Я получил основательное медицинское образование и собирался практиковать в качестве терапевта или хирурга, но судьба распорядилась иначе. Обе упомянутые области медицины тем не менее интересуют меня по-прежнему. Едва вступив на избранную мной благородную стезю, я вынужден был ее покинуть, и виной тому не леность и не пустой каприз, а крохотная царапина, причиненная анатомическим скальпелем. С потерей двух пальцев, которые пришлось срочно ампутировать, еще можно было бы примириться; главное — ущерб, нанесенный здоровью, ибо с того дня я забыл, что такое хорошее самочувствие; в довершение всего, мне нужно было постоянно разъезжать — жить на одном месте хотя бы в течение года доводилось нечасто.

Во время странствий я познакомился с доктором Мартином Хесселиусом и обнаружил в нем свое подобие: бродягу, врача и, более того, страстного энтузиаста медицинской науки. В отличие от меня, однако, он путешествовал по доброй воле, и, хотя в Англии богачом бы его не назвали, почитаться человеком зажиточным (как говаривали в старину) он мог вполне. В то время, когда я увидел его впервые, он был уже немолод, нас разделяло немногим менее тридцати пяти лет.

В лице доктора Мартина Хесселиуса я обрел наставника. Знания его были безграничны, интуиция потрясала. Как никто другой, доктор Хесселиус был способен сделаться кумиром в глазах юного и восторженного поклонника врачебного искусства. Мое восхищение выдержало проверку временем, выстояло против самой смерти, и в выборе объекта почитания я не ошибся — сомнений в этом нет.

Почти двадцать лет я проработал секретарем доктора Хесселиуса. Он оставил на мое попечение огромное количество рукописей; их надлежало привести в порядок, снабдить указателем и отдать в переплет. Любопытно то, как доктор излагает некоторые истории болезни. Можно подумать, что записи принадлежат двум разным людям. Обо всем увиденном и услышанном он повествует от лица человека неглупого, однако не принадлежащего к медицинскому сословию; но, покончив с подобным рассказом и выпроводив пациента через дверь собственного холла на свет божий или же через врата тьмы к обители мертвых, доктор, вновь вооружившись терминологией своей науки, переходит к анализу симптомов, постановке диагноза и прочим ученым рассуждениям.

В бумагах доктора Хесселиуса попадаются истории, которые будут интересны не только специалистам-медикам: они способны также послужить развлечению (или устрашению) обычного, далекого от медицины читателя. Нижеследующий рассказ в точности скопирован с записей доктора Хесселиуса, за исключением незначительных поправок, касающихся не сути повествования, а лишь его словесной формы. Само собой разумеется, имена действующих лиц заменены на вымышленные. Рассказчиком является сам доктор. Приводимые заметки выбраны из множества описаний болезни, составленных им шестьдесят четыре года назад, во время поездки в Англию.

Заинтересовавший меня материал изложен в нескольких письмах, адресованных другу доктора, профессору Ван Лоо из Лейдена. Адресат был по профессии не врачом, а химиком, но принадлежал к числу тех людей, которые посвящают свое свободное время изучению самых разнообразных наук: и истории, и метафизики, и медицины. Некогда вышеназванному профессору случилось даже написать пьесу.

Таким образом, рассказ отчасти утрачивает свою ценность как документ, имеющий отношение к медицинской науке, но зато выигрывает в занимательности и способен заинтересовать даже не искушенного в тонкостях врачевания читателя.

Из сопроводительной записки ясно, что письма, по-видимому, были возвращены доктору Хесселиусу после смерти профессора, в 1819 году. Некоторые из них писаны по-английски, другие — по-французски, но большая часть — по-немецки. Сознаю, что мой перевод не заслуживает эпитета «изящный», но в верности оригиналу ему не откажешь. И пусть я позволил себе иные отрывки опустить, иные — подсократить, однако же не присочинил при этом ни слова.

Преподобный мистер Дженнингс высок и худ. Он средних лет; в его аккуратности, в старомодной манере одеваться проступает консервативная чопорность. Он держится, разумеется, с подчеркнутым достоинством, но без скованности, — нет, на истукана мистер Дженнингс не походит нисколько. До красавца ему далеко, однако черты лица у него правильные, и запечатлена в них безграничная доброта с примесью робости.

Я впервые увидел мистера Дженнингса однажды вечером у леди Мэри Хейдьюк. Его очевидная скромность и благожелательность располагают к нему людей при первом же знакомстве.

Гостей собралось немного, и мистер Дженнингс внес свой весьма приятный вклад в беседу. Заметно было, что он предпочитает скорее слушать, чем говорить, но речи его всегда уместны по содержанию и отточены по форме. Он ходит в любимцах у леди Мэри, которая, кажется, испрашивает у него совета по самым разным поводам и убеждена, что на свете нет человека счастливее его. Плохо же она его знает!

Преподобный мистер Дженнингс холост и, как говорят, является обладателем шестидесяти тысяч фунтов в государственных бумагах. Он не чуждается благотворительности. Его пламенное желание — подвизаться на церковной ниве, но всякий раз, когда он бывает в Уорикшире, где служит викарием, и может наконец отдаться своему святому призванию, здоровье, обычно его не подводящее, неизменно отказывает, причем весьма странным образом. Об этом мне известно со слов леди Мэри.

Да, несомненно, на мистера Дженнингса находит временами таинственная хвороба, неоднократно настигавшая его даже во время богослужения в чудесной старинной церкви в Кенлисе. Кто знает, где гнездится болезнь: в сердце или в голове. Раза три-четыре, а то и чаще, отслужив определенную часть священного ритуала, он внезапно замолкал и после некоторой паузы, судя по всему, совершенно неспособный продолжать службу, воздевал к небу глаза и руки в немой молитве, а затем, охваченный непонятным стыдом и ужасом, трепеща, сходил с кафедры и направлялся в ризницу, покинув свою недоумевающую паству на произвол судьбы. Происходили такие сцены всегда в отсутствие помощника священника. В настоящее время, отправляясь в Кенлис, мистер Дженнингс всегда заботится о том, чтобы рядом с ним в храме находилось еще одно лицо духовного звания, готовое в случае надобности принять священное бремя из его ослабевших рук.

Но стоит мистеру Дженнингсу сдать окончательно, покинуть свой приход и возвратиться в Лондон, в свой тесный дом на темной улочке в районе Пиккадилли, он чувствует себя как нельзя лучше: так полагает леди Мэри, а я придерживаюсь на этот счет особого мнения. Ну что ж, будущее покажет.

Мистер Дженнингс — джентльмен с головы до пят. Однако люди замечают в нем некоторые странности. Создается впечатление, что в нем кроется нечто непонятное. В этом отчасти повинно одно обстоятельство, о котором, насколько я понимаю, люди забывают либо просто не придают ему значения. Мне же эта особенность бросилась в глаза, причем почти сразу. У мистера Дженнингса есть манера кидать косые взгляды вниз, на ковер. Можно подумать, что он сопровождает глазами что-то движущееся. Так, разумеется, бывает не всегда, а время от времени. Но достаточно часто, чтобы, как я уже говорил, манеры мистера Дженнингса казались в определенной степени необычными. В этом соскальзывающем вниз взгляде чудятся одновременно и робость, и беспокойство.

Философствующий медик (как Вы, со свойственной Вам любезностью, меня наименовали), который при разработке теории опирается на данные, полученные в ходе своей практической деятельности, посвящает всестороннему изучению указанных данных много больше времени, чем обычный врач, и, соответственно, заметно превосходит этого последнего в том, что касается тщательности и детальности анализа: такой медик незаметно для себя самого приобретает привычку к внимательному наблюдению. Эта привычка сопровождает его повсюду, а объектом такого бесцеремонного, как полагают иные, наблюдения может стать любой, лишь бы имелась хоть малейшая надежда, что полученные таким образом данные вознаградят исследователя за его старания.

Именно упомянутая надежда и воодушевила меня, когда в небольшой приятной компании, собравшейся вечером в доме леди Мэри, я впервые встретил робкого, любезного, но сдержанного джентльмена — преподобного мистера Дженнингса. Разумеется, нижеследующие заметки включили в себя не все, что мне стало известно: детали, интересные лишь специалистам, я здесь не привожу — их можно найти в моих научных трудах.

Должен заметить, что, когда я говорю о «медицинской науке», я (и надеюсь, со временем круг моих единомышленников пополнится) употребляю этот термин в более широком смысле, чем допускает сугубо материалистический подход. Я полагаю, что окружающий нас материальный мир является конечным выражением духовного мира, его порождением и составной частью. Я считаю, что в основе человеческой личности лежит духовное начало, что дух — это организованная материя, но от материи в обычном понимании слова он отстоит столь же далеко, сколь свет или электричество; что физическое тело есть не более чем оболочка и, соответственно, смерть не кладет конец существованию человеческой личности, а всего лишь освобождает ее от физического покрова. Процесс освобождения начинается с того момента, который мы называем смертью, и завершается несколькими днями позднее пробуждением к высшей жизни.

Если поразмыслить над обрисованными выше постулатами, то обнаружится, что они имеют непосредственное отношение к медицинской науке. Однако было бы неуместно приводить здесь аргументы и анализировать следствия этой теории, признаваемой, к сожалению, лишь немногими.

И вот я, по своему обыкновению, тайком, весьма осторожно наблюдал за мистером Дженнингсом (думаю, он это заметил) и обнаружил, что он, в свою очередь, тоже потихоньку наблюдает за мной. Когда же леди Мэри случайно обратилась ко мне по имени, я заметил, что преподобный Дженнингс вгляделся в меня пристальней и после этого минуту-другую пребывал в задумчивости.

Затем, беседуя с одним из присутствующих, я уловил, что мистер Дженнингс не спускает с меня глаз. О причине его интереса ко мне я догадывался. Вскоре он, воспользовавшись удобным случаем, завел разговор с леди Мэри, и я, как это обычно бывает, уже не сомневался, что речь идет о моей персоне.

Священник постепенно перемещался туда, где я стоял, и вскоре между нами завязалась беседа. Когда встречаются два начитанных и много повидавших человека, можно ли сомневаться, что им найдется, о чем поговорить? Привела мистера Дженнингса ко мне отнюдь не случайность. Он знал немецкий и прочел мои «Очерки метафизической медицины» — книгу, которая дает больше поводов для размышлений, чем устанавливает истину.

Этот весьма учтивый джентльмен, робкий и явно склонный к чтению и философствованию, который, пребывая в нашем кругу, все же казался здесь в определенной мере инородным телом, — этот человек, хранивший, как я начал подозревать, перипетии своего существования в строжайшей тайне не только от света, но и от своих ближайших друзей, осторожно взвешивал в уме ряд идей, имевших касательство ко мне.

Незаметно для него я проник в его мысли и теперь всячески старался усыпить бдительность собеседника, не выдать случайным словом, что у меня зародились кое-какие догадки по поводу как его личных обстоятельств, так и планов, связанных со мной.

После недолгой беседы на общие темы мистер Дженнингс наконец сказал:

— Меня очень заинтересовали, доктор Хесселиус, некоторые ваши работы о метафизической медицине, как вы ее называете. Я их читал на немецком лет десять-двенадцать назад. Они переведены на английский?

— Нет, уверен, что нет, в противном случае я бы об этом знал. Думаю, для перевода требуется мое согласие.

— Около двух месяцев назад я просил здешних издателей достать мне эту книгу в оригинале, на немецком, но мне сказали, что она уже разошлась.

— Да, она действительно уже несколько лет как распродана. Моему авторскому тщеславию льстит, что вы не забыли мою книжечку, хотя, — заметил я с улыбкой, — десять-двенадцать лет — достаточно большой для этого срок. Остается предположить, что либо затрагиваемые в ней предметы являются постоянной темой ваших размышлений, либо какие-то недавние события стали поводом для возобновившегося интереса к моим скромным трудам.

Эти слова и мой пристальный вопрошающий взгляд внезапно повергли собеседника в растерянность, так что он напомнил мне зардевшуюся от смущения девицу. Мистер Дженнингс уставился в пол, не зная, куда девать руки, скрестил их на груди, и на мгновение вид у него сделался не только ошеломленный, но и прямо-таки виноватый.

Я воспользовался наилучшим способом преодолеть неловкость, а именно: притворился, будто не заметил ее вовсе, и как ни в чем не бывало продолжал:

— Случалось — и не однажды, — что у меня вновь возникал интерес к какой-либо давно оставленной теме: одна книга наводит на мысль о другой, и часто невольно приходится сломя голову гоняться за материалами, с которыми имел дело лет двенадцать назад. Если вам по-прежнему нужна моя книга, я с радостью исполню ваше желание; у меня осталось два-три экземпляра, и я почту за честь преподнести вам один из них!

— Вы чрезвычайно любезны, — отозвался мистер Дженнингс, мгновенно овладев собой. — А я уж было отчаялся; не знаю, как мне вас благодарить.

— Умоляю, ни слова более. Это, право, такая малость, что и предлагать неловко. Еще одно упоминание о благодарности, и я в порыве самоуничижения брошу книгу в огонь.

Мистер Дженнингс улыбнулся. Он осведомился, где я остановился в Лондоне, затем мы коротко поговорили о всякой всячине, после чего он удалился.

— Я в восторге от вашего викария, леди Мэри! — воскликнул я, как только мистер Дженнингс удалился. — Он много читал, путешествовал, думал, страдал, наконец, так что из него просто обязан был выйти великолепный собеседник.

— Так оно и есть. А самое главное — он очень хороший человек, — ответила мне хозяйка дома. — Я пользуюсь его неоценимыми советами в делах, связанных со школами и прочими моими скромными начинаниями в Долбридже, и он не жалеет усилий, хлопочет, не считаясь со временем, если может быть чем-либо полезен. Вы даже представить себе не можете, сколько в нем доброты, до чего он умен.

— Приятно слышать, что мистер Дженнингс такой замечательный сосед. Я имел случай оценить его как собеседника — скромного, располагающего к себе. А к вашему описанию я тоже, сдается мне, мог бы кое-что добавить.

— Да что вы говорите!

— Во-первых, он холост.

— Да, верно. Продолжайте.

— Он писал, но теперь не пишет, забросил это занятие, вероятно, года два-три назад. Книга его была посвящена какому-то отвлеченному предмету — возможно, теологии.

— Что ж, он действительно писал книгу; не могу только припомнить, о чем, но уж точно не на близкую мне тему, так что, скорее всего, вы правы. А сейчас он в самом деле больше не пишет — сомнений нет.

— И хотя он здесь сегодня не пил ничего, кроме чашечки кофе, он питает слабость к чаю — или, по крайней мере, питал, — и вкус у него экстравагантный.

— Да-да, чистая правда.

— Он пил зеленый чай, причем в больших количествах, — продолжил я.

— Ну и ну! Из-за этого зеленого чая у нас едва не доходило дело до ссор.

— Но сейчас он отказался от этой привычки?

— Да, полностью.

— А теперь еще кое-что. Знали вы его родителей?

— Обоих. Отец его умер всего лишь десять лет назад. Они жили неподалеку от Долбриджа. Мы с ними были в дружеских отношениях, — ответила леди Мэри.

— Далее: либо матери мистера Дженнингса, либо отцу — скорее всего, отцу — являлись призраки.

— Да вы волшебник, доктор Хесселиус!

— Волшебник или не волшебник, но я прав? — спросил я весело.

— Безусловно. Его отец был человек замкнутый и с причудами и вечно досаждал моему отцу пересказом своих снов. В один прекрасный день он поведал очень необычную историю: о том, как ему встретилось привидение, с которым у него завязалась беседа. Этот рассказ особенно запомнился мне по той причине, что я отчаянно боялась мистера Дженнингса-старшего. Дело происходило задолго до его смерти, во времена моего детства. Мистер Дженнингс был человек молчаливый и хмурый. Он имел обыкновение появляться в гостиной в сумерки, когда я сидела там одна. В таких случаях я воображала себе, что вижу выглядывающих у него из-за спины духов.

Я улыбнулся и кивнул.

— Ну, а теперь, когда я окончательно утвердился в роли волшебника, пришла пора пожелать вам доброй ночи.

— Но как же вы все это узнали?

— По расположению планет, разумеется, как делают цыгане, — откликнулся я, и мы распрощались на веселой ноте.

На следующее утро я отослал мистеру Дженнингсу его вожделенную книжицу, приложив к ней записку. Вернувшись домой вечером, я узнал, что мистер Дженнингс наведывался сюда в мое отсутствие и оставил свою визитную карточку. Он осведомлялся, дома ли я и когда меня можно застать.

Не намеревался ли он рассказать о том, что его беспокоит, и испросить моих медицинских услуг? Надеюсь, так оно и было. Я уже успел подобрать ключ к тайне его личности. Сведения, полученные мной от леди Мэри в тот вечер, немало этому поспособствовали. И мне очень хотелось услышать подтверждение своих догадок из уст самого мистера Дженнингса. Но как побудить его к откровенности, не выходя при этом из рамок приличия? Крайне сложно. Вероятно, он и сам подумывает о беседе по душам? Сделаю все, чтобы дать ему такую возможность, и для этого, дорогой мой Ван Лоо, я намерен нанести ему завтра визит. Это будет не более чем ответная любезность с моей стороны. Таким путем я надеюсь приблизиться к цели. Удастся мой замысел или нет, об этом я вас извещу.

Ну так вот, я побывал на Бланк-стрит. Из разговора в дверях со слугой я узнал, что мистер Дженнингс в настоящую минуту занят: беседует с неким священнослужителем из Кенлиса (прихода мистера Дженнингса). Чтобы сохранить за собой возможность явиться еще раз, я сказал, что зайду в другое время, и намеревался уже удалиться, когда слуга извинился и, окинув меня взглядом несколько более внимательным, чем пристало человеку его положения, спросил, не я ли доктор Хесселиус. Получив утвердительный ответ, слуга сказал: «Раз так, сэр, то не разрешите ли мне доложить об этом мистеру Дженнингсу, поскольку он, как мне известно, очень желает вас видеть?»

Слуга скоро вернулся и сообщил, что мистер Дженнингс просит меня подождать в его кабинете (который заменяет гостиную), где он через несколько минут ко мне присоединится.

Комната действительно заслуживала названия кабинета, даже более того — библиотеки. Высокий потолок, два высоких окна, пышные темные гардины. Помещение оказалось значительно обширней, чем можно было ожидать, и всюду, от пола до потолка, громоздились книги. Верхний ковер — а я, вступив на него, почувствовал, что под ним имеется еще один, а то и два, — турецкий. Ноги мои ступали совершенно беззвучно. Узкие окна из-за помещавшихся рядом книжных шкафов оказывались в глубоких нишах. А в целом комната, очень уютная, даже роскошная, выглядела мрачноватой. Добавьте сюда еще нерушимую тишину, и впечатление получится едва ли не тягостное. Впрочем, на мое тогдашнее расположение духа влияли, вероятно, еще и какие-то побочные факторы. Преподобный Дженнингс казался мне человеком необычным, и в этом на редкость безмолвном доме, на пороге абсолютно беззвучной комнаты, я был охвачен неким особым предчувствием. Полумрак, заполнившие все вокруг книги (кроме них на стенах висели только два узких зеркала) не располагали к бодрости.

В ожидании мистера Дженнингса я от нечего делать стал рассматривать книги на полках. Среди книг, стоявших корешками вверх на полу под полками, я неожиданно обнаружил полное издание Arcana Caelestia[1] Сведенборга. Это были очень красивые тома in folio[2] в аккуратных кожаных переплетах, приличествующих богословскому сочинению, с золочеными надписями и пунцовым обрезом. В нескольких имелись закладки. Один за другим я взгромоздил фолианты на стол и, открыв заложенные страницы, прочел высказывания на величавой латыни, которые были отмечены на полях карандашом. Некоторые из них, в переводе на английский, я привожу ниже.

«Когда открыто внутреннее око человека, око его души, тогда ему являются вещи, принадлежащие к иному миру, обычному зрению недоступные…

Мне дано было узреть внутренним оком потусторонний мир яснее, чем я вижу здешний. Это свидетельствует о том, что внешнее зрение происходит от внутреннего, а последнее, в свою очередь, от еще более глубокого и так далее…

Каждого человека сопровождает не менее двух злых духов…

Духи зла и в речах проворны, но при этом язык их резок и суров. Однако не всем их речам присущи бойкость и напор: в некоторые из них порочные мысли вкраплены едва заметно.

Те злые духи, что сопутствуют человеку, суть выходцы из ада, однако в аду более не пребывают, но исторгнуты оттуда. Их место при этом между небесами и преисподней, и зовется оно миром духов. Духи, вселившиеся в человека, будучи в названном мире, от адских мук удалены, но разделяют все без изъятия помыслы и страсти человека, а следственно, и в наслаждениях с ним едины. Ввергнутые же снова в ад, они возвращаются к тому, чем были ранее…

Когда бы злым духам дано было постичь, что, связанные с человеком, они имеют притом отдельное от него существо, когда бы в их власти было перемещаться в его теле и проникать в его различные члены, то они бы измыслили тысячу способов повредить человеку, ибо в них живет лютая к нему ненависть…

И вот, зная, что я есть человек, облеченный телом, они не оставляли попыток сокрушить меня, и не только тело мое, а первее всего душу, ибо вовлечь в погибель человека ли, духа ли есть величайшая радость для посланцев ада, однако Господь неизменно оборонял меня. Узрите же, сколь опасно человеку иметь общение с духами, если не укрывает его твердыня веры…

Сопутствование человеку — старательнее всего хранимая от духов тайна; иначе, прознав об этом, они бы обратили к нему злонамеренные речи, желая погубить его…

Излюбленное услаждение адских сил — вредить человеку и увлекать его к вечной погибели».

Я обратил внимание на длинную запись в конце страницы, сделанную остро отточенным карандашом. Аккуратный почерк принадлежал мистеру Дженнингсу. Ожидая увидеть комментарии к тексту, я прочел несколько слов и остановился в удивлении, ибо обнаружил нечто совершенно иное. Записи начинались словами: «Deus misereatur mei!» — «Господи, сжалься надо мной!» Убедившись таким образом, что едва не вторгся в тайники чужой души, я отвел глаза, захлопнул книгу и поставил на прежнее место все тома, за исключением одного, заинтересовавшего меня, в который, как и пристало книжнику и отшельнику, ушел с головой, забыв даже думать об окружающем мире и о том, где сейчас нахожусь.

Я читал страницы, где речь идет об «олицетворениях» и «подобиях» (таковы термины, употребляемые Сведенборгом), и дошел до того места, где говорится, что злой дух глазам любого существа, ему не родственного, предстает, по закону подобия, в образе свирепого и ужасного зверя (fera), олицетворяющего те вожделения, которые ему присущи. Тема трактуется подробно, с описанием многих разновидностей этих зверей.

Я читал, водя краем пенала по строчке, и вдруг что-то заставило меня поднять глаза.

Прямо передо мной в одном из уже упомянутых зеркал отражалась высокая фигура моего друга, мистера Дженнингса, который, склонясь над моим плечом, углубился в чтение той же страницы, что и я. Лицо его, мрачное, искаженное волнением, трудно было узнать.

Я повернулся к нему и встал. Он тоже выпрямился и, с усилием изобразив улыбку, проговорил:

— Я вошел, поздоровался, но вас было не оторвать от книги, поэтому я не удержался от любопытства и позволил себе — боюсь, бесцеремонно — взглянуть, что вы читаете. Вам ведь довелось уже много ранее ознакомиться с трудами Сведенборга?

— Да, разумеется! Сведенборгу я обязан многим, следы его влияния вы обнаружите в той книжке о метафизической медицине, к которой вы проявили столь лестный для меня интерес.

Какие старания ни прилагал мой собеседник в попытках изобразить беззаботность, по его слегка порозовевшему лицу я понял, что он взволнован.

— Едва ли это мне по плечу, я ведь плохо знаю Сведенборга, — ответил он. — Эти тома я приобрел недели две назад. Как мне показалось — судя по той малости, что я успел прочесть, — они способны повергнуть в трепет человека, ведущего уединенную жизнь. Я не хочу сказать, что это произошло со мной, — добавил он с улыбкой. — Весьма признателен за книгу. Надеюсь, вы получили мою записку?

Я произнес все те фразы, какие диктовались вежливостью и скромностью.

— Еще ни одна книга не задевала меня за живое так, как эта, — продолжал Дженнингс. — Я заметил сразу: за ней стоит нечто большее, чем изложено на бумаге. Вы знакомы с доктором Харли? — спросил он внезапно.

(Между прочим замечу, что так звался один из наиболее выдающихся врачей, практиковавших в Англии. — Издатель.)

Я успел познакомиться с доктором Харли и, поскольку имел к нему рекомендательные письма, удостоился в высшей степени любезного приема. Кроме того, пока я был в Англии, он оказал мне немалые услуги.

— Большего дурня мне, пожалуй, встречать не доводилось, — отрезал мистер Дженнингс.

Впервые я слышал от него такое резкое высказывание, да еще по поводу столь уважаемой особы. Я слегка опешил.

— В самом деле? А в чем это проявляется?

— В профессиональной области.

Я улыбнулся.

— Я вот что имею в виду, — продолжал он. — Мне представляется, что он наполовину слеп. То есть половина того, что он видит, окутана тьмой, другая же ясна и до неправдоподобия прозрачна. И хуже всего то, что такое восприятие он культивирует в себе намеренно. Мне его не понять: он постоянно увиливает. Я немного знаю Харли как врача, но в области медицины меня тянет сравнить его с паралитиком: мозг его наполовину мертв. Как-нибудь при случае, а таковой непременно представится, я расскажу вам об этом во всех подробностях, — говорил Дженнингс с легкой дрожью в голосе. — Насколько мне известно, вы собираетесь пробыть в Англии еще не один месяц. Если в это время мне придется ненадолго отлучиться из города, не разрешите ли побеспокоить вас письмом?

— Буду счастлив, — заверил я.

— Весьма признателен. В Харли я разочаровался совершенно.

— Он склоняется в сторону материалистической школы, — заметил я.

— Материалист до мозга костей, — поправил меня Дженнингс. — И передать не могу, как раздражает такая позиция тех, кто мыслит глубже. Пожалуйста, не говорите никому из наших общих знакомых, что я захандрил. Я держу в тайне от всех, даже от леди Мэри, что обращался к доктору Харли, да и вообще к врачам. Так что прошу вас: ни слова об этом. В случае приближения приступа я напишу вам, если разрешите, а будучи в городе, обращусь напрямую.

В моей голове роились всевозможные догадки, и я невольно устремил на священника испытующий взгляд. Дженнингс на миг опустил глаза и произнес:

— Вы, без сомнения, раздумываете над вопросом, почему бы мне теперь же не сообщить вам, в чем дело, или строите гипотезы на этот счет. Можете ломать голову хоть до второго пришествия — это бесполезно.

Он покачал головой, и по его лицу солнечным лучиком мелькнула улыбка, но внезапно она скрылась за набежавшим на нее облаком, и мистер Дженнингс сквозь стиснутые зубы набрал в легкие воздух: так вдыхают люди, испытывающие сильную боль.

— Печально слышать, что вам приходится опасаться за свое здоровье; если понадобится помощь врача, обращайтесь ко мне в любую минуту. Излишне добавлять, что я не злоупотреблю вашим доверием.

Тут мистер Дженнингс перевел разговор на совершенно иные темы, и вскоре я довольно весело откланялся.

[3]

Хотя расстались мы на мажорной ноте, но ни он, ни я к веселью расположены не были. Пусть я врач и нервы мои закалены, но иногда бывает так, что выражение человеческого лица — этого зеркала души — выводит меня из равновесия. Взгляд мистера Дженнингса преследовал меня; он настолько потряс мое воображение, что пришлось отказаться от прежних планов на вечер и отправиться в оперу, дабы развеяться.

Дня два или три я не получал известий ни от Дженнингса, ни о нем, а затем мне вручили довольно бодрую, исполненную надежд записку. Там было сказано, что ему в последние дни стало значительно лучше — можно сказать, он совсем здоров, а потому намерен на месяц-другой вернуться в свой приход и посмотреть, что из этого получится. Он не устает благодарить небо за свое — как надеется — выздоровление.

Через день-другой я увиделся с леди Мэри, и она подтвердила то, о чем говорилось в записке. Леди Мэри сказала, что мистер Дженнингс в настоящее время находится в Уорикшире — вновь приступил к выполнению своих пасторских обязанностей в Кенлисе. Она добавила: «Я начинаю верить, что мистер Дженнингс абсолютно здоров, да и прежде не страдал ничем, кроме нервов и воображения. У нас у всех нервы не в порядке, но, думаю, от такого недуга есть средство: работа. К нему он и обратился. Не удивлюсь, если мы еще год его здесь не увидим».

И все же двумя днями позже я держал в руках письмо, посланное мистером Дженнингсом из его дома вблизи Пиккадилли:

Неделей позже я наведался к леди Мэри. Лондонский сезон подошел к концу, поэтому все знакомые леди Мэри, по ее словам, уже разъехались, а она сама намеревалась со дня на день отправиться в Брайтон. Леди Мэри сказала, что получила из Шропшира известие — от племянницы Дженнингса, Марты. Из письма она поняла только, что мистер Дженнингс чем-то обеспокоен и пребывает в подавленном настроении. Здоровые люди не принимают такие слова всерьез, но какие же муки таятся за ними иной раз!

В дальнейшем новостей о мистере Дженнингсе долго не поступало. Лишь на исходе пятой недели я получил от него письмо. Вот что там было сказано:

Я позвал слугу и сказал, что собираюсь к мистеру Дженнингсу в тот же вечер.

Вечером, когда я по короткой сумрачной аллее из вязов подъезжал к старомодному кирпичному дому, затененному и почти совсем скрытому густой листвой, мне подумалось, что лучше бы мистер Дженнингс остановился в меблированных комнатах или в гостинице. Избрав это место, такое унылое и безмолвное, он поступил необдуманно. Дом, как я узнал, принадлежал мистеру Дженнингсу. Проведя день или два в городе, но решив почему-то, что оставаться там долее ему невмоготу, мистер Дженнингс прибыл сюда. Объяснялся этот переезд, вероятно, тем, что здесь он жил на всем готовом, был предоставлен сам себе и свободен от необходимости думать и принимать решения.

Солнце уже село, и с запада струился красноватый рассеянный свет, какой бывает только вечером, — зрелище, знакомое каждому. В холле было совсем темно, но в дальнюю гостиную, окна которой выходили на запад, проникал все тот же сумеречный свет.

Я сел и устремил взгляд в окно: деревья, в изобилии росшие окрест, были залиты медленно меркнувшим заревом, величественным и печальным. В углах комнаты уже сгустились тени; очертания предметов начали расплываться, сумрак постепенно проникал и в мое воображение, готовое к встрече с чем-то зловещим. Так я дожидался в одиночестве, пока не явился мистер Дженнингс. Открылась дверь передней комнаты, и, плохо различимая в красноватом вечернем освещении, показалась его высокая фигура. Он вошел неспешно, крадущимися шагами.

Мы обменялись рукопожатием, и Дженнингс уселся рядом со мной у окна, где было еще достаточно светло, чтобы видеть лица друг друга. Он тронул меня за рукав и, минуя околичности, сразу же приступил к рассказу.

Перед нами на западе слабо светился небосклон, величаво раскинулись безлюдные в те дни леса Ричмонда, а вокруг сгущался сумрак, и на неподвижном лице моего собеседника (оставаясь добрым и ласковым, оно все же изменилось: увидев его, вы сказали бы, что это лицо страдальца) покоился случайный тусклый отблеск вечерней зари; бывает так, что это неяркое сияние внезапно выхватывает из тьмы какой-нибудь предмет и на его поверхности мгновение-другое пляшут неотчетливые светлые блики. Тишина не нарушалась ничем — ни дальним громыханием экипажа, ни лаем собаки. Внутри дома также царило безмолвие — уныние холостяцкого жилища, которое посетила болезнь.

Вглядываясь в это искаженное мукой лицо, странно рдевшее на фоне темноты и похожее на портрет кисти Схалкена, я догадывался, какого рода историю мне предстоит услышать, но о конкретных подробностях не имел ни малейшего представления.

— Началось это, — произнес мистер Дженнингс, — пятнадцатого октября, тому назад три года, одиннадцать недель и два дня. Я веду точный счет, ибо каждый новый день приносит новую муку. Если вы заметите, что я упустил в своем рассказе какую-нибудь существенную подробность, скажите об этом сразу… Года четыре назад я приступил к работе, ради которой мне пришлось очень много читать и размышлять. Посвящена она была религиозной метафизике древних.

— Как же, — вставил я, — религия просвещенного, философствующего язычества, не имеющая ничего общего с идолопоклонством. Широкое и весьма интересное поле для исследований.

— Да, но опасное для разума — я имею в виду разум христианина. Язычество — единая система, включающая в себя все аспекты мировосприятия. Языческая вера вовлекает в свой порочный круг и искусство, в котором как стиль, так и предмет представляют собой не что иное, как коварное, погибельное прельщение. Господи, помилуй!

Я писал и писал, я засиживался за этим занятием допоздна. Я обдумывал тему своей работы везде и всюду, куда бы ни занесли меня ноги; я пропитался ею до мозга костей. Вспомните материальную культуру язычества: в ней всегда в той или иной степени присутствует красота. Язычество восторгает и увлекает; оно заставило меня забыть об осторожности. — Он тяжко вздохнул. — Я полагаю, каждый ученый, пишущий серьезное исследование, работает, как выразился один мой приятель, «на чем-нибудь»: чае, к примеру, кофе или табаке. Мне кажется, при этом мы расходуем определенный материал, который должен время от времени восполняться, или же ударяемся за философскими занятиями в абстракции, и разум чересчур высоко воспаряет над телом, если не напоминать ему о связи с бренным миром при помощи каких-либо ощущений. Во всяком случае, я испытывал подобную потребность и удовлетворял ее. Моим помощником стал чай: сперва самый обычный, черный и не слишком крепкий, но пил я его в больших количествах, а со временем еще увеличил концентрацию. Никаких неприятных последствий я не испытывал. Потом принялся за зеленый чай и нашел, что он приятней: проясняет мысли и обостряет ум. Я стал пить его часто, но обычной крепости, дающей наилучший вкус. Работал я в Ричмонде, благо обстановка здесь такая спокойная. Я засиживался и писал допоздна, как раз в этой комнате, и по привычке все попивал чай — зеленый чай. Я готовил его прямо на столе, в металлическом чайничке, который подвешивал над лампой. Между одиннадцатью и двумя или тремя часами ночи, когда наступала пора ложиться спать, я устраивал чаепитие раза два-три. В городе я бывал каждый день. Я не монах и на бирюка, насколько могу судить, не похож ничуть. Час-другой мне приходилось проводить в библиотеке, отыскивая необходимые сведения и цитаты из сочинений авторитетных специалистов, но, кроме того, я, по своему обыкновению, часто встречался с друзьями и с удовольствием проводил время в их обществе — короче, наслаждался жизнью, как никогда ранее.

Я свел знакомство с владельцем нескольких редких старинных книг, изданных в Германии на средневековой латыни, и почитал себя счастливчиком оттого, что могу подержать их в руках. Мой благодетель жил в Сити, в отдаленном квартале. Однажды я засиделся у него дольше обычного. Выйдя на улицу и не увидев поблизости ни одного кеба, я поддался искушению сесть в омнибус, который ходил вблизи моего дома. Когда омнибус достиг одного старого здания (вы, возможно, обратили на него внимание, там по обе стороны двери растут по четыре тополя), было уже темно — темнее, чем сейчас. Со мной вместе вошел единственный, за исключением меня самого, пассажир. Мы поехали быстрей. Были сумерки. Я удобно устроился в уголке у двери и предался приятным раздумьям.

Внутри омнибуса было почти совсем темно. В углу напротив, в передней части салона, я заметил два кругляшка, светившихся красноватым отраженным (как мне показалось) светом. Расстояние между ними составляло около двух дюймов. Они напоминали две медные пуговички, какие нашивают на свои кители яхтсмены. Я принялся лениво размышлять об этой, как я полагал, безделице. Из какого источника струится этот густо-красный, хотя и неяркий, свет и в чем он отражается: в стеклянных бусинах, пуговичках, безделушке? Омнибус все ехал, слегка погромыхивая, до моего дома оставалось около мили. Я еще не разрешил загадку, и вскоре мне показалось, что она труднее, чем я думал вначале, так как две светящиеся точки, внезапно дернувшись, переместились ближе к полу, оставаясь по-прежнему на одной высоте, да и расстояние между ними не изменилось. Потом они вдруг взлетели до уровня моего сиденья и исчезли из виду.

Тут любопытство разобрало меня по-настоящему, но не успел я поразмыслить, как снова увидел два тусклых огонька, и опять у самого пола. Вновь они исчезли и затем появились в том же углу, что и прежде.

Не сводя глаз с этих крохотных красных кружков, я стал потихоньку продвигаться к ним поближе.

В омнибусе было слишком мало света. Я склонился вперед, пытаясь разглядеть, что же это за огоньки. Притом и светящиеся пятнышки чуть придвинулись ко мне. Я начал различать очертания какого-то темного предмета и вскоре разглядел достаточно ясно, что это небольшая черная обезьянка, которая тянула мордочку мне навстречу. Заинтересовавшие меня кружки оказались ее глазами, и мне почудилось, что она скалит зубы.

Я отпрянул, опасаясь, что обезьяна прыгнет на меня. Оставалось предположить, что кто-то из пассажиров по рассеянности забыл здесь этого уродца. Желая разведать, как настроено животное, но не решаясь воспользоваться для этого своей пятерней, я осторожно ткнул зверя зонтиком. Обезьяна не шевельнулась, а зонтик прошел сквозь нее. Да, зонтик проходил насквозь, туда и обратно, не встречая ни малейшего сопротивления.

Я бессилен дать вам понятие о том ужасе, какой тогда испытал. Убедившись, что передо мной иллюзия (как я тогда решил) и мне нельзя уже доверять своим собственным глазам, я был испуган настолько, что несколько мгновений не мог отвести взгляд от глаз зверя. Я все смотрел, а животное немного отскочило и забилось в угол. В панике, сам не помню каким образом, я очутился у двери и, высунув голову наружу, принялся глотать воздух. Глядя на стоявшие вдоль дороги деревья и фонари, я с радостью убедился, что реальность все еще существует.

Я остановил омнибус и вышел. Когда я расплачивался, кондуктор окинул меня пристальным взглядом. Надо полагать, он усмотрел нечто необычное в моей внешности и манере держаться, и это неудивительно: ни разу в жизни я не чувствовал себя столь странно.

Когда омнибус укатил, я очутился на дороге один и принялся внимательно осматриваться, опасаясь, что обезьяна последовала за мной. К своему несказанному облегчению, я ее не обнаружил. Не могу вам передать, какое потрясение я в тот день испытал и как возблагодарил небеса, когда решил, что избавился от призрака.

Я вышел из омнибуса слишком рано: до дома оставалось еще две-три сотни шагов. Вдоль пешеходной дорожки тянется кирпичная стена, за стеной — изгородь из тиса или другого темного вечнозеленого растения, а еще дальше выстроились в ряд красивые деревья — вы их, вероятно, заметили, когда добирались сюда.

Кирпичная стена доходит мне до плеча. Случайно подняв глаза, я обнаружил обезьяну, которая на четвереньках ковыляла или кралась по стене, не отставая от меня ни на шаг. Я застыл на месте, охваченный ужасом и отвращением. Она тоже остановилась и села, положив свои длинные лапы на колени и сверля меня взглядом. Видны были только ее очертания: тьма скрадывала детали, но, чтобы стало заметным необычное свечение обезьяньих глаз, черный фон все же не был достаточно густым. Однако я различал эти неяркие красные огоньки. Обезьяна не скалила зубы, не проявляла никаких признаков раздражения; вид у нее был угрюмый и вялый, и она не спускала с меня глаз.

Я отпрянул и оказался на середине дороги. Это движение было невольным. Я стоял там и смотрел на обезьяну. Она сидела неподвижно.

Инстинкт подталкивал меня сделать хоть что-нибудь. Я развернулся и быстро пошел в сторону города, краем глаза следя за животным. Оно поспешило за мной.

Там, где у поворота дороги стена кончается, обезьяна спрыгнула на землю, двумя прыжками догнала меня и по-прежнему держалась ко мне вплотную, как привязанная, хотя я и прибавил шагу. Она жалась к моей левой ноге, и мне казалось, что я вот-вот на нее наступлю.

На дороге было пусто и тихо, тьма сгущалась с каждой минутой. Испуганный и растерянный, я остановился и повернулся кругом, в сторону дома. Пока я стоял неподвижно, обезьяна отдалилась ярдов на пять-шесть и, не сходя с места, наблюдала за мной.

Не подумайте, что я воспринимал происходящее хладнокровно. Мне, как и всем прочим, приходилось, конечно, читать о «фантомных иллюзиях», как окрестили это явление ваши коллеги-врачи. Я понял, с чем имею дело, и осознал, что случилась беда.

Подобного рода болезни, как пишут специалисты, бывают кратковременными, но могут принять и затяжной характер. Я читал о случаях, когда видение, вначале безобидное, постепенно превращалось в столь ужасное, что нервы жертвы не выдерживали. Стоя на дороге в полном одиночестве (если не считать моего хвостатого спутника), я вновь и вновь успокаивал себя словами: «То, что ты видишь, вызвано болезнью, самым обычным заболеванием вроде оспы или невралгии. Так утверждают все медики, а философы подкрепляют их суждение доказательствами. Не будь глупцом. Ты ложился спать под утро, пищеварение у тебя вконец расстроено. Вылечишь свою нервную диспепсию, и, с Божьей помощью, все встанет на свои места». Верил ли я тому, что говорил? Ни единому слову, подобно всем другим несчастным, попавшим до меня в те же адские сети. Я напускал на себя ложную храбрость, наперекор тому, что чувствовал, более того — знал.

Я пустился в обратный путь. Пройти предстояло всего лишь несколько сот ярдов. Я принудил себя смириться со своим несчастьем, но оправиться от потрясения не сумел.

Ночь я решил провести дома. Зверь наступал мне на пятки, и мне припомнилось, как ведет себя уставшая лошадь или собака, когда ее тянет домой.

Пойти в город я побоялся. Я опасался встретить знакомых, так как понимал, что мне не скрыть своего волнения. Кроме того, отправиться сейчас куда-нибудь развлекаться или бродить, пока не доведу себя до изнеможения, значило чересчур круто изменить свои привычки. Обезьяна выждала у двери, пока я не поднялся по ступенькам, а когда открылась дверь, вошла следом за мной.

В тот вечер я не пил чай. Я заменил его сигарами и бренди, разведенным водой. Замысел мой заключался в том, чтобы попытаться воздействовать на свой организм путем отказа от привычек, а именно: некоторое время пожить ощущениями и поменьше рассуждать. Я поднялся сюда, в гостиную. Сел там же, где сижу сейчас. Обезьяна взобралась на столик, стоявший тогда вон там. Вид у нее был пришибленный и вялый. Я не знал, чего ожидать, и потому глядел на нее неотрывно. Она тоже смотрела на меня. Я различал блеск ее полуприкрытых глаз. Она не спит никогда и вечно сверлит меня взглядом. Так бывает всюду и всегда.

Остаток того вечера я не стану живописать в подробностях. Расскажу-ка лучше о том, как прошел весь первый год. Ведь протекал он довольно однообразно. Опишу, как выглядит обезьяна при дневном свете. Какие странности мне доводится наблюдать ночью, я поведаю позже. Это некрупная обезьянка, черная с головы до пят. Обращает на себя внимание лишь одно: сквозящая в ее облике злобность, поистине безграничная. В тот год она выглядела слабой и больной. Но под покровом хмурой апатии всегда проступала неослабевающая враждебность. Все это время обезьяна держалась так, будто поставила себе целью наблюдать, но в то же время причинять как можно меньше беспокойства. Она не сводила с меня глаз и была рядом постоянно, при свете и в темноте, днем и ночью. Избавлял меня от нее только сон, а еще, случалось, она исчезала на несколько недель подряд, непонятно почему.

В потемках она видна не хуже, чем днем. Я говорю не только о глазах. Ее окружает ореол, напоминающий свечение тлеющих угольков. Он следует за ней неизменно.

Ее временному исчезновению предшествуют каждый раз одинаковые обстоятельства. Происходит это всегда ночью, в темноте. Обезьяна проявляет сперва признаки беспокойства, затем — ярости; она наступает на меня со сжатыми кулаками, гримасничая и трясясь, вслед за тем в камине появляется пламя. Я никогда не развожу огня в камине: мне не заснуть, если в спальне топится камин. Обезьяна, дрожа от ярости, подбирается все ближе к огню. Ее бешенство достигает, наконец, предела, и тогда она прыгает в камин и исчезает в каминной трубе.

Когда описанная сцена разыгралась в первый раз, я решил, что наступило избавление. Я почувствовал себя другим человеком. Прошел день, ночь — обезьяна не возвращалась. Неделя блаженства, другая, третья. Я не уставал благодарить небеса. Миновал месяц свободы, и внезапно обезьяна вернулась.

Обезьяна вновь стала моим спутником, и злоба ее, дотоле дремавшая, пробудилась. Во всем прочем обезьяна оставалась прежней. Непривычная агрессивность проявляла себя вначале в движениях и облике зверя, а затем нашла себе новый выход.

Первое время, знаете ли, бросались в глаза только возросшая живость и угрожающий вид обезьяны, словно в ней все время зрел какой-то людоедский замысел. И она по-прежнему не спускала с меня глаз.

— А где она сейчас? — спросил я.

— Сейчас ее нет, — отвечал мой собеседник, — она отсутствует уже ровно две недели и один день. Временами я не вижу ее месяца по два, однажды даже три. Она пропадает каждый раз самое малое на две недели, пятнадцать дней — это наименьший срок. Раз пятнадцать дней прошло, она может вернуться в любую минуту.

— А что бывает, когда обезьяна возвращается?

— Ничего особенного. Просто она снова преследует меня повсюду. Стоит отвести взгляд от книги или повернуть голову, и я снова вижу, как она за мной наблюдает, и до поры до времени от нее уже не избавиться. До сегодняшнего дня я никому об этом не рассказывал так подробно.

Я обратил внимание на то, что мистер Дженнингс возбужден, бледен как смерть и непрестанно подносит ко лбу платок. Мне показалось, что он утомился, и я предложил зайти к нему завтра утром еще раз, но он ответил:

— Я бы предпочел, чтобы вы выслушали меня сегодня, если вам не трудно. Рассказ уже подходит к концу, так что лучше разделаться с ним разом. Доктор Харли не стал слушать все эти подробности. Но вы не просто врач, вы философ. Вы отводите душе то место, которое ей подобает. Если это не видение, а реальность…

Он примолк, устремив на меня беспокойный, испытующий взгляд.

— В свое время мы это обсудим, и очень подробно. Я скажу вам все, что думаю по этому поводу, — пообещал я.

— Меня это радует. Так вот, если то, что я видел — реальность, то она берет надо мной верх; мою душу гложет адская мука. «Оптические нервы», сказал доктор Харли. Будто нет других каналов восприятия! Помоги мне, Боже всемогущий! Так слушайте.

Со временем обезьяна обретала все новые опасные способности. Ее злоба переросла в агрессивность. Около двух лет назад, когда некоторые разногласия, разделявшие нас с епископом, были улажены, я переехал в свой приход в Уорикшире, намереваясь всецело отдаться пастырским обязанностям. И тут случилось происшествие совершенно непредвиденное, хотя, поразмыслив, я пришел к выводу, что чего-то подобного следовало ожидать. Я говорю так вот почему…

Заметно было, что каждое слово дается теперь мистеру Дженнингсу с трудом. Он часто вздыхал, и временами казалось, что силы его на исходе. Но волноваться он перестал и походил на больного, изнемогшего в борьбе со смертью.

— Однако прежде всего надобно рассказать вам о моем приходе, Кенлисе.

Когда я добирался отсюда в Долбридж, обезьяна была рядом. Она сопутствовала мне во время поездки и ходила за мной по пятам в Кенлисе. Когда я приступил к выполнению своих обязанностей, с этой тварью произошла еще одна перемена. Она явно вознамерилась всячески мне мешать. Она была моим спутником повсюду: у аналоя, на кафедре, подле дарохранительницы. Дошло до того, что она вспрыгивала на открытую Библию и сидела там, из-за чего я не в состоянии был прочесть ни строчки. Случалось это неоднократно.

Я временно покинул Долбридж. Мне пришлось полностью довериться доктору Харли и покорно исполнять все его предписания. Он провел немало времени, размышляя над моей болезнью. Видно, мой случай показался доктору Харли интересным. Вначале лечение шло успешно. Почти на три месяца я был избавлен от своей мучительницы и считал уже, что спасен окончательно. С разрешения врача я вернулся в Долбридж.

Ехал я в почтовой карете. Я был в отменном настроении, более того — счастлив и преисполнен благодарности. Я возвращался в свой приход исцеленным (как тогда казалось), и мне не терпелось приступить к службе. Вечер был ясный и теплый, в природе царила радостная безмятежность. Помню, какое ликование переполнило мою душу, когда наконец между деревьями мелькнул шпиль кенлисской церкви. На подъезде к Кенлису церковная башня впервые оказывается на виду как раз в том месте, где пересекает дорогу небольшая речка, служащая границей прихода. Речушка протекает под землей, забранная в трубу, а там, где она на краю дороги является на поверхность, установлен камень со старинными письменами. Когда мы миновали эту точку, я откинулся на спинку сиденья и тут же обнаружил в углу кареты обезьяну.

На миг я ощутил приближение обморока, а вслед за тем меня охватил ужас. Я окликнул кучера, вышел из кареты, сел на обочину и предался немой молитве. Спокойствие отчаяния снизошло на меня. В свой приход я возвратился не один, а со спутником. Все та же напасть, что и раньше, после краткой борьбы одолела меня. Вскоре я покинул Кенлис.

Я уже говорил вам, — продолжал мистер Дженнингс, — что эта тварь стала временами проявлять агрессивность. Немного поясню. Когда я произносил молитву и даже когда мысленно обращался к Богу, обезьяну охватывала невероятная злоба. Кончилось тем, что она стала меня прерывать. Вы спросите, каким образом безъязыкий, бестелесный призрак добивался своего? Дело в том, что всякий раз, когда я мысленно возносил молитву, обезьяна оказывалась передо мной, все ближе и ближе.

Она вспрыгивала на стол, на спинку стула, на каминную полку и принималась медленно раскачиваться из стороны в сторону, не спуская с меня глаз. Эти однообразные движения непонятным образом рассеивали мысли и поглощали внимание, и вскоре я обнаруживал, что голова моя пуста. Если бы я не вскакивал, чтобы стряхнуть с себя оцепенение, я бы тронулся умом. Эта злобная тварь прибегает и к другим приемам, — продолжал священник с тяжким вздохом. — К примеру, когда я во время молитвы закрываю глаза, она подбирается все ближе и ближе и в конце концов становится видимой. Признаю, это противоречит законам физики, но что есть, то есть: я вижу ее, вижу с закрытыми глазами. От этого у меня ум заходит за разум, силы изменяют и приходится подниматься с колен. Кому довелось пережить подобное, тот знает, что такое отчаяние.

— Замечаю, доктор Хесселиус, что выслушиваете вы меня, не упуская ни единого слова, потому нет нужды просить вас с особым вниманием отнестись к продолжению моего рассказа. Все только и делают, что толкуют о зрительных нервах да о фантомных иллюзиях, словно зловредной силе, привязавшейся ко мне, недоступны иные пути воздействия, помимо органа зрения. Плохо же они ее знают. В первые два года моих мук адское видение и в самом деле оставалось не более чем оптическим образом. Но подобно тому, как вслед за нежным касанием губ наша пища испытывает на себе разрушительную мощь зубов, как в колесо машины попадает вначале кончик мизинца, а затем туда затягивает всю руку и, наконец, всего человека целиком, так и адская машина ухватывает кончик тончайшего нерва, а следом происходит то, что произошло со мной: она постепенно поглощает несчастного смертного целиком. Да, доктор, такова и моя участь. Я беседую с вами, я молю о помощи, а сам чувствую, что мольбы мои бессильны и призыв не будет услышан.

Он волновался все более, и я постарался успокоить его, убедить не поддаваться отчаянию.

Пока мы беседовали, наступила ночь. Пейзаж за окном слабо виднелся в лунном свете. Я сказал:

— Распорядитесь, чтобы принесли свечи, если вам не хочется сидеть в потемках. Полутьма ведь навевает странные мысли. Мне бы хотелось, чтобы, пока я не поставлю диагноз, вы вели себя по возможности как обычно.

— Свет ли, тьма — меня это волнует, только когда я пишу. А так пусть бы ночь никогда не кончалась. Сейчас я намереваюсь рассказать вам, что случилось год назад. Эта тварь заговорила.

— Заговорила? Что вы имеете в виду: она стала разговаривать как человек?

— Да, она произносит слова и целые предложения очень связно и отчетливо, но есть одна странность. Ее голос отличен от человеческого. Он доходит не через уши, а звучит в голове, как пение.

Ее речи меня доконают. Эта тварь не дает мне молиться, ее отчаянные богохульства вынуждают меня умолкнуть; я не могу, не в силах продолжать. О доктор, неужели мне не помогут ни врачебное искусство, ни молитва?

— Обещайте мне, дорогой сэр, не тревожить себя мыслями, не ведущими ни к чему, кроме ненужного возбуждения. Сосредоточьтесь на фактах, о них и ведите рассказ. Прежде всего, не забывайте о том, что даже если преследующее вас существо вполне реально, существует помимо вашего воображения и обладает собственной волей (а вы, судя по всему, считаете, что так оно и есть), то тем не менее повредить вам оно неспособно, если таковая власть не дана ему свыше. Степень ее воздействия на ваши органы чувств зависит главным образом от вашего физического состояния — вот в чем вы, положась на Всевышнего, должны черпать надежду и утешение. Все мы живем рядом с подобными существами, ваше отличие от других состоит лишь в том, что у вас слегка повреждена защитная преграда, скрывающая от нашего зрения и слуха этот враждебный мир. Вы должны пройти новый курс терапии — ободритесь. Я обдумаю сегодня ваш рассказ и решу, что нам делать.

— Вы очень добры, сэр; вы полагаете, стоит попытаться? Есть еще надежда? Но если бы вы знали, какую власть забрала себе адская тварь. Она меня тиранит, отдает приказы, а я становлюсь все беспомощней. Господи, смилуйся надо мной!

— Вы говорите, она отдает вам приказы?

— Да, да, она все время подбивает меня на преступления: покуситься на кого-нибудь другого или на самого себя. Теперь вы убедились, доктор, что положение серьезное. Не так давно я был в Шропшире, — говорил мистер Дженнингс с поспешностью, положив руку мне на рукав и заглядывая в лицо, — и отправился с несколькими приятелями на прогулку. Мой мучитель в это время сопровождал меня повсюду. Я немножко отстал от друзей: вам ведь известно, что в окрестностях Ди места красивые, есть на что посмотреть. Наш путь пролегал мимо угольной шахты. Ствол шахты, глубиной, как говорят, полтораста футов, находится на опушке леса. Моя племянница отбилась от компании вместе со мной. О моей болезни она, разумеется, ничего не знала, кроме того, что я нездоров, впал в уныние и меня не следует оставлять в одиночестве. Мы шли не спеша, а проклятая обезьяна все твердила, чтобы я бросился в шахту. Поверите ли, от страшной смерти меня спасла только мысль о том, каково будет бедной девушке стать свидетельницей такого жуткого происшествия. Я сказал ей, чтобы она догнала своих друзей, а я останусь, так как не в силах идти дальше. Она ни за что не соглашалась, и чем дольше я уговаривал, тем решительней отказывалась меня покинуть. Вид у нее был испуганный. Думаю, что-то в моем облике или поведении встревожило ее; так или иначе, но уйти она отказалась и этим в буквальном смысле спасла меня. Вы и представить себе не можете, сэр, до какой степени сатана способен подчинить себе смертного.

Дженнингса беспрестанно била дрожь. Он жалобно застонал.

Наступила пауза, а потом я проговорил:

— Как бы то ни было, но вы были спасены. В этом видна десница Божья. Он не предал вас во власть врага рода человеческого, а значит, вам следует верить в будущее.

Я уговорил мистера Дженнингса приказать слугам принести свечи и не оставил его, пока не убедился, что в комнате стало уютно. Я объяснил, что причина его болезни кроется исключительно в физиологических нарушениях, пусть даже и трудноуловимых. Я постарался убедить его, что давешнее спасение даровано свыше и служит свидетельством милости Божьей; мне больно слышать, сказал я, как он твердит, что Господь его отринул. Так отнестись к происшедшему — значит не просто ошибиться, а сделать вывод, впрямую противоречащий истине, ибо избавление его от смерти есть не что иное, как чудо, ниспосланное с небес. Ведь, во-первых, племянница не покинула его, несмотря на все уговоры, а во-вторых, ему было внушено неодолимое отвращение к мысли совершить страшный поступок у нее на глазах.

Когда я говорил об этом, у мистера Дженнингса на глазах выступили слезы. Мне показалось, что на него снизошло успокоение. Я заставил его пообещать, что, когда обезьяна вернется, он пошлет за мной немедленно, и повторил, что ближайшие часы всецело посвящу обдумыванию его случая и завтра расскажу, к каким пришел выводам. На том мы и распрощались.

Слуге, проводившему меня к экипажу, я сказал, что хозяин очень болен, и велел почаще заглядывать в его комнату.

Предстояло обеспечить условия для сосредоточенной, непрерывной работы.

Я добрался к себе, захватил письменные принадлежности и саквояж, сел в наемную карету и направился в расположенную в двух милях от города очень тихую и уютную гостиницу «Рога» (еще одна ее особенность — солидные, толстые стены). Там, в удобной гостиной, укрытый от возможных помех и вторжений, я собирался провести в раздумьях остаток ночи, а если понадобится, то и утро.

(Здесь доктор Хесселиус строго научно излагает свое мнение по поводу болезни мистера Дженнингса, а также описывает нужные пациенту режим, диету и лекарственные препараты. Записи эти, содержащиеся в письме, которое он сочинил в гостинице «Рога», впрочем, довольно любопытны — кое-кто, возможно, назвал бы их загадочными. Однако я не уверен, что ученые рассуждения доктора Хесселиуса способны увлечь моего предполагаемого читателя, а раз так, то едва ли стоит помещать их на этих страницах. Следующее письмо доктор Хесселиус составил в своей городской квартире.)

Я выехал из города в гостиницу вчера в половине десятого, а возвратился сегодня в час дня. На столе в городской квартире меня ждало письмо от мистера Дженнингса. Узнав, что пришло оно не по почте, я расспросил слуг; как выяснилось, принес письмо лакей мистера Дженнингса. Когда ему сообщили, что я буду дома не раньше завтрашнего дня и никто не знает, где меня найти, слуга, растерянный и встревоженный, сказал, что ему велено без ответа не возвращаться.

Я вскрыл письмо и прочел:

— Когда пришло письмо? — спросил я.

— Вечером около одиннадцати. Тот слуга опять заезжал вчера и трижды сегодня. В последний раз он был здесь час назад.

В считаные минуты я сунул в карман бумаги со своими рецептами и предписаниями, вскочил в экипаж и отправился к мистеру Дженнингсу в Ричмонд.

Вам, разумеется, понятно, что я никоим образом не считал болезнь мистера Дженнингса неизлечимой. Да он и сам был знаком (по «Метафизической медицине») с моими воззрениями на подобные случаи и пытался, хотя и совершенно ошибочным образом, применить изложенные мною принципы. Я же намеревался взяться за его лечение, опираясь на солидную научную основу. Тут были затронуты мои научные интересы, и я ничего так не жаждал, как наблюдать своего пациента в тот период, когда его вновь примется донимать «супостат».

Наконец я достиг мрачного дома мистера Дженнингса, взбежал по ступенькам и постучал. Дверь тут же открыла высокого роста женщина в черном шелковом платье. Вид у нее был нездоровый, глаза, как мне показалось, заплаканные. В ответ на мой вопрос она молча присела и махнула рукой в сторону двух мужчин, спускавшихся по лестнице. Поручив меня, таким образом, их заботам, она проворно нырнула в боковую дверь и захлопнула ее за собой.

Я обратился к тому из двоих, кто оказался ближе, но тут же с испугом заметил, что обе руки у него в крови.

Я невольно сделал шаг назад, а человек, с которым я заговорил, тихо ответил, продолжая спускаться: «Вот слуга, прошу вас, сэр».

Слуга остановился, при виде меня смутившись и онемев. Платок, которым он вытирал руки, был пропитан кровью.

— Джонс, ради бога, что произошло? — спросил я, холодея от мрачного предчувствия.

Слуга пригласил меня выйти в коридор, я тут же последовал за ним. И вот он, смертельно бледный, сказал мне то, о чем я уже с ужасом догадывался.

Его хозяин покончил с собой.

Вместе с Джонсом я поднялся в комнату мистера Дженнингса. Не могу Вам передать, что я там увидел. Несчастный перерезал себе горло бритвой. Рана была ужасна. Тело уложили в постель, придав ему подобающее положение. Огромная лужа крови на полу, между кроватью и окном, ясно указывала, где именно произошла трагедия. Пол был голый, ковры постелены только у кровати и под туалетным столиком. Мистер Дженнингс упоминал, что не любит ковров в спальне. На полу этой сумрачной, а теперь зловещей комнаты, затененной, как и весь дом, старыми вязами, чуть подрагивала тень одной из гигантских ветвей.

Я сделал знак слуге, и мы вместе спустились вниз. В соседней с холлом старомодной, отделанной деревянными панелями комнате я и выслушал все, что он смог мне рассказать. Наш разговор оказался кратким.

— По тому, что и как вы сказали, сэр, вчера ночью, я понял: хозяин занемог всерьез. Я подумал, вы боитесь припадка или чего-нибудь еще. Так что я поступил в точности, как вы распорядились. Хозяин долго не ложился, до трех и даже дольше. Он не писал, не читал, а все разговаривал сам с собой, но такое для него не редкость. В четвертом часу я помог ему раздеться. Когда я ушел, на нем был и халат, и домашние туфли. Через полчаса я потихоньку снова к нему заглянул. Он лежал в постели раздетый, а на столике рядом с кроватью стояла пара зажженных свечей. Когда я зашел, он опирался на локоть и что-то разглядывал в другом конце кровати. Я спросил, не будет ли каких-нибудь приказаний, и он ответил, что нет.

Ночью мне все время было не по себе. Я за него беспокоился, то ли после ваших распоряжений, сэр, то ли оттого, что заметил нечто непонятное.

Прошло еще полчаса, а может, чуть больше, и я снова поднялся к нему. Прислушался, но на этот раз он молчал. Я приоткрыл дверь. Обе свечи у изголовья не горели, и это было необычно. У меня была с собой свеча, и я тихонько оглядел комнату. Хозяин сидел в кресле у туалетного столика. Мне бросилось в глаза, что он снова одет. Хозяин обернулся и взглянул на меня. Я подумал, как, мол, чудно, что он встал и оделся, потушил свет и сидит вот так в темноте. Но я осмелился лишь спросить, не нужно ли ему чего-нибудь. Он сказал «нет», довольно сердито, — так мне показалось. Не прикажет ли он зажечь свечу? «Как хотите, Джонс», — ответил он. Я зажег свечи, но уходить не спешил, и тогда хозяин задал вопрос: «Скажите правду, Джонс, вы вернулись, потому что услышали, как здесь кто-то бранится?» Я не понял, о чем это он, и ответил: «Нет, сэр». — «Конечно, нет, — повторил хозяин вслед за мной, — как же иначе?» Тут я сказал: «Не лучше ли будет, сэр, вам лечь в постель, ведь уже пять?» Он ответил только: «Очень может быть. Спокойной ночи, Джонс». Ну я и ушел, сэр, но через час вернулся. Дверь была затворена; он меня услышал и крикнул (видать, с постели), чтобы я сказал, чего мне нужно, и больше его не тревожил. Я лег и немного поспал. В седьмом часу я опять пошел наверх. Дверь все так же была закрыта, хозяин мне не ответил, и я подумал, что он наверняка спит, не стал его будить и до девяти наверх не возвращался. У нас заведено, что, пока хозяин утром не вызовет меня колокольчиком, сам я в спальню не захожу. Я осторожно постучал, ответа не было — ну что ж, стало быть, он отдыхает. Но к одиннадцати я всерьез забеспокоился, и было отчего: хозяин ведь позже половины одиннадцатого в жизни не вставал. На мой стук он не откликнулся. Я колотил в дверь, кричал — все бесполезно. В одиночку выломать дверь я не смог, пришлось позвать Томаса с конюшни, мы пробились в комнату, а что там застали — вы сами видели.

Больше Джонс не знал ничего. Бедный мистер Дженнингс был по-настоящему кротким и добросердечным человеком, слуги души в нем не чаяли. Я заметил, что слуга искренне горюет.

Потрясенный, я покинул этот зловещий дом под сумрачной сенью вязов. Надеюсь не увидеть его больше никогда. Пишу Вам и чувствую себя так, словно не вполне пробудился после продолжительного ночного кошмара. Память моя с испугом отвергает происшедшее. Но я знаю, что это не сон. Это подлинная история, и речь в ней идет об отравлении, о яде, действие которого затрагивает душу и нервную систему человека и парализует ткань, разделяющую две родственные функции органов чувств: внешнее и внутреннее восприятие. И тогда мы обнаруживаем рядом с собой странные существа, и ранее, чем пробьет предустановленный час, смертный зрит бессмертного.

Дорогой мой Ван Лоо, причина Ваших мук кроется в болезни, подобной той, которую я только что описал. Дважды Вы испытывали на себе ее действие.

Кто, с Божьей помощью, излечил Вас? Ваш покорный слуга, Мартин Хесселиус. А лучше будет повторить вслед за одним старым добрым хирургом, жившим три сотни лет назад во Франции, следующие исполненные благочестия слова: «Я лечил, а исцелил Создатель».

Не поддавайтесь хандре, друг мой. Позвольте объяснить Вам, что к чему.

В своей врачебной практике мне довелось столкнуться, как показано в моей книге, с пятьюдесятью семью случаями видений, подобных вышеописанному (я называю их «сублимированными», «ранними» или «внутренними», не отдавая предпочтения ни одному из этих терминов).

Имеется и другой класс болезней, фантомные иллюзии, данное название получивший вполне правомерно, но зачастую смешиваемый с этим недугом. Фантомные иллюзии — я в этом убежден — излечиваются так же просто, как насморк или легкое расстройство пищеварения.

Проверкой мыслительных способностей врача могут послужить лишь болезни, относимые к названной ранее категории. Пятьдесят семь подобных случаев встретилось мне в моей практике, и ни одним меньше. В скольких из них мое искусство оказалось бессильным? Ни в одном.

Из всех недугов, преследующих человеческий род, проще и надежней прочих излечивается именно этот: требуется лишь немного терпения и доверия к врачу. При соблюдении этих незамысловатых условий можно быть совершенно уверенным в успехе.

Припомните: в случае с мистером Дженнингсом я не успел даже приступить к лечению. Не сомневаюсь, что года через полтора, от силы два он был бы абсолютно здоров. Некоторые случаи быстро поддаются излечению, другие же носят затяжной характер. Но в конечном счете любому мыслящему и усердному медику эта задача по плечу.

Вам знаком мой трактат об основных функциях мозга. Опираясь на бесчисленные факты, я привожу там убедительные, надеюсь, доводы в пользу теории, согласно которой в нервных каналах может существовать циркуляция, подобная артериальному и венозному кровообращению. Мозг в данном случае играет ту же роль, что в системе кровообращения — сердце. Соответственно, флюид, распространяющийся в нервных волокнах одного вида, возвращается, в измененном состоянии, по нервам другого вида. Флюид этот по своей природе тонок, но все же материален, подобно свету и электричеству.

Всякого рода вредные привычки, одна из которых — злоупотребление некоторыми небезразличными для организма факторами (такими как зеленый чай), ведут к тому, что нарушается либо состав этого флюида, либо — чаще — его баланс. Примите во внимание, что наличие указанного флюида является тем общим свойством, что роднит нас с духами. Избыточный нервный флюид, накапливающийся в мозгу или нервных волокнах, будучи связан с внутренним восприятием, представляет собой как бы обширную незащищенную область, через которую бесплотные духи получают доступ к нашим органам чувств; таким образом и формируется канал связи. Между обеими системами циркуляции, мозговой и сердечной, существует тесная общность. Фокусом, а точнее, орудием внешнего зрения является глаз. Внутреннее же зрение локализуется в нервной ткани и мозге, в области бровей и чуть выше. Вспомните, с какой легкостью мне удалось бесследно рассеять Ваши видения при помощи всего лишь замороженного одеколона. Не сочтите, однако, что одни и те же методы пригодны для всех пациентов и неизменно дают быстрые результаты. Холод вызывает отлив нервного флюида. Достаточно длительное воздействие холода ведет к перманентной утрате способности ощущать — иначе говоря, к онемению, — а вслед за тем наступает паралич не только ощущений, но и мышц.

Повторяю вновь с абсолютной уверенностью: я непременно добился бы того, чтобы внутреннее око, которое, сам того не желая, отверз у себя мистер Дженнингс, вначале затуманилось, а затем и затворилось. В случае белой горячки наблюдается подобная же патологическая чувствительность. Терапевтическая методика сводится к такому воздействию на телесный организм, которое позволяет устранить гиперактивность мозга как мотора нервной циркуляции и, соответственно, избыточность нервного флюида. Именно последовательное обращение к некоторым простым лечебным приемам ведет (причем неизменно) к желаемому результату. Неудач в моей практике не было.

Бедный мистер Дженнингс свел счеты с жизнью. Но виновна в этой катастрофе совершенно иная болезнь, наложившаяся, так сказать, на вышеописанную. Его случай, без сомнения, следует отнести к сложным. Истинной причиной его гибели послужило не что иное, как наследственная суицидомания. Не могу назвать бедного мистера Дженнингса своим пациентом, так как не успел даже приступить к лечению, а, кроме того, как я убежден, с его стороны отсутствовало необходимое условие успешной борьбы с болезнью: полное и безграничное доверие к врачу. Если же пациент заранее принимает сторону не болезни, а врача, в благоприятном исходе сомневаться не приходится.

Случаев, более или менее сходных с описанным мною в рассказе «Зеленый чай», мне известно двести тридцать или около того. Из них я выбрал один и привожу его ниже под названием «Давний знакомый».

Доктор Хесселиус пожелал присовокупить к настоящему манускрипту ряд своих собственных замечаний на нескольких листочках бумаги, исписанных мелкими, размером чуть больше печатных, буквами. Вот что он пишет:

«Что касается добросовестности, то лучшего рассказчика, чем достопочтенный ирландский священник, от которого я получил бумаги с описанием случая мистера Бартона, едва ли можно пожелать. Для медика, однако, такого отчета недостаточно. Чтобы вынести свое суждение с уверенностью, мне желательно было бы ознакомиться с рассказом сведущего врача, наблюдавшего развитие болезни и пользовавшего пациента начиная с ранних стадий ее течения и до конца. Мне следовало бы знать о возможной наследственной предрасположенности мистера Бартона; не исключено, что по каким-либо ранним симптомам удалось бы проследить корни болезни в более отдаленном прошлом, чем это доступно сейчас.

Упрощая, можно свести все подобные случаи к трем основным видам. Приводимая мной классификация опирается на первичное различие между субъективным и объективным. Некоторые из тех, кто утверждал, что их восприятию представлялись некие сверхъестественные явления, всего лишь визионеры, жертвы иллюзий, порожденных болезнью мозга или нервов. В других случаях не приходится сомневаться во вмешательстве внешних, скажем так, духовных сил. И наконец, бывают тягостные состояния смешанного происхождения, когда внутреннее восприятие больных и в самом деле обострено, но оно становится и остается таковым по причине болезни. Болезнь эту можно в определенном смысле сравнить с потерей наружного слоя кожи, с обнажением тех поверхностей, которые, ввиду их особой восприимчивости, природа снабдила защитной оболочкой. Нарушение этого покрова сопровождается постепенной утратой чувствительности к нежелательным воздействиям. Что касается мозга и тех нервов, которые имеют непосредственное отношение к его функционированию и к чувственному восприятию, то мозговое кровообращение периодически подвергается тем самым расстройствам, имеющим характер вибраций, которые я детально изучил и описал в своем исследовании (манускрипт под номером А 17). Указанные расстройства, как я доказываю, не имеют ничего общего с приливами крови — феноменом, которому посвящено исследование под номером А 19. Будучи чрезмерными, упомянутые нарушения неизменно сопровождаются иллюзиями.

Если бы я имел возможность осмотреть мистера Бартона и выяснить все детали, нуждающиеся в уточнении, мне не стоило бы ни малейшего труда соотнести известные мне феномены с вызвавшей их болезнью. В данном же случае мой диагноз поневоле не выходит за рамки предположений».

Это пишет доктор Хесселиус и приводит прочие рассуждения, понятные лишь специалистам в области медицинской науки.

А рассказ преподобного Томаса Херберта, в котором содержится все, что известно об интересующем нас случае, приводится в нижеследующих главах.

В то время я был молод и близко знаком с некоторыми из действующих лиц этой странной истории; вот почему впечатление от событий, с нею связанных, было глубоким и длительным. Постараюсь теперь изложить все эти события в точности, соединяя, разумеется, в рассказе данные, почерпнутые из разных источников, и пытаясь, насколько возможно, рассеять тьму, которая с начала и до конца окутывает эту историю.

Году приблизительно в 1794-м младший брат некоего баронета — назову его сэр Джеймс Бартон — возвратился в Дублин. Капитан Бартон заслужил отличия во флоте, командуя одним из фрегатов Его Величества почти все время, пока длилась американская Война за независимость. Капитану Бартону было года сорок два — сорок три. Он умел, когда хотел, быть умным и приятным собеседником, но обычно вел себя сдержанно, иногда даже казался угрюмым.

На людях, однако, он выглядел светским человеком и джентльменом. Он не приобрел той шумной грубоватости в общении, которую порой усваивают моряки; напротив, его поведение отличалось непринужденностью, спокойствием, даже лоском. Роста он был среднего, сложения довольно крепкого; лицо выдавало склонность к размышлениям и почти всегда носило отпечаток серьезности и меланхолии. Будучи, как я уже говорил, человеком превосходно воспитанным, отпрыском благородного семейства и обладателем крупного состояния, капитан Бартон не нуждался, разумеется, в дальнейших рекомендациях, чтобы быть допущенным в лучшее общество Дублина.

Любовью к роскоши мистер Бартон не отличался. Он занимал апартаменты на одной из фешенебельных в то время улиц в южной части города, но держал всего лишь одну лошадь и одного слугу. Слывя вольнодумцем, он тем не менее вел упорядоченную, высокоморальную жизнь, не был склонен ни к игре, ни к выпивке, ни к каким-либо другим порокам. Он был погружен в себя, ни с кем близко не сходился, друзей не заводил. Общество, судя по всему, привлекало его скорее веселой, бездумной суетой, чем возможностью обменяться с кем-либо своими мыслями и настроениями.

В результате Бартон прослыл человеком бережливым, благоразумным и замкнутым, имеющим хорошие шансы устоять против хитрых уловок и прямых атак и сохранить свое холостяцкое положение. Казалось, что он доживет до глубокой старости и умрет богатым, завещав свои деньги какой-нибудь больнице.

Вскоре, однако, стало ясно, что жизненные планы мистера Бартона были поняты в корне неверно. В тот год в свете появилась некая молодая леди (назовем ее мисс Монтегю), введенная туда ее тетей, леди Л., вдовой. Мисс Монтегю была неоспоримо красива и превосходно воспитана. Обладая природным умом и изрядной долей веселости, она сделалась на время любимицей общества.

Тем не менее популярность на первых порах не приносила ей ничего, кроме эфемерного восхищения окружающих, пусть лестного, но ни в коей мере не сулившего скорого брака, ибо, к несчастью для упомянутой молодой леди, было известно, что, кроме привлекательности, ровно никаких земных благ у нее за душой не имеется. При таких обстоятельствах появление у бедной мисс Монтегю признанного поклонника в лице мистера Бартона не могло не вызвать сенсации.

Его ухаживания, как и следовало ожидать, были встречены благосклонно, и в скором времени каждому из полутора сотен близких друзей старой леди Л. было сообщено персонально, что капитан Бартон действительно предложил мисс Монтегю, с одобрения ее тетушки, руку и сердце; что, более того, ответ был положительным — при условии согласия отца невесты, который следовал на родину из Индии и собирался прибыть в ближайшие две-три недели.

Браку ничто не препятствовало, отсрочка представлялась не более чем формальностью, так что помолвка считалась делом решенным, и леди Л., верная старомодному декоруму, которым ее племянница, разумеется, охотно бы пренебрегла, удержала девушку от дальнейшего участия в городских увеселениях.

Капитан Бартон бывал в доме частым гостем, порой засиживался подолгу и на правах нареченного жениха пользовался всеми преимуществами тесного, непринужденного общения с невестой. Таковы были отношения между действующими лицами моей повести к тому времени, когда на нее пала тень грядущих загадочных событий.

Леди Л. обитала в красивом доме на севере Дублина, а квартира капитана Бартона, как уже было упомянуто, располагалась на юге. Оба жилища разделяло значительное расстояние, и капитан Бартон завел себе привычку, проведя вечер в обществе старой леди и ее прекрасной воспитанницы, возвращаться домой пешком в одиночестве.

Кратчайший маршрут таких ночных прогулок пролегал вдоль одной довольно длинной недостроенной улицы из одних фундаментов: стены домов только-только начали возводить.

Однажды вечером, вскоре после обручения с мисс Монтегю, капитан Бартон дольше обычного пробыл у своей невесты и леди Л. Беседа велась об откровении свыше. Капитан Бартон оспаривал все доказательства с упорством законченного скептика. В те дни в высшее общество уже проложили себе дорогу так называемые «французские принципы» — в особенности те из них, что перекликаются с либерализмом. Не избежали этой заразы и старая леди с ее воспитанницей. Вот отчего взгляды мистера Бартона не были сочтены серьезным препятствием для предполагаемого брака. Разговор тем временем перешел на сверхъестественные и загадочные явления, причем и тут мистер Бартон прибегал все к тем же, не лишенным язвительности, аргументам. Несправедливо было бы обвинять его в желании покрасоваться: доктрины, которые отстаивал капитан Бартон, являлись основой его собственных, если можно так выразиться, верований. Из всех странных обстоятельств, затронутых в моей повести, не последнюю роль играет тот факт, что жертва напастей, которые я собираюсь описать, в силу лелеемых годами принципов упорно отвергала возможность так называемых сверхъестественных явлений.

Было глубоко за полночь, когда мистер Бартон распрощался и пустился в свой одинокий обратный путь. Он достиг уже той безлюдной дороги, где над фундаментами едва возвышались незаконченные стены будущих домов. Лила туманный свет луна, и под ее тусклыми лучами дорога, по которой шел Бартон, казалась еще мрачнее; царило полное, непонятным образом волновавшее душу безмолвие, не нарушавшееся ничем, кроме шагов Бартона, неестественно громких и отчетливых.

Он шел так некоторое время, а затем внезапно заслышал другие шаги, размеренно ступавшие, казалось, метрах в десяти позади него.

Ощущение, что кто-то следует за тобой по пятам, всегда неприятно, а особенно в столь уединенном месте. Капитан Бартон не выдержал и резко обернулся, рассчитывая оказаться лицом к лицу с преследователем, но, хотя луна светила довольно ярко, ничего подозрительного на дороге не обнаружилось.

Стук не был отзвуком его собственных шагов: Бартон убедился в этом, потопав и быстро пройдясь взад-вперед в безуспешных попытках разбудить эхо. Не будучи ни в коей мере склонным к фантазиям, Бартон все же вынужден был приписать шаги игре своего воображения и счесть их иллюзией. Рассудив таким образом, он вновь пустился в путь. Но едва он сошел с места, как сзади опять послышались таинственные звуки, и на этот раз, словно в доказательство того, что с эхом они не имеют ничего общего, шаги то постепенно замирали, почти совсем останавливаясь, то переходили в бег, а затем опять замедлялись.

Как и в первый раз, капитан Бартон резко обернулся, но результат был прежним: на одинокой дороге не виднелось ровно ничего. Он пошел обратно по своим следам, рассчитывая обнаружить причину смутивших его звуков, но безуспешно.

При всем своем скептицизме Бартон почувствовал, что им постепенно овладевает суеверный страх. Не в силах отделаться от этих непривычных ощущений, Бартон опять двинулся вперед. Таинственные звуки не возобновлялись, но, когда он достиг того места, где ранее повернул назад, шаги послышались вновь, время от времени учащаясь, отчего казалось, что невидимый преследователь вот-вот наткнется на устрашенного пешехода.

Капитан Бартон в очередной раз остановился. Непостижимость происходившего вызывала у него непонятные, мучительные чувства, и, невольно взволновавшись, он резко крикнул: «Кто там?» Собственный голос, прозвучавший в полной тишине и сменившийся столь же глубоким безмолвием, показался Бартону удручающе унылым, и им овладела сильнейшая, дотоле ему неведомая тревога.

Шаги преследовали Бартона до самого конца одинокой улицы, и ему потребовалось немало гордого упрямства, чтобы с перепугу не пуститься бежать со всех ног. Только достигнув своей квартиры и усевшись у камелька, он успокоился настолько, что смог восстановить в памяти и обдумать свое обескураживающее приключение. Самой малости, в сущности, достаточно, чтобы поколебать гордыню скептика и доказать власть над нами старых добрых законов природы.

Когда на следующее утро, за поздним завтраком, мистер Бартон обдумывал ночное происшествие — скорее критически, чем с суеверным страхом, ибо бодрящий дневной свет быстро вытесняет мрачные впечатления, — слуга положил на стол перед ним письмо, только что принесенное почтальоном.

В надписи на конверте не обнаружилось ничего примечательного, за исключением того, что почерк был Бартону неизвестен. Возможно, надпись была сделана измененным почерком: высокие буквы клонились влево. Несколько взвинтив себя всевозможными догадками, как часто бывает в подобных случаях, Бартон, прежде чем вскрыть печать, с минуту изучал адрес. Затем он вынул и прочел письмо, написанное той же рукой:

Капитан Бартон читал и перечитывал это странное послание, изучал его то так, то этак, под разными углами, рассматривал бумагу, на которой оно было написано, и заново вглядывался в почерк. Ничего не добившись, он обратил внимание на печать. Это был просто кусок воска, на котором слабо виднелся случайный отпечаток пальца.

Ни малейшей зацепки, ничего, что могло привести хотя бы к догадке о происхождении письма. Казалось, цель автора — оказать услугу, и в то же время он объявлял себя тем, кого «следует страшиться». Все вместе — и письмо, и его автор, и истинные цели последнего — представляло собой неразрешимую головоломку, к тому же самым неприятным образом напоминавшую о событиях минувшей ночи.

Повинуясь какому-то чувству — возможно, гордости, — мистер Бартон даже своей нареченной невесте не обмолвился ни словом об описанных выше происшествиях. На первый взгляд пустячные, они оставили в душе капитана крайне неприятный осадок, и исповедоваться в том, что упомянутая молодая леди могла бы счесть свидетельством слабости, ему не хотелось. Письмо вполне могло оказаться всего лишь шуткой, а загадочные шаги — галлюцинацией или трюком. Но хотя Бартон и вознамерился отнестись ко всей этой истории как к чепухе, не стоящей внимания, подспудно его мучили сомнения и догадки, донимали смутные страхи. И разумеется, Бартон долгое время избегал улицы, упомянутой в письме как место, где его поджидает беда.

В последующую неделю ничто не напомнило капитану Бартону о содержании воспроизведенного мною письма, и его тревоги постепенно изгладились из памяти.

Однажды вечером, когда названный промежуток времени уже истек, мистер Бартон возвращался из театра, расположенного на Кроу-стрит. Усадив мисс Монтегю и леди Л. в их коляску, он немного поболтал с двумя-тремя знакомыми.

Расставшись с ними у колледжа, Бартон продолжил путь в одиночестве. Был уже час ночи, и улицы совершенно опустели. Пока приятели были рядом, он по временам с болезненным чувством улавливал звуки шагов, которые, казалось, следовали за ними по пятам.

Раз или два он беспокойно оборачивался, опасаясь вновь столкнуться с теми загадочными и неприятными явлениями, которые на прошлой неделе выбили его из колеи, и очень надеясь обнаружить какую-нибудь естественную причину непонятных звуков. Но улица была пуста — вокруг ни души.

Продолжая путь домой в одиночестве, капитан Бартон по-настоящему испугался, когда яснее, чем прежде, уловил хорошо знакомые звуки, от которых его теперь бросало в дрожь.

Чужие шаги, стихая и возобновляясь одновременно с его собственными, сопровождали Бартона вдоль глухой стены, окружавшей парк при колледже. Поступь невидимки была, как и прежде, неровной: то медлила, то, на протяжении двух десятков ярдов, ускорялась почти до бега. Снова и снова Бартон оборачивался, поминутно бросал украдкой взгляд через плечо, но никого не видел.

Неуловимый и незримый преследователь довел Бартона до белого каления; когда капитан наконец оказался дома, его нервы были так взвинчены, что ему не скоро удалось заснуть, и до самого рассвета он даже не ложился.

Разбудил его стук в дверь. Слуга протянул ему несколько писем, пришедших только что по почте. Одно из них мгновенно привлекло внимание Бартона: беглый взгляд на это письмо тут же стряхнул с него остатки сна. Он сразу узнал почерк и прочел следующее:

Едва ли нужно говорить о том, с какими чувствами изучал Бартон это странное послание. Несколько дней всем было заметно, что вид у капитана отсутствующий и расстроенный, но о причине этого не догадывался никто.

По поводу призрачных шагов, следовавших за ним по пятам, еще можно было сомневаться, но письма не были иллюзией, а их приход уж очень странно совпал с появлением таинственных звуков.

Смутно, инстинктивно разум Бартона связал нынешние приключения с некоторыми страницами из прошлой жизни, теми самыми, о которых капитану очень не хотелось вспоминать.

Однако случилось так, что, помимо приближавшейся свадьбы, капитана Бартона занимали тогда — вероятно, к счастью для него — дела, связанные с важным и долговременным судебным процессом, который касался прав собственности. Процесс поглотил его внимание целиком, деловая суета и спешка рассеяли снедавшее Бартона уныние, и в короткий срок он вновь приободрился.

Тем не менее все это время Бартона продолжали снова и снова пугать уже знакомые звуки, которые слышались ему в уединенных местах как ночью, так и днем. На этот раз, однако, они были слабыми и отрывочными, и зачастую он с немалой радостью убеждался, что их вполне можно приписать разгоряченному воображению.

Однажды вечером Бартон направлялся к зданию палаты общин вместе со знакомым нам обоим членом парламента. Это был один из тех редких случаев, когда мне довелось общаться с капитаном Бартоном. Шагая рядом с ним, я заметил, что вид у него отсутствующий. Его замкнутость и молчаливость, казалось, свидетельствовали о том, что над ним тяготеет какая-то всепоглощающая забота.

Позже я узнал, что все это время он слышал за спиной знакомые шаги.

Однако больше такое не повторилось. Наваждению, уже измучившему Бартона, предстояло теперь перейти в новую, совершенно иную стадию.

Однажды вечером мне пришлось стать свидетелем первого из тех происшествий, которые впоследствии сыграли в судьбе Бартона роковую роль; но, если бы не дальнейшие события, я едва ли бы его запомнил.

В тот миг, когда мы входили в пассаж у Колледж-Грин, какой-то человек (о котором я помню только, что он был невысок ростом, похож на иностранца и на нем была дорожная меховая шапка) резко, по-видимому в крайнем возбуждении, устремился прямо на нас, быстро и яростно бормоча что-то себе под нос.

Этот престранный субъект, приблизившись вплотную к Бартону, который шел впереди всех (нас было трое), остановился и несколько мгновений сверлил его угрожающим, исполненным бешеной злобы взглядом; затем отвернулся, начал удаляться той же странной походкой и исчез в боковой галерее. Хорошо помню, что внешность и поведение этого человека немало меня поразили: от него исходило смутное, но непреодолимое ощущение опасности. Подобного я не испытывал ни разу в присутствии человеческого существа. Происшествие, однако, ничуть не вывело меня из равновесия — ничего страшного, просто попалось на глаза на редкость злобное, почти безумное лицо.

Крайне удивила меня при этом реакция капитана Бартона. Я знал его как человека храброго, в минуту истинной опасности всегда державшегося со спокойным достоинством. Тем более странным показалось мне тогда его поведение. Когда незнакомец приблизился, Бартон отступил на шаг или два и молча схватился за мою руку, видимо не помня себя от ужаса. Потом, когда коротышка, грубо оттолкнув меня, исчез, Бартон сделал несколько шагов ему вслед, остановился в растерянности и опустился на скамью. Ни разу мне не доводилось видеть лицо бледнее и изможденнее.

— Боже мой, Бартон, что с вами? — спросил наш спутник, встревоженный его видом. — Вы ушиблись или, может быть, нездоровы? Что стряслось?

— Что он сказал? О чем он, я не расслышал? — спрашивал Бартон, не обращая ни малейшего внимания на слова ***.

— Ерунда! — отвечал тот, крайне изумленный. — Кого это интересует? Вы нездоровы, Бартон, решительно нездоровы! Позвольте я возьму для вас экипаж.

— Нездоров? Да нет, я здоров, — сказал Бартон, с явным усилием стараясь взять себя в руки, — но, говоря по правде, устал. Немного перетрудился, да и перенервничал. Я был, знаете ли, в суде лорда-канцлера. Когда процесс подходит к концу, всегда волнуешься. Мне весь вечер было не по себе, а сейчас мне уже лучше. Ну, пойдемте же, пойдемте!

— Нет-нет. Послушайте меня, Бартон, отправляйтесь домой: вам необходимо отдохнуть, у вас совершенно больной вид. Я настаиваю, чтобы вы разрешили мне проводить вас домой, — говорил приятель капитана.

Я присоединился к уговорам, тем более что Бартон явно был готов сдаться. Он расстался с нами, отклонив предложенную помощь. Я не настолько близко знал ***, чтобы обсуждать с ним происшедшее, но после обычного в таких случаях обмена сочувственными замечаниями понял: сказанное Бартоном не убедило его точно так же, как и меня, и мы оба подозревали, что для загадочного поведения нашего приятеля имелись какие-то тайные причины.

На следующий день я зашел к Бартону справиться о его здоровье и узнал от слуги, что, вернувшись накануне вечером домой, хозяин не покидал своей комнаты, однако он испытывает всего лишь легкое недомогание и надеется, что через несколько дней будет опять на ногах. В тот же вечер он послал за доктором Р., имевшим тогда большую практику в дублинском обществе, и у них состоялась, как говорят, весьма странная беседа.

Бартон рассказывал о своем недомогании равнодушно и отрывисто и казался, как ни странно, мало заинтересованным в лечении — во всяком случае, он дал понять, что существуют предметы, которые занимают его несравненно больше, чем теперешнее нездоровье. Он жаловался на возникавшее иногда учащенное сердцебиение и головную боль.

Доктор Р. спросил между прочим, не испытывает ли он почему-либо беспокойство или тревогу. На это Бартон быстро и не без раздражения дал отрицательный ответ. Доктор вслед за тем объявил, что ничего у него не находит, кроме легкого расстройства пищеварения, выписал соответствующий рецепт и уже собирался откланяться, когда Бартон, словно внезапно о чем-то вспомнив, удержал его:

— Извините, доктор, едва не забыл. Не разрешите ли задать вам пару вопросов, касающихся медицины? Возможно, вы сочтете их странными и бестолковыми, но речь идет о пари, так что вы, надеюсь, меня простите.

Врач выразил готовность удовлетворить его любопытство.

Бартон, по всей видимости, не знал, с чего начать расспросы, и с минуту молчал, затем подошел к книжному шкафу, вернулся на место, сел и произнес:

— Вопросы покажутся вам ребяческими, но ответ мне необходим, чтобы выиграть пари, поэтому я их и задаю. Прежде всего, меня интересует столбняк. Если у человека была эта болезнь и он, как представляется, от нее умер — во всяком случае, обычный, средней руки врач заявил, что он мертв, — то может ли такой человек в конечном счете оказаться живым?

Врач улыбнулся и покачал головой.

— Но ведь бывают и ошибки? — снова заговорил Бартон. — Что, если речь идет о невежественном шарлатане: не мог ли он ошибиться, приняв какое-либо свойственное этой болезни состояние за смерть?

— Кто хоть раз в жизни видел смерть, — ответил врач, — тот никогда не спутает ее со столбняком.

Несколько минут Бартон размышлял.

— Задам вам вопрос, возможно еще более наивный. Скажите, не бывает ли в иностранных госпиталях — скажем, в неаполитанских — беспорядка и путаницы, например ошибок при регистрации больных и прочее?

Доктор Р. признал свою некомпетентность в этом вопросе.

— Хорошо, доктор, тогда последнее. Вероятно, я вас насмешу, но, так или иначе, прошу ответить. Существует ли среди всех человеческих болезней такая, от которой человек уменьшается в росте и объеме, то есть остается в точности подобен сам себе, но в других пропорциях, с другим ростом и размерами; хотя бы одна болезнь, пусть самая редкая, самая малоизвестная, может привести к таким изменениям?

Ответом были улыбка и самое решительное «нет».

— Тогда скажите, — проговорил Бартон отрывисто, — если у человека имеются причины опасаться, что на него нападет сумасшедший, разгуливающий на свободе, может ли он добиться ордера на задержание и арест этого сумасшедшего?

— Вопрос скорее по адвокатской части, чем по медицинской, — ответил доктор Р., — но, думаю, если обратиться к властям, дело нетрудно уладить законным порядком.

На этом врач распрощался, но в дверях холла вспомнил, что оставил наверху свою трость, и вернулся. Появление его привело к некоторой неловкости, потому что листок бумаги, в котором он узнал свой рецепт, медленно сгорал в камине, а Бартон сидел рядом, нахмурившийся и приунывший.

Доктор Р. был слишком тактичным человеком, чтобы заострять на этом внимание, но увиденное убедило его в одном: недуг гнездился не в теле капитана Бартона, а в душе.

Несколько дней спустя в дублинских газетах появилось следующее объявление:

Как я уже упоминал, «Дельфин» был тем самым судном, которым командовал капитан Бартон. Сопоставив этот факт с усилиями автора при помощи афиш и газет распространить свое необычное обращение как можно шире, доктор Р. предположил, что обеспокоенность Бартона каким-то образом связана с лицом, упомянутым в тексте, и что автор последнего не кто иной, как сам Бартон.

Нет нужды добавлять, что это было не более чем догадкой. Посредник сохранил в тайне все сведения, могущие пролить свет на то, кто является его нанимателем и какова его истинная цель.

Мистер Бартон, хотя и походил в последнее время на ипохондрика, был еще очень далек от того, чтобы подпасть под это определение. Веселым его характер, разумеется, трудно было назвать, но ровным — пожалуй. Унынию он не поддавался.

Соответственно, вскоре он обратился к своим прежним привычкам, и одним из первых признаков душевного подъема стало его появление на торжественном обеде франкмасонов, ибо он принадлежал к этому достойному братству. Бартон, вначале мрачный и отрешенный, выпил много больше, чем обыкновенно — возможно, с целью разогнать собственные тревожные мысли, — и под влиянием хорошего вина и приятной компании постепенно сделался разговорчивым (чего с ним ранее не случалось), даже болтливым.

Непривычно возбужденный, он покинул общество приблизительно в половине одиннадцатого, и, так как праздничная атмосфера весьма располагает к галантности, ему в голову пришла мысль отправиться к леди Л. и провести остаток вечера с ней и со своей нареченной невестой.

И вот вскоре он оказался на ***-стрит и завел веселую беседу с обеими дамами. Не следует думать, что капитан Бартон преступил пределы, предписываемые благоразумием: выпил он ровно столько вина, чтобы дух возвеселился, но при этом не пошатнулся разум и не изменили хорошие манеры.

Испытывая чрезвычайный душевный подъем, Бартон совсем забыл или отбросил от себя смутные опасения, так долго над ним тяготевшие и до известной степени отдалившие его от общества. Но со временем искусственно возбужденная веселость пошла на убыль, и мучительные ощущения постепенно вернулись; Бартон сделался таким же рассеянным и встревоженным, как раньше.

Наконец он распрощался, мучимый предчувствием беды и перебирая в уме бессчетное множество смутных опасений. Остро ощущая их тяжесть, он тем не менее пытался заставить себя пренебречь ими или сделать вид, что пренебрегает.

Именно гордое сопротивление тому, что он считал слабостью, и подтолкнуло его в данном случае на путь, приведший к приключению, о котором я собираюсь вам поведать.

Мистер Бартон без труда мог бы нанять экипаж, но понял, что острое желание это сделать вызвано не чем иным, как суеверными страхами (так он предпочитал называть свои чувства).

Он мог бы избрать и другой путь домой (не тот, о котором говорилось в таинственном предостерегающем письме), но и от этой идеи отказался по той же причине; с упорством почти отчаянным Бартон вознамерился довести дело до кризиса (неважно, какого именно), если для давешних страхов имелось какое-либо реальное основание, если же нет, то получить удовлетворительные доказательства их иллюзорности; поэтому он избрал свой старый маршрут, как и в ту памятную ночь, когда началось странное наваждение. По правде говоря, даже штурман, впервые ведущий судно под прицелом неприятельской батареи, не подвергает свою решимость столь суровому испытанию, какому подвергал себя капитан Бартон, когда ступил, сдерживая дрожь, на одинокую тропу, где (как он чувствовал, несмотря на все усилия сопротивлявшегося рассудка) затаилось какое-то злобное, враждебное существо.

Он шел размеренно и быстро, ожидая вот-вот услышать странные шаги, но все было тихо, и он уже начал успокаиваться. Три четверти пути были благополучно пройдены, а впереди виднелся длинный ряд мерцавших масляных фонарей, которые освещали оживленную улицу.

Чувство облегчения, однако, покинуло Бартона очень скоро: позади него, ярдах в ста, прозвучал выстрел из мушкета, и у самой его головы просвистела пуля. Первым его побуждением было броситься назад и настичь убийцу, но, как мы уже говорили, по обе стороны улицы были заложены фундаменты будущих домов, а за ними простирались обширные пустыри, усеянные мусором и брошенными печами для обжига кирпичей; причем все вокруг уже затихло, словно ни единый звук и не встревожил эти уродливые и безлюдные места. Понятно, что в такой обстановке искать убийцу в одиночку, без помощи со стороны, было бесполезно — тем более в полной тишине, которую не нарушал даже стук удалявшихся шагов.

Капитан Бартон — возбужденный, что естественно для человека, на которого только что было совершено покушение и который едва избег смерти, — повернулся и, не переходя на бег, быстро зашагал вперед.

Он повернулся, как я уже сказал, несколько секунд помедлив, и уже пустился в поспешное отступление, но тут же внезапно наткнулся на знакомого маленького человечка в меховой шапке. Встреча продолжалась всего лишь несколько мгновений. Коротышка шел той же неестественной походкой, что и раньше, с тем же выражением угрозы на лице, а когда поравнялся с Бартоном, тому послышался злобный шепот: «Жив, все еще жив!»

Душевное состояние мистера Бартона настолько отразилось на его здоровье и внешнем виде, что всем это бросалось в глаза.

По причинам, известным только ему самому, Бартон не предпринял никаких шагов, чтобы уведомить власти о едва не удавшемся покушении; напротив, он ревниво хранил его в тайне; лишь несколькими неделями позже, когда душевные муки заставили его наконец искать совета и помощи, он под строжайшим секретом доверился одному джентльмену.

Однако бедный Бартон, невзирая на хандру, вынужден был делать все, чтобы являть в свете лик человека довольного и счастливого, ибо ничто не могло оправдать в глазах общества отказа от тех приятных обязанностей, которые диктовались отношениями, связывавшими его и мисс Монтегю.

Бартон так ревниво хранил в тайне свои душевные муки и обстоятельства, их вызвавшие, что возникало подозрение: быть может, причина странного преследования ему известна и ее приходится скрывать.

Рассудок, погруженный, таким образом, в себя, терзаемый тревогой, не решавшийся довериться ни единой человеческой душе, день ото дня все более возбуждался и, разумеется, все более поддавался воздействию со стороны нервной системы. При этом Бартон все чаще оказывался лицом к лицу с тайными видениями, которые с самого начала обрели над ним страшную власть.

Как раз в то время Бартон нанес визит знаменитому тогда проповеднику, доктору *** (он был с ним немного знаком), и воспоследовала весьма необычная беседа.

Когда доложили о приходе Бартона, проповедник сидел в своем кабинете в колледже, окруженный богословскими трудами, и размышлял.

Манеры вошедшего свидетельствовали о растерянности и волнении. Это, а также бледное, изнуренное лицо посетителя навело ученого на грустную мысль: его гость недавно испытывал поистине жестокие муки, ведь что же еще могло вызвать перемены столь разительные — прямо сказать, пугающие.

После обычного обмена приветствиями и общими замечаниями капитан Бартон, заметив, вероятно, что его визит изумил хозяина (доктор не сумел это скрыть), прервал краткую паузу словами:

— Мой приход сюда может показаться странным, доктор, и, вероятно, едва ли оправданным, если учесть, как мало мы знакомы друг с другом. При обычных обстоятельствах я ни за что не осмелился бы вас побеспокоить. Не считайте мой визит праздным или бесцеремонным вторжением. Уверен, вы так не подумаете, когда узнаете, какие муки я терплю.

Доктор прервал его уверениями, каких требует в подобных случаях вежливость, а затем Бартон продолжил:

— Я намерен злоупотребить вашей снисходительностью, чтобы спросить у вас совета. Я говорю «снисходительность», но мог бы сказать больше: я вынужден взывать к вашей человечности, сочувствию, ибо я невыносимо страдал и страдаю.

— Дорогой сэр, — отозвался служитель церкви, — я воистину был бы глубоко удовлетворен, если бы мог утишить ваши духовные терзания, но…

— Я знаю, что вы собираетесь сказать, — быстро прервал его Бартон. — Я неверующий, а значит, не способен воспользоваться помощью церкви; но не считайте это само собой разумеющимся. Во всяком случае, из того, что у меня нет твердых религиозных убеждений, не стоит делать вывод, будто я не испытываю глубокого — очень глубокого — интереса к религии. События последних дней заставили меня обратиться к изучению вопросов, связанных с верой, так непредвзято и с таким открытым сердцем, как никогда ранее.

— Ваши трудности, я полагаю, связаны с доказательствами откровения, — подсказал священник.

— Нет, не совсем; собственно, как ни стыдно в этом признаваться, я не обдумал своих возражений настолько, чтобы связно их изложить, но… есть один предмет, к которому я питаю особый интерес.

Он снова примолк, и доктор попросил его продолжать.

— Дело вот в чем, — заговорил Бартон. — Сомневаясь относительно того, что принято называть откровением, я глубоко убежден в одном: помимо нашего мира существует мир духов, по большей части из милосердия от нас сокрытый, но он может приоткрыться, и временами, к нашему ужасу, так и происходит. Я уверен — я знаю точно, — продолжал Бартон, все более волнуясь, — что Бог существует — Бог грозный — и что за виной неисповедимым, поразительным образом следует воздаяние от сил ужасных и непостижимых уму; что существует мир духов, — Боже правый, мне пришлось в этом убедиться! — мир злобный, безжалостный и всемогущий, заставляющий меня переживать муки ада! Да, жестокие пытки преисподней!

Пока Бартон говорил, он впал в такое неистовство, что богослов был поражен, более того — испуган. Взволнованная порывистость речи, а главное, невыразимый ужас, запечатлевшийся в чертах Бартона, составляли резкий, болезненный контраст его обычному холодному и бесстрастному самообладанию.

— Дорогой сэр, — произнес доктор *** после недолгого молчания, — я вижу, что вы и в самом деле глубоко несчастны, но осмелюсь предсказать, что вашей нынешней хандре найдется вполне материальное объяснение, и с переменой климата, а также с помощью подкрепляющих средств вы развеселитесь и приободритесь. В конце концов, не так уж далека от истины старая теория, которая утверждает, что чрезмерное преобладание того или иного душевного настроя связано с чрезмерной активностью или, наоборот, вялостью того или иного телесного органа. Поверьте, немного диеты, физических упражнений и прочих полезных для здоровья мер под опекой знающего врача, и вы снова придете в себя.

— Доктор, — сказал Бартон, содрогнувшись, — я не могу обольщаться подобными надеждами. Мне остается лишь уповать на то, что некая иная духовная сила, более могущественная, чем та, которая меня терзает, возьмет верх над последней и спасет меня. Если это невозможно, тогда я пропал — окончательно пропал.

— Но мистер Бартон, припомните, — стал уговаривать его собеседник, — что и другие страдали так же, как вы, и…

— Нет, нет же! — прервал его Бартон с раздражением. — Нет, сэр. Я не суеверный, далеко не суеверный человек. Я был склонен — возможно, даже чересчур — к обратному: поощрял в себе скептицизм и недоверчивость, но я не принадлежу к тем, кого не убеждает вообще ничто, кто способен пренебречь многократно повторяемым, постоянным свидетельством своих собственных чувств, и теперь, наконец, я вынужден поверить; мне не убежать, не скрыться от подавляющей очевидности: мне является, меня преследует по пятам демон!

Всепоглощающий ужас исказил черты Бартона, когда он, обратив к собеседнику унылое, мертвенно-бледное лицо, излил таким образом свои чувства.

— Помоги вам Господь, мой бедный друг, — произнес потрясенный доктор. — Помоги вам Господь, ибо вы воистину страдалец, какова бы ни была причина ваших мук.

— Да поможет мне Господь! — сурово откликнулся Бартон. — Но поможет ли он мне, поможет ли?

— Молитесь ему, молитесь с верой и смирением, — ответствовал доктор ***.

— Молитесь! — снова повторил Бартон. — Я не могу молиться; легче сдвинуть гору усилием воли. Для молитвы мне недостает веры; что-то во мне сопротивляется молитве. Я не в силах последовать вашему совету — это невозможно.

— Только попытайтесь, и вы убедитесь в обратном.

— Попытайтесь! Я пытался и приводил себя в смятение, а иногда — в ужас. Я пытался снова и снова, и все было бесполезно, более чем бесполезно. Устрашающая, невыразимая идея вечности и бесконечности подавляет, загоняет в безумие мой мозг, когда я принимаюсь размышлять о Создателе, — я пугаюсь и отступаю. Говорю вам, доктор, если мне суждено спасение, то иным путем. Идея вечного Творца для меня неприемлема, моему рассудку не вынести этой мысли.

— Тогда скажите, дорогой сэр, — вопросил собеседник, — какой поддержки вы от меня ждете, что надеетесь узнать? Могу ли я что-нибудь сказать или сделать для вашего спасения?

— Сперва выслушайте меня, — проговорил капитан Бартон с подавленным видом, силясь обуздать свое волнение, — выслушайте, и я вам расскажу в подробностях о том наваждении, из-за которого моя жизнь сделалась непереносимой и которое заставило меня убояться смерти и потустороннего мира так же сильно, как я возненавидел посюсторонний.

Бартон повел затем рассказ о тех происшествиях, которые уже вам известны, и продолжил таким образом:

— Это стало делом обычным — привычкой. Я не имею в виду, что вижу его во плоти — слава богу, такое дозволяется не каждый день. Хвала Создателю, от этого ужаса мне милосердно даруется хотя бы отдых, раз уж не дано избавления. Но от сознания, что злобный дух повсюду меня преследует, мне не отделаться ни на минуту. Мне вослед несутся богохульства, крики отчаяния, на меня изливается отвратительная, безумная ненависть. Эти страшные звуки раздаются всякий раз, когда я заворачиваю за угол; эти выкрики доносятся до меня ночью, когда я сижу один в своей комнате; они преследуют меня повсюду, обвиняют в отвратительных преступлениях и — Боже милосердный! — грозят неминуемой местью и вечными муками. Тсс… Слышите? — вскричал Бартон с жуткой торжествующей усмешкой. — Слушайте, слушайте, теперь-то вы мне верите?

К священнику подкрался леденящий ужас, когда в вое внезапно поднявшегося ветра он различил как будто приглушенные неясные восклицания, в которых угадывались ярость и злобная насмешка.

— Ну, что вы об этом думаете? — выкрикнул наконец Бартон, хватая ртом воздух.

— Я слышал шум ветра. Что же мне думать, ничего особенного в этом нет.

— «Князь, господствующий в воздухе», — пробормотал Бартон, содрогаясь.

— Ну-ну, дорогой сэр. — Ученый пытался ободрить сам себя, ибо даже сейчас, среди бела дня, в нервном возбуждении, жестоко терзавшем посетителя, с беспокойством ощущал что-то заразительное. — Вам не следует поддаваться этим диким фантазиям, сопротивляйтесь порывам воображения.

— Как же, «противостаньте дьяволу, и убежит от вас», — отозвался Бартон по-прежнему мрачно. — Но как сопротивляться? В этом вся трудность. Что… что мне делать? Что я могу сделать?

— Дорогой сэр, все это фантазии, — отвечал книжник, — вы терзаете сами себя.

— Нет-нет, сэр, с фантазиями это не имеет ничего общего, — возразил Бартон с оттенком суровости в голосе. — Эти адские звуки, которые и вы точно так же, как я, только что слышали, — фантазии? Как бы не так! Нет, нет.

— Но вы видели этого человека неоднократно. Почему вы не заговорили с ним, не задержали его? Не поторопились ли вы — если не сказать больше — предположить вмешательство сверхъестественных сил, в то время как все происшедшее поддается более простому объяснению, стоит только надлежащим образом поразмыслить?

— Есть некоторые обстоятельства, связанные с этим… этим явлением, — не стану объяснять, в чем они заключаются, но я вижу в них доказательства его зловещей природы. Я знаю: существо, которое меня преследует, — не человек. Говорю вам, я это знаю и мог бы вам доказать. — Бартон помолчал, а потом добавил: — А заговорить с ним я не решаюсь, не могу; при виде его я становлюсь беспомощен, сама смерть взирает на меня. Я оказываюсь пред лицом торжествующей адской силы, воплощенного зла. Решимость, чувства, память — все изменяет мне. О боже! Боюсь, сэр, вы сами не знаете, о чем говорите. Пощадите, силы небесные, сжальтесь надо мной!

Бартон оперся локтем о стол, прикрыл рукой глаза, словно заслоняясь от какого-то жуткого образа, и принялся вновь и вновь взывать к небесам.

— Доктор ***, — сказал он, внезапно вставая и умоляюще глядя священнику прямо в глаза, — я уверен, вы сделаете для меня все, что только возможно. Вы знаете теперь о постигшем меня бедствии. Самому мне не спастись, у меня нет надежды, я совершенно бессилен. Заклинаю вас, обдумайте мою историю, и, если способна тут помочь чужая молитва, заступничество доброго человека или что-либо иное, на коленях именем Всевышнего прошу: протяните мне руку помощи перед лицом смерти. Вступитесь за меня, сжальтесь; я знаю, вы это сделаете, вы не сумеете мне отказать. Именно затем я и пришел сюда. Даруйте мне напоследок проблеск — малейший проблеск — надежды, а я наберусь храбрости, чтобы выносить час за часом тот кошмар, в который превратилось мое существование.

Доктор *** заверил Бартона, что может только молиться за него от всего сердца и не преминет так и поступить. Их прощание было поспешным и грустным. Бартон быстро сел в ожидавшую его у дверей коляску, задернул шторы и двинулся в путь, а доктор *** вернулся в свою комнату, чтобы на досуге поразмыслить о странном разговоре, прервавшем его ученые штудии.

Трудно было ожидать, что странная метаморфоза, приключившаяся с капитаном Бартоном, не сделается в итоге темой для пересудов. Теорий, объяснявших загадку, было выдвинуто несколько. Одни подозревали тайные денежные потери, другие — нежелание выполнять обязательства, принятые на себя, судя по всему, чересчур поспешно; наконец, третьи — зарождавшуюся душевную болезнь. Последняя гипотеза была признана наиболее вероятной и чаще других склонялась досужими языками.

Как бы ни были малозаметны поначалу признаки происшедшей перемены, от внимания мисс Монтегю они, разумеется, не ускользнули. Близкое общение с будущим мужем, а также естественный к нему интерес давали ей как повод, так и возможность пустить в ход свою проницательность и наблюдательность — дары, особо характерные именно для женского пола.

Визиты жениха сделались со временем столь нерегулярными, а его рассеянность и беспокойство — столь заметными, что леди Л. после неоднократных намеков высказала наконец свое недоумение вслух и потребовала объяснений.

Объяснения были даны, и поначалу они развеяли худшие тревоги старой леди и ее племянницы, но, поразмыслив немного о вновь открывшихся странных обстоятельствах, которые поистине пагубным образом сказались на состоянии духа и даже рассудке несчастного, обе дамы растерялись.

Генерал Монтегю, отец молодой леди, наконец-то прибыл. Он был немного знаком с Бартоном лет десять — двенадцать тому назад, наслышан о его состоянии и связях и склонялся к тому, что Бартон — идеальная, в высшей степени желанная партия для его дочери. Выслушав рассказ о преследовавшем Бартона призраке, он рассмеялся и поспешил отправиться к предполагаемому зятю.

— Мой дорогой Бартон, — начал генерал весело после краткой беседы о том о сем, — сестра рассказывает, что вас гложет какой-то ни на что не похожий червячок.

Бартон переменился в лице и глубоко вздохнул.

— Ну-ну, это уж никуда не годится, — продолжал генерал. — Вы смахиваете на человека, которого ждет виселица, а не алтарь. Этот червячок вам прямо-таки выел все нутро.

Бартон попытался перевести разговор на другую тему.

— Нет, нет, так не пойдет, — заявил гость со смехом, — раз уж я решил быть откровенным, то выскажу все, что думаю про эти ваши страсти-мордасти. Уж не сердитесь, но жалко смотреть, как вы в вашем возрасте до того запуганы, что сделались пай-мальчиком, словно ребенок, которого застращали букой. Да и было бы чего бояться, а то ведь смех один, как я слышал. В самом деле, когда мне об этом рассказали, я расстроился, но притом сразу понял, что стоит постараться, повести дело с толком, и за неделю, а то и скорее, все прояснится.

— Ах, генерал, вы не знаете… — начал Бартон.

— Знаю достаточно, чтобы не сомневаться в успехе, — прервал его старый вояка. — Я знаю, всем вашим неприятностям виной человечек в шапке, пальто и красной фуфайке, со злобной физиономией, который вам по временам является, таскается за вами, набрасывается на вас на перекрестках и доводит до припадков. Так вот, дружище, я берусь поймать этого злосчастного фигляра и либо собственными руками сделаю из него котлету, либо не пройдет и месяца, как его протащат по городу за повозкой, избивая кнутом.

— Если бы вы знали то, что известно мне, — произнес Бартон мрачно и взволнованно, — вы бы так не говорили. Я не настолько слаб, чтобы выносить суждение при отсутствии неопровержимых доказательств. Эти доказательства заключены здесь, здесь. — Он похлопал себя по груди и с тяжким вздохом принялся ходить взад-вперед по комнате.

— Ну-ну, Бартон, что угодно готов прозакладывать, я в два счета поймаю этого призрака, и даже вам все станет ясно.

Генерал продолжал в том же духе, но внезапно вынужден был в испуге умолкнуть, когда Бартон, стоя у окна, отшатнулся, словно оглушенный ударом, и указал рукой на улицу. Лицо и даже губы Бартона побелели, он бормотал: «Там… Боже мой, там!»

Генерал Монтегю невольно вскочил на ноги и, выглянув в окно гостиной, увидел фигуру, в точности отвечавшую — насколько он успел рассмотреть — описанию того человека, который упорно являлся, чтобы мучить его друга.

Коротышка как раз отходил от ограды низкого дворика, на которую только что опирался. Старый джентльмен не задержался у окна, а схватил трость и шляпу и, пылая надеждой схватить таинственного незнакомца и наказать его за дерзость, сломя голову бросился вниз по лестнице.

На улице генерал осмотрелся, но человека, которого только что видел так отчетливо, не обнаружил. Пыхтя он помчался к ближайшему углу, где рассчитывал застигнуть удалявшуюся фигуру, но ничего похожего ему на глаза не попалось. Он носился взад-вперед от одного перекрестка к другому, потеряв голову, пока любопытные взгляды и смеющиеся лица прохожих не подсказали ему, что поиски потеряли всякий смысл. Он резко остановился, опустил свою угрожающе поднятую в порыве ярости трость, поправил шляпу, принял спокойный вид и пошел назад, в глубине души разозленный и взбудораженный. Вернувшись, он обнаружил, что Бартон бледен и дрожит с головы до пят. Несколько секунд оба молчали, но каждый при этом думал о своем. Наконец Бартон прошептал:

— Вы это видели?

— Это? Ну да, его, то есть того самого… да, видел, — отвечал Монтегю с раздражением. — Но что толку? Он бегает быстрее ветра. Я хотел его поймать, но он смылся, не успел я еще добежать до двери. Но неважно, в следующий раз я наверняка успею, и, ей-богу, придется ему отведать моей трости.

Что бы ни предпринимал генерал Монтегю, как ни увещевал он будущего зятя, мучения Бартона продолжались, и все по той же необъяснимой причине: его повсюду преследовало, на каждом шагу подстерегало существо, возымевшее над ним столь страшную власть.

Нигде и никогда не был он в безопасности: отвратительное видение преследовало его с упорством поистине дьявольским.

Уныние и беспокойство с каждым днем овладевали Бартоном все больше. Беспрестанные душевные муки стали серьезно сказываться на его здоровье, и леди Л. и генерал Монтегю легко уговорили его предпринять короткую поездку на континент в надежде, что смена обстановки прервет цепь ассоциаций, связанных со знакомыми местами. Именно в этих ассоциациях, как предполагали те из друзей Бартона, кто с наибольшим скептицизмом относился к возможности сверхъестественного вмешательства, и крылась причина вновь и вновь возникавших нервных иллюзий.

Генерал же Монтегю не сомневался, что существо, являвшееся его будущему зятю, ни в коей мере не было плодом воображения, а напротив, состояло из плоти и крови и одушевлялось решимостью преследовать несчастного джентльмена, намереваясь, судя по всему, сжить его со света.

В этой гипотезе также не заключалось ничего приятного, но было ясно: если удастся убедить Бартона в том, что сверхъестественные, как он считал, феномены на самом деле таковыми не являются, происходящее не станет более наводить на него такой ужас и губительное воздействие на его душевное равновесие и здоровье прекратится. Если бы во время путешествия, с переменой обстановки досаждавшие Бартону явления исчезли, он мог бы сделать вывод, что они ничего сверхъестественного в себе не содержат.

Сдавшись на уговоры, Бартон в обществе генерала Монтегю отправился из Дублина в Англию. В почтовой карете они быстро добрались до Лондона, а затем до Дувра, откуда с попутным ветром отплыли на пакетботе в Кале. С тех пор как они покинули берега Ирландии, генерал день ото дня все больше верил в благотворное воздействие поездки на душевное здоровье своего спутника: в пути Бартона, к несказанной его радости, ни разу не посещали прежние кошмары, из-за которых он постепенно погрузился в глубины отчаяния.

Настал конец мукам, от которых Бартон уже не чаял избавиться, и он вновь почувствовал себя в безопасности. Все это воодушевляло, и, наслаждаясь своим, как он полагал, избавлением, Бартон предавался счастливым мечтам о будущем, в которое еще недавно не решался заглядывать. Короче говоря, Бартон и его будущий тесть втайне уже поздравляли себя с тем, что о неотступном мучительном наваждении, преследовавшем капитана, можно теперь забыть.

Стоял прекрасный день, и на пристани столпилось множество зевак, пришедших поглазеть на суету, которая сопровождала прибытие пакетбота. Когда Монтегю, немного опередивший Бартона, пробирался сквозь толпу, какой-то небольшого роста человек тронул его за рукав и заговорил на диалекте:

— Месье слишком спешит; так он потеряет в толпе больного джентльмена, что идет следом. Ей-богу, бедный джентльмен вот-вот упадет без чувств.

Монтегю быстро обернулся и увидел, что Бартон и в самом деле смертельно бледен. Монтегю поспешил к нему.

— Дружище, вам нехорошо? — спросил встревоженный генерал.

Монтегю пришлось повторить этот вопрос не один раз, пока Бартон не выдавил из себя:

— Я его видел… там… я видел его!

— Его? Этого негодяя… Где он? — выкрикивал генерал, оглядывая толпу.

— Я его видел. Но его уже нет, — повторил Бартон слабым голосом.

— Но где… где вы его видели? Да говорите же, ради бога! — неистовствовал генерал.

— Только что… здесь, — последовал ответ.

— Но как он выглядит? Во что одет? Да быстрее же! — подгонял своего спутника взволнованный генерал, готовый молнией метнуться в толпу и схватить обидчика за шиворот.

— Он взял вас за руку, что-то шепнул и указал на меня. Господи, сжалься надо мной, мне нет спасения. — В приглушенном голосе Бартона слышалось отчаяние.

Подстегиваемый надеждой и яростью, Монтегю уже ринулся в толпу, но, хотя необычное обличье незнакомца живо запечатлелось в его памяти, никого, хотя бы отдаленно похожего на эту странную фигуру, ему отыскать не удалось.

В бесплодных поисках генерал воспользовался помощью нескольких случайных свидетелей, полагавших, что речь идет об ограблении. Но и их усердие ни к чему не привело, и генерал, запыхавшийся и сбитый с толку, вынужден был в конце концов сдаться.

— Бесполезно, дорогой друг, — произнес Бартон слабым голосом. Бледный как полотно, он походил на человека, которому нанесли смертельный удар. — Его не одолеть. Кем бы он ни был, но страшные узы отныне приковали меня к нему… мне нет спасения… нет избавления во веки веков!

— Ерунда, мой дорогой Бартон, не говорите так, — возразил генерал, колеблясь между гневом и страхом. — Послушайте меня, не горюйте, мы еще схватим этого негодяя, немножко терпения, и дело в шляпе.

Однако с того дня не стоило и пытаться внушить Бартону хоть какую-нибудь надежду; он пал духом окончательно.

Неосязаемое, ничтожное, казалось бы, воздействие быстро лишало его жизненных сил, губило разум и здоровье. Он хотел теперь только одного: вернуться в Ирландию, где, как он полагал и почти надеялся, его ждала скорая смерть.

И вот он достиг Ирландии, но первым, что он увидел на берегу, снова было лицо его страшного, неумолимого преследователя. Не только радость жизни, не только упования покинули Бартона — он лишился также и свободы воли. Теперь все решали за него друзья, озабоченные его благополучием, а он только безропотно подчинялся.

Отчаявшийся и безвольный, он послушно проделывал все, что они советовали. А те придумали последнее средство: поселить Бартона в доме леди Л. вблизи Клонтарфа и поручить заботам врача. Врач, между прочим, упорно стоял на том, что вся история не более чем следствие нервной болезни. Было решено, что Бартон должен неотлучно находиться в доме, причем исключительно в тех комнатах, окна которых выходили во внутренний дворик, ворота же дворика надлежало тщательно запирать.

Указанные меры предосторожности были рассчитаны на то, чтобы в поле зрения капитана не попало случайно какое-нибудь постороннее живое существо; как полагали, в каждом встречном, имевшем хотя бы отдаленное сходство с тем образом, который нарисовало ему вначале воображение, Бартону мерещился его преследователь.

Месяц-другой полного затворничества, с соблюдением вышеописанных условий, и — как рассчитывали друзья — цепь кошмаров будет прервана, а затем рассеются постепенно и укоренившиеся в сознании больного страхи и ассоциации, которые питали болезнь и препятствовали излечению.

Самые радужные надежды связывались с жизнерадостной обстановкой и с неусыпными заботами друзей. Против такого средства и самая упорная ипохондрия устоять не способна.

И вот бедняга Бартон, не надеясь окончательно избавиться от ужаса, отравившего все его существование, поселился в обществе леди Л., генерала Монтегю и своей невесты в новых апартаментах, куда посторонний, которого он так страшился, ни под каким видом не мог проникнуть.

Вскоре неуклонное следование принятому образу действий дало плоды: медленно, но верно к больному стало возвращаться как телесное, так и душевное благополучие. Это не означало, однако, что дело двигалось к полному выздоровлению. Напротив, всякий, кто знал Бартона до его странной болезни, был бы потрясен происшедшей в нем переменой.

При всем том и незначительного улучшения было довольно, чтобы преисполнить благодарностью и восторгом доброжелателей Бартона, в особенности молодую леди, заслуживавшую, пожалуй, не меньшего сочувствия, чем он сам, — и за привязанность к нему, и за то двусмысленное положение, в котором она оказалась ввиду продолжительной болезни жениха.

Прошла неделя, две, месяц: ненавистный преследователь более не появлялся. Пока что лечение шло как нельзя более успешно. Цепь ассоциаций удалось прервать; груз, обременявший измученную душу, был снят, и при таких благоприятных обстоятельствах больной вновь ощутил себя членом человеческого сообщества и начал испытывать если не радость жизни, то хотя бы интерес к ней.

Именно в это время леди Л., владевшая, подобно большинству старых дам того времени, фамильными рецептами и претендовавшая на немалые познания в медицине, послала свою горничную в огород, снабдив ее списком трав, которые надлежало со всем тщанием собрать и доставить хозяйке для известных этой последней надобностей. Горничная, однако, вскоре вернулась, переполошенная и испуганная, выполнив поручение едва ли наполовину. Оправдывая свое бегство и страх, она поведала вещи столь странные, что у старой леди голова пошла кругом.

По словам горничной, она, выполняя поручение хозяйки, отправилась, куда ей было велено, и приступила к отбору трав из тех, что буйно разрослись в забытом уголке огорода. За этим приятным занятием она сама не заметила, как стала напевать одну старинную песенку, — «чтобы не соскучиться», как она пояснила. Вскоре, однако, ей пришлось умолкнуть, потому что послышался чей-то злобный смех. Она подняла глаза и через живую изгородь, окружавшую сад, увидела какого-то маленького человечка, на редкость неприятного обличья. Незнакомец (в лице его читались злоба и ненависть) стоял напротив нее, по ту сторону кустов боярышника, которые ограждали сад.

Горничная рассказывала, что застыла на месте ни жива ни мертва, а человечек тем временем дал ей поручение к капитану Бартону. Как ей отчетливо вспоминалось, смысл сказанного сводился к следующему: пусть, дескать, капитан Бартон, как раньше, выходит погулять и покалякать с друзьями, в противном же случае дождется, что гости нагрянут прямо к нему.

В довершение всего незнакомец с угрожающим видом спустился в канаву, которая опоясывала изгородь снаружи, схватился за стволы боярышника и сделал вид, будто собирается пробраться через изгородь, — судя по всему, это не составило бы для него большого труда.

Девушка, конечно, не стала ожидать дальнейшего развития событий: уронив на землю свой драгоценный чабрец и розмарин, она сломя голову кинулась в дом. Леди Л. наказала ей, под угрозой немедленного увольнения, никому ни слова не говорить о происшедшем, а сама тем временем разослала слуг на поиски незнакомца. Обыскали сад и близлежащие поля, но, как обычно, безуспешно. Охваченная дурными предчувствиями, леди Л. рассказала о случившемся брату. Эта история долгое время хранилась в тайне — в особенности, разумеется, от Бартона, чье здоровье медленно, но верно шло на поправку.

Между тем Бартон начал иногда прогуливаться во дворе, упомянутом мною выше. Двор был обнесен сплошной высокой стеной, полностью скрывавшей от глаз улицу. Бартон чувствовал себя здесь в безопасности и мог бы и дольше наслаждаться покоем, если бы один из конюхов не ослушался по беспечности хозяйских распоряжений. Двор сообщался с улицей через деревянные ворота, в которых имелась калитка. С внешней стороны их защищала железная решетка. Было дано строжайшее указание тщательно запирать оба замка. Несмотря на это, однажды, когда Бартон, как обычно, медленно мерил шагами тесный двор и собирался, упершись в стену, повернуть назад, он увидел, что деревянная калитка распахнута настежь, а через железную решетку на него неотрывно смотрят глаза его мучителя. Несколько секунд он стоял неподвижно — онемевший и бледный — под чарами этого ужасного взгляда, а потом без чувств рухнул на плиты двора.

Там его вскоре и нашли, а затем отнесли в комнату, которую ему не суждено уже было покинуть живым. С тех пор в его характере произошла разительная и необъяснимая перемена. Новый капитан Бартон не походил на прежнего, возбужденного, впавшего в отчаяние; да, произошла странная метаморфоза: в душе Бартона воцарилось непонятное умиротворение, предвестие могильного покоя.

— Монтегю, друг мой, борьба уже близится к концу, — сказал Бартон невозмутимым тоном, но с благоговейным страхом в недвижном взоре. — Мир духов, до сих пор каравший меня, дарует мне ныне малую толику утешения. Теперь я знаю — избавление не за горами.

Монтегю попросил его продолжать.

— Да, — произнес Бартон кротким голосом, — срок искупления почти уже истек. Скорбь моя, вероятно, пребудет со мною вечно, но муки прекратятся очень скоро. Мне даровано утешение, и все превратности, что еще выпадут на мою долю, я снесу с покорностью, более того — с надеждой.

— Мне радостно слышать, дорогой Бартон, такие благостные речи, — отозвался Монтегю, — спокойствие и веселость как раз и требуются, чтобы воспрянуть духом.

— Нет-нет, этому не бывать, — последовал печальный ответ, — к жизни мне уже не возродиться. Я скоро умру. Мне предстоит еще один лишь раз увидеть его, и все будет кончено.

— Это он вам так сказал?

— Он? Нет-нет, ему ли приносить мне добрые известия, а это весть добрая и желанная. Как величаво и мелодично она прозвучала, с какой непередаваемой любовью и печалью! Но об этом я умолчу, чтобы не сказать лишнего о событиях и людях недавнего прошлого. — Бартон говорил, а по щекам его катились слезы.

— Ну-ну, — проговорил Монтегю, не знавший истинной причины волнения Бартона, — не стоит отчаиваться. Ведь дело выеденного яйца не стоит: причудилась раз-другой какая-то ерунда, или, на худой конец, вмешался какой-то хитрый негодяй, который упивается своей властью над вами и любит ее испытывать; подлый мошенник на вас обозлился и сводит счеты таким образом, не осмеливаясь действовать как подобает мужчине.

— Обозлился… Да, так оно и есть, — Бартон внезапно задрожал всем телом, — именно обозлился, как вы говорите, и не зря. О боже! Когда при попущении Божественного правосудия воздаяние измышляет враг рода человеческого, когда он вкладывает карающий меч в руки существа потерянного, жертвы греха, когда этот последний своей гибелью обязан именно тому, кто ныне отдан ему во власть, — тогда, воистину, муки и мытарства ада можно изведать здесь, на земле. Однако небеса сжалились надо мной: у меня наконец появилась надежда, и если в смертный час я буду избавлен от того ужасающего образа, который обречен видеть вседневно, то закрою глаза с радостью в душе. Но хотя смерть для меня — желанная гостья, меня охватывает неизъяснимый страх, панический ужас, когда я думаю о последней встрече с этим… этим демоном, который привел меня на край бездны и готовится столкнуть вниз. Мне предстоит увидеть его еще раз, и заключительная встреча будет самой страшной из всех.

Когда Бартон произносил эти слова, его била такая сильная дрожь, что Монтегю при виде столь внезапного и крайнего смятения встревожился и поспешил перевести разговор на прежнюю тему, оказавшую на больной рассудок его друга успокоительное действие.

— Это был не сон, — сказал Бартон, немного помолчав, — это было какое-то иное состояние. Окружающая обстановка, при всей ее непривычности и странности, выглядела так же ясно и живо, как то, что мы видим сейчас. Это была реальность.

— И что же вам явилось? — последовал нетерпеливый вопрос.

— Я медленно, очень медленно приходил в сознание после обморока (это произошло, когда мне попался на глаза он), — продолжал Бартон, словно не слыша собеседника. — Оказалось, что я лежу на берегу большого озера, вдали со всех сторон виднеются окутанные туманом холмы, и все вокруг залито нежным розовым светом. Это было зрелище, исполненное необычайной печали и одиночества, но подобной красоты мне не доводилось видеть нигде. Моя голова покоилась на коленях какой-то девушки, и та пела песню, в которой — то ли словами, то ли мелодией — говорилось обо всей моей жизни: о прошедшем, равно как и о будущем. Во мне пробудились давно забытые чувства, и из глаз моих полились слезы; виной тому были и таинственная красота песни, и неземная нежность голоса. А ведь мне был знаком этот голос — о, как он мне запомнился! Скованный чарами, я слушал и наблюдал, не шевелясь и едва дыша, и — увы! — не догадывался перевести взгляд с дальних предметов на близкие: столь прочно, хотя и нежно, завладело мной волшебство. А потом и песня, и пейзаж стали медленно растворяться в воздухе, пока вновь не воцарились темнота и безмолвие. Вслед за тем я вернулся в здешний мир, приободрившись (вы это заметили), ибо многое мне простилось. — Бартон снова залился слезами и плакал долго и горько.

С того дня, как мы уже говорили, Бартон почти безраздельно предался глубокой и спокойной печали. Но время от времени спокойствие изменяло ему. Бартон, нимало не сомневаясь, ожидал еще одной, последней встречи со своим преследователем, причем столь ужасной, что она затмит все предыдущие. Предвидя будущие несказанные муки, он неоднократно впадал в такие пароксизмы самого жалкого страха и отчаяния, что всех домашних охватывал суеверный ужас. Даже те из них, кто вслух отрицал возможность вмешательства потусторонних сил, среди ночного безмолвия нередко отдавали тайную дань малодушию, и никто не сделал попытки отговорить Бартона, когда тот принял (и стал неукоснительно выполнять) решение затвориться отныне в своей комнате. Шторы здесь были всегда тщательно задернуты; почти неотлучно, день и ночь, при Бартоне находился слуга: даже кровать его помещалась в комнате хозяина.

На этого человека, преданного и достойного доверия, в дополнение к обычным обязанностям слуги — необременительным, так как Бартон не любил пользоваться посторонней помощью, — возлагалась также задача следить за соблюдением тех простых мер предосторожности, благодаря которым его хозяин надеялся обезопасить себя от «Наблюдателя». Кроме упомянутых мер, сводившихся в первую очередь к тому, чтобы тщательно закрыть двери и задергивать шторы на окнах, дабы хозяин не подвергся зловредному воздействию извне, слуге было вменено в обязанность ни в коем случае не оставлять хозяина одного, ибо мысль о полном одиночестве, пусть даже кратковременном, сделалась для Бартона столь же невыносимой, сколь и идея отказаться от затворничества и вернуться к светской жизни. Бартон инстинктивно предчувствовал событие, которому суждено было свершиться в скором времени.

[4]

Не знаю, нужно ли говорить, что в сложившихся обстоятельствах о выполнении матримониальных обязательств речь не заходила. Между молодой леди и Бартоном существовала слишком большая разница в летах и, конечно, в привычках, чтобы ожидать от невесты бурной страсти или нежных чувств. Да, она была опечалена и встревожена, но сердце ее отнюдь не было разбито.

Как бы то ни было, мисс Монтегю посвятила немало времени и терпения безуспешным попыткам подбодрить несчастного больного. Она читала ему вслух, вела разговоры, но было очевидно, что все его усилия, все старания вырваться из цепких когтей страха совершенно бесплодны.

Молодые дамы обычно с большой благосклонностью относятся к домашним животным. В число любимцев мисс Монтегю входила красивая старая сова, которую в свое время садовник поймал в плюще, обвивавшем развалины конюшни, и почтительно преподнес юной госпоже.

При выборе фаворита люди руководствуются не разумом, а капризом. Примером тому может послужить нелепое предпочтение, которого с первого же дня удостоила зловещую и несимпатичную птицу ее хозяйка. Эту маленькую причуду мисс Монтегю не стоило бы и упоминать, если бы не роль, которую она, как ни странно, сыграла в заключительной сцене моей истории.

Бартон, дотоле разделявший пристрастия своей невесты, с первого дня проникся к ее любимице отвращением столь же яростным, сколь и необъяснимым. Ему нестерпимо было находиться с совой в одной комнате. Он ненавидел и боялся ее со страстью поистине смешной. Людям, не знакомым с подобными чувствами, эта антипатия покажется невероятной.

Дав таким образом предварительные пояснения, я начну в подробностях описывать заключительную сцену, последнюю в ряду странных событий. Однажды зимой, ночью, когда стрелки часов близились к двум, Бартон, как обычно в это время суток, лежал в постели. Слуга, упомянутый нами выше, занимал кровать поменьше в той же комнате; спальня была освещена. И вот слугу внезапно разбудил голос хозяина:

— Никак не могу выбросить из головы проклятую птицу, все кажется, что она выбралась на свободу и прячется где-то здесь, в углу. Она мне только что приснилась. Вставай, Смит, поищи ее. Не сон, а настоящий кошмар!

Слуга поднялся с постели и стал осматривать комнату. Вскоре ему почудились хорошо знакомые звуки, более походившие на хрип, чем на птичий посвист. Именно такими звуками совы, притаившись где-нибудь, спугивают ночное безмолвие.

Уверившись в близости ненавистного хозяину создания (звук доносился из коридора, куда выходила комната Бартона), слуга понял, где продолжать поиски. Он приотворил дверь и шагнул за порог, намереваясь прогнать птицу. Но стоило ему отойти от двери, как та потихоньку захлопнулась, видимо под действием легкого сквозняка. Вверху, однако, находилось окошечко, пропускавшее в коридор свет, и, поскольку в комнате горела свеча, слуге не пришлось блуждать в потемках.

В коридоре он услышал, что хозяин зовет его (очевидно, тот, лежа в постели с задернутым пологом, не заметил, как слуга вышел) и велит поставить свечу на столик у кровати. Слуга был уже довольно далеко и потому, чтобы не разбудить домашних, молча поспешил обратно, стараясь ступать бесшумно. И вдруг, к своему изумлению, он услышал, как чей-то спокойный голос откликнулся на зов. Взглянув на окошко над дверью, слуга обнаружил, что источник света медленно перемещается, словно в ответ на приказание хозяина.

Парализованный страхом, к которому примешивалось любопытство, слуга стоял у порога ни жив ни мертв, не решаясь открыть дверь и войти. Послышалось шуршание полога, тихий голос, словно бы баюкавший ребенка, и тут же прерывистые восклицания Бартона: «Боже! Боже мой!» — и так несколько раз. Наступила тишина, потом ее вновь прервал убаюкивающий голос, и наконец раздался жуткий душераздирающий вопль, исполненный предсмертной тоски. В неописуемом ужасе слуга бросился к двери и налег на нее всем телом. Но то ли он в волнении неправильно повернул ручку, то ли дверь действительно была заперта изнутри — так или иначе, войти ему не удавалось. Он тянул и толкал, а в комнате все громче и неистовей повторялись вопли, сопровождавшиеся теми же приглушенными звуками.

Похолодевший от страха, едва сознавая, что делает, слуга помчался по коридору прочь. На верхней площадке лестницы он наткнулся на перепуганного генерала Монтегю. Едва они встретились, жуткие крики стихли.

— Что это? Кто… где твой хозяин? — бессвязно восклицал Монтегю. — Что, что там… Ради бога, что случилось?

— Боже милосердный, все кончено, — проговорил слуга, кивая в сторону комнаты хозяина. — Он мертв, сэр, ручаюсь, что он умер.

Не дожидаясь дальнейших объяснений, Монтегю поспешил к комнате Бартона. Слуга следовал за ним по пятам. Монтегю повернул ручку, и дверь отворилась. Тут же, издав протяжный потусторонний крик, внезапно сорвалась с дальнего конца кровати зловещая птица, за которой охотился слуга. Она едва не задела в дверном проеме генерала и его спутника, по дороге загасила свечу в руках Монтегю и, пробив слуховое окно, растворилась в окружающей тьме.

— Вот она где, Господи помилуй, — шепнул слуга, прервав напряженное молчание.

— Черт бы побрал эту птицу, — пробормотал Монтегю, не сумевший скрыть свой испуг при внезапном появлении совы.

— Свеча не на месте, — заметил слуга после еще одной паузы, указывая на горящую свечу. — Смотрите, ее кто-то поставил рядом с кроватью.

— Отдерни-ка полог, приятель, нечего попусту стоять и глазеть. — Голос генерала звучал тихо, но сурово.

Слуга замешкался в нерешительности.

— Тогда подержи, — сказал Монтегю, торопливо сунув ему в руку подсвечник, приблизился к кровати и сам откинул полог. Свет упал на бесформенную фигуру, полусидевшую в изголовье. Несчастный откинулся назад, стараясь, казалось, вжаться в стенную панель; руки его все еще цеплялись за одеяло.

— Бартон, Бартон, Бартон! — голос генерала прерывался от волнения, к которому примешивался благоговейный трепет. Генерал взял свечу и поднес ее к лицу Бартона, застывшему и побелевшему. Челюсть Бартона отвисла, открытые глаза незряче вперились в пространство.

— Боже всемогущий, он мертв, — вырвалось у генерала при виде этого страшного зрелища. Минуту-другую оба стояли молча.

— И уже похолодел, — шепнул Монтегю, потрогав руку мертвеца.

— Смотрите, смотрите, сэр, — содрогаясь, прервал слуга вновь наступившее молчание, — чтоб мне провалиться, что-то лежало здесь, у него в ногах. Вот здесь, сэр, здесь.

Он указывал на глубокую вмятину в постели — по-видимому, след от какого-то тяжелого предмета.

Монтегю безмолвствовал.

— Пойдемте отсюда, сэр, ради бога, пойдемте, — прошептал слуга, схватив генерала за рукав и испуганно осматриваясь. — Ему уже ничем не поможешь. Пойдемте, бога ради!

Тут же послышались шаги: к комнате приближалось несколько человек. Монтегю поспешно приказал слуге остановить их, а сам попытался высвободить из мертвой хватки покойника одеяло и по возможности придать жуткой фигуре лежачее положение. Затем он, тщательно задернув полог, вышел навстречу домашним.

Вряд ли имеет смысл прослеживать дальнейшую судьбу второстепенных персонажей моего повествования; достаточно сказать, что ключа к разгадке таинственных событий сыскать так и не удалось. Ныне, когда утекло уже немало воды после завершающего эпизода этой странной и необъяснимой истории, трудно надеяться, что время прольет на нее новый свет. Пока не наступит день, когда на земле не останется более ничего сокровенного, она пребудет под покровом неизвестности.

В прошлой жизни капитана Бартона обнаружилось лишь одно происшествие, которое молва связала с муками, пережитыми им в его последние дни. Он и сам, судя по всему, рассматривал случившееся с ним как кару за некий совершенный в свое время тяжкий грех. Об упомянутом событии стало известно, когда со дня смерти Бартона прошло уже несколько лет. При этом родственникам Бартона пришлось пережить немало неприятных минут, а на его собственное доброе имя была брошена тень.

Оказалось, что лет за шесть до возвращения в Дублин капитан Бартон, будучи в Плимуте, вступил в незаконную связь с дочерью одного из членов своей команды. Отец сурово — более того, жестоко — покарал несчастное дитя за слабость. Рассказывали, что девушка умерла от горя. Догадываясь, что Бартон был соучастником ее греха, отец стал вести себя по отношению к нему подчеркнуто дерзко. Возмущенный этим, а главное, безжалостным обхождением с несчастной девушкой, Бартон неоднократно пускал в ход те непомерно жестокие меры поддержания дисциплины, какие дозволяются военно-морским уставом. Когда судно стояло в неаполитанском порту, моряку удалось бежать, но вскоре, как рассказывали, он умер в городском госпитале от ран, полученных во время очередной кровавой экзекуции.

Связаны эти события с дальнейшей судьбой капитана Бартона или нет, сказать не берусь. Однако весьма вероятно, что сам Бартон такую связь усматривал. Но чем бы ни объяснялось таинственное преследование, которому он подвергся, в одном сомневаться не приходится: что за силы здесь замешаны, никому не дано узнать вплоть до Судного дня.

Приведенный выше текст является ipsissima verba[5] рассказа добрейшего старого священника, за подписью которого он и поступил доктору Хесселиусу. Порой он скован, порой многословен, однако, как мне показалось, будет лучше, если я сохраню за собой право уверить читателя в том, что, отдавая в печать манускрипт столь поразительного содержания, издатель не изменил в нем ни единого слова. [Опубликованные бумаги доктора Хесселиуса]

В записке, которая прилагалась к данной рукописи, доктор Хесселиус оставил довольно подробные комментарии. В ней он ссылается на свой трактат, посвященный той же странной теме, о которой идет речь в настоящей рукописи.

Доктор глубоко исследует сию загадочную тему с присущей ему проницательностью, однако нельзя не отметить удивительную прямоту анализа таинственных явлений. Причем данный трактат составит лишь один из томов в собрании трудов этого невероятного человека.

Поскольку я предлагаю историю благородной дамы широкой публике, мне кажется неуместным предварять повествование какими бы то ни было предисловиями. Посему, поразмыслив, я решил воздержаться от изложения краткого содержания рассуждений и выводов многоуважаемого доктора, а также цитирования его высказываний по теме, которую он описывает как «нечто, вероятно, затрагивающее сокровенные тайны нашего дуального существования и его промежуточных состояний».

Ознакомившись с текстом рукописи, я жаждал вступить в переписку, начатую доктором Хесселиусом много лет назад. Меня весьма привлекла личность дамы, обладающей, по всей видимости, незаурядным умом и внимательностью к деталям. Однако, к моему глубокому сожалению, оказалось, что ее уже нет в живых.

Впрочем, полагаю, она едва ли могла бы добавить что-то существенное к своему и без того обстоятельному и скрупулезному повествованию, которое изложено на следующих страницах.

Мы живем в Штирии[6]. Хоть мы и не принадлежим к знатному роду, но обитаем в замке, или, как здесь говорят, шлоссе[7]. Доход у нас скромный, но в этих краях его хватает на все с избытком. Восемь-девять сотен в год творят чудеса. Мой отец англичанин, и я ношу английскую фамилию, но на родине никогда не была. Там, среди богатых соотечественников, мы считались бы бедняками, а здесь слывем состоятельными людьми. Однако, честно говоря, я не знаю, как в этом уединенном и неприхотливом краю можно было бы жить более комфортно или роскошно, будь у нас больше средств. Здесь все невероятно дешево.

Мой отец служил в австрийских войсках. Уйдя в отставку, благодаря пенсии и наследству он весьма недорого приобрел феодальное владение с небольшим участком земли.

Невозможно себе представить более живописное и уединенное место. Замок стоит на небольшой возвышенности посреди леса. Перед подъемным мостом, который на моей памяти ни разу не поднимали, проходит очень старая и узкая дорога. Ров наполнен водой, в нем водятся окуни, плавают многочисленные лебеди и колышутся белые флотилии кувшинок.

Над всем этим возвышается замок-шлосс — многооконный фасад, башни, готическая часовенка.

Перед воротами замка лес отступает, образуя поляну неправильной формы, но очень живописную. Справа дорога продолжается по крутому готическому мосту над бурным ручьем, бегущим в густой чаще. Я уже упоминала, что место это весьма уединенное. Посудите сами: если стоять у парадной двери и смотреть в сторону дороги, вы увидите, что лес, посреди которого находится замок, простирается на пятнадцать миль вправо и на двенадцать влево. Ближайшая населенная деревня расположена примерно в семи ваших английских милях по левую сторону. Ближайший обитаемый замок, хоть как-то упоминаемый в истории, — это шлосс старого генерала Шпильсдорфа. Он стоит почти в двадцати милях справа от нас.

Я сказала «ближайшая населенная деревня», поскольку всего в трех милях к западу, то есть по направлению к замку генерала Шпильсдорфа, есть разрушенная деревня с причудливой часовней. У нее нет крыши, а в приделе находятся заброшенные гробницы ныне угасшего гордого рода Карнштайнов. Некогда этот род владел замком, который давно опустел, возвышаясь в чаще леса над молчаливыми руинами городка.

В чем же причина запустения красивейшего меланхоличного места? Как-нибудь в другой раз я поведаю вам эту легенду.

А теперь я должна рассказать о немногочисленных жителях нашего замка, которые собираются за трапезой, не упоминая прислугу и тех, кто живет в примыкающих постройках. Представляете, я и мой отец — вот и вся семья! Отец — добрейший из всех людей на земле, он уже немолод. А мне на момент событий было девятнадцать. С тех пор минуло восемь лет.

Моя мать, дворянка из Штирии, умерла, когда я была совсем малышкой, но ко мне, можно сказать, с рождения приставили чудесную гувернантку. Ее полное приветливое лицо было знакомо мне с тех пор, как я себя помню.

Ее звали мадам Перродон, она была родом из Берна. Ее забота и доброта частично возместили мне утрату матери, о которой я ничего не помнила, ведь я так рано ее лишилась. Мадам занимала третий стул за нашей трапезой. Была и четвертая персона, мадемуазель де Лафонтен, дама, которую, я полагаю, можно назвать «гувернанткой по светским манерам». Она говорила по-французски и по-немецки, а мадам Перродон — на французском и ломаном английском. Добавьте к этому еще наш с отцом английский, на котором мы говорили каждый день, чтобы не забывать язык и отчасти из патриотических побуждений. В результате происходило смешение языков, как в Вавилоне, над чем неизменно потешались посторонние. Конечно, я не буду пытаться воспроизводить нашу речь в моем повествовании. Еще у нас бывали две-три юные леди, мои подруги-ровесницы. Время от времени они гостили у нас, а иногда я навещала их.

Такова была наша общественная жизнь. Разумеется, периодически нас навещали соседи, которых от нас отделяли всего-то пять-шесть лиг[8]. Тем не менее, уверяю вас, жизнь моя была довольно уединенной.

Милые мудрые гувернантки старались контролировать меня, насколько это было возможно, учитывая, что я была единственным, довольно избалованным ребенком родителя, который предоставлял мне чуть ли не полную свободу.

Должна рассказать вам о случае, когда я впервые ужасно испугалась, — это воспоминание детства живо во мне до сих пор. Кто-то сочтет его настолько незначительным, что оно не стоит упоминания, но вы скоро поймете, почему я о нем рассказываю. Произошло это в моей детской — огромной комнате с высоким дубовым потолком, которая находилась на верхнем этаже замка. Мне было лет шесть, не больше. Однажды я проснулась среди ночи, села в кровати, огляделась. Горничной не было. Няня тоже отсутствовала, и я решила, что осталась совершенно одна. Я ничуть не испугалась, поскольку принадлежала к числу тех счастливых детей, которые благодаря стараниям взрослых не были знакомы с историями о привидениях или разного рода страшными сказками. В общем, со всем тем, что заставляет дрожать и прятаться под одеяло, когда внезапно скрипнет дверь или задрожит пламя гаснущей свечи, отчего тень от спинки кровати вдруг начинает плясать на стене перед нашими лицами. Именно поэтому мне стало всего лишь обидно, что меня все бросили, и я захныкала, готовясь зареветь во весь голос. Вдруг, к моему изумлению, я увидела строгое, но очень красивое лицо. У кровати на коленях стояла молодая женщина, положив руки под одеяло. Я прекратила ныть и смотрела на нее с радостным удивлением. Она погладила меня, легла в постель. С улыбкой притянула к себе и обняла. Я тут же успокоилась и задремала. Но вскоре проснулась от внезапной боли — словно две иглы одновременно и глубоко вонзились мне в грудь. Я вскрикнула. Женщина отпрянула, не сводя с меня глаз, а потом скользнула вниз, на пол, и, как мне показалось, спряталась под кроватью.

Вот тут я действительно испугалась и завопила со всей мочи. Няня, горничная, экономка вбежали в комнату, выслушали меня, принялись на все лады истолковывать случившееся, успокаивая меня что было сил. Но, даже будучи ребенком, я заметила, как они побледнели и непривычно встревожились. Они заглядывали под кровать, под столы, осматривали комнату, распахивали шкафы. Экономка шептала няне: «Потрогайте вмятину на постели — готова поклясться, там и вправду кто-то лежал, это место все еще теплое».

Горничная обнимала и целовала меня, и все трое осматривали мою грудь — место, где меня укололи. В конце концов они объявили, что никаких явных следов не обнаружено и, стало быть, ничего не произошло.

Они остались дежурить возле меня, бодрствуя всю ночь. С тех пор, пока мне не исполнилось четырнадцать, кто-то из слуг всегда ночевал в моей детской.

Нервы мои были расшатаны. Приехал доктор, бледный пожилой человек. Хорошо помню его длинное угрюмое лицо, слегка рябое от старых шрамов после ветрянки, и каштановый парик. Довольно долго через день он приходил и давал мне лекарство, которое я, конечно же, терпеть не могла.

В первое утро после того видения я была напугана до смерти и не соглашалась оставаться одна ни на минуту даже средь бела дня.

Отец поднялся наверх. Помню, как он стоял у кровати, весело говорил что-то, расспросил няню, громко рассмеялся над каким-то из ее ответов. Он похлопал меня по плечу, расцеловал и сказал, что все это был сон и бояться нечего, никто и ничто не причинит мне вреда.

Однако меня его слова ничуть не успокоили, ведь я знала, что визит той женщины не был сном, и мне действительно было страшно.

Горничная заверила меня, что это она легла в кровать рядом со мной, а я спросонья не узнала ее лица. И хотя ее слова подтвердила няня, я не была вполне удовлетворена этими объяснениями.

Помню еще, как в тот день в комнату ко мне в сопровождении няни и экономки зашел почтенный пожилой человек в черной сутане. Он немного поговорил с ними, потом со мной — очень ласково. Выражение лица у него было мягкое и доброе. Он сказал, что мы будем молиться, сложил мои ладони вместе и попросил повторять слова: «Господи, внемли всем молящим за нас во имя Иисуса Христа». Мне кажется, слова были именно такими, поскольку я часто повторяла их про себя, а няня многие годы регулярно твердила мне включать их в свои молитвы.

Я очень хорошо помню задумчивое, ласковое лицо этого седого человека в черной сутане. Он стоял в этой отделанной темным деревом комнате с высоким потолком, среди громоздкой мебели в стиле моды трехсотлетней давности. Скудный свет проникал в сумрачное пространство через маленькое окно. Священник преклонил колени, и три женщины опустились рядом. Мне казалось, он очень долго и громко молился дрожащим голосом. Я позабыла все, что происходило в моей жизни до этого события, и какой-то период после него тоже помню весьма смутно, но сцены, которые я описала, проступают из тьмы моего сознания, словно яркие картинки фантасмагории.

Теперь я расскажу вам о событиях столь необыкновенных, что если вы не доверяете мне всецело, то примете мой рассказ за выдумку. Однако все происходило на самом деле, более того, я была участницей этих событий.

Стоял чудесный летний вечер. Отец предложил совершить небольшую прогулку. Мы порой гуляли с ним вдоль опушки леса, по той красивой лесной поляне перед замком, которую я уже упоминала.

— Генерал Шпильсдорф, к моему сожалению, не сможет приехать к нам в ближайшее время, — сказал отец, когда мы вышли из замка.

Генерал собирался погостить у нас несколько недель, и мы ожидали его прибытия на следующий день. Он должен был приехать в сопровождении племянницы, мадемуазель Райнфельдт, молодой леди, которую я раньше не видела. Однако по описаниям представляла себе очаровательную девушку и надеялась прекрасно провести время в ее компании. Юные горожанки или дамы, живущие в окружении многочисленных соседей, даже представить себе не могут, насколько я была разочарована. Я мечтала об этом визите и новом знакомстве уже несколько недель.

— И когда он приедет? — поинтересовалась я.

— Не раньше осени. Полагаю, месяца через два, — ответил отец. — Я рад, дорогая, что ты так и не познакомилась с мадемуазель Райнфельдт.

— Отчего же? — в замешательстве спросила я.

— Потому что бедняжка умерла, — ответил он. — Я совсем забыл, что не сказал об этом. Тебя не было в комнате, когда я получил письмо от генерала сегодня вечером.

Я была потрясена. В предыдущем письме шесть или семь недель назад генерал Шпильсдорф упоминал, что его племяннице нездоровится, но не было и намека на подобную опасность.

— Вот письмо, — отец протянул его мне. — Он не помнит себя от горя, кажется, им овладело такое отчаяние, когда он писал эти строки, что это похоже на помрачение рассудка.

Мы присели на грубо отесанную скамью под величественными липами. Солнце в меланхоличном великолепии опускалось над кромкой леса, а река, протекающая неподалеку от замка, проходя под крутым старым мостом, вилась среди могучих деревьев, плескалась почти у наших ног, и в ее водах отражался угасающий багрянец неба. Письмо генерала Шпильсдорфа было столь необыкновенным, неистовым и местами противоречивым, что я прочитала его дважды. Во второй раз вслух, отцу, и все равно не могла понять написанное. Единственным объяснением было только то, что горе помутило разум генерала, когда он писал эти строки.

Там говорилось:

На этом странное письмо заканчивалось. И хотя я никогда не видела Берту Райнфельдт, глаза мои наполнились слезами от столь неожиданного известия: я была поражена и расстроена до глубины души.

Солнце уже село, и наступили сумерки, когда я вернула отцу письмо генерала.

Был теплый ясный вечер, и мы медленно прогуливались, размышляя, что могли значить резкие и бессвязные фразы, которые я только что читала. Предстояло пройти еще около мили, чтобы выбраться на дорогу, пролегающую вдоль фасада замка. К тому времени луна ярко сияла над нами. На мосту мы встретили мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен. Обе с непокрытыми головами вышли полюбоваться чудесным лунным светом.

Приближаясь, мы слышали, как они оживленно переговаривались. Поднявшись к ним на мост, мы огляделись вокруг, чтобы насладиться чудесным видом.

Перед нами лежала поляна, по которой мы только что гуляли. Слева под сенью величественных деревьев, извиваясь, уходила в лесную чащу и терялась из вида узкая дорога. Справа она же вела к живописному горбатому мосту, вблизи которого стояла полуразрушенная сторожевая башня, некогда охранявшая проход. За мостом на крутой, поросшей деревьями возвышенности виднелось несколько скальных останцев, увитых плющом.

Над лужайкой и низинами, словно дым, стелилась тонкая пелена тумана, обволакивая даль полупрозрачной вуалью; то тут, то там в лунном свете мерцала река.

Невозможно было представить более приятной и умиротворяющей картины. Новости, которые я только что услышала, придавали ей меланхолический оттенок, но ничто не могло нарушить глубокую безмятежность, зачарованную красоту туманной панорамы.

Мы с отцом, ценителем живописных пейзажей, молча взирали на раскинувшийся перед нами ландшафт. Гувернантки, стоя чуть поодаль, восхищались прекрасным видом и придумывали для луны красноречивые определения.

Мадам Перродон, полная и романтичная особа средних лет, говорила и вздыхала на поэтический манер. Мадемуазель де Лафонтен, будучи по отцу немкой, а посему претендуя на некие познания в психологии, метафизике и отчасти в мистике, объявила, что столь интенсивный свет луны, как хорошо известно, указывает на особую духовную активность. Воздействие такой яркой луны весьма многообразно. Полнолуние влияет на сны, на сумасшедших, на нервных людей и удивительным образом сказывается на жизненно важных физиологических процессах. Мадемуазель поведала о своем кузене, помощнике капитана торгового судна, который однажды в такую ночь задремал на палубе, лежа на спине, и его лицо освещала полная луна. Он проснулся и обнаружил, что оно ужасно перекосилось, и с тех пор так и не обрело прежней симметрии.

— Луна в такие ночи наделена мистической, магнетической силой, — сказала она, — обернитесь, взгляните на замок: его окна вспыхивают и мерцают серебром, словно невидимые руки зажигают в комнатах огни в ожидании сказочных гостей.

Иногда находит такое праздное состояние духа, когда не хочется говорить, но чужая речь приятна нашим безучастным ушам — вот и я смотрела перед собой, наслаждаясь переливами голосов милых дам.

— На меня что-то нашла хандра, — наконец проговорил отец и процитировал Шекспира, которого он имел обыкновение порой читать вслух, чтобы не забывать английский:

Дальше я позабыл. У меня такое чувство, будто нам грозит какая-то большая беда. Полагаю, это имеет отношение к горькому письму бедного генерала.

В тот же миг наше внимание привлекли непривычные звуки: шум колес и топот множества копыт. Они, казалось, приближались со стороны возвышенности за мостом, и вскоре оттуда появился экипаж. Сначала мост пересекли два всадника, за ними проследовала карета, запряженная четверкой лошадей, а за ней ехали еще двое верховых.

По виду это был дорожный экипаж какой-нибудь знатной особы, и мы всецело переключились на столь примечательное зрелище. Через несколько мгновений события приняли совершенно неожиданный оборот: едва карета миновала вершину крутого моста, как одна из передних лошадей чего-то испугалась. Ее паника передалась остальным, и после пары резких рывков вся упряжка пустилась в дикий галоп, пролетела между ехавшими впереди всадниками и загрохотала по дороге прямо на нас со скоростью урагана.

Волнение, вызванное появлением экипажа, переросло в мучительную тревогу, когда мы отчетливо услышали протяжные женские крики, доносившиеся из кареты.

Мы все подались вперед, обуреваемые любопытством и ужасом: я — молча, остальные — издавая испуганные возгласы.

Напряженное ожидание длилось недолго. Прямо перед подъемным мостом замка на пути экипажа с одной стороны стояла величавая липа, а с другой — старинный каменный крест. При виде него лошади, мчавшиеся на бешеной скорости, резко свернули в сторону, и колесо кареты наехало на выступающие корни дерева.

Было ясно, что сейчас произойдет. Я закрыла глаза и отвернулась, не в силах вынести это зрелище, и в то же мгновение услышала, как закричали мои гувернантки, которые все видели.

Любопытство заставило меня открыть глаза. Я увидела полнейший хаос. Две лошади лежали на земле, карета опрокинулась набок, и два колеса вращались в воздухе; мужчины спешно отвязывали постромки. Статная, внушительного вида дама стояла возле экипажа, заламывая руки, время от времени поднося к глазам платок.

Тем временем через дверцу кареты извлекли девушку, не подававшую признаков жизни. Мой дорогой отец со шляпой в руках уже стоял рядом с дамой, очевидно предлагая ей воспользоваться всеми средствами, имеющимися в замке, для оказания необходимой помощи. Дама, казалось, не слышала его, все ее внимание было приковано к стройной девушке, которую уложили возле пригорка.

Я подошла. Девушка, по всей видимости, была оглушена, но определенно не мертва. Отец, гордившийся медицинскими познаниями, подержал пальцы на запястье пострадавшей и заверил даму, назвавшуюся ее матерью, что пульс слабый и неровный, однако все же явно различим. Дама сложила ладони и обратила взгляд вверх, словно благодаря Небеса, но тут же приняла скорбное выражение в той театральной манере, которая, полагаю, свойственна некоторым людям.

Она была, как говорят, миловидной для своего возраста и в юности, должно быть, слыла красавицей. Высокая, но не худая, одетая в черный бархат, она выглядела довольно бледной, однако вид у нее был гордый и внушительный, хоть и необычайно взволнованный.

— Когда же придет конец моим несчастьям? — заламывая руки, стенала она, когда я приблизилась. — Нельзя медлить ни часа, это может все погубить, моя поездка — вопрос жизни и смерти. Кто скажет, скоро ли мое дитя придет в себя, сможет ли продолжить путешествие, которое неизвестно сколько продлится! Мне придется покинуть ее: я не могу, не смею ждать. Подскажите, сударь, где находится ближайшая деревня. Я должна отвезти ее туда. Придется оставить мою дорогую девочку, расстаться с ней на три месяца, не видеть ее и даже весточек не получать!

Я потянула отца за рукав пальто и горячо зашептала ему в ухо:

— Папа, пожалуйста, попроси оставить ее у нас, это будет так чудесно. Умоляю, попроси.

— Если мадам доверит дитя заботам моей дочери и ее верной гувернантки, мадам Перродон, и позволит три месяца погостить под моей опекой вплоть до своего возвращения, она окажет нам большую честь, и мы примем обязательство прилагать все усилия, чтобы сберечь доверенное нам сокровище.

— Я не могу так поступить, сударь, безбожно было бы злоупотребить вашей добротой и благородством, — рассеянно ответила дама.

— Напротив, вы оказали бы нам величайшую любезность, когда мы особенно в ней нуждаемся. Моя дочь только что была ужасно расстроена из-за несостоявшегося визита, которого она так долго ждала в радостном предвкушении. Если вы доверите юную леди нашим заботам, это как нельзя лучше утешит мою дочь. Ближайшая деревня находится далеко, и там нет гостиницы, где можно оставить свое дитя. Позволить ей продолжать путешествие на длинное расстояние слишком опасно. Поскольку вы говорите, что ваша поездка не терпит отлагательств, придется расстаться с дочерью здесь, и, искренне уверяю вас, мы позаботимся о ней лучше, чем вы можете себе представить.

В облике и манерах дамы было что-то настолько изысканное и впечатляющее, что, даже не видя пышности ее свиты, можно было признать в ней особу высокого положения.

Тем временем карету уже поставили на колеса, присмиревших лошадей вновь запрягли.

Дама бросила на дочь взгляд, не показавшийся мне столь любящим, как можно было бы ожидать, судя по предыдущей сцене. Легким кивком она подала знак моему отцу, и они удалились вдвоем на несколько шагов, чтобы их не могли подслушать. Во время разговора лицо дамы было сосредоточенным и суровым, ничуть не похожим на то, каким выглядело минутами ранее. Меня поразило, что отец, казалось, не заметил этой перемены, однако мне не терпелось узнать, о чем она шептала отцу в самое ухо столь серьезно и поспешно.

Весь разговор занял у дамы две, самое большее три минуты. Затем она повернулась и прошла несколько шагов к лежавшей на земле дочери, голову которой поддерживала мадам Перродон. Дама быстро опустилась на колени и зашептала что-то девушке на ухо. Мадам предположила, что это было краткое благословение. Через мгновение дама спешно поцеловала дочь, резко встала и направилась в карету. Дверь за ней закрылась, лакеи в богатых ливреях вскочили на запятки, верховые пришпорили лошадей, форейторы щелкнули хлыстами. Лошади рванули с места и тут же внезапно перешли на бешеный галоп, угрожая снова понести. Экипаж улетел вдаль, сопровождаемый двумя верховыми, тоже скачущими на бешеной скорости.

Мы провожали кортеж глазами, пока он не скрылся в туманном лесу. Вскоре стихли и топот копыт, и стук колес — воцарилась ночная тишина.

Ничего не напоминало о происшествии, за исключением самой юной леди, которая как раз открыла глаза. Я не могла разглядеть ее лица, но видела, что она подняла голову, растерянно озираясь. Раздался ее нежный жалобный голос:

— А где мамочка?

Наша милая мадам Перродон ласково отвечала ей, заверяя, что все будет хорошо.

— Где я? Что это за место? — вопрошала девушка. — Я не вижу экипажа и Матску. Где она?

Мадам, как могла, отвечала на все вопросы. Постепенно девушка вспомнила о несчастном случае, обрадовалась, что никто из экипажа и сопровождающих не пострадал. Услышав, что мама оставила ее здесь до своего возвращения на три месяца, она заплакала.

Я хотела подойти к ней с утешениями, но мадемуазель де Лафонтен положила руку на мое плечо:

— Погодите, ей по силам общаться только с одним человеком. Для нее даже легкое волнение сейчас чрезмерно.

Оставив нашу гостью заботам мадам Перродон, я решила, что, как только девушку уложат в постель, я поднимусь к ней повидаться.

Тем временем отец послал верхового слугу за доктором, жившим в двух лигах от нас. Для юной леди приготовили комнату.

Незнакомка поднялась, опираясь на руку мадам Перродон, медленно перешла через подвесной мост и вошла в ворота замка. Слуги, ожидавшие в зале, проводили ее в спальню.

Мы расположились в гостиной, длинной комнате с четырьмя окнами, выходившими на ров и подвесной мост. За ними открывался лесной пейзаж, который я уже описывала.

Гостиная была обставлена старинной мебелью из резного дуба с массивными шкафами и креслами, обтянутыми пунцовым утрехтским бархатом. Стены украшали гобелены в больших золотых рамах. Героев в причудливых старинных костюмах изобразили в полный рост в сценах охоты и пиров. Тем не менее комната не выглядела слишком торжественной и потому была весьма уютной. Обычно мы пили здесь чай, поскольку из патриотических чувств отец настаивал, чтобы национальный напиток наряду с шоколадом и кофе регулярно присутствовал на столе.

Итак, мы зажгли свечи и принялись обсуждать случившееся. Мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен разделили наше общество. Юная незнакомка едва добралась до постели и немедля провалилась в крепкий сон. Дамы оставили ее под присмотром служанки.

— Как вам наша гостья? — спросила я, как только мадам Перродон вошла в гостиную. — Расскажите мне о ней.

— Невероятно милая девушка, — ответила мадам, — прелестнейшее создание из всех, кого мне доводилось видеть. Она примерно вашего возраста, нежная и милая.

— Настоящая красавица, — подхватила мадемуазель, которая на минутку заглядывала в комнату незнакомки.

— А какой прелестный голосок! — добавила мадам Перродон.

— Заметили ли вы еще одну женщину в экипаже? — спросила мадемуазель. — Она так и не вышла, даже когда карету ставили на колеса. Только из окна выглядывала.

— Мы никого не видели.

Мадемуазель описала отвратительного вида чернокожую женщину, на голове которой было что-то вроде цветастого тюрбана. Она глазела из окна кареты, кивала, ухмылялась, сверкая белками огромных глаз, и стискивала зубы, словно в бешенстве.

— А вы заметили, как дурно выглядели слуги? — спросила мадам Перродон.

— Да, — ответил отец, входя в гостиную, — уродливый сброд, коего свет не видывал. Надеюсь, они не ограбят несчастную леди в лесу. Отъявленные мошенники, но дело свое знают: в минуту привели экипаж в порядок.

— Смею полагать, они просто устали после долгой дороги, — заметила мадам. — Мало того что они жутко выглядят, у них такие странные лица! Худые, темные, угрюмые. Признаться, очень интересно узнать, что с ними. Надеюсь, юная леди оправится к завтрашнему дню и все разъяснит.

— Вряд ли она будет что-то разъяснять, — возразил отец, загадочно улыбаясь и слегка покачав головой, словно ему было известно больше, чем он мог сказать.

Его недомолвки разожгли во мне любопытство. Как же мне хотелось узнать, что столь сдержанно и серьезно говорила ему перед скоропалительным отъездом дама в черном бархатном платье!

Едва мы остались наедине, я попросила отца рассказать обо всем. Долго упрашивать не пришлось.

— Нет особых причин скрывать от тебя. Дама выразила нежелание обременять нас заботами о своей дочери, ссылаясь на то, что девушка — создание нервное, слабого здоровья, однако не страдает припадками и наваждениями любого рода и находится в абсолютно здравом уме. Дама сама обо всем заговорила, я не спрашивал ни о чем.

— Как странно было упоминать такое! — отозвалась я. — Совершенно излишне.

— Тем не менее что сказано, то сказано, — рассмеялся отец, — и раз уж ты хочешь знать все подробности, то их осталось совсем немного. Дама сказала: «Я еду по делам жизненной важности». Она подчеркнула это: «По делам тайным и неотложным. Я вернусь за дочерью через три месяца, а до тех пор она не откроет вам, ни кто мы такие, ни откуда прибыли и куда направляемся». Вот и все. По-французски она говорила очень чисто. Сказав, что дела «тайные», она замолчала на несколько секунд и строго смотрела мне в глаза. Полагаю, поездка действительно очень важная. Ты сама видела, как поспешно она уехала. Надеюсь, я не совершил большую ошибку, приняв юную леди в нашем доме.

Что касается меня, я была в совершенном восторге. Мне не терпелось увидеть гостью, поговорить с ней. Я ждала, когда позволит доктор. Вам, городским жителям, не понять, каким большим событием в моей одинокой жизни стало бы появление новой подруги.

Доктор прибыл только к часу ночи, но как можно было лечь спать, когда у нас наверху была таинственная гостья? Уснуть я была не в состоянии настолько, насколько мне неподвластно было догнать пешком экипаж, на котором умчалась дама в черном бархатном платье.

Спустившись в гостиную, доктор сообщил нам благоприятные вести о состоянии пациентки. Она уже совершенно пришла в себя, выглядит здоровой, пульс ровный. Она не получила никаких телесных повреждений, небольшое нервное потрясение сошло на нет. Нет причин ограничивать общение с ней, разумеется, можно навестить ее, если мы обе этого желаем. Получив разрешение, я тотчас отправила горничную спросить, позволит ли гостья заглянуть к ней на несколько минут.

Горничная тотчас вернулась с ответом: незнакомка будет очень рада меня видеть.

Разумеется, я не заставила себя ждать.

Нашу гостью разместили в одной из красивейших комнат замка. Возможно, она была немного помпезной. На стене у изножья кровати висел темный гобелен, изображавший Клеопатру с аспидом у груди. Чуть поблекшие гобелены на других стенах также изображали классические сцены. Золоченая резьба деревянных рам и яркие краски прочего убранства уравновешивали мрачный колорит старинных гобеленов.

У изголовья горели свечи. Девушка сидела. Ее фигурку облегал мягкий, расшитый цветами шелковый шлафрок[10] на атласной стеганой подкладке. Это его мать набросила на ноги дочери, когда та лежала на земле в лесу.

Я подошла к кровати и хотела поприветствовать гостью, как вдруг отшатнулась и потеряла дар речи. Что случилось? Сейчас я вам расскажу.

Дело в том, что я увидела то самое лицо, которое с детства являлось мне ночами, о коем столько лет я с ужасом вспоминала, когда никто и не догадывался, о чем я думаю.

Девушка была прехорошенькая, ее даже можно было назвать красавицей, и в первый миг ее лицо выглядело таким же печальным, каким я его запомнила.

Но в следующее мгновение оно озарилось странной застывшей улыбкой: она узнала меня.

С минуту, наверное, мы молчали, затем гостья нарушила тишину. Я по-прежнему была не в силах говорить.

— Вот это чудо! — воскликнула она. — Двенадцать лет назад я видела твое лицо во сне, и с тех пор оно постоянно меня преследует!

— Действительно, чудо! — отозвалась я, с трудом оправляясь от ужаса, лишившего меня на какое-то время дара речи. — Двенадцать лет назад я тоже видела тебя — не знаю, во сне или наяву. Я не могу забыть твое лицо. Оно стоит у меня перед глазами.

Улыбка ее смягчилась. Странное выражение исчезло, у нее были восхитительные ямочки на щеках и умный взгляд.

Мне стало спокойнее, и я повела беседу в более гостеприимном ключе: искренне поприветствовала гостью, сказав ей, сколько радости доставил ее визит нам всем и мне в особенности.

Произнося свою речь, я взяла ее за руку. Я немного стеснялась, как это бывает с людьми, не привыкшими к обществу, но сама ситуация сделала меня красноречивой, даже смелой. Она пожала мои пальцы, положила сверху ладонь, и глаза ее сияли. Взглянув на меня, она улыбнулась и покраснела.

Она очень мило ответила на мое приветствие. Я села рядом с ней, все еще удивляясь происходящему, и она сказала:

— Я должна поведать тебе о своем видении. Это очень странно, что нам с тобой, каждой из нас, приснился столь яркий сон о другой. Что ты увидела меня, а я — тебя такими, какие мы сейчас, хотя тогда мы обе были детьми. Мне было лет шесть, я спала беспокойно и тревожно и проснулась в комнате, совсем непохожей на мою детскую. Она была обставлена громоздкой мебелью темного дерева. Там стояли шкафы, кровати, кресла, скамьи. Кровати, как мне показалось, были пусты, а в самой комнате никого, кроме меня, не было. Некоторое время я оглядывалась. Особенно меня восхитил кованый подсвечник с двумя рожками, который я бы точно узнала вновь. Я заползла под одну из кроватей, чтобы добраться до окна, но когда выбралась из-под нее, то услышала, что кто-то плачет. Я подняла глаза, не вставая с колен, и это точно была ты, такая, какой я вижу тебя сейчас. Там была красивая девушка с золотистыми волосами, большими голубыми глазами и нежными губами, такая, какая ты здесь, сейчас, передо мной. Ты была такая красивая, и я забралась на кровать, обняла тебя, и, наверное, мы обе уснули. Меня разбудил твой крик: ты сидела и кричала. Я испугалась, сползла на пол и, кажется, на миг потеряла сознание, а когда пришла в себя, то снова оказалась в своей детской, дома. Твое лицо я никак не могла забыть. И это не просто сходство. Ты та самая девушка, которую я видела в детстве.

Наступил мой черед поведать о подобном видении, что я и сделала, к нескрываемому удивлению моей новой знакомой.

— Даже не знаю, кому из нас стоит больше бояться, — сказала она, улыбнувшись. — Если бы ты не была такой красивой, я бы тебя испугалась, но ты такая, какая есть, и мы обе так молоды. Я чувствую лишь, что познакомилась с тобой двенадцать лет назад и мы очень близки. Во всяком случае, кажется, нам суждено было стать подругами с самого раннего детства. Интересно, испытываешь ли ты такие же странные чувства, как и я? У меня никогда не было подруги. Обрету ли я ее в тебе?

Она вздохнула, и ее чудесные темные глаза сияли.

По правде говоря, мои чувства к прекрасной незнакомке были смешанными. Я действительно ощущала, как она выразилась, что мы с ней очень «близки», но во всем этом также было что-то отталкивающее. В моих противоречивых чувствах, однако, притяжение к гостье, бесспорно, преобладало. Она заинтересовала и совершенно покорила меня — такая красивая и невероятно привлекательная!

Тотчас я заметила, что она изнемогает от усталости, и поспешила пожелать ей доброй ночи.

— Доктор рекомендует, — добавила я, — чтобы на ночь с тобой осталась горничная. Одна из них уже ждет, она исполнительная и спокойная, ты сама в этом убедишься.

— Очень любезно с твоей стороны, но я не смогу уснуть, если в комнате кто-то будет. Мне не нужна помощь, и я, прости великодушно мою слабость, всегда запираюсь изнутри. Наш дом однажды ограбили, двух слуг убили, и я ужасно боюсь воров. Я вижу в дверях ключ. Это уже вошло в привычку. Умоляю, не сердись.

Она порывисто обняла меня и прошептала:

— Спокойной ночи, дорогая. Как же трудно с тобой расстаться, но все же пора. Увидимся завтра утром, только не очень рано.

Она со вздохом откинулась на подушку и снова пробормотала:

— Спокойной ночи, дорогой друг!

В молодости мы часто импульсивно заводим друзей и влюбляемся с первого взгляда. Расположение гостьи льстило мне, хоть я и не понимала, чем оно вызвано. Нравилось, что она сразу же доверила мне тайну своего детства. Судя по всему, она была уверена, что мы станем близкими подругами.

На следующий день мы встретились вновь. Моя новая подруга казалась мне совершенно очаровательной. Черты ее при свете дня отнюдь не поблекли, я по-прежнему считала, что в жизни не встречала девушки красивее. Неприятные ассоциации, связанные с детскими воспоминаниями о ней, уже не были столь яркими, как в первые мгновения неожиданного узнавания.

Она призналась, что, впервые увидев меня, испытала не меньшее потрясение и смутную неприязнь. Теперь мы вместе смеялись над нашим мимолетным испугом.

Я уже говорила, что она во многом восхищала меня.

Но было и такое, что мне не особенно нравилось.

Начну с описания ее внешности. Для женщины она была выше среднего роста, стройная и необыкновенно грациозная, с очень медленными и томными движениями. При этом ничто не указывало на нездоровье. Кожа у нее была ровная и сияющая, черты лица правильные и тонкие, глаза — большие, темные и лучистые. Когда она распускала по плечам свои роскошные волосы, я любовалась, какие они мягкие, темно-каштановые, с золотым отливом. Мне нравилось запускать в них пальцы, дивясь их густоте и тяжести. Говоря что-то нежным бархатистым голосом, она откидывалась в кресле, я заплетала ее, расправляла локоны, играла с ними. Боже мой! Если бы я только знала!

Как я и сказала, были в ней черты, которые мне не нравились. Конечно, в ночь нашей встречи она доверила мне тайну своего детства, и это меня покорило, однако с тех пор, стоило мне начать расспрашивать о ней самой, ее матери, ее прошлом, обо всем, что касалось ее жизни, планов, людей, она была настороже и уходила от ответов. Возможно, расспрашивала я слишком настойчиво, а стоило бы уважать торжественное обещание, взятое с отца статной дамой в черном бархатном платье. Однако любопытство имеет беспокойный и бесцеремонный нрав, да и какая девушка покорно вытерпит, если подруга все от нее скрывает? Я задавалась вопросами: что плохого случится, если она расскажет мне о себе, когда я так горячо хочу об этом знать? Или она не верит в мою порядочность? Почему она не доверяет мне, ведь я поклялась, что ни словом до последнего вздоха не обмолвлюсь о ее секретах!

Она грустно улыбалась, упорствуя и не давая мне ни лучика надежды, и было в ее меланхолии что-то не по возрасту холодное.

Нельзя сказать, что мы ссорились из-за этого — она вообще не ссорилась ни по какому поводу. С моей стороны, конечно, было весьма дурно и некрасиво настаивать, но я правда ничего не могла с собой поделать. Вот только мои расспросы были совершенно бессмысленными.

То, о чем она соизволила поведать, по моему мнению, было вопиюще мало, какие-то крохи.

Все расплывчатые ответы можно было свести к трем пунктам.

Во-первых, ее звали Кармилла.

Во-вторых, она принадлежала к древнему и знатному роду.

В-третьих, ее дом находится где-то на западе.

Она не сообщила ни родовых фамилий своей семьи, ни названия поместья, не описала изображения на их гербе, даже не назвала страну, откуда приехала.

Вы, наверное, полагаете, что я беспрестанно одолевала ее расспросами? Вовсе нет. Я выжидала удобного случая, старалась действовать исподволь, намеками. Пару раз я пыталась спрашивать напрямик. Однако какую бы тактику я ни выбирала, меня ждал полный провал. Не помогали ни лесть, ни упреки. Должна отметить, что, уходя от ответов, она мило, смущенно и меланхолично опускала ресницы, страстно заверяя, что я дорога ей и она верит в мою честность. А еще искренне обещала: когда настанет время, я все непременно узнаю, — и у меня не было сил долго на нее обижаться.

Бывало, она обнимала меня нежными руками, прижималась щекой к щеке и шептала:

— Дорогая, твое маленькое сердечко саднит от обиды, но не думай, что я жестока, ибо и в силе, и в слабости я подчиняюсь непреодолимому закону моего естества. Если твое сердечко ранено, то мое дикое сердце кровоточит вместе с твоим. В восторге от моего глубочайшего унижения я разделяю твою безмятежную жизнь, а ты умрешь, да, умрешь самой сладкой смертью, если разделишь мою. С этим ничего не поделать, и чем ближе я буду к тебе, тем сильнее ты станешь отдаляться от меня и стремиться к другим. Посему не пытайся до поры до времени ничего узнать обо мне, просто верь мне всей своей чистой душой.

После подобных высокопарных речей она еще крепче обнимала меня.

Ее порывы и слова были для меня непостижимы.

Я пыталась высвободиться из этих нелепых объятий, которые, надо признать, случались не слишком часто, и, казалось, силы мне изменяли. Ее бормотание лилось в уши, как колыбельная, я словно впадала в транс, из которого выходила, лишь когда она отпускала меня.

В таком загадочном настроении она мне не нравилась. Во время этих сцен я чувствовала волнение, приятное, но чаще смешанное со смутным страхом и отвращением. Я была как в тумане, испытывала приязнь, перерастающую в обожание, и одновременно отторжение и отвращение. Звучит парадоксально, но я не могу по-другому описать свои чувства.

Прошло уже более десяти лет, но рука моя дрожит, когда я пишу эти строки. Воспоминания о тех ужасных событиях, которые мне невольно пришлось пережить, путаные и смутные, но сама история живо и ярко предстает перед моим внутренним взором.

Полагаю, в жизни каждого из нас есть события, когда чувства находятся в бурном смятении, а страсти накалены до предела, и впоследствии происходит так, что именно эти эпизоды уходят на самое дно памяти и забываются быстрее всего.

Иногда загадочная подруга могла час просидеть неподвижно, а потом вдруг брала меня за руку, крепко сжимала и вглядывалась мне в лицо. Щеки ее вспыхивали румянцем, глаза горели, и она тяжело дышала. Она пугала меня этим странным поведением, я испытывала одновременно любопытство и отвращение. В какой-то момент она порывисто обнимала меня и шептала, чуть не плача: «Ты со мной, ты должна… мы всегда будем вместе». Затем резко откидывалась в кресле и закрывала глаза руками, а я едва не падала в обморок, трепеща.

— Разве мы родственницы? — с пылом спрашивала я. — Что ты такое говоришь? Может, я напоминаю тебе кого-то, кого ты любишь? Знай, мне это не нравится. Я тебя совсем не знаю и не понимаю, что происходит, когда ты так смотришь на меня и говоришь такие слова!

Она вздыхала, отворачивалась и отпускала мою руку.

Ее непонятные порывы не были похожи на притворство или шутку, и я словно блуждала в потемках, пытаясь найти хоть какое-то удовлетворительное объяснение. Это выглядело как внезапное выплескивание подавленных чувств или инстинктов. Не было ли у нее, несмотря на заявления матери, кратковременных припадков безумия? Или здесь таился какой-то обман и она скрывала свое истинное лицо? В старинных романах описывались подобные случаи. Может, юноша переоделся в женское платье и пробрался в наш дом с помощью хитрой опытной авантюристки. Однако хоть эта гипотеза и льстила моему тщеславию, слишком многое ее опровергало.

К тому же между редкими бурными порывами Кармилла вела себя совершенно обычно: то веселилась, то тосковала. Порой я ловила на себе ее взгляд, полный неизбывной грусти, а иногда мне казалось, что я для нее пустое место. Манеры ее были совершенно женственные, если не считать непонятных приступов. В движениях сквозила вялая томность, совершенно не совместимая с тем, как ведут себя мужчины в добром здравии.

Привычки ее в некотором смысле были странными. Возможно, городская дама не нашла бы в них ничего необычного, но нам они были в диковинку. Она спускалась в гостиную довольно поздно, не раньше часа дня, ничего не ела, выпивала только чашку шоколада. Мы шли на прогулку, очень короткую, поскольку она очень быстро утомлялась и возвращалась в замок или присаживалась отдохнуть на одну из скамеек среди деревьев. Однако усталость эта была чисто физического свойства, ум ее оставался ясным. Она была прекрасной и умной собеседницей.

Иногда она вскользь упоминала о своем доме или рассказывала какую-нибудь историю, случай из прошлого, где у людей были диковинные привычки и обычаи, о которых мы понятия не имели. Из этих обрывочных сведений я поняла, что ее родина гораздо дальше, чем я предполагала.

Однажды в полдень, когда мы сидели под деревьями, мимо прошла похоронная процессия. В гробу несли миловидную девушку, которую я хорошо знала, — дочь одного из лесничих. За гробом шел убитый горем отец, она была его единственным ребенком. Следом, напевая молитву, парами шли крестьяне.

Я встала почтить память покойной и запела вместе со всеми.

Моя спутница одернула меня, и я удивленно обернулась.

— Разве ты не слышишь диссонанс? — грубо спросила она.

— Напротив, они поют так трогательно, — ответила я, раздраженная тем, что меня прервали, и тревожась, что до людей из процессии долетели ее оскорбительные слова.

Я подхватила молитву, но меня снова прервали:

— Твое пение режет мне слух, — сердито заявила Кармилла, зажимая уши тонкими пальцами. — Кроме того, с чего ты взяла, что у нас с тобой одна религия? Ваши обряды причиняют мне боль, ненавижу похороны! Сколько шуму из-за ничего! Ведь и тебе суждено умереть, все рано или поздно умирают и после смерти становятся только счастливее. Пойдем лучше домой.

— Папа ушел на кладбище со священником. И я думала, ты знала, что ее хоронят сегодня.

— С какой стати? Мне дела нет до каких-то крестьян. Я знать ее не знаю, — сверкнула глазами Кармилла.

— Две недели назад бедняжке привиделся призрак, и с тех пор ей становилось только хуже, пока вчера она не скончалась.

— Не говори мне о призраках. Я уснуть не смогу после твоих рассказов.

— Надеюсь, это не чума и не горячка, — продолжала я, — всего неделю назад умерла молодая жена свинопаса. Она жаловалась, что нечто схватило ее за горло, когда она лежала в постели, и чуть не задушило. Перед этим она была совершенно здорова, а потом стала угасать — недели не прошло, как она умерла. Папа говорит, такие ужасные видения и симптомы бывают при некоторых формах лихорадки.

— Что ж, надеюсь, ее похороны уже прошли и заупокойные молитвы пропеты, а наши уши не будут страдать от этого дисгармоничного бреда. Он меня нервирует. Пойдем подальше.

Мы отошли немного в лес, где стояла еще одна скамья. Кармилла опустилась на нее.

— Присядь со мной, ближе, возьми меня за руку. Сожми крепко-крепко. Еще крепче.

Я в ужасе смотрела, как переменилось ее лицо: потемнело, стало мертвенно-бледным. Она сцепила пальцы, стиснула зубы, нахмурилась и, глядя себе под ноги, затряслась, словно в приступе лихорадки. Она задыхалась и напрягала все силы, чтобы подавить припадок. Наконец из ее горла вырвался судорожный стон, и истерика начала спадать.

— Видишь! Вот к чему приводят церковные песнопения! — наконец проговорила она. — Обними меня, обними крепче. Мне уже лучше.

Мало-помалу она пришла в себя. Возможно, чтобы сгладить мрачное впечатление от произошедшего, она необычайно оживилась и принялась весело болтать. Мы вернулись домой.

Так впервые проявились признаки слабого здоровья, о котором упоминала мать Кармиллы. И впервые я увидела что-то похожее на вспышку гнева.

Однако все эти впечатления улетучились, как летнее облачко. С тех пор я ни разу не замечала за ней ни малейших признаков злобы, за исключением одного случая. Расскажу о нем подробнее.

Как-то мы сидели у окна в гостиной. Через подвесной мост во внутренний двор вошел путник. Я хорошо знала его, он посещал замок пару раз в год.

Это был старый горбун с черной бородкой клинышком. У него были резкие черты лица, какие можно видеть у людей с подобным физическим изъяном, и он улыбался во весь рот, сверкая белыми зубами до клыков. На горбуне была черно-красная кожаная куртка с бесчисленными ремнями и перевязями, с которых свисала всякая всячина. Он нес волшебный фонарь и два ящика. В одном из них, как я помнила, находилась саламандра, а в другой — мандрагора. Отец всегда смеялся над этими чудищами. Они были сделаны из высушенных останков обезьян, попугаев, белок, рыб и ежей, искусно сшитых между собой. Выглядели эти чудища весьма устрашающе. Еще у горбуна были скрипка, ящик с какими-то принадлежностями для фокусов, пара рапир и масок, прикрепленных к поясу, и несколько загадочных футляров, болтающихся на ремнях. В руке он держал черный посох с медным наконечником. За стариком плелась тощая косматая собака. У подвесного моста пес задержался, подозрительно глядя в сторону замка, и жалобно завыл.

Тем временем этот скоморох остановился посреди двора, приподнял нелепую шляпу и церемонно поклонился, сыпля комплиментами на чудовищном французском и не менее убогом немецком.

Затем он достал скрипку и принялся играть какую-то бодрую мелодию, фальшиво подпевая и пританцовывая с такими нелепыми ужимками и проворством, что я рассмеялась, несмотря на заунывный вой собаки.

Горбун, держа шляпу в левой руке, со скрипкой под мышкой, приблизился к окну, беспрестанно улыбаясь и кланяясь. На одном дыхании он выдал хвалебную речь всем своим талантам и умениям, расписывая в красках те искусства, которые он готов продемонстрировать к нашим услугам, а также подвластные ему чудеса и развлечения.

— Не изволят ли высокородные леди приобрести амулет от упыря? Слышал я, он рыщет, словно волк, по этим лесам, — предложил он, уронив шляпу на землю. — Люди мрут от его укусов направо и налево, а мой амулет действует безотказно. Приколите его к подушке, и можете смеяться упырю в лицо!

Амулеты представляли собой полоски тонкого пергамента, испещренного каббалистическими знаками и диаграммами.

Кармилла тотчас купила один амулет, и я тоже.

Мы улыбались, глядя на горбуна. Меня, по крайней, мере, он весьма забавлял. Он смотрел на нас, и в его проницательных черных глазах мелькнуло любопытство. А затем он раскрыл кожаный саквояж, полный маленьких стальных инструментов.

— Взгляните, миледи, помимо других искусств, более или менее полезных, я владею зубоврачеванием, — показывая на инструменты, обратился он ко мне. И громко воскликнул: — Чума разрази этого пса! Смолкни, чудовище! Воет так, что ваши милости ни слова разобрать не могут… У вашей подруги, благородной леди, очень острые клыки. Длинные, как шило, тонкие, как иглы. Ха-ха! Я сразу это приметил, глаз-то у меня наметанный. Наверняка такие зубки причиняют юной леди много хлопот. Полагаю, я как раз тот, кто вам нужен, я могу помочь! Здесь у меня пилка, щипцы, долото, я сделаю клычки круглыми и ровными, если ее милость пожелает. Ведь молодой красивой леди негоже жить с такими зубами, как у рыбы. Ай-яй? Молодая леди сердится? Простите мою дерзость. Я обидел ее?

Молодая леди и правда разозлилась. Она отпрянула от окна.

— Как этот балаганный шут смеет нас оскорблять? Где твой отец? Я потребую навести порядок. Мой отец приказал бы привязать паршивца к колодцу, отхлестать кнутом и выжечь ему клеймо до костей!

Кармилла отошла от окна и опустилась в кресло. Едва она потеряла горбуна из вида, гнев ее угас так же мгновенно, как и вспыхнул. К ней вернулось ее обычное расположение духа, казалось, она забыла о горбуне и его глупой болтовне.

Отец мой в тот вечер был не в духе. Вернувшись домой, он рассказал нам, что заболела еще одна девушка и все симптомы схожи с теми двумя случаями со смертельным исходом, которые произошли совсем недавно. Тяжело заболела сестра молодого крестьянина, они жили всего в миле от замка. Она, как и ее предшественницы, уверяла, что видела привидение, и теперь медленно, но неотвратимо угасала.

— Все три случая, — сказал отец, — имеют рациональное объяснение. Эти бедные люди заражают друг друга суевериями, и им начинают видеться те же кошмары, что сгубили их соседей.

— Однако именно это обстоятельство и пугает больше всего, — заметила Кармилла.

— В каком смысле? — спросил отец.

— Я боюсь начать воображать себе что-то подобное. Мне кажется, это страшнее, чем увидеть привидение на самом деле.

— Все мы в руках Божьих, ничто не случится без его воли. Он отведет беду от всех, кто верует в него. Воистину он наш Создатель, что позаботится о детях своих.

— Создатель? Разве? Следует уповать на природу! — возразила Кармилла моему мягкому отцу. — Болезнь, распространяющаяся по стране, естественна. Природа. Все происходит от нее, не правда ли? Все, что на небе, на земле, под землей, действует и живет по предписанию природы. Я так полагаю.

— Доктор сказал, что сегодня придет, — помолчав, сказал отец. — Хочу знать, что он думает о происходящем. Пусть посоветует, что нам делать.

— В докторах нет никакой пользы, — отозвалась Кармилла.

— А ты болела когда-нибудь? — спросила я.

— Уверена, что так сильно ты никогда не болела, — ответила она.

— Давно?

— Да, очень давно. Я страдала от той самой болезни, о которой мы говорим, но выздоровела и позабыла все. Помню только боль и слабость. Есть на свете болезни и пострашнее.

— Ты была совсем маленькой?

— Можно и так сказать, но давай больше не будем об этом. Мне так тяжело вспоминать, ты же пощадишь подругу?

Она красноречиво посмотрела мне в глаза и нежно обняла за талию. Мы вышли из комнаты. Отец перебирал у окна какие-то бумаги.

— И почему твой папа так любит нас пугать? — передернув плечами, спросила моя прекрасная подруга.

— Что ты, милая Кармилла, он вовсе не собирался этого делать.

— Дорогая, тебе страшно?

— Я боялась бы, если, подобно этим бедняжкам, верила, что на меня может напасть призрак.

— Ты боишься умереть?

— Все мы боимся смерти.

— А что, если мы умрем вместе, чтобы на том свете быть неразлучными? Девушки, пока живы, подобны гусеницам. С наступлением лета они превратятся в бабочек, но до тех пор они лишь куколки, личинки со своим устройством, нуждами и пристрастиями. Так пишет месье Бюффон[11], его толстая книга лежит в соседней комнате.

Позже приехал доктор, и они, закрывшись с отцом в кабинете, о чем-то беседовали некоторое время.

Это был опытный врач шестидесяти с небольшим лет. Он носил пудреный парик, и его бледные щеки были чисто выбриты, словно гладкая тыква. Когда они вышли из кабинета, папа засмеялся и произнес:

— Просто диву даюсь, ведь вы такой мудрый человек. А что вы думаете о гиппогрифах и драконах?

— Как бы то ни было, жизнь и смерть — состояния загадочные, и мы слишком мало знаем об источниках того и другого, — улыбнулся доктор, покачав головой.

Они ушли, и я больше ничего не услышала. Тогда я не поняла, что имеет в виду доктор, но теперь, кажется, догадываюсь.

В тот же вечер из Граца прибыл сын реставратора картин, хмурый смуглый парень. В его повозке было два больших ящика со множеством картин. От нашего замка до Граца — можно сказать, столицы здешних мест — почти десять лиг, и всякий раз, когда кто-то прибывает из города, все обитатели замка обступают путника, чтобы послушать новости.

В этот раз приезд сына реставратора наделал в нашем уединенном замке много шума. Ящики остались в зале, а гонца передали на попечение служанок, и они покормили его ужином. Затем, вооружившись молотком, стамеской и отверткой, он с помощниками вернулся в залу. Мы собрались, чтобы наблюдать за распаковкой ящиков.

Одна за другой на свет извлекались старинные картины, отреставрированные искусным мастером. Большинство из них представляли собой портреты, приобретенные моей матерью, знатной дамой из старинного венгерского рода. Теперь картины должны были вернуться на свои места в нашем замке. Кармилла равнодушно наблюдала за происходящим.

Отец читал названия картин по описи, а сын реставратора вычеркивал соответствующие номера в своем списке. Не могу судить о художественной ценности этих произведений, но они, несомненно, были очень старыми, а некоторые довольно занятными. Можно сказать, я видела их впервые: от времени, дыма и пыли они настолько потемнели, что до реставрации невозможно было понять, что на них изображено.

— Есть портрет, который я еще не видел, — сказал отец. — В верхнем углу указано имя, насколько я верно прочел, — Марсия Карнштайн. И дата — 1698 год. Любопытно, как он выглядит сейчас.

Я помнила эту картину. Она была небольшого размера, фута полтора в высоту, почти квадратная, без рамы. Едва ли не черная под слоем пыли и копоти — ничего не разберешь.

Мастер с нескрываемой гордостью показал нам ее. На портрете была девушка восхитительной красоты, изображение казалось поразительно живым. И это была Кармилла!

— Кармилла, дорогая, это невероятно! Чудо! На картине ты, живая, улыбающаяся, вот-вот заговоришь. Она прекрасна, правда, папа? Посмотри, даже родинка на шее такая же.

Отец рассмеялся:

— Действительно, сходство поразительное.

Казалось, он вовсе не удивился. Отец обратился к сыну реставратора. Юноша был начинающим художником, хорошо разбирался в искусстве и со знанием дела говорил о картинах, возвращенных к жизни его отцом. А я, глядя на портрет, изумлялась все сильнее.

— Позволь мне повесить этот портрет у себя, папа? — попросила я.

— Конечно, дорогая, — улыбнулся он, — рад, что ты видишь, как они похожи. Я и не догадывался, что здесь скрывалась такая красота.

Кармилла не реагировала на происходящее, словно не слышала восторженных речей в свой адрес. Она сидела, опираясь на спинку кресла, и смотрела на меня, порой взмахивая длинными ресницами. Поймав мой взгляд, она радостно улыбнулась.

— Имя, написанное в углу, теперь можно прочесть как следует, — сказала я, — оно словно выведено золотом. И это не Марсия. Здесь сказано «Миркалла, графиня Карнштайн», сверху небольшая корона, а под именем 1698 год. Мои предки из рода Карнштайнов. По материнской линии.

— Ах! — томно воскликнула Кармилла. — Я тоже из Карнштайнов, они мои дальние предки, это же очень древний род. Скажите, жив ли кто-нибудь из этой семьи?

— С такой фамилией мы никого не встречали, род Карнштайнов давно прервался, последние его представители погибли в гражданских войнах. Руины их замка находятся неподалеку, всего в трех милях отсюда.

— Как интересно, — без эмоций проговорила Кармилла. — Только взгляните, какая красивая луна сегодня!

Она выглянула в приоткрытую дверь.

— Не пройтись ли нам по двору? Полюбуемся на дорогу и реку.

— В такую же ночь ты попала к нам, — сказала я.

Она вздохнула и улыбнулась.

Обнявшись, мы вышли на мощеный двор, в тишине спустились к подвесному мосту, откуда открывался чудесный вид.

— Значит, ты вспоминаешь ту ночь, когда я появилась? — еле слышно спросила моя подруга. — Ты рада, что я здесь?

— Очень рада, дорогая Кармилла, — ответила я.

— И ты попросила повесить в своей спальне портрет той девушки, похожей на меня, — вздохнув, пробормотала она и еще крепче обняла меня.

— Какая ты сентиментальная, Кармилла, — отозвалась я. — Когда захочешь рассказать мне о себе, ручаюсь, ты поведаешь мне историю о своей большой любви.

Она вздохнула, не сказав ни слова.

— Кармилла, я уверена, твое сердце до сих пор не успокоилось.

— Я ни в кого не была влюблена. И никогда не полюблю, — прошептала она.

Какой красивой она казалась в лунном свете!

Она смутилась и странно посмотрела на меня. Потом, задыхаясь, чуть ли не рыдая, сжала мою руку дрожащими пальцами.

— Милый мой дружочек, — пробормотала она, — ты умрешь ради нашей дружбы, я так ценю тебя за это.

Я отшатнулась от нее.

Кармилла посмотрела на меня потухшими глазами. Для нее словно все потеряло смысл, лицо было бледным и ничего выражало.

— Похолодало, не находишь, дорогая? — будто в забытьи спросила она. — Я вся дрожу. Мне мерещится? Пойдем домой. Пойдем, пойдем скорее.

— Ты выглядишь больной, Кармилла, тебе дурно? Нужно выпить немного красного вина, — сказала я.

— Да, да. Мне уже лучше. Еще немного, и приду в себя. Пожалуй, капелька вина не повредит, — ответила Кармилла.

Мы подошли к двери.

— Давай постоим еще немного. Возможно, в последний раз мы вместе любуемся лунным светом.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая Кармилла? Тебе правда лучше?

Я начала тревожиться, не подхватила ли она ту странную болезнь, распространившуюся в окрестностях нашего замка.

— Папа безмерно огорчится, если ты даже слегка заболеешь и не дашь нам знать, — добавила я. — Неподалеку живет очень опытный доктор. Ты его видела, он сегодня беседовал с папой.

— О, ты так добра ко мне! Уверена, он хороший доктор, но, дорогая моя девочка, я совершенно здорова. Со мной ничего страшного не случилось, просто небольшой упадок сил. От природы есть во мне некая слабость, я быстро утомляюсь, не могу пройти больше, чем трехлетний ребенок. И время от времени даже этот небольшой запас сил иссякает, и со мной происходит то, что ты сейчас видела. Однако я очень быстро восстанавливаюсь и вмиг прихожу в себя. Видишь, я уже совершенно оправилась.

В самом деле, она выглядела гораздо лучше. Мы долго беседовали, Кармилла была весела и бодра. До конца вечера ее припадки больше не повторялись. Я имею в виду безумные речи и взгляды, которые приводили меня в смятение и даже пугали.

Но той ночью произошло событие, которое полностью изменило ход моих мыслей. И даже Кармилла на какой-то момент вышла из состояния своей обычной апатии.

Мы вернулись в гостиную и сели выпить кофе с шоколадом. Кармилла ни к чему не притронулась, но выглядела вполне здоровой. Мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен присоединились к нам, мы сыграли партию в карты. В это время пришел папа, чтобы выпить, как он говорил, «блюдечко чая».

Когда мы закончили игру, он сел на диван подле Кармиллы и несколько обеспокоенно поинтересовался, не получала ли она известий от матери.

Она ответила, что нет.

Тогда он спросил, знает ли она, по какому адресу послать письмо.

— Не могу сказать, — туманно ответила она, — но думаю, что пора мне вас покинуть. Вы и без того были слишком гостеприимны и добры ко мне. Я доставила вам множество хлопот, так что завтра же найму карету и отправлюсь на поиски матери. Я знаю, где в конце концов отыщу ее, хоть и не смею пока открыться вам.

— Об этом не может идти и речи! — воскликнул отец, к моему огромному облегчению. — Мы не можем позволить нашей прекрасной гостье просто взять и уехать, ее должно передать только в руки матери, которая любезно разрешила оставить самое дорогое, что у нее есть, до своего возвращения. Я был бы рад узнать, что от нее приходят какие-то известия, более того, я надеялся, что вы переписываетесь, поскольку сегодня вечером получил новые тревожные сведения о загадочной болезни, распространяющейся в окрестностях. Посему повторюсь, что несу ответственность за вверенное нам сокровище и сделаю все, чтобы оградить его от опасности.

— Благодарю вас, сэр, тысячу раз благодарю вас за гостеприимство, — ответила она смущенно. — Вы слишком добры ко мне. Редко в моей жизни я была так счастлива, как в вашем прекрасном замке, под вашей опекой и в обществе вашей милой дочери.

Он был польщен ее словами и, улыбнувшись, со старомодной галантностью поцеловал ей руку.

Я, как обычно, проводила Кармиллу и сидела у нее, весело болтая, пока она готовилась ко сну.

— Как ты думаешь, — спросила я наконец, — сможешь ли ты когда-нибудь мне полностью довериться?

Она обернулась, но ничего не сказала. Просто стояла и смотрела на меня, улыбаясь.

— Ты не ответишь мне, верно? — вздохнула я. — Не можешь вежливо отказать, а мне не стоило и спрашивать.

— Ты вправе спрашивать о чем угодно! Не представляешь даже, как ты мне дорога. Не думай, что я тебе не доверяю, дело вовсе не в этом. Я связана обетами более суровыми, чем монашеские, и до определенного момента не могу рассказать свою историю даже тебе. Очень скоро придет время, когда ты узнаешь все. Ты сочтешь меня жестокой, самолюбивой. Но чувства всегда таковы. Чем жарче огонь, тем больше ты хочешь обладать им единолично. Ты не представляешь, какая я собственница! Ты должна испить эту чашу до дна, пойти со мной до самой смерти. Можешь возненавидеть, но все же пойдешь со мной. Будешь ненавидеть меня и умирая, и даже после смерти. В моей отрешенности нет безразличия.

— Кармилла, ты снова говоришь какую-то дикую чушь, — перебила я.

— Вовсе нет, но я, бедная глупышка, с прихотями и причудами, ради тебя стану говорить разные премудрости. Ты когда-нибудь бывала на балу?

— Нет, но ты расскажи. Там, должно быть, чудесно.

— Я почти забыла, как там бывает, прошло столько времени.

Я засмеялась.

— Ты не выглядишь старой. Вряд ли ты забыла свой первый бал.

— Конечно, можно вспомнить почти все, но это довольно трудно. Давние события смутны, я иду к ним сквозь завесу, плотную, но прозрачную. Так, наверное, ныряльщики видят то, что происходит под водой. Потом пришла ночь, и она перемешала все, краски поблекли. Меня практически умертвили в собственной постели, ранили вот сюда, — она прикоснулась к груди, — и с тех пор я никогда больше не стала прежней.

— Ты почти умерла?

— Да, меня почти убила жестокая любовь, странная любовь… она едва не лишила меня жизни. Любовь требует жертв. А без крови жертв не бывает. Уже поздно, пора спать. Ах, я так разнежилась, что нет сил встать и запереть дверь.

Она лежала на подушке, подложив изящные ладони под голову, укутанная облаком роскошных волнистых волос, и неотрывно следила за каждым моим движением сияющими глазами. На губах ее играла робкая улыбка, которую я никак не могла разгадать.

Пожелав подруге спокойной ночи, я с каким-то гнетущим чувством тихо вышла из комнаты.

Часто я задавалась вопросом, молится ли наша очаровательная гостья. По крайней мере, я ни разу не видела ее на коленях. Она спускалась вниз гораздо позднее наших утренних молитв, а по вечерам не выходила из гостиной, чтобы присоединиться к нам за вечерней.

Если бы однажды во время наших разговоров не всплыло, что она крещеная, я бы усомнилась, что она христианка. От нее я никогда не слышала ни слова о религии. Будь я более искушенной в жизни, такое пренебрежение и даже явная неприязнь вряд ли изумляли бы меня столь сильно.

Тревоги людей нервного склада очень заразительны, и если у вас схожий темперамент, то вы почти наверняка со временем начнете подражать им. Причуды и страхи Кармиллы, ее опасения по поводу полуночных грабителей и крадущихся по дому убийц запали мне в душу, и я переняла привычку запирать спальню. Я даже начала осматривать перед сном свою комнату, чтобы убедиться, что никакой убийца или грабитель не затаился в шкафу, за шторами или под кроватью.

В тот вечер, как обычно, приняв все меры предосторожности, я легла в постель. В комнате горела свеча. С ранних лет я спала при свете, и ничто не могло меня заставить отказаться от этой привычки.

Убежденная в своей безопасности, я крепко уснула. Однако для сновидений нет преград: они проходят сквозь каменные стены, озаряют тьму или погружают во мрак светлые комнаты. Пришельцы из снов являются и исчезают, когда захотят, и смеются над засовами и замками.

Той ночью мне приснился сон, ставший началом странной, мучительной болезни.

Вряд ли можно назвать это кошмаром, ведь я хорошо осознавала, что сплю.

Я также отчетливо понимала, что нахожусь в своей постели. Я видела или мне казалось, что передо мной привычная обстановка, за исключением того, что в комнате было очень темно. В ногах кровати что-то двигалось, и поначалу я никак не могла ничего разглядеть. Затем я все же различила черного как сажа зверя, похожего на огромную кошку. Из-за нее я не видела камина, стало быть, длина кошки составляла четыре-пять футов. Она двигалась взад и вперед с дикой грацией, словно загнанный в клетку зверь. Крик застрял у меня в горле, как вы понимаете, я была ужасно напугана. Кошка заметалась быстрее, и тьма в комнате становилась все гуще. Вскоре я не различала ничего более двух горящих глаз. Я почувствовала, как нечто прыгнуло на кровать. Два огромных глаза приблизились к моему лицу, и внезапно грудь мою пронзила острая боль, словно две толстые длинные иглы прокололи мне кожу на расстоянии дюйма или двух. Я закричала и проснулась.

Свеча была на месте, освещая комнату. У изножья кровати справа я увидела женскую фигуру в просторном темном платье, волосы ее рассыпались по плечам. Она была неподвижна, словно каменное изваяние. Казалось, она даже не дышит. Я смотрела не отрываясь, и она вдруг переместилась, оказавшись ближе к двери. Та распахнулась, женщина вышла, и дверь закрылась за ней.

Я с облегчением вздохнула. Первой мыслью было то, что я забыла закрыть замок и Кармилла сыграла со мной злую шутку. Я бросилась к двери, но та была, как обычно, заперта изнутри. Я боялась открыть ее, поскольку слишком испугалась. Прыгнув обратно в постель, я залезла с головой под одеяло и до утра лежала ни жива ни мертва.

Тщетно пытаться передать словами, с каким ужасом я до сих пор вспоминаю события той ночи. Страх мой не был мимолетным и не исчез, как обычно забываются дурные сны. Он становился все глубже, словно пропитывая собой комнату. Казалось, даже мебель источала его и напоминала о жутком видении.

На следующий день я была не в состоянии выдержать ни минуты в одиночестве. Я хотела было рассказать папе, но меня останавливали две противоположные причины. Сперва мне казалось, что он попросту посмеется, и было невыносимо представить, что он обратит мои страхи в шутку. Потом я стала беспокоиться, что он решит, будто у меня та самая странная хворь, унесшая в могилу многие жизни в нашем краю. Сама я была совершенно уверена, что болезнь не имеет отношения к происшествию, однако отец последнее время недомогал, и я не хотела понапрасну тревожить его.

Добрая моя мадам Перродон и жизнерадостная мадемуазель де Лафонтен заметили, что я не в духе, и засыпали меня расспросами. В конце концов я открыла им все, что тяжким грузом лежало у меня на сердце.

Мадемуазель рассказ развеселил, а вот мадам Перродон выглядела обеспокоенной.

— Кстати, — смеясь, проговорила мадемуазель, — по длинной липовой аллее, что за окном спальни Кармиллы, бродят привидения!

— Чепуха! — воскликнула мадам, нашедшая такую ремарку крайне неуместной. — И кто рассказывает такие истории, дорогая моя?

— Мартин говорил, он дважды вставал до рассвета, чтобы починить старые ворота. И оба раза видел одну и ту же женскую фигуру, идущую по липовой аллее.

— Что ж, он вполне мог видеть доярку, которая шла доить коров в поле у реки, — заметила мадам.

— Скорее всего, так и есть, но Мартин уверяет, что видел привидение. И этот дурак никогда раньше не выглядел таким испуганным!

— Не вздумайте сказать об этом Кармилле! Эту аллею хорошо видно из ее окна, — перебила я. — Она, возможно, еще большая трусиха, чем я.

Кармилла в тот день спустилась в гостиную даже позднее обычного.

— Я так перепугалась сегодня ночью, — сказала она, едва мы остались вдвоем, — уверена, случилось бы что-то плохое, если бы не амулет, купленный у того горбуна. Бедняга, я напрасно всякими словами отругала его. Мне снилось, что вокруг кровати носится черная тень, и я проснулась в ужасе! На минуту мне даже почудилось, что у камина кто-то стоит, но я нащупала под подушкой амулет, и в тот же миг темная фигура исчезла. Я совершенно уверена: если бы не амулет, нечто жуткое, что проникло в мою комнату, задушило бы меня, как тех несчастных, о которых мы слышали.

— А теперь послушай меня, — подхватила я и поведала о своем ночном происшествии.

Кармилла пришла в ужас.

— Амулет был с тобой? — с жаром спросила она.

— Нет, я положила его в фарфоровую вазу в гостиной, но сегодня обязательно возьму в постель, раз ты так веришь в его силу.

По прошествии времени мне уже не только трудно сказать, но и понять, как я собралась с духом в тот вечер лечь спать одна. Отчетливо помню, что приколола талисман к подушке. Я уснула практически мгновенно и спала всю ночь даже крепче обычного.

Следующая ночь тоже прошла спокойно. Спала я беззаботно, крепко и без сновидений.

Однако, проснувшись утром, я испытывала непонятную слабость и грусть, но не до такой степени, чтобы пролежать весь день в изнеможении.

— Ну что я тебе говорила, — заметила Кармилла, когда я описала ей свой сон. — Я сегодня тоже чудесно выспалась. Приколола амулет к ночной рубашке на груди. Прошлой ночью он лежал слишком далеко. Я совершенно уверена: нам померещилось все, кроме снов. Раньше я полагала, что сны насылают злые духи, но наш доктор разубедил меня. Он считает, что в кошмарах виновата лихорадка или подобные хвори. Они подлетают к нашим дверям, стучатся в них, но, не сумев проникнуть, отправляются дальше, оставляя нам неясную тревогу.

— А в чем, по-твоему, сила амулета? — спросила я.

— Его окурили или пропитали каким-то лекарством, противоядием от малярии, — ответила она.

— Значит, он воздействует только на тело?

— Определенно да. Ты ведь не думаешь, что злых духов можно испугать ленточками или аптечными ароматами? Нет, эти хвори, витающие в воздухе, прежде всего действуют на наши нервы и могут отравить мозг. Противоядие справляется с ними прежде, чем они проникнут в нашу кровь. Уверена, именно так амулет нам помог. В нем нет никакой магии, все объясняется естественными причинами.

Мне было трудно согласиться с рассуждениями Кармиллы, но чем больше я размышляла об этом, тем больше успокаивалась.

Несколько следующих ночей я прекрасно спала, однако наутро чувствовала ту же непонятную слабость и истому в течение дня. Со мной произошли странные перемены: меня снедала и обволакивала необъяснимая печаль, и я не желала выбираться из нее. В голову нет-нет да и закрадывались смутные мысли о смерти. Мне казалось, я медленно угасаю, причем нельзя сказать, чтобы эта мысль была мне неприятна. Печаль ощущалась невыразимо сладкой, и душа моя погружалась в нее все глубже.

Что бы это ни было, я смирилась со своим состоянием. Мне не приходило в голову, что я больна, я не хотела тревожить папу или послать за доктором.

Кармилла начала проявлять ко мне гораздо больше внимания, чем прежде, и ее странные приступы томного обожания случались все чаще. Чем слабее я становилась телом и душой, тем восторженнее она смотрела на меня. Меня пугали ее вспышки безумия.

Сама того не ведая, я страдала от самой загадочной из известных людям болезней, и уже в довольно запущенной форме. Поначалу я испытывала необъяснимое блаженство и не замечала, что все больше теряю силы. До определенного момента приятные ощущения нарастали, но постепенно к ним стали примешиваться смутные предчувствия чего-то ужасного. Они становились все глубже, пока не омрачили и не исказили все мое существование, о чем я далее расскажу вам.

Первые перемены не вызвали у меня тревоги. Я была довольно близка к той точке, за которой начинается нисхождение в преисподнюю.

Во сне меня преследовали странные ощущения. Самой отчетливой была приятная дрожь от прохладной воды, какую мы испытываем, плывя против течения реки. Вскоре к этому присоединились бесконечные сны, такие расплывчатые, что невозможно было вспомнить ни их героев, ни одной связной сцены. Но они оставляли тягостное впечатление, будто кто-то высасывал из меня все соки. Я просыпалась словно истерзанная долгими душевными муками.

Наутро в памяти оставалось лишь то, что я была в каком-то очень темном месте, говорила с людьми, не различая их лиц. Особенно четко я слышала бархатный женский голос, медленно говоривший откуда-то издалека, вызывая во мне ощущение торжественности и страха. Иногда мне казалось, что шею и щеку мою гладит невидимая рука. Иногда теплые губы прикасались к моей коже, спускались к горлу и застывали там. Сердце билось быстрее, дыхание становилось частым и глубоким, из груди вырывались всхлипы, начиналось удушье, и я корчилась в страшных судорогах. Затем чувства оставляли меня, и я проваливалась в забытье.

Вот уже три недели я находилась в этом необъяснимом состоянии.

Ночные страдания отразились на моей внешности. Я стала бледной, осунулась, под глазами появились темные круги, движения стали вялыми и замедленными.

Отец часто спрашивал, не заболела ли я, но с необъяснимым упорством я продолжала настаивать, что со мной все хорошо.

В некотором смысле так и было. Я не испытывала боли, не могла пожаловаться на какой-то телесный недуг. Недомогание мое, как я полагала, было связано с игрой воображения, расстройством нервов, поэтому я с упрямой стойкостью держала свои ужасные душевные страдания при себе.

Я не связывала свои мучения с той напастью, которую крестьяне называли «упырем», ведь я страдала уже три недели, а те бедняжки редко могли продержаться более трех дней и скоропостижно умирали.

Кармилла жаловалась, что ее преследуют дурные сны и терзает лихорадка, но она не выглядела такой изможденной, как я. Должна сказать, мое состояние было весьма тревожным. Будь я способна осознать, что со мной происходит, я бы на коленях молила о помощи. Дурман чуждого влияния, о котором я даже не подозревала, поработил меня, и чувства мои притупились.

Теперь расскажу вам сон, за которым последовали неожиданные открытия.

Однажды ночью далекий голос, который я уже привыкла слышать во тьме, прервался, и я уловила другой, ласковый и нежный и в то же время пугающий. Он произнес: «Я, твоя мать, предупреждаю тебя: рядом убийца!»

Вспыхнул свет, и я увидела стоящую у подножия кровати Кармиллу. Ее белая ночная сорочка от воротника до пят была залита кровью.

Я закричала и проснулась. В мыслях было только одно: Кармиллу убивают. Я вскочила с постели, и следующее, что помню, — как стою в коридоре и взываю о помощи.

Там было светло, поскольку всегда горела лампа. Мадам и мадемуазель выбежали в испуге из своих комнат и, увидев меня, быстро поняли причину моего ужаса.

Я настаивала, чтобы мы немедленно шли к Кармилле. На наш стук в дверь никто не ответил.

Мы стали яростно колотить в нее, звали Кармиллу, но все было тщетно.

Нас всех охватил страх, ведь дверь была заперта. В панике мы бросились в мою комнату и принялись неистово дергать шнурок звонка. Если бы комната отца была неподалеку! Но увы, его спальня располагалась в другом крыле, и докричаться до него было невозможно, а у нас не хватило духу бежать к нему через весь замок.

Вскоре, однако, по лестнице побежали слуги. Тем временем я уже надела халат и домашние туфли, мои спутницы тоже успели одеться и обуться. Узнав голоса слуг в коридоре, мы вышли к ним. А потом предприняли новую попытку достучаться до Кармиллы — но тщетно. Наконец я приказала мужчинам сломать замок. Дверь распахнулась, и мы, высоко держа лампы, остановились на пороге.

Мы позвали ее, но ответа не последовало. Осмотрели комнату — вещи лежали на своих местах нетронутые. Все было совершенно так же, как накануне вечером, когда я заходила пожелать подруге спокойной ночи, за исключением одного — Кармиллы. Она исчезла.

При виде комнаты, куда явно не вторгался никто, кроме нас, мы немного успокоились, пришли в себя и отпустили мужчин. Мадемуазель осенило: возможно, Кармилла испугалась нашего дикого стука в дверь и в панике спряталась в гардеробной или за шторой, откуда, разумеется, не решалась показаться на глаза, пока не уйдут дворецкий и прислужники. Мы принялись обыскивать комнату, продолжая звать Кармиллу.

Поиски наши не увенчались успехом. Мы были в полном замешательстве. Проверили окна — ставни были заперты изнутри. Я взывала к Кармилле, умоляя прекратить так жестоко шутить и выйти из укрытия, но все было бесполезно. Я убедилась своими глазами, что ее не было ни в спальне, ни в гардеробной, дверь которой была заперта снаружи. Она никак не смогла бы выйти через нее. Я была совершенно обескуражена. Неужели Кармилла обнаружила забытый потайной ход, один из тех, о которых рассказывала старая экономка? По ее словам, таких ходов в замке было несколько, но сведения об их точном местонахождении были утеряны. Однако я убедила себя, что через какое-то время все, несомненно, прояснится, как бы мы ни были сейчас озадачены.

Было уже четыре часа утра, и до рассвета я предпочла оставаться в комнате мадам. Наступивший день тем не менее отнюдь не приблизил нас к разгадке.

Наутро все обитатели во главе с моим отцом обыскивали замок. Мы тщательно проверили все уголки, осмотрели сад. Нигде не было никаких следов пропавшей девушки. Было решено даже ощупать дно реки шестами. Мой отец был в отчаянии: что он скажет матери бедной девушки, когда та вернется? Я тоже была вне себя, однако горе мое было несколько иного свойства.

Утро прошло в тревогах и волнениях. Было уже два часа пополудни, а мы так ничего и не выяснили. Я поднялась в комнату Кармиллы. Она как ни в чем не бывало стояла у туалетного столика. Я застыла. Глазам своим поверить не могла! Она молча поманила меня к себе изящным пальчиком. На лице ее был неподдельный испуг.

Не помня себя от радости, я бросилась к ней, обняла и расцеловала. Потом принялась изо всех сил дергать шнурок колокольчика, чтобы немедленно сообщить всем добрые вести.

— Милая Кармилла, где ты пропадала все это время?.. Мы места себе найти не могли, душа изболелась в тревоге за тебя! — воскликнула я. — Где ты была? Как сумела вернуться?

— Этой ночью творились чудеса, — проговорила она.

— Ради всего святого, объясни, что ты имеешь в виду.

— Было уже больше двух часов ночи, — сказала она, — когда я уснула в своей постели. Прежде, как обычно, я заперла обе двери: в гардеробную и в коридор. Спала я крепко, без сновидений, но только что проснулась в гардеробной на диване. Я обнаружила, что обе двери открыты, а у входной сломан замок. Как все это произошло, а я даже не проснулась? Должно быть, стоял такой шум, но я ничего не слышала, хотя сплю очень чутко! И каким образом меня перенесли с кровати на диван, не потревожив мой сон, ведь я вздрагиваю от малейшего шороха!

Тем временем в комнату вбежали мадам, мадемуазель, отец и несколько слуг. Кармиллу, разумеется, засыпали приветствиями и расспросами. Однако она, казалось, менее всех присутствующих была способна объяснить, что произошло.

Отец в раздумьях прохаживался по комнате. Я заметила, как Кармилла несколько мгновений украдкой смотрела на него недобрым взглядом.

Затем отец отослал слуг, мадемуазель удалилась поискать пузырек валерьянки и нюхательную соль. В комнате остались лишь мы с Кармиллой, мадам и мой отец. Он подошел к Кармилле, осторожно и ласково взял ее за руку и усадил на диван, а сам присел рядом.

— Простите ли вы меня, моя дорогая, если я выскажу некое предположение и задам вопрос?

— Вы вправе задавать любые вопросы, — ответила девушка. — Спрашивайте, о чем угодно, я поведаю все, что знаю. Хотя сообщить мне совершенно нечего, я помню лишь темноту и сумятицу. Задавайте любые вопросы, но, несомненно, вам известны пределы моей откровенности, установленные моей матерью.

— Разумеется, дорогое дитя. Я не буду касаться тем, о которых вам велено молчать. Итак, прошлой ночью произошло нечто загадочное: не разбудив, вас подняли с постели и вынесли из комнаты, при этом ставни были закрыты, а обе двери заперты на ключ. У меня есть одна теория, но сперва я прошу ответить на один вопрос.

Кармилла со скучающим видом оперлась на ладонь. Мы с мадам затаили дыхание.

— Итак, вопрос вот какой: не замечалось ли за вами хождения во сне?

— Нет, с детства со мной такого не было.

— Но в детстве вы ходили во сне?

— Да, случалось. Моя няня рассказывала мне об этом.

Отец улыбнулся и кивнул.

— Полагаю, произошло следующее: вы встали во сне, отперли дверь, но не оставили ключ в замке, как обычно, а взяли его с собой и закрыли снаружи. Затем вытащили ключ и ушли с ним в одну из двадцати пяти комнат на этом этаже, а может быть, поднялись на этаж выше или спустились по лестнице. В нашем замке столько комнат и кладовых, так много массивной мебели и громоздкой рухляди, что для тщательного осмотра потребуется не меньше недели. Понимаете, что я имею в виду?

— Понимаю, но не совсем, — ответила она.

— Папа, но как ты объяснишь, почему Кармилла очнулась на диване в гардеробной, которую мы ранее столь тщательно обыскали?

— Она вернулась туда уже после ваших поисков, будучи все еще во сне, а затем внезапно пробудилась. Увидела, что лежит в гардеробной. Желал бы я, чтобы все тайны объяснялись так легко, как твоя загадочная история, Кармилла, — со смехом закончил отец. — Итак, мы можем поздравить себя, что нашли этому происшествию вполне естественное объяснение. Очевидно, что отравители, взломщики, разбойники и ведьмы здесь совершенно ни при чем, и вам, Кармилла, как и всем остальным, нет повода тревожиться о своей безопасности.

Кармилла была прелестна. Кожа ее сияла. Красоту подчеркивала грациозная томность, присущая только ей. Отец, судя по всему, сравнил про себя ее пышущий здоровьем облик с моим и вздохнул:

— Кажется, моя бедная Лора выглядит не так, как обычно.

Итак, наши тревоги счастливо закончились, и Кармилла вернулась к своим друзьям.

Кармилла и слышать не желала о том, чтобы в комнате ее оставалась служанка. Тогда отец нашел выход из положения: горничная должна была спать в коридоре у дверей и в случае повторной ночной прогулки задержать юную леди на пороге.

Ночь прошла спокойно. Рано утром приехал доктор: отец, не сказав ни слова, вызвал его, чтобы он осмотрел меня.

Мадам прошла со мной в библиотеку, где уже ждал доктор. Я о нем рассказывала прежде: пожилой невысокий мужчина с белым париком и в очках. Мы стояли напротив друг друга в нише одного из окон.

Я все подробно рассказала ему, и, слушая меня, он становился все мрачнее и мрачнее. Когда я закончила свое повествование, он прислонился к стене, всматриваясь в мое лицо. В его глазах проглядывался неподдельный интерес с долей ужаса.

После минутного раздумья он спросил мадам Перродон, можно ли увидеть моего отца.

За ним тотчас же послали. Войдя в библиотеку, отец с улыбкой произнес:

— Осмелюсь предположить, доктор, вы сейчас спросите, зачем я, старый дурак, заставил вас приехать сюда? Очень надеюсь это услышать.

Однако при виде мрачного выражения лица доктора улыбка отца мгновенно померкла. Доктор подозвал его к себе, и они удалились в ту нишу, где мы только что разговаривали.

Они о чем-то серьезно и жарко спорили. Библиотека у нас большая, и мы с мадам Перродон, сгорая от любопытства, ждали в дальнем конце помещения. Мы не могли разобрать ни слова, потому что говорили они тихо, к тому же толстая стена глубокой ниши полностью скрывала доктора из виду и приглушала голоса. Видно было носок отцовской туфли и иногда плечо и руку, когда он что-то горячо доказывал.

Через некоторое время отец выглянул к нам. Он был взволнован и бледен.

— Лора, дорогая, подойди к нам на минуту. Мадам, вы можете идти, доктор считает, что вас пока не стоит беспокоить нашими разговорами.

Я подошла, впервые испытывая беспокойство, ведь ранее, несмотря на слабость, я не чувствовала себя больной. По всеобщему мнению, нет ничего проще, чем собраться с силами — они появятся откуда ни возьмись, стоит только захотеть.

Отец протянул мне руку, не сводя глаз с доктора, и произнес:

— Все это, несомненно, весьма странно. Я толком ничего не понимаю. Лора, дорогая, подойди ближе к доктору Шпильсбергу и постарайся в точности ответить на его вопросы.

— Вы упоминали, что в ночь, когда вам впервые приснился кошмар, вы испытали острую боль, словно в шею вонзились две иглы. Ощущается ли еще в том месте какая-то болезненность?

— Нет, ничего не болит, — ответила я.

— Можете показать, где именно возникло ощущение?

— Вот здесь, чуть ниже горла, — я притронулась пальцами к верху утреннего платья, закрывающему место, о котором мы говорили.

— Теперь вы сможете сами во всем убедиться, — сказал доктор. — Не возражаете, если отец немного опустит ворот. Необходимо подтвердить симптомы заболевания, которым вы страдаете.

Я согласилась. Нужно было опустить воротник всего на дюйм или два. Отец побледнел.

— Господи помилуй! Так и есть! — воскликнул он.

— Теперь вы всё видите своими глазами, — с мрачным удовлетворением произнес доктор.

— Что там такое? — с тревогой спросила я. Мне стало не по себе.

— Ничего страшного, милая юная леди, всего лишь синячок величиной с подушечку вашего мизинца. А теперь, — доктор обратился к отцу, — вопрос в том, что нам следует предпринять?

— Мне что-то угрожает? — в сильном волнении пролепетала я.

— Уверяю, вы в безопасности, дорогая, — ответил он. — Я совершенно убежден, что вы поправитесь. Ваше здоровье начнет улучшаться немедленно. Скажите, пожалуйста, ощущение удушья исходит именно из этого места?

— Да, — ответила я.

— И… вспомните как можно точнее… Именно здесь возникает чувство, которое вы описали? Легкая дрожь, словно вы находитесь в прохладной воде и плывете против течения.

— Пожалуй, да, так и было.

— Ну что, вы видите? — доктор повернулся к отцу. — Могу я поговорить с мадам?

— Разумеется, — ответил отец.

Он позвал ее.

— Нашей милой Лоре сильно нездоровится, — обратился к ней доктор. — Надеюсь, никаких серьезных последствий не будет, однако необходимо срочно принять некоторые меры. Чуть позже я дам подробные указания, а сейчас, мадам, прошу вас ни на минуту не оставлять мисс Лору одну. Это пока единственная рекомендация. Ее необходимо соблюдать неукоснительно.

— Мадам, я знаю, что мы можем на вас положиться, — добавил отец.

Та горячо заверила его, что сделает все, что должно.

— А тебе, дорогая Лора, необходимо неукоснительно соблюдать указания врача.

— Попрошу вас, доктор, также высказать свое мнение о состоянии другой пациентки. Симптомы ее некоторым образом напоминают те, что описала моя дочь, однако выражены значительно слабее. Полагаю, причины схожие. Вы говорили, что вечером будете проезжать мимо нашего замка, поэтому разрешите пригласить вас на ужин. Тогда вы сможете увидеть эту юную леди, нашу гостью. Она не встает раньше полудня.

— Благодарю, — сказал доктор. — Тогда я навещу вас около семи вечера.

Они повторили указания мне и мадам, и отец пошел проводить его. Я выглянула в окно и увидела, как они, увлеченно беседуя, прогуливаются по зеленой лужайке между дорогой и рвом.

Доктор сел на коня, откланялся и поскакал через лес на восток.

Вскоре я увидела, как со стороны Дранфильда показался почтальон. Он спешился и вручил отцу пакет с письмами.

Тем временем мы с мадам обсуждали причины странного указания доктора и моего отца. Отчего они оба так настаивали на его безоговорочном выполнении? Позднее мадам призналась, что при словах доктора похолодела от ужаса: она подумала, что тот боится внезапного приступа, из-за которого я могу серьезно навредить себе или даже лишиться жизни, если немедленно не оказать помощь.

Ее объяснениям я не удивилась. По моему разумению, доктор просто желал, чтобы рядом со мной всегда была спутница, которая не позволит мне переутомляться, будет следить, чтобы я не слишком волновалась, не ела неспелые фрукты, и не даст мне совершить ни одну из множества глупостей, к которым столь склонна молодежь.

Через полчаса вернулся отец с конвертом в руке и сказал:

— Я получил письмо от генерала Шпильсдорфа, оно задержалось в пути. Генерал мог приехать вчера, а может, будет здесь завтра или даже сегодня.

Он протянул мне открытый конверт. Выражение его лица при этом нельзя было назвать воодушевленным, хотя обычно он радовался прибытию гостей, особенно таких долгожданных, как генерал. Но сейчас отец выглядел так, будто желал, чтобы генерал очутился на дне Красного моря. И делиться своими мрачными мыслями со мной он явно не собирался.

Я положила ладонь на его руку и посмотрела ему в глаза умоляющим, как мне казалось, взглядом:

— Папа, милый, прошу! Ты можешь объяснить мне, что происходит?

— Вероятно, да, — ответил он, ласково убирая выбившуюся прядь с моего лба.

— Доктор считает, что я серьезно больна?

— Нет, милая. Он полагает, что если принять необходимые меры, то через день-другой ты полностью выздоровеешь или по крайней мере пойдешь на поправку, — суховато ответил он. — Хотел бы я, чтобы наш друг генерал выбрал для визита другое время, когда ты сможешь встретить его в добром здравии.

— Но, папа, скажи мне, — не унималась я, — что со мной происходит? Как считает доктор?

— Ничего и никак. И не приставай ко мне с расспросами, — отрезал отец. Я никогда прежде не видела его в таком раздражении. Он заметил, что я обиделась, поцеловал меня и добавил: — Ты узнаешь обо всем через день-два. Больше сейчас я ничего не могу сказать. А пока не забивай себе голову понапрасну.

Отец развернулся и вышел из комнаты, но не успела я толком подумать о странности происходящего, как он вернулся и сообщил, что отправляется в Карнштайн повидать по одному делу священника, живущего неподалеку. Карета будет подана в полдень, мадам Перродон и я должны поехать с ним. Кармилла, после того как проснется и спустится, может последовать за нами. Она никогда не видела эти живописные развалины, ей будет интересно на них полюбоваться. Мадемуазель отправится с ней и привезет с собой все необходимое для пикника, ведь так называют подобные вещи в Англии. Мы устроим пикник на развалинах замка.

Соответственно, к двенадцати часам я была готова. Отец, мадам Перродон и я отправились в запланированную поездку. Проехав подвесной мост, мы повернули направо и по крутому готическому мостику двинулись по дороге на запад к заброшенной деревне и развалинам замка Карнштайн.

Сложно представить себе более красивую лесную дорогу, чем та, по которой мы ехали. Равнины сменялись пологими холмами и лощинами, поросшими густыми лесами. Природа в своей свободе и великолепии была лишена здесь той выверенной искусственности, которая отличает ухоженные и затейливые парки с аккуратно подстриженными кустами и деревьями.

Неровности рельефа заставляли дорогу изящно петлять вокруг склонов и лощин, по крутым бокам холмов среди многообразия пейзажей.

За одним из поворотов мы внезапно увидели старого друга, генерала, который ехал нам навстречу в сопровождении верхового слуги, а следом за ними в наемной повозке везли багаж.

Заметив нас, генерал спешился. Обменявшись приветствиями, мы пригласили генерала сесть к нам в карету. Он с легкостью согласился, поручив слуге доставить в наш замок свою лошадь и поклажу.

С тех пор как мы виделись с генералом последний раз, прошло десять месяцев, но как же он постарел за это время! Он похудел, его привычное спокойное радушие сменилось мрачной решимостью и тревогой. Темно-голубые глаза, всегда такие проницательные, сурово сверкали из-под седых кустистых бровей. Такие перемены трудно объяснить лишь горечью утраты — явно более жгучие страсти внесли свою лепту.

Едва мы снова тронулись в путь, как генерал со свойственной ему солдатской прямотой заговорил о постигшей его трагической утрате — кончине любимой племянницы и подопечной. Затем он яростно обрушился на «дьявольские козни», с горечью проклиная тех, чьей жертвой она пала. Он взывал к Небесам, но не с благоговением, а гневно, недоумевая, как они могут проявлять снисходительность к столь чудовищному воплощению сатанинской злобы.

Отец мой, поняв, что произошло что-то из ряда вон выходящее, попросил друга, если это не причинит ему слишком много боли, поделиться подробностями случившегося, которое он наделил столь крепкими выражениями.

— С превеликим удовольствием поведаю вам все, — ответил генерал, — но вы не поверите.

— Отчего же? — удивился отец.

— Оттого, что вы не верите ничему, что выходит за рамки ваших предрассудков и иллюзий, — сварливо заметил генерал. — Прежде я тоже имел подобные предубеждения, но вынужден был пересмотреть свои взгляды.

— Прошу, расскажите, — сказал отец, — я вовсе не такой догматик, каким вы меня считаете. К тому же я хорошо знаю вас, вы ничего не принимаете на веру без доказательств, следовательно, я склонен считаться с вашими выводами.

— Вы правы, предполагая, что я нелегко пришел к вере в сверхъестественное. То, что я пережил, иначе как сверхъестественным не назвать. Необычайные обстоятельства вынудили меня считаться с фактами, которые идут вразрез со всеми моими теориями. Я стал жертвой заговора потусторонних сил.

Я видела, что отец, несмотря на заверения считаться с проницательными заключениями генерала, подозрительно взглянул на собеседника, явно сомневаясь в его здравом рассудке. К счастью, генерал ничего не заметил. Он мрачно и с любопытством глядел на поляны и леса, мимо которых мы ехали.

— Вы направляетесь к развалинам замка Карнштайн? — уточнил генерал. — Какое счастливое совпадение. Знаете ли вы, что я как раз собирался попросить отвезти меня туда? Мне необходимо осмотреть это место. У меня особый объект исследования. Имеется ли там разрушенная часовня с многочисленными захоронениями пресекшейся династии?

— Да, все так, как вы говорите, невероятно интересное место, — ответил отец. — Не намереваетесь ли вы заявить о своем праве на титул и поместья?

Отец хотел немного развеселить генерала, но тот не только не засмеялся, даже не улыбнулся, как это полагается в ответ на шутку друга. Напротив, он помрачнел еще больше, в его лице даже появилась некая свирепость, словно тяжкие мысли только распаляли в нем гнев и ужас.

— Намерения мои совершенно иные, — угрюмо произнес он. — Я собираюсь вытащить на свет божий одного из представителей этой славной семейки. Надеюсь, Господь простит мне благочестивое святотатство, которое избавит наши земли от жутких чудовищ, и порядочные люди смогут впредь спать спокойно в своих постелях, не опасаясь нападений и мучительной смерти. Я расскажу вам удивительные вещи, мой друг. Какие-то пару месяцев назад я бы сам не поверил, что такое возможно.

Отец снова посмотрел на него, но на сей раз в глазах его не было подозрительности, напротив, взгляд преисполнился тревоги и горячего желания понять, о чем говорит друг.

— Род Карнштайнов, — сказал отец, — давным-давно ушел в небытие: по меньшей мере сто лет назад. Моя дорогая покойная жена по материнской линии происходила из этого рода. Но фамилия и титул давно перестали существовать. Замок лежит в руинах, в деревне никто не живет. Не осталось ни одной целой крыши на постройках, последний раз дым из трубы видели пятьдесят лет назад.

— Совершенно верно. С тех пор как мы с вами последний раз виделись, я узнал об этом месте много такого, что приведет вас в изумление. Однако лучше я расскажу все в том порядке, в коем все произошло, — сказал генерал. — Вы видели мою дорогую племянницу, я любил ее как собственное дитя. Не было на свете создания прекраснее, но три месяца назад она совершенно расцвела.

— Бедняжка! Когда я видел ее последний раз, она была так очаровательна, — произнес отец. — Не выразить словами, как я был потрясен известием и скорбел, мой дорогой друг. Понимаю, каким ударом это стало для вас.

Он с сочувствием пожал генералу руку. В глазах старого солдата стояли слезы. Он не пытался их скрыть.

— Мы с вами давние друзья, — проговорил генерал, — я знал, что вы поймете меня, бездетного старика. Она стала таким родным для меня человеком и отвечала на мою заботу нежной привязанностью, наполняя дом радостью. Я был так счастлив! Но теперь я все потерял. Возможно, осталось мне не так уж много лет на этом свете, но надеюсь, что по милости Божьей я успею выполнить свой долг перед родом людским, прежде чем умру, и стану орудием возмездия над извергами, сгубившими мое бедное дитя в самом расцвете надежд и красоты!

— Вы только что обмолвились, что намерены поведать обо всем по порядку, — напомнил отец. — Молю, расскажите. Уверяю, мной движет отнюдь не праздное любопытство.

К этому времени мы приблизились к развилке, где дорога на Дранстолл, по которой приехал генерал, ответвлялась от той, что вела к замку Карнштайн.

— Как далеко до руин? — осведомился генерал, с тревогой вглядываясь в даль.

— Около полулиги, — ответил отец. — Прошу вас, поведайте нам ту историю, которую обещали рассказать.

— Буду предельно откровенен, — с усилием произнес генерал и, собравшись с мыслями, приступил к самому странному повествованию, которое мне доводилось слышать. — Моя дорогая девочка с нетерпением ждала дня, когда мы должны были отправиться к вам в гости, мечтала познакомиться с вашей очаровательной дочерью.

Генерал галантно поклонился, и в жесте его сквозила печаль.

— Тем временем мы получили приглашение от моего старого друга, графа Карлсфельда. Его замок расположен примерно в шести лигах от нас, по ту сторону от Карнштайна. Мы отправились посетить празднества в честь высокопоставленного гостя, великого герцога Чарльза, которые, как вы помните, устраивал граф.

— Да, полагаю, празднества были пышные, — заметил отец.

— Роскошные! А гостеприимство графа оказалось поистине королевским. У него есть волшебная лампа Аладдина, не иначе. В ту ночь, с которой начались мои страдания, граф устроил грандиозный маскарад. Ворота в парк были открыты, деревья украшали разноцветные фонарики. Для гостей устроили фейерверк, какого Париж не видывал. А музыка… Вы знаете, музыка — моя слабость. Какие пленительные лились мелодии! Играл, возможно, лучший инструментальный оркестр мира, и пели самые выдающиеся певцы, каких можно было собрать во всех оперных театрах Европы. Представьте: вы прогуливаетесь по полянам с фантастической иллюминацией, замок освещен луной, и из его окон льется мягкий розовый свет. Вдруг из тихой рощи или из лодок, скользящих по озеру, доносится чарующее пение. Гуляя и слушая эти волшебные голоса, я словно перенесся в атмосферу романтики и поэзии своей юности.

Когда фейерверк закончился и начался бал, мы вернулись в роскошные залы, отведенные для танцев. Маскарад, как вы знаете, прекрасное зрелище, но такого великолепия я прежде не видел никогда.

Здесь собрался весь цвет аристократии. Пожалуй, я был единственным без громкого имени на этом празднике.

Моя дорогая племянница выглядела прелестно. Маски на ней не было. Восторг и радость придавали ее и без того прекрасному личику невыразимое обаяние. Вдруг я заметил, что за моей девочкой с неподдельным интересом наблюдает роскошно одетая молодая леди в маске. В начале вечера я видел ее в парадной зале, затем она, внимательно глядя на мою Берту, несколько минут прогуливалась неподалеку от нас по террасе под окнами замка. Ее сопровождала богато одетая дама, тоже в маске. Величественная осанка выдавала в ней высокопоставленную особу.

Если бы на молодой леди не было маски, я мог бы определенно ответить на вопрос, действительно ли она следит за моей бедной девочкой.

Сейчас я совершенно в этом уверен.

Мы зашли в один из салонов. Моя дорогая девочка немного утомилась танцами и присела отдохнуть на стул возле двери. Я стоял поблизости. В салон вошли упомянутые дамы. Младшая присела на стул возле моей племянницы, а ее спутница встала рядом со мной и какое-то время тихо переговаривалась со своей подопечной.

Пользуясь тем, что лицо ее было скрыто маской, она повернулась ко мне, заговорила тоном старой знакомой, назвав меня по имени, и завела беседу, весьма раззадорившую мое любопытство. Дама упоминала ситуации, при которых не раз встречала меня как при дворе, так и во многих домах высшего света. Она вспоминала незначительные события, о которых я давно забыл, но, судя по всему, они хранились где-то в глубинах памяти и с легкостью оживали от изящных описаний моей собеседницы.

С каждой минутой желание узнать, кто она такая, возрастало, однако дама весьма ловко и искусно уклонялась от расспросов. Я недоумевал, откуда ей известны подробности моей жизни, а она, казалось, с каким-то нездоровым удовольствием наслаждалась моим замешательством, видя, как я мечусь от одной догадки к другой.

Тем временем юная леди, к которой дама обращалась пару раз, называя ее странным именем Милларка, легко и непринужденно вступила в разговор с моей племянницей.

Представившись, она сказала, что ее мать, дама в маске, была моей старой знакомой. Юная леди говорила дружеским тоном, с непосредственностью, которая возможна только на маскараде. Она восхищалась платьем Берты и ее красотой. Она забавляла мою девочку шутливыми замечаниями в адрес гостей, заполнивших бальный зал, и смеялась вместе с Бертой. Юная леди была остроумна и очаровательна, и вскоре девушки подружились. Незнакомка опустила маску. Она оказалась невероятной красавицей. Прежде я никогда ее не видел, как и моя племянница. Но, несмотря на это, мы были очарованы незнакомкой и тотчас прониклись к ней симпатией. Незнакомка, казалось, с первого взгляда была совершенно покорена моей Бертой.

Тем временем я, как дозволяли правила маскарада, осыпал мать юной леди вопросами.

— Вы крайне озадачили меня, — говорил я со смехом. — Разве вам недостаточно? Не хотите ли теперь побеседовать на равных, сделать мне одолжение и снять маску?

— Какое нелепое предложение! — парировала она. — Просить даму отказаться от своего преимущества! Кроме того, отчего вы так уверены, что непременно меня узнаете? С годами люди меняются.

— Как видите, да, — я поклонился и меланхолично засмеялся.

— Так утверждают философы, — возразила она, — однако неужели вы считаете, что лицо мое осталось прежним?

— Я бы хотел убедиться в этом своими глазами, — ответил я. — Вы напрасно пытаетесь выдать себя за пожилую особу, ваша фигура говорит об обратном.

— Тем не менее прошло много лет с нашей последней встречи, вернее, с тех пор, как вы видели меня, ведь речь сейчас именно об этом. Милларка — моя дочь, стало быть, я не могу быть молодой даже по мнению людей, которых время научило быть снисходительными. К тому же мне не хочется, чтобы вы сравнивали меня с юной девушкой, какой, вероятно, меня помните. Более того, на вас нет маски, вы ничего не можете предложить взамен.

— Взываю к вашему милосердию, снимите маску.

— А я молю оставить все как есть, — ответила она.

— Скажите тогда, по крайней мере, француженка вы или немка. На обоих языках вы говорите превосходно.

— Не думаю, что мне стоит вам это раскрывать, генерал. Вы явно замыслили удар исподтишка и выжидаете удобного момента.

— Во всяком случае, коль скоро вы удостоили меня милости беседовать с вами, — сказал я, — мне следовало бы знать, как к вам обращаться. Называть вас «госпожа графиня»?

Она засмеялась, вероятно придумывая очередную отговорку. Теперь я понимаю, что все реплики в нашем диалоге были тщательно спланированы с хитростью и коварством и продуманы до мелочей, даже если бы разговор перетек в другое русло.

— Что касается этого… — начала она, но тут ее на полуслове прервал господин в черном.

Он выглядел на редкость элегантно и представительно, однако вид портил единственный изъян: лицо его было мертвенно-бледным, такое можно увидеть разве что у покойников. Он был не в маскарадном наряде, а в обычном вечернем костюме. Церемонно и необычно низко поклонившись, без тени улыбки он произнес:

— Госпожа графиня, позвольте сказать вам несколько слов, которые могут вас заинтересовать.

Дама быстро повернулась к нему, приложила палец к губам, призывая к молчанию, затем обратилась ко мне:

— Придержите для меня местечко, генерал, я вернусь, как только джентльмен скажет мне несколько слов.

Дав мне это шутливое указание, дама отошла в сторону и несколько минут беседовала с джентльменом в черном. Разговор был, очевидно, серьезный. Затем они медленно пошли прочь и смешались с толпой. На несколько минут я потерял их из вида.

Все это время я ломал голову, пытаясь догадаться, кто эта таинственная дама, которая столь хорошо меня помнит. Я уже подумывал присоединиться к беседе, которую вели моя очаровательная племянница и дочь графини, чтобы к возвращению дамы выведать имя, титул, название замка и поместья и в итоге преподнести моей новой знакомой сюрприз. Однако в тот момент я заметил ее в конце зала: она подошла к нам в сопровождении бледного мужчины в черном. Он произнес:

— Я вернусь и доложу, когда ваш экипаж будет подан, госпожа графиня.

Поклонившись, он удалился.

— Стало быть, нам придется расстаться с госпожой графиней, но, надеюсь, всего на несколько часов, — отвесив поклон, произнес я.

— Может, часов, а может, и несколько недель. Как некстати он заговорил со мной сейчас. Вы узнали меня?

— Я заверил ее, что нет.

— Что ж, узнаете, — пообещала она, — но не сейчас. Мы с вами куда более давние и близкие друзья, чем вы полагаете. Покуда я не могу вам открыться. Через три недели я проеду через ваш прекрасный замок, о котором я наводила справки и много наслышана. Я загляну к вам на час-другой, чтобы возобновить нашу дружбу, о которой храню тысячи теплых воспоминаний. Дело в том, что прямо сейчас я получила весть, поразившую меня как гром среди ясного неба. Я должна немедленно отправиться в дорогу и проехать окольными путями почти сотню миль, должна добраться до места назначения как можно скорее. Все слишком сложно и запутанно. Если бы не вынужденная необходимость скрывать свое имя, я могла бы обратиться к вам с весьма необычной просьбой. Моя бедная дочь еще слишком слаба. Недавно она поехала полюбоваться охотой, и ее лошадь упала. Девочка еще не оправилась от нервного потрясения, и доктор сказал, что ей ни в коем случае нельзя переутомляться. Сюда мы ехали довольно неспешно, не более шести лиг в день. Теперь мне придется гнать экипаж день и ночь, ведь дело, по которому я еду, не требует промедления, это вопрос жизни и смерти. При нашей следующей встрече, которая, надеюсь, состоится через несколько недель, мне больше не будет нужды утаивать от вас что-либо, и я сумею объясниться.

Она говорила тоном человека, для которого просить об услуге скорее значило делать одолжение, чем умолять о милости. Судя по всему, эти манеры бессознательно сказывались на ее речи, ибо то, о чем она просила, можно было назвать унизительным. По сути, просьба заключалась в том, чтобы я просто согласился взять на попечение дочь на время ее отсутствия.

Если принять во внимание обстоятельства, просьба эта выглядела по меньшей мере странной, по сути, бесцеремонной. Графиня в некотором роде обезоружила меня, озвучив и приняв против себя все доводы, какими я мог бы ей возразить, и полностью положилась на мои рыцарские чувства. В тот же миг словно сама судьба предопределила мое решение и все, что случилось вслед за ним: племянница подошла ко мне и тихо попросила пригласить в гости свою новую подругу, Милларку. Дескать, та сказала, что будет очень рада, если мама ей позволит.

При ином стечении обстоятельств я предложил бы немного подождать, пока мы не узнаем, кто они такие. Однако у меня не было ни минуты на раздумья. Дамы осаждали меня с двух сторон, и, должен признаться, к окончательному решению меня склонило утонченное и прелестное лицо юной леди. Было в нем что-то необычайно привлекательное, а нежные и одухотворенные черты выдавали высокое происхождение. Я сдался и чрезвычайно легко принял на себя заботы о девушке, которую мать называла Милларкой.

Графиня подозвала дочь кивком, и та с огорчением выслушала известие о том, что матери необходимо безотлагательно и поспешно отправиться в путь. Далее графиня сообщила, что генерал — один из ее давних бесценных друзей, который любезно согласился принять ее дочь под свою опеку.

Разумеется, я произнес любезные, приличествующие случаю слова, осознавая, однако, что ситуация эта мне совершенно не по душе.

К нам вернулся джентльмен в черном и, церемонно раскланявшись, сообщил, что все готово к отъезду. Почтительность, которую джентльмен оказывал ей, вселила в меня уверенность, что графиня занимает куда более высокое положение, чем можно было судить по ее скромному титулу.

На прощание она взяла с меня слово не пытаться до ее возвращения выяснить о ней больше, чем я уже мог бы предположить. Она также заверила меня, что достопочтенный хозяин замка, по приглашению которого она здесь находится, оповещен о причинах ее таинственности.

— Однако мне и моей дочери, — добавила она, — крайне опасно здесь оставаться даже на день. Около часа назад я по неосторожности сняла маску, и мне показалось, что вы меня увидели. Поэтому я решила при первой возможности поговорить с вами. Если бы обнаружилось, что вы узнали меня, мне пришлось бы полагаться на ваше благородство и просить сохранить мою тайну в течение нескольких недель. Теперь же я убедилась, что вы не видели моего лица. Однако если вы догадаетесь, поразмыслив, кто я такая, мне остается опять же всецело полагаться на вашу честь. Моя дочь будет свято хранить тайну, а вы напоминайте ей время от времени об этом, чтобы по неосторожности она не раскрыла ее.

Графиня шепнула несколько слов дочери, торопливо поцеловала ее в обе щеки и в сопровождении джентльмена в черном смешалась с толпой.

— В соседней комнате, — сказала Милларка, — есть окно, выходящее на парадный подъезд. Я хотела бы послать маме прощальный воздушный поцелуй.

Разумеется, мы проводили ее в соседнюю комнату. Выглянув в окно, мы увидели великолепный старомодный экипаж с верховыми и лакеями на запятках. Худощавый бледный джентльмен в черном набросил на плечи дамы плотную бархатную накидку и поднял капюшон. Она кивнула ему и едва коснулась его руки. Он низко поклонился в ответ, закрыл за ней дверцу кареты и вновь отвесил поклон. Экипаж тронулся.

— Она уехала, — вздохнула Милларка.

— Уехала, — повторил я про себя. Прошли считаные минуты с момента моего согласия, и я впервые задумался о безрассудстве и глупости своего поступка.

— Она даже не взглянула на меня, — жалобно произнесла юная леди.

— Возможно, графиня сняла маску и не хотела открывать лицо, — предположил я. — Она не могла знать, что вы стоите у окна.

Милларка вздохнула вновь и посмотрела мне в глаза. Она была прекрасна, и сердце мое смягчилось. Я укорил себя за недостойные мысли, сожалея, что на мгновение забыл о гостеприимстве, и решил впредь вести себя более учтиво.

Юная леди снова надела маску, и обе девушки принялись уговаривать меня пойти в сад, где должен был вскоре возобновиться концерт. Мы прошли на террасу, прогуливаясь под окнами замка.

Милларка держалась так, словно мы были давно знакомы. Она развлекала нас красноречивыми описаниями и подробностями из жизни знатных особ, которых мы видели на террасе. С каждой минутой эта девушка нравилась мне все больше. Милые беззлобные сплетни весьма забавляли меня, давно не выходившего в свет. Мне подумалось, что она оживит наши долгие одинокие вечера в замке.

Бал продолжался до тех пор, пока солнце не показалось на горизонте. Великий герцог изволил танцевать до рассвета, а потому никто из гостей и помыслить не мог, чтобы покинуть замок и лечь в постель.

Мы прошли через переполненный гостями салон, и племянница спросила меня, куда подевалась Милларка. Мне казалось, я только что видел ее рядом с Бертой, а она считала, что подруга идет рядом со мной. Оказалось, девушка пропала.

Поиски успехом не увенчались. Я опасался, что она в суматохе потеряла нас из вида, приняла за нас каких-то посторонних людей, вышла с ними в сад и заблудилась в огромном парке.

Я тотчас вновь осознал, как глупо было брать на себя ответственность за юную леди, ничего не зная о ней. Связанный обещаниями, причины которых мне были неизвестны, я не имел возможности расспросить о ней окружающих, ведь это значило бы сообщить всем, что она дочь графини, неожиданно уехавшей несколько часов назад.

Наступило утро. Когда я прекратил поиски, было уже совсем светло. И до полудня мы ничего не знали о пропавшей незнакомке.

Примерно в это время в комнату, где спала моя племянница, постучал слуга. Он сообщил, что к нему обратилась юная леди в сильном расстройстве, настоятельно требуя найти барона Шпильсдорфа и его дочь, под опекой которых ее оставила мать.

Несмотря на неточность моего титула, озвученного юной леди, у нас не возникло сомнений, что это именно она. О, какое счастье было бы тогда потерять ее навсегда!

Итак, она нашлась и поведала моей дорогой девочке, где она пропадала так долго. Оказывается, она тоже в отчаянии искала нас, а потом, обессилев, заснула в спальне экономки: она так утомилась после бала!

В тот же день Милларка отправилась с нами в замок. Тогда я мог только радоваться, что у моей дорогой девочки появилась чудесная подруга.

Вскоре в поведении нашей гостьи обнаружились некоторые странности. Прежде всего Милларка жаловалась на чрезвычайную вялость, последствие недавней болезни, и не показывалась из своей комнаты до позднего полудня. К тому же она всегда запирала дверь изнутри и не вынимала ключ из замка до прихода горничной, помогавшей ей одеться. Случайно выяснилось, что рано утром и иногда днем ее не бывает в комнате. Она исчезала тайком, и в дымке раннего утра ее неоднократно видели из окон замка. Она шла словно под гипнозом меж деревьев куда-то на восток. Я решил, что она страдает хождением во сне. Однако это предположение не разрешало загадку: как Милларка покидала свою комнату, оставляя ее запертой изнутри? Как выбиралась из замка, не открывая затворы на дверях и окнах?

Вскоре к моему недоумению присоединились куда более насущные тревоги.

Моя дорогая племянница внезапно занемогла. Она теряла силы и таяла на глазах. С каждым днем ей становилось хуже, и мы не могли понять, что происходит. Таинственная болезнь ужасно пугала меня.

Поначалу Берту мучили кошмары: ей виделся призрак, порой похожий на Милларку, порой напоминавший дикого зверя, — едва различимый, он кружил возле ее кровати, метался из стороны в сторону.

Позднее появились странные ощущения. Берта рассказывала, что одно из них было отчасти даже приятным: ее грудь словно обливало потоком холодной воды. После одной из ночей Берта пожаловалась на острую боль, будто чуть ниже горла вонзилась пара длинных игл. А несколько ночей спустя она начала биться в судорогах от удушья, после чего теряла сознание.

Коляска ехала по мягкой траве, и я отчетливо слышала каждое слово старого доброго генерала. Мы приближались к заброшенной деревне, где на домах не было крыш и более полувека дым не поднимался из труб.

Можете себе представить, какие чувства я испытывала, узнавая в болезни несчастной племянницы генерала, которая сейчас могла бы гостить в нашем замке, симптомы своей хвори? Можете ли вообразить, каково мне было услышать, что загадочные привычки и образ жизни таинственной незнакомки до мелочей совпадают с поведением нашей прелестной гостьи Кармиллы!

Лес расступился, перед нами открылись развалины заброшенной деревни: хребты крыш, лишенные перекрытий, остовы дымоходов, а немного поодаль, на невысоком холме, в окружении могучих деревьев, возвышались башни и укрепления разрушенного замка.

Я вышла из кареты, испытывая непонятное чувство страха. Мы молчали, ибо каждый из нас погрузился в свои размышления. Вскарабкавшись по крутому склону холма, мы вошли в замок с просторными залами, винтовыми лестницами и сумрачными коридорами.

— Когда-то это была парадная резиденция Карнштайнов, — генерал подошел к огромному окну, глядя на деревню, за которой простирался непроходимый лес. — Дурной был род, здесь писались его кровавые летописи. Хуже всего, что и после смерти они продолжают мучить и терзать род людской. Вот она, внизу, домашняя часовня Карнштайнов.

Он указал на серые стены готического здания, едва различимые сквозь кроны деревьев на крутом склоне.

— Слышите топор дровосека? — сказал генерал и тут же добавил: — Лес рубит где-то неподалеку. Возможно, он поведает нам что-нибудь о предмете моих поисков и покажет могилу Миркаллы, графини Карнштайн. Простой люд хранит предания о знатных семьях, а знать забывает историю рода сразу после смерти последнего отпрыска.

— У нас дома есть портрет Миркаллы, графини Карнштайн. Не хотите ли взглянуть на него? — спросил отец.

— У нас будет на это время, дорогой друг, — ответил генерал. — Сдается мне, я встречался с оригиналом. Вот почему я приехал в ваши края раньше назначенного времени, мне необходимо обследовать часовню.

— Как? Вы видели графиню Миркаллу? — воскликнул отец. — Но она мертва более ста лет!

— Не так уж мертва, как вы полагаете, — ответил генерал.

— Признаюсь, генерал, вы весьма меня озадачили, — произнес отец. Мне показалось, что в его глазах мелькнуло недавнее сомнение в здравом уме друга. Однако хоть генерал и демонстрировал гнев и отвращение, говоря о предмете своих поисков, в его манерах не было и намека на помешательство.

— Немного мне осталось, — сказал он, когда мы прошли под массивной сводчатой аркой готической церкви, ибо это величественное сооружение было скорее церковью, чем часовней. — Но я надеюсь, этих лет будет достаточно, чтобы выполнить мою миссию и обрушить возмездие на проклятую голову. Благослови меня Господь, да не ослабеет моя рука!

— О каком возмездии вы говорите? — изумленно переспросил отец.

— Я обезглавлю чудовище, — с яростью крикнул генерал и топнул ногой. Готические своды отозвались гулким эхом. Генерал потряс кулаком над головой, словно вздымая карающий меч.

— Что? — в совершенном замешательстве воскликнул отец.

— Снесу ей голову с плеч.

— Отрубите ей голову?!

— Так точно, рассеку глотку убийцы топором, саблей — всем, чем угодно, — прорычал генерал. Его трясло от ярости. Он устремился вперед. — Здесь обрубок дерева, послужит нам скамьей. Ваша дочь утомилась, пусть отдохнет, а я завершу свой печальный рассказ.

Я была рада присесть на квадратный деревянный брус, лежавший на поросшем травой каменном полу часовни.

Генерал позвал дровосека, который обрубал ветки у древних стен. Опустив топор, кряжистый старик приблизился и встал перед нами.

Сам он ничего не мог рассказать о надгробиях, но, по его словам, в доме священника в двух милях отсюда живет здешний лесничий. Он, дескать, знает все памятники семейства Карнштайн. И за небольшое вознаграждение дровосек согласен, если мы одолжим ему лошадь, через полчаса доставить лесничего сюда.

— Давно ты работаешь в этом лесу? — спросил старика отец.

— Сколько себя помню, — ответил тот на местном наречии, — расчищаю лес под началом лесничего. И отец мой, и дед, и все предки, насколько я знаю, были дровосеками. Я могу показать каждый дом в этой деревне, мы все отсюда родом.

— Отчего деревня опустела? — спросил генерал.

— Покойники замучили, сэр. Некоторых выследили до самых могил, опознали и уничтожили, как полагается: отрубили головы, вогнали в сердце кол, сожгли тела на костре. Но прежде эти твари многих людей лишили жизни. Все было сделано по закону и обрядам. Много могил вскрыли, многие вампиры кончили свое гнусное существование, но все равно деревня не обрела покой. Как-то проезжал мимо моравский дворянин, он был сведущ в таких делах, как и многие в краях, откуда он родом. Услыхал он, что с нами творится, и предложил избавить деревню от напасти. Вот что он сделал: в полнолуние, сразу после заката, забрался на колокольню в этой часовне. Оттуда видно кладбище. Вон оно, глядите из того окна. И вот он смотрит и видит: встает из могилы вампир, расстилает саван, в котором в гробу лежал, и летит в деревню пить кровь поселян.

Храбрец наш спустился с колокольни, схватил саван и унес на верхушку башни. Вампир-то, когда вернулся, не нашел савана и принялся вертеться и озираться. Заметил моравца на колокольне, да как завизжит в бешенстве! А тот ему помахал: иди, мол, и забери свою одежу. Вампир-то и полез на колокольню. Едва он добрался до бойницы, моравец взмахнул саблей и раскроил твари череп надвое, сбросил на каменные плиты, потом спустился по винтовой лестнице и отрубил чудовищу голову. На другой день жители деревни, как водится, воткнули вампиру кол в сердце и сожгли тело на костре. Тот моравский дворянин имел поручение от главы рода сровнять с землей могилу Миркаллы, графини Карнштайн, и он это сделал столь успешно, что вскоре все забыли, где она находилась.

— Можешь показать, где стояло надгробие? — с жаром спросил генерал.

Дровосек покачал головой и усмехнулся:

— Ни одна живая душа не помнит. Окромя этого, говорят, тело ее достали из могилы и куда-то перенесли, но никто не знает наверняка куда.

С этими словами старик бросил топор наземь и поспешил за лесничим, оставив нас слушать завершение истории генерала.

— Моей дорогой крошке с каждым днем становилось все хуже, — продолжил генерал. — Врач не мог ни вылечить ее, ни даже облегчить недуг. Видя мою тревогу, он предложил обратиться за консультацией к более опытному специалисту, и я вызвал доктора из Граца.

Он смог приехать через несколько дней. Он был добрый, благочестивый и ученый. Осмотрев мою племянницу, оба доктора удалились на совещание в библиотеку. Ожидая их заключения, я сидел в соседней комнате и слышал, как они спорят о чем-то на повышенных тонах. Голоса становились громче, и это было вовсе не похоже на профессиональную дискуссию. Я постучал в дверь и вошел. Пожилой доктор из Граца отстаивал свою версию. А наш доктор, не скрывая насмешки, опровергал ее, то и дело разражаясь взрывами хохота. При моем появлении они закончили прения.

— Сэр, — сказал наш семейный доктор, — мой ученый коллега, судя по всему, полагает, что вам нужен не врач, а колдун.

— Прошу прощения, — недовольно перебил его пожилой доктор из Граца. — Я выскажу свою точку зрения по данному вопросу в другой раз. Сожалею, месье генерал, но я со своими знаниями и опытом здесь совершенно бесполезен. Прежде чем я удалюсь, позвольте мне дать вам некоторые рекомендации.

В задумчивости он сел к столу и начал что-то писать.

Глубоко разочарованный, я поклонился и уже было направился к выходу, когда наш семейный доктор показал украдкой на коллегу, склонившегося над листом бумаги, и красноречиво похлопал пальцами по лбу, явно сомневаясь в его здравомыслии.

Консилиум, таким образом, не принес никаких результатов. Сам не свой я вышел прогуляться по парку. Через десять-пятнадцать минут меня догнал доктор из Граца. Он извинился, что докучает мне, но объяснил свой поступок тем, что не мог уехать, не обменявшись со мной парой слов. По его мнению, ошибки быть не могло: симптомы племянницы не объяснялись ни одной из телесных болезней. Кончина ее близка, ей осталось жить не более одного-двух дней. Если удастся предотвратить последний смертельный удар, при надлежащем уходе силы ее могут восстановиться. Сейчас она на волоске от необратимых последствий. Еще один приступ может погасить в бедняжке последнюю искру жизни.

— Какова же природа приступа, о котором вы говорите? — спросил я.

— Я изложил свое мнение целиком и полностью в этой записке, передаю ее из рук в руки, — он протянул мне письмо. — Вам следует немедля послать за священником и открыть конверт в его присутствии. Ни в коем случае не читайте письмо без него, ибо вы сочтете мои слова вздором, а речь идет о жизни и смерти. Но если священника не окажется поблизости, тогда, конечно, придется прочесть в одиночку.

На прощание он спросил меня, не желаю ли я встретиться с человеком, обладающим весьма глубинными познаниями о предмете нашей беседы. Доктор заверил, что после прочтения письма предмет этот не сможет не заинтересовать меня, и настоятельно рекомендовал согласиться на знакомство.

Священник был в отъезде, и посему я прочитал письмо сам. В другое время и при других обстоятельствах оно могло бы разжечь любопытство. Но человек, доведенный до отчаяния, испробовавший все обычные средства, ради спасения дорогого существа готов на любые крайности.

Вряд ли можно представить себе что-то более абсурдное, чем письмо ученого мужа.

За такие чудовищные мысли его следовало упечь в сумасшедший дом. Он утверждал, что больная страдает от нападений вампира! Уколы игл, которые по ее описаниям возникали в области ниже горла, были не чем иным, как укусами длинных тонких клыков, присущих вампирам. При внимательном осмотре больной были обнаружены небольшие лилово-синие отметины, оставленные, вне всякого сомнения, губами чудовища, а все испытываемые симптомы в точности согласовались с описаниями известных схожих случаев.

Сам я никогда не верил в существование подобных тварей, а потому сверхъестественная теория доктора подтверждала, по моему мнению, общеизвестный факт, что ученость нередко сочетается с заблуждениями. Однако я был в таком отчаянии и не мог ждать кончины моей бедной девочки сложа руки. Посему я решил последовать указаниям из письма доктора.

Я спрятался в гардеробной, выходящей в спальню племянницы, и дождался, пока она уснула. Горела свеча. Я стоял возле приоткрытых дверей, а сабля лежала рядом на столе, как было велено. Через некоторое время, где-то после часа ночи, я заметил, как у изножья кровати появилось нечто черное, бесформенное, еле различимое. Вдруг тень взметнулась, припала к горлу бедной девочки и стала, пульсируя, раздуваться.

На несколько мгновений я оцепенел. Затем, очнувшись, схватил шпагу и ринулся в комнату. Черная тварь отскочила к изножью, перевалилась через спинку и распрямилась в шаге от кровати. Это была Милларка. Она стояла, не спуская с меня свирепого, полного ярости взгляда. В беспамятстве я пронзил ее шпагой, но в следующее мгновение Милларка стояла уже у двери, целая и невредимая. В ужасе я снова бросился к ней, но она словно в воздухе растворилась, а моя сабля вонзилась в дверь и разлетелась на куски.

Словами не описать, что творилось в замке в ту кошмарную ночь. До утра никто не спал. Милларка исчезла, а ее жертва слабела на глазах и скончалась еще до рассвета.

Старый генерал дрожал от волнения. Мы молчали. Отец принялся изучать надписи на надгробных камнях и, переходя от могилы к могиле, зашел в дверь бокового придела. Генерал стоял у стены, утирая слезы и тяжело вздыхая. Я обрадовалась: послышались голоса Кармиллы и мадам Перродон. Но они были еще далеко.

Мне стало не по себе в тишине часовни среди титулованных мертвецов, чьи надгробия покрыла пыль и увил плющ. Кроны деревьев за древними стенами закрывали солнечный свет и поглощали звуки. Мрачная обстановка, невероятный рассказ дровосека, странное повествование генерала, таинственным образом столь перекликающееся с моей историей, — все это складывалось в одну зловещую, леденящую кровь картину. Сердце мое замерло при мысли: вдруг спутницы мои еще долго не войдут сюда, и мне придется еще какое-то время находиться в этом жутком уединенном месте.

Генерал опирался ладонью на покосившееся надгробие, вперяясь в каменный пол невидящим взглядом.

И тут, к моей радости, в узком сводчатом проеме, увенчанном по готической моде гротескной скульптурой отвратительного демона, появилось знакомое прелестное лицо — в часовню вошла Кармилла.

Я готова была уже броситься ей навстречу, улыбаясь в ответ на ее ласковую улыбку, как вдруг генерал вскочил и схватил брошенный лесорубом топор. При виде старика лицо Кармиллы исказила звериная злоба. Прелестная девушка в секунду превратилась в мерзкую фурию. Пригнувшись, она отскочила назад. Я вскрикнуть не успела, как генерал со всей силы обрушил на ее голову тяжелый топор, но она ловко увернулась от удара и схватила его за запястье крохотной ручкой. Он попытался выдернуть ее, но тщетно, пальцы его сами собой разжались, и топор упал на землю. А девушки и след простыл.

Тяжело дыша, генерал привалился к стене. Седые волосы встали дыбом, на лбу выступила испарина, он был бледен, словно при смерти.

Жуткая сцена заняла одно мгновение. Первым, что вспомнилось мне впоследствии, было лицо мадам Перродон. Она стояла напротив меня и повторяла одно и то же: «Где мадемуазель Кармилла?»

В конце концов я ответила:

— Я не знаю… не могу сказать… она ушла туда. Минуту или две назад.

Я показала на дверь, в которую только что вошла мадам.

— Но я стояла здесь, в дверях. Мадемуазель Кармилла не выходила обратно.

Она принялась звать Кармиллу, распахивать двери, выглядывать в окна. Ответа не последовало.

— Она называла себя Кармиллой? — взволнованно спросил генерал.

— Да, Кармиллой, — ответила я.

— Точно, — сказал он. — Это Милларка. Та же самая особа, что много лет назад звалась Миркаллой, графиней Карнштайн. Уезжайте прочь из этого проклятого места, мое бедное дитя, прочь, как можно скорее. Скачите в дом священника и оставайтесь там, пока мы не приедем за вами. Скорее! Дай вам Бог больше никогда не увидеть Кармиллу, здесь вы ее более не найдете.

Пока генерал говорил, в часовню вошел человек совершенно удивительной наружности, коей мне еще не доводилось встречать. Высокий, сутулый, с впалой грудью, высокими плечами, он был одет в черное. Иссушенное смуглое лицо его испещряли глубокие морщины. Из-под старомодной широкополой шляпы до плеч ниспадали темные с проседью волосы. Шел он медленно, нелепо шаркая подошвами, и то поднимал глаза к небу, то высматривал что-то на земле. На носу блестели очки в золотой оправе, а губы растянула застывшая улыбка. Старик размахивал длинными тощими руками в непомерно широких для них черных перчатках, совершая замысловатые жесты, словно в забытьи.

— А вот и он! — воскликнул генерал, не скрывая восторга. — Мой дорогой барон, как я рад вас видеть!

Генерал сделал знак отцу, который к тому времени закончил свои исследования надгробий, и познакомил его с экстравагантным джентльменом. Официально представившись друг другу, оба вместе с генералом тотчас погрузились в увлеченную беседу.

Барон достал из кармана бумажный свиток и развернул его на потертой плите ближайшей к нему гробницы. В пальцах он держал пенал для карандаша и чертил им воображаемые линии на свитке. Все трое следили за его движениями, то и дело отрываясь от свитка, и обращали взгляды то в один, то в другой угол. Посему я сделала вывод, что на бумаге барон изобразил план часовни. Старик при этом что-то рассказывал, сопровождая свою, так сказать, лекцию выдержками из потрепанной книжки с мелко исписанными пожелтевшими страницами.

Продолжая беседовать, они неспешно направились к противоположному от меня боковому нефу, затем отмерили шагами некоторое расстояние и остановились напротив боковой стены. Они стали тщательно осматривать ее, срывая цепкие густые заросли плюща, затем принялись тростями сбивать штукатурку. Наконец им открылась широкая мраморная плита с выгравированной надписью.

С помощью подоспевшего лесничего они вскоре расчистили надгробие, на котором все увидели большой резной герб. Оказалось, это и была утраченная и позабытая могила Миркаллы, графини Карнштайн.

Старый генерал воздел руки, произнося благодарность Небесам, хотя, полагаю, настроение у него в тот момент было отнюдь не набожным.

— Завтра, — услышала я его голос, — сюда прибудут представители закона и святая инквизиция. И да свершится правосудие.

Затем он повернулся к старику в золотых очках и с жаром пожал его руки:

— Барон, как мне отблагодарить вас? Как нам всем отблагодарить вас? С вашей помощью мирные жители этих мест наконец будут избавлены от чумы, терзавшей их более ста лет. Слава богу, мы нашли чудовище.

Отец мой отвел барона в сторону, туда, где мы с мадам не могли их слышать. Генерал присоединился к ним. Отец о чем-то рассказывал, поглядывая на меня, и я поняла, что они обсуждают мое состояние.

Затем он подошел ко мне, расцеловал и, выводя из часовни, сказал:

— Пора возвращаться домой, но прежде мы должны заехать за священником. Он живет немного дальше отсюда, и мы уговорим его навестить наш замок.

Священник не отказал нам, и я была счастлива вернуться домой, ибо несказанно устала. Однако радость сменилась смятением: я узнала, что о Кармилле нет никаких вестей. Никто не мог дать мне объяснений по поводу происшествия в разрушенной часовне, и было ясно, что здесь кроется какая-то тайна, а отец в тот момент не собирался ее раскрывать.

Было в отсутствии Кармиллы что-то зловещее, тревоги из-за воспоминаний о недавнем жутком происшествии не отпускали меня. Отец отдал необычные распоряжения: в моей комнате до утра должны сидеть две горничные и мадам Перродон, а сам он со священником расположился в примыкающей к спальне гардеробной.

Священник всю ночь проводил некие торжественные обряды, назначения которых я не понимала, как и смысла мер чрезвычайной предосторожности, принятых перед моим отходом ко сну.

Все прояснилось через несколько дней.

После исчезновения Кармиллы мои ночные мучения прекратились.

Вы, несомненно, слышали о зловещем поверье, широко распространенном в Верхней и Нижней Штирии, Моравии, Силезии, турецкой Сербии, Польше и даже России. Жители всех этих мест непоколебимо верят в существование вампиров.

Если опираться на показания многочисленных свидетелей, взятые со всем тщанием и в соответствии с законом в присутствии компетентнейших комиссий, состоявших из людей, известных своей честностью и умом; если многотомные отчеты о подлинно свершившихся событиях чего-то стоят, то невозможно отрицать существование такого необычайного явления, как вампиризм.

Что касается моего мнения, то я не могла найти ни одного более подходящего объяснения своему недугу, чем дают старинные, укоренившиеся в наших местах поверья.

На следующий день в часовне замка Карнштайн приступили к надлежащим обрядам.

Могила графини Карнштайн была вскрыта; генерал и мой отец опознали в покойной свою вероломную красавицу-гостью. Черты лица графини, похороненной сто пятьдесят лет назад, не тронули время и тлен, она была полна жизни. Глаза ее были открыты, из гроба не исходило тошнотворного могильного запаха. Графиню осмотрели два врача: один официально входил в состав комиссии, другой был приглашен инициаторами расследования. Оба доктора засвидетельствовали поразительный факт: присутствие слабого, но отчетливого дыхания и сердцебиения. Члены тела оставались гибкими, плоть — упругой. Тело графини было погружено в кровь, наполнявшую свинцовый гроб на глубину семи дюймов.

Все эти признаки неоспоримо свидетельствовали о вампиризме. Тело в соответствии с древними обычаями извлекли из гроба. В сердце вампира вогнали осиновый кол, и чудовище издало пронзительный вопль, похожий на предсмертный крик человека. Чудовищу отсекли голову, и из перерубленной шеи хлынула кровь. Тело и голову положили на груду дров и сожгли дотла, а пепел бросили в реку. С того дня никто и никогда больше не слышал о вампирах в наших местах.

Отец мой хранит копию отчета Императорской комиссии, скрепленную подписями всех присутствующих на экзекуции. Именно из этой официальной бумаги я почерпнула сведения о последней жуткой сцене и развязке всех событий.

Вероятно, вам кажется, что я описываю свершившиеся события обстоятельно и хладнокровно. Отнюдь. Я до сих пор не могу без волнения вспоминать о том, что произошло. Только ваши настойчивые горячие просьбы смогли вынудить меня взяться за повествование, одна мысль о котором приводила в смятение. Не представляете, сколько долгих лет тень пережитых кошмаров преследовала меня, и даже днем мне невыносимо страшно было оставаться в одиночестве.

Позвольте добавить несколько слов по поводу загадочного барона Форденбурга, чья глубокая осведомленность привела к обнаружению могилы графини Миркаллы.

Он был уроженцем Граца и жил на скромный доход от поместий, доставшихся ему от некогда обширных богатых владений его рода в Верхней Штирии. Он всецело посвятил себя скрупулезному изучению достовернейших сведений и преданий о вампиризме. Он знал как свои пять пальцев все более или менее значительные труды в этой области, такие как «Посмертная магия»[12], «Флегонт о чудесах»[13], «О почитании усопших» Августина[14], «Философские и христианские размышления о вампирах» Иоганна Кристофа Харенберга и тысячу других трактатов. Я помню лишь те, что он давал почитать отцу. У него хранились многотомные отчеты о юридических процессах, связанных с вампирами. На их основе он вывел некую систему принципов, управляющих поведением упырей. Причем некоторые из них проявляются всегда, а некоторые редко. К слову, мертвенная бледность присуща далеко не всем вампирам, посему это всего лишь мелодраматическая выдумка. Напротив, и в могиле, и при появлении в обществе вампиры создают впечатление здоровых, пышущих жизнью людей. Когда гробы извлекают на свет божий, обнаруживаются все те признаки, которые перечислены в отчете при описании давно умершей графини Карнштайн.

Совершенно невозможно объяснить, каким образом вампиры покидают могилы и возвращаются в определенные часы дня, не раскапывая землю и не сдвигая крышки гробов. Для поддержания двойственного существования вампирам необходим ежедневный сон в могиле. Жуткая тяга к живой крови проявляется в бодрствующем состоянии. К некоторым своим жертвам вампиры испытывают горячую привязанность, напоминающую страсть или навязчивую идею. Преследуя желанный объект, вампиры проявляют неистощимое терпение и идут на изощренные хитрости, одолевая сотни всевозможных препятствий. Они никогда не отступят, пока не добьются желаемого, и вместе с кровью высасывают из жертвы саму жизнь. Порой вампир, искусно обхаживая, с утонченностью эпикурейца холит и лелеет предмет своего обожания, растягивает удовольствие медленного убийства. В этих случаях он как будто питает к жертве что-то вроде симпатии или сердечной привязанности. Однако чаще всего он идет к цели напрямик, нападает, душит и высасывает из жертвы всю кровь в один присест, устраивая себе пир.

Существование вампира, очевидно, сопряжено с соблюдением определенных условий. На примере случая, описанного в данной рукописи, мы видим, что графиня Миркалла, судя по всему, была обязана брать себе имя, анаграмматически составленное из букв ее настоящего имени, без добавлений и пропусков. Так возникли имена Кармилла и Милларка.

Барон Форденбург остался погостить у нас на две или три недели. Отец как-то пересказал ему историю о вампирах на кладбище замка Карнштайн, о моравском дворянине и поинтересовался, каким образом барону удалось отыскать точное местонахождение скрытой долгие годы могилы графини Милларки. Уродливое лицо барона расплылось в таинственной улыбке. Он опустил глаза и повертел в руках потертый футляр для очков. Затем поднял взгляд на отца и ответил:

— У меня хранятся записные книжки и разные бумаги того дворянина, удивительный он был человек. Самые занятные записи относятся как раз к визиту в замок Карнштайн. Народная молва, как водится, слегка искажает события. Человека того в реальности назвать моравским дворянином можно с натяжкой, просто он поселился в той местности и имел благородное происхождение. Однако родом он был из Верхней Штирии. Дело в том, что в ранней юности он пылко и преданно любил красавицу Милларку, графиню Карнштайн. Ее ранняя смерть потрясла его, он безутешно горевал. Вампиры могут порождать себе подобных, однако увеличение их численности подчиняется законам потустороннего мира.

Предположим, некоторая область чиста от этой заразы. Откуда взяться вампирам? Я вам расскажу. Однажды человек, более или менее порочный, накладывает на себя руки. При определенных обстоятельствах труп самоубийцы может сделаться вампиром. Эта тварь нападает на беззащитных людей во сне, жертвы умирают и в могиле перерождаются в вампиров. Так случилось с несчастной Милларкой, умерщвленной одним из таких демонов. Мой предок, Форденбург, титул которого перешел мне по наследству, вскоре обнаружил это. Он всерьез занялся изучением предмета, посвятив ему все свое время и силы. Ему открылись удивительные вещи.

Среди прочего он пришел к заключению, что подозрение в вампиризме рано или поздно падет на графиню, которая при жизни была его божеством. Он пришел в ужас, представив, что обезумевшая толпа подвергнет ее останки, кем бы она ни была, жестокому осквернению и уничтожению. Он написал любопытную статью, доказывающую, что при обнаружении и по окончании такого двойственного существования вампира ждет еще более чудовищная участь, а посему решил спасти возлюбленную Миркаллу от поругания.

Он приехал сюда, сделал вид, что раскопал и уничтожил останки, а на самом деле снес надгробный памятник. На склоне лет, оглядываясь на прошлое, он переосмыслил содеянное и ужаснулся. Он письменно признался и покаялся в своем злодеянии, а также оставил записи и план, которые должны были привести к могиле графини. Возможно, он и сам собирался исправить то, что натворил, но смерть помешала ему, и лишь по прошествии многих лет это сделал его потомок — слишком поздно для многих я проследил путь к логову зверя.

Мы поговорили еще немного, и среди прочего барон рассказал:

— Одним из признаков вампира являются необычайно сильные руки. Когда генерал схватил топор, тонкие пальцы Миркаллы сжали его запястье как стальные тиски. Но сила эта не только в мертвой хватке: после того как вампир разожмет пальцы, конечность жертвы немеет. Онемение проходит очень медленно или остается навсегда.

Весной отец взял меня в поездку по Италии. Мы путешествовали больше года. Прошло много времени, прежде чем пережитые мной ужасные события стали потихоньку сглаживаться в памяти. До сих пор Кармилла всплывает у меня перед глазами в разном своем обличье: то она веселая томная красавица, то страшный призрак на развалинах часовни. И до сих пор временами за дверью гостиной мне мерещатся ее легкие шаги.