В книгу вошли 18 волшебных историй, ставших настоящими символами детства. Русские народные сказки, произведения Г.-Х. Андерсена, Ш. Перро и братьев Гримм проиллюстрированы народным художником России Анатолием Елисеевым. Книга рассчитана на широкий круг читателей. «Теремок», «Заюшкина избушка», «Лисичка со скалочкой», «Красная Шапочка» подойдут для первого самостоятельного чтения. «Гензель и Гретель», «Стойкий оловянный солдатик», «Кот в сапогах» порадуют читателей постарше. Шутливую сказку-прибаутку «Яичко» по мотивам «Курочки Рябы» написал Анатолий Елисеев.
© Елисеев А. М., иллюстрации, 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Жили-были в лесу лиса да зайка. У лисы была избушка ледяная, а у зайки лубяная. Пришла весна, пригрело солнышко. У лисы избушка растаяла, а зайкина стоит, как стояла. Попросилась лиса к зайчику пожить да из избушки-то его и выгнала.
Пошёл зайка со двора, сел под берёзкой и плачет. Бегут мимо собаки, видят – зайка плачет. Спрашивают его:
– Чего ты, зайка, плачешь?
– Как же мне, зайке, не плакать? Была у меня избушка лубяная, а у лисы ледяная. Пришла весна, у лисы избушка растаяла. Попросилась она ко мне да меня и выгнала.
– Не плачь, зайка. Пойдём, мы лису выгоним.
Пришли они к зайкиной избушке. Собаки затявкали:
– Тяф-тяф-тяф! Ступай, лиса, вон.
А лиса в ответ:
– Как выскочу, как выпрыгну – полетят клочки по закоулочкам.
Собаки испугались и убежали. Сел зайка под берёзкой и горько плачет.
Идёт по лесу медведь, спрашивает:
– Чего, зайка, плачешь?
– Как же мне, зайке, не плакать? Была у меня избушка лубяная, а у лисы ледяная. Пришла весна, у лисы избушка растаяла. Попросилась она ко мне да меня и выгнала.
– Не плачь, зайка. Пойдём, я её выгоню.
– Нет, не выгонишь. Собаки гнали – не выгнали. И ты не выгонишь.
– Нет, выгоню.
Пришёл медведь к избушке и зарычал:
– Ступай, лиса, вон!
А она с печи:
– Как выскочу, как выпрыгну – полетят клочки по закоулочкам!
Испугался медведь да бежать. Опять идёт зайка и плачет. Вдруг навстречу ему петух. Увидел зайчика, подошёл и спрашивает:
– Чего, зайка, плачешь?
– Да как же мне, зайке, не плакать? Была у меня избушка лубяная, а у лисы ледяная. Пришла весна, у лисы избушка растаяла. Попросилась она ко мне да меня и выгнала.
– Не плачь, зайка, пойдём, я её выгоню.
– Где ж тебе её выгнать? Собаки гнали – не выгнали, медведь гнал – не выгнал. И ты не выгонишь.
– А я выгоню.
Пришли они к избушке, петух и закричал:
Лиса испугалась и говорит:
– Одеваюсь…
А петух опять:
Лиса снова кричит:
– Шубу надеваю!
А петух своё:
Лиса шмыг с печи – да в окно.
А зайка с петухом стали в избушке жить-поживать, добра наживать.
Стоит в поле теремок.
Прибежала мышка-норышка и спрашивает:
– Терем-теремок! Кто в тереме живёт?
Никто не отзывается. Она вошла и стала в теремке жить.
Прискакала лягушка-квакушка:
– Терем-теремок! Кто в тереме живёт?
– Я, мышка-норышка; а ты кто?
– А я лягушка-квакушка.
– Ступай ко мне жить.
Вошла лягушка, и стали они вдвоём жить.
Прибежал заяц:
– Терем-теремок! Кто в тереме живёт?
– Я, мышка-норышка, да я, лягушка-квакушка; а ты кто?
– А я заюшка из-под ку́стышка.
– Ступай к нам.
Стали они втроём жить.
Прибежала лисица:
– Терем-теремок! Кто в тереме живёт?
– Я, мышка-норышка, я, лягушка-квакушка, я, заюшка из-под ку́стышка; а ты кто?
– А я лиса Патрикеевна.
– Иди к нам жить.
Стало их четверо.
Пришёл волк:
– Терем-теремок! Кто в тереме живёт?
– Я, мышка-норышка, я, лягушка-квакушка, я, заюшка из-под ку́стышка, я, лиса Патрикеевна; а ты кто?
– А я волчище-серый хвостище.
– Иди к нам.
Стало их пятеро.
Вот приходит к ним медведь:
– Терем-теремок! Кто в тереме живёт?
– Мышка-норышка, лягушка-квакушка, заюшка из-под ку́стышка, лиса Патрикеевна, волчище-серый хвостище, а ты кто?
– А я тяпыш-ляпыш! Пустите меня в теремок, – заревел медведь, да и полез на крышу.
Теремок затрещал и упал, а все звери разбежались.
Жили в избушке кот, петух да Жихарка[1].
Кот да петух пошли в лес на охоту и говорят Жихарке:
– Ты домовничай, обед готовь, да смотри: ежели придёт лиса да станет ложки считать, ты ничего не говори, молчи!
Приготовил Жихарка обед, стал ложки раскладывать. Раскладывает да приговаривает:
– Эта ложка – котова, эта ложка – Петина, а эта – резная, точёная, ручка золочёная – Жихаркина.
А лиса прознала, что Жихарка один в избушке остался, и решила его утащить и съесть. Прибежала к избушке и в дверь хвостом – тук-тук-тук!
Услыхал Жихарка, испугался да под печку залез.
Вошла лиса в горницу, смотрит – нет Жихарки. Подошла она к столу, стала ложки считать:
– Эта ложка – котова, эта ложка – Петина, а эту – резную, точёную, ручку золочёную – себе возьму.
Тут-то Жихарка не стерпел, из-под печки закричал:
– Не тронь, лиса, мою ложку!
Подбежала лиса к печке, Жихарку ухватила, сунула в мешок да в лес.
Прибежала домой, Жихарку в голбец[2] спрятала, сама печку затопила. Хочет Жихарку изжарить да съесть.
Печка истопилась, взяла лиса лопату, Жихарку достала и говорит:
– Садись, Жихарка, на лопату.
Жихарка сел – растопырился: ноги в потолок, руки поперёк – в печку-то и не лезет.
– Поворотись-ка, – говорит лиса, – да сядь правильно.
Поворотился Жихарка к печке задом – растопырился: ноги в потолок, руки поперёк – в печку-то и не лезет.
– Экой ты бестолковый! – говорит лиса. А Жихарка в ответ:
– Я маленький, неучёный, ты мне покажи, как надо.
Лиса на лопату легла, колечком свернулась, хвостиком накрылась. А Жихарка толк её в печку! Заслонкой закрыл, ложку схватил да давай бог ноги!
А кот да петух вернулись домой – нет Жихарки!
Сидят они, плачут, рыдают:
– Вот ложка простая – котова, вот ложка простая – Петина, а нет ложки резной, точёной, ручки золочёной, нет нашего Жихарки!
Вдруг на крылечке – тук-тук-тук! Жихарка бежит, кричит:
– Вот он – я! А вот и ложка моя! А лиса в печке изжарилась.
Обрадовались кот да петух, стали Жихарку обнимать-целовать, за стол сажать.
И зажили они в избушке лучше прежнего.
Есть на свете люди хорошие, есть и похуже, есть и такие, которые своего брата не стыдятся.
К таким-то и попала Крошечка-Хаврошечка. Осталась она сиротой, взяли её эти люди, выкормили и над работой заморили: она и ткёт, она и прядёт, она и прибирает, она и за всё отвечает.
А были у её хозяйки три дочери. Старшая звалась Одноглазка, средняя Двуглазка, а меньшая Триглазка.
Дочери только и знали, что у ворот сидеть да на улицу глядеть, а Крошечка-Хаврошечка на них работала: их и обшивала, для них пряла и ткала – и слова доброго никогда не слыхала.
Выйдет, бывало, Крошечка-Хаврошечка в поле, обнимет свою рябую коровку, ляжет к ней на шейку и рассказывает, как ей тяжко жить-поживать:
– Коровушка-матушка! Меня бьют-журят, хлеба не дают, плакать не велят. К завтрашнему дню мне велено пять пудов напрясть, наткать, побелить и в трубы покатать.
А коровушка ей в ответ:
– Красная девица, влезь ко мне в одно ушко, а в другое вылезь – всё будет сработано.
Так и сбывалось. Влезет Хаврошечка коровушке в одно ушко, вылезет из другого – всё готово: и наткано, и побелено, и в трубы покатано.
Отнесёт она холсты к хозяйке. Та поглядит, покряхтит, спрячет в сундук, а Крошечке-Хаврошечке ещё больше работы задаст.
Хаврошечка опять придёт к коровушке, обнимет её, погладит, в одно ушко влезет, в другое вылезет и готовенькое возьмёт, принесёт хозяйке.
Вот хозяйка позвала свою дочь Одноглазку и говорит ей:
– Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая, поди догляди, кто сироте помогает – и ткёт, и прядёт, и в трубы катает?
Пошла Одноглазка с Хаврошечкой в лес, пошла с нею в поле, да забыла матушкино приказание, распеклась на солнышке, разлеглась на травушке. А Хаврошечка приговаривает:
– Спи, глазок, спи, глазок!
Глазок у Одноглазки и заснул. Пока Одноглазка спала, коровушка всё наткала и побелила, и в трубы скатала.
Так ничего хозяйка не дозналась и послала вторую дочь – Двуглазку:
– Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая, поди погляди, кто сироте помогает.
Двуглазка пошла с Хаврошечкой, забыла матушкино приказание, на солнышке распеклась, на травушке разлеглась. А Хаврошечка баюкает:
– Спи, глазок, спи, другой!
Двуглазка глаза и смежила. Коровушка наткала, побелила, в трубы накатала, а Двуглазка всё спала.
Старуха рассердилась и на третий день послала третью дочь – Триглазку, а сироте ещё больше работы задала.
Триглазка попрыгала-попрыгала, на солнышке разморилась и на травушку упала. Хаврошечка поёт:
– Спи, глазок, спи, другой!
А о третьем глазке и забыла. Два глаза у Триглазки заснули, а третий глядит и всё видит: как Хаврошечка корове в одно ушко влезла, в другое вылезла и готовые холсты подобрала.
Триглазка вернулась домой и матери всё рассказала. Старуха обрадовалась, на другой же день пришла к мужу:
– Режь рябую корову!
Старик и так и сяк:
– Что ты, старуха, в уме ли? Корова молодая, хорошая!
– Режь, да и только!
Делать нечего. Стал точить старик ножик.
Хаврошечка про то прознала, в поле побежала, обняла рябую коровушку и говорит:
– Коровушка-матушка! Тебя резать хотят!
А коровушка ей отвечает:
– А ты, красная девица, моего мяса не ешь, а косточки мои собери, в платочек завяжи, в саду их схорони и никогда меня не забывай: каждое утро косточки водою поливай.
Старик зарезал коровушку. Хаврошечка всё сделала, что коровушка ей завещала: голодом голодала, мяса её в рот не брала, косточки её зарыла и каждый день в саду поливала.
И выросла из них яблонька, да какая! Яблочки на ней висят наливные, листья шумят золотые, веточки гнутся серебряные. Кто ни едет мимо – останавливается, кто проходит близко – заглядывается.
Много ли времени прошло, мало ли, – Одноглазка, Двуглазка и Триглазка гуляли раз по саду. На ту пору ехал мимо сильный человек – богатый, кудреватый, молодой. Увидел в саду наливные яблочки, стал затрагивать девушек:
– Девицы-красавицы, которая из вас мне яблочко поднесёт, та за меня замуж пойдёт.
Три сестры и бросились одна перед другой к яблоне. А яблочки-то висели низко, под руками были, а тут поднялись высоко, далеко над головами.
Сёстры хотели их сбить – листья глаза засыпают, хотели сорвать – сучки косы расплетают. Как ни бились, ни метались – руки изодрали, а достать не могли.
Подошла Хаврошечка – веточки к ней приклонились, и яблочки к ней опустились. Угостила она того сильного человека, и он на ней женился. И стала она в добре поживать, лиха не знать.
Шла лисичка по дорожке, нашла скалочку. Подняла и пошла дальше.
Пришла в деревню и стучится в избу:
– Стук-стук-стук!
– Кто там?
– Я, лисичка-сестричка! Пустите переночевать!
– У нас и без тебя тесно.
– Да я не потесню вас: сама лягу на лавочку, хвостик под лавочку, скалочку под печку.
Её пустили. Она легла сама на лавочку, хвостик под лавочку, скалочку под печку. Рано поутру лисичка встала, сожгла свою скалочку, а после спрашивает:
– Где же моя скалочка? Я за неё и курочку не возьму!
Мужик – делать нечего – отдал ей за скалочку курочку. Взяла лисичка курочку, идёт и поёт:
Пришла она в другую деревню и стучится:
– Стук, стук, стук!
– Кто там?
– Я – лисичка-сестричка, пустите переночевать.
– У нас и без тебя тесно.
– Я не потесню вас; сама лягу на лавочку, хвостик под лавочку, курочку под печку.
Её пустили. Она легла сама на лавочку, хвостик под лавочку, курочку под печку. Рано утром она вскочила, схватила курочку, ощипала её, съела и говорит:
– Где же моя курочка? Я за неё гусочку не возьму!
Мужик – делать нечего – отдал ей за курочку гусочку; взяла лисичка гусочку, идёт и поёт:
Пришла она под вечер в третью деревню:
– Стук-стук-стук!
– Кто там?
– Я, лисичка-сестричка! Пустите переночевать!
– Да у нас и без тебя тесно.
– А я не потесню вас: сама лягу на лавочку, хвостик под лавочку, гусочку под печку.
Её пустили.
Вот она легла сама на лавочку, хвостик под лавочку, гусочку под печку.
Рано утром лисичка вскочила, схватила гусочку, ощипала её, съела и говорит:
– Где же моя гусочка? Я за неё не возьму и невесточку!
А мужику жалко невесточку отдавать. Посадил он в мешок большую собаку и отдал лисе:
– Бери, лиса, невесточку!
Вот лиса взяла мешок, вышла на дорогу и говорит:
– Невесточка, пой песни!
А собака в мешке как зарычит!
Лиса испугалась, бросила мешок – да бежать…
А собака выскочила из мешка – да за ней!
Лиса от собаки бежала-бежала да под пенёк в нору юркнула. Сидит там и говорит:
– Ушки мои, ушки! Что вы делали?
– Мы всё слушали.
– А вы, ножки, что делали?
– Мы всё бежали.
– А вы, глазки?
– Мы всё глядели.
– А ты, хвост?
– А я всё тебе мешал бежать.
– А, ты всё мешал! Ну постой же, я тебе задам! – И высунула хвост из норы. – Ешь его, собака!
Тут собака ухватилась за лисий хвост, вытащила лисицу из норы и давай её трепать!
Жили-были дед и баба. Была у них курочка Ряба. Снесла курочка яичко, а рядом мышка бежала. Хвостиком вильнула, яичко и разбилось.
Дед плачет, бабка плачет, курочка кудахчет. Прибежала внучка, спросила:
– Что вы плачете-кудахчете?
– Как же нам не плакать? Как же не кудахтать? Снесла курочка яичко – тако кругло, тако гладко, совсем ново, без заплаток. А мышка-злодейка хвостиком вильнула, яичко-то и разбилось.
Внучка, как это услыхала, в обморок повалилась, с полок посуда покатилась, зазвенела и побилась. Беда!
Прибегает соседка. Враз избу осмотрела, сладким голосом запела. Мол, узнать мне невтерпёж: что за плач, что за галдёж?
Тут бабка возьми да и расскажи ей всё: и про яичко, и про мышку с хвостиком.
Соседка вся обомлела, запричитала, заревела:
– Соседушки дорогие, како горе-несчастье на вас навалилось! Яичко разбилось!
Сама, горемычная, о стенку бьётся, изба трясётся. Крыша поехала. Беда!
Пастух мимо стадо гнал да и поинтересовался: отчего это крыша поехала, отчего изба дрожит, внучка на полу лежит, дед-бабка плачут, а курочка кудахчет?
Дед с бабкой и поведали ему со слезами горючими да стонами тягучими про беду свою лютую.
Взвыл пастух. И ну кнутом стегать, слова разные кричать: пошто, мол, на добрых людей така судьбина пала?! Пошто мышка не там пробежала?!
От голоса гремучего да от кнута хлестучего стадо разбежалось, заборы повалило, сады-огороды потоптало, потравило.
Пастух кричит, стадо мычит, изба дрожит, внучка в обмороке лежит, дед-бабка плачут, курочка кудахчет, крыша поехала. Беда!
Вываливается барин на крыльцо. Весь из себя в талии узкий, в руке роман французский, на трость опирается, в кручёные усы улыбается. Любопытствует:
– Отчего в моих поместьях такой непокой, по всей деревне плач и вой?
Ему тут всё и выложили без утайки. И про курочку с яичком, и про мышку с хвостиком, и про всё-всё.
Барин аж с лица спал, все монокли с него попадали. Ручонками замахал, ножками затопал.
– Нет счастья в жизни, – кричит, – я по заграницам разные университеты кончаю, книги мудрёные читаю, а у меня под носом какая-то мышка-вертихвостка такую несправедливость учиняет! Прощайте! Нет никакой возможности с вами, тёмными, здесь оставаться. Всё! В Париж, в Париж!
Книжку свою разорвал, растоптал, трубку бросил да ещё и каблучком прихлопнул и бегом в хоромы.
А там давай таблетки горстями глотать, микстурами запивать, порошками закусывать.
Нервишки успокоил и пошёл чемоданы в дорогу уминать.
Трубка, хоть и брошена, – пыхтит; бумага, хоть и рвана, – хорошо горит; а искра по ветру, знамо дело, далеко полетит. Скок-поскок, и вот уж вся деревня дымит.
Прискакали пожарные. Кишку размотали, в бочку конец опустили, стали народ допрашивать: отчего да почему? Отчего огонь загорелся, почему пожар разыгрался? Кака-така причина?
Им всё как на духу доложили, всё в подробностях объяснили, пять раз повторили, ничего не забыли.
Как только пожарные суть уразумели, на бочку сели. Плачут, рыдают, кишкой слёзы утирают. Уж тут не до пожара. Горе-то какое!
Идёт мимо странник, видит: пожарные рыдают, поместье горит, барин с чемоданом в Париж бежит, пастух кричит, стадо мычит, изба дрожит, внучка в обмороке лежит, дед-бабка плачут, курочка кудахчет. Крыша поехала. Беда!
Прохожий удивляется, к погорельцам кидается:
– Что стряслось-приключилось?!
А ему в ответ:
– ЯИЧКО РАЗБИЛОСЬ!
Жили-были старик да старуха, у них была дочка Алёнушка да сынок Иванушка.
Старик со старухой умерли. Остались Алёнушка да Иванушка одни-одинёшеньки.
Пошла Алёнушка на работу и братца с собой взяла. Идут они по дальнему пути, по широкому полю, и захотелось Иванушке пить:
– Сестрица Алёнушка, я пить хочу.
– Подожди, братец, дойдём до колодца.
Шли, шли – солнце высо́ко, колодец далёко, жар донимает, пот выступает. Стоит коровье копытце полно водицы.
– Сестрица Алёнушка, хлебну я из копытца!
– Не пей, братец, телёночком станешь!
Братец послушался, пошли дальше.
Солнце высо́ко, колодец далёко, жар донимает, пот выступает. Стоит лошадиное копытце полно водицы.
– Сестрица Алёнушка, напьюсь я из копытца!
– Не пей, братец, жеребёночком станешь.
Вздохнул Иванушка, опять пошли дальше.
Идут, идут, солнце высо́ко, колодец далёко, жар донимает, пот выступает. Стоит козье копытце, полно водицы.
Иванушка говорит:
– Сестрица Алёнушка, мо́чи нет: напьюсь я из копытца!
– Не пей, братец, козлёночком станешь!
Не послушался Иванушка и напился из козьего копытца. Напился и стал козлёночком…
Зовёт Алёнушка братца, а вместо Иванушки бежит за ней беленький козлёночек.
Залилась Алёнушка слезами, села под стожок, плачет, а козлёночек возле неё скачет.
В ту пору ехал мимо купец:
– О чём, красная девица, плачешь?
Рассказала ему Алёнушка про свою беду. Купец ей говорит:
– Поди за меня замуж. Я тебя наряжу в злато-се́ребро, и козлёночек будет жить с нами.
Алёнушка подумала, подумала и пошла за купца замуж.
Стали они жить-поживать, и козлёночек с ними живёт, ест-пьёт с Алёнушкой из одной чашки.
Один раз купца не было дома. Откуда ни возьмись приходит ведьма: стала под Алёнушкино окошко и так-то ласково начала звать её купаться на реку.
Привела ведьма Алёнушку на реку. Кинулась на неё, привязала Алёнушке на шею камень и бросила её в воду.
А сама оборотилась Алёнушкой, нарядилась в её платье и пришла в её хоромы. Никто ведьму не распознал. Купец вернулся – и тот не распознал.
Одному козлёночку всё было ведомо. Повесил он голову, не пьёт, не ест. Утром и вечером ходит по бережку около воды и зовёт:
Узнала об этом ведьма и стала просить мужа: зарежь да зарежь козлёнка…
Купцу жалко было козлёночка, привык он к нему. А ведьма так пристаёт, так упрашивает, – делать нечего, купец согласился:
– Ну, зарежь его…
Велела ведьма разложить костры высокие, греть котлы чугунные, точить ножи булатные…
Козлёночек проведал, что ему недолго жить, и говорит названому отцу:
– Перед смертью пусти меня на речку сходить, водицы испить, кишочки прополоскать.
– Ну, сходи.
Прибежал козлёночек на речку, стал на берегу и жалобнёшенько закричал:
Алёнушка из реки ему отвечает:
А ведьма ищет козлёночка, не может найти и посылает слугу:
– Пойди найди козлёнка, приведи его ко мне.
Пошёл слуга на реку и видит: по берегу бегает козлёночек и жалобнёшенько зовёт:
А из реки ему отвечают:
Слуга побежал домой и рассказал купцу, что слышал на речке.
Собрали народ, пошли на реку, закинули сети шёлковые и вытащили Алёнушку на берег.
Сняли камень с шеи, окунули её в ключевую воду, одели её в нарядное платье. Алёнушка ожила и стала краше, чем была.
А козлёночек от радости три раза перекинулся через голову и обернулся мальчиком Иванушкой.
Злую ведьму привязали к лошадиному хвосту и пустили в чистое поле.
Жили дед да баба. Дед овдовел и женился на другой жене, а от первой жены осталась у него девочка. Злая мачеха её невзлюбила, била её и думала, как бы вовсе извести. Раз отец уехал куда-то, мачеха и говорит девочке: «Поди к своей тётке, моей сестре, попроси у неё иголочку и ниточку – тебе рубашку сшить». А тётка эта была Баба-яга костяная нога.
Девочка была неглупа, да зашла прежде к своей родной тётке.
– Здравствуй, тётушка!
– Здравствуй, родимая! Зачем пришла?
– Матушка послала к своей сестре попросить иголочку и ниточку – мне рубашку сшить.
Та её и научает:
– Там тебя, племянушка, будет берёзка в глаза стегать – ты её ленточкой перевяжи; там тебе ворота будут скрипеть и хлопать – ты подлей им под пяточки маслица; там тебя собаки будут рвать – ты им хлебца брось; там тебе кот будет глаза драть – ты ему ветчины дай.
Пошла девочка: вот идёт, идёт и пришла.
Стоит хатка, а в ней сидит Баба-яга костяная нога и ткёт.
– Здравствуй, тётушка!
– Здравствуй, родимая!
– Меня матушка послала попросить у тебя иголочку и ниточку – мне рубашку сшить.
– Хорошо; садись пока прясть.
Вот девочка села за прялку, а Баба-яга вышла и говорит своей работнице:
– Ступай, истопи баню да вымой племянницу, да смотри, хорошенько; я хочу ею позавтракать.
Девочка сидит ни жива ни мертва, вся перепуганная, и просит она работницу:
– Родимая моя! Ты не столько дрова поджигай, сколько водой заливай, решетом воду носи, – и дала ей платочек.
Баба-яга подошла к окну и спрашивает:
– Прядёшь ли, племянушка, прядёшь ли, милая?
– Пряду, тётушка, пряду, милая!
Баба-яга отошла, а девочка дала коту ветчинки и спрашивает:
– Нельзя ли как-нибудь уйти отсюда?
– Вот тебе гребешок и полотенце, – говорит кот, – возьми их и беги. За тобой будет гнаться Баба-яга, ты приклони ухо к земле и как заслышишь, что она близко, брось сперва полотенце – сделается широкая-широкая река. Если ж Баба-яга перейдёт через реку и станет догонять тебя, ты опять приклони ухо к земле и, как услышишь, что она близко, брось гребешок – сделается дремучий-дремучий лес; сквозь него она уже не проберётся!
Девочка взяла полотенце и гребешок и побежала. Собаки хотели её рвать – она бросила им хлебца, и они её пропустили. Ворота хотели захлопнуться – она подлила им под пяточки маслица, и они её пропустили. Берёзка хотела ей глаза выстегать – она её ленточкой перевязала, и та её пропустила. А кот сел за прялку и прядёт: не столько напрял, сколько напутал.
Баба-яга подошла к окну и спрашивает:
– Прядёшь ли, племянушка, прядёшь ли, милая?
– Пряду, тётка, пряду, милая! – отвечает грубо кот.
Баба-яга бросилась в хатку, увидела, что девочка ушла, и давай бить кота и ругать, зачем не выцарапал девочке глаза.
– Я тебе сколько служу, – говорит кот, – ты мне косточки не дала, а она мне ветчинки дала.
Баба-яга накинулась на собак, на ворота, на берёзку и на работницу, давай всех ругать и колотить. Собаки говорят ей:
– Мы тебе сколько служим, ты нам горелой корочки не бросила, а она нам хлебца дала.
Ворота говорят:
– Мы тебе сколько служим, ты нам водицы под пяточки не подлила, а она нам маслица подлила.
Берёзка говорит:
– Я тебе сколько служу, ты меня ниточкой не перевязала, а она меня ленточкой перевязала.
Работница говорит:
– Я тебе сколько служу, ты мне тряпочки не подарила, а она мне платочек подарила.
Баба-яга костяная нога поскорей села в ступу, толкачом погоняет, помелом след заметает и пустилась в погоню за девочкой. Вот девочка приклонила ухо к земле и слышит, что Баба-яга уж близко, да и бросила полотенце: сделалась река широкая-широкая! Баба-яга приехала к реке и от злости зубами заскрипела; воротилась домой, взяла своих быков и пригнала к реке. Быки выпили всю реку дочиста, и Баба-яга пустилась опять в погоню. Девочка приклонила ухо к земле и слышит, что Баба-яга близко, бросила гребешок: сделался лес дремучий да страшный! Баба-яга стала его грызть, но сколько ни старалась – не могла прогрызть и воротилась назад.
А дед уже приехал домой и спрашивает:
– Где же моя дочка?
– Она пошла к тётушке, – говорит мачеха.
Немного погодя и девочка прибежала домой.
– Где ты была? – спрашивает отец.
– Ах, батюшка! – говорит она. – Меня матушка посылала к тётке попросить иголочку с ниточкой – мне рубашку сшить, а тётка, Баба-яга, меня съесть хотела.
Дед как узнал всё это, рассердился на жену и прогнал её, а сам с дочкою стал жить да поживать да добра наживать.
Шёл солдат по дороге: раз-два, раз-два! Ранец за спиной, сабля на боку. Шёл он домой с войны. По дороге встретилась ему старая ведьма, безобразная, противная: нижняя губа висела у неё до самой груди.
– Здорово, служивый! – буркнула она. – Ишь какая у тебя славная сабля! А ранец-то какой большой! Вот бравый солдат! Ну, сейчас я тебе отвалю денег, сколько твоей душе угодно.
– Спасибо тебе, старая ведьма! – сказал солдат.
– Видишь вон то старое дерево? – проговорила ведьма, показывая на дерево, которое стояло неподалёку. – Внутри оно пустое. Влезь наверх: увидишь дупло, спустись в него до самого низу. Перед тем как ты спустишься, я тебя обвяжу верёвкой вокруг пояса, а когда ты мне крикнешь, я тебя вытащу.
– Но зачем мне туда лезть? – спросил солдат.
– За деньгами! – ответила ведьма. – Надо тебе знать, что, когда ты доберёшься до самого низа, то увидишь большой подземный ход; в нём горит больше трёхсот ламп, поэтому там совсем светло. Потом ты увидишь три двери: можешь их отворить, ключи торчат снаружи. Посреди первой комнаты увидишь большой сундук, а на нём собаку; глаза у неё величиной с чайную чашку. Но ты не бойся! Я дам тебе свой синий клетчатый передник, ты расстели его на полу, быстренько схвати собаку, посади её на передник, открой сундук и бери из него денег сколько угодно. В этом сундуке лежат только медяки; захочешь серебра – ступай в другую комнату. Там сидит собака с глазами, как мельничные колёса. Но ты не пугайся, посади её на передник и бери деньги. А если тебе захочется золота, достанешь и его, сколько сможешь унести, стоит лишь пойти в третью комнату. У собаки, которая сидит там на деревянном сундуке, глаза с Круглую башню[3]. Но ты и её не бойся. Посади её на мой передник, и она тебя не тронет, а ты бери себе золота сколько хочешь!
– Оно бы недурно! – сказал солдат. – Но что же ты с меня за это возьмёшь, старая ведьма? Ведь даром ты для меня ничего не сделаешь.
– Ни гроша я с тебя не возьму, – ответила ведьма. – Только принеси мне старое огниво – там его позабыла моя бабушка, когда спускалась туда в прошлый раз.
– Ну, обвязывай меня верёвкой! – приказал солдат.
– Готово! – сказала ведьма. – А вот и мой синий клетчатый передник!
Солдат влез на дерево, забрался в дупло и, как и говорила ведьма, очутился в большом проходе, где горели сотни ламп.
Вот он открыл первую дверь. Ох! Там сидела собака с глазами как чайные чашки и таращила их на солдата.
– Молодчина! – сказал солдат, посадил собаку на ведьмин передник, набрал себе полный карман медных денег, потом закрыл сундук, водворил на него собаку и перешёл в другую комнату. Правду сказала ведьма! Там сидела собака с глазами, как мельничные колёса.
– Ну, нечего таращить на меня глаза, а то ещё заболят! – сказал солдат и посадил собаку на ведьмин передник.
Увидев в сундуке огромную кучу серебра, он выбросил все медяки и набил себе оба кармана и ранец серебром. Затем он перешёл в третью комнату. Ну и страшилище! У собаки, которая там сидела, глаза были никак не меньше Круглой башни и вращались, будто колёса.
– Добрый вечер! – сказал солдат и взял под козырёк.
Такой собаки он ещё не видывал.
Впрочем, смотрел он на неё недолго, а взял да и посадил её на передник, потом открыл сундук. Сколько тут было золота! Он мог бы купить на него весь Копенгаген, всех сахарных поросят у торговок сластями, всех оловянных солдатиков, всех деревянных лошадок и все кнутики на свете! Солдат выбросил серебряные деньги и так набил свои карманы, ранец, шапку и сапоги золотом, что едва мог двигаться. Наконец-то он был при деньгах! Собаку он опять посадил на сундук, потом захлопнул дверь, поднял голову и закричал:
– Тащи меня, старая ведьма!
– Огниво взял? – спросила ведьма.
– Ах, чуть было не забыл! – ответил солдат; пошёл и взял огниво.
Ведьма вытащила его наверх, и он опять очутился на дороге, только теперь карманы его, и сапоги, и ранец, и фуражка были набиты золотом.
– Зачем тебе это огниво? – спросил солдат.
– Не твоё дело! – ответила ведьма. – Получил деньги, и хватит с тебя! Ну, отдавай мне огниво!
– Как бы не так! – сказал солдат. – Сию минуту говори, на что оно тебе нужно, а не то вытащу саблю и голову тебе отрублю.
– Не скажу! – упёрлась ведьма.
Солдат взял да и отрубил ей голову. Ведьма повалилась на землю мёртвая, а он завязал все деньги в её передник, взвалил узел себе на спину, огниво сунул в карман и отправился прямо в город. Там он остановился на самом дорогом постоялом дворе, занял самые лучшие комнаты и заказал все свои любимые блюда – ведь он теперь стал богачом!
Слуга, который чистил обувь приезжих, удивился, что у такого богатого господина такие плохие сапоги, но солдат ещё не успел обзавестись новыми. Однако на другой день он купил себе и хорошие сапоги, и дорогую одежду.
Теперь солдат сделался настоящим барином, и ему рассказали обо всех достопримечательностях города, о короле и его прелестной дочери, принцессе.
– Как бы её увидеть? – спросил солдат.
– Это невозможно! – ответили ему. – Она живёт в огромном медном замке, окружённом высокими стенами с башнями. Никто, кроме самого короля, не смеет ни войти в замок, ни выйти оттуда, потому что королю предсказали, что дочь его выйдет замуж за совсем простого солдата, а королям такое понравиться не может.
«Вот бы на неё поглядеть!» – подумал солдат.
Да кто бы ему позволил?!
Теперь он зажил весело: ходил в театры, ездил кататься в королевский сад и много денег отдавал бедным. И это было очень хорошо с его стороны, ведь он по себе знал, как трудно сидеть без гроша в кармане! Теперь он был богат, прекрасно одевался и приобрёл множество друзей; все они называли его славным малым, настоящим кавалером, и ему это очень нравилось. Но так как он всё только тратил деньги, а новых ему взять было неоткуда, то в конце концов осталось у него всего-навсего две монетки! Пришлось перебраться из хороших комнат в крошечную каморку под самой крышей, самому чистить себе сапоги и даже латать их; теперь никто из друзей его не навещал – уж очень высоко было к нему подниматься!
Однажды тёмным вечером солдат сидел в своей каморке, денег у него не было даже на свечку. И вдруг он вспомнил про крошечный огарочек, который он взял вместе с огнивом в подземелье, куда спускала его ведьма. Солдат достал огниво и огарок, но как только ударил по кремню, высекая огонь, дверь распахнулась, и перед ним предстала собака с глазами, как чайные чашки, та самая, которую он видел в подземелье.
– Что угодно, господин? – пролаяла она.
– Вот так история! – сказал солдат. – Огниво-то, выходит, прелюбопытная штучка: теперь я смогу получить всё, что захочу! Эй ты, добудь-ка мне денег! – приказал он собаке, и… раз – её уж и след простыл; два – она опять была тут как тут, а в зубах держала большой кошель, набитый медными монетами! Тогда солдат понял, что за чудесное у него огниво. Ударишь по кремню раз – является собака, что сидела на сундуке с медными деньгами; ударишь два – является та, что сидела на серебре; ударишь три – прибегает та, что сидела на золоте.
Солдат опять перебрался в хорошие комнаты и стал носить богатую одежду, а все его друзья немедленно узнали его и крепко полюбили вновь.
Вот раз ему и пришло в голову: «Как это глупо, что нельзя повидать принцессу! Такая красавица, говорят, а что толку? Весь век сидит в медном замке, за высокими стенами с башнями! Неужели мне так и не удастся поглядеть на неё хоть одним глазком? Ну-ка, где моё огниво?» – и он ударил по кремню раз. В тот же миг перед ним предстала собака с глазами, как чайные чашки.
– Теперь, правда, уже ночь, – сказал солдат, – но мне до смерти захотелось увидеть принцессу, хоть на минуточку!
Собака сейчас же за дверь, и не успел солдат опомниться, как она вернулась с принцессой. Принцесса сидела на спине у собаки и спала.
Она была чудо как хороша – всякий сразу бы увидел, что это настоящая принцесса; и солдат не утерпел и поцеловал её – он ведь был бравый воин, настоящий солдат.
Потом собака отнесла принцессу назад.
За утренним чаем принцесса рассказала королю с королевой, какой она нынче видела удивительный сон про собаку и солдата: будто она ехала верхом на собаке, а солдат поцеловал её.
– Вот так история! – воскликнула королева.
На следующую ночь в спальню принцессы отрядили старуху фрейлину с приказом разузнать, был ли то сон или явь. А солдату опять до смерти захотелось увидеть прелестную принцессу. И вот ночью снова явилась собака, схватила принцессу и помчалась с ней во всю прыть к солдату; но старуха фрейлина надела непромокаемые сапоги и пустилась вдогонку. Увидев, что собака скрылась с принцессой в одном большом доме, фрейлина подумала: «Теперь я знаю, где их найти!» – начертила большой крест на воротах и отправилась домой спать. Но собака на обратном пути заметила этот крест, сейчас же взяла кусок мела и понаставила крестов на всех воротах в городе. Это было ловко придумано: теперь фрейлина не могла найти нужные ворота, раз на всех остальных тоже белели кресты.
Рано утром король с королевой, старуха фрейлина и все офицеры пошли узнать, куда ездила принцесса ночью.
– Вот куда! – сказал король, увидев первые ворота с крестом.
– Нет, вот куда, муженёк! – возразила королева, заметив крест на других воротах.
– Крест и здесь, и здесь… – зашумели придворные, увидев кресты на других воротах. Тут все поняли, что не добиться им толку.
Но королева была женщина умная – она умела не только в каретах разъезжать. И вот взяла она большие золотые ножницы, разрезала кусок шёлковой материи на несколько лоскутов и сшила крошечный хорошенький мешочек; в тот мешочек она насыпала мелкой гречневой крупы и привязала его на спину дочке, а потом прорезала в нём дырочку, чтобы крупа сыпалась на дорогу, по которой поедет принцесса.
Ночью собака явилась опять, посадила принцессу себе на спину и побежала к солдату, а солдат до того влюбился в принцессу, что начал жалеть, почему он не принц, – так хотелось ему жениться на ней.
Собака и не заметила, что по всей дороге, от самого дворца до окна солдата, куда она вскочила с принцессой, за нею сыпалась крупа. Уже рано утром король и королева узнали, куда ездила их дочь, и солдата посадили в тюрьму.
Как там было темно и тоскливо! Засадили его туда и сказали: «Завтра утром тебя повесят!» Невесело было услышать это. А огниво своё он позабыл дома, на постоялом дворе.
Утром солдат подошёл к маленькому окошку своей камеры и стал глядеть сквозь железную решётку на улицу: народ толпами валил за город смотреть, как будут вешать солдата; били барабаны, проходили полки. Все бежали бегом; бежал и мальчишка-сапожник в кожаном переднике и туфлях. Он мчался вприпрыжку, и одна туфля слетела у него с ноги и стукнула прямо в стену, у которой стоял солдат, глядя сквозь решётку.
– Эй, ты куда торопишься? – сказал солдат мальчику. – Без меня ведь дело не обойдётся! А вот если ты сбегаешь туда, где я жил раньше, за моим огнивом, ты получишь четыре монеты. Только живо!
Мальчишка был не прочь получить четыре монеты и стрелой пустился за огнивом, отдал его солдату, и… а вот сейчас узнаем, что было потом!
За городом была построена огромная виселица, а вокруг стояли солдаты и многие сотни тысяч людей. Король и королева сидели на роскошном троне прямо против судей и королевского совета.
Солдат уже стоял на лестнице, и ему собирались накинуть верёвку на шею, но он сказал, что, прежде чем казнить преступника, всегда исполняют какое-нибудь его невинное желание. А ему очень хотелось бы выкурить трубочку табаку – ведь это будет его последняя трубочка на этом свете!
Король не посмел отказать в такой просьбе, и солдат вытащил своё огниво. Ударил по кремню раз, два, три – и перед ним предстали все три собаки: собака с глазами как чайные чашки, собака с глазами как мельничные колёса, и собака с глазами как Круглая башня.
– Ну-ка, помогите мне избавиться от петли! – приказал им солдат.
И собаки бросились на судей и на весь королевский совет: того за ноги схватили, того за нос, да и подбросили ввысь. Все упали и разбились вдребезги!
– Не надо! – закричал король, но самая большая собака схватила его вместе с королевой и подбросила их вслед за другими. Тогда солдаты испугались, а весь народ закричал:
– Служивый, будь нашим королём и женись на прекрасной принцессе!
И вот солдата посадили в королевскую карету. Карета катилась, а все три собаки танцевали перед ней и кричали «ура!». Мальчишки свистели, засунув пальцы в рот, солдаты отдавали честь. Принцесса вышла из своего медного замка и сделалась королевой, чем была очень довольна. Свадебный пир продолжался целую неделю; собаки тоже сидели за столом и таращили глаза.
Жил-был бедный принц. Королевство у него было совсем маленькое, но всё-таки не настолько уж ничтожное, чтобы принцу нельзя было жениться; а жениться ему хотелось.
Это, конечно, было дерзко с его стороны – спросить дочь императора: «Пойдёшь за меня?» Впрочем, имя он носил славное и знал, что сотни принцесс с радостью приняли бы его предложение. Интересно знать, что ответила ему императорская дочка.
Послушаем же, как дело было.
Отец у принца умер, и на его могиле вырос розовый куст невиданной красоты; цвёл он только раз в пять лет, и распускалась на нём одна-единственная роза. Но что это была за роза! Она благоухала так сладостно, что понюхаешь её – и заботы свои, и горе забудешь. Ещё был у принца соловей, который пел так чудесно, словно в горлышке у него хранились все самые прекрасные мелодии, какие только есть на свете.
И роза, и соловей предназначались в дар принцессе; их положили в большие серебряные ларцы и отослали к ней.
Император приказал внести ларцы прямо в большой зал, где принцесса играла с фрейлинами в «гости», – других занятий у неё не было. Увидав большие ларцы с подарками, принцесса от радости захлопала в ладоши.
– Если бы там оказалась маленькая киска! – воскликнула она.
Но в ларце был розовый куст с прекрасной розой.
– Ах, как мило она сделана! – залепетали фрейлины.
– Больше чем мило, – проговорил император, – прямо-таки великолепно!
Но принцесса потрогала розу и чуть не заплакала.
– Фи, папа! – сказала она. – Она не искусственная, а настоящая!
– Фи! – повторили все придворные. – Настоящая!
– Подождите! Посмотрим сначала, что в другом ларце, – заметил император.
И вот из ларца вылетел соловей и запел так чудесно, что ни у кого язык не повернулся сказать о нём дурное слово.
– Superbe! Charmant![4] – затараторили фрейлины; все они болтали по-французски одна хуже другой.
– Как эта птичка напоминает мне музыкальную табакерку покойной императрицы! – сказал один старый придворный. – Тот же тембр, та же подача звука!
– Да! – воскликнул император и заплакал, как ребёнок.
– Надеюсь, что птица ненастоящая? – спросила принцесса.
– Самая настоящая! – ответили ей послы, доставившие подарки.
– Так пусть летит куда хочет! – заявила принцесса и отказалась принять принца.
Но принц не пал духом – вымазал себе всё лицо чёрной и коричневой краской, надвинул шапку на глаза и постучался.
– Добрый день, император! – сказал он. – Не найдётся ли у вас во дворце какой-нибудь работы для меня?
– Много вас тут ходит да просит! – ответил император. – Впрочем, погоди – вспомнил: мне нужен свинопас. Свиней у нас тьма-тьмущая.
И вот принца назначили придворным свинопасом и поместили его в убогой крошечной каморке, рядом со свиными закутами. Весь день он сидел и что-то мастерил, и вот к вечеру смастерил волшебный горшочек. Горшочек был весь увешан бубенчиками, и когда в нём что-нибудь варили, бубенчики вызванивали старинную песенку:
Но вот что было всего занимательнее: подержишь руку над паром, который поднимался из горшочка, и сразу узнаешь, кто в городе какое кушанье стряпает. Да уж, горшочек этот был не чета какой-то там розе!
И вот принцесса отправилась на прогулку со своими фрейлинами и вдруг услыхала мелодичный звон бубенчиков. Она сразу остановилась и просияла: ведь сама она умела играть на фортепьяно только одну эту песенку, да и то лишь одним пальцем.
– Ах, и я тоже это играю! – сказала принцесса. – Вот как! Значит, свинопас у нас образованный! Слушайте, пойдите кто-нибудь и спросите у него, сколько стоит этот инструмент.
Пришлось одной из фрейлин надеть деревянные башмаки и отправиться на задний двор.
– Что возьмёшь за горшочек? – спросила она.
– Десять поцелуев принцессы! – ответил свинопас.
– Как можно! – воскликнула фрейлина.
– Дешевле нельзя! – отрезал свинопас.
– Ну, что он сказал? – спросила принцесса.
– Право, и повторить нельзя! – ответила фрейлина. – Ужас что сказал!
– Так шепни мне на ухо.
И фрейлина шепнула.
– Вот нахал! – рассердилась принцесса и пошла было прочь, но… бубенчики зазвенели так приманчиво:
– Послушай, – сказала принцесса фрейлине. – Пойди спроси, не возьмёт ли он десяток поцелуев моих фрейлин?
– Нет, спасибо, – ответил свинопас. – Десять поцелуев принцессы, а иначе горшочек останется у меня.
– Как это неприятно! – проговорила принцесса. – Ну что ж, делать нечего! Придётся вам окружить нас, чтобы никто не подсмотрел.
Фрейлины обступили принцессу и загородили её своими пышными юбками.
Свинопас получил от принцессы десять поцелуев, а принцесса от свинопаса – горшочек.
Вот была радость! Весь вечер и весь следующий день горшочек не снимали с очага, и в городе не осталось ни одной кухни, от камергерской до сапожниковой, о которой не стало бы известно, какие кушанья в ней готовились.
Фрейлины прыгали и хлопали в ладоши:
– Мы знаем, у кого сегодня сладкий суп и блинчики! Мы знаем, у кого каша и свиные котлеты! Как интересно!
– Чрезвычайно интересно! – подтвердила обер-гофмейстерина.
– Да, но держите язык за зубами, я ведь дочь императора!
– Конечно, как же иначе! – воскликнули все. А свинопас (то есть принц, но его все считали свинопасом) даром времени не терял и смастерил трещотку; стоило этой трещоткой махнуть, как она начинала играть все вальсы и польки, какие только существуют на белом свете.
– Какая прелесть! – воскликнула принцесса, проходя мимо. – Вот так попурри! В жизни я не слыхала ничего лучше! Пойдите спросите, за сколько он отдаст этот инструмент. Но целоваться я больше не стану!
– Он требует сто поцелуев принцессы! – доложила фрейлина, побывав у свинопаса.
– Да что он, с ума сошёл? – воскликнула принцесса и пошла своей дорогой, но шагнула раза два и остановилась. – Надо поощрять искусство! – сказала она. – Ведь я дочь императора! Скажите свинопасу, что я, как и вчера, дам ему десять поцелуев, а остальные пусть дополучает с моих фрейлин.
– Да, но нам бы не хотелось… – заупрямились фрейлины.
– Вздор! – сказала принцесса. – Уж если я согласилась поцеловать его, то вы и подавно должны согласиться! Не забывайте, что я вас кормлю и плачу вам жалованье.
И фрейлине пришлось ещё раз отправиться к свинопасу.
– Сто поцелуев принцессы! – повторил он. – А нет – останемся каждый при своём.
– Станьте в круг! – скомандовала принцесса; и фрейлины обступили её, а свинопас принялся её целовать.
– Что это за сборище у свиных закут? – спросил император, когда вышел на балкон; он протёр глаза и надел очки. – Э, да это фрейлины опять что-то затеяли! Надо пойти посмотреть!
Он поправил задки своих туфель – они у него были совсем стоптанные – и быстро в них зашлёпал в ту сторону.
Император пришёл на задний двор и потихоньку подкрался к фрейлинам, которые были заняты подсчётом поцелуев – надо же было следить за тем, чтобы со свинопасом расплатились честь по чести и он получил не больше и не меньше того, что ему причиталось. Никто поэтому не заметил императора, и он стал на цыпочки.
– Это ещё что за шутки! – крикнул он, увидев, что его дочка целуется с свинопасом, и хлопнул её туфлей по темени как раз в ту минуту, когда свинопас получал от неё восемьдесят шестой поцелуй. – Вон отсюда! – в гневе заорал император и выгнал из своего государства и принцессу, и свинопаса.
И вот теперь принцесса стояла и плакала, свинопас бранился, а дождик поливал их обоих.
– Ах я несчастная! – ныла принцесса. – Отчего я не вышла за красавца принца! Ах, до чего же мне не повезло!
Меж тем свинопас зашёл за дерево, стёр с лица чёрную и коричневую краску, скинул простую одежду и явился перед принцессой в своём королевском платье. И так он был хорош собой, что принцесса сделала ему реверанс.
– Теперь я тебя презираю! – сказал он. – Ты не захотела выйти за принца! Ни соловья, ни розы ты не оценила, а согласилась целовать свинопаса за безделушки! Поделом же тебе!
Он вернулся в своё королевство и, крепко захлопнув за собой дверь, запер её на замок. А принцессе осталось только стоять да петь:
Жили-были двадцать пять оловянных солдатиков. Все они родились от одной матери – старой оловянной ложки, а значит, приходились друг другу родными братьями. Были они красавцы писаные: мундир синий с красным, ружьё на плече, взгляд устремлён вперёд!
«Оловянные солдатики!» – вот первое, что услыхали братья, когда открылась коробка, в которой они лежали. Это крикнул маленький мальчик и захлопал в ладоши. Солдатиков ему подарили в день его рождения, и он тотчас же стал расставлять их на столе. Оловянные солдатики походили друг на друга как две капли воды, и лишь один отличался от своих братьев: у него была только одна нога. Его отливали последним, и олова на него не хватило. Впрочем, он и на одной ноге стоял так же твёрдо, как другие на двух. И он-то как раз и отличился.
Мальчик расставил своих солдатиков на столе. Там было много игрушек, но красивее всех был чудесный замок из картона; сквозь его маленькие окна можно было заглянуть внутрь и увидеть комнаты. Перед замком лежало зеркальце, оно было совсем как настоящее озеро, а вокруг стояли маленькие деревья. По озеру плавали восковые лебеди и любовались своим отражением. Всё это радовало глаз, но очаровательнее всего была молоденькая девушка, стоявшая на пороге широко раскрытых дверей замка. Она тоже была вырезана из картона. Юбочка её была из тончайшей кисеи, узкая голубая ленточка спускалась с плеча к поясу. Ленточка была прикреплена сверкающей блёсткой, очень большой, – она могла бы закрыть всё личико девушки. Красавица эта была танцовщица. Она стояла на одной ножке, протянув руки вперёд, а другую ногу подняла так высоко, что оловянный солдатик не сразу её разглядел и сначала подумал, что красотка одноногая, как и он сам.
«Вот бы мне такую жену, – подумал оловянный солдатик. – Только она, наверное, знатного рода – она живёт в замке, а я в коробке; к тому же нас там целых двадцать пять штук. Нет, в коробке ей не место, но познакомиться с ней всё же не мешает!» – и, растянувшись во всю длину, он спрятался за табакеркой, тоже стоявшей на столе. Отсюда он мог не отрываясь смотреть на хорошенькую танцовщицу, которая всё стояла на одной ножке, никогда не теряя равновесия.
Вечером всех других солдатиков уложили обратно в коробку, и люди тоже легли спать. Тогда игрушки сами стали играть в гости, потом в войну, а потом устроили бал. Оловянные солдатики завозились в коробке – им тоже захотелось поиграть, но они не могли приподнять крышки. Щелкунчик кувыркался, а грифель пошёл плясать по аспидной доске. Поднялся такой шум и гам, что проснулась канарейка и тоже заговорила, да ещё стихами! Только солдатик и танцовщица не сдвинулись с места. Она по-прежнему стояла на одной ножке, протянув руки вперёд, а он застыл с ружьём на плече и ни на минуту не спускал глаз с девушки.
Пробило двенадцать. И вдруг – щёлк, щёлк! Это раскрылась табакерка. Табака в табакерке не было; в ней сидел маленький чёрный тролль, очень искусной работы.
– Эй, оловянный солдатик! – крикнул тролль. – Перестань пучить глаза на то, что не про твою честь!
Но оловянный солдатик сделал вид, будто не слышит.
– Ну погоди! Придёт утро, увидишь! – сказал тролль.
Утром дети проснулись и переставили оловянного солдатика на окно. И тут – то ли по вине тролля, то ли по вине сквозняка – окно распахнулось, и наш солдатик полетел кувырком с третьего этажа. Вот страшно-то было! Он упал на голову, а его каска и штык застряли между булыжниками, – и он так и остался стоять на голове, задрав ногу кверху.
Служанка и младший из мальчиков сейчас же выбежали на улицу искать солдатика. Искали, искали, чуть было не раздавили его и всё-таки не нашли. Крикни солдатик: «Я тут!» – они, конечно, увидели бы его, однако он считал неприличным громко кричать на улице, да ещё будучи в мундире.
Но вот пошёл дождь; он шёл всё сильнее и сильнее и наконец хлынул как из ведра, а когда перестал, на улицу выбежали мальчишки. Их было двое, и один из них сказал:
– Смотри, вон оловянный солдатик. Давай-ка отправим его в плавание!
Они сделали из газеты лодочку, поставили в неё оловянного солдатика и пустили её по водосточной канаве. Лодочка плыла, а мальчишки бежали рядом и хлопали в ладоши. Боже ты мой! Как бились волны о стенки канавки, какое сильное в ней было течение! Да и немудрено, ведь ливень был славный! Лодочка то ныряла, то взлетала на гребень волны, то вертелась, и оловянный солдатик вздрагивал; но он был стойкий и всё так же невозмутимо смотрел вперёд, держа ружьё на плече.
Вот лодочка подплыла под мостик, и стало так темно, что солдатику показалось, будто он снова попал в свою коробку.
«Куда ж это меня несёт? – думал он. – Всё это проделки тролля! Вот если бы в лодочке со мной сидела маленькая танцовщица, тогда пускай бы хоть и вдвое темнее было».
В эту минуту из-под мостика выскочила большая водяная крыса – она здесь жила.
– А паспорт у тебя есть? – крикнула крыса. – Предъяви паспорт.
Но оловянный солдатик молчал и ещё крепче прижимал к себе ружьё. Лодочка плыла всё дальше, а крыса плыла за ней. Ох, как она скрежетала зубами, крича встречным щепкам и соломинкам:
– Держите его! Держите! Он не уплатил дорожной пошлины, не предъявил паспорта!
Лодочку понесло ещё быстрее; скоро она должна была выплыть из-под мостика – оловянный солдатик уже видел свет впереди, – но тут раздался грохот до того страшный, что, услышав его, любой храбрец задрожал бы от страха. Подумать только: канавка кончалась, и вода падала с высоты в большой канал! Оловянному солдатику грозила такая же опасность, какой подверглись бы мы, если бы течение несло нас к большому водопаду.
Но вот лодка выплыла из-под мостика, и ничто уже не могло её остановить. Бедный солдатик держался всё так же стойко, даже глазом не моргнул. И вдруг лодка завертелась, потом накренилась, сразу наполнилась водой и стала тонуть. Оловянный солдатик уже стоял по шею в воде, а лодка всё больше размокала и погружалась всё глубже; теперь вода покрыла солдатика с головой. Он вспомнил о прелестной маленькой танцовщице, которую ему не суждено больше увидеть, и в ушах у него зазвучала песенка:
Бумага совсем размокла, прорвалась, и солдатик уже стал тонуть, но в этот миг его проглотила большая рыба.
Ах, как темно было у неё в глотке! Ещё темнее, чем под мостиком, и в довершение всего так тесно! Но оловянный солдатик и тут держался стойко – он лежал, вытянувшись во всю длину, с ружьём на плече.
А рыба, проглотив его, стала неистово метаться, бросаясь из стороны в сторону, но вскоре затихла. Прошло некоторое время, и вдруг во тьме, окружавшей солдатика, молнией блеснуло что-то блестящее, потом стало совсем светло и кто-то громко воскликнул: «Оловянный солдатик!»
Вот что произошло: рыбу поймали и снесли на рынок, а там кто-то купил её и принёс на кухню, где кухарка разрезала рыбу острым ножом; увидев солдатика, она взяла его двумя пальцами за талию и отнесла в комнату. Вся семья собралась поглядеть на удивительного человечка, который совершил путешествие в рыбьем брюхе, но оловянный солдатик не возгордился.
Его поставили на стол, и вот – чего только не бывает на свете! – солдатик снова очутился в той же самой комнате, где жил раньше, и увидел тех же знакомых ему детей. Те же игрушки по-прежнему стояли на столе, и тот же чудесный замок с прелестной маленькой танцовщицей. Она всё так же прямо держалась на одной ножке, высоко подняв другую, – ведь она тоже была стойкая! Всё это так растрогало оловянного солдатика, что из глаз его чуть не покатились оловянные слёзы. Но солдату плакать не полагается, и он только посмотрел на танцовщицу, а она на него. Но ни он, ни она ни слова не вымолвили.
Вдруг один из малышей схватил солдатика и швырнул его прямо в печку – неизвестно зачем, должно быть, его подучил злой тролль, сидевший в табакерке.
Теперь солдатик стоял в топке, освещенный ярким пламенем, и было ему нестерпимо жарко; он чувствовал, что весь горит, но что сжигало его – пламя или любовь, этого он и сам не знал. Краски на нём полиняли, но было ли то от горя, или же они сошли ещё во время его путешествия, этого тоже никто не знал. Он не сводил глаз с маленькой танцовщицы, она тоже смотрела на него, и он чувствовал, что тает, однако всё ещё стоял прямо, с ружьём на плече. Но вдруг дверь в комнату распахнулась, сквозняк подхватил танцовщицу, и она, как мотылёк, впорхнула в печку, прямо к оловянному солдатику, вспыхнула ярким пламенем – и её не стало. Тут оловянный солдатик совсем расплавился. От него остался только крошечный кусочек олова. На следующий день, когда служанка выгребала золу, она нашла в топке оловянное сердечко. А от танцовщицы осталась только блёстка. Но она уже не сверкала – почернела, как уголь.
В большом лесу на опушке жил бедный дровосек со своей женой и двумя детьми: мальчика звали Гензель, а девочку – Гретель.
У бедняка было в семье и скудно, и голодно; а иногда и хлеба не бывало.
И вот однажды вечером он сказал своей жене со вздохом:
– Не знаю, право, как нам и быть! Как будем мы детей кормить, когда и самим-то есть нечего!
– А знаешь ли что, муженёк, – отвечала жена, – завтра рано утром выведем детей в самую чащу леса, там разведём огонёк и дадим ещё по кусочку хлеба в запас, а затем уйдём на работу и оставим их там одних. Они оттуда не найдут дороги домой, и мы от них избавимся.
– Нет, жёнушка, – сказал муж, – этого я не сделаю. Невмоготу мне своих деток в лесу одних оставлять – ещё, пожалуй, придут дикие звери да и растерзают.
– Так разве же лучше будет, – отвечала она, – если мы все четверо станем умирать от голода?
И до тех пор его пилила, что он, наконец, согласился.
– А всё же жалко мне бедных деток, – сказал он.
А дети-то с голоду тоже заснуть не могли и слышали всё, что мачеха говорила их отцу. Гретель заплакала горькими слезами и сказала Гензелю:
– Пропали наши головы!
– Полно, Гретель, – сказал Гензель, – не печалься! Я как-нибудь ухитрюсь помочь беде.
И когда отец с мачехой уснули, он поднялся с постели, отворил дверь, да и выскользнул из дома.
Месяц светил ярко, и белые камешки, которых много валялось перед домом, блестели, словно монетки. Гензель наклонился и столько набрал их в карман, сколько влезть могло. Потом вернулся домой и сказал сестре:
– Успокойся и усни: Бог нас не оставит.
И улёгся в свою постельку.
Чуть только стало светать, ещё и солнце не всходило – пришла к детям мачеха и стала их будить:
– Ну, ну, поднимайтесь, лентяи, пойдём в лес за дровами.
Затем она дала каждому по кусочку хлеба на обед и сказала:
– Вот вам хлеб на обед, только смотрите, прежде обеда его не съешьте, ведь уж больше-то вы ничего не получите.
Гретель взяла хлеб к себе в фартучек, потому что у Гензеля карман был полнёхонек камней. И они все вместе направились в лес.
Пройдя немного, Гензель приостановился и оглянулся на дом, и потом ещё и ещё раз.
Отец спросил его:
– Гензель, что ты всё зеваешь и отстаёшь? Изволь-ка прибавить шагу.
– Ах, батюшка, – сказал Гензель, – я всё смотрю на свою белую кошечку: сидит она на крыше, словно со мной прощается.
Мачеха сказала:
– Да это вовсе и не кошечка твоя, а белая труба блестит на солнце.
А Гензель и не думал смотреть на кошечку, он всё только потихонечку выбрасывал на дорогу из своего кармана по камешку.
Когда они пришли в чащу леса, отец сказал:
– Ну, собирайте, детки, валежник, а я разведу вам огонёк, чтобы вы не озябли.
Гензель и Гретель натаскали хворосту и навалили его гора-горой. Костёр запалили, и, когда огонь разгорелся, мачеха сказала:
– Прилягте к огоньку, детки, и отдохните; а мы пойдём в лес и нарубим дров. Когда мы закончим работу, то вернёмся к вам и возьмём с собой.
Гензель и Гретель сидели у огня, и, когда наступил час обеда, они съели свои кусочки хлеба. А так как им слышны были удары топора, то они и подумали, что их отец где-нибудь тут же, недалеко.
А постукивал-то вовсе не топор, а простой сук, который отец подвязал к сухому дереву: его ветром раскачивало и ударяло о дерево.
Сидели они, сидели, стали у них глаза слипаться от усталости, и они крепко уснули.
Когда же они проснулись, кругом была тёмная ночь. Гретель стала плакать и говорить:
– Как мы из лесу выйдем?
Но Гензель её утешал:
– Погоди немножко, пока месяц взойдёт, тогда уж мы найдём дорогу.
И точно, как поднялся на небе полный месяц, Гензель взял сестричку за руку и пошёл, отыскивая дорогу по камешкам, которые блестели, как новенькие монеты, и указывали им путь.
Всю ночь напролёт шли они и на рассвете пришли-таки к отцовскому дому. Постучались они в двери, и когда мачеха отперла и увидела, кто стучался, то сказала им:
– Ах вы, дрянные дети, что вы так долго заспались в лесу? Мы уж думали, что вы и совсем не вернётесь.
А отец очень им обрадовался: его и так уж совесть мучила, что он их одних покинул в лесу.
Вскоре после того нужда опять наступила страшная, и дети услышали, как мачеха однажды ночью снова стала говорить отцу:
– Мы опять всё съели; в запасе у нас всего-навсего полкаравая хлеба, а там уж и песне конец! Ребят надо спровадить; мы их ещё дальше в лес заведём, чтобы они уж никак не могли разыскать дороги к дому. А то и нам пропадать вместе с ними придётся.
Тяжело было на сердце у отца, и он подумал: «Лучше было бы последние крохи разделить со своими детками». Но жена и слушать его не хотела, ругала его и высказывала ему всякие упрёки. И так как он уступил жене первый раз, должен был уступить и второй.
А дети не спали и к разговору прислушивались. Когда родители заснули, Гензель, как и в прошлый раз, поднялся с постели и хотел набрать камешков, но мачеха заперла дверь на замок, и мальчик никак не мог выйти из дома. Но он всё же успокаивал сестричку и говорил ей:
– Не плачь, Гретель, и спи спокойно. Бог нам поможет.
Рано утром пришла мачеха и подняла детей с постели. Они получили по куску хлеба – ещё меньше того, который был им выдан прошлый раз.
По пути в лес Гензель раскрошил свой кусок в кармане, часто приостанавливался и бросал крошки на землю.
– Гензель, что ты всё останавливаешься и оглядываешься? – сказал ему отец.
– Я оглядываюсь на своего голубка, который сидит на крыше и прощается со мной, – отвечал Гензель.
– Это вовсе не голубок твой, – сказала ему мачеха, – это труба белеет на солнце.
Но Гензель всё же мало-помалу успел разбросать все крошки по дороге.
Мачеха ещё дальше завела детей в лес, туда, где они никогда не бывали.
Опять был разведён большой костёр, и мачеха сказала им:
– Посидите-ка здесь, и если устанете, то можете и поспать немного. Мы пойдём в лес дрова рубить, а вечером, как кончим работу, зайдём за вами и возьмём вас с собой.
Когда наступил час обеда, Гретель поделилась своим куском хлеба с Гензелем, который свою порцию раскрошил по дороге.
Потом они уснули, и уж завечерело, а между тем никто не приходил за бедными детками.
Проснулись они уже тогда, когда наступила тёмная ночь, и Гензель, утешая свою сестричку, говорил:
– Погоди, Гретель, вот взойдёт месяц, тогда мы все хлебные крошечки увидим, которые я разбросал, по ним и отыщем дорогу домой.
Но вот и месяц взошёл, и собрались они в путь-дорогу, а не могли отыскать ни одной крошки, потому что тысячи птиц, порхающих в лесу и в поле, давно уже те крошки поклевали.
Гензель сказал сестре:
– Как-нибудь найдём дорогу, – но дороги они не нашли.
Так шли они всю ночь и ещё один день с утра до вечера и всё же не могли выйти из леса и очень проголодались, потому что питались одними ягодами, которые находили по дороге. И так как они притомились и уже еле на ногах держались, то легли они опять под деревом и заснули.
Настало третье утро с тех пор, как они покинули родительский дом. Пошли они опять по лесу, но сколько ни шли, всё только глубже уходили в чащу.
В полдень увидели они перед собой прекрасную белоснежную птичку; сидела она на ветке и распевала так сладко, что они приостановились и стали к её пению прислушиваться. Пропев свою песенку, она расправила крылышки и полетела, и они пошли за ней следом, пока не пришли к избушке, на крышу которой птичка уселась.
Подойдя к избушке поближе, они увидели, что она вся из хлеба построена и печеньем покрыта, а окошки у неё были из чистого сахара.
– Вот мы за неё и примемся, – сказал Гензель, – и покушаем. Я съем кусок крыши, а ты, Гретель, можешь себе от окошка кусок отломить – оно, наверное, сладкое.
Гензель потянулся и отломил себе кусочек крыши, а Гретель подошла к окошку и стала объедать оконницу.
Тут из избушки вдруг раздался пискливый голосок:
А дети на это отвечали:
и продолжали по-прежнему кушать.
Гензель, которому крыша пришлась очень по вкусу, отломил себе порядочный кусок от неё, а Гретель достала себе целую круглую оконницу, тут же у избушки присела и лакомилась – и вдруг распахнулась настежь дверь в избушке, и старая-престарая старуха вышла из неё, опираясь на костыль.
Гензель и Гретель так перепугались, что даже выронили свои лакомства из рук. А старуха только покачала головой и сказала:
– Э-э, детушки, кто это вас сюда привёл? Войдите-ка ко мне и останьтесь у меня.
Она взяла детей за руки и ввела их в свою избушечку. Там на столе стояла уже обильная еда: молоко и сахарное печенье, яблоки и орехи. А затем деткам были постланы две чистенькие постельки, и Гензель с сестричкой, когда улеглись в них, подумали, что в самый рай попали.
Но старуха только прикинулась ласковой. На самом деле была она злой ведьмой, которая подстерегала детей, и свой сладкий домик построила, чтобы их приманивать. Когда какой-нибудь ребёнок попадался в её лапы, она его убивала, варила и съедала, и это было для неё праздником. Глаза у ведьм красные и подслеповатые, но чутьё у них такое же тонкое, как у зверей, и они издалека чуют приближение человека. Когда Гензель и Гретель только ещё подходили к её избушке, она уже злобно посмеивалась и думала: «Эти уж попались – небось, не ускользнуть им от меня».
Рано утром, прежде чем дети проснулись, она уже поднялась, и, когда увидела, как они сладко спят и как румянец играет на их щёчках, она пробормотала про себя: «Лакомый это будет кусочек!»
Тогда взяла она Гензеля своими жёсткими руками и отнесла его в маленькую клетку, и заперла решётчатой дверкой. Он мог там кричать сколько душе угодно – никто бы его и не услышал. Потом пришла она к сестричке, растолкала её и крикнула:
– Ну, поднимайся, лентяйка, натаскай воды, свари своему брату чего-нибудь повкуснее. Я его стану откармливать, а когда он ожиреет, я его съем.
Гретель стала было горько плакать, но только слёзы даром тратила – пришлось ей всё то исполнить, чего от неё злая ведьма требовала.
Вот и стали бедному Гензелю варить самое вкусное кушанье, а сестричке его доставались одни только объедки.
Каждое утро пробиралась старуха к его клетке и кричала ему:
– Гензель, протяни-ка мне палец, дай пощупаю, скоро ли ты откормишься?
А Гензель просовывал ей сквозь решётку косточку, и подслеповатая старуха не могла заметить его проделки и только дивилась тому, что он совсем не жиреет.
Когда прошло недели четыре, а Гензель по-прежнему не жирел, тогда старуху одолело нетерпенье, и она не захотела дольше ждать.
– Эй, Гретель, – крикнула она сестричке, – проворней наноси воды: завтра хочу я Гензеля заколоть и сварить, какой он ни есть – худой или жирный!
Ах, как сокрушалась бедная сестричка, когда пришлось ей воду носить, и какие крупные слёзы катились у неё по щекам!
– Боже милостивый! – воскликнула она. – Помоги же ты нам! Ведь если бы дикие звери растерзали нас в лесу, так мы бы, по крайней мере, вместе умерли!
– Перестань пустяки молоть! – крикнула на неё старуха. – Всё равно ничто тебе не поможет!
Рано утром Гретель должна была выйти из дома, повесить котелок с водой и развести под ним огонь.
– Сначала займёмся печеньем, – сказала старуха, – я уж печь затопила и тесто вымесила.
И она толкнула бедную Гретель к печи, из которой пламя даже выбивалось наружу.
– Полезай туда, – сказала ведьма, – да посмотри, достаточно ли в ней жару и можно ли сажать в неё хлебы.
И когда Гретель наклонилась, чтобы заглянуть в печь, ведьма собиралась уже притворить печь заслонкой: «Пусть и она там испечётся, тогда и её тоже съем».
Однако Гретель поняла, что у неё на уме, и сказала:
– Да я и не знаю, как туда лезть, как попасть внутрь?
– Глупая! – сказала старуха. – Да ведь устье-то у печки настолько широкое, что я бы и сама туда влезть могла, – да, подойдя к печке, и сунула в неё голову.
Тогда Гретель так толкнула ведьму, что та разом очутилась в печке, и захлопнула за ведьмой печную заслонку, и даже засовом задвинула. Ух, как страшно взвыла ведьма! Но Гретель убежала, и злая ведьма должна была сгореть.
А Гретель тем временем бросилась к Гензелю, отперла клетку и крикнула ему:
– Гензель! Мы с тобой спасены – ведьмы нет больше!
Тогда Гензель выпорхнул из клетки, как птичка, когда ей отворят дверку.
О, как они обрадовались, как обнимались, как прыгали кругом, как целовались! И так как им уж некого было бояться, то они вошли в избушку ведьмы, в которой по всем углам стояли ящики с жемчугом и драгоценными каменьями.
– Эти камешки будут получше голышей, – сказал Гензель и набил ими свои карманы, сколько влезло. А Гретель сказала:
– Я тоже хочу немножечко этих камешков захватить домой, – и насыпала их полный фартучек.
– Ну, а теперь пора в путь-дорогу, – сказал Гензель, – чтобы выйти из этого заколдованного леса.
И они пошли и через два часа пути пришли к большому озеру.
– Нам тут не перейти, – сказал Гензель, – не вижу я ни жердинки, ни мосточка.
– И кораблика никакого нет, – сказала сестричка. – Зато вон там плавает белая уточка. Если я её попрошу, она поможет нам переправиться.
И крикнула уточке:
Уточка тотчас к ним подплыла, и Гензель сел к ней на спинку и стал звать сестру, чтобы та села с ним рядышком.
– Нет, – отвечала Гретель, – уточке будет тяжело; она нас обоих перевезёт поочерёдно.
Так и поступила добрая уточка, и после того, как они благополучно переправились и некоторое время ещё шли по лесу, лес стал им казаться всё больше и больше знакомым, и наконец они увидели вдали дом отца своего.
Тогда они пустились бежать, добежали до дому, ворвались в него и бросились отцу на шею.
У бедняги не было ни часу радостного с тех пор, как он покинул детей своих в лесу; а мачеха тем временем умерла.
Гретель тотчас вытрясла весь свой фартучек – и жемчуг, и драгоценные камни так и рассыпались по всей комнате, да и Гензель тоже стал их пригоршнями доставать из своего кармана.
Больше им о пропитании не надо было думать, и стали они жить да поживать, да радоваться.
Жил да был на свете человек, у которого было три сына. Самого младшего звали Ганс-Дурак, и все его презирали и высмеивали и при каждом удобном случае обижали.
Однажды старший отправился в лес дрова рубить. Мать дала ему про запас добрый пирог и бутылку вина, чтобы он не голодал и жажды не знал.
Когда он пришёл в лес, повстречался ему старый седенький человечек, пожелал ему доброго утра и сказал:
– Я голоден, и жажда меня мучит – дай мне отведать кусочек твоего пирога и выпить глоток твоего вина.
Умный сын отвечал:
– Если я дам тебе отведать своего пирога да отхлебнуть своего вина, так мне и самому ничего не останется. Проваливай! – и, не обращая на человечка внимания, пошёл дальше.
Когда же он стал обтёсывать одно дерево, то ударил топором мимо да попал по своей же руке, и пришлось ему уйти домой и перевязать руку. Так отплатил ему маленький седенький человечек за его скупость.
Затем пошёл второй сын в лес, и мать точно так же, как старшему, дала и ему про запас пирог и бутылку вина. И ему тоже повстречался старенький, седенький человечек и стал у него просить кусочек пирога и глоток вина.
Но и второй сын отвечал ему весьма разумно:
– То, что я тебе отдам, у меня убудет, проваливай! – и, не оглядываясь на человечка, пошёл своей дорогой.
И он тоже был за это наказан: едва успел он сделать удар-другой по дереву, как рубанул себе по ноге, да так, что его отнесли домой на руках.
Тогда сказал Ганс-Дурак:
– Батюшка, дозволь мне разочек в лес сходить, дров нарубить.
– Что ты в этом смыслишь? Вот братья твои и поумнее тебя, да какого себе ущерба наделали! Не ходи!
Ганс, однако же, просил да просил до тех пор, пока отец не сказал:
– Да ну, ступай! Авось тебя твоя беда уму-разуму научит!
А мать про запас только и дала ему, что лепёшку на воде, в золе выпеченную, да бутылку прокисшего пива.
Пришёл он в лес, и ему тоже повстречался старенький, седенький человечек и сказал:
– Мне есть и пить хочется, дай мне кусочек твоей лепёшки и глоточек твоего питья.
Ганс ответил ему:
– Да у меня только и есть, что лепёшка, на воде замешанная, а в бутылке прокисшее пиво. Если это тебе любо, так сядем да поедим вместе.
Вот и уселись они, и каково же было удивление Ганса, когда он полез за своей лепёшкой, а вынул отличный пирог; откупорил бутылку, а в бутылке вместо прокисшего пива оказалось доброе винцо!
Попили они, поели, и сказал человечек:
– Сердце у тебя доброе, и ты со мной охотно поделился всем, что у тебя было; за это и я хочу наделить тебя счастьем. Вот стоит старое дерево; сруби его и в корневище найдёшь подарок.
Затем человечек распрощался с Гансом.
Пошёл Ганс к дереву, подрубил его и, когда оно упало, увидел в корневище золотого гуся. Поднял он гуся, захватил с собою и зашёл по пути в гостиницу, где думал переночевать.
У хозяина той гостиницы было три дочери. Как увидели они золотого гуся, так и захотелось им посмотреть поближе, что это за диковинная птица, и добыть себе хоть одно из её золотых пёрышек.
Старшая подумала: «Уж я улучу такую минутку, когда можно будет выхватить у него пёрышко», – и, когда Ганс куда-то отлучился, она и ухватила гуся за крыло…
Но увы! И пальцы, и вся рука девушки так и пристали к крылу, словно припаянные!
Вскоре после того подошла и другая. Она тоже только о том и думала, как бы ей добыть себе золотое пёрышко, но едва только она коснулась своей сестры, как приклеилась к ней, так что и оторваться не могла.
Наконец подошла и третья с тем же намерением; и хоть сёстры кричали ей, чтобы она не подходила и не прикасалась, но она их не послушалась. И подбежала, и чуть только коснулась своих сестёр, так и прилипла к ним.
И должны были они всю ночь провести с гусем. На другое утро Ганс подхватил гуся под мышку и пошёл своей дорогой, нимало не тревожась о том, что вслед за гусем волоклись и три девушки, которые к гусю приклеились.
Среди поля на дороге повстречался им пастор, и когда увидел это странное шествие, то сказал:
– Да постыдитесь же, дрянные девчонки! Как вам не совестно бежать следом за этим молодым парнем?
При этом он схватил младшую за руку и хотел отдёрнуть. Но едва он коснулся её, так и прилип к её руке, и сам был вынужден бежать за тремя девушками.
Немного спустя повстречался им причетник и не без удивления увидел господина пастора, который плёлся следом за девушками. Он тотчас крикнул:
– Господин пастор, куда это вы так поспешно изволите шествовать? Не забудьте, что нам с вами ещё придётся крестить сегодня, – и он тоже подбежал к пастору и ухватил было его за рукав, но так и прилип к рукаву.
Когда они все пятеро плелись вслед за гусем, повстречались им ещё два мужика, которые возвращались с поля с лопатами на плече. Пастор подозвал их и попросил как-нибудь освободить его и причетника из этой связки. Но едва только те коснулись причетника, как и они пристали к связке, и таким образом их уже побежало семеро за Гансом и его гусем.
Так пришли они путём-дорогою в город, где правил король, у которого дочь была такая задумчивая, что её никто ничем рассмешить не мог. И издал король указ, по которому тот, кому удалось бы рассмешить королевскую дочь, должен был жениться на ней.
Ганс, прослышав о таком указе, тотчас пошёл со своим гусем и всей свитой к королевской дочке, и когда она увидела семерых человек, которые бежали за гусем, то расхохоталась так, что долго не могла остановиться.
И тогда Ганс потребовал, чтобы она вышла за него замуж. Но будущий зять королю не понравился, он стал придумывать разные увёртки и наконец сказал, что отдаст за него дочь только тогда, когда он приведёт ему такого опивалу, который бы мог один целый погреб выпить.
Ганс вспомнил о седеньком человечке, пошёл в тот же лес и на том месте, где он срубил дерево, увидел того же самого человечка, и сидел он там очень грустный.
Ганс спросил его, что у него за горе на сердце. Тот отвечал:
– Меня томит такая жажда, что я её ничем утолить не могу. Холодной воды у меня желудок не переносит; а бочку вина я выпил, но что значит одна капля, коли выплеснешь её на раскалённый камень?
– Ну, так я могу тебе в горе помочь, – сказал Ганс. – Пойдём со мной, и я утолю твою жажду.
Он привёл человечка в королевский погреб, и тот набросился на большие бочки вина и пил, и пил, так что у него и пятки от питья раздуло, и, прежде чем миновали сутки, уже осушил весь погреб.
Ганс снова потребовал у короля свою невесту, но король рассердился на то, что дрянной парнишка, которого называли Дураком, смел думать о женитьбе на его дочери. Поэтому король поставил новое условие: прежде чем жениться на королевне, Ганс должен был найти такого объедалу, который бы мог один съесть целую гору хлеба.
Ганс, недолго думая, прямо направился в лес и увидел на том же месте человечка, который подтягивал себе что есть мочи живот ремнём и приговаривал:
– Вот сейчас съел я полнёхонькую печь ситного хлеба, но что может значить этот пустяк, когда такой голод мучит! Желудок у меня пустёхонек, и приходится мне утягивать себе живот ремнём как можно туже, чтобы не умереть с голоду.
Ганс очень обрадовался, услышав эти речи.
– Пойдём со мной, – сказал он, – я тебя накормлю досыта.
И повёл человечка ко двору. А король приказал свезти всю муку со своего королевства и испечь из той муки огромную хлебную гору. Но лесной человек как припал к той горе да принялся есть, так горы в один день как не бывало!
И в третий раз Ганс потребовал у короля свою невесту, а король ещё раз постарался увильнуть и сказал, чтобы Ганс добыл такой корабль, который и по воде плывёт, и по земле катится.
– Как только ты ко мне на том корабле приплывёшь, – сказал король, – так тотчас и выдам за тебя мою дочь замуж.
Ганс прямёхонько прошёл в лес и увидел там седенького человечка, с которым он поделился своей лепёшкой, и тот сказал ему:
– Я за тебя и пил, и ел, и дам тебе такой корабль, какой тебе нужен. Всё это я делаю потому, что ты был ко мне жалостливым и сострадательным.
И дал он ему такой корабль, который и по земле, и по воде мог одинаково ходить. И когда король тот корабль увидел, он уж не мог Гансу отказать в руке своей дочери.
Свадьба была сыграна торжественно, а по смерти короля Ганс наследовал всё его королевство и долгое время жил со своей супругой в довольстве и согласии.
В своей избушке жила бедная вдова, а перед избушкой был у неё садик, и в саду росли два розовых куста: на одном из них розы были белые, на другом – красные.
И были у вдовы две дочки: одну звали Белоснежкой, а другую – Алоцветик. И были они такие добрые, славные, трудолюбивые, что лучше их нельзя было себе детей представить. Белоснежка была только потише, чем Алоцветик. Алоцветик любила бегать по полям и лугам, собирать цветы и ловить бабочек, а Белоснежка больше сидела дома и помогала матери по хозяйству.
Обе девочки так любили друг друга, что всегда шли рука об руку, когда вместе уходили из дома. И если Белоснежка, бывало, скажет: «Мы не покинем друг друга», – то Алоцветик отвечала: «Пока живы». А мать к этому добавляла: «Что у вас есть – всё пополам».
Часто бегали они вместе по лесу и собирали ягоды, и ни один зверь им зла не делал. Зайчик из их рук съедал капустный листочек, дикая козочка спокойно паслась около них, олень весело прыгал, а птички слетали с ветвей и пели, как умели.
Обе сестрицы соблюдали в хижине матери такую чистоту, что любо-дорого посмотреть было.
Летом Алоцветик до пробуждения матери ставила на столик у её кровати букет цветов и в нём – по розе с каждого куста.
Зимой Белоснежка разводила огонь в очаге и подвешивала над огнём на крюке медный котёл, который блестел, как золото – так он был начищен.
Вечером, бывало, скажет мать: «Ступай, Белоснежка, да запри-ка дверь на задвижку», – и тогда садились они у очага, и мать, надев очки, читала им из большой книги, а обе девочки слушали, сидя около неё, и пряли. Рядом с ними на полу лежал барашек; а позади их на шестке, подвернув головку под крылышко, сидел белый голубок.
Однажды зимним вечером, когда они так сидели у очага, кто-то постучался в дверь. Мать сказала:
– Поскорее отопри, Алоцветик. Это, может быть, путник, ищущий приюта.
Алоцветик пошла и отодвинула задвижку, думая, что стучится какой-нибудь бедняк. Но оказалось, что стучался медведь, который просунул в дверь свою огромную чёрную голову.
Алоцветик громко вскрикнула и отскочила, барашек заблеял, голубок встрепенулся, а Белоснежка быстренько спряталась за материну кровать.
Но медведь заговорил:
– Не бойтесь, я вам зла не сделаю. Я очень озяб и хочу немного у вас обогреться.
– Ах, ты, бедный медведь! – сказала мать. – Ложись у огня да смотри, чтобы твоя шуба не загорелась.
А потом крикнула:
– Белоснежка, Алоцветик! Выходите, медведь вам никакого зла не сделает!
Мало-помалу все перестали бояться медведя. Медведь сказал:
– Детки! Выбейте-ка мне немного снег из моей шубы.
И девочки принесли метёлку, и вычистили на нём мех, а медведь растянулся у огня и ворчал от удовольствия.
Немного погодя они совсем привыкли к медведю и стали над ним подшучивать. Они ерошили ему шерсть руками, ворочали его с боку на бок и смеялись. Медведь всё это терпел, и только когда они уж слишком его донимали, говорил им в шутку:
– Вы на меня не очень нападайте! Поосторожнее! Жениха не убивайте!
Когда пришло время ложиться спать, мать сказала медведю:
– Ты можешь лежать тут у очага; тут ты укроешься от холода и непогоды.
На рассвете дети его выпустили, и он ушёл в лес.
С той поры медведь приходил к ним каждый вечер, ложился у очага и давал девушкам полную возможность с ним забавляться; и они к нему так привыкли, что, бывало, и дверь не запирали до тех пор, пока не явится их косматый приятель.
Наступила весна, и всё зазеленело кругом. Однажды медведь сказал Белоснежке:
– Теперь мне нужно уйти, и я целое лето не приду к вам.
– Куда же ты уходишь? – спросила Белоснежка.
– Я должен уйти в лес и стеречь мои сокровища от злых карликов. Зимой, когда земля замерзает, они прячутся в подземельях и не могут оттуда выбраться. Но теперь, когда от солнца земля прогрелась, они выходят наверх, разыскивают сокровища и уносят в свои пещеры.
Белоснежка очень грустила, расставаясь с медведем. Когда медведь уходил, то зацепился за дверной крюк и оборвал себе кусочек шкуры. Белоснежке показалось, будто из-под шерсти сверкнуло золото; но она не была уверена в том, что видела. А медведь бросился бежать и вскоре скрылся за деревьями.
Спустя некоторое время мать послала дочерей в лес за хворостом. В лесу они увидели большое поваленное дерево, около которого в траве что-то прыгало и металось. Подойдя ближе, девочки разглядели карлика: лицо у него было старое и морщинистое, а борода длинная и белая, как снег. Кончик бороды защемился в трещине дерева, и бедняга метался туда и сюда и никак не мог вырваться. Он глянул на девочек огненно-красными глазами и крикнул:
– Ну, что вы уставились? Не можете, что ли, подойти и помочь мне?
– Как же это с тобой приключилось? – спросила Алоцветик.
– Глупая, любопытная гусыня! – отвечал карлик. – Я хотел расколоть дерево вдоль, чтобы потом расщепить его на лучины. Если поленья толсты, то кушанье легко подгорает: ведь мы готовим себе понемногу и не объедаемся так, как вы, жадные люди! Вот я и загнал туда клин, и всё было бы удачно, да клин выскочил и дерево защемило мою прекрасную седую бороду. Ну, что вы смеётесь, глупые девчонки?! Фу, какие вы скверные!
Девушки старались изо всех сил, однако не могли вытащить бороду, которая крепко застряла в расщелине.
– Я сбегаю и позову людей на помощь! – сказала Алоцветик.
– Эх вы, полоумные! – прошамкал карлик. – Зачем звать людей? Мне и вас-то обеих вполне достаточно! Или вы ничего лучше придумать не можете?
– Потерпи немножко, – сказала Белоснежка, – я тебе помогу как-нибудь! – И она вытащила из кармана ножницы и отрезала кончик бороды.
Как только карлик почувствовал себя свободным, так подхватил мешок с золотом, припрятанный у корней дерева, и проворчал про себя:
– Неотёсанные люди! Отрезали кусок моей чудной бороды! Чтоб вам пусто было! – взвалил мешок на спину и ушёл, даже не удостоив девушек взглядом.
Несколько времени спустя сёстры решили наловить рыбы к столу. Подойдя к ручью, они увидели, что как бы большой кузнечик прыгает около воды, словно собираясь в неё броситься. Они подбежали и узнали карлика.
– Куда это ты? – спросила Алоцветик. – Уж не в воду ли кинуться собираешься?
– Не такой я дурак! – крикнул карлик. – Разве вы не видите, что проклятая рыбина меня туда тащит?
Оказалось, что он сидел и удил рыбу, и на беду ветром его бороду спутало с леской. А тут на удочку попалась большая рыба, и у карлика не хватало сил её вытянуть: рыба его одолевала и тащила за собою в воду. Как он ни хватался за травы и коренья, ничто не помогало; он мотался из стороны в сторону вместе с рыбой и ежеминутно опасался, что она утащит его в воду.
Девочки подоспели как раз вовремя, подхватили карлика и крепко его держали, стараясь отцепить бороду от удочки: но усилия их были напрасными. Оставалось одно: вынуть ножницы и отрезать бороду от лески.
Когда карлик это увидел, он стал кричать:
– Ах вы, дуры! Как смеете вы меня позорить! Мало вам того, что вы у меня отрезали конец бороды, так теперь вы ещё обрезаете её лучшую часть! В таком виде я даже не посмею показаться на глаза своим братьям!
Тут он схватил мешок с жемчугом, запрятанный в камышах, и, не сказав ни слова более, исчез за камнем.
Вскоре после того мать отправила обеих сестриц в город за покупкой ниток, иголок, шнурков и лент. Дорога в город шла через пустырь, на котором там и сям валялись огромные каменные глыбы.
Девочки увидели большую птицу, которая медленно кружила в воздухе, опускаясь всё ниже и ниже, и наконец стремглав слетела наземь около одного из камней. Тотчас же после того они услышали душераздирающий жалобный крик.
Девочки подбежали и с ужасом увидели, что большой орёл подхватил их старого знакомца карлика и собирается его унести. Добрые девушки тотчас ухватились за карлика и стали тянуть его вниз до тех пор, пока орёл не выпустил свою добычу.
Оправившись от испуга, карлик опять стал кричать на сестриц:
– Разве вы не могли обойтись со мною поосторожнее, половчее? Всё моё платье порвали, глупые вы гусыни!
Потом подхватил лежавший рядом мешок с драгоценными камнями и опять скользнул под камень в свою нору.
Девочки, уже привыкшие к его неблагодарности, продолжили свой путь и отправились за покупками. На обратном пути, проходя тем же самым пустырём, они застали карлика за делом: выбрав укромное местечко, он вытряхнул из мешка драгоценные камни и рассматривал их, не предполагая, чтобы кто-нибудь мог так поздно проходить мимо. Вечернее солнце светило на каменья, и они сверкали и блестели так великолепно, отливая всеми цветами, что девочки приостановились и стали ими любоваться.
– Что вы там стоите, рот разиня! – крикнул карлик, и его землистое лицо побагровело от злости.
Он ещё собирался браниться, как вдруг раздалось громкое рычание, и огромный чёрный медведь вышел из леса. Карлик в испуге отскочил в сторону, но уже не успел укрыться в свою нору: медведь был тут как тут. Тогда он в ужасе закричал:
– Милейший господин медведь! Пощадите меня, я вам готов отдать все мои богатства! Взгляните хоть на те драгоценные камни, которые там рассыпаны! Подарите мне жизнь! Гожусь ли я вам, маленький и ничтожный? Вы меня на зубах и не почувствуете! Вот, берите этих двух девчонок: они обе для вас лакомый кусочек! Выкормлены, что перепёлки! Их и кушайте на здоровье!
Медведь, не обращая внимания на слова злого карлика, дал ему шлепка своей лапой и разом с ним покончил.
Девочки бросились бежать, но медведь закричал им вслед:
– Белоснежка, Алоцветик! Не пугайтесь, подождите меня, я с вами!
Те узнали его голос и приостановились. Когда медведь с ними поравнялся, его шкура с него свалилась, и перед ними очутился молодой, стройный красавец, с ног до головы одетый в золото.
– Я королевич, – сказал он. – Этот злой карлик украл у меня все мои сокровища, заколдовал меня и оборотил в медведя. И я был вынужден бегать по лесу, пока его смерть не избавила меня от его колдовства.
И обвенчалась Белоснежка с королевичем, а Алоцветик вышла замуж за его брата, и они поделили между собою все сокровища, которые карлик успел собрать в своей пещере.
Старуха-мать ещё долго жила, спокойная и счастливая, у своих деток.
А два розовых куста они взяли с собою из садика и посадили перед её окном, и каждый год расцветали на них чудные розы – белые и пунцовые.
Жила-была маленькая девочка. Была она скромная и добрая, послушная и работящая. Мать не могла нарадоваться, что у неё растёт такая помощница: дочка помогала ей по хозяйству, а когда вся работа была переделана, читала матери что-нибудь вслух.
Всем нравилась эта милая девочка, но больше всех её любила бабушка. Сшила она как-то из красного бархата шапочку и подарила её внучке на именины.
Новая шапочка была девочке очень к лицу, и за то, что с того дня никакую другую она носить не хотела, люди прозвали её Красной Шапочкой.
Однажды мать решила испечь пирог.
Замесила она тесто, а Красная Шапочка нарвала яблок в саду. Пирог вышел на славу! Посмотрела на него мать, да и говорит:
– Красная Шапочка, ступай-ка навести бабушку. Положу я тебе в корзинку кусок пирога и бутылку молока, отнесёшь это ей.
Обрадовалась Красная Шапочка, тут же собралась и отправилась к бабушке, которая жила на другом краю леса.
Мать вышла на крыльцо проводить девочку и стала её напутствовать:
– С чужими, дочка, не разговаривай, с дороги не сворачивай.
– Не беспокойся, – ответила Красная Шапочка, попрощалась с матерью и отправилась через лес к дому, где жила бабушка.
Шла Красная Шапочка по дороге, шла, да вдруг остановилась и подумала: «Какие красивые цветы здесь растут, а я и не смотрю вокруг, как звонко птицы поют, а я словно и не слышу! Как же хорошо здесь, в лесу!»
Действительно, сквозь деревья пробивались солнечные лучи, на полянках благоухали прекрасные цветы, над которыми порхали бабочки.
И Красная Шапочка решила:
«Принесу-ка я бабушке вместе с пирогом ещё и букет цветов. Ей, наверно, будет приятно. Ещё ведь рано, я к ней всегда успею».
И она свернула с дороги прямо в лесную чащу и стала собирать цветы. Сорвёт цветок и подумает: «А дальше вон растёт ещё покрасивее», – и к тому побежит; и так уходила она всё глубже и глубже в лес.
Идёт девочка по лесу, собирает цветы, поёт песенку, вдруг навстречу ей злющий волк.
А Красная Шапочка вовсе его и не испугалась.
– Здравствуй, Красная Шапочка! – сказал волк. – Куда это ты собралась так рано?
– К бабушке.
– А что это у тебя в корзинке?
– Бутылка молока и пирог, мы с мамой его испекли, чтобы порадовать бабушку, она больная да слабая, пусть поправляется.
– Красная Шапочка, а где живёт твоя бабушка?
– Чуть подальше в лесу, под тремя большими дубами стоит её домик.
– Счастливого пути тебе, Красная Шапочка, – пробормотал волк, а про себя подумал: «Славная девочка, лакомый был бы для меня кусочек; повкуснее, пожалуй, чем старуха; но, чтоб схватить обеих, надо дело повести похитрей».
И он что есть духу помчался самой короткой дорогой к бабушкиному дому.
Идёт Красная Шапочка по лесу, никуда не торопится, а серый волк уже стучится к бабушке в дверь.
– Кто там?
– Это я, Красная Шапочка, принесла тебе пирог и бутылку молока, открой мне, – ответил волк тонким голоском.
– Нажми на щеколду, – крикнула бабушка, – я очень слаба, подняться не в силах.
Нажал волк на щеколду, дверь отворилась, и, ни слова не говоря, он подошёл прямо к бабушкиной постели и проглотил старушку. Затем волк надел её платье, чепец, улёгся в постель и задёрнул полог.
А Красная Шапочка всё цветы собирала и, когда она уже их набрала так много, что больше нести не могла, вспомнила она о бабушке и отправилась к ней.
Подошла Красная Шапочка к домику бабушки, а дверь открыта. Удивилась она, зашла внутрь и крикнула:
– Доброе утро! – Но ответа не было.
Тогда она подошла к постели, раздвинула полог, видит – лежит бабушка, надвинут чепец у неё на самое лицо, и выглядит она странно.
– Ой, бабушка, отчего у тебя такие большие уши? – спросила Красная Шапочка.
– Чтоб лучше тебя слышать!
– Ой, бабушка, а какие у тебя большие глаза!
– Это чтоб лучше тебя видеть!
– Ой, бабушка, а что это у тебя такие большие руки?
– Чтоб легче тебя обнять.
– Ох, бабушка, какой у тебя, однако, большой рот!
– Это чтоб легче было тебя проглотить!
Сказал это волк, вскочил с постели – и проглотил бедную Красную Шапочку.
Наелся волк и улёгся опять в постель, заснул и стал громко-прегромко храпеть.
В ту пору проходил мимо дома бабушки добрый охотник. Хоть и было у него ружьё, но он редко стрелял из него, потому что любил зверей.
Услышал он доносившиеся из домика какие-то странные звуки и насторожился: не может быть, чтобы старушка так громко храпела!
Подкрался он к окошку, заглянул внутрь – а там в кровати волк лежит.
– Вот ты где, серый разбойник! – сказал он. – Я уже давно тебя разыскиваю.
Хотел охотник сначала застрелить волка, да передумал. Вдруг тот съел бабушку, а её можно ещё спасти.
Взял охотник тогда ножницы и вспорол брюхо спящему волку. Выбрались оттуда Красная Шапочка и бабушка – обе живые и невредимые.
И были все трое очень и очень довольны. Охотник снял с волка шкуру и отнёс её домой. Бабушка скушала пирог, выпила молока, что принесла ей Красная Шапочка, и начала поправляться да сил набираться.
Красная Шапочка же поняла, что всегда нужно слушаться старших и в лесу никогда не сворачивать с дороги.
Один мельник, умирая, оставил своим трём сыновьям наследство: мельницу, осла и кота. С разделом недолго возились и обошлись без помощи суда, потому что судьи обобрали бы их до нитки.
Старший брат взял себе мельницу.
Второй – осла.
А младшему дали кота.
Он был неутешен, что досталась ему такая дрянь.
– Братья, – говорил он, – могут честно зарабатывать себе кусок хлеба, а мне, несчастному, когда я съем своего кота и сошью из его шкуры рукавицы, придётся умирать с голоду.
Только вдруг Кот, который слышал эти речи, но не подавал и виду, что их понял, и говорит спокойным, серьёзным тоном:
– Не горюй, хозяин, а дай ты мне лучше мешок да закажи мне пару сапог, чтобы не больно было ходить по кустам. И увидишь, что ты не так обделён, как думаешь.
Владелец Кота не слишком поверил его обещаниям, но, вспомнив, что Кот мастер на разные хитрости (чтобы ловить мышей, например, он мог подвешиваться за лапы или прикидываться мёртвым), подумал, что, может быть, Кот и в самом деле поможет ему в несчастье.
Когда Кот получил то, что он просил, он храбро надел сапоги, перекинул мешок через плечо, взял в передние лапки верёвочки, которыми мешок задёргивался, и пошёл в лесок, где водилось много кроликов. В мешок он положил отрубей и травы. Растянувшись, как мёртвый, Кот стал ждать, когда какой-нибудь молодой кролик, ещё не искушённый в житейских проделках, сунется в мешок покушать брошенную туда приманку.
Едва он улёгся, как уже мог праздновать победу. Молоденький глупый кролик вскочил в мешок, и Кот сейчас же и задёрнул верёвочки.
Радуясь своей добыче, он пошёл к королю и попросил аудиенции. Кота впустили в покои его величества. Войдя туда, он отвесил королю низкий поклон и сказал:
– Государь, вот кролик. Господин маркиз Карабас (таким именем вздумалось Коту украсить своего хозяина) поручил мне поднести вам этого кролика в подарок.
– Скажи своему господину, – отвечал король, – что я благодарю его и очень доволен.
В другой раз Кот запрятался в пшеницу, опять со своим мешком, и, когда туда зашли две куропатки, задёрнув верёвочки, поймал их.
Потом он отнёс свою добычу к королю, так же как кролика. Король благосклонно принял и куропаток и приказал дать Коту на чай.
Таким образом Кот два или три месяца сряду носил королю дичь от имени своего хозяина.
Вот однажды удалось ему узнать, что король собирается прокатиться по берегу реки с дочерью, самой хорошенькой принцессой на свете.
И говорит Кот хозяину:
– Если хочешь, послушайся моего совета, и будешь счастлив всегда. Ступай купаться, я укажу, в каком месте, а об остальном не заботься.
Маркиз Карабас послушался Кота, хоть и не понимал, для чего это нужно.
Вот плещется он в воде, а король едет мимо. Вдруг Кот как закричит:
– Помогите, помогите! Господин маркиз Карабас тонет!
Король высунулся из кареты на крик и, узнав Кота, который столько раз ему приносил дичь, приказал своим гвардейцам скорее бежать на помощь господину маркизу Карабасу.
Пока бедного маркиза вытаскивали из реки, Кот подошёл к карете и доложил королю, что, пока его господин купался, мошенники унесли его платье, хоть он, Кот, и кричал караул изо всей силы. (А плут сам же спрятал платье под большой камень.)
Король сейчас же приказал смотрителям своего гардероба принести господину маркизу Карабасу самый лучший костюм.
Потом король принял маркиза со всеми почестями. Платье, которое ему принесли, подчёркивало его прекрасную фигуру (он был хорош собою и строен), и королевской дочери он очень понравился. Не успел маркиз Карабас бросить ей два-три почтительных взгляда и один немножко нежный, как она уже в него влюбилась.
Король пригласил его сесть в карету и прокатиться вместе.
Кот, радуясь, что намерение его начинает приходить в исполнение, побежал вперёд. Попались ему крестьяне, косившие луг. Кот и говорит им:
– Эй вы, косари! Если вы не скажете королю, что луг этот принадлежит господину маркизу Карабасу, смотрите у меня! Всех вас в порошок сотру!
Король действительно спросил косарей:
– Чей это луг?
– Господина маркиза Карабаса! – отвечали они во весь голос: угроза Кота их напугала.
– У вас хорошее состояние, – заметил король маркизу Карабасу.
– Да, государь, – ответил маркиз, – этот луг даёт мне весьма порядочный доход.
А Кот всё бежит впереди. Встречаются ему люди на жатве, он и говорит им:
– Эй вы, жнецы! Если вы не скажете, что все эти хлеба принадлежат господину маркизу Карабасу, смотрите у меня: всех вас в порошок истолку!
Король, проезжая через несколько времени, пожелал знать, чьи это хлеба.
– Господина маркиза Карабаса! – отвечали жнецы. И король порадовался этому вместе с маркизом.
А Кот всё бежал впереди кареты и всем, кого только ни встречал, наказывал одно и то же.
Король был изумлён громадностью состояния господина маркиза Карабаса.
Наконец Кот прибежал в прекрасный замок, принадлежавший Людоеду, который обладал невиданными богатствами, ибо все земли, через которые ехал король, составляли угодья этого замка.
Кот, который предварительно навёл справки о том, кто такой Людоед и какие за ним водятся таланты, попросил позволения представиться ему, говоря, что он не смел пройти мимо замка, не явившись к нему на поклон.
Людоед принял его так вежливо, как только Людоед может, и пригласил садиться.
– Сказывают, – начал беседу Кот, – что вы можете, например, превратиться в льва или слона.
– Это правда, – басом отвечал Людоед, – а чтобы показать тебе моё искусство, вот смотри, я стану львом.
Кот так испугался, видя перед собою льва, что вмиг взбежал на крышу – не без труда и не без опасности из-за своих сапог: ведь в сапогах очень неудобно ходить по черепице.
Когда Людоед принял человеческий образ, Кот спустился с крыши и признался, что он был в большом страхе.
– Сказывают ещё, – заговорил опять Кот, – но уж этому я не верю, – будто бы вы умеете обращаться и в самых маленьких зверьков, можете, например, превратиться в крысу или мышь. Откровенно скажу вам, я считаю это невероятным.
– Невероятным? – заревел Людоед. – А вот увидишь!
И в ту же минуту он превратился в мышь, которая забегала по полу.
Кот, как только её увидел, так сейчас бросился на неё и съел.
Между тем король, заметив прекрасный замок Людоеда, пожелал в него войти.
Кот услышал стук экипажей по подъёмному мосту, кинулся навстречу и говорит королю:
– Милости просим, ваше величество, в замок господина маркиза Карабаса.
– Как, господин маркиз! – вскричал король. – И замок этот принадлежит вам? Ничего не может быть красивее двора и строений! Посмотрим комнаты, если позволите?
Маркиз подал молодой принцессе руку и последовал за королём, который шёл впереди. В большом зале их ожидала великолепная закуска, приготовленная Людоедом для своих приятелей, которые собирались навестить его в этот самый день, но не посмели войти, узнав, что в замке находится король.
Короля очаровали добрые качества господина маркиза Карабаса. Видя, каким маркиз обладает несметным богатством, король подумал да вдруг и говорит:
– Не хотите ли, господин маркиз, быть моим зятем?
Маркиз не раздумывая согласился на такую большую честь и в тот же день обвенчался с принцессой.
Кот зажил большим барином и уж больше не ловил мышей, разве иногда для развлечения.
Жил-был дровосек с дровосечихой, и было у них семеро детей, все семеро сыновья. Самому старшему было десять лет, самому младшему – семь.
Они были очень бедны, и семеро детей им были в тягость, потому что ни один из ребятишек не мог ещё ходить на заработки. Ещё огорчало их то, что самый младший был очень хрупкого сложения и всё время молчал. Они считали его дурачком, ибо принимали за глупость то, что, напротив, доказывало ум.
Этот младший был очень маленького роста. Когда он родился на свет, весь-то он был не больше пальца. Оттого и прозвали его Мальчик с пальчик. Но он был самый рассудительный из всех братьев: говорил он мало, зато много слушал.
Случился неурожайный год и такой голод, что эти бедняки решились бросить своих детей.
Раз вечером, уложив их спать, греется дровосек с женою у огня и говорит ей, а у самого сердце так и ноет:
– Жена, мы больше не в состоянии прокормить ребятишек. Я не вынесу, если они на наших глазах умрут с голоду. Возьмём их завтра, поведём в лес и там бросим: пока они будут играть, собирая хворост, мы потихоньку уйдём.
– Ах, – вскричала дровосечиха, – не стыдно ли тебе замышлять погибель своих родных детей?
Муж принялся уговаривать жену, объясняя, в какой они находятся нищете, но та не соглашалась, ибо хотя она и находилась в бедности, но была мать своим детям. Однако, сообразив, как ей будет горестно, если они все умрут с голоду на её глазах, наконец согласилась и, вся заплаканная, легла спать.
Мальчик с пальчик не пропустил ни одного слова из того, что они говорили, ибо, заслышав со своей кроватки, что отец с матерью толкуют о чём-то важном, он потихоньку встал и спрятался под скамейку, откуда всё и слышал.
Улёгшись опять в постель, он всю ночь не смыкал глаз, всё раздумывал, что теперь следует делать. Утром он встал ранёхонько, пошёл к реке, набил карманы маленькими белыми камешками и потом возвратился домой.
Скоро отправились в лес. Мальчик с пальчик ничего не рассказал братьям из того, что он узнал.
Зашли они в дремучий лес, где за десять шагов не видать друг друга. Дровосек начал рубить деревья, дети – собирать хворост. Когда они углубились в свою работу, отец с матерью понемножку отошли от них и потом вдруг убежали по секретной дорожке.
Оставшись одни, дети раскричались и расплакались. Мальчик с пальчик не мешал им: он знал, как возвратиться домой, ибо, идя в лес, он всю дорогу бросал из карманов маленькие белые камешки. Поэтому он сказал:
– Не бойтесь, братцы! Отец с матерью нас бросили, а я вас домой приведу; только идите за мною.
Все пошли за ним, и он привёл их домой тою самою дорогою, по которой они отправились в лес. Прямо войти в избу они побоялись, но прислонились все к двери и стали слушать, что говорят отец с матерью.
А надобно знать, что, когда дровосек с дровосечихой возвратились из лесу, помещик того села прислал им десять монет, которые с давних пор был им должен и на которые они уже махнули рукой. Это их спасло, ибо бедняки уже совсем умирали с голоду.
Дровосек сейчас послал жену в мясную лавку. Они давно уже ничего не ели, поэтому жена купила втрое больше мяса, чем нужно для двух человек.
Наевшись, дровосечиха сказала:
– Ах, где-то теперь наши бедные детки? Как бы они славно поели остатков! А всё мы, мы всему причина! Ведь говорила я тебе, что будем мы после плакать! Ну что они теперь делают в этом дремучем лесу? Ах, боже мой, может быть, их уже съели волки! И как у тебя духу хватило загубить своих родных детей!
Дровосек наконец рассердился, ибо она раз двадцать повторила, что он будет раскаиваться и что она его предупреждала. Он даже пригрозил, что поколотит её, если она не перестанет. Сам дровосек досадовал, может быть, ещё сильнее жены, но она ему надоела своими упрёками. Дровосек, подобно многим другим людям, любил спрашивать совета, но терпеть не мог, чтоб ему кололи глаза советами, которых он не послушал.
Дровосечиха так и разливалась слезами.
– Господи, – плакалась она, – где теперь мои детки, где мои бедные детки?
И наконец проговорила эти слова так громко, что дети, стоявшие у дверей, услышали её и разом закричали:
– Мы здесь! Мы здесь!
Дровосечиха бросилась отворить им двери и, целуя их, сказала:
– Как я рада вас видеть, мои милые детки! Вы, должно быть, очень устали и крепко проголодались. А ты, Жан, как ты перепачкался! Дай я тебя умою.
Жан был старший сын, которого она любила больше всех, потому что он был рыжеват и она сама была немножко рыжа.
Дети сели за стол и поужинали с аппетитом, что доставило отцу с матерью большое удовольствие. Потом они описали, как им было страшно в лесу, рассказывая это почти все разом.
Добрые люди не нарадовались возвращению своих детей, и радость их продолжалась до тех пор, пока не истратились деньги. Но когда десять монет ушли на издержки, дровосеком с дровосечихой овладело прежнее горе, и они решились опять бросить детей, а чтобы и в этот раз не промахнуться – завести их подальше прежнего. Как они секретно об этом ни переговаривались, однако Мальчик с пальчик их подслушал. Он надеялся поступить по-прежнему; но хоть и встал он ранёшенько, белых камешков набрать не смог, потому что двери в избе были заперты на ключ…
Мальчик с пальчик всё ещё раздумывал, что делать, когда мать раздала детям по куску хлеба на завтрак. Тут ему пришло в голову: нельзя ли употребить хлеб вместо камешков и разбросать его крошки по дороге? С такой мыслью он спрятал хлеб в карман.
Отец с матерью завели детей в самую густую, самую непроходимую чащу дремучего леса, и как только там очутились, так сейчас бросили их, а сами ушли секретной дорожкой.
Мальчик с пальчик не слишком-то опечалился, ибо надеялся легко найти обратную дорогу по крошкам хлеба, которые он везде рассыпал.
Но как же он удивился, когда, начав искать, не нашёл нигде ни одной крошки! Птицы мимо летели, да всё и съели.
Попали дети в беду. Чем больше они продирались сквозь лес, тем больше плутали, тем дальше уходили в чащу. Настала ночь, поднялся сильный ветер и навёл на них сильный страх. Чудилось им, что со всех сторон воют и бросаются на них волки. Они не смели ни слова произнести, ни повернуть голову.
Потом хлынул проливной дождь и промочил их до костей. На каждом шагу они спотыкались, падали в грязь, а поднимаясь, не знали, что делать со своими перепачканными руками.
Мальчик с пальчик влез на дерево посмотреть, нет ли вблизи человеческого жилья. Посмотрел он во все стороны и увидел – точно свеча светится, но далеко-далеко за лесом. Он слез с дерева, глядит – с земли ничего не видно. Это его огорчило.
Однако они пошли в ту сторону, где показался свет, и, выбравшись из лесу, опять его увидели. Наконец они дошли до домика, где горела свеча, – дошли не без новых трудностей, ибо свет часто пропадал из виду всякий раз, как они проваливались в какую-нибудь трущобу.
Постучались дети в двери. Вышла старушка, спросила, что им нужно.
Мальчик с пальчик ответил, что они – бедные дети, заблудились в лесу, просят их приютить. Увидав, какие они все молоденькие, старушка заплакала и сказала им:
– Ах, детки мои бедные, куда это вас занесло? Да знаете ли вы, что здесь живёт Людоед? Он вас съест!
– Ах, сударыня, – ответил Мальчик с пальчик, дрожа всем телом, – как же нам быть? Ведь если вы нас прогоните, нас всё равно съедят в лесу волки! Так пусть уж съест нас ваш супруг. Да он, может быть, и смилуется над нами, если вы его хорошенько попросите.
Старушка, подумав, что ей удастся до утра спрятать детей от мужа, впустила их и посадила греться к огню, где целый баран жарился на вертеле на ужин Людоеду.
Едва дети начали греться, как послышался громкий стук в дверь: Людоед возвращался домой. Жена тотчас спрятала их под кровать и пошла отворить двери.
Людоед спросил, готов ли ужин, и сел за стол. Баран ещё не дожарился, был весь в крови, но от этого показался ему ещё вкуснее. Вдруг Людоед принюхался направо и налево, говоря, что чует человечье мясо…
– Это, должно быть, вон тот телёнок, – отвечает жена, – я сейчас сняла с него шкуру.
– Говорят тебе, чую человечье мясо! – закричал Людоед, косо поглядывая на жену. – Здесь кто-то есть.
С этими словами он встал и подошёл к кровати.
– А! – завопил он. – Так вот как ты меня обманываешь! Вот я возьму да тебя саму съем! Счастье твоё, что ты такая старая! Э-ге-ге, будет чем угостить приятелей, которых я зазвал на днях отобедать.
И одного за другим он вытащил детей из-под кровати.
Дети бросились на колени, стали просить пощады, но они попали в руки самому злому из всех Людоедов, который не имел жалости и уже пожирал их глазами, приговаривая, что под хорошим соусом это будут лакомые кусочки…
Он уже взял было большой нож и, подойдя к детям, стал точить его на длинном точильном камне.
Он уже схватил было одного, как тут вмешалась его жена.
– И чего ты торопишься? – заговорила она. – Ведь уже поздно. Разве не будет времени завтра?
– Молчи! – крикнул Людоед. – Я хочу сегодня, чтоб им было досадней.
– Да ведь мяса у нас ещё целый ворох, – продолжала жена, – смотри: вот телёнок, два барана, полсвиньи…
– Правда твоя, – отвечал Людоед. – Ну, так накорми их поплотнее, чтобы не исхудали, и уложи спать.
Добрая старушка, вне себя от радости, подала детям отличный ужин, но они до того перепугались, что почти не могли есть.
А сам Людоед принялся тянуть вино, в восторге, что будет чем угостить приятелей на славу. Так что голова у него несколько закружилась, и он отправился спать.
У Людоеда было семь дочерей, ещё в ребяческом возрасте. Эти маленькие людоедки имели прекрасный цвет лица, потому что питались человеческим мясом, как и их папаша. Но глаза у них были чуть заметные, серые, круглые; нос крючком, рот – непомерной величины с длинными, острыми, редкими зубами. Они были ещё не очень злы, но уже показывали свирепый характер, ибо кусали маленьких детей и пили их кровь.
Их уложили спать спозаранку. Все семь лежали на большой кровати, и у каждой из них был на голове золотой венок.
В той же самой комнате стояла другая кровать, такой же величины. На эту кровать жена Людоеда положила семерых мальчиков, после чего и сама отправилась спать. Мальчик с пальчик заметил, что у дочерей Людоеда на головах золотые венки. Вот он поднялся посреди ночи, снял с братьев и со своей головы ночные шапочки, снял также потихоньку золотые венки с дочерей Людоеда и надел им на головы шапочки, а себе и братьям венки – для того чтобы Людоед принял мальчиков за своих дочерей, а дочерей своих за мальчиков, которых он хотел зарезать.
Получилось так, как он рассчитывал. Людоед проснулся и стал жалеть, зачем он отложил на завтра то, что мог сделать сегодня. Он соскочил с кровати и, схватив большой нож, сказал:
– А посмотрим-ка, что поделывают наши мальчуганы. Нечего тут церемониться: покончу с ними сейчас.
Пробрался он ощупью в комнату своих дочерей и подошёл к кровати, где были мальчики. Все они спали, кроме Мальчика с пальчик, который ужасно испугался, когда Людоед, ощупав головы других братьев, стал щупать его голову.
Почувствовав золотые венки, Людоед сказал:
– Ну вот! Чуть было я не наделал глупостей! Должно быть, я вчера лишнее выпил.
И он отправился к кровати своих дочерей. Нащупав шапочки дровосечьих детей, он сказал:
– А, вот где мои молодцы!..
И с этими словами он, не задумываясь, зарезал своих дочерей, а потом, довольный своим подвигом, пошёл спать.
Как только Мальчик с пальчик услышал, что Людоед захрапел, он тотчас разбудил братьев и приказал скорее одеваться и идти за ним. Они вышли потихоньку в сад, перескочили через стену и целую ночь бежали куда глаза глядят, дрожа всем телом и не ведая, куда они идут.
Проснувшись, Людоед сказал жене:
– Ступай наверх, убери вчерашних мальчуганов.
Людоедку очень удивила такая забота: она подумала, что это значит приодеть их. Поднялась она наверх, увидела, что все семь дочерей убиты, и упала в обморок.
Людоед, опасаясь, чтобы жена не провозилась слишком долго, тоже пошёл наверх помочь ей. Он изумился не меньше жены при виде страшного зрелища.
– Ах, что я наделал! – вскричал он. – Доберусь же я до них, да сию же минуту!
Он брызнул пригоршню воды в лицо жены и, приведя её в чувство, приказал:
– Дай мне скорее семимильные сапоги; пойду догонять мальчишек.
Побежал он; порыскал и там и сям и наконец попал на дорогу, по которой шли бедные дети. Им оставалось всего шагов сто до отцовского дома!
Видят они – летит Людоед с горки на горку, перепрыгивая через большие реки, точно через маленькие канавки. Мальчик с пальчик заметил неподалёку пещеру в скале, спрятал в неё братьев и сам туда забился и стал смотреть, что будет делать Людоед.
Людоед устал от долгого бега (ибо семимильные сапоги очень утомляют человека), захотел отдохнуть и присел как раз на ту самую скалу, под которой спрятались мальчики.
Он совсем выбился из сил, через несколько минут заснул и принялся так ужасно храпеть, что бедным детям было не менее страшно, чем когда он грозил им своим большим ножом.
Однако Мальчик с пальчик не терял головы. Он сказал братьям, чтобы, пока Людоед спит, они бежали скорее домой, а о нём не беспокоились. Братья послушались совета и живо пробрались в дом.
Мальчик с пальчик же подкрался к Людоеду, потихоньку стащил с него сапоги и тотчас надел их на себя.
Эти сапоги были очень велики и очень широки, но могли увеличиваться или уменьшаться, смотря по тому, на какую ногу их надевали, так что Мальчику с пальчик они пришлись как раз впору, точно их заказывали специально для него.
Мальчик с пальчик пошёл прямо к дому Людоеда, где жена его всё плакала над своими убитыми дочерями.
– Ваш супруг, – сказал ей Мальчик с пальчик, – находится в большой опасности. На него напали разбойники и грозят убить его, если он не отдаст им всё своё золото и всё своё серебро. Они уже хотели было его зарезать, но он увидел меня и попросил известить вас о его несчастье да сказать, чтобы вы дали мне всё, что есть ценного в доме, не жалея ничего, ибо иначе разбойники убьют его без милосердия. Так как время не терпит, то он надел на меня вот эти свои семимильные сапоги, чтобы дело сделалось скорее, а также чтобы вы не сочли меня обманщиком.
Бедная старушка перепугалась и отдала всё, что имела, ибо Людоед хотя и ел маленьких детей, но был хорошим мужем, и она его любила.
Забрав все сокровища Людоеда, Мальчик с пальчик возвратился домой, где его встретили с большой радостью.
Историки не согласны между собой относительно последнего обстоятельства. Некоторые из них утверждают, что Мальчик с пальчик никогда не обкрадывал Людоеда; он, правда, забрал у него семимильные сапоги, но это лишь потому, что сапоги служили Людоеду для погони за маленькими детьми.
Эти историки уверяют, что знают наверняка, ибо им случалось бывать у дровосека. Они уверяют также, что, надев людоедские сапоги, Мальчик с пальчик отправился к королевскому двору, где тогда очень беспокоились об участи армии, находившейся за тысячу вёрст от столицы, и об исходе сражения, которое должно было произойти.
Мальчик с пальчик, говорят эти историки, явился к королю и объявил, что, если угодно, он к вечеру принесёт известия из армии. Король обещал ему немало денег, если он исполнит поручение в срок.
К вечеру Мальчик с пальчик принёс известия. С этой поры он стал зарабатывать много денег, ибо король щедро платил ему за свои поручения в армию, да, кроме того, он получал плату и от дам за известия от их женихов. Это приносило ему особенно большие барыши. Правда, иногда и жёны посылали его с письмами к своим мужьям, но они платили так мало, что Мальчик с пальчик не хотел и считать супружескую выручку.
Пробыв некоторое время гонцом и нажив большое состояние, он возвратился домой, где его встретили с такой радостью, что и вообразить нельзя.
Мальчик с пальчик обеспечил всю свою семью. Он нашёл отцу место, братьям тоже и таким образом всех их пристроил. Да и сам получил придворную должность.
Жил-был один почтенный и знатный человек. Первая жена его умерла, и он женился во второй раз, да на такой сварливой и высокомерной женщине, какой свет ещё не видывал.
У неё были две дочери, очень похожие на свою матушку и лицом, и умом, и характером.
У мужа тоже была дочка, добрая, приветливая, милая – вся в покойную мать, а мать её была женщина самая красивая и добрая.
И вот новая хозяйка вошла в дом. Тут-то и показала она свой нрав. Всё было ей не по вкусу, но больше всего невзлюбила она свою падчерицу.
Девушка была так хороша, что мачехины дочки рядом с нею казались ещё хуже.
Бедную падчерицу заставляли делать всю самую грязную и тяжёлую работу в доме: она чистила котлы и кастрюли, мыла лестницы, убирала комнаты мачехи и обеих барышень – своих сестриц.
Спала она на чердаке, под самой крышей, на колючей соломенной подстилке. А у обеих сестриц были комнаты с паркетными полами цветного дерева, с кроватями, разубранными по последней моде, и с большими зеркалами, в которых можно было видеть себя с головы до ног.
Бедная девушка молча сносила все обиды и не решалась пожаловаться даже отцу. Мачеха так прибрала его к рукам, что он теперь на всё смотрел её глазами и, наверно, только побранил бы дочку за неблагодарность и непослушание.
Вечером, окончив работу, она забиралась в уголок возле камина и сидела там на ящике с золой. Поэтому сёстры, а за ними и все в доме прозвали её Золушкой.
А всё-таки Золушка в своём стареньком платьице, перепачканном золой, была во сто раз милее, чем её сестрицы, разодетые в бархат и шёлк.
И вот как-то раз сын короля той страны устроил большой бал и созвал на него всех знатных людей с жёнами и дочерьми.
Золушкины сёстры тоже получили приглашение на бал. Они очень обрадовались и сейчас же принялись выбирать наряды и придумывать, как бы причесаться, чтобы удивить всех гостей и понравиться принцу.
У бедной Золушки работы и заботы стало ещё больше, чем всегда. Ей пришлось гладить сестрам платья, крахмалить юбки, плоить воротники и оборки.
В доме только и разговору было что о нарядах.
– Я, – говорила старшая, – надену красное бархатное платье и драгоценный убор, который мне привезли из-за моря.
– А я, – говорила младшая, – надену самое скромное платье, но зато у меня будет накидка, расшитая золотыми цветами, и бриллиантовый пояс, какого нет ни у одной знатной дамы.
Послали за искуснейшей модисткой, чтобы она соорудила им чепчики с двойной оборкой, а мушки купили у самой лучшей мастерицы в городе.
Сёстры то и дело подзывали Золушку и спрашивали у неё, какой выбрать гребень, ленту или пряжку. Они знали, что Золушка лучше понимает, что красиво и что некрасиво.
Никто не умел так искусно, как она, приколоть кружева или завить локоны.
– А что, Золушка, хотелось бы тебе поехать на королевский бал? – спрашивали сёстры, пока она причёсывала их перед зеркалом.
– Ах, что вы, сестрицы! Вы смеётесь надо мной! Разве меня пустят во дворец в этом платье и в этих башмаках!
– Что правда, то правда. Вот была бы умора, если бы такая замарашка явилась на бал!
Другая на месте Золушки причесала бы сестриц как можно хуже. Но Золушка была добра: она причесала их как можно лучше.
За два дня до бала сестрицы от волнения перестали обедать и ужинать. Они ни на минуту не отходили от зеркала и разорвали больше дюжины шнурков, пытаясь потуже затянуть свои талии и сделаться потоньше и постройнее.
И вот наконец долгожданный день настал. Мачеха и сёстры уехали. Золушка долго смотрела им вслед, а когда их карета исчезла за поворотом, она закрыла лицо руками и горько заплакала.
Её крёстная, которая как раз в это время зашла навестить бедную девушку, застала её в слезах.
– Что с тобой, дитя моё? – спросила она.
Но Золушка так горько плакала, что даже не могла ответить.
– Тебе хотелось бы поехать на бал, не правда ли? – спросила крёстная.
Она была фея – волшебница – и слышала не только то, что говорят, но и то, что думают.
– Правда, – сказала Золушка, всхлипывая.
– Что ж, будь только умницей, – сказала фея, – а уж я позабочусь о том, чтобы ты могла побывать сегодня во дворце. Сбегай-ка на огород да принеси мне оттуда большую тыкву!
Золушка побежала на огород, выбрала самую большую тыкву и принесла крёстной. Ей очень хотелось спросить, каким образом простая тыква поможет ей попасть на королевский бал, но она не решилась.
А фея, не говоря ни слова, разрезала тыкву и вынула из неё всю мякоть. Потом она прикоснулась к её желтой толстой корке своей волшебной палочкой, и пустая тыква сразу превратилась в прекрасную резную карету, позолоченную от крыши до колёс.
Затем фея послала Золушку в кладовую за мышеловкой. В мышеловке оказалось полдюжины живых мышей.
Фея велела Золушке приоткрыть дверцу и выпустить на волю всех мышей по очереди, одну за другой. Едва только мышь выбегала из своей темницы, фея прикасалась к ней палочкой, и от этого прикосновения обыкновенная серая мышка сейчас же превращалась в серого, мышастого коня.
Не прошло и минуты, как перед Золушкой уже стояла великолепная упряжка из шести статных коней в серебряной сбруе.
Не хватало только кучера. Заметив, что фея призадумалась, Золушка робко спросила:
– Что, если посмотреть, не попалась ли в крысоловку крыса? Может быть, она годится в кучеры?
– Твоя правда, – сказала волшебница. – Поди посмотри.
Золушка принесла крысоловку, из которой выглядывали три большие крысы.
Фея выбрала одну из них, самую крупную и усатую, дотронулась до неё своей палочкой, и крыса сейчас же превратилась в толстого кучера с пышными усами – таким усам позавидовал бы даже главный королевский кучер.
– А теперь, – сказала фея, – ступай в сад. Там за лейкой, на куче песка, ты найдёшь шесть ящериц. Принеси-ка их сюда.
Не успела Золушка вытряхнуть ящериц из фартука, как фея превратила их в выездных лакеев, одетых в зелёные ливреи, украшенные золотым галуном.
Все шестеро проворно вскочили на запятки кареты с таким важным видом, словно всю свою жизнь служили выездными лакеями и никогда не были ящерицами.
– Ну вот, – сказала фея, – теперь у тебя есть свой выезд и ты можешь, не теряя времени, ехать во дворец. Что, довольна ты?
– Очень! – сказала Золушка. – Но разве можно ехать на королевский бал в этом старом, испачканном золой платье?
Фея ничего не ответила. Она только слегка прикоснулась к Золушкиному платью своей волшебной палочкой, и старое платье превратилось в чудесный наряд из серебряной и золотой парчи, весь усыпанный драгоценными камнями.
Последним подарком феи были туфельки из чистейшего хрусталя, какие и не снились ни одной девушке.
Когда Золушка была уже совсем готова, фея усадила её в карету и строго-настрого приказала возвратиться домой до полуночи.
– Если ты опоздаешь хоть на одну минутку, – сказала она, – твоя карета снова сделается тыквой, лошади – мышами, лакеи – ящерицами, а твой пышный наряд опять превратится в старенькое, залатанное платьице.
– Не беспокойтесь, я не опоздаю! – ответила Золушка и, не помня себя от радости, отправилась во дворец.
Принц, которому доложили, что на бал приехала прекрасная, но никому не известная принцесса, сам выбежал встречать её. Он подал ей руку, помог выйти из кареты и повёл в зал, где уже находились король с королевой и придворные.
Всё сразу стихло. Скрипки замолкли. И музыканты, и гости невольно загляделись на незнакомую красавицу, которая приехала на бал позже всех.
«Ах, как она хороша!» – говорили шёпотом кавалер кавалеру и дама даме.
Даже король, который был очень стар и больше дремал, чем смотрел по сторонам, и тот открыл глаза, поглядел на Золушку и сказал королеве вполголоса, что давно уже не видел такой обворожительной особы.
Придворные дамы были заняты только тем, что рассматривали её платье и головной убор, чтобы завтра же заказать себе что-нибудь похожее, если только им удастся найти таких же искусных мастеров и такую же прекрасную ткань.
Принц усадил свою гостью на самое почётное место, а чуть только заиграла музыка, подошёл к ней и пригласил на танец.
Она танцевала так легко и грациозно, что все залюбовались ею ещё больше, чем прежде.
После танцев разносили угощение. Но принц ничего не мог есть – он не сводил глаз со своей дамы. А Золушка в это время разыскала своих сестёр, подсела к ним и, сказав каждой несколько приятных слов, угостила их апельсинами и лимонами, которые поднёс ей сам принц.
Это им очень польстило. Они и не ожидали такого внимания со стороны незнакомой принцессы.
Но вот, беседуя с ними, Золушка вдруг услышала, что дворцовые часы бьют одиннадцать часов и три четверти. Она встала, поклонилась всем и пошла к выходу так быстро, что никто не успел догнать её.
Вернувшись из дворца, она ещё сумела до приезда мачехи и сестёр забежать к волшебнице и поблагодарить её за счастливый вечер.
– Ах, если бы можно было и завтра поехать во дворец! – сказала она. – Принц так просил меня…
И она рассказала крёстной обо всём, что было во дворце.
Едва только Золушка переступила порог и надела свой старый передник и деревянные башмаки, как в дверь постучали. Это вернулись с бала мачеха и сёстры.
– Долго же вы, сестрицы, гостили нынче во дворце! – сказала Золушка, зевая и потягиваясь, словно только что проснулась.
– Ну, если бы ты была с нами на балу, ты бы тоже не стала торопиться домой, – сказала одна из сестёр. – Там была одна принцесса, такая красавица, что и во сне лучше не увидишь! Мы ей, должно быть, очень понравились. Она подсела к нам и даже угостила апельсинами и лимонами.
– А как её зовут? – спросила Золушка.
– Ну, этого никто не знает… – сказала старшая сестрица.
А младшая прибавила:
– Принц, кажется, готов отдать полжизни, чтобы только узнать, кто она такая.
Золушка улыбнулась.
– Неужели эта принцесса и вправду так хороша? – спросила она. – Какие вы счастливые!.. Нельзя ли и мне хоть одним глазком посмотреть на неё? Ах, сестрица Жавотта, дайте мне на один вечер ваше жёлтое платье, которое вы носите дома каждый день!
– Этого только не хватало! – сказала Жавотта, пожимая плечами. – Дать своё платье такой замарашке, как ты! Кажется, я ещё не сошла с ума.
Золушка не ждала другого ответа и нисколько не огорчилась. В самом деле: что бы стала она делать, если бы Жавотта вдруг расщедрилась и вздумала одолжить ей своё платье!
На другой вечер сёстры опять отправились во дворец – и Золушка тоже… На этот раз она была ещё прекраснее и наряднее, чем накануне.
Принц не отходил от неё ни на минуту. Он был так приветлив, говорил такие приятные вещи, что Золушка забыла обо всём на свете, даже о том, что ей надо уехать вовремя, и спохватилась только тогда, когда часы стали бить полночь.
Она поднялась с места и убежала быстрее лани.
Принц бросился за ней, но её и след простыл.
Только на ступеньке лестницы лежала маленькая хрустальная туфелька. Принц бережно поднял её и приказал расспросить привратников, не видел ли кто-нибудь из них, куда уехала прекрасная принцесса. Но никто никакой принцессы не видал. Правда, привратники заметили, что мимо них пробежала какая-то бедно одетая девушка, но она скорее была похожа на нищенку, чем на принцессу.
Тем временем Золушка, задыхаясь от усталости, прибежала домой. У неё не было больше ни кареты, ни лакеев. Её бальный наряд снова превратился в старенькое, поношенное платьице, и от всего её великолепия только и осталось, что маленькая хрустальная туфелька, точно такая же, как та, которую она потеряла на дворцовой лестнице.
Когда обе сестрицы вернулись домой, Золушка спросила у них, весело ли им было нынче на балу и приезжала ли опять во дворец вчерашняя красавица.
Сёстры наперебой стали рассказывать, что принцесса и в этот раз была на балу, но убежала, чуть только часы начали бить двенадцать.
– Она так торопилась, что даже потеряла свой хрустальный башмачок, – сказала старшая сестрица.
– А принц поднял его и до конца бала не выпускал из рук, – сказала младшая.
– Должно быть, он по уши влюбился в эту красавицу, которая теряет на балах башмаки, – добавила мачеха.
И это была правда. Через несколько дней принц приказал объявить во всеуслышание, под звуки труб и фанфар, что девушка, которой придётся впору хрустальная туфелька, станет его женой.
Разумеется, сначала туфельку стали мерить принцессам, потом герцогиням, потом придворным дамам, но всё было напрасно: она была тесна и герцогиням, и принцессам, и придворным дамам.
Наконец очередь дошла и до сестёр Золушки.
Ах, как старались обе сестрицы натянуть маленькую туфельку на свои большие ноги! Но она не лезла им даже на кончики пальцев. Золушка, которая с первого взгляда узнала свою туфельку, улыбаясь, смотрела на эти напрасные попытки.
– А ведь она, кажется, будет впору мне, – сказала Золушка.
Сестрицы так и залились злым смехом. Но придворный кавалер, который примерял туфельку, внимательно посмотрел на Золушку и, заметив, что она очень красива, сказал:
– Я получил приказание от принца примерить туфельку всем девушкам в городе. Позвольте вашу ножку, сударыня!
Он усадил Золушку в кресло и, надев хрустальную туфельку на её маленькую ножку, сразу увидел, что больше примерять ему не придётся: башмачок был точь-в-точь по ножке, а ножка – по башмачку.
Сёстры замерли от удивления. Но ещё больше удивились они, когда Золушка достала из кармана вторую хрустальную туфельку – совсем такую же, как первая, только на другую ногу – и надела, не говоря ни слова.
В ту самую минуту дверь отворилась, и в комнату вошла фея – Золушкина крёстная.
Она дотронулась своей волшебной палочкой до бедного платья Золушки, и оно стало ещё пышнее и красивее, чем было накануне на балу.
Тут только обе сестрицы поняли, кто была та красавица, которую они видели во дворце. Они кинулись к ногам Золушки, чтобы вымолить себе прощение за все обиды, которые она вытерпела от них. Золушка простила сестёр от всего сердца – ведь она была не только хороша собой, но и добра.
Её отвезли во дворец к молодому принцу, который нашёл, что она стала ещё прелестнее, чем была прежде.
А через несколько дней сыграли весёлую свадьбу.
Жи́харка – маленький человечек, домовёнок.
Голбе́ц – деревянный ларь возле печки.
Превосходно! Очаровательно! (