спешился, но не поднялся по ступеням. – Далеко до вас ехать, умаялся…

– Ну что ж, в следующий раз берите коляску… А чего же не проходите?

– Не желаю доставлять вам переживаний, – бухнул с середины двора художник. – Вы ведь все думаете про меня как про болезного. Здесь постою.

– Ни в коей мере, даже ни капелюшечки не думаем. Я как раз изучил все инструкции и точно знаю, что переживать не о чем.

Флоренций озадачился, но с большой долей веселости. Значит, не весь уезд загодя отправил в небытие его самого, Зизи и целиком село Полынное. Он недоверчиво приблизился к крыльцу, снова врос в истоптанную землю. Кириллу Потапычу пришлось спуститься и едва не под руки провести дорогого просителя в управу. По пути к должностному месту он накинул поверх рубахи малиновый жилет, но не просунул руки в проймы, а так, попросту повесил на полные плечи, как на спинку кресла.

– Тут такой натюрморт… Поелику усадьба любезной опекунши моей Зинаиды Евграфовны оказалась в осаде, а самая она – в досаде, я желал бы вашим посредством разжиться некоторыми сведениями касательно… кое-кого.

– Это кого же кое-кого, сударь мой? – насторожился исправник. Разговор начался не с того.

– Разумеется, касательно господина доктора Саввы Моисеича Добровольского. Я думал, вы угадаете, понеже сами уж озаботились паче моего. Сей господин ведь ссыльный, у вас должны наличествовать все бумаги. Любопытно, где оный изволил проживать и с кем? До какого времени? Какие жалобы от пациентов поступали по месту прежней практики? И вот что – при каких обстоятельствах овдовел?

– А к чему вам такие подробности?

– Они не мне, а вам, любезный Кирилл Потапыч. – Флоренций поклонился с фальшивым подобострастием. – Ведь господин Обуховский именно что с его подачи объявлен смертельно больным.

– Ну и что?

– Так что-де он доктор – и вдов. Да еще и Леокадия Севастьянна тоже вдовая. И даже господин Лихоцкий.

– Не возьму в толк, тьфу-ты ну-ты… Ну вдовствуют, что с того? Мало ли вдовых?

– Впрочем, Захарий Митрофаныч, конечно же, ни при чем, – не дослушав его, поспешил поправиться Листратов. – Это я о своем задумался… М-да…

– Позвольте. Вы совсем меня запутали. – Шуляпин не понимал, с какой стороны визитер намеревался подобраться к деликатному предмету ухаживания: со стороны Лихоцкого или со стороны Добровольского? Обе не представлялись подходящими, а вдовствующая тема даже пугала. Паче того – в голове его родились подозрения совсем иного, опасного толка. – Вас с какой целью интересуют сии подробности? Или известно что о задуманном злодеянии?

– Отчего же задуманном? Уже свершенном, – признался Флоренций.

– Свершенном? Вызнали-таки… Добро. Что ж с того?

– То есть – вызнал? То есть – добро? – Разговор стал походить на шараду.

– Я говорю о том, что между господином Добровольским и господином Лихоцким наличествуют старые счеты, о коих непотребно распространяться. – Кирилл Потапыч решил играть в открытую, а то эти загадки могли увести ой как далеко. – Да в наших кумовьях что-то скрывать, как в трех соснах блуждать… Тьфу-ты ну-ты… Так кто вам изволил доложиться? И что теперь вы желаете, сударь мой? Предупредить? Захарий Митрофаныч желает-таки сатисфакции? Зловредничает?

– Погодите… Мне о том ничего не известно… Про господина Лихоцкого случайно обмолвился. Он-то потерял супругу при совсем иных обстоятельствах. Я слышал, что дело было на охоте, застрелили ее. А меня интересуют сведения касательно доктора Добровольского и его врачебных характеристик. Как оно так его пациенты умирают?

– Ах! – Капитан-исправник забавно надул щеки, вроде тщился не выпустить наружу словеса. Его глазки выпучились, потом захлопали, следом он не выдержал и расхохотался. Добренький домовой наконец вылез из суровой одежки, и тут же высвободились его вопросы. – Так вы, выходит, все напутали? О-хо-хо! Как же это? Что ж отсюда явствует, сударь мой? Сплетни все переврали и теперь тут целая былинушка?

– Не понимаю вас, Кирилл Потапыч. Уж не губите, разъясните, что как есть. Иначе спать не сумею, есть не получится.

– Спать не сумеете? Ха-ха-ха!!! Охотно поверю, сударь мой! Ха-ха-ха!!! Да уж, пожалуй, лучше раскрыть всю правду, нежели множить домыслы, ха-ха-ха! – Он продолжал смеяться, инда вытирал набегавшие слезы. – Ох, уморили… Вот они каковы – наши сплетники! Самые разудалые на всю губернию… Ох, ну вы меня… Однако…

Флоренций вежливо ожидал, когда домовой изволит выпустить весь застоявшийся смех. Тот потомил еще с несколько минут, да и потом не удосужился приступать сразу к делу, а попил водицы. Протяжка объяснялась обещанием, кое Кирилл Потапыч дал председателю земского суда господину Поддубяко. Он зарекся хранить сведения в тайне, но какие уж секреты от грядущего зятюшки! Так и расщедрился наконец:

– Все совершенно не так, совершенно наоборот, дражайший мой Флоренций Аникеич. Но допрежь поклянитесь молчать о том, что услышите. – Он предостерегающе поднял пухленький указательный пальчик. – Это супруга Добровольского погибла на охоте, причем охоте, устроенной господином Лихоцким. Оттого между ними непримиримая вражда. Но, прошу заметить, только промеж себя, тьфу-ты ну-ты. Они и не здороваются, не то чтоб сверх того… Однако знакомы накоротке. Суд постановил, что вины в том ничьей нет, оттого Добровольский угомонился. Он и вообще небоевитый петушок, одно слово – выкрест. Но истории это конец, а не начало. Начало же в том, что супруга Захария Митрофаныча пользована была у Добровольского, и тот ее уморил. Господин же Лихоцкий не сумел призвать эскулапа к барьеру, паче Савва Моисеич не дворянин. Иначе не бывать ему у нас. Вот так было на самом деле, тьфу-ты ну-ты, а вовсе не так, как вам донесли.

Хороши российские леса – бескрайние, шумливые, дремучие – богатство и гордость. Летописи доносят, что раньше они росли еще гуще, выше и краше, но царь Петр велел вырубить – понастроить кораблей. Суда те давно потонули, и дубравы порядком оскудели… Но огромна Русь, богата духом, а значит, вырастут новые деревья, народятся новые богатыри, зашумит свежая поросль – могучая, необоримая.

Так размышлял Флоренций, ходко пробираясь верхом кривыми тропками. На подъезде к Беловольскому повстречались припозднившиеся девки-ягодницы, завидев конного, они рассыпались по полянке с визгом и обязательным испугом в глазах.

– Эй, дурехи, что я вам, ведмедь какой? – поддразнил их всадник и порысил дальше.

Въезд в имение оставался без ворот – одна прогнившая дуга на кривых опорах. Ее ожидаемо никто не охранял и даже не прогуливался вблизи. Захарий Митрофаныч в прошлую встречу пообещал удалиться ровно через две недели, этот срок минул, теперь оставалось только надеяться, что тот не сменил планов. Художник подъехал к разоренному перестройкой имению, покликал:

– Эй, есть кто жив в оном месте?

Не сразу, через томительные три или четыре минуты показалась давешняя щекастая девка.

– Барина нема! – оповестила она, побрезговав приветствием.

– И тебе доброго здоровья, – буркнул Листратов, скрывая довольную ухмылку. – А скоро ль явится?

– Ни-и… В город подалси. Не жди.

– Вот спасибо, добрая душа. А то я уж… – Он поклонился с седла, развернул Снежить и медленно порысил обратно. По селу проехал с ленцой, разглядывая каждую завалящую мелочишку. Хотел еще завязать беседу с кем-либо из стариков, да те попрятались в норки. Вольготно ж им без барина!

Улица Беловольского быстро закончилась, ваятелю пришлось свернуть на дорогу. К счастью, она пустовала. Проехав с полверсты, он спешился, провел кобылу в лес, хотел привязать, но передумал, напомнив себе о волках. Лучше сгинуть самому, нежели предать верного друга. Пусть при опасности унесется его белоснежная радость стрелой, сам же он как-нибудь… Или никак… Все в руце Господней!

Намеченное на нынешнюю ночь выглядело далеко не плезирно. Ваятель собирался без спросу проникнуть в усадьбу Лихоцкого, дабы исследовать его хлам. Для этого и подобрал время, когда тот обещался отсутствовать по денежным делам. Запомнил проброшенную вскользь фразу и вот стоял в преддверии сумерек совсем неподалеку, даже слышен лай беловольских собак. Лезть он планировал через окно, а не как в прошлый раз. Благо те без стекол, ставни же больше для острастки, с ними разобраться – пара пустяков. Щекастая девка не пугала, из ее сонного вида следовало, что Захарий Митрофаныч назначил никудышнюю сторожиху.

Целью сей неблагонравной эскапады служил поиск тайника. Оный точно имелся либо в короне на шкафу, либо в этажеркиной полке. На первой Флоренций приметил избыточную щель, вторая озадачила чрезмерной толщиной полки. И на обоих означенных деталях отсутствовала пыль. Художник пока затруднялся определить с точностью, что именно надеялся обнаружить, но беспокойство не отпускало. Наверняка кроме рисунка с Родинкой Захар Митрофаныч хранил что-то еще, связывающее его с домом маэстро Джованни: иные наброски, расписки, подорожные. Не верилось, чтобы ничегошеньки! Сия история загадочная и попахивает драмой. Лихоцкий же самый что ни на есть подходящий для нее персонаж. Потайной голосок внутри шептал, что недурно бы найти сам портрет Прасковьи Ильиничны, но это от сердечной тревоги, не от умоискательной. Что с того толку? Ну узрит вдругорядь уже виденное, оно ни к чему не приведет. А подорожная либо переписка как раз таки приведет, и другие рисунки с тем же знакомым, даже любимым, автографом приведут. Должна сыскаться запыленная цепочка меленьких шажков-намеков, непременно должна. И храниться ей положено только в той запыленной комнате, потому как обитал Захарий Митрофаныч с одним походным сундуком, в коем тайнам тесно и неудобно. Недаром же таскал с собой папочку.

О своих непохвальных планах Листратов, как водится, поведал Фирро, и та не похолодела – наоборот, вроде затеплилась. Хотя может статься, что он и придумал за нее, принял желаемое за сущное. Э-э-эх, ну и пускай, была не была!.. Все равно спать не спится и ни о чем ином не думается.

Он дежурно поднял руку к холке послушной Снежити, потрепал, утешая перед расставанием. Горизонт уже помрачнел, скоро слипнутся дальние стволы, потом ближние. От реки летел растрепанный ком зябликов, видно, их спугнул неурочный охотник. Неторопливо подбиралась и прохлада.

До задуманного оставалось не более четверти часа. Об руку со мглой он незаметно перелезет через дырку в ограде и проберется вдоль забора к имению. Там днем сумеречно, а в ночи, пожалуй, непроглядно. Потом под прикрытием багульника достигнет южного окна. Челядь обитает в другом флигеле, до нее не донесутся ни скрипы, ни шорохи. А все же… все же чем отпираться, если поймают да прищучат?.. Зазорно… Такому случиться непозволительно… Но не драться же, в самом деле…

Пока он намечал вылазку, много сомневался, инда несколько раз пробовал отменить совсем… Не получилось отменить. Сильно допекала загадка Родинки, сверх всякой мочи. Иногда думалось, что учителю грозит некая опасность, беда… Ну, не ему самому, так его трудам, имени, что для художника едино с телом или бессмертной душой. Так и решил идти наперекор приличиям. А все же что, если мужичье заарканит да призовет к ответу? Оставалась надежда откупиться… М-да, откупиться… И все равно зазорно… И все равно он пойдет туда, полезет через окно, будет ковырять этажерку в поисках тайника, рыться в бумагах…

Время ступало незаметно, но неотвратимо. Пора. Флоренций последний раз успокоил Снежить причмокиванием, ласково провел от холки до грудины. После снял шляпу и приторочил к седлу, спрятал волосы под повязанным на манер корсарского черным платком. Другая черная косынка прикрыла лицо. Он ступил в чащу и двигался совсем бесшумно, ибо обмотал поверх сапог суконные лоскуты. Для неприметности была специально выбрана черная одежа без красивостей, по ней не пробегало цветных швов, не высовывался крахмальный воротник или еще что лишнее. Подумалось: «Прям как Лихоцкий», – и от оной мысли спине стало холодно.

Как и предполагалось, до бреши в ограде не попалось ни единой живой души. Он пролез внутрь, не задев жердин и не наступив на сухие сучья. Усадьба почивала в вязкой тишине. Двор пустовал. Примеченный загодя куст скрыл его от дремавших возле лужи гусей, борзыми господин Лихоцкий озаботиться не успел, а дворовых псов не держал. Это тоже заприметилось во время давешнего посещения. Вернее, не только заприметилось, но и порадовало. Створка окна подалась с первого раза – совсем протухла. Флоренций снял ее с петель, осторожно опустил наземь. Все. Дорога к сокровищам открыта, но это только начало.

Внутри комнаты царила не мгла, но угольная гуща. Притом фонаря не запалить, даже свечечки малой позволить немыслимо. Оставалось надеяться только на зрительную память… и еще на Фирро. Но главнее всего – не шумнуть.

Ваятель нащупал этажерку, погладил ее липкий бок, нашел среднюю полочку, прошелся пальцами по всей поверхности, отыскивая скрытый механизм. Ничего. Дерево отдавало теплом и изрядно воняло грязью, застоем, чьими-то бездарно прожитыми годами. Он провел вдругорядь ладонью: может, где зазор или планочка. Снова ничегошеньки. А вдруг прокручивалась ножка – такое тоже видано в италийских землях? Все четыре опоры были старательно потисканы в надежде свернуть их с праведных, охраняющих тайник мест… Тщетно. Пожалуй, стоило поусердствовать с короной.

К тому часу тонкий лунный серп уже перелез через высокие кроны, неуверенной рукой раздвинул облака и подсветил спящий двор. Угольная гуща несколько разжижилась. Шкап подпустил к себе, увы, не бесшумно: проклятый сапог шоркнул о корзину с книгами, плечо задело отверстую внутрь раму. Сердце загалопировало, позвало ноги пуститься стремглав и прочь отсюда, из этого мрачного дома с его тайнами. Но нет… Учитель не простит, даже если никогда не узнает… Флоренций сам себя не простит…

Не в одночасье, но все же унялся бравурный туш под ребрами. Улица так же беззаботно спала, обняв своих гусей. Он нагнулся, дотронулся до книг, вытащил наугад несколько, сложил стопочкой у шкапной стенки. Забираться на них следовало, предварительно разувшись – не для блюдения чистоты, а для устойчивости. Это заняло долгонькое время, да и удержаться оказалось нелегко. Наконец рука нащупала корону, широковатую щель под ее основанием. Сначала исследовалась внутренность в поисках рычажка. Ничего не обнаружилось. Тогда Флоренций попробовал приподнять тяжеленький деревянный угол… Нет… Приделан прочно. Однако отчего же щель и куда подевалась пыль? Неспроста же… Он снова и снова нажимал на завитки, искал промеж них педаль, просовывал пальцы с тыльной стороны… Ничего… Повсюду разливалась чернота… Следовало убираться отсюда и признать свою непригодность к ремеслу ночного татя.

Отчаявшись, он сошел с книжной стопки на пол, обулся, заново обмотал сапоги лоскутами сукна. После на ощупь сложил тома обратно в корзину. Не хотелось уходить с пустыми руками. Флоренций вернулся к этажерке. Оставалось уповать на упорство, кое в некоторых обстоятельствах умело заменять везение и даже самый талант. Он сызнова исследовал ее снизу и доверху, одесную и ошую, покрутил ножки, понажимал на торчащие головки… Ничего… Художник обиженно, но по-прежнему беззвучно ткнул этажерку кулаком, мстя за разочарование. Раздался легкий щелчок, серединная полка отвалилась наружу, больно стукнув его по костяшкам. Вот так. Не стоило и сомневаться!

Едва удержав внутри победный клич, он просунул в щель ладонь: раздался тихий шелест, мутно забелели бумаги. Мелькнула досада, что придется возвращаться сюда, чтобы положить все на место, кольнула тоска за предстоящий страх, но лишь на краткое мгновение… И тут выяснилось, что и нынешний еще не прожит, даже не атаковал по-настоящему. За отворенным окном послышались шаги, собачий скулеж, харканье. Последнее успокоило: вокруг дома шастал кто-то грубый, однозначно не хозяин. Флоренций пригнулся, хотя в этих угольных копях его не разглядеть ни при каких обстоятельствах. Мужик наткнулся на ставень, крякнул:

– Энто еще что за… – Последовало что-то неразборчивое, притом безо всяческих сомнений нелитературное.

Судя по голосу, плутавший был нетверезым. Этот факт принес облегчение. Синюю прореху окна загородил лохматый силуэт, раздался еще один харчок, потом в стену ударила струя, донесся приглушенный садовыми ароматами запах мочи. Значит, совсем близко. Флоренций постарался не дышать. Он не успел спрятать добытые бумаги и спешно решал, бросить их здесь или засунуть за пазуху. Если споймают, второе хуже.

Тем временем за окном что-то заскрежетало, заматерилось, потопало, пнуло собаку. Ставень водрузился на место. Художник очутился взаперти. Он безвольно присел на корточки, закрыл глаза. Предстояло самое отвратительное – ждать.

Через полчаса или час Флоренций осмелился снова потревожить ставень, и тот легко пустил поглядеть на наружний мир. Никого. Художник смело спрыгнул во двор. До бреши он добрался едва не в три прыжка, к тому же озираясь, ища пса или иную погоню. Ему повезло: усадьба спала вместе со всем селом. Наверное, тому посодействовала Фирро, не зря он упрашивал ее все то время, что просидел в пыльной комнате с фамильными мебелями Захария Митрофаныча. Обнаруженный тайник и бумаги не особо радовали о ту пору, больше огорчала необходимость повторить все это сорвиголовое предприятие с целью водворить изъятое на место. И все равно любопытство грызло сильнее, нежели страхи, гораздо сильнее…

Снежить привольно расхаживала неподалеку от той чащи, где была оставлена. Вот удача! А он-то думал, что придется пробираться пешком в сопровождении волчьего воя. Ваятель вскочил в седло, пустил лошадь в галоп и спустя полчаса уже стучался в ворота Полынного.

Утром он первым же делом принялся изучать, что же подкинула судьба в награду за лихачество. Результат экспедиции немало огорошил, а загадки только умножились. По крайней мере, над ними следовало покорпеть основательно и без спешки. Но тем днем он обещался быть у Ипатия Львовича, о чем предварительно известил запиской, посему помозговать не удалось, и покамест не хотелось даже думать, чтобы отнести на место.

И снова перед Флоренцием приветливо распахнулись дубравы, снова неустанная Снежить несла его рысью, презрев недосып и треволнения минувшей ночи. Нехорошо он с ней, мог бы взять и дрожки в неблизкий путь. Но голова звенела, и требовалось ее проветрить в седле. Иногда всадник, не имея сил копить вопросы, пускал кобылу галопом, но большая часть дороги представляла собой кочки да узлы корневищ, оттого сей аллюр не был предпочтительным. Попутных экипажей встретилось немного, все более встречные. С ними Листратов раскланивался издали, иногда даже закрывал лицо нашейным платком. Никто не шарахался: либо не узнавали, либо не позволяло-таки воспитание, либо все же прокаженные слухи дошли не до всех. Так и добрался до поместья господина Янтарева – села Боголюбовки.

В воротах его приветствовал аккуратно стриженный молодой конюх, выгонявший на выпас откормленных лошадок. Флор поневоле залюбовался породистыми спинами и не сразу заметил, что из окна до пояса высовывается нечесаный барин, шумит в его сторону, размахивает руками и поторапливает зайти в дом.

Двучастная усадьба Ипатия Львовича состояла из неродных братьев. Старший дом раскорячился на треть версты пристройками, не прятал за обшивкой бревенчатых стен, и они чернели весьма и весьма неопрятно. Окна там по старинке закруглялись кверху арочками, частили, но не соблюдали ритм, отчего образовывали еще больше бардака. Тут же прямо в живот ему упирался белокаменный флигель – подтянутый, молодцеватый, в красных сапожках кирпичного цоколя и зеленой островерхой шапке. Окна его ширились приветливым многоглазьем, первый ярус от второго отделял лепной красно-белый поясок, длина и ширина соизмерялись в самой замечательной пропорции три к одному. Если зайти сбоку, старый можно бы принять за вереницу сараев, которыми поместье огородилось вместо забора. Однако парадное крыльцо размещалось ровнехонько в уголке, там, где братья срослись, но притом не сроднились. Придумать что-нибудь глупее подобной конструкции – это надо постараться или переусердствовать с бражничаньем.

Флоренций настолько опешил от диковинного зодчества, что хотел осмотреть все вдоль и поперек. Между тем хозяина злить не следовало, более того, в роли исполнителя перед заказчиком приличествовало следить за выражением лица.

Янтарев ждал его в белой части, очевидно, та предназначалась для приемов. Кабинет хозяина занимал просторную комнату, но его сверх меры захламили, даже перегородили секретером с наваленными поверх бумагами, оттого он казался узок и тесен. В мебели порядку наблюдалось немного: сюда собрались как на бал-маскарад кушетка с потертой атласной обивкой в цветочек, резные стулья с полосатыми сидушками, черно-бронзовый стол, ореховая этажерка, вишневые шкафы и тот самый секретер, вид которого скрывался за грудой бумаг. Из всего увиденного сделался вывод, что Ипатий Львович любил трудиться, а жить в свое удовольствие почитал излишним.

При повторном взгляде на мануфактурщика Флоренций только укрепился в мысли, что тот чужд любого злодейства, кроме нечаянного. То есть если в его понимании оно не злодейство, а правильный поступок. Янтарев был дремучим косолапым мишкой, кто единожды вбил себе в голову, что мир состоит из семи цветов небесной дуги, и не признавал полутонов, оттенков и никаких смешений. Такие люди как летящая к цели стрела. Они не умели цеплять вскользь, а били прямо в сердце. Злополучного же Обуховского что-то именно задело, подтолкнуло. Еще точнее – подсекло сачком и уволокло. Стрелам так несподручно, только силкам.

Хозяин приветствовал своего гостя без лишних славословий, усадил, велел какому-то невидимому Петруше принести чаю, но тут же отменил приказание:

– Это лишнее, вели Луше накрывать в столовой. Мы с господином ваятелем откушаем в обществе Ангелины Сергевны и Виринеи Ипатьны.

– Виринея Ипатьевна ожидают-с господина Бубенчикова. Прикажете их тоже пригласить к чаю? – спросил из-за двери воспитанный голос.

– Непременно зови. – Янтарев повернулся к Флоренцию и азартно сверкнул чернющими глазами. – Ну, показывайте.

– Оную небольшую композицию я предлагаю воплотить в граните.

На столе не сыскалось места для папки, поэтому пришлось ее раскрывать на коленях. Листы важно продефилировали над гроссбухами и оказались в руке Ипатия Львовича. Обозрение их заняло совсем недолго, с полминуты.

– Надолго ль его хватит?

– Боюсь сказать, что навсегда, но очень надолго. При должных ипостасях камня.

– Добро. Давайте приступать. Мне надо торопиться.

– Как? – растерялся Флоренций. – Вы даже не будете выбирать? Там же три разных композиции. – Он кивнул на листы, так и застрявшие в руке Янтарева.

– А какая разница? Они же все одинаковы.

– Н-не совсем. На первом ангел присел, обнимая крест, он молится об упокоении души, на втором у оного большие распростертые крылья – оно потребует еще один дополнительный камень для подставки, на третьем ангел сидит на коленях и впаян в крест всем туловом. Вам какой больше нравится?

– Да никакой! – Ипатий Львович отчего-то вскипел, его соболиные брови заходили волнами. – Мне все едино. Я бы предпочел портрет Ярослава Димитриевича. А лучше того – портрет наилепшего своего друга Димитрия Ивановича. Но вы мне от ворот поворот. Будь у меня поболе времени, приискал бы кого другого, а так – ваяйте, что хотите.

Листратов опустил глаза на новенький яичный паркет. Его желтизна противоречила всему нагроможденному в комнате и в особенности гневно-бордовым занавескам. Неудивительно, что лишенный вкуса человек не видел разницы в трех совершенно разных скульптурных композициях. Россия-матушка – это не Флоренция, где каждый золотарь с ходу преподаст урок изобразительного искусства, а любой каменщик поискусней некоторых учителей живописи. Однако как же Янтарев справляется с мануфактурным промыслом? Там же надо краски выбирать, узоры. Или он только по денежной части, а при цехах имеются специальные люди?

– Мне весьма лестно ваше доверие, любезный Ипатий Львович, между тем для заказа необходимы пристрастное участие и одобрение самого заказчика. Может статься, вы посоветуетесь с домашними? Давайте я вам оставлю рисунки и приеду за ответом через неделю. Оно так обычно и делается. Нужно время, чтобы представить все, свыкнуться. С кондачка нетрудно ошибиться.

– Да как вы не понимаете, что времени-то у меня и нет! Я ведь положительно могу оказаться больным. Да и вы тоже! Нам надобно поспешать. Начинайте завтра же.

– Позвольте… Как начинать? Надо сначала добыть камень.

– Тогда велите разыскать камень, я заплачу.

– Как прикажете. Но для каждого из этих эскизов нужен разный камень, я имею в виду камень разного размера. И вы еще не сказали, какого цвета предпочитаете гранит.

– А что? Он разномастный?

– Именно так: серый, зеленый, красный, бурый, коричневый. Оттенков сотни.

– Красный не хочу, зеленый тоже. Пусть будет серый.

– Серый самый скучный, – тихо обронил Флоренций. – Кабы вы позволили рекомендовать, я бы остановился на красном или буром.

– Хорошо. Пусть будет бурый. Или красный. – Янтарев махнул рукой.

– Оставлю вам несколько дней на раздумья, а сам тем временем разузнаю, где и какие сорта гранита можно добыть. И поинтересуюсь ценой.

– Только не затягивайте! И вообще, пойдемте уж пить чай, познакомлю вас с супругой и дочерью, они могут что-то присоветовать.

Ваятель с торопливой радостью завязал тесемки своей папки, поднялся, приготовился последовать за хозяином. Его ободрила мысль, де дамы семейства Янтаревых озадачатся эскизами и помогут выбрать. Капризы заказчика сродни беспечному ветерку: сегодня ратует за одно, а завтра заявит, дескать, первый вариант хорош, а третий не годен или второй самый подходящий, а прочие надо отправить в печку. Требовалось многочасовое обсуждение достоинств и шероховатостей, чтобы все эти потраченные часы после превратились в убежденность или хоть подпирали ее плечами. Иначе вся работа могла свернуться прокисшим молоком.

Янтарев крикнул Петруше невнятное про столовую и прошествовал к двери. Рисунки он небрежно бросил поверх гроссбухов.

– Позвольте, Ипатий Львович, – замешкался Флор. – А как же оные эскизы? Надо их прихватить, дабы продемонстрировать вашим дамам.

– Ох, и правда. – Хозяин забавно согнул ноги в коленях, но рукой ухватил не листки, а свою замечательно блестевшую лысину. – Возьмите их, Флоренций Аникеич.

Художник снова раскрыл папку, положил эскизы поверх собратьев, завязал тесемки, только после этого проследовал в дверь, где давно уже скрылся хозяин. «Легковерный-то какой! – подумал он мельком. – Оставил меня, полузнакомого, в кабинете с важными реляциями, а вдруг бы я чего стащил?»

Столовая в доме Ипатия Львовича размещалась в старой части, неухоженной снаружи, но внутри оказавшейся премиленькой. Будучи мальчиком, Флоренций ездил с Евграфом Карпычем в Ковырякино – прежнюю усадьбу, от коей теперь остался только маленький хутор. В старом доме помещиков Донцовых доживала свой век дряхлая ключница Феоктиста. Прежде она звалась просто Феклой, но, став домоправительницей без барина, зачванилась и стала именоваться заковыристей.

Тамошний изживший себя дом сильно походил на этот, куда Ипатий Львович привел Листратова чаевничать. В столовой слишком много осталось от прошлого века: толстые столбы с витой резьбой, скрещенные перекладины, вышивки по стенам. Ей больше подходило название «горница», а всей архаичной части – «господская изба».

– Мы тут по старинке бытуем. – Янтарев заметил удивление гостя и снизошел до объяснений. – Новые палаты выстроили, но целиком переехать все руки не доходят. Здесь все привычное, лакомое.

– Да-да, очаровательный исконный русский дух, – подольстился Флоренций. Но здесь и действительно царил не бардак, а уют: на подоконниках трепетали от ветерка нежные фиалки, на буфете лежали ажурные салфеточки. Столом заправляла дородная дама в простом хлопковом платье колоколом: шея и руки глухо зашторены, юбка без кринолина. Она представилась Ангелиной Сергеевной, супругой, и сразу схватилась за самовар.

– Мы живем по-простому. – Голос у хозяйки оказался глубоким, приятным. – Так что не побрезгуйте.

Из прохода в новую часть послышались шаги и смех. Солнце било через окна как раз в ту сторону, так что не получалось заранее предугадать виновников шума. Флоренций отвлекся на рассыпчатые песочные рожки, судя по аромату, едва-едва из-за заслонки. Когда он поднял глаза, в дверной арке светился и переливался радужной аурой тончайший силуэт. Лица не разглядеть, только золотое сияние над головой.

– Здравствуйте, – сказало сияние, как будто плеснуло в хрустальный бокал игристого.

– Здравствуйте, – басовито повторил кто-то сзади него, и на этом видение закончилось: проем заволокло темной фигурой, та потеснила солнце, радугу – все вместе.

Флоренций поздоровался, Янтарев представил их друг другу:

– Моя дочь Виринея Ипатьевна, девица пустого ума и несносного характера. – Он засмеялся, а барышня вовсе не обиделась. – Наш гость Елисей Богданыч Бубенчиков, молодой человек без определенных занятий, но в силу создавшегося непростого положения мы весьма ценим его небрезгливость.

Листратова озадачила данная Елисею Богданычу характеристика, но еще больше поверг в замешательство его облик. Он оказался знаком. За стол как ни в чем не бывало усаживался Бова Королевич – тот самый, что явился сначала в приемной доктора Добровольского, потом в цирюльне; что носил собранные Нежданой цветы или точь-в-точь такие же. Не желая выдавать смятения, Флоренций приналег на рожки, так что вскоре Ангелина Сергеевна позвала дворовую девушку, отдала ей пустую корзинку и велела принести еще.

Дочь Янтарева вполне удалась и лицом, и статью. Матушкин правильный нос делал ее очаровательно высокомерной, но не эдакой бессердечной пустой штучкой, не холодной, а совсем чуть-чуть отдаленной от земли, парящей под облаками. Черные отцовские глаза, наоборот, приближали, светились участием и теплом. Тонкое лицо обрамляли рыжие кудряшки, как у ребенка, а все вместе составилось великолепно, то есть, в понимании Флоренция, сразу просилось в изваяние или на холст.

Бова Королевич при подробном рассмотрении оказался уже не таким красавцем, как глядючи мельком. Его внешность подсластили не по размеру огромные глаза – просто дырки в голубое небо. Большие очи хороши для нежных девичьих лиц, мужчинам пристало выставлять не зерцала глаз, а мечи носов. Мужская красота в профиле, там же и характер. Об этом неоднократно говаривал маэстро Джованни.

Сидя за столом, Елисей Богданыч много двигал челюстью: не то чтобы разговаривал или жевал, просто она не успокаивалась, дергалась из стороны в сторону, будто привязанная на веревочке. Подбородок его чрезмерно вытягивался вперед, губы алели, как на сцене. Рот вообще вырезался с большим тщанием и любовью, небесный ваятель постарался над ним. Таких изогнутых губ Флоренций, казалось, раньше и не встречал, если бы видел, то непременно бы запомнил. В итоге глаза и губы делали лицо господина Бубенчикова ненастоящим, нарисованным. Волосы же, светло-желтые, сливочные, хотелось подергать и проверить, не парик ли. Если смотреть издали – хорош, как солнечное утро, вблизи – всего чересчур, все требовало убавления до приличествующих размеров и тонов.

Ангелина Сергеевна взяла из рук девушки корзинку с новой порцией рожков, поставила перед Флоренцием и взялась пояснять:

– Ярослав Димитриевич был помолвлен с нашей дочкой с самого ее рождения. Не сказать чтобы они водили тесную дружбу, однако свыклись с мыслью о непременном венчании. Теперь наша Виринея Ипатьевна повержена в сумбур, благо Елисей Богданыч не оставляет ее своими заботами. У них скоро помолвка, жаль, что придется обойтись без примерного торжества.

– Да, – со смехом припечатал ее супруг, – если выживем, то быть Елисею Богданычу богатым человеком.

– Бросьте, Ипатий Львович, – елейным голосом промолвил восхваляемый Бубенчиков. – Я не за ради корысти, чисто по велению сердца.

При этих его словах Виринея Ипатьевна покраснела и оттого похорошела пуще прежнего.

Янтарев взял на себя труд показать эскизы супруге и дочери, не погнушался выслушать Бубенчикова. В отличие от главы семейства судьи выказали притязательность, принялись перебирать, фантазировать, спорить. Разговор закружился вокруг надгробий, давая возможность Флоренцию покрасоваться помимо таланта еще и премудростью. Елисей Богданыч посматривал на ваятеля с ревнивым недоверием, будто подозревал, что тот не вырубит надгробия безвременно погубившему себя Обуховскому, а сбежит с янтаревскими деньгами или, хуже того, с бесподобной Виринеей. Напрасно. Листратов с его коротко остриженной головой не мог состязаться в благолепии с Бовой Королевичем, разве что пленить барышню умными речами. Притом она не производила впечатления склонной слушать многомудрости, не зря батюшка окрестил ее пустоголовой.

Наконец остановились на крылатом ангеле. Флоренций честно предупредил, что тот выйдет дороже из-за подставки – камня потребуется в полтора раза поболее. Виринея Ипатьевна испуганно покосилась на отца, тот кивнул. Листратов заметил, как ее тоненькая ручка под столом ложилась на рукав сидевшего рядом Бовы Королевича. Помещик с супругой обороняли торцы, им того заметить невозможно, а с супротивной стороны – даже вполне. И все же она распаляла интерес. Что-то в ней влекло неудержимо и страстно, какая-то отрешенность, наплевательство на мир и условности.

– Простите мое любопытство, – промолвил Флоренций, когда разговоры об эскизах окончательно закончились победой крылатого ангела над прочими, – а кто именно доложил вам, что у господина Обуховского лепра? Точно ли она? Или наличествуют сомнения?

– Как не она? – удивилась Ангелина Сергевна. – А что же тогда?

– Мало ли хворей… Так кто сообщил?

– Весьма уважаемая и просвещенная докладчица – сама Леокадия Севастьянна Аргамакова. – Произнося это имя, госпожа Янтарева со всеми признаками довольства вылупила круглые глаза, дескать, выкуси.

– А сам он что? Не поделился разве?

– Сам? Сам сразу же подался в затворники. А после – известно что.

– Но ни у кого из вас не имелось признаков? Болячек или чего похожего?

– Господь покамест сберегает, – припечатал Янтарев. – Меж тем все одно: прилипла тварюга как есть, и пора замаливать грехи.

– Грехи-то замаливать никогда не лишнее, – промолвил Листратов задумчиво. – А господин Бубенчиков тоже имел несчастье близко общаться с несчастным господином Обуховским?

– Что? – захлопала ресницами Ангелина Сергевна. – О чем вы? С какой стати?

– Нет. За ним такого, к счастью, не водилось, – сурово проговорил Ипатий Львович.

– Так отчего же он так безбоязненно сидит в нашем кругу? Мы-то все помеченные, не так ли? А он свободен… был свободен, до того как…

– Ах! – всхлипнула Виринея Ипатьевна.

– Я понимаю, что вам угодно прояснить, – тем же суровым тоном пророкотал Янтарев. – Вы желаете знать, отчего Елисей Богданыч не боятся прилипчивого недуга?

– Именно так.

– А мы у него у самого спросим.

Все уставились на Бову Королевича, тот выпрямился, повел плечами, будто сбросил с них ненужное. Небеса действительно выдали ему завидную стать: тонкий в кости, рослый, но не из породы «перешибить хворостиной», а из другой – гимнастической, легкой, хищной.

– Прошу простить, господа, – начал он без толики слащавости, – я полагаю, что дворянин вправе сам выбирать, с кем и когда ему проводить отмеренные Господом часы и дни. Мне думается, что важнее быть рядом с друзьями, с теми, кто тебе дорог, когда им не больно припеваючи живется, когда над их домом тучи. И что плохого в том, что кому-то милее улыбка дорогих людей, нежели спокойствие и даже самое жизнь? Уйти и спрятаться – много труда не нужно. Найти в себе силы и стержень, чтобы поддержать друзей, – вот подлинная сила духа, кою стремлюсь в себе воспитать.

– Браво, – выдохнула Ангелина Сергевна. – Лучше не скажет и пиит.

– Преклоняюсь перед вашим великодушием, – пробормотал Флоренций. А Виринея Ипатьевна ничего не сказала, просто засияла звездочкой и опять стала подоблачной, недосягаемой.

Видя успех словесной эскапады, Бубенчиков тоже засветился луженым самоваром.

– А что касается заразы, то все в руцех Господа нашего. Как Он рассудит, так все и будет. Я не из новых, кто верой православной манкирует в угоду модам, я из самых крепких, кто на Господа уповает и держится в его руце. – С этими словами он победно посмотрел по очереди на Ипатия Львовича и Ангелину Сергевну, потом для полновесности своей риторики выпил залпом чашку и стукнул ею по блюдцу с весьма прегромким звоном.

На обратном пути Флоренций не торопился, ехал, разглядывая каждую кочку под копытами, потому что легче собраться с мыслями, если глаза не разбегаются на окружающие прелести. Солнце светило с сердечностью, как душевная соседушка, что испекла пирожки и угощала всю улицу. Когда Боголюбовское скрылось за холмом, а лес поредел, посветлел и закончился лугом, ваятель и вовсе спешился, взял Снежить в повод, дошел до высокого берега, присел на поваленный орех. Все валеты, дамы и тузы складывались в единый неприглядный пасьянс. Лучше бы эту колоду не ворошить, в ней едва не каждая вторая карта крапленая. Между тем он так не мог, попросту не умел, да притом беда сама затащила внутрь, сделала то ли двойкой, то ли шестеркой… Не то чтобы Листратов так уж желал в короли, но его толкали, не оставляли иных ходов.

На лугу дышалось сладко, глубоко, покойно, и он решил выгулять свою Фирро тоже. Снятый с шеи мешочек разомкнулся, нежный аквамарин засиял радужным перецветием в солнечных лучах. Ему более по вкусу лунные, но разнообразие тоже не повредит. На свету голубизны проступало меньше, она будто затворялась внутри. Зато яркость решительнее вычерчивала профили. Сейчас контуры представлялись просто обтекаемым человеком: одно колено преклонено земле, голова низко опущена, руки обнимают нагие бедра, власа дотягивают до плеч.

Итак, пора рассудить пасьянс еще разок, можно и вслух, якобы для Фирро, хотя почему-то чаялось, что амулет понимает его без проговоренностей. Ваятель подобрал с земли кусочек коры, разломил на четыре части, взял в руки наподобие карточного веера и начал неспешно растолковывать подсвеченному серебром аквамарину:

– Обуховский обрек себя на муку из страха влачить жалкие дни и, паче того, стать проклинаемым любимыми людьми, стать причиною и их гибели. Но по всему видно, что за его поступком стояла немилосердная воля иных персон. Сии персоны искали корысти, иначе все бессмысленно. Первый на подозрении – богатенький Ипатий Львович, у кого в руцех сам клубок, что растекается нитями, а те все запутываются, запутываются… Но паче чаяний Янтарев и без Ярослава Димитриевича приготовился к отбытию в лучший мир. Избавлением от хворого зятя он не спас ни себя, ни любимое чадо и никого вообще. Другой резон для Янтарева – просто забрать назад данное слово и не снаряжать Виринею Ипатьевну к алтарю под ручку с Обуховским – тоже не сгодится. Во-первых, какой уж алтарь, когда все семейство дружно засобиралось на погост, во-вторых, при таком самоотверженном служении слухам о крымчанке вовек не дождаться тучных женихов… Не-е-т, тут такой натюрморт, что Янтареву проку мало, сущий пшик… Тогда что? Кому корысть?.. Ясно, что не Ипатию Львовичу. – Флоренций отложил в сторону один кусочек коры и продолжил, как будто читал Зизи перед сном, а вовсе не беседовал с безответным кусочком камушка: – Так кому? Опять же ясно – Бове Королевичу. Выгода прямая и бесповоротная, однако сам оный господин не имел возможности повлиять на Обуховского или на Янтарева. Или имел? Бубенчиков не богат, не умен, лишен власти и авторитета. К тому же водится с Нежданой, а не с предводителем дворянства господином Сталповским, или капитан-исправником, или кем-нибудь еще из самых уездных тузов… Не-е-ет, Королевичу оно не под силу, не наличествует у него рычага. Тут нужен кто-то толковый и неподражаемо красноречивый… – Второй кусочек подобранной коры опустился у сапога рядом с первым.

Фирро слушала невнимательно, больше веселилась, ловила солнечные лучи и кидалась ими во Флоренция, как крошечными мячиками. Она выглядела довольной, не собиралась наедаться баловством и не просилась назад в мешочек. Что ж, можно посидеть еще: ехать недалеко, а темень об эту пору задерживалась едва не до полуночи. Голос крепчал, теперь слова могли быть услышаны не одним амулетом, но и пастушками, паче тем вздумается забрести на луг. Но таковые отсутствовали, так что художник продолжал, не понижая звучности:

– Кто еще есть в колоде? Доктор Добровольский, кем вся история и запустилась. От такового можно и нужно ждать всяческих сюрпризов. Он везде вхож, со всеми раскланивается… К тому же эта странная и страшная история про загубленных жен… Руки нечисты у Саввы Моисеича, с каким неимоверным тщанием ни мой их… Расчет же прост: объявить Ярослава Димитриевича больным, за что получить мзду от Бовы Королевича. Оный же грезит разжиться деньгами, породнившись с Янтаревым. Без крымчанки тот на версту не подпустил бы, а днесь… Складно?

Он вопросительно воззрился на свой амулет. Фирро мерцала глубинной голубизной, вроде кивала. Флоренций бездумно погладил ее и удивился: вроде потвердела. Конечно, камень – он не ветошь, не меха и не пух, мягким никогда не бывал, но сейчас под рукой чувствовалась прямо-таки неласковость. Об эту пору блики на аквамарине сыграли удивительный пассаж: сделали его похожим на завиток волос, локон.

– Ну что же ты? – спросил он ворчливо. – Складно ведь. Ясно ж, что виноват доктор Добровольский? Кому выгода, тот и антихрист. Одна беда – отопрется сей господин, глазом не поведя. Но оно задача вторая, и мы с тобой подумаем о том днем грядущим. Покамест же надо убедиться и убедить прочих, что никакой лепры в наш медвежатник не заползало. Оное и постановим.

Ваятель ощутил, как потяжелела в руке аквамариновая фигурка. Это означало, что запросилась назад. Он раскрыл мешочек, снова вскользь подумал, что пора бы одарить амулет новым. Потом нежно погладил спину сидящего человека, который вдруг превратился в языческого божка без ног, рук и всего положенного согласно затверженной науке анатомии. Оно ничего, иногда сия штуковина принимала облик даже коловрата, хотя тот совершенно разнился формой и вообще… Флоренций усмехнулся, уложил внутрь мешочка свое сокровище, завязал шелковую тесьму, повесил на шею. Пусть отдыхает.

Он встал и побрел через луг к лесу. В голову пришла достойная мысль – поискать подходящее дерево здесь, подальше от привычного Полынного или соседних с ним Заусольского с Беловольским. По эту сторону Трубежа стелилось сплошь редколесье, попадались вязы. Флоренций запамятовал это слово и долго тер лоб, проговаривая про себя кельтское название дерева – ильм. Наконец вспомнил, обрадовался. Попенял себе и заодно приказал побольше читать всяких календарей и естественнонаучных сочинений. В последнее время он листал только медицинские трактаты, из них больше на латыни. Среди вязов один выделялся толщиной и раскоряченностью, между развилкой ствола темнело дупло, листья измельчали, долгий древесный век явно близился к концу. Ваятель потрогал кору – малокровная. Эта порода по прочности не уступает дубу, и фактура у нее очень броская, нездешняя: светло-желтый заболонь постепенно переходит в бурое ядро. Со временем она темнеет, богатеет цветом. Вяз хорош своей терпимостью к сушке – практически не трескается, однако перед шлифовкой его надо задобрить твердым маслом пополам с воском, чтобы закрыть меленькие поры. Если выбрать это дерево для изваяния, может получиться очень интересно. Он не подпевает мрамору, а спорит с ним. Это наша, русская страница скульптуры, а та – заморская.

Давным-давно, еще до маэстро Джованни, Флоренций задумал изготовить звериную фигурку из нароста на вязовой коре: черепаху, или пятнистую тигру, или просто барашков, но тогда сразу двоих-троих. Можно и свернувшуюся кольцами змею. Для рябых одежек наросты подходили замечательно, а для человечьих рук и лиц – никак. Тогда ничего не вышло, но красивой выходила та фактура – глаза сами прилипали. Надо попробовать еще разок, теперь уже умудренным, обученным. Он размечтался, полез за альбомом и тут вспомнил, что ранец остался притороченным к седлу. Что ж…

Луг, на первый взгляд упругий, нетронутый, вблизи оказался изрядно потоптан. Сюда, в ничейные земли, забредали пасти скот все кому не лень. Инкрустированные коровьими лепешками тропки тянулись звездочками и тесемками, рисовали затейливый орнамент в пестром разнотравье. Флоренций бесцельно кружил по ним, набирался сил перед важной работой.

Из задумчивости его вывело лошадиное ржание, ваятель резко задрал голову и споткнулся. Чертыхнувшись, посмотрел вниз, под ноги – ничего особенного, обычный конский навоз: кругляки размером с кулак. Он ступил еще несколько шагов, умная Снежить двинулась навстречу, подошла, подставила морду в ожидании ласки. Хозяин потрепал ее, приготовился сесть в седло и так застыл – странная, смутная догадка не давала уехать. Он вернулся взглядом к лугу, снова отошел от кобылы и остановился у кучки конского навоза. Мельком подумал: не наступить бы да не раздавить колобок, а то после сапоги очищать замучишься. Стоп! Что-то неладное именно с колобком, туда глаз тянулся против воли и желания. Флор наклонился, поковырял палкой – какой-то сгусток, едва отливающий перламутром. Наверное, муха навозная увязла и погибла. Он расковырял поглубже, расщепленной хворостиной вызволил любопытное. Оно оказалось твердым. Что же это? Он нацепил колобок на свою самосочиненную рапиру, как деревенские мальчишки насаживают на палку печеный картофель, подошел к седлу, там извлек из ранца блокнот, долго перебирал наброски, наконец вырвал один старый, неумелый. Бумага разорвалась пополам, потом еще на четыре части. Первым куском художник счистил навоз, остальными – отер. В конце концов получилось разглядеть, что навозная муха была всего-навсего круглым маленьким камушком.

Флоренций наконец додумался спуститься со своей находкой к реке и обмыть ее. Оно того стоило! О-го-го! Он присвистнул и задорно пристукнул одним каблуком о другой. В мокрой ладони каталась круглая жемчужина, ровная, черная, как спелая смородина.

– Вот так натюрморт! – выдохнул счастливчик, огляделся по сторонам, но никого не заметил. Он спрятал жемчужинку за пазуху, подумал и прихватил увесистый комок навоза целиком, завернув его в плотные лопухи. Сам же над собой посмеялся: – Приехал в Россию-матушку дерьмо в карманах возить!

День догорал приятной малиновой матовостью, облака благовоспитанно проводили путника до Полынного и там передали в руки сумеркам. Загадки лишь множились и становились сочнее день ото дня, но сегодняшняя хотя бы блестела драгоценным перламутром, а не обжигала прокаженным огнем. Ему вдругорядь недостало времени на разбор добытого в тайнике Захария Митрофановича, но уж завтра по свету засядет точно.

Листратов тишком пробрался на конюшню, там растребушил привезенные с луга «колобки», но ничего ценного более не сыскал. Посмеиваясь над самим собой, он скинул попорченную выходную одежду, скрутил ее в тугой ком, отправился к колодцу и, не жалеючи воды, облился. По коже продрал вечерний холодок. В одних холщовых портках ваятель поспешил в мастерскую через новую, отдельную дверь. Внутри скопилось дневное тепло, а снаружи уже полноправно распоряжалась стылость. Набрав в ковш воды из бочки, он принялся скоблить свою находку. Жемчужина попалась великолепная: гладкая, переливающаяся на свету благородными всполохами. Вскоре она, отмытая, но все еще не без дурного запашку, устроилась в рюмочке, а та – в тумбочке рядом с двумя хрустальным сестрами.

Во дворе Михайла Афанасьич командовал маленьким отрядом из помещицы и трех девок: они воевали садовые клумбы, кажется, побеждали. Предводитель многословничал, войско преданно поддакивало. Мирный человек этот Семушкин, и Зизи с ним весело, покойно. Если у них все сладится, то Флоренций возьмет на себя смелость отпроситься-таки в Санкт-Петербург.

Он обошел свои пределы, в сотый раз принюхался, недовольно покачал головой и тоже отправился в сад. Оттуда вернулся с пучком душистых цветочков, в темноте они казались беленькими, но под надзором масляной лампы скромно пожелтели. Хотя имелось предположение, что это просто так лег свет. Цветочки устроились рядом с рюмочкой, после этого с ароматами все наладилось, вернее – окончательно испортилось, душная приторность примешалась к крепкому навозному напоминанию, но это уже неважно.

Засыпая, он думал про жемчужинку: кто ее потерял, при каких загадочных или будничных обстоятельствах, имело ли смысл искать хозяйку или проще забыть. Хотелось, чтобы она принадлежала юной и робкой деве. Вспомнились глаза Виринеи Ипатьевны – те блестели точно как черные жемчуга, но в конце концов ее образ вытеснила Александра Семеновна, и он пожалел, что в навозе не сыскался изумруд.

Если бы мысли имели плотность, то голова Флоренция Листратова к вечеру среды превратилась бы в вяз или даже дуб. Еще вернее – раскололась бы на несколько частей. Всю предшествующую ночь он пребывал во власти удивительных, фантасмагорических видений. Сначала Михайла Афанасьевич становился родичем Лихоцкого, их черты претерпевали метаморфозы, будто проминалась под руками податливая глина: у одного вытягивался нос, у второго раздвигались глаза – и вот уже братья. Потом Ярослав Димитриевич Обуховский восставал из мертвых и садился за стол рядом с Виринеей Ипатьевной, но та в свою очередь не желала подобного соседства и обзаводилась родинкой на носу, выпрямляла веселые кудри и превращалась в Прасковью Ильиничну. Леокадия Севастьянна утверждала, что жемчужинка принадлежит именно ей, и требовала отдать. Хуже всех вел себя Ипатий Львович: он желал заказать сразу несколько надгробий для своего, по его мнению, обреченного семейства, а также настоятельно рекомендовал озаботиться крестами для самого ваятеля и его опекунши.

Флоренций проснулся ранее намеченного часа, ополоснул из кувшина лицо и сразу же подсел к подоконнику, выложив на свет найденное во время неблагопристойной экспедиции – то самое, что ненадежно хранила старая этажерка. Следовало признать за Захарием Митрофанычем редкий ум в изобретении тайника. Ценное надлежит прятать не подальше и за семью коваными замками, а закапывать в дрянь, чтобы всякий побрезговал соваться. Замки-то от добрых людей, злые и так войдут.

Добыча представляла собой связку бумаг, вернее, три связки. Первая излагала на французском языке пространную историю Тристана и Изольды. Ее переписал некто не лишенный художественных талантов, по всей видимости, монастырский писарь. Причем переписал не так давно и не так чтобы совсем гладко. Следовательно, не писарь, а ученик. Буквы стояли парадными шеренгами, все украшены завитушками и крендельками, прописные – генералами, прочие – кирасирами. Это старинный книжный шрифт, такому самого Флоренция обучил еще первый учитель рисования – старенький профессор из нанятых Аглаей Тихоновной.

Вторая связка состояла из писем личного характера на польском. Как он мог судить, не зная языка, речь шла о солидном наследстве, а адресатом ожидаемо значился господин Лихоцкий. Что ж, он шляхтич, что ли? А как же бояре Лихие и прочая-прочая?

Третья, самая маленькая пачка бумаг, мешала русский и французский, и ее он мельком проглядел еще вчера, хоть ничегошеньки и не понял. Большую ее часть составляли долговые расписки или любовная дребедень.

Привычка начинать с самого трудного не подвела Листратова и на этот раз: он принялся за Изольду с Тристаном. Без сомнений, в самой истории нет ничего такого сорвиголового, чтобы прятать ее в тайник. Зачем тогда оная предусмотрительность? Ответ очевиден: меж строк мостилась тайнопись, по всей видимости, симпатическими чернилами. Ее-то и скрывал господин Лихоцкий от всякого не в меру пытливого.

Про средства, коими достигалось подобное фокусничанье, Флоренций знал премного и пренаиподробнейше. Самые простые способы – продавить острием мокрую бумагу, чтобы потом высушить, а сверху начертать абы что. Или писать яблочным, картофельным, лимонным – да хоть каким! – соком. В таком случае для проявления надо нагреть либо смазать спиртовой растительной настойкой или даже водным раствором особого свойства. Среди прочего можно писать и молоком, а потом нагревать на слабом огне либо проутюжить. Все оные премудрости и премудростями не были, по крайней мере для художников. Воспитанники маэстро Джованни часто шутили подобными лукавостями друг с дружкой, а паче того с легковерными синьоринами.

Ваятель крепко запер дверь, заправил постель, разложил «Тристана и Изольду» по всей поверхности кровати и начал сличать страницы между собой: сначала с фасадной, потом с тыльной стороны. На это непростое дело ушло больше часа, зато потом не осталось сомнений. Итак… Но тут его позвали к завтраку.

За столом он отмолчался, занятый едой, Зинаида Евграфовна кипела и даже побулькивала любопытством касательно вчерашнего вояжа в Боголюбово, но ее воспитанник только ел за троих и молчал. У них непременно должен состояться важный разговор, но лучше пока обойтись без Михайлы Афанасьича в роли свидетеля.

После трапезы Флоренций поспешил не к себе в комнату и не в мастерскую, а на кухню. Там выпросил у Степаниды приправ – щавеля, петрушки, укропа, соли, соды, яблочного уксуса. Травы он мог бы набрать и в огороде, да засомневался в своей сведущести. С сим гербарием и специями заглянул к поставцу, позаимствовал из него графинчик с водкой. Вернувшись к себе сытым и жадным до открытий, художник заново приступил к Тристану с Изольдой, причем без должного уважения. Для начала он выбрал наполовину затканный картинкой лист, где писаного текста поменее. Первый опыт нуждался в таком образчике, где больше рисовательного, нежели начертанного буквами. Такое он точно сумеет повторить с наименьшей опасностью сделаться разоблаченным. Листратов намотал на иглу лоскут тончайшего батиста, обмакнул в малое количество соляного раствора и попробовал воздействовать в окрестностях разных буквиц. Потом то же самое проделал с содовым, с уксусом, водкой на щавеле. Разгадка приспела быстро: с четвертого, или пятого, или осьмого раза – одним словом, после обеда. В качестве симпатических чернил тайный корреспондент Лихоцкого избрал картофельный сок, вскрылось то посредством размельченной в воде и процеженной петрушки. На бумаге проступили квадратные синеватые буквы, тоже на французском. Недлинное послание заняло аж четыре страницы, поскольку строчки скрадывались между абзацами Тристановой драмы и влезали не более пяти на один лист. Что ж, это значило только одно: Флоренцию придется посвятить всю следующую неделю копированию замечательно слезливой повести. Предстоит расстараться, но Захарий Митрофаныч точно не углядит подмены и страшно удивится, зачем у него в тайнике этот широко известный сюжет. Тайнописное им еще не читано, иначе синело бы, торчало бы, портило бы старания неизвестного переписчика-француза. Теперь выйдет шутка со злым характером, но Лихоцкий такую и заслужил. Зачем он выдавал рисунок маэстро Джованни за чужой? Поделом ему…

Симпатические буквы проступили неравномерно и читались с трудом. Флоренций ради удобства переписал весь текст себе в блокнот, в некоторых словах остался неуверенным. Закончив, он перечел все вместе и потускнел, хотя секретное послание и выглядело преинтереснейшим:

Флоренций отложил блокнот и еще раз оглядел бумаги, более всего напоминающие доклад потайного лазутчика, притом иноземного. Дамской принадлежности. Ни слова про маэстро или его мастерскую, ни намека про Родинку и обстоятельства знакомства… Но какова афера! Прочитав странные фразы про доски и матрицы, он более не сомневался, что речь шла о бумажных денежных ассигнациях, о чем же еще? Но при чем тут фрейлина и ее батюшка? Кто вообще оные люди? Кто корреспондент, означенный «дорогим сударем»? И чья рука старательно марала лист симпатическими чернилами? В проступивших фразах чувствовался нерядовой размах. Без сомнения, надлежало что-то делать, но покамест неясно, что именно. Между тем раскушенная загадка не касалась ни маэстро Джованни, ни Родинки, ни Обуховского и вообще никого.

Тяжело вздохнув, художник отложил Тристановы страдания: придется много поработать над испорченными страницами, а толку с заячий хвост. Он пренебрег наследственными письмами на польском и взялся за русские, читанные давеча. Долговые векселя не пробуждали интереса, но все равно старательно пролистались до единого. Впрочем, некоторые подписали господа со знакомыми фамилиями. Его труд не остался без вознаграждения: кое-где оборотные стороны пестрели строчками. Он принялся за них без надежды наткнуться на что-то действительно секретное, скорее из присущего усердия. Кропить заметками расписки – верный ход, когда желаешь, чтобы та сделалась уничтоженной. И тут случилось оно – заставившее сердце забиться громко и тревожно. Русские буквы неправильно, против повелений каллиграфии наклонились влево, так пишут самоучки или левши. Начало без слащавых и выспренних заверений, без жалоб на скуку. Даже и не начало вовсе, а словно продолжение разговора. И весьма скандальное продолжение:

Флоренций закончил чтение, вытер взмокший лоб и покосился на плотно затворенную дверь. Грудь кипела изнутри – это рвался вовне неистовый гнев – и снаружи, где бесновалась Фирро. Без сомнения, речь шла о преставившейся супруге Лихоцкого. А злые подстрекательные строки обустроились на оборотной стороне векселя, подписанного именем Мелентия Аргамакова. Тогда науськиватель не кто иной, как Леокадия Севастьянна, а Сатана, выходит, Добровольский. Ведь именно он свел в могилу жену Захара Митрофаныча. А после и сам овдовел. И она… Но еще до того Аргамакова писала своему родственнику о мести, вливала в уши ядовитый сюжет. И вскоре доктор лишился жены. А сваха – мужа… Прелюбопытная последовательность предосудительного свойства, если не сказать откровеннее…

Сходство вдовы господина Аргамакова с семейными портретами бояр Лихих уже открыло родственность между нею и Захарием Митрофанычем. Выходит, она уговаривала того поквитаться. М-да, наученная сваха представала отвратительно кровожадной… Впрочем, когда речь заходила о близких и любимых, редко кто оставался верен филантропии… Однако отчего же корреспондент не уничтожил сей коварный документ? Неужто от жадности?.. Да, наверняка от жадности, вексель-то немаленький… И все равно… Хотя, пожалуй, в оном деле не обошлось без компрометации – письмо же будущий козырь в игре… И даже ясно, для какой именно игры предназначен, недаром же Лихоцкий так уверен в своем везении с Прасковьей Ильиничной. Еще бы! С такой-то просвещенной подмогой! А письмецо поможет сделать ту помощницу сговорчивей…

Дабы успокоить разгоряченную голову, Флоренций вышел в вечерний сад. Невнятно кивнув сторожившему крыльцо Михайле Афанасьичу, он направился к берегу и почти пробежал ошпаренной борзой туда-обратно всю тропу три раза кряду. Крестьяне смотрели на него подслеповатыми от усталости и зноя глазами, чесали бороды, бабы плотнее повязывали платки, а он ничего не замечал. Мысли о Родинке куда-то запропали вместе с рассуждениями про несчастного Обуховского и саму жуть. Надо же закрутиться такой карусели! Искал одно, думал о другом, сподобился вырыть из норы третье.

Он вернулся в усадьбу, повинуясь требовательным призывам Степаниды и желудка. Пробегая мимо мастерской, успел подумать, что третий день не касался эскизов, даже не подливал воды в скудель. Так работе нетрудно захиреть, а заказчикам – разочароваться. Зинаида Евграфовна с Семушкиным уже сидели даже не за кушаньями, а за чаем. На столе покрывался черствой корочкой капустный пирог, к нему полагались крутые яйца под соусом и вареный картофель. Флоренций жадно накинулся, умял и даже подчистил все три блюда. После этого наступила если не сытость, то некоторое отпущение от животных позывов. Донцова смотрела на воспитанника вопрошающе, Михайла Афанасьич поднял холмиками бесцветные брови и делал какие-то знаки пальцами то ли ваятелю, то ли стоявшей в дверях ключнице.

– И что ты есть такой смурной? – не выдержала Зизи.

– Не смурной, тетенька, со скульптурами у меня не ладится, – с ходу соврал он.

– Ага. Чай, ваяешь-то их в опочивальне, оттого и не ладятся.

Взгляд Семушкина становился все беспокойнее.

– Вы правы, тетенька, что-то нездоровится, – просыпал Листратов по комнате вместе с нарочитым кашлем. – Можно мне попить вместо чаю теплого молока в постели?

– Ах, что есть за беда! – всполошилась помещица и тут же начала распоряжаться касательно мнимого больного.

Флоренций опять убрался наверх и плотно закрыл двери. Он так и не отчитался перед Зизи ни про визит к Янтареву, ни про вызнанное у капитан-исправника. Тем не менее нынче не был расположен к беседам, нет, сегодня и без того чересчур. И все равно через четверть часа раздался стук. Он кинулся в неразобранную постель, простонал:

– Тетенька, разрешите завтра потолковать обо всем.

– Простите, Флоренций Аникеич, позволите ли пожелать вам спокойной ночи? – тихонько сказал за дверью Михайла Афанасьич. Впрочем, он тут же вошел, не дожидаясь ответа. – Я знаю, что вы не спите. И лучше как есть зажечь лампу. Уж сумеречно.

Он поставил на стол свечу, с коей пожаловал к художнику, разжег от нее вторую, потолще.

– Чем обязан, сударь? – Листратов уже сидел на кровати, свесив ноги, смотрел недружественно.

– Я знаю, что имею от вас насторожительные настроения, – пожаловался гость. – И посему сказать хотел немного, только самую малость. Не думайте, что я слеп или какой осел. Ваши сомнения понятны и вполне извинительны, однако вы молоды, как есть сущее дитя, притом счастливое дитя. Ваша же неоткровенная ипостась, Флоренций Аникеич, ввергает в смятение и необоримое желание оправдаться в чем-то пред вами и, разумеется, пред Зинаидой Евграфовной. Притом что я по малости своей либо по скудомыслию грехов никоих за собой не зрю. И тем не менее маетно мне, и мнится в вашем взоре упрек ли какой или просто недоверие, причины коего неоткровенны, да что там – попросту пугающими видятся. – Михайла Афанасьич, по обыкновению, частил фразами, медленно и неотвратимо создавая кружение в голове своего собеседника. – Вы не видите ли во мне споспешателя козням каким? Или тщитесь раскопать неочевидные подробности? Что ж, тогда потороплюсь заверить, что ничего подобного за мной не сокрыто и сокрытым быть не может по натуре моей.

– Полноте, Михайла Афанасьич. Довольно вам грызтись подозрениями. Да и кто я таков, чтобы иметь либо не иметь настроений в оном доме? – отмахнулся Флоренций. Ему страшно не хотелось словоблудить, голова полнилась совсем иным.

– Как же довольно, когда никак, изволите ли понимать, не довольно и ни в коей мере.

По комнате пронесся тяжкий вздох. Что ж, придется все же повитийствовать, иначе Семушкин не уберется до утра. Флоренций начал неспешно, с видимой неохотой:

– Я не желал сего разговора, сударь, вам самому стало с чего-то угодно. Извольте. Я вас ни в чем не виню, не докапываюсь и не злопыхательствую. Ваше появление в усадьбе по сердцу Зинаиде Евграфовне – значит, и мне оно в радость. Любопытство же мое не хранится при мне, оно лишь соседствует, и оттого я не волен им управлять. – Произнося это, Флоренций подумал о Фирро и удивился, как складно у него вышло. Действительно, она и не часть ему самому и притом больше чем часть. Удивительно! Между тем он ни минуты не сомневался, что все его умоискательства проистекают от нее одной. Но о том не следовало распространяться, посему он вернулся к мучимому неуместным беспокойством Семушкину. – С чего вы казнитесь? Вы не искали общества госпожи Донцовой, будучи семейным, при службе, при вотчине. Искать же стали, обуяны одиночеством и неприкаянностью. И что с того? Разве не любой поступил бы так же? В том, что Донцовы порвали с Авдотьей Карповной и тем отсекли ее потомство от корней, вашей вины нет. Теперь пришел час сблизиться – и оно есть хорошо.

– Ах, как же вы удачно рассудили. С прямотой, – промямлил озадаченный Семушкин, проходя к окну через всю комнату. Однако ни в его голосе, ни в лице не читалось воодушевления или намека на близкое окончание беседы. Он замер в каком-то вопросительном склонении головы набок, вроде яйцо собиралось ринуться вниз со стола, чтобы разбиться. Надлежало его остановить.

– Послушайте, любезный господин Михайла Афанасьич. Вы ведь прекрасно осведомлены, что и я сам тоже не знаю кровных сродственников. Ежели удастся мне с ними свидеться – что ж? Стану ли я отворачиваться? Или скрипеть? Или лгать? К чему оное?

Ваятель смотрел поверх головы своего собеседника в открытое окно. Оттуда потянуло свежестью, и Михайла Афанасьич тоже повернулся в ту сторону. Его затылок вовсе не мешал Флоренцию лицезреть меркнущий день. В безмолвии речной плеск доносился отчетливей, вливался во двор.

Странно, что они разобрали роли без предварительной договоренности: вроде Листратов тут хозяин, а Семушкин – гость. Тот ведь и старше, и мудрее, и приходится Зинаиде Евграфовне родней мужеского пола, причем близким по возрасту. Флоренций же всего-навсего воспитанник. Отчего же оная несоразмерность в амплуа?

– Как же верно, снова верно вы сказали, – тоненько выдохнул Михайла Афанасьич. Казалось, он пребывал под нешуточным впечатлением от своего собеседника. – Признаюсь, вовсе не думал встретить в вас такое тонкое понимание, такую как есть чуткость и, более того, родственность души. Но теперь вижу свою оплошность: вас ведь воспитали Донцовы, а я их кровь от крови, плоть от плоти. Чего же ждать? Ах, я глупец и прошу меня простить. Надеюсь, и вам повезет также сойтись с родней, мой дражайший, если позволите вас так называть, друг Флоренций Аникеич.

Художник насторожился. При этих словах его ощутимо кольнуло в грудь что-то ледяное и острое.

– Простите! – Он выставил вперед руку, желая избежать раскрывшихся о ту пору объятий. – Я вовсе не ищу никакого везения, мне оного с лихвой перепало от воспитавших меня Евграфа Карпыча, Аглаи Тихоновны и самое Зинаиды Евграфовны. И родственных нитей не тщусь связать ни под каким предлогом. Просто хотел сказать, что понимаю и вовсе не обличаю вас в вашем… в ваших недомолвках. – Он тут же пожалел о собственной несдержанности. Ее причиной сделались слова о кровных родителях, на коих Листратов в самых темных глубинах души таил-таки обиду. Зря собеседник растребушил эту тему, лучше бы ей покоиться под охраной Фирро.

– Но как же… вы обиделись… как некстати… Я ведь хотел как есть совсем другое… – Собеседник выглядел раздавленным.

– Помилуйте! Я вас ничем не корю, хотя родственность ваша видится не в той степени явной и кое-что требовалось бы…

На этих словах Семушкин обернулся, на его лице плясал форменный ужас, преддверие катастрофы, нечто такое, что заставило ваятеля замолчать. Он более не сомневался, что несчастная Авдотья не родила, а просто усыновила этого яйцеголова, как и не сомневался, что упоминать о том жестоко и без пользы, а они поняли друг друга и без сказанного вслух.

Наступила коварная пауза, сродни той, когда качели, разогнавшись, долетели до верхней точки и замерли на миг – самый важный миг, когда решается, стремиться ли им дальше и чтобы все вверх тормашками и кубарем, ломая руки-ноги, или ринуться вниз, по безопасной стезе, а после и вовсе замедлиться, остановиться. Оконный ставень заскрипел, художник подошел и затворил его. Теперь Михайла Афанасьич стоял сзади, мелко и часто дышал в спину. Флоренций повернулся к нему не сразу, зато с миролюбивой улыбкой. Слова его тоже звучали будто хорошенько сдобренные маслицем:

– Мы с тетенькой и вправду рады новым лицам, паче чаяния таким просвещенным и добронамеренным, сиречь не лишенным хозяйственных и всяких прочих талантов. Добро же пожаловать, и не будем поминать оный разговор.

Семушкин едва не прослезился, а Листратов утомился этой никчемной беседой и спешил вернуться к своим умоискательствам.

– А вы знаете, зачем я приходил? – неожиданно спросил Михайла Афанасьич. – Я хотел предложить вам свою помощь, если на то как есть сгожусь. В любом деле. Мы ведь обитаем с вами в одном доме, надо споспешествовать друг другу и все в этом роде… – Он смутился, снова наклонил голову, будто роняя яйцо. – Сегодня, к примеру, вы старательствовали по поводу симпатических чернил. Я приметил, чем вы запасались на кухне. Но не тревожьтесь, Зинаиде Евграфовне о том – тсс. – Он приложил палец к губам и тоненько зашипел. – У меня скопился немалый опыт, имел честь обзавестись как есть в остзейских землях.

Флоренций растерялся настолько очевидно, что его гость не сумел сдержать ухмылки.

– Да вы не беспокойтесь, я никому не доложу о ваших занятиях. Просто мнится мне, что сумею помочь. Сами же изволили заметить – в одном доме обитаем, значит, одна семья.

– Благодарствую, но оно есть опыты для рисования, не более того, – промямлил художник и замкнул лицо прочным кондовым засовом. Теперь уж точно Семушкину не оставалось ничего иного, как пожелать спокойной ночи и уйти к себе. А ваятель вдобавок к треволнениям ощутил прилив досады от проницательности так называемого нового члена семьи.

Ночь выплыла из-за горизонта, обернувшись богатой звездной шалью. Катившееся к середине лето напрочь обезоружило ее, ублажило. Луна пожелтела и подобрела, не кусала бледным сиянием, а нежно гладила длинными прозрачными пальцами. Сонная комната полнилась птичьими голосами, недосказанностями, старый сундук надежно охранял изъятое из тайника, и Флоренций проспал до позднего утра наикрепчайшим сном без тревог и сует.

На четверг следовало перенести все, чему недостало времени в среду, поэтому он снова оставил без внимания свою мастерскую, даже не успел полить водицей подсыхающую скудель. Вместо завтрака он напросился на закрытую аудиенцию к Зизи, они долго шушукались в ее будуаре, но вывалились на лестницу оба воодушевленные и интригующе-задорные. Листратов отказался трапезничать в компании опекунши и ее кузена, вместо этого он выклянчил у Степаниды с дюжину пирожков с бузиной, сложил их в узелок, залпом выпил крынку молока и велел Ерофею заседлать Снежить. Он выбрал в дорогу замшевый берет, хоть тот и не закрывал от солнца лицо, потом опомнился, передумал, сменил убор на поношенную широкополую шляпу, снова остался недоволен, заново нацепил берет и повторно от того отказался. В результате все же победила шляпа, но тогда уж не имело смысла наряжаться в хорошее платье.

Дорога до Трубежа пролетела в размышлениях кратким мигом, словно он не рысил на кобыле, а оседлал некую сильную сытую птицу. Конечным пунктом маршрута являлась, конечно, земская управа. Флоренций уже раскусил капитан-исправника: тот только притворялся стоеросовым, на самом же деле не был ни глупым, ни злым, ни опрометчивым в выводах и поступках. Такой должен проникнуться открытиями и посодействовать всей вверенной ему властью. Главное, застать его на месте.

Господин Шуляпин тем утром никуда не торопился и сумел растянуть едва не до полудня приятный завтрак в компании благоверной Анны Мартемьянны. Настенька им не мешала, озадачившись некой новой вышивкой. Барышня готовилась к предстоящим выездам, чистила перышки и вообще…

Когда Листратов подъехал к служебному крыльцу, Кирилл Потапыч как раз собрался приступить к разбору жалоб. На счастье, приемная конторы не изобиловала кляузниками, и давний знакомец Флоренция Заня смекнул, что дело у того нерядовое. Он провел художника в исправничий кабинет в обход всей прочей публики, чем вызвал молчаливое недовольство зипунов.

– Тьфу-ты ну-ты, кто же к нам пожаловать изволил! – обрадовался Кирилл Потапыч, узрев в дверях дорогого гостя. – Заня, чаю нам и каких-нибудь бубликов. Господин Листратов небось проголодался с дороги.

Такой радушный прием обнадежил.

– Меня привело нерядовое обстоятельство, – начал Флоренций, поздоровавшись. Ему предстояло признаться в недозволенном проникновении в дом Лихоцкого, покаяться и предъявить обличительную записку. На оное требовалось много смелости, а прежде всего – веские причины. По дороге они придумывались, придумывались, да здесь, в земской управе и под добрым взглядом домового, все предстали несерьезными. Не зная, с чего удачнее начать, он пролепетал невнятно и сумбурно: – Оно не по вашей части… Вернее, по вашей части, но не по нашему уезду… Или по нашему, понеже оные господа нынче обитают под вашим неусыпным надзором… – Язык явно не желал повиноваться, присутствие чем-то веселило ли, настораживало ли. Фирро зачем-то раззудела кожу под рубахой, неимоверно захотелось почесаться, но тогда его точно сочтут прокаженным. Ваятель выдохнул и начал заново: – Не исключаю, что поступил я неправильно, даже дурно… Одним словом… Впрочем, сначала вам надо знать много из предыдущих… Или не надо, напротив… Я лишь хотел сказать…

Видя, что гость никак не может выдавить связного предложения, капитан-исправник пришел ему на помощь:

– Что с вами, сударь мой? Вы успокойтесь, не беленитесь. Небось несчастные картины гибели господина Обуховского все не дают покоя?

– Да, и они тоже, но не одни оные. Вам надлежит знать, что… – И опять надолго замолчал: зуд усиливался, терпеть стало невмоготу.

– Что же? Изволили вычислить злодея, кто потворствовал гибели Ярослава Димитриевича?

Флоренцию и в самом деле следовало успокоиться. Правая рука все же потерла грудь, не почесала, но все же несколько успокоила свербеж. Он решил лучшим начать со старого, тем паче Шуляпин сам к нему толкал:

– Пожалуй, что и вычислил. Сложив данности, я посмел умозаключить, что виной всему доктор Добровольский.

– Вот как? Сначала вы невзлюбили Ипатия Львовича, теперь доктора? С чего же такая немилость?

– Никакой немилости, все следует из умозаключений. Доктор нарочно оговорил Ярослава Димитриевича, назначив больным крымчанкой. Оной хвори не наблюдалось. Выгоды же для Добровольского как раз таки наблюдались. После того как Обуховский вернул Ипатию Львовичу обещание, богатая невеста Виринея Ипатьевна попала прямиком в капкан некого господина Бубенчикова.

– Ну и что с того? Ведь Бубенчикова, а не Добровольского! – Кирилл Потапыч рассмеялся, его явно забавляли и сам разговор, и потуги Флоренция решить ребус.

– Разумеется, не Добровольского. Иначе все представлялось бы слишком явным. Но господин Бубенчиков с удовольствием отдарится за услуги. Думаю, Савве Моисеичу обещаны немалые деньги.

– Хитро, тьфу-ты ну-ты… Ничего не скажешь, хитро. А что, кабы тот слова янтаревского не вернул и в костер не прыгнул? Как мог доктор это предвидеть?

– Предвидеть? Нет, предвидеть не мог, – растерялся Флоренций.

– А что, кабы Ипатий Львович не приветил этого самого господина Бубенчикова? Стал бы жить как жил, ходить по гостям, выбирать иного суженого для дочери? Могло так сложиться?

– Могло… Оно могло, но…

– Вот сами же видите неосновательность умозаключений, сударь мой. – Капитан-исправник расцвел румяной вишенкой, его замечательные усы распушились и зазолотились, на лбу выступили крупные жемчужины пота.

В эту минуту и Заня наконец разобрался с чаем, принес на деревянном подносе два витых оловянных подстаканника, бублики, голову сахара с щипцами. Потом он снова сбежал, чтобы возвратиться с самоваром. Флоренций тут же схватил свой стакан, бублик, принялся грызть, запивая и обжигаясь. Некоторое время в комнате слышались только хруст и хлюпанье.

– Благодарствую за угощение, – сказал ваятель, расправившись уже со вторым стаканом и вторым бубликом.

Кирилл Потапыч с самого начала подозревал, что Листратов прибыл не по делу, а единственно ища повод свидеться с его Настенькой. Небось мудрая Леокадия успела пошустрить, и теперь в груди молодого человека подгорало нетерпение, коему предстояло вскорости перерасти в страсть… Заботливый папенька предполагал сие хорошим знаком, потому решил оставить того на обед. Он встал, извинился, прошел в домашнюю часть, чтобы пошушукаться с Анной Мартемьянной. Вернувшись, капитан-исправник застал своего гостя в той же позе и снова с бубликом в руке.

Меж тем Флоренций никак не находил в себе сил признаваться во взломе тайника и показывать похищенные письма. Надо как-то по-другому. Тем паче все настойчивей свербело, что старое и новое злодеяния как-то связаны меж собой, что все закручено крепче, мудренее. Новому до́лжно проистекать из старого или прилепиться каким боком, иначе Флорка Листратов – еловая голова полным-полна опилок. То старое преступление представлялось бесспорным, нынешнее же расплывчатым: то ли имелся злодей, то ли нет.

И тут будто перед мысленным взором провели влажной и чистейшей тряпицей: все прояснилось, созрел план, как сделать оное достоверным и чтобы уже никто не сумел отпереться. Он замкнулся в своих обдумываниях, Шуляпин же счел, что художник обижен и не в добрый час может отказаться от намерений касательно Настенькиной руки.

– Послушайте, Флоренций Аникеич, – улыбнулся он. – Окажите честь отобедать с моим семейством, а после мы все еще раз хорошенько обсудим.

Художник воспрял от возможности растянуть встречу и хорошенько обдумать новоявленный план. От внутренней прыти глаза засветились азартом, а щеки покрылись румянцем. Он принял приглашение с благодарностью. Капитан-исправник расценил воодушевление гостя по-своему и тоже запыхтел довольством. Они прошли в столовую, шуляпинские дамы были представлены Листратову по всей чести. Анна Мартемьянна впечатлила приятной полнотой и бело-синим полосатым платьем явно не для домашних хлопот. Съежившуюся подле матери Анастасию Кирилловну он окрестил одуванчиком из-за цыплячьего наряда. Она показалась совершенно обычной малокровной девицей – голубоглазой, пухлогубой, с остреньким подбородком и несоразмерно высоким лбом. Присущая всем юным барышням милота тронула ее личико, но сразу предупредила, что это ненадолго. Стан ее казался настолько тонким, что охватывала боязнь, как бы он не сломался, сборчатый чепец с фиолетовыми незабудками породил у Флоренция нехорошие воспоминания об обеде в компании Бовы Королевича.

Он сказал что-то лестное по поводу знакомства и назвал ее обворожительной. Услышав комплимент, Настюша покраснела и неумело присела в книксене. Одуванчик – ни дать ни взять!

Разговор за столом завязался сразу и прыгал меж блюдами без заминок – просто резвый зайчик! Исправница тянула за волшебную ниточку, и гость тут же начинал рассказывать про италийское житье-бытье, про взгляды, привычки, манеры, пренебрежение разностями происхождения и главное – безмерную любовь к искусствам. Хозяевам оставалось только кивать и закатывать восхищенные очи. Анастасия Кирилловна ела мало, только вздыхала едва-едва с отрешенной мечтательной улыбкой, ее матушка успевала и подкладывать, и поддакивать, и угождать супругу, чтобы он не чувствовал себя заброшенным в присутствии интересного сотрапезника. По окончании обеда, затянувшегося более чем на два часа, Анна Мартемьянна принесла чай и удалилась. Со свойственной ей проницательностью она узрела, что между мужчинами сказано еще не все.

Флоренций же за это время многое переосмыслил, открыл для себя. Он по-прежнему не спешил делиться с капитан-исправником сведениями касательно погибшей жены Добровольского и все сильнее склонялся разыграть придуманную сей момент сцену. Притом и медлить не позволялось, и сломать начавший крепнуть их союз с полицейским головой – тоже. Художник подсветил лицо приветливой улыбкой и промолвил:

– А знаете, Кирилл Потапыч, почему бы вам не приехать к нам, скажем, завтра? С удовольствием покажу кое-какие прелюбопытности, будет случай сравнить некие почерки и не только их…

– Вы сейчас о чем, сударь мой? – насторожился Шуляпин.

– Странная находка хранится у меня, Кирилл Потапыч, поистине странная и немножко… страшная. Должно мне покаяться: засим и ехал к вам, да позабыл дома одну наиважнейшую бумагу. Теперь же хочу сразу одним махом двоих побивахом. К тому же Зинаида Евграфовна попотчевать вас желают, а заодно и с новообретенным кузеном свести накоротке… Так что не побрезгуйте.

– Кузеном? – У капитан-исправника полезли вверх брови вместе с усами.

– Именно что так. Но главное все же моя находка, и вам то будет интересно безо всяких оговорок.

Шуляпин снова неверно оценил порывы молодого художника. Он хитренько прищурился и спросил полушепотом:

– Может, Зинаида Евграфовна желают, чтобы мы прибыли всем семейством?

Не ожидавший подобной провокации Листратов опустил глаза, но соблазн разыграть достойную трагедию оказался столь велик, что он просто кивнул:

– Как вам будет угодно.

На том и сошлись. Кирилл Потапыч обещался быть не позднее полудня, Флоренций пришпорил Снежить, потому что ему предстояло еще отрепетировать завтрашнюю пиесу и приготовить нужные декорации. Всю дорогу всадника заботливо сопровождал зной, а с ним и непременная пыль, так что кобыла его превратилась из белопенной в пепельную.

По прибытии в усадьбу ваятель не стал переодеваться, даже квасу с дороги не испил, а ринулся в сад, где слышался дробный смех Зизи, и сумеречным смыканием бровей бессловесно поведал ей о предстоящем разговоре. Та подалась сразу же, по всей вероятности, объяснение волновало и ее саму. Они уединились в мастерской, ибо когда-то же следовало все-таки напоить бедственную скудель, иначе всем стараниям швах. Листратов смачивал тряпки, кутавшие Леокадию Севастьянну и зародышевого ангела для Янтарева, щедро подливал целыми ведрами в корыто, ругал себя за нерадение и – что уж там! – заодно хвалил за сметливость.

Донцова выслушала все. Переспросила. Ее глаза загорелись молодым, совершенно очаровательным задором. Флоренций назвал ее про себя красавицей и троекратно перекрестил. Она проделала то же самое с ним самим и вдобавок поцеловала в лоб. После этого в имение был допущен обычный летний вечер с баней, трапезой и чаевничаньем на лужайке, разговорами про картофель, в коем Михайла Афанасьич видел источник будущего обогащения, и про стихи молодого поэта Константина Батюшкова, бесконечно восхваляемые Зизи.

С тем и улегся Флоренций в постель, предварительно обустроив на подоконнике свою Фирро и вдоволь наговорившись с ней о нерядовой завтрашней проделке.

Подоспевшая ночь выдалась отвратительной: Зинаида Евграфовна занемогла, голова, ноги, поясница – все гудело, предвещая то ли непогоду, то ли что похуже. Она стонала, кругом утыканная подушками, пуховками, валиками и перинками. Духота не тревожила, не увлажняла по́том сухую кожу. Глаза потускнели, поминутно подергивались короткой дремой и тут же раскрывались, как от испуга. Степанида частила туда-сюда с примочками и отварами, тревожилась, хотела порасспросить, но барыня лишь отмахивалась, отворачивалась. Михайла Афанасьич суетился под дверью, разбуженный Флоренций позевывал, сидя на ступеньке, кабы не опирался спиной о перила, растянулся бы прямо на половицах.

– Ну как? – вопрошал Семушкин Степаниду.

– Неможется. – Она поджимала губы.

– Довольно. Слышите, Флоренций Аникеич? Надо срочно слать за доктором.

– Угу. – Но при этом ваятель не пошевелился.

– Я немедленно отпишу и распоряжусь отправить бричку. Или надо сначала спросить дозволения у Зинаиды Евграфовны?

– Как сочтете нужным.

Уже занимался рассвет, двор трещал молодыми петухами, вдали поскрипывал колодезный ворот и мычала корова, по всей видимости освобождаясь от теляти. Михайла Афанасьич дождался, когда Степанида оставила болезную, и легчайшим ветерком проскользнул в комнату. Вышел он оглушенным и тут же ринулся к себе, бросил по пути:

– Срочно за доктором. Она… Зинаида Евграфовна как есть умом… А…

– Что такое, неужто крымская хворь зачала проявляться? – сквозь дрему пробормотал Флоренций.

– Ни разу. Неладно с ней, голубушкой, промолвить страшно – преставляться собралась, все как есть про духовную говорит, дескать, назначила мне содержание. Требует стряпчего. Глупость несусветная как есть! Я немедленно отпишу доктору и велю прибыть незамедлительно.

– Доктору или стряпчему? Кого же тетенька велела?

– Велела стряпчего, да я все одно как есть пошлю за доктором. Мне все едино – что велено, что нет. Я же вижу, что ей потребен лекарь.

– Ну, как знаете… – Флоренций широко зевнул, поднялся со ступени, но направился почему-то не к опекунше, а вниз.

Михайла Афанасьич скрылся у себя и через четверть часа вышел, держа в руке непросохшую бумагу. Ни на кого не глядя, он прошествовал в вестибюль, затем на двор, в конюшню, и через долгих полчаса запряженная бричка уже катила в сторону Трубежа, чтобы доставить в Полынное Савву Моисеича Добровольского.

Начавшийся хлопотами день не сулил ни зноя, ни затяжного ливня, вполне миролюбивая пасмурность не морщилась тучами, но и не намеревалась отворять ворота солнышку. Расторопная Степанида варила куриный бульон. Из всего длиннющего перечня кушаний Флоренций ненавидел лишь оное. Больным ребенком его изо всей мочи тем блюдом потчевали, оттого и отвращало поныне. Что ж… Зизи неможется, самое время разделаться с петушком, отправить в кастрюлю.

День предстоял непростой. Набив живот зачерствевшими вчерашними яствами, художник отправился наверх к опекунше, потом закрылся в мастерской в ожидании обещанной Леокадии Севастьянны. Доктор еще не изволил прибыть, но его караулили во все глаза. Теперь важно им двоим не столкнуться, но о том печется Ерофей, его снарядили с хитрым заданием.

В приготовлениях время шло незаметно, и вот уже во дворе зазвенел мелодичный голос наученной свахи. Ваятель вышел наружу, поклонился и поскорее увел к себе, пока не прибежал Семушкин и не распространился про ночные кошмары с хворобой Зизи вкупе со всем из того проистекающим.

Аргамаковой совсем не шло сегодняшнее небесно-голубое платье, слишком блеклое и портившее фигуру. Она назвала мастерскую «гнездом вдохновения». Ваятель поблагодарил за лестные слова и в свою очередь похвалил ее прическу, или цвет лица, или нежное кольцо с бирюзой – неважно.

– Разве мы обо всем не договорились, Флоренций Аникеич? – одарила лукавой улыбкой Леокадия Севастьянна. – Моя правая рука приподнята, будто я доказываю правоту некоему незримому, левая же прижата к груди. Сей жест добавляет искренности, не так ли? Я верно запомнила? И живости? Если не ошибаюсь, в прошлый раз вы именно так говорили?

– Все с дословной точностью, однако у меня появились кое-какие уточнения. Сей же час, если позволите, обрисую вам наиподробнейше. – Он подошел к грубо сбитой крестовине из неотесанного соснового бруса, на ней болталась бессмыслица из толстой сутяжины. – Оный предмет – каркас, на каковой я буду сызнова набивать скудель, точь-в-точь как на мелких моделях. – Рабочий нож отделил кусок от мокнущей в корыте глыбы, осторожно донес до станка и оставил подле бессмыслицы. Потом Флоренций взял с полки замотанную во влажное полуаршинную фигурку, освободил от пелен, приставил ком скудели к основанию, демонстрируя зрительнице новый удлиненный фасад. – Мы с вами наметили обрез под грудью, но днесь мнится мне, что можно и продлить ее до пояса. Оно позволит попристрастней отнестись к левой руке, чтобы не висела ниже обреза и стала тем красноречивее… Вот эдако выйдет у нас с вами. Недурно… Поистине лучше, нежели допрежь.

– Я, честно признаться, не совсем понимаю… Отчего же вы заговорили про скудель? Разве для изваяния не выбрано дерево?

– Что?.. Нет, в скудели будет только модель, с которой я зачну резать. Она послужит образцом, понимаете? Я вылеплю оное, а если вам не понравится, мы поменяем. Когда все станет совсем чудесно, я просто повторю все точь-в-точь в дереве. Зато у вас будет возможность предварительно лицезреть композицию и по желанию поменять. По меньшей мере, обсудить. Скудель не дерево, она терпит маету и не жалуется.

– Ах, ведь это же двойная работа! Вы без того уж столько моделей изваяли!

– Так им несть числа! Чем более моделей, тем надежней. Двойная работа будет, коли в дереве вырезать несоответствующее и потом дважды и трижды брать новое бревно, и все с самого начала. Поэтому надо проверить и утвердить на скудели, а в дерево уже просто перенести готовое. Но, чур, после не изменять.

– Да-да. Я все поняла. Это все безумно интересно и… познавательно. Однако в чем ваш вопрос?

– Вопрос таков: как вы смотрите, если вырезать не по грудь, а по пояс?

– Когда вам кажется, что так будет лучше, то я не имею ничего против. – Она до сих пор выглядела озадаченной.

Ему предстояло тщательно соотнести размеры и пометить их заточенными колышками. Тот же длинный нож обстругал пять или шесть жердочек, живописно срезая с них золотистые спирали, потом убрался на подоконник. Судя по сноровкости, инструмент попался ладный и отменно заточенный. Ваятель же принялся мостить полученные колышки внутрь крокозяблы, делая их предплечьями, шеей, темечком и всей мелкой необходимостью человеческого скелета. Леокадия Севастьянна перебирала пальцами правой, вытянутой вбок, руки. Он запретил ей шумно размахивать, поэтому в арсенале осталась только украшенная браслетом кисть. Заказчица быстро соскучилась и вошла в свою обычную болтливую ипостась:

– Государевы мужи полагают, что благоденствие проистекает от богатства казны, законов, пространности земель. А я скажу – нет! Счастье общества складывается из счастья каждой семьи. Много довольных семей – процветающее село, уезд, город, губерния, держава.

– Весьма обнадеживающе звучит, – похвалил Флоренций.

– Вы хотите мне напомнить о миссии служения отчизне? – Леокадия Севастьянна прочитала его мысли. – А я вам отвечу вот как: счастливый человек не творит зла, не манкирует обязанностями, не ворует, не мздоимствует. Он бережет свой покой и спасает свою душу. Иначе говоря, он счастлив и боится тому счастью навредить. Это именуется добронравием.

Листратов кивнул и продолжал сопоставлять длины шеи и лица. Требовались точные, бесспорные размеры, потому что дерево неоднородно, из него предстоит извлечь кусок без сучков, и каждый дюйм может статься решающим.

– Тут еще надобно понимать, что женитьбы крестьян полностью во власти хозяев. Это означает, каждый барин или барыня должны усвоить азы моей науки. Им более всех прочих выгода от счастливых семей по своим деревенькам. Я мечтаю, чтобы на любой завалинке улыбались благостные лица, в печах пеклись утки, настаивались мясные щи, веселые детишки сидели кружком подле наставников. Это все в руцех не Господа нашего, не Спасителя, не императора всероссийского, не министров – это по малым силам всякому умному управителю. – Оставшись без права жестикулировать, Аргамакова раздувала ноздри, как орлица крылья. – Многажды искали мы добычи в чужих землях, а она тут, под боком, надо только взяться с пониманием и без тщеславия. Ведь что такое движет нашими вельможами? Тщеславие, не иначе. Война – это шумно и денежно, завоевания – это почетно, реформы – это опять же громко, многообещающе. А семья – что-то мелкое, незаметное, давно привычное. Вот на нее и махнули рукой… Да-да, не принимают в расчет. Семья для высоколобых сановников – докука женская, неважная, уж точно не государственная. Между тем дом наш сложен из кирпичиков, и стена вкруг крепости, и сама крепость, и даже царский дворец. И главное – главное-то, Флоренций Аникеич, – вся моя семейная наука совсем ничего не стоит ни против войны, ни против реформ. Даром она дается, понимаете? Вот ведь выгода державе! Просто сделайте людей счастливыми, души их раскрепостите, а вольных выписывать надобности вовсе нет. Никуда они не уйдут! Кто же уйдет оттуда, где ему хорошо?

– Вы поистине удивительная женщина, любезная Леокадия Севастьянна, и мыслите невообразимыми понятиями. Я должен преклонить колена или… или расплакаться.

– Оставьте, умоляю вас! – Она развеселилась и сразу превратилась из грозной орлицы в добродушную горлицу. – Я проповедую свою правду не для колен либо слез, а единственно ради пользы… Возьмем, к примеру, хоть вас. Разве не успешнее, не лучше вы станете ваять, обзаведясь сердечной гармонией, сиречь достойной, понимающей чаяния спутницей.

– Вот как?!

– Безо всяких сомнений! Вы сами не заметите, как изваяния ваших рук станут мудрее, совершеннее, обретут свой голос, а вскоре и свою славу. Ведь поборнику искусств более, нежели кому иному, требуется верное и нежное плечо. Поборники искусств страшно одиноки. Так легко и сгореть. Или спиться. Вам нужна спутница, чтобы мягко оберегала от чрезмерного тщеславия, утешала в огорчениях, понимала смутные надежды ваши, когда вы еще сами их не понимаете. Согласитесь, Флоренций Аникеич, жди вас в горнице некая милая и признательная особа, с кем можно посоветоваться, кому можно понюнить, пожалиться на вредную скудель, будь у вас такой человек, вы б пели каждый день по пути в мастерскую и обратно.

– Как же удивительно прекрасно умеете вы слагать мысли, любезная Леокадия Севастьянна. Уверен, что вами уже присмотрена оная особа. – Ваятель отвернулся, без интереса начал искать что-то в большом выдвижном ящике. Этот маневр предпринимался с целью утаить проступившую на лице иронию. Предыдущая ария его не на шутку впечатлила, в эту же затесались фальшивые нотки.

– А как же. Я же наученная сваха! – Аргамакова засмеялась. – У меня на примете чудесная, просто обворожительная барышня из достойного семейства, настоящий кладезь совершенств. Она еще не готова, да и вы не созрели. Однако после нескольких штудий в моей брачной семинарии, как я ее в шутку называю, все у вас сладится лучше некуда.

– Брачная семинария? – Флоренций округлил рот. Теперь разрешалось и улыбнуться этому смешному определению.

– Или уроки счастливого супружества, если вам будет угодно. Я приглашаю молодых людей и их избранниц по отдельности. Мы проводим чудесные часы в дискуссиях о высоких материях. Я готовлю не мужей и жен, а соратников, друзей, самых близких и преданных друг другу, кого можно безоглядно любить от венца и до гроба. И увы, должна с прискорбием заметить, что большая часть моих учеников – люди немолодые, наделавшие ошибок и жаждущие их поправить.

– И что же? Вы беретесь за оное?

– Всенепременно. Душа всегда алчет измениться и улучшиться. Можно и даже нужно безостановочно трудиться над ней. Взрослые мужья забывают, как прельстительны были их супруги в юности, а жены забывают, как обещали кротость и заботу. Надо им напоминать. Но это работа сродни ворочанью тяжеленных камней. Зрелые сердца косны, а юные податливы. Оттого и внушаю всем озаботиться выбором, предваряя, пока еще не пробили венчальные колокола.

Постулаты звучали броско и бесспорно, Листратов заинтересовался, опустил руки и, дождавшись паузы, спросил полушепотом:

– И кто же моя спутница, по-вашему?

– Еще не спутница, еще только заготовка. Как у вас заготовки из бревен, так и у меня заготовки из неотесанных душ. Ибо я должна с ними поработать, как вы со скуделью. Вы вот не спрашиваете, что я о вас думаю, между тем это каждому человеку интересно. – Она очередной раз блеснула знанием людских пороков. – А я почитаю вас умным. Иначе не завела бы этого разговора. Чем старше человек, тем труднее его переиначить. Подготовка к счастью заслуживает потратить на нее несколько времени и денег. – Она цепко ухватила Флоренция взглядом, и тому не удалось скрыть некоторого испуга. Заметив его, Аргамакова продолжила с удвоенным пылом: – Да-да, разумеется, мои старания нуждаются в известном вознаграждении. Но разве можно скупиться на счастье?

– Нельзя, на счастье скупиться нельзя. – Он с притворно тяжелым вздохом снова взялся за сутяжину. Снаружи донесся конский цокот, пробренчала упряжь, раздались приветственные возгласы. Желая скрыть оные звуки от своей заказчицы, художник подошел к каркасу с пилой в руке и отнял у бруса несколько вершков. Леокадия Севастьянна поморщилась от зудения, повысила голос, желая ее перекричать:

– Однако вы не тревожьтесь деньгами. Я ведь обязалась оплатить ваш труд. Из этой суммы достанет вычесть за мои хлопоты, и мы сочтемся безо всякого недовольства.

– Ох, как же скоренько вы решили за меня, любезная Леокадия Севастьянна. – Флоренций опешил. На лице выступили смятение и живое любопытство – непонятно, чего больше. Он и ответствовал неоднозначно: – Я просто повержен и не готов сказать ни да ни нет. Дайте же сначала хоть посмотреть на невесту. Назовите ее.

Скрывая нервический сумбур, художник наклонился к крестовине, буквально обнял ее телом. Сутяжина медленно превращалась в силуэт. При наличии живой фантазии уже проглядывался будущий абрис, он походил больше на зачаток садовой лейки: носик заканчивался пятью шипами, один бок выгнулся наружу, другой втянулся внутрь. Теперь же Листратов накручивал что-то на самом верху, где полагался ободок. Чем больше он старался, тем меньше оставалось сходства с лейкой.

Аргамакова с минуту подождала уговоров, между тем пауза затянулась. Не умея долго выпекать интригу, она произнесла так же просто и искренне, как говорила до того все свои умные суждения:

– Это Анастасия Кирилловна Шуляпина, барышня в высшей степени благовоспитанная. Она небогата, зато хорошего рода. Вы из мещан, но образованы поболее нее. Она скромна, добра, открыта душой и готова содействовать в любых полезных начинаниях. По наследству от батюшки ей досталась изыскательность ума, так что вы с ней не соскучитесь.

– Постойте. Она дочь Кирилла Потапыча? Капитан-исправника? Вот так натюрморт! Не ожидал… Любезная Леокадия Севастьянна, в ваших словах много меда, а я, признаюсь, падок на сладкое. – Он улыбнулся, в глазах мелькнули веселые чертята. – Однако позвольте уж и мне полюбопытствовать. Отчего вы сами вдовствуете? С вашим редким талантом куда как проще найти состоятельного и идеально подходящего вашей необыкновенной натуре господина, обвенчаться и зажить своим домом.

Мастерская опуталась тонкой паутиной молчания, настороженной, дрожащей на оконном ветру. В приоткрытую дверь забежала дворовая кошка, принесла с собой запах птичника, огляделась в поисках съестного, не нашла, обиженно покрутила хвостом и убралась. Леокадия Севастьянна застыла, смотрела сквозь Флоренция, он же, не выдержав ее окаменелости, обозревал ближний угол с пришпиленными к доске рисунками. На самом видном месте грустила Прасковья Ильинична – одна из заготовок для копии, что он послал маэстро Джованни. Наверняка Аргамакова ее уже заметила. Она непременно поинтересуется, с кого сделан сей портрет. Придется лгать или открываться. Лучше второе: с первым он мог и не сладить.

Тишина наливалась зрелостью, наподобие груши, еще немного и свалится, разобьется, обрызгает липким. Требовалось ее сорвать и съесть, пока не переспела.

– Простите, если я вас смутил приватностью вопроса. На самом деле мне нет нужды знать.

– Отчего же, вы имеете резон спрашивать. – Она тяжело вздохнула. – Я одна, потому что знаю, кто именно сделает меня счастливой. Пока я не могу быть с ним, но непременно вскоре это произойдет. Другого мне не надо, да и не сумею я больше ни с кем раскрыться и зажить полнокровно. И он тоже не сумеет. Так что придется еще подождать. Но ныне уж скоро.

Солнце спешило к зениту, перед крыльцом забренчали ведра. Приближалась пора закругляться с искусствами.

– Простите еще раз, – пробормотал художник. Сомнение в его глазах сменилось уверенностью. Пила пропела короткий куплетик и замолчала. В эту минуту внутренняя, домашняя дверь мастерской отворилась и впустила Михайлу Афанасьича Семушкина, Кирилла Потапыча Шуляпина и Савву Моисеича Добровольского.

Аргамакова вскрикнула и застыла в нелепой позе с воздетыми руками, Флоренций подошел к кувшину с шайкой, ополоснул и старательно оттер руки. Тем временем мужчины раскланялись с Леокадией Севастьянной, капитан-исправник при том довольно покручивал ус, а доктор побледнел. Все остались стоять, делая сцену в высшей степени нервической. Никто не собирался изображать светскость, кроме, пожалуй, легкомысленного по летнему времени кота. Начинать надлежало Листратову на правах хозяина, и он промолвил с непререкаемой холодностью:

– Что ж, господа, пора нам уж побеседовать всем вместе. И начистоту… довольно темнить… Я замечаю, что коли некий казус… некий пассаж предать забвению, оттого в будущем проистекают множественные беды. Посему надо вычищать до толики… И о том речь, что…

– Погодите, сударь мой, – перебил его нетерпеливый Шуляпин. – Вы по какой нужде нас здесь собрали? Что Зинаида Евграфовна больна и желает отдать последние распоряжения? Оттого здесь господин доктор?

– Да что же это такое, Флоренций Аникеич! – всполошился Семушкин. – Никак вы намерены расправиться со мной руками господина капитан-исправника? Позвольте! Чем же такое заслужил? Подобная немилость сродни…

– Нисколечко даже не думал про вас, любезный Михайла Афанасьич! – шикнул на него Флоренций, но тот не внимал:

– …Сродни кощунству! Вы могли смело говорить со мной, прежде чем… Вам не должно так поступать, не посоветовавшись с барыней. И ее слова касательно стряпчего и содержания были как есть пропущены мной мимо ушей, как вы же и изволили наблюдать. А посему…

– Госпожа Донцова вовсе не намеревается умирать-с, – веско промолвил Савва Моисеич. – Если вам то интересно. Тут другая причина. Верно-с? – Он недобро зыркнул в сторону притихшей Аргамаковой.

– Верно, – кивнул Флоренций. – Тогда перейдем же сразу к ней без экивовов. Вы, Михайла Афанасьич, извольте успокоиться, выпить воды. А вам, Кирилл Потапыч, нелишним будет узнать про некоторые сокровенности.

После этой фразы он замолчал, набираясь решимостью. В мастерской повисло тяжеленькое ожидание, все чуяли, что добром ему не закончиться. Шуляпин долго не выдержал и поторопил ваятеля:

– Какие же именно, тьфу-ты ну-ты?

Теперь уж следовало рубить сплеча или расписаться в собственной несостоятельности. Флоренций и рубанул:

– Например, про замечательную теорию Леокадии Севастьянны и ее неожиданные последствия. Вы ведь уже знакомы с наукой просвещенного супружества? Или как ее правильно называть? – Он повернулся к наученной свахе, но та не удостоила ни ответом, ни даже взглядом. Слушатели же кивнули за исключением Добровольского. Тот гордо лицезрел дальний угол. Беседа по-прежнему складывалась не лучшим образом, телега буксовала, поэтому художник ринулся напролом: – Так вот, любезный Кирилл Потапыч, надобно вам знать, что Леокадию Севастьянну и Савву Моисеича связывают весьма нежные чувства. Сами изволите наблюдать, как замечательно подходят друг другу оные персоны: возрастом, состоянием, наипохвальнейшей просвещенностью, складом ума, смею заметить нерядового. Они могут создать поистине великолепный союз, а более никого соответствующего окрест не наблюдается вовсе. Так гласит уважаемая теория госпожи Аргамаковой.

– Что? – опешил Шуляпин.

– Как? Зачем?.. – заклекотал Семушкин.

Добровольский пребывал в молчании, его плотно сжатые губы побелели до синевы, глаза устало смотрели на изображение Родинки.

– Позвольте, в том несть ничего зазорного. – Ваятель остановил жестом все междометия и продолжал: – Любят они друг друга, ну и слава богу. Однако для счастия потребен капитал… и свобода от обязательств. Задачи же оные решаются непросто, не без изрядной хитрости. Пойдемте с конца, с гибели господина Обуховского. Вы ведь, Савва Моисеич, нарочно назначили несчастного больным лепрой, чтобы освободить от обязательств богатую невесту Виринею Ипатьевну Янтареву? Не иначе ли? А крымской хвори в наших местах и допрежь не водилось, и нынче нет как нет. Верно, Леокадия Севастьянна?

– Откуда ж мне знать? – едва слышно прошелестела Аргамакова.

– Если бы не были так уверены, что лепра не более чем корыстная выдумка, не стали бы так смело и безоглядно водить дела с сим домом. Раз вы не испуганы и не торопитесь отдалиться, значит, на оное имеются веские резоны. Вы ведь умны, рассудительны, дальновидны и очень верите в науку. Наука же гласит, что лепра передается посредством сношения между человеками. А я ближайший, кто касался мертвого, более того – разверстого тела Ярослава Димитриевича.

– Вы что-то путаете. – Леокадия Севастьянна выглядела растерянной. – Я… я ничего о том вовсе не думала.

Добровольский хранил молчание и даже не повел красивой головой, так и продолжая сверлить взором рисунок с Прасковьей Ильиничной. Флоренций выставил вперед ладонь, опровергая слова Аргамаковой и обращаясь вроде к ней одной:

– Полноте. Повторяю, вы умны, любознательны, мысль ваша склонна к научным изысканиям более, нежели к слепой доверительности или паче того суевериям. Вы точно знаете, что ничего не грозит ни вам, ни прочим персонам. Например, Михайле Афанасьевичу, которого вы приискали добывать снисходительности Зинаиды Евграфовны.

– Да как вы смеете! – взъерепенился Семушкин. – Меня никто не приискивал. Я сам… сам…

– Отнюдь. Прошу простить за неудачное словцо, однако вас направили и наставили на этот путь умные доходчивые слова госпожи Аргамаковой. И нет нужды стесняться оного. Нашлись – и слава богу! Я очень рад, и тетенька несказанно рада. Но вас ведь должны были оберечь.

– Меня не надо оберегать, я сам… сам с головой.

Капитан-исправник пришел в себя от первого потрясения и кстати вспомнил, что он здесь лицо должностное, с полномочиями. Он вскипел:

– Савва Моисеич! Извольте объясниться: есть лепра или нет?

Добровольский не удостоил его ответом.

– Лепры нет, а коварный план есть, точнее, был, – ответил вместо него Флоренций. – Господин Шуляпин доходчиво пояснил мне, что одному доктору не совладать со всей чередой предполагаемых последствий. Ему требовался помощник, вернее, помощница – красноречивая, обстоятельная, предусмотрительная, вхожая во всякий дом и всякое сердце. И таковая пребывала под рукой. Леокадия Севастьянна сначала предсказала по своей научной методе, что Виринее Ипатьевне не быть за Ярославом Димитриевичем. Она могла ошибиться, и вообще все оно неважно, потому что после тот заболел и был списан из числа претендентов. Затем она в страшных красках живописала семейству Янтаревых грядущие бедствия, чем заставила затвориться. Великодушно следуя гражданскому долгу, Ипатий Львович отныне не посещает присутственных мест, крайне сократил число приближенных персон, сидит с домочадцами взаперти и ждет появления признаков недуга. Одним словом, готовится к путешествию в лучший из миров. Ныне к нему вхож один господин Бубенчиков – сударь весьма красноречивый и с далеким прицелом. Осмелюсь предположить, что безошибочному поведению его подучила опять-таки госпожа Аргамакова. Сей натюрморт ныне вполне готов: Бубенчиков осыпает Виринею Ипатьевну обильными ухаживаниями. Щедрый сердцем Янтарев, конечно, не откажет тому, кто пренебрег опасностью ради счастья его дочери, да, впрочем, иных женихов там нет, дом закрыт для приемов. Елисей Богданыч Бубенчиков скоро станет янтаревским зятем и заодно состоятельным господином. Однако у меня наличествуют серьезные сомнения в том, что чувства его искренни, а сам он человек достойный. Как видите, прямая выгода доктору, у кого в приемной я имел случай повстречаться с оным сударем.

– Опять вы за свое, тьфу-ты ну-ты, – проворчал Кирилл Потапыч.

– Флоренций Аникеич как есть человек незаурядного ума, но что-то я не вижу связи. Где господин доктор, а где наука просвещенного сватовства? – поддакнул Семушкин.

– Чепуха, – холодно процедила Аргамакова.

– Я ни в каких корыстях не замешан. – Добровольский наконец раскрыл рот, на его лбу вспухли крупные капли пота, грудь вздымалась тяжелым прерывистым дыханием. – И не имею касательства-с к гибели Ярослава Димитриевича.

– Не смею спорить. Всему виной надуманная болезнь Обуховского. Будучи человеком мнительным и крайне щепетильным, он не посмел обрекать никого из близкого ему круга. По замыслу Саввы Моисеича и Леокадии Севастьянны, ему надлежало уехать или затвориться, спрятаться от мира в своей усадебке. По меньшей мере вернуть Янтареву данное тем слово. Однако он поступил иначе: отрубил свой сук одним ударом. Что подвигло на оное, мы уже никогда не узнаем. Ранимое душевное состояние, отчаяние, ответственность за свои поступки, невозможность жить без Виринеи Ипатьевны и, пуще того, видеть себя причиною ее страданий и страданий великодушного отцова друга господина Янтарева – можно насочинять с телегу, и оно не влезет. Ясно одно: Ярослав Димитриевич сжег все свои вещи, значит, пребывал напуган, растерян и уверен, что огонь – единственно правильный путь. Вы же, смею повторить, могли вовсе оного и не желать. Однако, зная подверженность многоуважаемого Ипатия Львовича ипохондрии, сделали все, чтобы он счел себя следующим приговоренным. Так и сталось… А там уж подоспел Бубенчиков.

– Встретил в приемной, ухаживает… Разве это все доказательства? – ласково, как несмышленышу, улыбнулась Леокадия Севастьяновна.

– Не стану утверждать касательно доказательств, но оно безусловно предтеча или побуждение.

– Я не виноват-с, что господин Обуховский поступил таким образом. А названную болезнь еще никто не опроверг, – упрямо проговорил Добровольский.

– Вы сами опровергли, Савва Моисеич, – устало произнес Флоренций. – Опровергли тем, что не защищаете. Однако довольно о том. Оно ведь не первая ваша совместная затея? Позвольте поинтересоваться, господин доктор, как звали вашу покойную супругу?

Добровольский дернулся:

– Зачем вам?

– Просто ответьте, оно ведь не тайна.

– Ее звали-с Ниной Алексеевной.

– А как звали покойную супругу господина Лихоцкого?

– Что? Да с чего вам вздумалось собирать здесь упокоившиеся души? – воскликнула Леокадия Севастьянна.

– Ольгой Станиславной ее звали-с, – ледяным тоном промолвил Добровольский.

– Так вернемся же к концу. Вам двоим – неподдельно подходящим друг другу согласно умной теории о супружестве – следовало обрести свободу и капитал. Мешала же вам Нина Алексеевна. По несчастному либо коварному стечению обстоятельств господин Лихоцкий потерял жену, которую пользовал Савва Моисеич. Леокадия Севастьянна оседлала сие печальное происшествие, дабы убедить своего родственника поквитаться. Причем поквитаться изощренно – убив супругу господина Добровольского, а представив все как несчастный случай. Она распалила угольки мести, раздула из них громадный костер и кинула туда несчастную женщину. И вот тут уже настоящее злодейство.

При этих словах Савва Моисеич сорвал с шеи галстук, он задыхался, лицо раскраснелось, но на него не обращали внимания.

– Погодите-погодите… – Капитан-исправник устал стоять истуканом и опустился на кушетку, Семушкин присел рядом. Они выглядели зрителями перед стоящими на сцене артистами. – Какой еще родственник, тьфу-ты ну-ты?

– Простите великодушно: забыл осведомить, что госпожа Аргамакова является родственницей господину Лихоцкому, – повинился Флоренций.

– Как так? – Шуляпинские усы распушились сами собой, губы приоткрылись, руками он оперся о колени, готовясь снова вскочить.

– Сведения сии проистекают из фамильного сходства. А оное не затереть и бумагами не прикрыть. Леокадия Севастьянна – точная копия первой супруги Агафона Кондратьича Лихого. Кровь не обманешь.

Михайла Афанасьич вперился взглядом в потемневшее лицо Аргамаковой, Добровольский же, напротив, остерегался глядеть напрямик, только цеплял едва-едва, по большей части гулял глазами по развешанным на стене рисункам.

– Это правда? – хором спросили Кирилл Потапыч и Михайла Афанасьич.

– Не усердствовала в изучении родословной, – холодно парировала Аргамакова. Даже в такой конфузливой ситуации она оставалась умной.

– Правда, – прохрипел Добровольский. Ему трудно давались слова, заботливый Семушкин подскочил к графину с водой, налил стакан, протянул.

Флоренций тем временем продолжал:

– Не так важно, какова степень родства между Леокадией Севастьянной и Захарием Митрофанычем, как то, что они тесно сношаются меж собой. Об оном свидетельствует не только замечательная книга, кою сударыня имеет удовольствие дарить близкому кругу, но также просвещенность господина Лихоцкого касательно моих скромных методов ваяния. Например, что я не умею создавать портреты без натуры. Об оном слышали немногие. Вернее, господин Янтарев и две присутствующие в сем доме персоны: госпожа Донцова и госпожа Аргамакова.

– Передавать слова – это что, некое преступление? – насмешливо спросила Леокадия Севастьянна.

– Боже упаси! Чем более будет просвещена публика в сфере искусств, тем лучше. И интерес господина Лихоцкого вызывает у меня, как у ваятеля, живейшее сочувствие. Но вы уговаривали Захария Митрофаныча отомстить доктору.

– Нет. То была случайность. – Добровольский наконец пришел в себя. – Страшная случайность. И я уже простил-с, так что вам-то с чего в то лезть?!

– Вовсе не случайность. Леокадия Севастьянна изощренно подговаривала Захария Митрофаныча отомстить вам. О том сохранились письма, если угодно, – вкрадчиво пояснил Флоренций.

На минуту образовалось безмолвие, после же все хором воскликнули:

– Письма?!

– Да, письма. Из бережливости Леокадия Севастьянна доверила пространную эпистолу обратной стороне долговой расписки. Писал же ту покойный ее супруг. На то имелся свой расчет: уничтожая опасное послание, Лихоцкому непременно следовало лишиться и векселя. Между тем он оказался не менее рачительным, нежели его дорогая родственница. Сберег. Мне же посчастливилось наткнуться на них. Так и узнал.

– Неправда, – заревел Савва Моисеич, и присутствующие подивились перемене в его облике. В любое время сдержанный, усталый и рассудительный, он превратился в раненого быка: растрепан, багров лицом, глаза налиты кровью.

– Извольте посмотреть сами. – Флоренций подошел к сундуку, вытащил загодя припрятанные письма. Он развернул их подальше от доктора, на столе. Оттуда же вынул и безобидные собственные бумаги, перебрал без суеты, выудил записку Аргамаковой, где она уведомляла о своем намерении посетить Полынное и сделать заказ. Два образца легли рядом. Он позволил их обозреть, не давая в руки никому, но на всякий случай придвинув поближе к капитан-исправнику. – Как видите, почерк изменен, вернее, начертано левой рукой. Однако некоторая особенность букв сохраняется и при оной манере. Например, извольте посмотреть на р, которая вылазит за обрез, делаясь почти прописной. Или верхушка л, она закругленная кривым холмиком. Как привычно глазу, так пишут и обе руки. Вот в буквице н перекладина выступает слева копьем. Сии особенности скрыть непросто, а от художника и вовсе нельзя. Да и по содержанию нет сомнений, если кто задастся трудом разобраться. Извольте прочесть сами. Так что, Леокадия Севастьянна, ваш хитрый пасьянс разгадан, нет в нем более премудростей.

Шуляпин с Семушкиным углубились в созерцание письма. Они удивленно качали головами, беззвучно двигали губами. Кирилл Потапыч до невозможности свел к переносице брови, теперь они передразнивали его замечательные усы. Михайла Афанасьич меленько подрагивал подбородком. Леокадия Севастьянна не опустилась до многословных отпирательств или заламывания рук. Она презрительно оттопырила нижнюю губу и уронила веское и непререкаемое:

– Чушь!

После этой реплики дама замкнулась, словно закрыла ставни на лице. Доброволький тоже застыл. Ему не сразу подошла очередь ознакомиться со скандальным содержанием записки. Дождавшись же ее, он с таким остервенением вперился в бумагу, вроде собирался ее сжечь взглядом или сразу съесть без соли и хлеба. В мастерской становилось все жарче, душнее. Оставшись без дела, Флоренций занялся окнами: распахнул их. Снаружи наблюдалась гнетущая послеполуденная обездвиженность, ни толики сквозняка не пробралось в помещение, чтобы прогнать либо развеять сгустившееся, потяжелевшее напряжение. Молчание становилось тягостным, и Аргамакова первой смилостивилась положить ему конец.

– Чушь! – повторила она с нажимом. – Вы беспримерный сочинитель, господин Листратов.

– Не в том дело, – перебил ее Шуляпин. – Вы признайтесь сперва, вашею ли рукой сие писано?

– Конечно же, нет. Это вообще может статься подделкой, господин художник много чего умеет.

– Неправда! – перебивая ее, возопил Савва Моисеич. – Это все неправда! Я не виновен в гибели Ольги Лихоцкой. С ее несоразмерным тазом либо рожать, либо жить. А Нина. Моя безвинная Нина… Горе! Бесконечное горе всей моей жизни. Моя единственная любовь… И вот… И вот… вы говорите, что это все… что это все из-за меня. Паскудная, сволочная участь! Я подлец и больше нежели подлец. Я убийца себя самого.

– Погодите, погодите… Правда или неправда? Я запутался. – Капитан-исправник убрал письмо подальше от мятущегося Добровольского.

– Теперь выходит, правда-с. – Тот опустился на колени прямо на заляпанный скуделью и припорошенный опилками пол. – Я позволил убедить себя, что то была случайность, а все же оказалось злой умысел.

Семушкин прикрыл ладошкой рот, Леокадия Севастьянна предприняла еще одну попытку повернуть обоз в другую сторону, кинула горстку незначимых слов, на которые никто не обратил внимания. Все глаза прилипли к доктору, его поза, вырывающиеся толчками тугие, хриплые рыдания не оставляли сомнений в правдивости письма.

– Савва Моисеич, растолкуйте ж, сударь мой, по порядку, – осторожно попросил Кирилл Потапыч.

– Это правда-а-а, – пророкотал тот. – Она-с, Леокадия, вскружила мне голову, но только на единый краткий миг. А потом скончалась Ольга Лихоцкая. Ни у кого из докторов не обходится без такого-с. И моей вины-с в том не было. Я жил одною Ниной, ни о чьих объятиях более-с не помышлял. После же случилась трагедия. Я поверил в случайность… Дурак! Сволочь!.. Я позволил Леокадии утешать меня в горе-с… Я не зна-а-ал.

Флоренций пребывал в замешательстве. Объяснение не вполне согласовалось с его умозаключениями. Требовалось все расставить по местам окончательно и бесповоротно. Для придания себе пущей уверенности он потрогал грудь, где под рубахой висел амулет. Фирро показалась горячей, но в мастерской в любом случае господствовала невыносимая жара.

– Постойте, – промолвил он растерянно. – Как оно не знал? Разве не по вашему совместному плану оно все свершилось? Вы же все делаете купно. И господина Обуховского проказой наградили тоже купно. Вы ведь созданы один для другого, разве нет?

Добровольский молчал. Аргамакова встала из-за стола, прошла к окну.

– Что ж, господин ваятель, ущучили вы меня. Однако прошу произнести четко и внятно, в чем вы желаете меня обвинить? – Она смотрела в упор, колола глазами. – За страсть не наказывают, за желание помочь – тоже. Я ни в чем не виновата. Если Савва Моисеич ошибся с болезнью, то он не велел прекраснодушному Ярославу Димитриевичу прыгать в костер. Вы, Флоренций Аникеич, видите только промахи, ошибки. Но вы не наблюдаете, сколько счастливых семей воссоединилось благодаря моим заботам. И не видите, скольких людей излечил господин Добровольский. Вы злы, потому и ищете зло.

– Помилуйте, я вовсе не зол. Я просто хочу знать, каково на самом деле. Тем паче, любезная Леокадия Севастьянна, позвольте вам напомнить, что цепочка всех оных событий привела к тому, что дома моей опекунши сторонится всякая тварь, не исключая едва ли бродячих собак.

– Какие собаки, какие проказы! – вскипел Шуляпин. – Тут не до шуток. Вы, сударыня моя, подбивали господина Лихоцкого на убиение живой души! Каково! Рассказывайте подробно, как оно произошло.

Ответом ему стал горький смех.

– Ничего я не буду рассказывать. Вам вон господин Листратов все дознает.

– За страсть не наказывают, говоришь? – прошипел прямо с пола Добровольский. – Не нака-а-азывают? Тогда за что же ты меня наказа-а-ала?! – Он смотрел только на Аргамакову, будто прочих особ не наличествовало и они наедине совершали приготовления к словесной дуэли. Не отрывая взгляда ни на единый миг, доктор медленно поднялся с колен и пошел на нее, легко подвинув плечом тщедушного Семушкина. Непривычное обращение на «ты» проткнуло шилом сцену, в прорезь убрались все звуки и даже дыхание зрителей. – Ты… Ты коварная гадюка, ты липкая мразь. Я никогда не любил тебя, ты… ты закружила голову своими разговорами, не более того.

– Опомнись, Савва! Ты зачем говоришь при этих… при этих людях? – Леокадия Севастьянна перехватила право метать фразами в противника. – Но теперь уже деваться некуда, они оповещены. Однако в страсти ведь нет никакой вины, господа? – Она обвела мастерскую обеими руками, словно обняла. С подоконника упал и тут же был поднят нож. Он вернулся на свое место, а наученная сваха теперь смотрела не на всех, но лишь на одного Добровольского. – Мы созданы друг для друга – да. На это была воля Господня, так чего же тут стыдиться? И мне не совестно перед целым светом, а если тебе кажется неприличным такое поведение, я смогу принять все укоры на себя одну. Такова подлинная гармония и подлинная любовь. Мне не жаль для тебя поступиться своей репутацией, потому как знаю, что быть вместе с тобой – единственно возможное на земле счастие.

– Фр-р-р, – невразумительно зарокотал Савва Моисеич, багровея пуще прежнего, хотя казалось, что далее некуда. – О какой еще любви ты смеешь толковать? Я никогда тебя не любил и не полюблю! Ты проклятие мое! Ты язва! Ты ополоумевшая несыть!

– Позвольте, любезный! – жестко проговорил Флоренций, в воспитание которого никак не укладывались подобные речи в отношении дамы.

Доктор не удостоил его ни взглядом, ни жестом, ни даже шиканьем. Он орал, распаляясь все необузданнее:

– Задушить ты возжелала меня своею любовию! Страсть твоя – отрава. Мне в такой нет нужды-с! Убила! Вы только подумайте – убила Нину! Нину – светлого ангела, пред кем я бесконечно виноват! И после этого смеет твердить о некоей любови, страсти… Да я сам готов… сам готов… Вот что, господа. Это ведь она, преступная Леокадия, совратила меня не только с безгрешного супружеского служения, но и в отношении несчастного Обуховского тоже все она… Она-с! Ведьма она-с! А я поверил, как дурак… Нажужжала-с!.. Навалила-с десять коробов!.. Я сложил уши ослиные с хвостом и получил преотвратительный скотный зад. В том заду и сижу теперь, нюхаю-с зловония.

– Полноте, сударь мой, полноте… Выпейте водицы, успокойтесь. После все изложите по порядочку. – Кирилл Потапыч вернулся в привычную ему роль добродушного домового. Его пугала неотвратимость апоплексического удара, что вот-вот случится с Добровольским, тогда уж не будет ни похвалы, ни денежной премии за раскрытие злодеяния. Следовало обо всем расспросить, причем главное – убийство этой самой Нины. Лепра об эту пору ушла за кулисы. Он протянул доктору стакан воды и добавил затертую фразу, кою сам же более всего ненавидел: – Днесь уж все одно ничего не поправить.

– Так ты меня и не любил? И не полюбишь? – вдруг произнесла низким грудным голосом Леокадия Севастьянна. Стоя у окна, на светлом его фоне она и сама посветлела, похорошела.

– Я тебя ненавижу! Проклинаю! – выкрикнул доктор, отшвырнув недопитый стакан. – Ты противна мне своей навязчивостью, своей всепонятливостью, своим умничанием. Мне нужна женщина земная-с, живая-с, а не многомудрыя змея. Ты же опутываешь меня арканом, неволишь. Не хочу я этого и никогда не хотел! Просто сил недоставало оттолкнуть, отлепить. Ты помешалась на мне, ты юродивая. Сама же мне отвратительна и не хочешь этого замечать, невзирая на весь свой ум.

– Довольно уже, любезный. Мы достаточно наслушались хулы, пора и честь знать. – Флоренций снова попытался урезонить доктора. Его остановила сама госпожа Аргамакова:

– Ах, оставьте, Флоренций Аникеич. Эта трагедия недостойна вашего великодушия. Если Саввушка не желает больше моих ласк, моей любви, моей преданности, то к чему мне ваше заступничество? – Она желчно рассмеялась. – Какая насмешка судьбы, что именно вы, кому я желала лишь добра, сломали мне всю игру. Вы жестоко не дали мне времени все расставить по местам. Я придумала прекрасный ход, как сделать всех счастливыми и беззаботными. Так что вы сами виноваты.

– Вот так натюрморт! И в чем же я, по-вашему, виноват? – удивился художник, но ораторша не слушала его. Теперь она обращалась к одному Добровольскому:

– Ты сказал, Савва, что я безумная, юродивая. Ты сказал, что мне не добиться твоей любви при всем старании. Если это так, пусть, я буду и поступать как юродивая. Без твоей любви мне нечего более здесь делать. Я любила и люблю тебя одного. Эта любовь сильнее и важнее меня. Мы созданы друг для друга – я продолжаю на том стоять. Но если ты не прозрел, то зачем мне мучиться понапрасну? Скажите, господа, зачем? – Она обвела присутствующих пьяными бессмысленными глазами, у Флоренция отчего-то защемило в груди, Кирилл Потапыч развел руками.

Савва Моисеич высоко задрал свою прекрасную голову и отвернулся от Аргамаковой, оказавшись лицом к лицу с нарисованной Прасковьей Ильиничной. В мастерской сделалось ощутимо прохладнее, по крайней мере, Листратов совершенно перестал тяготиться зноем, вернее, он почти озяб. Видя, что прочие продолжают страдать от духоты, он быстренько прикинул в уме и нашел причину своему состоянию. Рука потянулась проверить Фирро, но в том уже не виделось нужды. Льдистой колючестью несло издалека, не имело смысла трогать. Вот оно как… Он быстро ревизировал помещение и собравшиеся лица… Быстро, слишком быстро… От оного и не успел обратить внимание, что в руке Аргамаковой, среди складок голубой юбки сокрыт его собственный рабочий нож – между прочим отменно наточенный для обстругивания палок, отсечения вязких пластов скудели и прочей нечистой работы. В ту минуту, как он сообразил, дама вскрикнула тонко и с завыванием:

– Прощай, Савва! Я ухожу с твоим любимым именем на устах! Люблю тебя одного! И ты меня полюбишь, да будет поздно. Са-а-авва! – Нож метнулся к ее белой суфлейной шее, сильным рывком прочертил на ней алую косую полосу. Та прошлась бороздой по яремной вене, бурным потоком выхлестнулась кровь, залила все вокруг. Леокадия Севастьянна мягко опустилась на колени, потом легла на бок, будто поспать. Единственный, кто знал, как ее спасти, стоял отвернувшись, остальные беззвучно открывали и закрывали рты.

…И опять задождило на всю неделю… Коварные тучи застили небу глаза, упоили миражами из своих недр, и оно отказывалось смотреть постные земные картинки. Дождь – это обратная молитва, не от земли к небесам, а наоборот. С ним возвращается назад все ненужное, что наверху не приняли, не посчитали важным. Как будто главный властитель засолил впрок все людские просьбы и тайные желания в одной огромной бочке, а когда ее края переполнились, то вызверился и вылил все назад на землю. Не захотел морочиться с ними, недосуг ему и дела нет, что кто-то на него одного и уповал. Оттого дожди и похожи на слезы.

Для помещицы Донцовой, как и для прочих обитателей этого края, частые ливни означали неурожай. Прежде у незабвенной матушки Аглаи Тихоновны всегда имелся запасной сундучок с коврижками на такой невеселый случай, но Зинаида Евграфовна все растолкала, распродала и растратила. В лучшем случае – вскорости растратит. Безнадежно! Она безнадежно не могла хозяйствовать. Соседи готовились к озимым, а у нее на уме фантазии про большой прием, где Михайла Афанасьич наконец сможет представиться обществу.

Флоренций сидел перед своей опекуншей с листком бумаги и угольком, зарисовывал ее с поворота в три четверти.

– Ну-ка, тетенька, извольте не вертеться. А то нос набекрень получится…

– Устала уж, – пожаловалась она. – Лучше Михайлу нарисуй, он есть покладистый.

– И его тоже нарисую. Мне надо каждый день упражняться, иначе рука засохнет. И глаз тоже.

– Глаз твой никуда не денется. Вона какую ниточку распутал.

– Можно ротик закрыть? Вы же у меня красавица. А зачем же красавице с открытым ртом сидеть?

– С закрытым ртом разговаривать есть несподручно! – отбрила его Донцова. – Так вот: ниточку углядел, за кончик потянул, а проку никакого. То была Леокадия Севастьянна, с ней водились, она изваяние желала заказать, интересно было. А теперь? Отдала Богу душу, да еще непосредственно в твоей новенькой мастерской. То несть ни одной жути, то сразу две.

– Я не специально за оную тянул, вовсе не хотел. Говорено же уже.

– И ведь нам никто зла не чинил, одна выгода. – Зинаида Евграфовна благополучно позабыла, как ее Полынное объезжали стороной. Флоренций не стал напоминать. Дурное лучше похоронить, но кривде попускать недозволительно.

– Не бегайте глазами, тетенька, смотрите в окно, куда велено.

– А знаешь что? Пожалуй, я не есть против, чтобы ты поехал поискать счастья в столицах. Ты ведь хотел?

– Вот так натюрморт! – От неожиданности он мазнул черным от угля пальцем по бумаге, оставил на носу помещицы пахотный след. Очевидно, причина сей перемены – господин Семушкин. Что ж… Надо радоваться. Тот достоин всяческих похвал, потихоньку сколачивает рыболовецкую артель, закупает охотничьи ружья, планирует заново занять девок и баб шитьем, наладить прежние торговые сношения. Пока же занимается льном, опять же слушает мужиков, подружился с бурмистром Евдокимом, захаживает в церковь к отцу Иеремии. С таким Полынное не пропадет. Да и Зизи пора куда-нибудь пристать, одной ей с жизнью не справиться. Было все-таки что-то путное в заумничаньях покойной Леокадии Севастьянны…

Уехать в столицы воплощать мечты – что могло привидеться лучше, завиднее? Только стоило ли тогда перестраивать мастерскую – тоже траты немалые? И можно ли вот так сразу откланяться? Доверить все Михайле Афанасьичу, хоть он и сердцем чист, и когда тетенька притворно велела слать за стряпчим, не послушался, а снарядил вестового к доктору?.. Впрочем, от самого Флоренция в хозяйстве проку немного, разве что он способен следить, чтобы не обижали и не вредили Зизи. Только от оного не наполнятся амбары и кубышки. А дел больше нет: Аргамакову без почестей похоронили, Лихоцкий подался в бега. Едва узнав, что лепра Обуховского – приговор надуманный, сиречь несуществующий, Ипатий Львович повел себя удивительным образом: прислал вестового и приказал Флоренцию прекратить всяческие работы по надгробию. Написал, дескать, располагая временем и желанием, сыщет кого-нибудь другого, чтобы изваять все-таки портрет, а не простой крест с ангелом. Так и отвалились все заказчики. Листратов изначально предполагал, что в Полынном не сыщется желающих кормить его кошелек, и не ошибся. Теперь, если Зизи и вправду не против, имело смысл собирать походный сундук да гнаться за признанием и деньгами в петербургскую сторону.

Но не прежде осени, не прежде свадьбы Софьи Самсонны, куда прибудет таинственная Прасковья Ильинична со своей загадочной родинкой. Надо непременно увидеть ее воочию. Не зря же Захарий Митрофанович потерял голову. Его нет теперь в Беловольском, имение пустует. Капитан-исправник отписал во все инстанции, однако неизвестно, сыщут ли необыкновенного господина Лихоцкого с его черными диамантами в глазницах, крупными, отнюдь не дворянскими кистями рук и таинственными письмами сродни большущему государственному секрету. Обещает ли продолжение оная необыкновенная история? Интересно…

В двери показалась Степанида – мудрая и спокойная, ясноглазая, как в любой другой день и час.

– Приехали Кирилл Потапыч. Прикажете сюда провести или в столовой накрывать?

Флоренций и Зинаида Евграфовна переглянулись. Они не ждали капитан-исправника, считали законченной всю некрасивую прокаженную историю.

– Сюда, – приказала Донцова и сделала жест, чтобы воспитанник убрал рисунок.

Через минуту вошел Шуляпин, опять в городском, а не служебном платье. В руках он теребил треуголку.

– Ну, как поживать изволите? Более никаких злодеев не сыскали? – весело поинтересовался он, проходя на середину комнаты и выбирая, куда бы положить измученный головной убор. Его приветливые интонации обещали мирные новости, без жути. Сам же земской исправник по-прежнему походил на сытого и опрятного домового. Хотя не следовало забывать, как резво он умел менять маску с простодушной на обличительную, дерзить и навешивать люлей.

– Прошу простить, но я ваятель, а госпожа Донцова – обычная помещица, нам злодеев искать не положено, оно по вашей части, – в тон ему ответил Флоренций и сыпанул горсть смешку.

– Однако у вас недурно выходит, тьфу-ты ну-ты! Вот думаю, как бы приписать вас к своему ведомству. – Капитан-исправник задорно подмигнул, его пшеничные усы распушились на пол-лица. – В вас, сударь мой, имеется редкая изыскательность ума и зоркий глаз. Такие нужны в полицейском деле.

– Зоркий глаз художнику потребен еще более, нежели полицейскому чину. А насчет оной изыскательности ума вы мне явно польстили.

– Вы уж не томите, Кирилл Потапыч, – встряла Зинаида Евграфовна, – зачем пожаловали? Снова злодеи или какая пагубная ошибка?

Листратов усмехнулся про себя: Зизи быстро зажигалась новым, любопытным, паче того интригующим. Ну как есть малое дитя!

– Ха-ха-ха! Как только объявятся, сразу к вам, сударыня моя. Однако я не за этим к вам прибыл по слякотному дню, – продолжал Шуляпин. – Вы ведь не запамятовали, что я брал картинки? Ну, с останками господина Обуховского? Вы еще просили их вернуть?

– Конечно, конечно! – Флор едва не зааплодировал этой новости. После всей этой канители хотелось оставить у себя что-то на память. – Вы привезли их, любезный Кирилл Потапыч?

– Нет, сударь мой, не привез. Согласно Уголовному уложению сие приравнивается к преступному, сиречь осквернению праха. Недобропорядочное деяние, небогоугодное… Оттого церковью порицаемо, а также законом возбраняемо…

– Что?

– Да-да. Тьфу-ты ну-ты. Изображать покойников – грех. А вы разве не знали?

Флоренций промолчал, перед глазами плыли голубые и фиолетовые круги – такие случались на воде от брошенного камня. На этот раз тонул не глупый булыжник, а его мечты, вся его будущность.

– И за деяние сие полагается наказание, – продолжал капитан-исправник. – Однако, учитывая вашу замечательную помощь в непростом деле, земской суд решил смилостивиться и покарать вас несильно – всего-то тремя годами домашнего ареста. Так что будем иметь удовольствие частенько проводить время в вашем обществе, если Зинаида Евграфовна не имеет на то возражений. Лично мне вы приятственны, я за вас крепко ходатайствовал, тьфу-ты ну-ты, полагаю, что не зря. На сем спешу поставить точку, но допрежь приглашаю вас отобедать запросто у нас, Анна Мартемьяновна велела упросить во что бы то ни стало. И да, дочка Анастасия Кирилловна велела кланяться.

– Три года, – беззвучно прошелестел Флоренций.

– Так что ждем в будущую среду, – не слушая его, закончил Кирилл Потапыч, простился и вышел в неприветливый туман.

Зинаида Евграфовна велела Степаниде накрывать на стол, Флоренций безучастно сидел с опущенной головой. Капельмейстерская палочка судьбы отыграла очередной аккорд. Михайла Афанасьич вошел в комнату с блюдечком свежесобранной черной смородины – крупной, душистой, поблескивающей тугими мокрыми боками.

– Покушайте, Флоренций Аникеич, очень пользительная ягодка, смею вам доложить. От нее как есть проистекают бодрость ума и румяность щек.

Листратов бездумно посмотрел на блюдце и почему-то вспомнил найденную на лугу жемчужинку. Захотелось пойти полюбоваться на нее. Занятно, чтобы сыскался где-нибудь хозяин или еще лучше хозяйка, но на это мало вероятности. Хотя…

Apprendista – ученик (итал.).

Мавка – персонаж славянской мифологии, русалка.