Предутренний час давил тишиной, в которой слишком отчётливо было слышно собственное дыхание.

Я сдвинул бумаги на край стола, освободив место под ноутбук, и подтащил его ближе, так что край корпуса упёрся мне в запястье. Кружку с давно остывшим чаем передвинул подальше, чтобы не задеть. Только потом заметил, что пальцы покалывает, будто на морозе без перчаток. Это раздражало, потому что означало простую вещь: запас прочности таял быстрее, чем мне хотелось.

Впрочем, свой выбор я уже сделал.

Телефон пиликнул — в мессенджер пришло голосовое:

— Алексей Михалыч, это из областной… У нас по спискам меропенем есть, а по факту… в общем, партия до сих пор не пришла. Боюсь, что реанимационный протокол невозможен, а пацанов уже везут…

Я не стал ничего отвечать.

Прекрасно понимал, чем обернётся отсутствие этого препарата. Меропенем не «улучшал показатели», как это значилось в отчётах, а вытаскивал наших ребят с того света. Тех самых, что ещё вчера дышали пылью и гарью в окопах, а сегодня лежали под белыми лампами, веря, что тыл не подведёт.

Вдруг ожила моя голосовая «помощница» — умные часы завибрировали:

— Алексей, ваше давление превышает допустимый порог. Рекомендуется прекратить работу и вызвать скорую помощь.

Знаю я, знаю.

Я открыл ящик стола и нащупал блистер почти вслепую, вытаскивая его вместе с пачкой старых чеков. Несколько таблеток были уже выдавлены. Я всё равно пересчитал взглядом таблетки, прежде чем выдавить ещё одну и положить под язык. Третья за ночь, хотя кардиолог говорил: пить не больше одной. Запил холодным чаем, не чувствуя вкуса, и только после этого ответил.

— Потом, — сказал я, хотя прекрасно знал, что система это слово «не любит». — Отмени напоминание.

— Я не могу отменить медицинское предупреждение, — невозмутимо возразила помощница. — Я могу отложить его на пятнадцать минут.

Голос был ровный, почти человеческий — но я знал: это не «она». Это мой режим, который я когда-то сам включил, чтобы не сливаться, когда начинаю врать себе.

— Откладывай, — сказал я и не глядя нажал клавишу подтверждения.

Смотреть мне сейчас нужно было совсем в другое место. Я достал свой старый блокнот и положил его рядом с клавиатурой. Лист я не заполнял строками. Провёл две короткие линии, разделив страницу на блоки, и в верхнем углу поставил дату.

В левом — отметил маршрут. Не словами, а стрелками: склад → перегрузка → ожидание → приёмка.

В правом выписал риски. Коротко и без пояснений: температура, праздники, дежурная смена.

Внизу отдельной строкой обозначил точку невозврата, вывел её связи с остальными факторами. Подчеркнул.

Я всегда сначала собирал схему: вход, фиксация, подпись, крайний… Я видел мир не рассказом, а этакой схемой поверх всего, что мне говорили или показывали. Поэтому любые чужие слова я автоматически раскладывал на блоки. Кто, что говорит, чего хочет? Где рычаг, а где срок?

Цифры были вторичны — важны были узлы между блоками. Коллеги шутили, что я не читаю отчёты, а «раскладываю их на молекулы».

Вот и сейчас картинка начала складываться.

Когда я развернул отчёт о поставках меропенема на весь экран и пролистал документ вверх, потом вниз, я уже знал, куда смотреть. В таблице всё было на своих местах, выверено, аккуратно. Ровно так, как любят люди, которые уверены, что дальше их бумаги никто не полезет.

Я полезу. Я уже вижу.

Формально я уже, можно сказать, числился «на выход». Сердце напоминало о себе чаще, чем хотелось, и врачи дружно отправляли меня на покой — санаторий, режим, тишина.

Билет в Кисловодск, кстати, лежал в ящике стола, между бумагами, как издёвка: «отдыхайте».

Но когда волонтёры написали про отсутствие партии лекарств — вопрос отдыха просто испарился. Отдохнуть, если повезёт, получится потом. А сейчас — работать. Оставаться в стороне, когда из-за таких вот умельцев, подделывающих отчёты, гибли наши пацаны, я не мог.

Я задержал прокрутку, вернулся на несколько страниц назад и поставил курсор туда, куда указывал результат моего анализа на бумаге. Здесь строка выглядела слишком правильной. Такой, словно её вылизали отдельно от остального документа.

Поставка медикаментов. Температурный режим препарата был +2 — + 8 градусов. Срок доставки значился: двадцать четыре часа. А значит, по бумагам, партия должна была прийти как раз сегодняшним вечером.

Цифры бывают честными. Эта… эта была удобной.

Я откинулся на спинку стула, сцепил пальцы и на секунду закрыл глаза, прокручивая в голове маршрут поставки. Склад, перегрузка, ожидание допуска, второй транспорт, потом приёмка… Ни один из этих этапов не исчезает оттого, что в отчёте написали «сутки». Да и никакая галочка не подгоняет автоматически людей, которые работают по своему графику.

Я знал этот путь, и потому цифра в отчете смотрелась попросту нагло.

Я прикинул в голове сроки ещё раз. По факту партия сейчас должна стоять на промежуточном складе — между приёмкой и распределением. Новогодние праздники, сокращённые смены, дежурный персонал. Формально груз уже числился доставленным. Фактически — он просто стоял без движения.

В груди кольнуло сильнее, чем раньше, и на этот раз боль не прошла сразу, а разлилась тупым, тяжёлым давлением. Я знал этот приступ — такой же был год назад, за месяц до первого инфаркта, прорва времени тогда ушла на восстановление. И знал, чем он обычно заканчивается, если не остановиться вовремя.

Да, безусловно, лекарство доставят — может быть, даже уже завтра к обеду, в крайнем случае, к вечеру. Вот только лекарству нельзя нагреваться, а в каких условиях короб стоит где-то там, на складе? А в итоге лечить будут тем, что есть… некондиционной субстанцией.

Увы, если на бумаге препарат будет «в наличии», никто не поднимет резерв и не побежит искать замену.

Я потянулся к кружке, но рука остановилась на полпути, и вместо этого я опёрся ладонью о столешницу, перенося вес вперёд и намеренно удерживая себя в этом положении. Таблетка начала действовать, но слишком медленно, а давление в груди стало плотным, почти вязким, будто внутри что-то раздували насосом.

Я мог встать, мог вызвать скорую и поехать туда, где мне действительно должны помочь. Но тогда отчёт уйдёт автоматически, и утром эта строка станет нормой. А потом… все.

Капля крови сорвалась неожиданно быстро, ударилась о край экрана и поползла по стеклу, оставляя за собой мутный след. Она растеклась ровно там, где стояли эти самые «двадцать четыре часа», размазав цифры так, что они на мгновение перестали быть цифрами и превратились в пятно. Я смотрел, как кровь делает то, что я уже сделал в голове — стирает формальность и подчёркивает ложь.

— Алексей, — снова заговорила помощница, и теперь в её голосе появилась настойчивость. — Я фиксирую ухудшение показателей. Вам необходимо прекратить работу немедленно.

— Я сказал, потом, — ответил я жёстче.

Вытер экран салфеткой, смахнул кровь с клавиш, выпрямился, подвигал мышью и открыл вкладку с ИИ. Это не был абстрактный «искусственный интеллект». Это была моя схема проверки, просто завернутая в удобную оболочку и наученная быстро сравнивать данные. Я кормил её не знаниями, не набором фактов, а своими таблицами и правилами: если срок невозможен — поднимай маршрут; если есть подпись — ищи, кто крайний.

— Сравни маршрут, сроки и температурный режим, — потребовал я. — Без допущений.

— Анализ завершён. Вероятность нарушения температурного режима — высокая. Риск деградации препарата — критический.

— То есть на бумаге всё «в наличии», а по факту — рулетка, — сказал я вслух и сам себе поставил точку.

— Так и есть, Алексей, — ответила машина, хотя я и не спрашивал.

Я кивнул. «Она» считала так же, как считал я. И всё-таки набрал номер.

— Аркаша, это я. Можешь с пацанами заскочить на склад, проверить одну партию?

— Конечно, Алексей Михайлович, — ответил он без паузы. — Вы там что-то снова нарыли?

Я посмотрел на экран с отчётом.

— Нарыли. Только без бумаги вас туда не пустят.

Вот в этом и была ловушка. Исправить всё можно было быстро — одним звонком, одной командой ответственного лица. Партию снимут с автоматической приёмки, поднимут резерв, перекинут другую. Ничего героического. Но для этого кто-то должен был первым признать, что отчёт — ложь.

А система не оставляла права на такую роскошь. В ней ошибку не исправляли, а прятали. Потому что тот, кто признавался первым, становился крайним.

И потом, решительно никому не хотелось портить свои новогодние праздники отписками, рекламациями, штрафами.

— Я все пришлю, — заверил я и сбросил вызов.

И начал заполнять поля, фиксируя маршрут, время, перегрузки, нормативы. Время ещё было, но я знал, что к утру его не станет, потому что утром этот отчёт либо уйдёт дальше, либо застрянет здесь, и от этого зависело куда больше, чем моё самочувствие.

Телефон завибрировал на столе. Я посмотрел на экран и взял трубку.

— Алексей Михайлович! — голос был нарочито бодрым, праздничным. — С Новым годом вас! Ну что, как отдыхается?

На фоне кто-то уже орал: «С Новым годом!», звякали бокалы, смеялись, хлопала дверь — там праздник шёл полным ходом.

— Я не на отдыхе, — ответил я.

На том конце повисла короткая пауза, за которую успевают быстро пересчитать все варианты.

— Как это не на отдыхе? — удивление прозвучало слишком аккуратно. — Вы же собирались… ну, как все. Мы думали, вы уже…

— Я обнаружил ошибку, — сказал я спокойно.

Пауза стала длиннее.

Он знал. Знал с самого начала — просто надеялся, что я уже выключен из игры.

— Алексей Михайлович, — в голосе появилась мягкая, почти отеческая интонация, — ну зачем сейчас-то… Новый год всё-таки. После праздников бы спокойно посмотрели, без суеты…

Я посмотрел на часы. Без пяти двенадцать.

— Всё, милый человек. Слушай президента.

Я не дал ему договорить и сбросил вызов. Подпись они хотят… вот только подпись — это не формальность. Это согласие с тем, что будет дальше. Система ведь убивает не резкими жестами, а как раз такими вот молчаливыми согласиями…

Когда я закрыл первую часть заключения, капля на салфетке уже высохла, а строка в отчёте по-прежнему ждала подписи, которой сегодня не получит.

Курсор послушно перескакивал между строками, пока в какой-то момент указательный палец не перестал слушаться, и я лишь с третьего раза попал по Enter.

Я понял, что это конец, именно тогда. Но все-таки нашел силы отправить сообщение Аркаше. Прочитано было сразу. Ответ пришёл короткий: «Принял. Едем».

Со двора донёсся крик — там уже считали последние секунды до Нового года. Где-то хлопнула пробка, за стеной засмеялись. Я понял, что Новый год встречаю на работе. Как и в прошлые двадцать лет.

Экран часов мигнул и показал нули.

В Новый год, как водится, загадывают желания. У меня было только одно — чтобы моя страна когда-нибудь избавилась от этой проклятой смеси бюрократии и взяточничества, которая убивает тише пули, но надёжнее.

Экран снова мигнул и погас.

Я откинулся на спинку стула, медленно выдохнул и вдруг понял, что вдохнуть уже не получится. Зрение отказало не сразу — сначала пропал край экрана, потом цифры, а потом всё остальное.

Последним, что я услышал, был бой курантов.

Сознание возвращалось тяжело, рывками, будто его вытаскивали из мутной, вязкой глубины. Я ещё не открыл глаза, но голоса уже пробивались сквозь шум в голове — слишком отчётливо, чтобы быть сном.

— А если он услышит, шо мы тута шепчемся? — спросил кто-то вполголоса.

— Иннокентий Карпович, не услышит, — возразил другой. — Вдрызг он. Мы его хорошо напоили, ты на его погляди — как себя родимого звать и то не вспомнит.

— Перебрал-с, — лениво подтвердил третий. — Юнец ещё, Алёшка… не рассчитал-с.

— Истинно так… — торопливо поддержал кто-то. — Это вы ж и постарались, Ефим Александрович.

Раздался негромкий, но дружный гогот.

— Ты давай, Петр Ильич, описи-то, по ревизии, готовь на подпись! Пора, пора!

— Да он и днём почти был готов, — хмыкнул кто-то. — Ему бумаги показали, по комнатам провели, доктор кивнул — он и поплыл, как маслице…

— Юнец, ага. Думает, раз печати стоят, значит, правда, — лениво добавил другой. — Ему бы не ревизию вести, а ведомости токмо сидеть переписывать.

Я слушал не столько слова, сколько интонации. А они были спокойные и уверенные — эти люди явно уже всё для себя решили.

А на меня как ушат с ледяной водой перевернулся. Какого чёрта происходит? И о какой ревизии речь?

Одновременно я понял, что жив — это ощущалось ясно, почти отчётливо. Болело тело, шумело в голове, но это была именно жизнь, а не пустота. И говорили, судя по всему, обо мне. По крайней мере, я так решил в первые секунды.

Я попытался открыть глаза.

Получилось не сразу. Взгляд цеплялся за тусклый свет, неизвестно откуда шедший, картинка плыла, словно после тяжёлой, грязной попойки, когда организм ещё не сдался окончательно, но уже не принадлежит тебе.

Пространство вокруг качалось, словно я находился не в комнате, а на медленно идущей барже. Свет расползался, в висках тянуло, а во рту стоял сухой, металлический привкус — смутно знакомый признак перебора, но только будто увеличенный впятеро.

В воздухе стоял тяжёлый запах горячего дерева — дуба и берёзового веника, вперемешку с паром и влажной сыростью. Баня, значит… ну хоть с локацией стало яснее.

Тело ощущалось тяжёлым, непривычно неуклюжим, словно костюм, надетый второпях и не по размеру. Оно откликалось с задержкой, слушалось неохотно, будто между желанием и движением пролегала лишняя прослойка.

Нет, ну всё-таки надо встать, подумал я и собирался поднапрячься, как вдруг понял одну странную деталь. В голосах незнакомцев не было напряжения. Вот прямо ни малейшего. Их даже не интересовало: а вдруг я очнулся и всё слышу?

Вывод напрашивался сам по себе — они, похоже, уверены в моей беспомощности. Либо… либо же я для них не та фигура, которую стоит опасаться.

Мысль была холодной, почти отстранённой.

Меня называли юнцом — а ведь у меня скоро юбилей, первый пенсионерский. И, собственно, ни за что бы я не позволил затащить себя в баню во время проверки… Да такие разговоры в принципе при мне невозможны.

А тут…

Я оборвал мысль. Что-то явно тут не так. Но разбираться с этим сейчас было не время. Я сознательно отложил вопрос в сторону и вернулся к тому, что происходило вокруг.

С другого конца стола донёсся глухой, недовольный стон, будто кто-то попытался пошевелиться и тут же передумал.

— Тихо, очухался, — коротко бросил уже знакомый голос.

Разговор оборвался сразу, словно его обрезали, больше никто не сказал ни слова. А потом раздался стон:

— Ой, дурно мне сделалось, господа…

— Может, учиним-с подпись? Всё ведь приготовлено, Алексей Михайлович, а опосля и поправиться сможем.

В ответ на предложение раздалось невнятное, пьяно-уверенное бормотание. Я уловил лишь обрывки слов — «давай подпишу», «хинин… точно есть?». Тотчас сделал пометку о крайне занимательном говоре незнакомцев, слова у них были все словно какие-то округлые, катались, как калабашки. Где я, черт возьми, нахожусь?

— Есть, всё есть, господин ревизор… по ведомости значится… — послышались заверения медовыми голосами.

— Тогда хоро…

И «господин» не договорил.

Последовал глухой, тяжёлый звук, будто на пол рухнуло что-то массивное. Ну или кто-то. На секунду повисла тишина — тяжёлая, как задержанный вдох.

А сквозь мутную пелену перед моим взором наконец-то начали проступать силуэты.

Тяжёлый дубовый стол. Широкие лавки. Полуголые фигуры, едва прикрытые полотенцами. На головах банные колпаки, а на коже прилипшие листья веника.

Всё, что было ниже уровня лавок, оставалось в мутной каше, будто взгляд упорно не хотел туда опускаться. Свет из небольшого окна бил сбоку, резал по зрачкам, заставляя щуриться. Запах пара, трав и перегретых тел висел в воздухе плотным слоем.

Массивный стол был заставлен тяжёлыми блюдами и пузатыми штофами, а посреди стоял самовар, ближе к одному из сидящих — судя по всему, старшему.

На спинке лавки висел чиновничий мундир с потемневшими пуговицами, рядом — фуражка и мокрый от пара воротничок. Но стол занят был не только яствами да графинчиками, в одном углу лежали сургуч, печать с гербом и песочница для подсушивания чернил. Чернильница была тяжёлая, стеклянная, а перья — настоящие, гусиные, со срезанным остриём.

И всё это — вещи, которые не берут в баню случайно. Это была явно не попойка «между делом»…

Но куда важнее было другое.

Я сидел не во главе стола и даже не сбоку. Я сидел чуть в стороне, на маленькой скамеечке у стены. И в этот момент окончательно стало ясно: говорили не обо мне. Алексей Михайлович здесь был не я, а какой-то в стельку пьяный мужик.

Меня это не напрягло — сначала. Напряжение пришло следом, когда стало ясно, что здесь все слишком правдоподобно для «сна». Запахи, блики, звуки. Если это реальность — значит, паника бесполезна. Остаётся только принять правила и действовать.

Похоже, я был не участником разговора, а… хрен его даже знает, кем. Да и эта мысль потерялась на задворках сознания, когда я увидел собственные руки. Тонкие пальцы без пятен, бугорков и морщин… твою мать, руки-то не мои!

Один из сидящих вдруг приподнялся, не вставая полностью.

— Ему, кажется, дурно сделалось, — заметил этот некто без особого участия.

— Полно тебе, — отозвались почти сразу. — Перебрал, вот и всё. Сейчас отлежится чутка. Алексей Михалыч, вы там в порядке?

Мужчина приподнялся ещё на пол-ладони, глянул на лежащего сверху вниз и уже другим тоном добавил:

— Ну что, господин ревизор… отдышитесь-с — и подпись поставим. Дело-то готовое-с. Бумаги-то приготовлены-с, к чему ж тянуть?

Я, наконец, смог всмотреться. Этот, похоже, был из тех, у кого власть не в звании, а в привычке — говорить так, будто возражений и в природе-то не существует. Лицо гладкое, ухоженное, голос ленивый, но в этом ленивом тоне чувствовалась уверенность и привычка решать чужие судьбы.

И в этот же миг по краю зрения вспыхнули сухие строки — не на бревенчатой стене, а будто прямо в голове, поверх пара и чужих голосов. Я рефлекторно моргнул, затем ещё раз, резко, до боли в веках, проверяя, не привиделось ли после дыма и похмельной мути.

Строки вспыхнули, только когда я уцепился взглядом за человека и намеренно удержал его в фокусе. На долю секунды мир вокруг будто приглушило: голоса стали ватными, движения — смазанными.

Строки не исчезли, сколько я ни мотал головой и себя ни щипал, и от этого стало по-настоящему не по себе.

[СУБЪЕКТ]

Голощапов Ефим Александрович. Городской голова.

Характеристика: осторожный.

Ожидания: польза 60 / вред 40

Вот так новости. Галлюцинации так себя не ведут. Это было похоже… на что? На моего помощника в часах. На инструмент, который включили без моего согласия. И теперь он будто бы давал мне подсказку. Но кто же здесь осторожный? По мне, осторожностью тут даже и не пахло…

Следом из-за стола поднялся худощавый мужчина в полотенце, аккуратно обошёл свой кожаный саквояж, поставленный в ногах, но рядом, под рукой. В его глазах было глухое раздражение — и одновременно та самая осторожность.

[СУБЪЕКТ]

Татищев Иван Сергеевич. Доктор городской больницы.

Характеристика: трус.

Ожидания: польза 80 / вред 20

Подсказка вновь всплыла сама собою после того, как я вгляделся в этого человека пристальнее. Когда строки вспыхнули второй раз, виски резануло так, будто у меня снова стиснуло сердце. Я вдохнул — и понял, что тело будто протестует. Вот она, похоже, цена… хочешь видеть всех насквозь — плати собой.

Значит, подсказка включается не сама. Её надо брать, и платить за нее…

Этот Татищев тем временем даже не наклонился к лежащему — только бросил взгляд.

— Это не просто перепой, — сказал он холодно. — Припадок у него. Судорожье. Кровь к голове прилила. Хинин надобен. Немедля.

— Хинин? — переспросил Ефим Александрович с усмешкой. — Полно вам, Иван Сергеевич. Делом бы занялись, а не речами.

— В бумагах он есть, — продолжил доктор.

— Не вам тут порядок заводить, — огрызнулся Ефим Александрович.

— Я своё сказал, господа, — сухо отрезал Татищев. — А дальше — как вам будет угодно.

Я внутренне не согласился с «выводом», только недавно всплывшим перед глазами. Татищев единственный здесь говорил правду вслух. Доктор понимал, что прав, но ещё лучше понимал, кому здесь позволено быть правым вслух. Трус? Ой ли.

Я только теперь увидел того, о ком шла речь. Мужик лежал на полу, у края стола, явно потеряв контроль над собственным телом. Крупный, тучный, с налившимся, покрасневшим лицом, он дышал неровно, с хрипом, будто воздух с трудом проходил сквозь сжатое горло.

Одна рука у него при падении была подвернута под корпус, другая — беспомощно вытянута, пальцы подрагивали. Я присмотрелся.

[СУБЪЕКТ]

Лютов Алексей Михайлович. Ревизор.

Характеристика: решительный.

Ожидания: польза 50 / вред 50

Я посмотрел на его беспомощное тело.

Если это — решительность, то я чего-то не понимаю. «Карточки» не описывали то, что я вижу. Они как будто ставили метку заранее. Значит, они показывали не характер человека, а что-то другое…

Время от времени по телу Алексея Михайловича проходила судорога — короткая, но отчётливая. И да, доктор был прав — это был не пьяный угар. Это был приступ. И самое отвратительное было даже не в самом приступе. Никто ведь не бросился к лежащему и даже не попытался привести его в чувство.

— Братец, живой там? — ко мне повернулся тот самый Ефим Александрович. — Ты ж на ногах ещё? Очухался?

Я поднял голову.

— Сбегай-ка за фельдшером… или хоть воды принеси барину. Видишь, худо. Писаришка ревизорский, вставай, кому говорю. Дело ещё не кончено. Воды принеси — и обратно, к столу.

Писаришка. Вот как. Значит, моё место — рядом с актами… и под сапогом у этих «господ».

— Можно еще компресс холодный, — добавил кто-то из-за стола. — На грудь ему. Вон, парная рядом.

— Не поможет, — тихо сказал лекарь, даже не поднимая глаз.

— Поможет! — отрезал Ефим, явно желая избавиться от меня — Только побыстрее, шевелись, ей-богу!

Один из чиновников уже держал в руках папку с бумагами. Плотную, аккуратную, со вшитыми тесемками. Он нетерпеливо перебирал листы, словно опасался лишь одного — потерять время.

Другой оглядывался на дверь, третий — на меня, оценивающе, как на помеху, которую забыли заранее смести с дороги.

— Если не сейчас — завтра он очнётся и начнёт задавать вопросы. А нам это надо? — быстро и почти неслышно сказал один из них, наклоняясь к Ефиму.

— Вот именно-с, — торопливо поддакнул кто-то.

— Быть по-вашему, — сказал один из них, не глядя на лежащего. — Может, тянуть не будем, господа? Человек утомился, перетрудился… А бумаги-то готовы. Вы же слышали, что он сказал: хорошо?

[СУБЪЕКТ]

Шустров Иннокентий Карпович. Городничий.

Характеристика: жестокий.

Ожидания: польза 30 / вред 70

Жестокий? Скорее, просто громкий… я опять не согласился с выводом.

Остальные в унисон кивнули.

Ефим положил папку на край стола и кивнул одному из сидящих. Тот уже держал перо. И уж очень уверенно поднёс его к руке ревизора.

А в следующий миг перед глазами вновь возникла карточка:

ШТАМП: СРОЧНО

[ПРАВОВАЯ ФИКСАЦИЯ]

Основание: Учреждение для управления губерний (1775),

Свод законов Российской империи, т. XIII — Врачебный устав.

Подпись ревизионного акта признаёт больницу исправной и наличие лекарств подтверждённым на момент проверки.

Недостача после подписи считается утратой ПОСЛЕ ревизии.

Ответственность уездного правления прекращается.

ОКНО ВНЕСЕНИЯ В ЖУРНАЛ ПРАВЛЕНИЯ: 00:02:37

До этого момента отсутствие хинина сохраняет силу для обвинения.

Строки легли так, как я всегда раскладывал проверку на бумаге: основание — последствие — срок. Моя «карта» вдруг оказалась не на столе и не в мыслях, а прямо спроецированной поверх происходящего.

Занятно… эта штука формулировала некий протокол: основание, срок, крайний элемент. И появился он лишь тогда, когда я уложил мысль в эту форму…

На мгновение у меня в глазах мелькнуло отражение света этих строк — и лекарь вдруг посмотрел на меня так, будто почувствовал что-то лишнее.

Хм, значит, эта штука не только мне видна. Или, по крайней мере, её можно учуять. Пользоваться ей — значит рисковать. Надо будет разобраться, как вообще работает эта штуковина.

Взгляд Ефима вновь небрежно скользнул по мне.

— Давай, чего глазами хлопаешь, братец, иди уже! — ядовито сказал он. — А то я согрешу и прикажу тебя высечь!

Мне стало ясно: ещё секунда — и перо коснётся бумаги. Я сдвинулся со своего места прежде. Тело всё ещё было словно бы чужим. И потому даже само движение далось тяжело, ноги подгибались. Однако привычка действовать быстро в критической ситуации сработала быстрее сомнений.

Картина сложилась сама собой.

Ревизор. Спайка. Подпись за препараты, которых нет.

Ирония, или, может, даже ехидство судьбы: именно сейчас, когда по бумагам хинин «имелся в полном объёме», он понадобился по-настоящему.

А помогать проверяющему никто не собирался. Мёртвый проверяющий — всё равно подпишет. Живой он ещё мог передумать. Даже доктор понимал, что здесь на самом деле происходит, но словно бы упирался в стену: лекарства нет и власть не у него.

— Руку убрал, — сказал я негромко, придвинувшись ближе к этим дельцам.

Перо зависло в воздухе, уже вложенное в руку пухлощёкого.

— Ты чего, дурень, лезешь, куда не просят? — раздражённо бросили в мою сторону.

Я не ответил. Уже опустился на колени рядом с лежащим, аккуратно повернул его голову набок. Голова мотнулась, дыхание сорвалось было совсем, но через секунду воздух всё-таки пошёл — тяжело, рвано, будто сквозь узкую щель. Я подложил под грудь свернутое полотенце, чтобы он не заваливался обратно на живот.

— Воды, — сказал я коротко. — Холодной.

Плеснули сразу, не целясь. Холод ударил по лицу ревизора. Я прижал мокрое полотенце к груди, второй рукой приподнял ему ноги, чтобы прилило к груди, к голове. Тело дёрнулось ещё раз — уже слабее, без прежней ярости. Хрип тоже стал ровнее.

Я наклонился ниже, вслушиваясь, чувствуя ладонью редкий, слабый пульс под кожей. Он бился неровно, но не исчезал.

Ревизор всё ещё не приходил в себя. Глаза оставались закрытыми, лицо — тяжёлым, налитым кровью. Но он дышал, и этого сейчас было достаточно.

Я выпрямился медленно, не отводя взгляда от лежащего. В бане повисла тишина — никто не мог понять, что это я делаю. Ясно было одно: привычный ход вещей дал трещину.

— Ты чего тут раскомандовался? — наконец, недовольно бросил Ефим Александрович. — Это не твоё дело.

Я не ответил сразу. Посмотрел на лежащего ревизора — на грудь, которая поднималась рывками, на мокрое полотенце и его судорожно сведённые пальцы. Он всё ещё был на грани…

— У него приступ, — я поднял взгляд на Ефима. — Пока он в таком состоянии, никакой подписи не будет.

Я видел, как меняется выражение лиц чиновников. Не из жалости, нет — в их глазах был только голый расчёт. Чиновники начали понимать, что ситуация окончательно выходит из-под контроля.

— Да ты в своём ли уме? — повысил голос другой мужик, которого назвали Петром Ильичом. — Ты вообще понимаешь, где находишься и с кем?

Я перевел на него взгляд.

— Понимаю, — ответил я. — И вы тоже понимаете.

Те, конечно, не смирились, не умолкли. Попробовали взять напором. Заговорили разом — про порядок, полномочия, про то, что «сами разберутся» и «не в первый раз». Говорили громче, чем нужно, словно если орать и визжать, то можно повернуть всё обратно, в привычную колею.

Я дал им накричаться.

— Если ему станет хуже, — сказал я, когда гомон стих сам собой, — отвечать будете вы. Все, кто здесь был.

— Угрожаешь? — процедили сквозь зубы.

Я покачал головой.

— Нет. Я объясняю.

Ефим усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Все смотрели на неподвижного ревизора. На то, как он дышит и медленно, тяжело возвращается к жизни, которую у него почти забрали.

Мужчины начали переглядываться. Доктор шумно выдохнул и сел обратно на лавку, уставившись в стол. Возражать больше не стали. Контроль сейчас не нужно было удерживать силой. Он держался сам — исключительно на страхе последствий.

— Ему нужна кровать, — отрезал я. — И немедленно.

На этот раз не возразили вовсе.

— Иван! — рявкнул Ефим.

В проходе тут же появился мужик с простоватым выражением лица. Ефим коротко объяснил ему задачу — Иван кивнул и исчез в дверном проеме. Вскоре вернулся с еще одним кряжистым мужичком.

Ревизора подняли осторожно. Мужиком он был тяжёлым, да и обмяк основательно, но дышал уже ровнее и глубже. Алексея понесли к выходу.

— Мы с ним, — попытались было сказать сзади. — Поможем.

Я даже не обернулся.

— Не надо, — ответил я. — Уже помогли.

Дверь закрылась за нами, отрезая баню вместе с её жаром, запахами и недоговорённостями.

Ночной воздух ударил в лицо холодом, резким после банного жара. Ревизора вынесли осторожно, неловко, будто вместо человека несли тяжёлый мешок, который боятся уронить.

Алексей дышал уже не так поверхностно, глубже, чем раньше, но каждый вдох мужчине давался с усилием. Лет ему действительно было совсем немного, на больше двадцати пяти точно.

Не то чтобы безусый отрок, но и не зрелый муж.

— Аккуратнее, — сказал я негромко. — Голову держите ровно.

Двор был пуст. Фонари здесь горели тускло, а свет ложился неровными пятнами. На лавке поодаль валялась смятая газета. Я зацепился взглядом за крупное заглавие ведомостей, там стояла дата. 1864 год… Я перечитал ещё раз — значит, я нахожусь в 19-м веке. Вот откуда весь антураж.

Кто-то из чиновников вышел следом, остановился на пороге, словно раздумывая, стоит ли идти дальше.

— Мы бы… — начал он неуверенно. — Может, с вами? Вдруг понадобится…

Я ничего не ответил. Его взгляд наткнулся на сероватое лицо ревизора и судорожно поднимающуюся грудь. Возражать этот мужчина не стал.

Мы шли молча. Внутри двухэтажного особняка прошли до конца коридора и открыли дверь в комнату, подальше от лестницы и шума. Внутри было прохладно, темно и тихо. Совсем другое пространство.

Ревизора уложили на кровать. Я сам поправил подушку, повернул голову набок, убедился, что дыхание не сбилось. Только после этого выпрямился.

— Воду оставьте, — сказал я мужикам. — И выходите.

Они переглянулись, но спорить не стали. Дверь закрылась, щёлкнул замок. Коридорные шаги быстро стихли.

Мы с Алексеем остались вдвоём.

Ревизор лежал неподвижно, но уже не так беспомощно, как в бане. Уже не казалось, что он покинул этот мир, а можно было подумать, что просто спит. Лицо оставалось налитым кровью, но паузы между вдохами стали короче. Алексей был всё ещё слаб и едва балансировал на грани, и всё же теперь эта грань от него словно бы отодвинулась.

Я сел на край стула, чтобы видеть его и вовремя заметить, если что-то пойдёт не так.

Мысли, которые я в тот момент отодвинул в сторону, теперь накрыли с головой.

Что это вообще было?

Где я и кто?

Я не позволил себе паники — она ничего не объясняет, ничем не поможет. Было три факта. Первое: тело не моё, и это уже не ошибка восприятия — я видел руки и чувствовал чужую тяжесть в суставах. Второе: вокруг — дореформенный говор, уездные чиновники, баня с дубовым столом и канцелярией на тесёмках. Третье: поверх реальности, и без того чуждой, всплывает то и дело чужая «пометка», сухая, как служебная записка, и исчезает, оставляя мне только сроки и ограничения.

И тут у меня в голове сложилось самое простое: мне дали не «второй шанс», а место, где можно «резать» по живому. Я загадывал новогоднее желание — чтобы вся эта показная правильность на бумаге перестала убивать людей на деле. Что ж, похоже, теперь такая возможность у меня появилась…

Значит, начну с простого: сорву им подпись и заставлю показать склад не на бумаге, а ногами. А потом уже решу, что делать с Голощаповым: ломать схему тихо или… или ломать людей публично.

Поглядывая на больного, я взял документы, которые чиновники хотели подписать, и пробежался по ним взглядом. Канцелярский язык, тяжёлые формулировки, обороты дореформенного образца — всё было выстроено аккуратно, выверено, даже изящно. Бумага была плотная, с водяным знаком, строки ровные, а подписи расставлены так, чтобы глаз скользил, не цепляясь.

Так всегда оформляли документы, которые не предполагалось читать внимательно.

Здесь были результаты проверки уездного центра.

Я пролистал отчёт уездной больницы. По ведомостям всё значилось исправным: койки на месте, перевязочный материал получен, настои и микстуры приготовлены и выданы. Цифры сходились, каждая строка выглядела убедительно и окончательно. Слишком убедительно.

Я перевернул страницу. Отдельной строкой шёл хинин — небольшой, но обязательный резерв на случай горячек, лихорадок и дорожных приступов. По документам он числился в наличии: получен, учтён, сохранен и готов к выдаче.

Я задержал взгляд на этой строке дольше, чем на остальных. Я уже видел такие бумаги. И слишком хорошо знал, какие именно строки чаще всего не сходятся с реальностью.

Ревизор не знал, что хинина нет. Алексей видел только бумаги — ровные строки, печати, подписи, а заодно уверенные лица сопровождающих. Склада он не видел, с фельдшером один на один не говорил, аптекарскую опись не поднимал. Его провели по уезду так, как водят новичков: показали витрину — и дали в руки готовый вывод.

От анализа меня отвлек сам Алексей.

Ревизор пришёл в себя не сразу. Сначала дрогнули пальцы, плечо его едва заметно дёрнулось. Лицо сморщилось, сдвинулись брови, сжались губы. Глаза он открыл медленно, с усилием, будто веки налились свинцом. Несколько секунд смотрел в потолок, не моргая, потом попытался повернуть голову — и тут же сдавленно выдохнул.

— Спокойно, — сказал я. — Лучше помедленнее, резко двигаться ни к чему.

Он послушался. Полежал ещё, будто бы мысленно собирая себя по частям. Взгляд постепенно прояснялся, можно было угадать, что он узнал обстановку и продолжает соображать. Ревизор оглядел комнату, задержал взгляд на двери, на окне, на мебели. И только потом посмотрел на меня.

— Где… — голос вышел хриплым, сорванным. — Где они?

— В бане, — ответил я.

— Почему… — начал Алексей и замолчал, собираясь с силами. — Почему я здесь, Сергей Иванович?

Сергей Иванович, значит. Я сделал пометку внутри, запоминая свое новое имя. Забавно то как — этот «ревизор» попросту «отжал» у меня мое привычное имя.

Я подождал, пока его дыхание снова выровняется.

— В бане вам стало плохо, — сказал я.

Алексей нахмурился, будто вспоминая. Взгляд ушёл в сторону, задержался, потом вернулся. Алексей долго смотрел на меня.

— Бумаги… — сказал он негромко. — Они где? Я подписал их?

Я положил папку ему на живот. Он схватил их, даже не посмотрев на меня. Просто перелистнул страницу, потом ещё одну, и ещё. Проверил места подписи, сверил даты, пробежал глазами по печатям.

Я видел, как он нервничает — и как выдохнул, когда обнаружил, что подпись поставлена не была.

— Нет подписи… — прошептал он и перекрестился. — Боженька уберег дурака…

— Не боженька, — возразил я. — Вас напоили и хотели оформить вашей рукой то, что вы даже не проверили.

Ревизор крепче сжал тесёмки на папке.

— Я… я проводил ревизию, — выдавил он.

— Нет, — ответил я. — Вас провели по уезду. Это разные вещи.

Он дёрнулся, хотел возразить, но остановился.

— Скажите честно, господин ревизор, — продолжил я. — Вы склад видели? Не отчёт. Склад.

— Нет… да давайте без чинов, Сергей Иванович!

— С Татищевым говорили один на один, без Голощапова над ухом?

— Нет.

— Опись аптеки поднимали? Сверяли приход с выдачей?

Алексей молчал пару секунд, потом выдохнул:

— Не… не было всего этого.

— Тогда это была не проверка, — подвёл я итог. — Это была экскурсия с застольем.

Алексей смотрел на меня, не моргая.

— Вы так говорите, будто сами всё это видели, да и не раз.

— Видели, — ответил я спокойно.

Он нахмурился.

— Но вы же… вы просто писарь.

— Писарь, — кивнул я. — Не первый год при ревизиях хожу. С разными господами работал. Были и толковые, и такие, что бумаги за них другие читали.

— И что? — насторожился Алексей.

— А то, что уезд в России всегда уезд, куда ни отправься, — сказал я. — Меняются только лица.

Ревизор побледнел. Глаза стали трезвыми окончательно — неприятно трезвыми.

— Я же думал… — начал он.

— Думал, — перебил я. — А они думали, как сделать так, чтобы вы вообще ничего не думали, господин Лютов. Потому и опоили.

Алексей опустил взгляд на папку.

— Они меня… специально? — спросил он с обидой.

— Да, — ответил я. — Ввели в заблуждение, усыпили и собирались закрыть вашей подписью отсутствие лекарства. А если бы вы не очнулись — закрыли бы и без вас.

— Без… меня?

Глаза у него стали огромными — он медленно соображал, что на самом деле значат мои слова. Я же лишь медленно покачал головой.

— Забавная вещь, — сказал я. — Пока это касается отчёта, можно закрыть глаза. Ну что там, строка? Пока это касается кого-то другого — тем более. А потом вдруг оказывается, что речь идёт о тебе самом. Бог тут ни при чём. Вас вытащили из-под подписи — и из-под удобной им смерти. Меч-то уж висел над вами, любезный.

Он кивнул. Не соглашаясь — принимая факты, как данность.

— Значит, проверка не пройдена, — выдохнул Алексей, закрывая папку. — И начнётся заново.

Он снова перевязал тесёмки и положил папку рядом с собой.

— Выходит, вы единственный человек за сегодняшний вечер, кто действовал не ради подписи.

Ревизор поднялся, слегка опираясь на стол.

— Ведь это так? Я не ошибаюсь, я вижу ваши глаза. Вы мне нужны, — сказал он глухо. — Мне нужен человек, который понимает, как делается проверка на самом деле.

Он помолчал.

— Я не умею вести такую проверку. Меня… поставили, словно палку в забор воткнули. Помогите провести её так, чтобы они не успели меня снова утопить — в вине или в бумагах.

Алексей выдохнул и добавил уже тише:

— Это моя первая ревизия. Первая. Меня сюда не по заслугам… по фамилии. Отец договорился, чтобы «в люди вывести», — он сглотнул. — Если я вернусь с пустыми руками или сорву проверку, он меня не пожалеет. И Голощапов тоже не пожалеет. Они завтра напишут, что ревизор пьянствовал, буянил, сам отказался, сам виноват… и дело закроют. И не только закроют. Утром приедет курьер — бумаги должны уйти в губернию с отметкой «проверено»… Если уйдут — обратно уже не вернёшь… Там поставят штамп, и хинин в бумагах станет вечным: потом хоть морг под окнами ставь, в отчёте будет «в наличии». А если начну упираться один — то я уж понял, куда кривая ведёт. Меня «случайно» свалят на дороге или снова напоят до беспамятства.

Я посмотрел на него. Он был прав. Здесь это решалось так же буднично, как выдача ведомости.

— Вы хотите, чтобы я стал вам костылём?

— Я хочу, чтобы вы вытащили меня из петли, — хрипло сказал он и вдруг потер ладонью глаза, как мальчишка, который до последнего держался «по-взрослому».

Голос его дрогнул. Алексей быстро, зло вытер глаза рукавом — так, будто хотел стереть вместе со слезами сам факт слабости.

— Я не справлюсь один. Я не понимаю, как это делается, — признался он. — а они понимают. Они… слишком сведущи против меня.

Я не ответил сразу. Дал паузу намеренно — чтобы он прожил своё решение до конца и понял цену.

— Я помогу не вам, — сказал я, наконец. — Я помогу делу. Но с этого момента вы делаете, что я говорю. Без гордости и обид, а еще без «папеньки». Понял?

Алексей кивнул быстро, почти судорожно, вытирая лицо рукавом.

— Понял. Я понял.

И только тогда, по тому, как он это сказал, я понял, что система не ошибалась. Нет, похоже, она не описывала людей такими, какими они казались на первый взгляд.

Скорее всего, она показывала, какими люди станут, когда дойдут до своего предела. И этот ревизор передо мной, при всех своих недостатках, действительно был человеком решительным…

Комната, в которую нас определили на ночлег, была тесной и тёплой. Правда, не потому, что хозяева уж так щедры, просто печь тут натопили еще с вечера.

В углу стояла кровать с высокой периной, рядом — умывальник на треноге и кувшин, накрытый полотенцем, чтобы вода за ночь не набрала пыли.

От оконных рам тянуло сыростью и дымком из дворовой кухни.

Алексей Михайлович ходил взад-вперёд, словно боялся остановиться и услышать собственные мысли. Руки он держал за спиной, пальцы сцеплял то крепче, то слабее. По этой мелочи было видно, что он не просто нервничал — он боролся с собой.

На ревизоре был домашний халат поверх рубахи, ворот расстёгнут, а на шее блестела влажная полоса — то ли пот после припадка, то ли вода, которой я его обтирал, покуда он приходил в себя. Сон ему был нужен как воздух, но ему не спалось.

— А может, не надо? — вырвалось у него наконец.

Я не поднял головы. Я уже сидел за столом, придвинув к себе лист так, чтобы свет от свечи ложился ровно, и даже обмакнул перо в чернила. Перо шло тяжело и непривычно. Здесь каждая буква требовала дисциплины, как строевой шаг. Сначала рука упрямилась, хотела привычно ускориться, словно держала шариковую ручку, но я заставил пальцы поймать ритм — нажим, пауза, линия — и только тогда перо послушно потянуло чернильную нитку по бумаге.

— Надо, Федя, надо, — сказал я.

Алексей остановился на середине комнаты, будто наткнулся на невидимую преграду, и повернулся ко мне.

— Ну я ведь не Федя… — выдохнул он.

— Не Федя, — легко согласился я, не отрывая глаз от бумаги. — Именно поэтому и надо.

Я не стал раскладывать всё по полочкам: подробности делают страх изобретательнее. Но одну вещь я держал перед глазами ясно, как линию на прицеле. Если через неделю всё уйдёт курьером «как проверено», то уездной город получит «щит». Ну а мы получим… нет, не скандал и не шум, которых ревизор боялся. Мы получим собственноручную роспись в бессилии.

Ревизор махнул полой халата и остановился у окна.

— Ох, ничем хорошим это не закончится, — заговорил он. — Если запрос будет жёстким, как вы того хотите, они точно начнут давить на меня. Попытаются учинить мне… дискредитацию.

Слово он произнёс особенно, как будто проверил его на языке и убедился, что оно подходит. Или, может, даже надеялся, что я такое слово не пойму.

Я продолжал выводить первые строки.

— Я напомню вам, Алексей Михайлович: запрос — это ваше право, — обозначил я. — И если они на него не ответят, то сами тем и подтвердят свою вину.

Ревизор остановился, шумно выдохнул и посмотрел на меня так, будто хотел возразить. Но не мог подобрать слова, которые бы не превратились в признание собственной слабости.

Я продолжил писать. Для меня ситуация была ясна до предела. Этот запрос был только лишь пробным ударом по системе. Мне нужна была их реакция прежде, чем я начну планировать дальнейшие шаги. До того, как они успеют переупаковать реальность под новую легенду, где ревизор «сам виноват», «сам выпил» и «к делу не годен».

Алексей Михайлович вдруг остановился и начал жевать губу. Он стоял молча несколько секунд, и в этой паузе слышно было, как потрескивает фитиль.

— Сергей Иванович, вы же понимаете, что плохо будет не только мне? — начал он, подбирая слова.

Бумага была плотная, с чуть заметной желтизной, и чернила впитывались в неё не сразу. Каждая буква требовала терпения, и в этом медленном, даже и упрямом, но последовательном движении было что-то успокаивающее.

— Вы о чём? — уточнил я и вывел очередную букву.

Алексей Михайлович подошёл ближе, опёрся ладонями о край стола, и я заметил, как побелели его пальцы на потёртом дереве. Он стоял слишком близко, так, что я ощущал его дыхание. И запах перегара.

— Они вполне могут попытаться убрать свидетелей, — вырвалось у ревизора.

Я чуть задержал перо над бумагой.

— Кого именно? — спросил я. — Доктора? Слугу? Назовите живого человека, которого вы завтра не досчитаетесь.

Алексей Михайлович замолчал.

Сколько раз в другой жизни я слышал подобные слова. Слышал, а иногда и видел, как угрозы перестают быть словами и становятся действиями.

Я не показал этого на лице. Внешне я остался тем же спокойным писарем, который выводит буквы, и не более. Но внутри его фраза уже разложилась на простую и знакомую цепь: свидетель исчезает — факт растворяется — бумага остаётся чистой — печать ставится без препятствий.

Такую цепочку мы должны прервать.

— Ну, Алексей Михайлович, попытка — не пытка, — сухо ответил я.

— Вы так говорите, а я, между прочим, за свою жизнь боюсь, — признался ревизор, в голосе появилась усталость. — Они могут попытаться убрать самого меня. Это не «где-то там». Я уже видел примеры…

Я поднял на него взгляд.

— Они не будут бить в вас, — заверил я. — Будьте тут покойны. Они будут бить в ваше доброе имя. Вас, Алексей Михайлович, живым проще вывести из игры, чем мёртвым.

— Как вас понимать? — озадачился он.

— Мёртвый ревизор — это шум, — охотно пояснил я, — а это никому не нужно. А вот «пьяный», «к службе негодный», который «не справился с обязанностями»… Если же вы сейчас отступите, то останетесь без защиты вообще. Подписанный запрос — это не провокация с нашей стороны. Мы этой бумагой бросаем якорь, Алексей Михайлович. Отправим, и трогать вас становится опасно уже им.

Я повёл пером над листом, подкрепляя свои доводы о том, что нам бы поторопиться, а не сомневаться. Ревизор отвёл взгляд.

— Опасно, только если запрос дойдёт до адресата. А если…. потеряется? Случайно, — прошептал он. — Если, опять же случайно, вы его не зарегистрируете?

Я лишь усмехнулся уголком рта.

— Стесняюсь спросить, зачем вы тогда на такую службу пошли, — поинтересовался я, снова принимаясь аккуратно писать. — С таким воображением вам бы в литераторы, Алексей Михайлович, да романы сочинять.

Он всплеснул руками, и халат на нём распахнулся шире, показав мятую рубаху.

— Вы так говорите, будто у меня был выбор, — вырвалось у него. — Просто вы… вы не до конца понимаете, насколько серьёзные здесь дела творятся.

Алексей замолчал на полуслове, будто прикусил язык. Замялся, отвернулся к окну, к тёмному стеклу, в котором отражалась свеча и его собственное изможденное после происшедшего лицо.

— Потому что… — начал ревизор и тут же осёкся, споткнувшись о собственные слова. — Там, наверху… любят, когда всё тихо.

Он не не назвал ни одной фамилии, но мне этого и не требовалось. Я услышал всё между строк: слишком ровный, будто бы выученный и отрепетированный страх. Причем направленный отнюдь не на уездных чиновников. Кому-то «наверху» был нужен красивый итог.

Я продолжал писать, словно его слова меня не особо волновали, хотя именно ради этого разговора я и вёл Алексея Михайловича туда, куда он сам боялся заходить. Потому что если сверху от ревизора требуют тишины, значит, здесь, в уезде, чувствуют, что их прикрывают, и потому действуют смелее. А безопасный противник, уверенный, что за ним стоят, всегда наглеет. Но и ошибается он чаще, чем тот, кто боится.

Я уже понимал, что ключевая причина метаний Алексея кроется отнюдь в уездных чиновниках. Почти готов ручаться, что конфликт у него был с отцом.

А надломы в отношениях между отцом и взрослым сыном почти никогда не возникают сами по себе. За ними тоже, и даже в первую голову, всегда стоит чьё-то влияние или чья-то выгода. Мне хотелось прояснить это ради понимания всей расстановки сил.

— Кто любит, Алексей Михайлович? — мягко переспросил я.

Алексей заговорил тише, с заметным усилием подбирая слова.

— Мой папаша… — начал он и осёкся, проведя ладонью по лицу. — Неважно, простите, Сергей Иванович, но я не могу и не считаю правильным посвящать вас в дела личные, никак не связанные с нашей службой. Но… вы, верно, полагаете, что я изволю шутить? Думаете, что у меня нет оснований опасаться?

Я чуть сместил перо, чтобы строка легла ровнее, и не торопился отвечать, давая ревизору понять, что решение говорить или молчать остаётся за ним.

— Честно говоря, я не знаю, что именно вы думаете, — ответил я.

Ревизор будто решился и сделал шаг ближе к столу.

— Так вот, смотрите!

Он сунул руку за пазуху халата, вынул оттуда сложенную вдвое газету и осторожно развернул ее передо мной. Я отложил перо, чтобы не поставить кляксы, и перевёл взгляд на желтоватый лист.

Вверху газеты, среди мелких заметок, бросался в глаза заголовок:

«Ревизор погиб при пожаре в уездном городе. Причины не установлены».

Газета была потертой на сгибах и заметно помятой, я глянул вниз, на дату внизу колонки, и понял, что события обозначены прошлым годом. Значит, сюда уже приезжал ревизор и здесь же погиб.

Хм…

— А вы где эту газету взяли? — уточнил я, не скрывая уже делового интереса.

— Да вот… когда отлучался в уборную, совершенно случайным образом обнаружил в дверях своей комнаты, — пояснил Алексей. — Вот только вы же понимаете, что это не случайность.

Я и вправду не сомневался, что вся эта история с газетой возникла не случайно. Подобные приёмы давления были весьма удобны для тех, кто хотел держать ревизора в узде.

Как знать, при каких обстоятельствах погиб его предшественник, но одно вполне очевидно: насколько ловко эта смерть превращена в инструмент воздействия. Страх почти всегда разрастается быстро и парализует волю, его можно подкармливать и направлять.

Однако мне нужна была подпись под документом, и потому я перевёл взгляд снова на свой лист и молча довёл перо до последней строки. Перечитал написанное.

— Вы правы, — сказал я, пододвигая лист к Алексею. — Изложить лучше мягче, чем я задумывал поначалу. Прошу вас поставить свою подпись.

Алексей Михайлович склонился над бумагой и, шевеля губами, негромко прочёл написанное. Облизал пересохшие губы. Потом кивнул.

— Вы правы… в таких выражениях это можно подписать. Хорошо, что вы меня услышали.

Ревизор взял перо, и я заметил, как оно на миг дрогнуло в его пальцах. Он боялся, что после этого росчерка уже не будет ему пути назад. Но чёрная черта легла на лист ровно, как положено чиновничьей подписи. А вместе с ней словно захлопнулась дверь, за которой оставалась вся его прежняя нерешительность.

— Теперь отступать некуда, — негромко пояснил я. — Либо вы ревизор, либо же лишь безгласая закорючка.

Алексей медленно выдохнул, принимая сказанное как должное. Аккуратно сложил газету, убрал её снова к себе и устало потер виски.

— Что ж, тогда отдыхайте, Сергей Иванович, — сказал он немного спокойнее. — Завтра мы с вами отправимся к господину Голощапову и вручим ему официальный запрос.

В голосе ревизора всё ещё звучала тревога.

— Обязательно лягу, сразу после вас, — заверил я.

Ревизор быстро устроился на кровати, отвернувшись к стене, совершенно измученный минувшим днем. Через несколько минут его дыхание выровнялось, Алексей стал проваливаться в сон. Вскоре по комнате уже разнёсся храп.

Я ещё некоторое время сидел за столом, глядя на подписанный лист при свете свечи. Я хорошо понимал, что утро принесёт нам не просто разговор с городским головой. Это будет начало куда более жёсткой и опасной игры.

Я подождал немного, прислушиваясь к ночной тишине старого дома. Помимо посапывания Алексея, сквозь стены доносилось еле слышное поскрипывание балок и редкий вздох ветра в щели рамы.

Потом я вновь перевёл взгляд на лист, на котором уже стояла подпись ревизора. Под ней оставалось достаточно пустого пространства…

Я, не колеблясь, снова обмакнул перо в чернильницу, чувствуя, как тяжёлая бородка послушно напитывается густой, почти смоляной влагой.

Я дописал строки, выводя медленно и разборчиво: «Прошу зарегистрировать по входящему № немедля». Ниже, чуть отступив, добавил: «Копию сего запроса приобщить к ревизионному делу».

В этих двух коротких фразах было больше силы, чем во всех грозных оборотах, которые можно было бы вставить в сам текст.

Когда я закончил, то перечитал документ целиком. В деловой бумаге здешнего времени важна была не только точность, но и стройность языка. Именно в этом я, человек из иного века, только начинал разбираться, словно ученик, что вынужден осваивать чужую азбуку на ходу.

И в тот миг, когда я отложил перо, перед глазами снова возникло то странное, словно чуть мерцающее наложение поверх реальности, к которому я уже начал понемногу привыкать. Хотя и не доверял ему ни на йоту. Прямо в воздухе проступили сухие, чужие строки, будто выбитые на невидимой дощечке:

[ШТАМП: СРОЧНО]

[ПРАВОВАЯ ФИКСАЦИЯ]

Без регистрации в канцелярии документ силы не имеет.

Риск подмены при передаче через третьих лиц: высокий.

Вмешательства желательно избегать.

Я видел это яснее, чем собственные пальцы на столе, и понимал, что никто, кроме меня, этих слов не замечает. Табличка между тем медленно поблекла и исчезла, словно растворилась в воздухе. А я снова остался один в полутёмной комнате, где пахло воском, старым деревом и чуть кисловатыми чернилами.

Вызвать это явление по своей воле пока не получалось. Штуковина являлась тогда, когда ей было угодно, и уходила, не удосужившись объяснить, по каким законам живёт. Это раздражало меня не меньше, чем любая человеческая хитрость.

Но важнее всего было другое: вмешательства не требуется. Значит, ход событий, который я сейчас запускал, укладывался в некий допустимый для этой системы порядок.

От этой штуковины веяло такой знакомой, холодной равнодушной логикой, что я невольно усмехнулся в темноте. Подобное я видел и в своём веке…

Я аккуратно сложил лист, задул свечу и тоже лёг, позволяя усталости, наконец, одолеть меня.

Каким бы ни был этот невидимый порядок, цель у меня оставалась своя, вполне земная и ясная. И именно ради неё мне была нужна эта бумага в том виде, в котором она была составлена сейчас. Без неё утро могло превратиться в поражение ещё до того, как начнётся.

* * *

— Ну что же, Сергей Иванович, я, как вы изволили выразиться, готов к труду и обороне, — сказал ревизор с натянутой бодростью.

Он в третий раз повернулся к мутноватому зеркалу в простенке, поправляя ворот чистой, накрахмаленной рубахи. Ревизор уже успел пригладить волосы, сменить сюртук на более новый, с ещё не лоснящимися локтями. И теперь рассматривал себя с таким тщанием, будто собирался не на официальную службу, а на свидание в доме уездной барышни, где важна каждая складка и блеск каждой пуговицы.

Я считал опрятность необходимой, особенно для человека его положения, но в этой суетливой старательности чувствовалась отнюдь не служебная строгость. Это была попытка спрятать тревогу под внешней щепетильностью, и оттого всё это выглядело нарочито и почти даже жалко.

— Пойдёмте, — произнёс, наконец, Алексей Михайлович, словно поставив точку в собственных колебаниях.

— Пойдёмте, — согласился я, убирая в кожаную папку листы бумаги, перья и складную песочницу для подсушивания чернил.

Их я уже считал своими постоянными спутниками. Хотя и сам удивлялся, с какой быстротой привыкаю к этим предметам, будто пользовался ими всю жизнь.

Мы спустились по узкой деревянной лестнице с перилами, отполированными руками десятков постояльцев. Вышли из двухэтажного здания гостиницы «Орел», в котором снимали комнаты, прямо на улицу.

В этот момент я впервые увидел город при полном дневном свете, а не сквозь сумерки и огонь свечей. Передо мной открылась картина, к которой я не был готов ни по книгам, ни по обрывочным воспоминаниям прежнего обладателя этого тела.

Широкая, но неровная улица была утоптана до плотности едва ли не бетонной. По ней медленно тащились подводы с высокими колёсами. На обочине стояли низенькие деревянные дома с резными наличниками. Были лавки с вывесками, написанными густой краской, где буквы казались непривычно округлыми и будто тяжёлыми. Я заметил редкие фонари на столбах, ещё ненужные при свете солнца, выглядевшие здесь несколько чужеродно. И быстро представил, как, приставляя к каждому лесенку, их зажигает фонарщик.

Для меня видеть все это было… необычно. Я, как человек, впервые попавший в чужую эпоху, старался теперь же запомнить каждую мелочь. От запаха свежего навоза, хвостом тянувшегося от проехавшей телеги, до криков торговок у хлебной лавки…

Ведь без этих деталей невозможно по-настоящему понять мир, в который я угодил.

И почти сразу же я заметил другое, куда более важное. На нас смотрели. Явно не из праздного любопытства, как на всех приезжих, и даже не завистливо, поскольку одеты мы были хорошо. Смотрели пристально и оценивающе.

Мужик, опершийся на оглоблю, задержал взгляд из-под бровей. А пройдя ещё несколько шагов, я успел увидеть, как он негромко сказал что-то стоявшему рядом приказчику, и тот тоже посмотрел на нас. У лавки двое мещан умолкли, когда мы проходили мимо. А у калитки старуха, делавшая вид, что занята бельём, так и пялилась на ревизора, не поворачивая головы.

Я понимал, что происходит, на уровне инстинкта. Эти здорово потрепанные жизнью люди не хотели ни никаких перемен. Жилось им несладко, и если б и пришло что-то новое, то они не ждали от этого ничего хорошего. А появление в их уезде таких гостей, как мы, добрых новостей и не предвещало.

Здание, к которому мы подошли, было в два этажа из кирпича, с простым, но аккуратным фасадом. Оно выделялось среди приземистой деревянной застройки тяжестью и основательностью.

Над входом висела табличка с надписью «Городская управа», выполненная крупными, тщательно выведенными буквами.

Дверь была дубовая, с массивной латунной ручкой, истёртой до матового блеска.

По обе стороны от входа стояли два городовых в тёмных кафтанах. Оба сделали вид, что не обращают на нас никакого внимания. Однако я видел, как один из них выпрямился, когда ревизор поравнялся с крыльцом.

Мы остановились на мгновение перед ступенями, когда к крыльцу управы подкатила лёгкая дорожная бричка. В глаза бросились аккуратно вычищенные колёса и лаковая рессора. Кучер, ловко сдержав вожжи, помог выйти пассажиру. Из брички с важным видом сошёл Голощапов.

Ефим был среднего роста даже по нынешним меркам, но держался так, словно пространство вокруг само уступало ему дорогу и буквально стелилось под ноги. На нем был тёмный сюртук без единой складки, перчатки, которые он не спешил снимать, и трость, скорее для вида, чем по необходимости.

В его манерах было что-то показное, почти театральное. А уверенность Голощапова была выученной и потому особенно старательной.

— О, Алексей Михайлович, — произнёс он с мягкой улыбкой, чуть кивая, будто приветствовал старого приятеля, — как ваше самочувствие нынче? Надеюсь, ночь прошла спокойнее.

Я уловил это мгновенно: он говорил так, будто вчерашний вечер был всем известной и хоть и неприятной, но уже перевёрнутой страницей. Но именно в этой вежливости скрывалось куда больше смысла, чем в открытой грубости.

Меня же он окинул взглядом куда более долгим, чем того требовали приличия. В его глазах было раздражение, тщательно прикрытое учтивостью. Голощапов с первого же мгновения отметил во мне помеху, которая уже успела испортить тщательно выстроенный ход.

— Благодарю за участие в моём здоровье, — ответил Алексей Михайлович.

Ревизор чуть напрягся, очевидно, тоже услышав в этих словах скорее предупреждение, чем дружелюбие. Выражение лица у него стало натянутым, он весь подобрался. Ведь вопрос о здоровье здесь звучал двусмысленно и его вполне можно было понять как прозрачный намёк на то, что здоровье можно не только беречь, но и подправить в нужную сторону, если потребуется.

Голощапов улыбнулся шире, словно удовлетворённый тем, что подтекст был понят, и, слегка наклонив голову, добавил:

— Вы, я надеюсь, прибыли нынче с тем, чтобы завершить то, что по некоторым известным нам обоим причинам не было завершено накануне?

Голощапов говорил буднично, однако каждое его слово было выверено, чтобы оставить нужный осадок. Я ясно понял, что речь идёт о версии событий, которую он уже начал вшивать в действительность. Вчера ревизор был «нездоров» и не смог исполнить обязанность. Следовательно, сегодня Алексей Михайлович должен быть благодарен за возможность всё уладить без лишнего шума.

Хитро…

Голощапов ловко ставил рамку вокруг ситуации. Разумеется, в этой рамке заранее подразумевалось, что если вчера ревизор был не в форме, то сегодня ему надлежит быть покладистым.

Я ясно видел, что такая манера Голощапова, мягкая улыбка и показная любезность, была не чем иным, как хорошо отработанным приёмом. Рассчитанным на то, чтобы поставить человека в положение виноватого ещё до того, как тот успеет возразить.

Смысл был прост и прозрачен: Голощапов делал вид, будто вчерашнее произошло по одной лишь слабости ревизора. Разумеется, все видели, как тот «утратил надлежащее состояние». Ну а теперь от одного только доброго расположения Голощапова зависит, будет ли это забыто…

По ревизору было видно сразу — клюнул. Он поплыл, слишком хорошо понимая намёки и ясно представляя, что будет, если поползут слухи. На одно короткое мгновение мне даже показалось, что Алексей Михайлович готов отступить и сделать вид, будто никакого запроса не существует. А мы пришли лишь для того, чтобы поставить подпись под заранее приготовленными бумагами и тихо разойтись.

— Ну пойдёмте же, Алексей Михайлович, всё подпишем-с, всё устроим-с, и будет вам покой, — продолжал Голощапов с той же мягкостью.

Он, словно между прочим, положил руку ревизору на плечо, якобы в жесте дружеской поддержки. Я же видел, что так мужчина берет ревизора под контроль.

И понял, что если сейчас промолчу, то весь наш план пойдет прахом. Следовало удержать инициативу в первые же минуты.

— Алексей Михайлович, вы, кажется, запамятовали упомянуть господину городскому голове, что у вас к нему имеется важный разговор по служебному делу, — невозмутимо обозначил я.

Ревизор вздрогнул и торопливо пробормотал, не поднимая глаз:

— Ах да… разумеется…

Голощапов сразу переменился. Улыбка осталась, но смотрелась уже натянутой. Голос же, напротив, сделался суше, в нём проступила скрытая жёсткость.

— То есть вы изволите сказать, что явились не для того, чтобы утвердить необходимые бумаги? — делано удивился он, обращаясь к ревизору.

— Сначала… сначала мне надобно вам кое-что сообщить, — неуверенно выдавил из себя Алексей Михайлович.

Голощапов ничуть не растерялся.

— Ну что ж, пойдёмте-с, — отозвался он, мгновенно принимая решение.

Повернувшись к стоявшему неподалёку слуге, он буднично добавил:

— Проведи господина ревизора ко мне в кабинет, а этого господина… — он кивнул в мою сторону, — отведи к купеческому писарю, пусть подождёт там.

Я отметил про себя, насколько чисто и грамотно это было сделано. Внешне это была всего лишь соблюдение приличий и разделение обязанностей. Но по сути… я понимал, что это попытка нас разделить, разорвать связку между ревизором и мной.

Голощапов хотел изолировать Алексея, пока документ остаётся у меня. Тем самым он желал перехватить ситуацию ещё до того, как бумага будет хотя бы формально введена в оборот.

Голощапов тотчас увёл ревизора в сторону, а меня оставили наедине со слугой. Очевидно, за этим последует попытка развести и каждого обрабатывать по-своему…

Я проводил их взглядом и увидел, как Алексей Михайлович на мгновение обернулся, будто хотел убедиться, что я ещё здесь.

— Прошу, сударь, — сказал слуга Голощапова, уже знакомый мне прежде Иван, склоняясь с подчеркнутой учтивостью.

Он жестом указал на вход в здание управы. Говорил слуга со мной с подчеркнутой вежливостью, почти ласково. Очевидно, Иван прекрасно знал своё дело.

Мы вошли под своды каменного коридора, и я невольно отметил про себя, как устроено всё внутри. Здесь были широкие, стертые сотнями сапог доски пола, стены, побеленные довольно грубо, и длинная лавка для ожидающих. Тут же, в углу, стоял высокий стол, за которым переписывали бумаги два молодых писаря с гусиными перьями.

— Его превосходительство городской голова велели передать, что сия голубчика проводят к господину Мерзликину, — обратился слуга к одному из молодых.

Писарь, не поднимая головы, ответил:

— Туда, — он махнул пером в сторону дальнего коридора.

В следующий миг мне стало ясно, что ни к какому Мерзликину мы не пойдём. И когда слуга, вместо того чтобы пойти туда, куда указал писарь, повернул в узкий проход, я окончательно в этом уверился.

— Пойдёмте, — повторил Иван, не оборачиваясь.

В его голосе я уловил нетерпеливую нотку.

— Пойдемте, — я ответил вежливой улыбкой, не показывая, что догадался, что на самом деле происходит.

А происходило то, что меня собирались задержать, напугать или просто запереть на четверть часа где-либо. Одной четверти часа было вполне достаточно, чтобы в кабинете Голощапова ревизор подписал все бумаги…

Мои опасения подтвердились почти сразу, стоило слуге свернуть из коридора в узкий проход. Там уже не было ни лавок для ожидания, ни дверей с табличками…

Он толкнул плечом низкую дверь, впустил меня внутрь и, не спрашивая, вошёл следом. После притворил створку плотно и щелкнул засовом. Этот звук оказался красноречивее любых слов.

Комната оказалась подсобной. В углу стояли вёдра с мутной водой, у стены прислонены метлы и какие-то связки тряпья. На крючьях висели старые армяки, а в проёме маленького окна дрожал серый дневной свет, делая всё вокруг ещё более убогим и тесным.

Я оглядел помещение быстро, не подавая виду, что уже вполне уразумел, куда меня привели, и отметил для себя каждую мелочь. Расстояние до двери, низкий потолок, тяжёлую скамью у стены, к которой можно прижать человека, если понадобится… Заметил и черенок от лопаты, прислонённый в углу, будто оставленный здесь нарочно.

Слуга снова заговорил, но слова его уже звучали грубее.

— Вы, голубчик, видать, человек неразумный, — проговорил Иван, подходя ближе и бросая на меня косой взгляд. — А коли неразумный, так, стало быть, и объяснять надобно вам иначе, дабы вразумить вашу дурную головушку.

Я сделал вид, что удивлён, и простодушно развёл руками, будто и впрямь не понимал происходящего.

— Так мы же, братец, к господину Мерзликину шли, — сказал я. — Бумагу подать, как и велено.

Иван усмехнулся коротко и зло. Протянул руку к черенку, обхватил его ладонью и медленно начал поворачиваться ко мне, уже не скрывая намерения.

— Сейчас я тебе и бумагу подам, и разуму научу, — процедил он сквозь зубы. — Ишь ты, какой выискался…

Но к такому повороту я был готов с той самой секунды, как услышал щелчок задвижки. Я шагнул навстречу, опередив его движение. Ребро ладони опустилось Ивану точно по боковой части шеи, метя в блуждающий нерв.

Слуга вздрогнул, выпустил черенок, и тот с сухим стуком упал на пол. Я отступил на полшага, наблюдая, как он, пошатываясь, прижимает руку к шее, теряя при этом ориентацию и чувство пространства.

Быстро нагнулся, поднял с пола обронённый им черенок — и удар в затылок поставил точку.

БАМ!

Я рассчитал силу ровно настолько, чтобы слуга обмяк и тяжело осел на дощатый пол, словно мешок с ветошью, брошенный в угол.

Присел рядом, нащупал пальцами пульс на шее, выждал несколько ударов сердца и убедился, что он жив.

В комнате стояли две кадки, одна с мутной водой, в которой плавали тряпки, другая же почти пустая. Рядом лежал кусок серого мыла. Я зачерпнул воду ковшиком, плеснул её на доски у порога и растёр подошвой, чтобы поверхность стала скользкой.

Затем осторожно подтащил слугу ближе к этой лужице, чтобы всё выглядело правдоподобно даже для самого придирчивого взгляда.

Поскользнулся, потерял сознание, очнулся…

Оглянувшись, я понял, что и этого не вполне достаточно, и судьба и окружающая обстановка посылает мне алиби получше и, можно точно сказать, покрепче, чем мыльная вода.

На скамье стояла бутыль с мутноватой жидкостью внутри. Я взял бутыль, откупорил пробку и довольно кивнул — то, что надо. Так мое алиби будет железобетонным.

Когда я уже ставил всё на место, дверь за спиной вдруг дёрнули, потом ещё. Я на миг задумался — стоит ли открывать? Впрочем, и прятаться не было никакого смысла.

Я отодвинул засов и открыл.

На пороге показалась пожилая женщина в застиранном платке, в грубом сарафане и с узелком тряпья в руках. Я быстро смекнул, что передо мной прислуга, убиравшая помещения управы.

Ее глаза, едва только она увидела распростёртое на полу тело, расширились. Сухие тонкие губы уже начали было размыкаться для крика. Но закричать я ей не дал. Резко сблизился, прикрыл ей ладонью рот и наклонился так, чтобы она слышала отчётливо каждое сказанное слово.

— Тише, матушка, — прошептал я. — Человеку худо стало, поскользнулся, головой ударился, не до крика теперь, ну как сердце встанет. Бегите-ка лучше к дохтуру, да поскорее, вот тогда помощь будет настоящая.

Женщина смотрела на меня несколько мгновений, будто решая, верить ли. Затем перевела взгляд на лежащего, увидела мокрые доски и ведро с водой. А потом и откупоренную бутыль…

Я уже убрал руку от ее лица.

Женщина дёрнулась и попыталась отстраниться, глаза у неё забегали.

— А вы кто таков будете, сударь?..

— Мы — писарь при ревизоре, — сказал я. — Да не стойте же столбом: дохтура сюда!

Женщина перекрестилась и, подхватив подол, выбежала из комнаты. Уже на пороге я окликнул её, и она остановилась, тяжело дыша.

— А скажите-ка мне, где тут кабинет городского головы? — спросил я.

— По коридору налево, сударь, да потом к окну и направо, там дверь с медной дощечкой, — ответила она быстро и кинулась прочь.

Я снова остался один, оглядел ещё раз комнату, убедился, что всё выглядит так, как и должно выглядеть при неудачном падении. И только после вышел в коридор и двинулся в указанную сторону.

Коридор управы был узким, доски под сапогами отзывались сухим треском. Я шёл медленно, считая шаги.

Наконец увидел дверь с тёмной медной дощечкой и понял без всяких надписей, что это именно тот кабинет, который мне нужен.

Я остановился, наклонился ближе и, прислонившись ухом к холодной филёнке, различил голос Голощапова.

— Вы же понимаете, Алексей Михайлович, — говорил Ефим размеренно, — если ныне подать официальный запрос, дело неминуемо затянется. А это, согласитесь, никому не нужно, и вы, думаю, без меня это прекрасно разумеете. Подумайте сами, насколько выигрышнее будет выглядеть ваша служба, если проверка будет закрыта вчерашним днём! Сие покажет вас как быстрого, решительного чиновника….

Голощапов сделал короткую паузу, и я представил, как ревизор сидит перед ним, комкая в пальцах край платка или рукав сюртука.

— А посыльный, Алексей Михайлович, — продолжил Голощапов, — уедет по сроку. Бумаги должны лечь на стол в губернии вовремя, иначе там решат, что вы сорвали службу. А это уже не уезд решает, любезный, это уже будет совсем иной разговор.

Я невольно усмехнулся про себя, потому что приём был ясен до последней нитки. Голощапов рисовал ревизору будущее, в котором всё будто бы складывалось само собой против него. В том случае, конечно же, если Алексей Михайлович сделает «неудобный» шаг.

— Господин Голощапов, — ответил ревизор с запинками, но всё же достаточно отчётливо, — мой писарь сей момент уже подает бумаги через вашего писаря.

— Что вы, уверяю вас, — ответил тот он, — никакие бумаги он подавать не будет. Я полагаю, после чашечки чая у господина Мерзликина ваш писарь станет куда более сговорчивым…

Я выпрямился, взялся за ручку и без стука распахнул дверь. Кабинет был просторный, с высоким потолком, обитым потемневшими от времени досками. У стены стоял массивный письменный стол, заваленный стопками дел. В углу, под образами, теплилась лампада, отбрасывая тёплый, но неровный свет.

Алексей Михайлович сидел на стуле перед столом и, заметив меня, будто ожил, в его глазах мелькнуло нечто похожее на облегчение.

Голощапов даже не повернул головы сразу, будто демонстрировал, что моё появление для него — пустяк. Но затем он медленно перевел взгляд на меня. В глазах заискрилось раздражение.

Я сделал шаг к столу, ощущая, как под ногой чуть скрипнула половица.

— Мы до купеческого писаря не дошли, — улыбнулся я. — Извольте простить за дерзость, но я счёл за благо передать бумагу непосредственно вам.

Я положил лист на край стола так, чтобы он оказался перед глазами Голощапова и ревизора одновременно.

— И покорно прошу зарегистрировать сие по входящему номеру немедля, при свидетелях. Журнал поступающих сообщений здесь, полагаю, ведётся исправно. А по журналу, как известно, спрашивают не только с писаря… но и с того стола, где бумага принята.

Всё ещё придерживая лист, я продвинул его к Алексею Михайловичу, тем самым давая ему возможность завершить то, что должен был сделать он сам. Ревизор перехватил написанный мною запрос не сразу, его пальцы едва заметно задержались на краю стола. В этот краткий миг он будто окончательно решался. Но спустя мгновение всё же потянул документ к себе и гордо выпрямился.

Голощапов до того сидел с видом учтивого хозяина, позволявшего гостю чувствовать себя почти приятелем. Теперь же он чуть вскинул бровь и посмотрел на ревизора с выражением сожаления.

— Так мы, стало быть, всё-таки пойдём по иному пути, отличному от благоприятного? — спросил он, будто говоря о каком-то досадном недоразумении между уже хорошо знакомыми людьми, почти что приятелями.

Алексей Михайлович вздрогнул от того, как это было сказано. В нарочитой мягкости угадывалась угроза. Ревизор поколебался лишь мгновение, после чего протянул запрос через стол.

— Сей запрос вручаю вам господин городской голова! — выдал Алексей.

Голощапов, с тем же размеренным достоинством, принял его в руки.

— Ну что ж, Алексей Михайлович, раз это ваше решение, — делано вздохнул Ефим, будто принимал на себя бремя чужого упрямства, — то кто я такой, чтобы ему противиться.

Голощапов развернул лист, расправил его ладонью и почти сразу же сменил тон, переводя всю свою речь на язык сухой и канцелярский.

— Однако, — продолжил теперь он, — поскольку мы с вами, скажем так, переходим из приятельского формата отношений к формату сугубо деловому…

Голощапов медленно поднял взгляд на ревизора.

— Я вынужден буду спросить вас об основаниях для подобного запроса, — сказал он, медленно проводя ногтем по документу. — Всё-таки вы его уже единожды подавали, едва лишь прибыли в город. И в прошлый раз я, признаюсь, не заметил там никаких ссылок. Ни на устав, ни на действующие предписания.

Алексей на этих словах заметно растерялся. Я видел, как его взгляд метнулся в сторону, будто он искал там опору, которой не находил. В самом деле, очевидно, ни устава, ни ссылок он прежде не вписывал. Не вписал бы и в этот раз… когда ревизор подписывал документ, ничего подобного там все еще не было.

Голощапов же, словно бы невзначай, добавил, не поднимая глаз от текста:

— После вчерашнего недомогания, разумеется, сие допущение понятно… но форма, знаете ли, есть форма.

Он недвусмысленно давал понять: мол, вполне ясно, что человек, который ещё вчера был слаб и почти не владел собой, едва ли способен на здравое решение сегодня. Подчеркивал, что вся эта бумага — сплошная ошибка.

Но при этом показно опустил взгляд к листу. Голощапов читал поданный запрос, и читал медленно и внимательно. Я видел, как его взгляд задерживается на каждой строке. Он явно выискивал лазейку — малейшую небрежность, за которую можно было бы ухватиться и обратить всё происходящее против нас.

Но потом бровь Голощапова приподнялась, пусть лишь на волос, едва заметно для постороннего взгляда. Он негромко кашлянул в кулак, будто стараясь скрыть внезапное раздражение.

Взгляд городского головы, наконец, дошел до того места, которое я вписал уже после проставленной ревизором подписи.

Впервые за всё время, что я за ним наблюдал, Голощапов утратил ту уверенную инициативу, с которой прежде вёл разговор.

Я не стал дожидаться, пока неловкость, повисшая в кабинете, окрепнет, ухватил момент за хвост и заговорил сам.

— Как видите, господин Голощапов, Алексей Михайлович всё это учёл и уже исправил прежние неточности, — обозначил я.

Под столом я едва заметно коснулся носком сапога ноги ревизора. Алексей Михайлович вздрогнул, но понял меня верно.

— Д-да… дополнил, — скомкано подтвердил ревизор.

Голощапов украдкой покосился на меня, и я увидел, как его взгляд меняется. Ещё минуту назад он держал меня за ловкого, но всё же второстепенного человека, приживалу при ревизоре. Однако теперь в глазах главы появилось внимательное и холодное мерцание.

Впрочем, Голощапов был слишком опытен, чтобы позволить этому пониманию прорваться наружу. Он взял себя в руки почти мгновенно. Лицо вновь приобрело выражение чинной благожелательности.

— Так-так… всё вижу, — проговорил он, аккуратно сложив лист. — Это, разумеется, уже иной разговор. Однако принять бумаги лично я всё же не смогу. Иной порядок. Подобные документы проходят в установленном порядке…

— С занесением в журнал входящих немедля, — добавил я. — Сие требование прямо указано в тексте.

Алексей Михайлович, ещё недавно колебавшийся, теперь подобрался. Голощапов же едва заметно усмехнулся, выдавая своё презрение одним лишь блеском глаз. Нас он видел, как двух мальков, попавший в его пруд с пираньями.

— Разумеется, — мягко сказал голова. — Если бы вы изволили дойти до господина Мерзликина, а не врываться вот так в мой кабинет… То всё было бы устроено с надлежащей последовательностью.

Этими словами Ефим ловко выставлял все так, будто никакого сопротивления с его стороны и не было. Ну а вся задержка проистекла лишь из нашей собственной поспешности и нарушении порядка.

При этом я отчётливо видел, что Голощапов для чего-то тянет время. Он ещё несколько мгновений посидел, держа документ перед собой. Затем с тем же невозмутимым видом поднялся, обошёл стол, взял лист в руку и, слегка отворив дверь, указал в сторону коридора.

— Пройдёмте-с, — учтиво предложил он. — Я, пожалуй, поспособствую тому, чтобы вы избежали излишних проволочек.

Мне же было ясно, что он желает контролировать наш каждый шаг и каждое слово. Контроль для него сейчас значил не меньше, чем сама бумага.

Алексей Михайлович бросил на меня быстрый, почти растерянный взгляд. В глазах застыл немой вопрос — соглашаться ли на это? Не оборачивается ли предложенная учтивость ловушкой?

Я ответил ему едва заметным кивком.

— Да, пойдёмте, — согласился ревизор, уже обращаясь к Голощапову. — Благодарю вас за участие.

Мы вышли из кабинета главы и двинулись по коридору. Больше никто ничего не говорил, единственными звуками были поскрипывания половиц под ногами.

Остановившись у двери искомого кабинета, Голощапов постучал коротко и властно. И, не дожидаясь ответа, распахнул створку. Мы вошли следом, и я огляделся, сразу понимая, где оказался.

За длинным столом у окна молодой писарь с жидкими усишками сидел, разложив перед собой листы. Но перо его в эту минуту было отложено, а сам он увлечённо разглядывал что-то на ладони, будто ловил в ней невидимую пылинку. У печи, где на кирпичах стоял закопчённый самовар, другой писарь, постарше, потягивал остывший чай из стеклянного стакана в подстаканнике. В углу, возле шкафа с делами, третий перебирал папки медленно и лениво, скорее для вида, чем по необходимости.

Но лишь стоило Голощапову переступить порог, как всё изменилось в одно мгновение. Жидкоусый схватился за перо и с преувеличенной поспешностью склонился над бумагой. Старший отодвинул стакан подальше и принялся шарить по столу, изображая, будто давно уже ищет какую-то важную бумагу. Тот же, что стоял у шкафа, вдруг стал вынимать папки одну за другой, так старательно, будто от этого зависела судьба всего уезда.

От взгляда не ушло и другое. После короткого кивка Голощапова один из мужчин, худощавый, с сероватым лицом и бегающими глазами, юркнул в боковую дверь, ведущую, как я понял, в соседнее помещение.

Где-то у окна прозвучал приглушённый шёпот:

— Опять ревизия…

Эти люди давно уже привыкли воспринимать подобные визиты как тревожный знак, понятный всем без объяснений.

Собственно купеческий писарь сидел за отдельным столом ближе к стене. Это был мужчина лет сорока, плотный, с тщательно приглаженными волосами и круглым, почти благодушным лицом с выражением постоянной настороженности. Перед ним лежала раскрытая амбарная книга, которая и была журналом, рядом — песочница для просушивания чернил, нож для разрезания писем и несколько аккуратно сложенных пакетов.

— Лев Виссарионович, мы вас на секундочку отвлечём, — привлек его внимание Голощапов.

Мерзликин тотчас поднялся со своего места, чуть не опрокинув стул.

— Разумеется, ваше высокоблагородие, я весь в полном вашем распоряжении.

— Нам бы тут бумажку-с одну зарегистрировать, по очереди, — продолжал Голощапов учтивым тоном.

Всё это делалось ровно и при этом не спеша. Он положил документ на край стола купеческого писаря аккуратно, даже бережно. Этим жестом глава явно подчеркивал свою расположенность к делу ревизора, а заодно своё полное содействие

Но потом Голощапов, стоя у стола, на одно лишь мгновение изменил положение руки, будто поправляя манжету. При этом его взгляд скользнул в сторону Мерзликина. Жест был ничтожен, но Лев Виссарионович понял его безошибочно.

Ревизор же ничего не заметил, он смотрел на журнал и на песочницу. На лице Алексея Михайловича по-прежнему светилась вера в правильность порядка и в то, что раз дело начато по форме, то и завершится оно как надо.

Мерзликин же, уловив поданный знак, вдруг переменился. Он склонился над столом с чрезмерным усердием, стал перекладывать бумаги, перелистывать журнал. Вдруг нахмурился, будто наткнулся на неожиданную трудность.

— Чудно… только что ведь была здесь… — прошептал он.

Потянулся к другому концу стола… пошарил там рукой. Нашел перо, но потом обнаружил, что оно «пишет плохо», стал рассматривать кончик, подносить его к свету. Затем снова начал шарить взглядом по столу…

В этом фарсе чувствовалась неуклюжая, но упорная попытка выиграть минуты, если не парочку четвертей часа.

— Где же журнал… — забубнил Мерзликин.

Я не стал прерывать его сразу. Напротив, позволил представлению продолжаться. Затем сам протянул руку и взял с края стола толстый журнал, который он якобы не мог найти.

— Вот, пожалуйста, вы, должно быть, это ищете, господин Мерзликин, — я подал ему журнал с тем видом, что помогаю из простой вежливости.

Тот вздрогнул, взял журнал и тут же закивал с чрезмерной поспешностью.

— Ах да, да, благодарю вас покорно, вы так внимательны… — залепетал он, и на лице его появилось натянутое подобие улыбки. — Представляете, у меня нынче уж совсем голова неясна, будто уж ночь на двор пришла, день тяжёлый, бумаг множество, всё в беспорядке…

Он говорил торопливо, оправдываясь и, очевидно, прекрасно чувствуя, что его оправдания звучат неубедительно. Однако остановиться Лев не мог, потому что иначе пришлось бы замолчать и приступить к делу.

Я чуть кивнул, давая понять, что объяснения его приняты.

— Ну, в таком случае, полагаю, теперь вам уже ничто не мешает внести документ в журнал.

Каждое из последних слов я позволил себе выделить голосом — не слишком напористо, но всё же доходчиво. Формально у Мерзликина не оставалось ни одной причины отложить регистрацию. Теперь журнал был перед ним, перо лежало рядом, песочница стояла на своём месте, а чернильница была полна.

Лев Виссарионович застыл, держа журнал на весу, и медленно поднял глаза на Голощапова. Тот стоял неподвижно, лицо главы оставалось таким же спокойным и безучастным.

Никакой подсказки, очевидно, на этом лице не уловив, Лев Виссарионович уже взял перо, обмакнул его в чернила и даже наклонился над журналом. Кончик пера завис над строкой, где должен был появиться входящий номер.

В эту секунду тишина в кабинете стала почти осязаемой. Присутствующие, сами того не желая, затаили дыхание. Казалось, если б пролетела муха, то это сравнимо было б с явлением коня бледного, апокалиптического.

Я видел, как дрогнули пальцы Мерзликина и как чернильная капля собралась на кончике пера, готовая сорваться на бумагу…

И именно в это мгновение дверь кабинета распахнулась так резко, что створка ударилась о стену. Несколько писарей вздрогнули и разом подняли головы. На пороге стоял слуга Иван с перевязанной головой. Из-под грязной, поспешно намотанной тряпицы проступало тёмное пятно. Лицо мужика было искажено не то болью, не то торжеством. Он тяжело дышал, будто бежал сюда без остановки, и за его спиной, почти вплотную, возник городничий.

Иннокентий Карпович вошёл неторопливо, тяжёлым взглядом окидывая канцелярию. Он был высок, широкоплеч, в тёмном мундире, застёгнутом наглухо. Я узнал его сразу: это был тот самый человек, что присутствовал в бане вчера, когда Алексея Михайловича напоили и пытались склонить к подписи, пользуясь его беспамятством. Уже одного этого было достаточно, чтобы понять — пришёл он не ради справедливости.

За ним вошли ещё двое из полицейского управления, в серых шинелях. Один остался у самой двери, не отступая ни на шаг, второй встал у стены так, что проход к коридору оказался под их прямым взглядом.

По кабинету прокатилось движение, похожее на рябь по воде. Один писарь поспешно уткнулся в бумаги, словно надеясь стать невидимым. Другой встал из-за стола, не зная, то ли приветствовать начальство, то ли и дальше сидеть. Третий неловко отступил к стене, освобождая проход.

Мерзликин так и застыл с пером в руке, а Алексей Михайлович медленно обернулся. Появление городничего застало его врасплох.

Мне же всё стало ясно в ту же секунду, как только я увидел перевязанную голову слуги. Он побежал за защитой, и бежал именно к тому, кто мог эту защиту дать. Ну а заодно собирался сполна использовать повод так, как будет выгодно всей этой связке.

Интересно даже — Иннокентий Карпович каждый раз на такие мелкие дела пребывает лично?

Я слишком хорошо понимал, чем это закончится. Если меня сейчас уведут «для разбирательства», запрос так и останется незарегистрированным. А без входящего номера он юридически не существует. Ревизора объявят растяпой, неспособным к государственной службе, и уже завтра отправят в губернию «для освидетельствования». После этого сюда пришлют другого. Попонятливее.

Слуга, будто только и ждал этого момента, выставил напоказ перевязанную голову.

— Он это сделал, ваше высокоблагородие, — с хриплой поспешностью проговорил Иван, тыча в меня пальцем. — Он меня в подсобке, в правом крыле… черенком по затылку, вот так-с! Чуть не убил!

В комнате что-то ощутимо изменилось. Несколько писарей переглянулись. Мерзликин опустил перо на стол, вовсе забыв о журнале.

Алексей Михайлович замер. Я видел, как на его виске выступила испарина, как дрогнул кадык. Он медленно сжал пальцы в кулак — слишком медленно, будто проверяя, слушаются ли они его ещё.

Городничий посмотрел на слугу всего одно мгновение и уже впился глазами в меня.

— Нападение на человека в здании управы при служебном разбирательстве, — процедил Иннокентий Карпович. — Дело серьёзное. До выяснения вы, сударь, отойдёте в сторону и не будете вмешиваться в действия писарей.

Двое у двери переступили с ноги на ногу. Один из них уже сделал шаг в мою сторону.

В этот момент у меня виске кольнуло так, будто мне в череп вставили иглу. На мгновение линии в комнате поплыли, звуки стали глухими — и в голове вспыхнуло:

[СУБЪЕКТ]

Иннокентий Карпович. Городничий.

Характеристика: жестокий.

Ожидания: польза 30 / вред 70

[РЕКОМЕНДАЦИЯ]

Немедленная уступка для снижения эскалации.

Вероятность силового задержания при сопротивлении: высокая.

Хм… предложение казалось фарсом. Но если система действительно видит не вероятность, а траекторию событий, значит, где-то в этой уступке скрыт ход, который я пока не вижу. И если я его не найду сейчас — дальше думать уже будет некогда.

Если я хотел сделать из этой штуковины в моей голове себе помощника, нужно было учиться им пользоваться. Практическим путем, ведь иного не оставалось.

Уступка… Что эта штука имеет в виду? Поднять руки да сдаться на милость? Я принял решение не спорить с рекомендацией впрямую, а повернуть её так, чтобы она работала на меня.

— Готов дать объяснение, — обозначил я.

Городничий даже не кивнул, только перевёл взгляд на своих.

— В управление. Там и объяснишь, — бросил он, и один из городовых уже двинулся ко мне.

Если меня сейчас уведут, в управе тут же «случайно» исчезнет журнал, а ревизор останется один — и его сомнут…

Значит, вот как.

Рекомендация «уступить» в чистом виде вела ровно туда, куда и должна была вести — к изоляции. Я принял это к сведению и понял, что задержал взгляд на таблице неподвижно дольше, чем нужно.

Мерзликин посмотрел на меня с явным беспокойством.

— Сударь… вам дурно? — вырвалось у него.

Я слегка качнул головой, давая понять, что вопрос неуместен.

Голощапов же стоял в стороне, с тем же непроницаемым выражением лица, словно всё происходящее не имело к нему никакого отношения. И это было правдой лишь отчасти. Голова действительно не знал всей подоплёки появления слуги. Как и не знал, откуда взялась повязка на голове того. Но сориентировался глава удивительно быстро, и сделал это так, что внешне всё выглядело почти благопристойно. Он чуть развёл руками, будто искренне поражён происходящим. С мягким, почти укоризненным выражением лица, которое у него выходило особенно убедительно, глава выдал:

— Да полноте, господа… да что вы такое говорите, это, верно, недоразумение какое-то. Быть ведь такого не может. В моей управе, при моей службе… да чтобы подобное произошло? — Ефим даже покачал головой, будто возмущённый до глубины души.

Слуга, почуяв поддержку, оживился мгновенно. Иван шагнул вперёд, придерживая повязку на затылке, и заговорил сбивчиво, но с такой горячностью, что весь кабинет невольно обратилась к нему.

— Он это… он меня заманил, ваше высокоблагородие… в подсобку, а там как ударит черенком, так что и свет померк, — голос у слуги дрожал от возбуждения. — Едва душенька моя не отлетела к господу.

При каждом слове он бросал на меня торжествующий взгляд, будто уже считал дело решённым.

В виске снова кольнуло, короче, чем прежде.

[КОРРЕКЦИЯ ПРОТОКОЛА]

Условие: уступка допустима только при наличии фиксации и свидетеля.

Изменение тактики: уступка через юридическое ограничение.

Ага. Это уже было ближе к делу. Хотя ясности работы этой штуковины внутри моей голове это не добавляло — эксперимент оказался явно неудачным.

— Объяснение я дам здесь, — отрезал я. — При господине ревизоре. И с занесением в журнал. Сейчас.

Я заметил, как несколько писарей переглянулись. Мерзликин же нервно провёл пальцами по краю стола, пытаясь заставить исчезнуть журнал и перо, которые ещё минуту назад были самым важным предметом в кабинете.

Регистрация документа стремительно отходила на второй план, и это было именно то, чего добивались.

Я понимал, что если позволю разговору и дальше катиться по этой колее, то вскоре всё будет вращаться исключительно вокруг «нападения», а не вокруг бумаги.

— Боюсь, этому голубчику привиделось, — уверенно продолжил я, глядя на слугу с повязкой.

Иван опешил, явно не ожидая, что я отвечу вот так, как говорили в моей современности, наездом.

— Скажите-ка мне, любезный, — продолжил я, — где именно, по вашим словам, я на вас напал?

Слуга, ободрённый прежней поддержкой городничего и Голощапова, не задумываясь, выпалил:

— Всё случилось в подсобном помещении-с, что в правом крыле, там, где вёдра стоят, едва мы там оказались, вы же меня и как ахнете по голове…

Ну вот и прекрасно, он сам всё это сказал.

— А это у нас, по-вашему, какое крыло? — тут же перебил его я.

Слуга на секунду замялся:

— Левое…

— Тогда, голубчик, я могу сказать вам одно: вы на меня клевещете, и никак иначе ваши слова расценить не имеется возможности! — выдал я.

Иван, ещё недавно говоривший с напускной уверенностью, вдруг задышал часто и неровно. Он выкрикнул, почти срываясь на визг:

— С чего бы это мне на вас клеветать, сударь, да я вас и в глаза-то прежде не видывал, а вы…

Я не дал ему договорить, ведь каждая лишняя фраза только размывала суть. Мне же нужно было, чтобы всё стало кристально ясно и для него, и в особенности для тех, кто стоял вокруг.

— Потому что вам был дан совершенно определённый приказ от господина городского головы, — сказал я, не сводя взгляда с лица слуги. — Приказ проводить меня в кабинет господину купеческому писарю, который, между прочим, находится здесь, в левом крыле здания. И я ещё тогда удивился, отчего вы, вместо того чтобы исполнить прямое распоряжение своего начальства, повели меня совсем в другую сторону. Однако ж пошёл за вами, да и на помощь позвал, когда вы непотребствами занялись.

Я видел, как несколько писарей, притворявшихся до этого занятыми бумагами, украдкой подняли головы. Теперь они прислушались внимательнее. Мерзликин и вовсе замер, будто боясь шелохнуться.

— А теперь, — продолжил я, — чтобы хоть как-то оправдать тот факт, что столь простое и понятное поручение вы не исполнили, вы начинаете придумывать небылицы про нападение. Между тем достаточно просто посмотреть на вашу рубаху, — я кивком указал на внешний вид слуги. — Видите ли, пятна взмыленной воды на полотне уже подсохли. А значит, вы, скорее всего, поскользнулись сами, в подсобке, где наверняка стоят вёдра и тряпьё.

Слуга молчал, но в его взгляде ещё металось отчаянное упрямство. Иван чувствовал, что тонет, но всё ещё надеялся ухватиться хоть за соломинку.

— И более того, — добавил я, — от вас явственно тянет запашком. Вы, часом, туда ходили не для того чтобы утолить, гхм, жажду, вместо того чтобы исполнять приказ? Господин Голощапов, — я обернулся к городскому голове, — вы и сами можете это ощутить, если только пожелаете. И, право же, скажите, зачем бы мне было самому идти в правое крыло и там на кого бы то ни было нападать, когда подать бумагу в канцелярию в левом крыле было прежде всего в моих интересах?

Голощапов, до того державшийся с нарочитой невозмутимостью, заметно побледнел. Губы главы на миг сжались в тонкую линию, а в глазах мелькнул шок, который он тут же постарался спрятать, но скрыть до конца не сумел.

Я не дал тишине разрастись до липкой паузы, в которой всегда рождаются чужие решения. Вместо этого я продолжил говорить.

— Разумеется, я готов понести всякое взыскание, какое вы сочтёте справедливым, — заверил я, глядя сперва на Шустрова, а затем на Голощапова. — Если полагаете нужным задержать меня — извольте. Я не стану противиться. Но прошу помнить, что я нахожусь при ревизоре в служебном исполнении. А господин ревизор, как вам известно, есть представитель губернской власти. Стало быть, всякое насильственное вмешательство в его работу и в работу лиц, ему содействующих, выходит уже далеко за пределы уездного разбирательства и возможно дойдут до самого генерал-губернатора!

Смысл сказанного был ясен каждому, кто хоть сколько-нибудь понимал устройство власти. Я видел, как Иннокентий Карпович напрягся, в его глазах мелькнул холодный расчёт. Шустров слишком хорошо знал, чем может обернуться неосторожный шаг против человека, действующего под эгидой ревизии.

Голощапов, уловив этот перелом, поспешил вмешаться, делая вид, что всё ещё сохраняет статус хозяина положения.

— Ну-с, господин Шустров, — начал он, сложив руки за спиной, — какое решение вы теперь намерены принять по сему делу?

Голощапову нужно было, чтобы ответственность легла не на него. И, случись что, главе можно было развести руками и сказать, что это-де распоряжение главы полицейского управления, а не воля городского головы.

Шустров же, насупившись, молчал. Смотрел на меня внимательно, словно проверяя, не отступлю ли теперь, когда ставки обозначены открыто.

Я выдержал его взгляд. На миг у меня внутри всё сжалось от ясного понимания, что если сейчас я дам слабину, вся эта конструкция рухнет в одно мгновение.

Не дожидаясь, пока кто-то снова заговорит, я снова подал реплику сам.

— Признаться, — начал я, — я поначалу и вовсе не желал поднимать всей этой истории. Мне казалось возможным закрыть глаза на то, что один из помощников здешнего главы, находясь при исполнении, дозволяет себе… скажем мягко, неуместные вольности.

Я перевёл взгляд на Ивана, который всё это время стоял, втянув голову в плечи.

— Но коли уж дело зашло так далеко, что меня обвиняют в нападении, то, право, молчать далее было бы попросту несправедливо. Особенно если учесть, что речь идёт о человеке, который, по всем признакам, позволил себе пить на службе, да ещё и в стенах управы.

Я выдержал паузу.

— В таком случае, — заключил я, — если мы действительно переходим к разбору в официальной плоскости… То я вынужден буду составить на сего сударя жалобу и подать её в установленном порядке.

Я обвёл взглядом присутствующих, и уже совсем официально, будто диктуя под запись, выдал:

— Инцидент имел место в служебном помещении управы. Причем при исполнении мною поручения начальства и при содействии господину ревизору. Прошу опросить свидетелей, коих здесь достаточно. Жалобу мою прошу принять с надлежащим занесением в журнал.

Шустров понял смысл моих слов сразу и до конца.

— Разберёмся установленным порядком, — буркнул Иннокентий Карпович.

— В таком случае, — уточнил я, — имеются ли ко мне какие-либо претензии?

— Нет, — ответил отродничий после короткой заминки. — Ничего не имеется.

Он развернулся и вышел, шаги его глухо отозвались в коридоре. Но напоследок он бросил на перевязанного такой взгляд, что Иван аж голову в плечи втянул.

Я же перевёл внимание на Алексея Михайловича и, уже смягчив интонацию, сказал:

— Алексей Михайлович, прошу простить меня за то, что вынужден был отвлечь вас от дела столь важного. И, быть может, излишне втянул в это неприятное недоразумение.

В глазах ревизора уже проступало понимание, и он, уловив мой намёк, кивнул и с достаточной уверенностью произнёс:

— Тогда, полагаю, мы можем продолжить то, ради чего сюда пришли.

Голощапов в этот миг собрал в кулак остатки воли и, сделав над собой усилие, выдал:

— Да… давайте перейдём к делу, на котором мы с вами остановились.

Глава медленно повернулся к Мерзликину. Голова вынужденно признавал поражение, но не показывал, насколько оно для него болезненно. Голос Голощапова, когда он заговорил вновь, стал сухим.

— Лев Виссарионович, — сказал он, избегая моего взгляда, — можете принять документ к регистрации.

Купеческий писарь торопливо раскрыл злополучный журнал, заново обмакнул перо в чернильницу. Следом вывел аккуратную строку, вписывая номер и дату. Я видел, как дрогнули его пальцы, когда он ставил последнюю цифру. Ясно, что их Рубикон только что был перейден. Для них пути назад уже не существовало, и как бы они ни изворачивались дальше, колесо пошло крутиться. Иного выхода у них попросту не осталось, и в этом заключалась суть моей победы. Тяжёлой, отнявшей у меня несоразмерно много для такой вот закорючки сил, но необходимой.

Мерзликин, дописав строку, осторожно отложил перо на край песочницы.

— Запись внесена… документ, разумеется, остаётся в деле.

Я посмотрел на раскрытый журнал, на свежую строку и ещё влажные цифры. Почувствовал, как внутри поднимается знакомое, холодное напряжение: ещё не конец. Это была лишь открытая дверь, в которую нас могли тут же и вытолкнуть обратно, если не закрепить шаг.

Я чуть наклонился к столу.

— Разумеется, в деле, — сказал я. — Однако прошу выдать нам выпись из журнала о принятии запроса, с указанием входящего номера и даты, немедля.

Мерзликин вскинул на меня глаза так быстро, будто я не просто это всё произнес, а стучал ботинком по столу. Взгляд его метнулся к Голощапову, и он неуверенно проговорил:

— Выпись… это… право, не заведено… такого порядка я не припомню…

Он говорил и одновременно уже тянул руку к журналу, словно собираясь закрыть его.

— Запись внесена в официальный журнал входящих бумаг управы. Следовательно, она подлежит удостоверению. Для стороны, подавшей документ, получение подтверждения есть вещь не только разумная, но и законная, — проговорил я.

Купеческий писарь побледнел и снова оглянулся на Голощапова. Глава стоял неподвижно, но я видел, как напряглась его челюсть. Он не вмешивался уже намеренно.

Я перевёл взгляд на Алексея Михайловича и обратился уже к нему.

— Алексей Михайлович, попустите ли вы, чтобы поданный вами запрос остался без письменного подтверждения о его принятии?

Ревизор медлил всего одно мгновение. Он заговорил как представитель власти, которого все эти люди с самого начала были обязаны слушать.

— Нет, — сказал Алексей твёрдо. — Прошу, господа, исполнить.

Теперь прозвучало то, чего до этого момента в голосе ревизора ещё не было: законное право требовать.

Мерзликин судорожно сглотнул, потянулся к стопке чистых листов, лежавших у края стола. Дрожащей рукой вытащил один, подложил под него журнал и снова взял перо. Перо скрипнуло по бумаге, оставляя тонкую, неровную линию. Он писал медленно, а потом, дописав, осторожно обмакнул песок из песочницы и чуть подул на бумагу, чтобы закрепить чернила.

Когда он подал мне лист, я сначала внимательно прочёл содержание, убедившись, что номер, дата и формулировка стоят именно такие, какие должны стоять. Только после аккуратно сложил бумагу и убрал во внутренний карман сюртука.

Голощапов в этот момент отвернулся, будто бы рассматривая что-то в окне. Но прежде на краткий миг его взгляд встретился с моим. И в этом взгляде уже не было прежнего покровительственного превосходства.

Мерзликин тем временем поспешно захлопнул журнал и отодвинул его в сторону, словно боялся, как бы его не заставили написать ещё что-то. Руки его всё ещё дрожали, хотя он пытался скрыть это, складывая бумаги в чрезмерно аккуратную стопку.

Ревизор молчал, но я видел, как он следит за каждым движением.

Только после этого, когда бумага была у меня, а запись оказалась зафиксирована, я позволил себе внутренне выдохнуть. Теперь дело действительно было сделано.

Ревизор вежливо, как того требовали правила хорошего тона, простился с Голощаповым. Тот, заметно осунувшийся, побледневший до землистого оттенка, поспешил уверить Алексея, что всё необходимое к предстоящей проверке будет приготовлено без промедления.

— Прошу покорнейше простить за столь досадный случай с моим слугою, — добавил Ефим вынужденное оправдание. — Разумеется, подобное поведение не останется без взыскания. Такого человека надлежит либо немедленно отослать, либо… — Голощапов запнулся на миг, — либо подвергнуть наказанию, какое предписывает порядок.

Мы с Алексеем Михайловичем вышли из кабинета и, пройдя сквозь длинные коридоры управы, наконец, очутились у входа. Холодный уличный воздух показался особенно резким после душной, пропитанной чернилами и тревогой атмосферы внутри. Я невольно отметил, как ревизор глубже вдохнул, желая стряхнуть с себя всё только что пережитое.

Алексей остановился у крыльца, медленно обернулся ко мне. В его взгляде ещё держалась настороженность, похоже, вызванная внутренней потребностью разобраться в происходящем.

— Скажите… — прошептал он, — почему вы не предупредили меня о том, что намерены предпринять?

Я не стал уклоняться от ответа на этот прямой как стрела вопрос и ответил столь же прямо:

— Я полагал, что так будет лучше для вас, Алексей Михайлович. Ваши нервы и без того были изрядно пострадали. А подобные сцены требуют хладнокровия, которого трудно ожидать от человека, недавно перенёсшего приступ.

Он не возразил сразу, лишь чуть дольше задержал на мне взгляд, взвешивая сказанное. Мы отошли от крыльца на несколько шагов. Я, продолжая идти рядом с ним, счёл нужным прояснить то, что оставалось между нами не высказанным.

— Теперь у них не осталось ни малейшей возможности сделать вид, будто нас здесь вовсе не было, — пояснил я. — Запись в журнале, свидетели, сама сцена в присутствии Шустрова связали им руки крепче любой печати.

Алексей Михайлович нахмурился и, чуть помедлив, ответил:

— Быть может… однако не кажется ли вам, что вы тем самым дали им повод и время для подготовки? Что теперь они станут приводить в порядок бумаги, скрывать следы, уничтожать всё, что может их скомпрометировать?

— Они непременно станут это делать, — сказал я спокойно. — Станут перебирать ведомости, вскрывать старые сундуки, вытаскивать то, что годами не решались тронуть. Но именно в этой поспешной, тревожной подготовке они допустят больше неосторожностей, чем за всё время своей прежней уверенности.

Ревизор смотрел на меня внимательно, но сомнение в его взгляде ещё не рассеялось. Я видел, что для него всё происходящее давно вышло за рамки служебного спора. За каждым моим словом стояла его репутация, его место и само будущее. И это пугало Алексея куда сильнее, чем он хотел показать.

— Всё же трудно поверить, — проговорил он, — что суета поможет обнаружить то, что люди так стараются спрятать. У них ведь будет достаточно времени подготовиться…

— Потому мы и не должны будем являться к ним вновь по всей форме, — ответил я. — С объявлением, разрешением и предписанием. Мы должны будем прийти внезапно. Тогда всё, что они только что вынули на свет, не успеет вновь оказаться укрытым.

Алексей Михайлович замедлил шаг, будто задумался так глубоко, что на мгновение утратил ощущение дороги. Затем посмотрел на меня уже иначе.

— Ба… да вы голова, — вырвалось у него с некоторым удивлением.

В этот миг за нашими спинами послышались торопливые шаги, и, обернувшись, мы увидели некоего мужичка, спешившего к нам со стороны почтовой конторы. Он спешил и уже здорово запыхался, а подойдя ближе, поклонился Алексею Михайловичу. Не говоря лишнего, мужик протянул ему конверт.

— Вот, господин ревизор, — сообщил он. — Велено передать вам лично, как только письмецо прибыло.

Ревизор принял письмо, а я, глядя на конверт со стороны, сразу отметил странную неровность сургучной печати и непривычную складку у клапана. Выглядело так, как если бы письмо уже вскрывали и потом старательно пытались вернуть первоначальный вид.

Я, однако, пока не сказал об этом вслух, лишь отметил про себя. Система в моей голове тоже молчала.

Алексей Михайлович побледнел ещё прежде, чем развернул письмо, будто уже догадывался о его содержании. Пробежав глазами первые строки, он побледнел ещё сильнее. Ревизор не стал читать всего вслух, лишь одна фраза сорвалась с его губ сама собой:

— Алексей, прошу тебя, не переусердствуй. Уезд важен… — он медленно опустил письмо, дочитав его уже до конца. — Папаша мой, кажись, сюда едет…

Я же в этот миг ясно осознал мысль, которая прежде лишь смутно витала на краю сознания. Теперь она сложилась цельно. Если отец Алексея Михайловича — человек достаточно влиятельный, чтобы заранее озаботиться о том, чтобы ревизия прошла без «лишних» последствий…

То почему же местные власти решились на столь грубые и опасные меры, как попытка споить ревизора и склонить его к подписи в беспамятстве?..

Ответ на этот вопрос, как я чувствовал, был ключом ко всей этой истории, и именно его мне теперь хотелось узнать более всего.

Мне стало ясно, что даже сам разговор с Голощаповым выбил Алексея Михайловича из колеи сильнее, чем он хотел показать, а теперь ещё это письмо будто обухом по голове пришибло. Он шел по улице с подчеркнутой прямотой, но его кисти заметно подрагивали.

— Вам известно, с какой целью сюда едет ваш отец?

Ревизор вздрогнул, словно я не задал вопрос, а ткнул пальцем прямо в больное. Лицо вмиг побледнело, и он, прикрыв глаза, коснулся тыльной стороной ладони лба.

— Ох… нехорошо мне сделалось… — прошептал он, явно стараясь перевести разговор.

Я выждал короткую паузу, давая ему возможность прийти в себя.

— Вы не от вопроса уходите, Алексей Михайлович, а от ответа. Это разные вещи.

Ревизор открыл глаза, посмотрел на меня взглядом долгим и внимательным. Видимо, решал — насколько далеко ему теперь можно зайти в откровенности.

— Если отец приедет… — он замялся, подбирая слова, — ревизии не будет.

Я кивнул, давая понять, что услышал и понял, хотя вопросов стало лишь больше. Но Алексей, словно желая поскорее прекратить разговор, сказал уже о другом:

— Пожалуй, нам бы лучше поскорей добраться до гостиницы. Вы… вы могли бы найти извозчика?

Хороший вопрос. Черт его знает, где здесь этого извозчика искать… Я огляделся, пытаясь понять, как вообще нынче принято ловить извозчика. Сразу заметил у края площади несколько пролеток, выстроившихся вразнобой.

Подошел ближе. Извозчики сидели на облучках, закутавшись в поношенные армяки. У одного на плечах висела засаленная овчинная шуба, хотя морозы еще не наступили, у второго на голову кое-как была напялена потертая фуражка с выцветшим околышем.

Лошади стояли смирно, опустив головы, пар от ноздрей поднимался легкой дымкой. Одна пролетка была легкая, на тонких рессорах, с деревянным кузовом, обитым потемневшей кожей. Друга уже тяжелее, имела широкие полозья вместо колес, хотя снега еще видно не было. Я не сразу понял, что это просто старая зимняя повозка, приспособленная кое-как под позднюю осень.

Я окликнул ближайшего извозчика.

— Эй, братец, до гостиницы «Орел» отвезешь?

Тот повернул голову, смерил меня взглядом, в котором мелькнула привычная оценка. Кто перед ним — барин, чиновник или простой человек? Ну и сразу сделал подсчёт в уме, сколько с такого можно взять. Он сплюнул в сторону, подтянул поводья и ответил с ленивой протяжкой:

— Отвезти-то можно, отчего ж не отвезти. Только дорога нынче дрянная, да и лошадка немолодая… Рубль серебром будет.

Я внутренне усмехнулся, потому что даже без точного знания здешних цен чувствовал, что мужик накрутил с запасом. Явно рассчитывая на то, что «для бар» можно запросить больше. Два века прошло, а торг с перевозчиком не изменился. Слова стали другими, а суть осталась той же.

— Рубль — это много, — я пожал плечами. — За такую дорогу полтинник в самый раз.

Извозчик прищурился недовольно.

— Полтинник? Да вы, сударь, видно, шутить изволите. За полтинник я и с места не тронусь.

— Ну, не хотите, как хотите, — ответил я так же спокойно. — Время у нас есть, да и извозчиков тут достаточно.

Я нарочно оглянулся на остальных, и он это заметил. Во взгляде мужика мелькнуло сомнение, он поерзал на облучке, потом буркнул:

— Ну, ладно… семьдесят пять копеек. И то только из уважения.

Я сделал вид, будто раздумываю, затем покачал головой.

— Шестьдесят. И поедешь быстро, потому что человеку худо.

Извозчик взглянул на Алексея Михайловича, который стоял чуть поодаль, держась за стену и, видимо, понял, что торг дальше затягивать невыгодно. Махнул рукой.

— Ладно уж, садитесь. Домчим с ветерком.

Я помог ревизору подняться в пролетку, поддержал его под локоть, чувствуя, как он старается не показать слабости. Однако силы явно оставляли его. Усадив его осторожно, сам я устроился рядом.

— Трогай. И не тяни, братец, — бросил я извозчику.

Тот щелкнул кнутом над лошадиной спиной, подгоняя усталую конягу. Повозка дернулась с места и покатилась по неровной мостовой.

Глядя на проплывающие мимо лавки, заборы и серые фасады домов, я остро чувствовал одновременно и странность этого мира, и его пугающую, плотную реальность… Каждая мелочь, от скрипа колес до запаха конского пота, была отнюдь не декорацией, а частью жизни, в которую мне теперь предстояло вживаться.

Ехали молча. Алексей Михайлович сидел, опустив голову, одной рукой придерживая край сюртука, другой схватившись за борт пролетки. Я видел, что ему не только дурно телом, он до крайности обескуражен.

Лошадь мерно переступала по неровным доскам мостовой, рессоры поскрипывали. Наконец, ревизор тяжело вздохнул, и, не поднимая на меня глаз, заговорил:

— Вы у меня спрашивали… насчет отца…

Он будто собирался с силами, чтобы продолжить.

Но не успел произнести следующего слова, как коляску вдруг резко дернуло в сторону. Все произошло в одно мгновение: сначала послышался глухой треск, словно ломали сырую доску. Потом пролетка резко накренилась, и мы оба, не удержавшись, подались вперед.

Я успел инстинктивно схватить Алексея Михайловича за плечо и притянуть к себе, и тем самым удержал его, дабы он не вылетел через край. Еще секунда — и колесо, провалившееся в гнилую доску моста, с сухим хрустом переломилось, словно спичка. Вся повозка дернулась и встала.

Лошадь испуганно всхрапнула, задрала голову, дернула удила. Только резкий окрик извозчика да его натянутые поводья удержали её от того, чтобы рвануться в сторону.

Сердце у меня стучало где-то в горле, а у ревизора широко распахнулись глаза. В них застыло осознание того, насколько близко он только что оказался к серьезной беде. Он несколько раз судорожно вдохнул, словно проверяя, жив ли вообще, потом посмотрел на меня, и во взгляде повис немой вопрос: «Что это было?».

— Да что ты будешь делать… — послышался голос извозчика.

Дальше ехать было уже невозможно. Одно колесо повисло в воздухе, а ось перекосилась. Лошадь продолжала нервно переступать, будто чувствовала неладное. Сама пролетка выглядела так, словно любой следующий толчок мог разнести ее в доски и щепки.

Мы выбрались наружу, я снова поддержал Алексея Михайловича под руку, потому что ноги у него еще плохо слушались. Вместе с ним спустился на мостовую.

Извозчик стоял чуть поодаль, схватившись обеими руками за голову, и глядел на свою покалеченную повозку. Глядел, будто перед ним было не сломанное колесо, а погибший родственник. Все же для него это было не просто средство передвижения, а весь его хлеб.

— Пропала пролетка… птица моя… — сдавленно пробормотал он. — Да что ж это за напасть такая…

Алексей Михайлович огляделся, потом посмотрел на доски моста и на сломанное колесо. В его лице мелькнуло что-то похожее на догадку, смешанную с тревогой.

— Это… это же не покушение? — спросил он негромко, будто опасаясь, что само слово может навлечь беду.

Я медленно покачал головой.

— Нет, Алексей Михайлович, это не покушение. Это куда хуже. Это самый обыкновенный произвол, который мы с вами и должны пресекать.

Я подошел к пролому и присел, осматривая доску. Сверху она выглядела новёхонькой, даже следы рубанка еще угадывались. А вот снизу, где ее не видел ни один прохожий, древесина рассыпалась от прикосновения, превращаясь в темную труху. Я постучал по краю ногтем, и кусок отвалился сам.

— Посмотрите, — сказал я, показывая ревизору. — Сверху — как по учебнику, снизу только выгнившая пустота.

Ревизор долго молчал, глядя на это место.

— Я это зафиксирую, — сказал он твердо.

Извозчик же всё ходил вокруг своей покалеченной пролетки, трогал спицы, наклонялся к сломанной оси. Он словно надеялся, что если посмотреть внимательнее, то все это вдруг окажется дурным сном.

Не оказалось.

Дойдя, видно, в мыслях до этой точки, мужик с силой пнул уцелевшее колесо и зло выдохнул:

— Чинили, говорили… В бумагах у них всё поправлено, всё принято… — он махнул рукой в сердцах. — Сил никаких нет. Кто теперь мне чинить станет, а? Кто кормить будет, ежели я без ходу?

В голосе мужика сквозила усталость и отчаяние. Он знал, что остался с бедой один на один.

Я видел, как у ревизора дрогнули губы. Алексей нахмурился, но промолчал. Я же вытащил деньги и вручил их извозчику. Да, копейки, по сравнению с теми затратами, что ему теперь предстоят. Но всё же.

— Держи, любезный, — проговорил я, стараясь одним тоном немного его успокоить.

— Благодарствуйте, — пробормотал он, то ли не веря, то ли не совсем понимая, что это я ему даю.

Мы уже сделали несколько шагов прочь от моста, когда извозчик поспешно догнал нас, спотыкаясь о неровности настила. Запыхавшись, он заговорил торопливо, будто боялся, что сейчас мы уйдем и больше не будет и шанса высказаться.

— Простите, барин… не хотел я, не виноват… только ведь и вправду чинили, сколько разговоров было, сколько раз говорили, что пробоину заделали…

Он замялся, потом неожиданно опустился на колени прямо на грязные доски, от отчаяния.

— Вы бы порядок навели, — вырвалось у него. — Я ж знаю, господа проверяющие, за тем вы сюда и приехали. Помогите… сил нету больше.

Я шагнул к нему раньше, чем ревизор успел что-то сказать, и, взяв мужика под локоть, заставил подняться. Ни к чему было ему ещё унижаться перед нами.

— Вставай, — сказал я тихо. — Твоей вины тут нет.

Извозчик поднялся, тяжело дыша, а ревизор, постояв мгновение, заверил:

— Всё в порядке. Я… я сделаю всё возможное. Обещаю вам.

Я взглянул на Алексея. Затем повернулся к мужику и задал вопрос, который был важнее любых общих обещаний:

— Скажи, любезный, кто именно чинил мост? Кто принимал работу? У кого расписка, ведомость? Может, слышал?

Мужик почесал затылок, вспоминая.

— Купеческий гласный Фролов распоряжался, — сказал он. — А бумагу принимал писарь его Мерз… то бишь Морз…

— Мерзликин, — поправил я.

— Он самый! — выпалил извозчик. — Я сам видел, как подпись ставил.

Понятно.

Не успели отъехать от управы, как стали всплывать уже знакомые имена.

Я запомнил имена и чины. Перед нами был первый живой свидетель, и я отчетливо понимал, что такие люди в подобных историях нередко имеют свойство исчезать. Стоит только кому-то наверху узнать, что они слишком много видели и слишком прямо говорили.

Поэтому я объяснил извозчику, как связаться с нами, на тот случай если что-то пойдёт не так. Мужик покивал, запоминая.

— Господа хорошие, дай бог вам здоровья…

Дальше оставаться у моста было бессмысленно. Мы распрощались с извозчиком, и он еще долго стоял, глядя нам вслед и теребя в руках монету. А мы с Алексеем Михайловичем пошли пешком в сторону гостиницы.

Дорога шла между кривых заборов и покосившихся изб. Местами утопала в грязи так, что сапоги прилипали к земле с неприятным чавканьем. Я видел, как у обочины застряла телега с мешками, а двое мужиков беззлобно ругались, пытаясь вытолкнуть ее на твердое место.

— Подати дерут, а дороги — как после потопа, — бросил один, проходя мимо, и не подозревая, что его слова слышат те, кому они адресованы не были, но как раз должны были бы дойти.

Чуть дальше, у лавки, спорили двое, и один говорил другому, что на весах у купца гири «с подвесом», потому и недовешивают.

— Только жаловаться некуда, ибо в управе у него свои люди, — цедил он.

Эти обрывки разговоров ложились один на другой, как та самая грязь на дороге. А заодно создавали ощущение, что весь уезд живет в одном и том же противоречии. На бумаге здесь был порядок, а в жизни сплошная трясина.

Алексей Михайлович, раз уж пришлось пройтись, немного продышался и обрёл силы. Он шел рядом уже без всякой моей помощи, и я видел, как у него напряглась челюсть и побелели костяшки пальцев, сжатых в кулак.

— Ведь если уж берут… если уж хватают казенные деньги, так хотя бы делали бы, чтоб люди не страдали. Чтоб мосты не проваливались… чтобы до такого не доходило.

В этих словах я слышал подавленную злость. Алексей только начинал понимать масштаб беды и от этого чувствовал себя одновременно виноватым и бессильным.

— Как так, — продолжил он, — чтобы в мосту дыра… А ведь так и весь мост обрушиться может. И кого тогда завалит? Мужика с телегой, бабу с ребенком, солдата проезжего… Да кого угодно.

Видел я и другое — ревизор, вроде, и шёл, но с каждым шагом заметно медленнее. Переоценил я его силы, да и он сам храбрился, но внутри у него словно что-то надломилось. Алексей тяжело переводил дыхание, хмурился, и я понимал, что нужно что-то делать.

— Когда я в первый день сюда приезжал… всё ведь было иначе, — шептал он. — Мне показывали все, как на смотре. Возили по лучшим улицам, в лавки заводили. Я в училище бывал, в богадельне и даже на склад хлебный заглядывал. Везде ведь было чисто, порядок… Сам видел! Я тогда и поверил, что тут всё идет как должно.

Алексей горько усмехнулся.

— А теперь вижу… это была одна сплошная праздничная обертка. Сняли… и под ней гниль, как под той доской на мосту.

Я слушал его и думал о том, что подобные картины мне были слишком хорошо знакомы, пусть и из совсем другого времени. И там, и здесь высокие делегации водили по заранее приготовленному маршруту. На нем фасады белили в спешке, вывески меняли на новые, траву подравнивали, а порой и красили. Лишь бы взгляд не зацепился за лишнюю деталь, ложился бы себе по верхам да утекал вдаль.

Вот только за пределами этого пути жизнь оставалась другой. И до нее никому не было дела, потому что главное — чтобы выглядел благополучно отчет, а не сама реальность.

— При таком порядке, — продолжал Алексей Михайлович, все больше ожесточаясь и дыша тяжело, — недолго и до настоящей беды дойти. Сегодня колесо сломалось, завтра телега перевернется, послезавтра мост рухнет целиком… а потом все разведут руками и скажут, что не ведали, не знали.

Впрочем, в чём-то этот гнев ему и помого — вот мы уже дошли до гостиницы — двухэтажного домишки, окруженного избами на курьих ножках.

И я, видя, что ревизору становится хуже, взял его под локоть. Чуть поддерживая, повел внутрь.

Хозяин, дородный мужик с обветренным лицом, бросил на нас любопытный взгляд. Я коротко кивнул ему и в сторону, давая понять, что сейчас не до разговоров. Мужик, видно, понял, потому что лишь отступил в сторону, пропуская нас к лестнице.

В комнате я первым делом запер дверь на щеколду. На мгновение прислушался к коридору, чтобы убедиться, что за нами никто не следует. Только после подвел Алексея Михайловича к кровати и помог ему лечь, потому что ноги его уже почти не держали.

Ревизор лежал бледный, с закрытыми глазами, и я подал ему кувшин с водой. Следом намочил платок и приложил к его лбу.

— У меня там капли в саквояже, пузырек… — попросил Алексей.

Я, как мог поскорее, достал капли и помог отмерить несколько в ложку. Слабость у ревизора была такой, что он едва удерживал руку.

— Дохтура бы… — прошептал он, наконец, но тут же открыл глаза и покачал головой, словно сам себя одернул. — Нет, не стоит. Доверия тут никому нет. Позову его, увидит мое состояние, а к вечеру уже подадут, что я слаб рассудком, что нервы расстроены и я к службе негоден… и тогда ревизии конец, и делу нашему тоже.

Он замолчал, глядя в потолок, собираясь с силами. Потом повернул ко мне голову.

— Вы спрашивали, почему я так опасаюсь, что приедет отец, — прошептал он. — А потому, что отец… он на всё это закроет глаза. Не потому, что у него нет силы или власти всё пресечь, нет… у него достаточно и того, и другого. А потому что…

Алексей запнулся и долго молчал, решаясь произнести то, что было для него, видимо самым унизительным признанием. Наконец, Алексей тяжело вздохнул и на выдохе выдал все без прикрас:

— Вы понимаете, что если всерьёз начать всё это вскрывать, ничего кроме лишних проблем не будет.

Я понял его сразу, логика эта была слишком знакомой. Такую будто передали по наследству сквозь десятилетия и поколения. Тронешь гнойник — и весь гной пойдёт не на тех, кто его породил, а на того, кто осмелился вскрыть оболочку. Тебя сделают крайним, выставят виноватым, на тебя же переложат все последствия. А сама система, будто живой организм, выживет, отторгнув того, кто попытался нарушить её покой.

— Я даже представить боюсь, что творится в тех местах, которые мне не показывали во время той… экскурсии в первый день, — продолжил Алексей Михайлович.

Я не отвечал, пока что молча слушал его откровения.

— А ведь, если полезть, то скажут, что я самовольничаю и превышаю полномочия. Подложат бумаги такие, что и не разберешь, где правда. А если станет совсем тесно, — он кашлянул в кулак, — пустят слух, будто я вымогаю и деньги тяну, а не ради службы всё это затеял.

Я не стал сочувствовать Алексею. Не мы такие — жизнь такая, в выбранной профессии. Знаем, слышали.

— Значит, начинать надо снизу, — заверил я. — И идти надо не в лоб. Оттуда, где они не ждут удара.

Ревизор задумался над моими словами.

— Снизу? И что же вы предлагаете, Сергей Иванович? — спросил он.

— Вы остаетесь здесь, — сказал я. — Отдыхаете, приходите в себя и не показываетесь лишний раз. А я пройду город без чиновничьего ценза, куда глядеть, а куда не надо, и управских проводников. Иным словом, не по заранее приготовленным маршрутам, а почти так же, как мы вот теперь с вами шагали. Посмотрю, как на самом деле живет уезд. Только так можно понять, где искать нитку, за которую стоит тянуть.

Алексей аж приподнялся на подушке и посмотрел на меня с явной тревогой.

— А если вас узнают? Если догадаются, кто вы и зачем здесь?

Я не стал его успокаивать пустыми словами, потому что опасность действительно была реальной, и он имел право знать это.

— Меня ведь можно вытолкать, если что, — невозмутимо ответил я. — Я менее удобная цель, чем вы. На меня проще надавить и проще выставить за дверь, а вас — нет. Но без этой информации мы с вами будем действовать вслепую. Ну а ревизор — это лучший подарок для тех, кого мы собираемся проверять.

Алексей снова задумался.

— Хорошо, — сказал он. — Только… прошу вас, Сергей Иванович, будьте осторожны. Не берите у них ничего, даже если будут предлагать, и не заходите никуда… что бы ни случилось.

— Понял, — ответил я.

— Хорошо, — повторил ревизор. — Я… я пока попробую вздремнуть. Всё это, признаться, отнимает слишком много сил.

Я поправил на нем одеяло, убедился, что вода и платок под рукой. Закончив, направился к двери и вышел из комнаты.

Спустился по лестнице, ступени которой были истёрты до гладкости тысячами ног. Толкнул тяжёлую дверь и вышел во двор. Здесь под навесом сушились охапки соломы, у стены стояли телеги, а у корыта лениво жевала сено гнедая лошадь, привязанная к кольцу в бревне.

Солнце уже клонилось к закату, и город выглядел обманчиво мирным. Разносились в отдалении крики детей, на улице скрипели колёса. И если бы не то, что я уже видел и слышал за этот день, можно было бы поверить, будто здесь всё и впрямь идёт своим чередом.

— Господин Хорошев… — послышался голос сзади сзади, когда я уже сделал несколько шагов к воротам.

Я обернулся и увидел хозяина гостиницы, того самого дородного мужика с обветренным лицом, что встречал нас у входа. Теперь он держал в руках замызганную тетрадь и теребил уголок фартука, будто не знал, как начать разговор. Подойдя ближе, он невольно оглянулся через плечо, словно опасаясь, что за его спиной могут торчать чьи-то лишние уши.

— Пришло распоряжение, — негромко начал он, смущаясь. — Содержание ваше более не оплачивается. Ни харчи, ни комната. Всё, выходит, теперь за свой счёт.

Мне сразу стало ясно, что речь идёт о самом обыкновенном рычаге давления. Все просто — когда бьют по быту и лишают человека возможности спокойно есть и спать, то это действует сильнее любых прямых угроз.

— Сколько нужно заплатить? — спросил я.

Хозяин осторожно назвал сумму, боясь показаться наглым.

— Простите, сударь, все дорожает… — начал оправдываться он.

Я же достал деньги, отсчитал ровно столько, сколько он сказал, и положил хозяину на ладонь. Он тотчас пересчитал, подметив, что я добавил ещё несколько монет сверху.

— Оплачиваю вперед за неделю, — пояснил я.

Хозяин снова тревожно оглянулся по сторонам и убрал деньги в карман.

— И сколько вы… — он запнулся, подбирая слова, — сколько вы планируете пробыть у нас, Сергей Иванович?

Я пожал плечами, говоря так, как и было на самом деле.

— Пока не знаю, — я хотел было сказать привычное «как пойдёт», но подумал и сфорулировал иначе: — Дела, стало быть, покажут..

На мгновение между нами повисло молчание. Мужик, видно, оказался сообразительным и понимал — вопрос ведь был далеко не в сроке. Сам факт нашего пребывания здесь уже начал кому-то мешать.

Однако дела и вправду не ждали. Я повернулся к воротам, только уточнил у хозяина:

— Скажите, любезный, где тут у вас ближайшая лавка, чтобы припасов купить?

Мужик указал рукой в сторону улицы, где между домами тянулась неровная, вытоптанная дорога.

— Да всё просто, выйдете за ворота — и налево до перекрёстка. Там церковь видна будет, а от неё уж прямо, мимо кузницы. За кузницей лавка купца Пахомова. Не ошибётесь: вывеска у него с баранками нарисована.

Я поблагодарил его и вышел на улицу. Ну а что, с содержания нас сняли, и вопрос еды теперь встал остро. Всё вполне логично.

Дорога шла мимо низких домов с потемневшими от времени брёвнами, мимо дворов, где на жердях висело выстиранное бельё, а в углах копошились куры. Все вокруг выглядело до странности живым и настоящим, пусть и похожим на музейную картинку. Навстречу мне прошёл мальчишка с корзиной, полной яблок, и оглянулся так, будто пытался угадать, свой я или чужой.

Лавку я узнал сразу, это было низкое приземистое строение с широкими ставнями. Над дверью и вправду висела потемневшая от дождей и солнца доска с выцветшим изображением баранок. На ней кривыми и кое-где облупившимися буквами, которые, должно быть, когда-то выводили старательно, было написано: «Лавка».

Дверь была распахнута, и прямо на улице, у окна, был устроен прилавок. Торговля шла не только внутри, но и снаружи, чтобы каждый прохожий видел, какое добро есть в продаже.

Перед лавкой толпилось несколько человек: старуха с узелком, двое мужиков в потертых армяках и молодая женщина с ребёнком на руках.

Я встал в стороне, прислушиваясь и одновременно рассматривая прилавок. Здесь, как нигде, была видна повседневная жизнь уезда.

На деревянных полках стояли мешки с крупой — греча, пшено, овёс. Рядом в кадках лежала соль, в глиняных горшках — мёд. На крючьях под потолком висели связки сушёной рыбы и копчёные бараньи бока. На отдельной доске лежали круги чёрного хлеба. За прилавком, ближе к стене, я заметил стеклянные бутылки с тёмной жидкостью — должно быть, уксус или квас.

Торговля шла просто. Покупатель называл, что ему нужно, а хозяин лавки — плотный, бородатый мужчина в замызганном фартуке, брал гирьки. Ставил их на весы, отмерял и не спеша заворачивал покупку в серую бумагу.

— Вы мне опять недовесили, Осип Парменыч, — вдруг резко сказала женщина с ребенком на руках.

Я услышал в её голосе усталое раздражение, которое, видно, копилось давно.

— В прошлый раз недовесили, и нынче то же самое.

Хозяин лавки даже не поднял на неё глаз, только переставил гирьку и буркнул с показной уверенностью:

— Такса определена, весы поверены. Всё по закону, матушка.

— По какому же это закону, коли вы людей обманываете? — не унималась она, прижимая к себе ребёнка. — Мне это на детей, у меня трое…

Хозяин поднял на неё тяжёлый взгляд, в в глазах мелькнуло раздражение. Однако ответил он с прежней невозмутимостью:

— Я ж говорю, весы проверял лично гласный. Сам Иван Фёдорович приходил, гирьки перекладывал, печать ставил. Всё у меня чин по чину.

Женщина у прилавка отвернулась, едва сдерживая слёзы, понимая, что спорить дальше бесполезно.

Мужик в очереди хмыкнул.

— Знаем мы эту проверку…

Пока очередь медленно подвигалась к прилавку, я продолжал слушать, впитывая все как губка.

— Да тут у Пахомова завсегда так, — пробурчала старуха с узелком. — Хоть лоб расшиби, всё одно недовес.

— А чего ты хочешь, — ответил ей мужик в заштопанном армяке, — коли сам купец с Митрофаном из управы якшается, а у того ещё и писарь тамошний в кумах ходит.

— Гласный-то небось Фролов? — переспросила старуха и со скепсисом добавила. — Да он же у нас и мосты принимает, и весы проверяет, и всё у него «по правде».

Я не стоял тут и пяти минут, а уже все стало кристально прозрачно.

— У Митрофашки-то, — вполголоса сказал один из мужиков другому, — Самого небось руки волосатые, потому и весы у купца «правильные».

Я запомнил эти имена, которые звучало уже не в первый раз за сегодняшний день. Выстраивалась вполне конкретная цепочка людей, каждый из которых вкладывал свою маленькую часть в общее дело — да не дело выходило, а дельце.

Вся эта система держалась на таких вот тихих разговорах у прилавка, на недовесе и на подмигивании. Как следствие — на печатях, поставленных по договорённости.

Старуха тихо усмехнулась, мужик в сердцах плюнул в сторону, и разговор потёк дальше.

Когда очередь дошла до меня, я оглядел прилавок.

— Отрежь-ка мне, любезный, фунт сала, буханку ржаного и крупы гречневой.

Хозяин лавки молча кивнул, взял нож, отрезал от куска сала ломоть и бросил его на весы. Следом поставил гирьку и мельком взглянул на чаши.

Я в этот момент внимательно посмотрел на саму гирю. Клейма на ней не было, лишь едва заметная царапина. Кроме того, под одной из ножек весов я заметил тонкую, почти незаметную деревянную щепку. Подложена она была так, что чаши уже изначально стояли с лёгким перекосом.

Я достал деньги за сало, начал считать.

— И гречихи ещё дайте, пожалуйста, — кивнул я на мешок, стоявший у стены. — Пару фунтов.

Хозяин лавки потянулся за холщовым мешочком. Я в этом момент коснулся щепки и попросту смахнул ее на пол. Хозяин лавки насыпал гречки в мешок. Снова начал взвешивать. Я заметил, как он нахмурился…

Видимо, дебет с кредитом его в голове не сходились. Обвеса-то больше не было.

— Напомните, сколько я вам за сало-то должен? — уточнил я.

— Так у нас тут на фунт сала… — начал хозяин.

— А давайте еще полфунта взвесим сальца, — попросил я, — больно уж сало у вас аппетитное. Так и смотрит.

Слова прозвучали доброжелательно, и потому никто из очереди не насторожился. Но сам хозяин лавки вздрогнул так заметно, что этого нельзя было не увидеть.

Он отрезал еще сала. Положил на весы и, переставив гирьку, взглянул на чаши. Сало показало ровно тот вес, что было до добавления нового куска.

Хозяин лавки ещё какое-то мгновение стоял, глядя на весы, будто надеялся, что они вдруг начнут показывать то, что ему выгодно. Потом торопливо поднял глаза на меня.

— Ой, простите, извините, сударь… — пробормотал он, торопливо заворачивая свёрток и пододвигая его ко мне. — Что-то, видно, с весами моими неладное сделалось… Бывает ведь, оно хоть и железо, а, знаете, тоже сбивается.

И при этом он не выдержал, бросил быстрый взгляд туда, где минуту назад лежала щепка.

— Вы ничего не должны доплачивать, — сказал он, явно надеясь сгладить произошедшее.

— Вижу, — ответил я, широко улыбаясь.

Люди в очереди все поняли сразу. Послышалось приглушённое гудение.

— И мне перевесь! — сказала женщина с ребёнком, подходя к прилавку.

— А я ещё думала, чего это у меня всё время муки меньше, чем беру, — зашептала старуха. — Как ни замешаю, так не то…

Очередь ожила, и теперь каждый считал нужным сказать своё, напомнить о прежних недовесах. Хозяин лавки сначала пытался что-то отвечать и оправдываться. Однако чем больше людей говорили, тем явственнее он понимал, что теряет не только деньги, но и контроль.

— Ладно, будет вам… Всё, на сегодня я больше не работаю! Весы, видите, сломались!

Он резко потянул к себе ставни, с грохотом захлопнул одну, потом вторую, отгораживаясь от людей. Напоследок, прежде чем скрыться за дверью, бросил на меня острый, цепкий взгляд.

Но предъявить мне хозяину было нечего. Хотя будь это в его воле, этот Осип сделал бы так, чтобы я подавился этим салом.

Я перехватил свёртки с хлебом, салом и крупой и отошёл от лавки. Куда теперь? Так-то у Алексея Михайловича не было сил, и одними хлебом да салом его не поставить на ноги. А значит, требовалось зайти в аптеку и добыть что-нибудь, что в этом веке считалось лекарством от слабости и головной боли.

Аптеку я нашёл неподалёку от соборной площади, в доме с высоким крыльцом. Над ним крепилась вывеска, на которой был нарисован зелёный крест, ступка и пестик.

Дверь была массивная, тёмная, с латунной ручкой, и на ней висела дощечка с аккуратно выведенным: «Закрыто». Перед дверью стояла девушка и трясла её обеими руками.

Она была одета просто: тёмная шаль на плечах, платок, аккуратно завязанный на затылке, и платье без всякой вычурности. Людей я умел считывать, профессия такая. И по ее виду понял сразу, что она не базарная скандалистка, а человек, доведённый до последней меры.

— Прошу вас, — настойчиво говорила она, наклоняясь к двери, — мне очень нужно… хоть немного, хоть на два приёма… ведь он горит весь, бредит, без хинина ему нельзя…

Изнутри послышались шаги, затем щёлкнул засов и дверь приоткрылась на ладонь. В узкой щели показалось лицо аптекаря — сухое, бледное, с поджатыми губами.

— Сударыня, — сказал он резко, но всё же стараясь держаться в рамках вежливости, — поставка ожидается, но нынче аптека закрыта. И даже если бы была открыта, в долг мы не отпускаем. И препарата у меня такого всё равно нет.

Женщина вцепилась в ручку, чтобы удержать дверь.

— Да я заплачу, — быстро сказала она. — Я всё отдам, только дайте… это же хинин, это же не роскошь, это же жизнь…

Аптекарь нахмурился.

— Я ещё раз прошу вас уйти! Нет у меня хинина. Нет. И я теперь уже требую — уйдите же! Нет у меня хинина для продажи, сударыня. Через дохтура такие средства выдаются. Через Татищева!

Девушка отступила на шаг и прошипела:

— Это потому что я Голощапову отказала, да? Он вам запретил, да?

Аптекарь открыл было рот, явно собираясь что-то ответить. Но в этот момент его взгляд скользнул мимо неё и упёрся в меня.

Я увидел, как у этого мужчины на мгновение дёрнулся уголок рта. Аптекарь быстро оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли ещё кого, и тут же захлопнул дверь, не произнеся больше ни слова.

Девушка теперь тоже заметила меня, и в её взгляде мелькнуло смущение. Она была и вправду миловидна, с какой-то спокойной, естественной красотой. Светлые много плакавшие глаза, тонкое лицо без грубых черт, руки ухоженные, хоть и дрожащие. В этой хрупкости было что-то такое, что делало её не жалкой, а хрупкой и особенно живой. Девушка медленно спустилась с крыльца, прошла мимо меня, прижимая к груди узелок.

Но все, что нужно, я уже услышал. Голощапов… городской глава.

Вмешиваться я не стал. Подчас важнее всего дать событию развернуться самому.

Девушка ушла вниз по улице, не оглядываясь. От моего внимания не ускользнуло, как аптекарь проводил её взглядом сквозь стекло.

Стоило ей скрыться, как аптекарь задернул шторку, а дверь аптеки снова открылась. Мужчина вышел на крыльцо и посмотрел на меня.

— Простите, пожалуйста, сударь… вы за лекарством пришли?

— Да, за лекарством пришёл, — подтвердил я. — Но, как я понял, у вас сейчас закрыто.

Аптекарь замялся, бросил взгляд на табличку на двери, потом быстро снял её и перевернул другой стороной, где было выведено: «Открыто».

— Да нет, что вы… уже открыто. Сударь, заходите, прошу вас.

Я переступил порог. Внутри было прохладно и тихо. Прилавок отделял посетителей от рабочей части, за ним тянулись вдоль стен тёмные шкафы с сотнями стеклянных, глиняных и фаянсовых склянок. На каждой из них были наклеены аккуратные ярлыки с латинскими названиями — Tinctura Valerianae, Pulvis Camphorae, Spiritus Ammonii. А рядом лежали маленькие ложечки и пробки, перевязанные бечёвкой. В углу стоял тяжёлый стол с мраморной плитой, на столешнице стояла ступка с пестиком, рядом — аптекарские весы с тончайшими чашами и набором крошечных гирек в лакированной коробочке. На другой стороне стола лежала раскрытая толстая книга с ровными строками записей, где, судя по всему, фиксировались выдачи и заказы.

Пахло здесь спиртом, сушёными травами, чем-то горьким и терпким, и я невольно пошевелил ноздрями с непривычки.

Аптекарь прошёл за прилавок, встал на своё место, поправил передник и, будто возвращаясь в привычную роль, снова стал спокойным и собранным.

— А кто эта девушка? — спросил я, не глядя на него, а рассматривая ряды склянок.

Аптекарь лишь махнул рукой, словно отгоняя надоедливую мысль.

— Да… — сказал он с притворной лёгкостью. — У неё брат захворал, и она теперь всё время какие-то страхи себе воображает. То ей одно подавай, то другое. Все кажется, что он умирает, а у неё, говорит, кроме него никого нет. Вы уж не принимайте всерьёз то, что от неё услышали. Она на какие только ухищрения не идет…

Аптекарь пожал плечами, как бы показывая этим жестом, что тему можно закрыть и куда важнее то, с чем пришёл я сам.

Я промолчал, продолжая осматривать помещение. Сама аптека говорила мне теперь больше, чем мог бы сказать её хозяин. И я видел главное: внутри царил полный порядок. Учёт, латинские надписи — всё это было настоящим, профессиональным. И оттого особенно резало то, как легко аптекарь только что отмахнулся от чужой беды.

— Что же вы желаете, сударь? — спросил он уже деловым тоном. — Может быть, вам нужно подсказать, какое средство выбрать?

— Да вот, в дороге прихватило… у хорошего друга слабость сильная да голова тяжёлая, будто обручем сжимает. Случаем не подскажете, чем такое облегчить?

Аптекарь сразу выпрямился, словно мой вопрос возвращал его в привычную, безопасную колею ремесла. Он обошёл прилавок, шагнул к одному из шкафов и, не торопясь, начал доставать склянки.

— От слабости и головной боли лучше всего помогут вашему другу капли мятные с валерианой. Успокаивают, сон укрепляют. Принимать по пятнадцать капель на ложку воды, не чаще трёх раз в день. Если дурно станет до обморока — нашатырный спирт понюхать, но осторожно, не в самый нос, так сказать, чтобы, а то неровен час раздражение будет, — пояснял аптекарь. — Могу ещё камфорные капли предложить, но с ними меру знать надо. По пять, семь капель, не больше, а то сердце может, знаете ли, не так принять.

Он снял пробку с бутылочки, понюхал, будто проверяя, не выдохлось ли. Потом отмерил небольшое количество в чистую склянку, воспользовавшись тонкой стеклянной пипеткой. Рядом поставил крошечную аптекарскую воронку, аккуратно всё перелил и закупорил. Сверху наклеил ярлык, на котором аккуратным почерком вывел латинское название, а по-русски добавил: «Капли успокоительные».

Затем он вынул из лакированной коробочки аптекарские гирьки, взвесил и только после этого завернул склянку в плотную бумагу.

— Вот, — сказал он, подавая мне лекарство. — Этого будет довольно на несколько дней.

— Сколько с меня? — спросил я.

Аптекарь назвал сумму. Пока я отсчитывал деньги, он открыл ту самую толстую книгу учёта. Перелистнул несколько страниц, макнул перо в чернильницу и начал писать: дата, наименование, количество, цена.

Я заплатил, а пока аптекарь считал сдачу, подошёл ближе к окну, будто просто из любопытства. Посмотрел на улицу. Девушка сидела на низкой лавке у соседнего забора, прижавшись спиной к тёплому бревну. Наклонив голову, она закрывала лицо ладонями. Пальцы её покраснели от холода, и по вздрагивающим плечам видно было, что она плачет.

— Вот, пожалуйста, — наконец, сказал аптекарь, подходя ко мне и подавая сдачу. — С вас уплачено.

Я кивнул, спрятал деньги и, словно между прочим, добавил:

— А хинин у вас есть?

Аптекарь ответил слишком быстро, так, что даже не успел повернуться к шкафам.

— Нет в продаже.

Он сказал это так, будто проверял, стану ли я настаивать и искать обходной ход.

В этот миг я увидел, как взгляд аптекаря скользнул к двери, потом к тому шкафу в глубине, где стояли более тёмные, непрозрачные склянки. Аптекарь едва заметно, но всё же сдвинулся всем корпусом так, будто заслонял шкаф собой.

Я сделал вид, что не заметил ни одного из этих движений, и не стал настаивать. Вместо этого снова глянул в окно и на дверь, будто немного опасаясь, и тут же подчеркнуто расслабленно произнёс:

— Взял бы, если найдётся. Дорого возьму.

Напоминаю — за 1000 лайков дополнительная глава. Осталось совсем чуть-чуть! Давайте поднажмем🤗

Говоря об возможной покупке, я удержал на лице ту же будничную скуку. Аптекарь понял, что простое «нет в продаже» меня не остановило, и сменил тон.

— Сударь, такие препараты без дохтура не полагается… — сказал он.

— За двойную цену, — повторил я. — Две возьму. Мне скоро ехать, а в дороге, сами можете понять, всякое бывает.

Аптекарь помолчал всего мгновение. Пока я ждал его ответа, он успел бросить быстрый, почти незаметный взгляд на дверь, явно проверяя, не стоит ли снаружи кто лишний. Лишнего не было, и аптекарь, нацепив на лицо вежливость, спросил в ответ:

— Я так понимаю, вы сами человек не местный и проездом в наших краях?

Тон был учтивый, но глаза мужчины оставались настороженными. Я не стал делать вид, будто удивлён вопросом, показывая, что мне нечего скрывать.

— Ну да, я здесь проездом, всего-то второй день нахожусь, — сказал я, а потом добавил нарочно простую и ничем не примечательную легенду: — По торговому делу заехал, бумаги кое-какие собрать да людей повидать, а там, даст Бог, дальше поеду.

Аптекарь кивнул, принимая это объяснение, но тут же задал следующий вопрос:

— И надолго вы у нас собираетесь задержаться?

Я понимал, что это не праздное любопытство, а второй, более точный фильтр. Если я скажу, что надолго, то, значит, есть риск, что задержусь и начну болтать, что не нужно и кому не стоит. А вот если скажу, что ненадолго, то…

Я выбрал второе, сознательно укорачивая срок своего пребывания, чтобы снизить для него ощущение угрозы.

— Да нет же, — ответил я. — Может, сегодня ещё переночую, а там и поеду дальше.

Аптекарь снова кивнул и задумался. Я же тем временем окончательно убедился, что лекарство, о котором шла речь, имеется, вот только продаётся здесь из-под полы. Слишком уж явно аптекарь напрягся, когда я произнёс слово «хинин».

— Ну, раз вы не местный, раз проездом, — продолжил он, — то, конечно, не хотелось бы, чтобы чего нехорошего приключилось в дороге. Учитывая, что у вашего знакомого, как вы говорите, склонность к припадкам.

Аптекарь чуть наклонился ко мне и добавил тише:

— Вы знаете, мне почему-то кажется, что у нас где-то завалялся этот препарат… Сейчас я посмотрю очень внимательно.

Говорить аптекарь стал тише, его движения сделались осторожнее. Он даже встал так, чтобы с улицы нельзя было увидеть его рук. Аптекарь нагнулся под прилавок, и я услышал, как что-то тихо звякнуло, будто стекло о стекло. Прошло секунд десять, не больше, и он выпрямился, держа в руке две небольшие склянки тёмного стекла. Я успел заметить, что ярлык на них был не свежий, как на тех, что он только что продавал мне официально. Здесь бирка была потёртой, с поблекшими чернилами. Сургучная печать сбоку была надломлена, будто бутылочку уже вскрывали. Номер на пробках отсутствовал вовсе…

Все это были мелочи, но для ревизии такие мелочи могли бы стать вполне весомыми уликами.

— Ой, вы знаете, кажется, он нашёлся, — сказал аптекарь медовым голосом. — Каков хитрец, а я его раньше и не видел.

Этот приторный тон резко контрастировал с холодом в его глазах, он явно думал только о расчёте, о барышах, что потекут в его карман.

Аптекарь поставил склянки на прилавок, посмотрел на меня поверх них.

— Ну, с вас… — и он не колеблясь назвал цену.

Я сразу понял, что сумма завышена минимум вдвое. По прейскуранту на стене, где были выведены стоимости порошков и настоек, можно было легко сопоставить порядок цифр.

Аптекарь смотрел на меня выжидающе, проверяя, соглашусь или начну торговаться. Я же в этот момент ясно видел перед собой ещё одно звено той же самой ржавой цепи, что тянулась от моста к лавке, от лавки к аптеке и дальше, вверх.

— Конечно, давайте, я с удовольствием приобрету с запасом, — заверил я.

Я намеренно не стал торговаться, пусть аптекарь думает, что нарвался на зажиточного простака. Но про себя чётко отметил, что такие вот грабительские цены — это и есть маржа их схемы.

Аптекарь чуть заметно выдохнул, убедившись, что я «свой» покупатель. Он уже собрался подать мне склянки, но чуть задержал руку и снова метнул взгляд на дверь.

— Только, сударь, у меня по этому поводу будет к вам небольшая просьба…

— Скажите, какая, и я постараюсь её исполнить, — я пожал плечами.

Аптекарь натянул на лицо вежливую улыбку.

— Вы, пожалуйста, нигде не делитесь, что я вам сие лекарство продал.

Я снова пожал плечами, показывая, что вопрос совершенно пустяковый.

— Разве вам не нужны покупатели? Однако если таково ваше желание, то я никому ничего не скажу. Спасибо вам большое, — сказал я, положил на прилавок деньги и забрал склянки.

И тут я заметил ещё одну деталь, которая поставила точку во всех сомнениях. Аптекарь после этой покупки даже не повернулся к своей книге учёта. Он не макнул перо в чернила и не сделал ни одной записи.

Мы обменялись ещё парой пустых, вежливых фраз. После я попрощался и вышел на улицу.

Но уже в дверях аптекарь меня вдруг остановил.

— Ах да, сударь, из головы совершенно вылетело вам обозначить, что сей препарат рекомендовано употреблять в присутствии дохтура. Я вам могу вручить визитный лист…

— Буду премного вам благодарен, — ответил я.

Аптекарь положил на прилавок визитку и двумя пальцами подвинул ее ближе ко мне.

— Вот-с, дохтур Татищев! Отменнейший лекарь, прошу вас заметить! — отрекомендовал он мне уже знакомое имя.

Я взял визитку, поблагодарил аптекаря. А про себя отметил, что штуковина в моей голове все это время молчала, не подавая никаких признаков жизни. Это, признаться честно, стало как-то напрягать.

Я уже не сомневался, что и здесь, в аптеке, всё было далеко не так, как выглядело в отчётах и на бумаге. И дело было не в случайных злоупотреблениях и недосчетах, а именно в системе.

У них не дефицит, а этакое распределение: для одних «нет в продаже», для других — «сейчас посмотрим под прилавком». Горько, что разницу в ответах решала отнюдь не тяжесть болезни…

Как бы то ни было, ещё одна связка встала на своё место. Аптекарь уверял, что сильные средства следует потреблять «только через доктора». Если выпрямлять эти вензеля реплик, то звучало другое: иди к Татищеву, заплати ему, и тогда все найдётся и появится.

Выстраивались вполне понятная цепочка взаимоопыления, в которой деньги, проходя по звеньям, расходились по карманам так же исправно, как расходились «откаты» в другом времени. Да, в другой системе, но по той же самой логике.

Я вышел из аптеки и первым делом посмотрел туда, где несколько минут назад сидела девушка, уткнувшись лицом в ладони. Однако лавка у забора теперь оказалась пустой. Я замер на мгновение, оглядел улицу внимательнее и заметил, как в конце переулка мелькнула её фигура. Девушка как раз сворачивала за угол, прижимая к груди узелок. Торопилась она так, будто за ней кто-то мог погнаться.

В голове мгновенно встал выбор, простой и жёсткий одновременно. Либо сейчас же возвращаться к ревизору, отнести лекарства и рассказать всё… Либо пойти за этой тонкой ниткой, пока она ещё не оборвалась. Я выдохнул и решил — сначала нитка, потому что такие возможности не повторяются.

Что бы ни говорил аптекарь, я был уверен, что фамилия Голощапова звучала из уст этой барышни не просто так.

Я двинулся следом за девушкой. На каждом повороте я видел её спину и мелькавший платок.

Через несколько сот шагов она остановилась у калитки одного из домов. Постояла секунду, будто собираясь с духом, и постучала. Я замедлил шаг, делая вид, что просто разглядываю фасад соседнего дома. Остановился так, чтобы видеть двор сквозь щель между штакетинами.

— Пожалуйста… — услышал я её голос, тонкий, надломленный. — Пожалуйста, откройте…

Калитка приоткрылась, и на пороге показался… доктор Татищев. Я узнал его сразу, по тому же сухому выражению лица, которое видел в бане в первый день. Он не вышел полностью, а остался стоять в проёме, словно намеренно перекрывая обзор.

— Ты с ума сошла? — зацепил он.

— Мне больше не к кому… — почти всхлипнула девушка. — Митька весь горит, он бредит, я думала, вы… вы же доктор…

Татищев быстро оглянулся по сторонам, явно проверяя, не наблюдает ли кто.

— Не здесь, — он снова посмотрел на незваную гостью. — Сколько раз говорить. Не на людях.

— Но в аптеке сказали, что без вас не дадут… — её голос дрогнул. — Они сказали, что… что вы велели…

Татищев резко перебил.

— Тише!

Лицо доктора, освещённое косым вечерним светом, не выражало и капли сочувствия.

— Я просил вас — будьте осторожнее, — прошипел Татищев. — Не ходите ко мне до темноты, не стойте у калитки. И не стучите так, будто пожар.

— Брату сделалось хуже, — повторила девушка срывающимся голосом. — Он всю ночь бредил, сегодня с постели не встал…

— Если узнают, что я даю вам эти лекарства… — доктор вздохнул, успокаиваясь. — Мне уже намекали, что лучше мне в такие дела не лезть.

— Но вы же мне их не даёте, — возразила девчонка. — Вы мне их продаёте. Я плачу, как вы сказали.

Татищев поморщился, будто это «продаёте» было для него особенно неприятным.

— Я и так рискую из-за тебя, — сказал он. — Если всплывёт хоть слово, отвечать будем оба.

Но всё же Татищев сунул руку во внутренний карман сюртука, вынул маленький свёрток и быстро передал ей.

— Будете мне должны уже за вторую партию, — заявил он. — Только… умоляю вас — держите ротик ваш прелестный на замке!

— Я отдам, — сказала девушка поспешно. — До последней копейки возверну всё, как только получу пенсию за отца, казённую, что мне по его службе положена… Вы же знаете, я жду уже третий месяц.

Так, ну что ж, очень многое уже стало ясным. По бумаге хинин должен был поступать в уездную аптеку по казённым поставкам, как жизненно важное средство, особенно для бедных и для больных. На деле он оседал под прилавком и уже оттуда уходил за двойную цену.

Но кое-что пока не вязалось.

Доктор Татищев, недовольный и раздражённый, всё же продавал хинин девушке…

— И запомни: к Голощапову пойдёшь — завтра же останешься без пенсии и без брата. И не вздумай упоминать про тот разговор… про бумагу… про то, что ты видела.

Он заговорил тише. Я не удержался и шагнул чуть ближе к калитке, и в этот миг Татищев поднял голову, будто почувствовав на себе взгляд, и наши глаза встретились.

Он изменился прямо на глазах — весь посерев в один миг.

— Ступайте, сударыня, — бросил Татищев, скорее стараясь избавиться от лишнего свидетеля.

Девушка отступила от калитки, сжимая в руке свёрток, но я двинулся вперёд и мягко остановил её.

— Буквально секундочку вашего времени, сударыня, — произнёс я и, вынув склянку хинина, протянул ей. — Возьмите. Этого вам хватит на какое-то время. И этот препарат вы можете оставить себе, а доктору вы за него ничего не должны. Запомнили?

Девушка опешила и замерла тонкой статуей, и я понял, что она не привыкла, чтобы ей просто так протягивали руку помощи.

— Я… я не могу этого взять, — шепнула она.

Я чуть улыбнулся, пытаясь смягчить её страх.

— Знаете, сударыня, я больше всего на свете не выношу женских слёз. Считайте это моим маленьким подкупом: я хочу избавиться от них. Вернее, я даже не прошу вас принять это, а настаиваю.

Она ещё секунду колебалась, потом всё же осторожно приняла склянку из моей руки и кивнула, не находя слов.

Татищев стоял рядом, молча и неподвижно, попросту не понимая, как ему теперь быть. Но я ещё не прощался.

— Перед тем как вы уйдёте, сударыня, я хотел бы узнать ваше имя, — обозначил я.

— Меня зовут Анастасия Филиппова, сударь…

— Хорошего вам дня, Анастасия, — пожелал я. — Пусть ваш брат поправится.

Она прижала к груди склянку с лекарством и ушла быстрым шагом. Ну а я остался во дворе один на один с Татищевым. Несколько секунд мы оба молчали. Я медленно повернул к нему голову и едва заметно улыбнулся уголками губ.

— Неожиданная встреча, — сказал я, давая ему понять, что слышал всё и не нуждаюсь ни в каких объяснениях.

Татищев смотрел на меня исподлобья, и ответ его прозвучал сухо и жёстко:

— Вы этого не видели, сударь.

— Вполне понятное желание, — заверил я. — А как же быть с тем, что я это видел?

Татищев дёрнул щекой и процедил:

— Вы не туда суёте свой нос. Поверьте, ничем хорошим для вас не закончится, если станете развивать эту тему. Город у нас маленький, сударь… люди здесь иногда исчезают, и дорога по вечерам тёмная.

Вот тут уж с него окончательно слетела вся маска вежливого уездного врача. Испарилась вся выученная корректность. Татищев говорил со мной отнюдь не как заруганный человек, загнанный обстоятельствами. Нет, очевидно, он привык пугать сам.

И если ещё минуту назад во мне жила тень сомнения — а вдруг он просто слаб и его принудили? Вдруг он всего лишь винтик? То теперь эта тень исчезла полностью. Передо мной стоял полноценный участник схемы, такой же вор и мошенник, как и прочие.

Доктор, очевидно, принял моё молчание за растерянность и, воодушевившись этим, продолжил давить:

— Я повторяю, сударь, вам лучше ничего не видеть и ничего не знать, а то припадок может случиться не только у вашего господина, но и у вас самого…

Я усмехнулся в ответ и покачал головой.

— Я, право, не понимаю, что тут смешного, — бросил Татищев сквозь сжатые губы.

— А смешно, сударь, — ответил я, — то, что это вы, похоже, совсем не понимаете, в какую непростую ситуацию загнали себя своими же действиями. Когда запахнет настоящей ревизией, первым крайним сделают не аптекаря и не больную девушку, а именно вас.

Он уже открыл рот, чтобы возразить, но я поднял ладонь в жесте вежливого, почти светского прекращения разговора.

— Погодите, милостивый государь, я ещё не договорил, — перебил его жест я. — И пока я нахожусь в хорошем настроении, скажу вам так.

Я вынул из внутреннего кармана склянку с тёмным стеклом, ту самую, с потёртым ярлыком и надломленной печатью.

— Вот, — добавил я, — то самое средство, с которым меня направили к доктору.

Я не произнёс ни слова о схеме, об аптекаре и о деньгах. Но и этого было достаточно, потому что Татищев понял всё. Я увидел, как у него дернулась щека.

— Так вот, милостивый государь, — продолжил я, глядя на него невозмутимо, — я, пожалуй, воспользуюсь этим советом аптекаря и сейчас же передам вам, господин Татищев, приглашение ввести этот замечательный препарат Алексею Михайловичу.

Я чуть развернулся, будто намереваясь уже уходить. Но напоследок добавил:

— Я, признаться, к вам попал совершенно случайно, милостивый государь. Алексей Михайлович велел зайти, коли будет возможность, но вышло так, что я застал вас в… неподходящий момент. Бывает.

Я говорил это нарочно, тщательно выстраивая для него ложную, но удобную картину. Мне было важно, чтобы в его голове сложилась именно эта версия, потому что тогда Татищев будет бояться не меня, а фигуры куда более весомой. А как следствие он станет действовать осторожнее, чем если бы решил, что перед ним всего лишь удачливый прохожий.

— И со своей стороны я искренне рекомендую вам, сударь, всё же воспользоваться этим предложением, — закончил я, подводя итог нашей деловой беседе. — А уж там, во время вашего визита к больному, мы сможем с вами и поговорить обстоятельно. Ну право, не станем же мы обсуждать такие вещи здесь, прямо посреди улицы.

Татищев молчал несколько секунд, глядя в одну точку и прокручивая в голове возможные ходы. Наконец он поднял на меня глаза и произнёс уже без прежней резкости, но с настороженностью:

— Вы же понимаете, сударь, что из-за этого визита у меня могут быть серьёзные неприятности… тут ведь, — он запнулся на долю секунды и добавил тише, — не всё от меня одного зависит. За многим здесь следят.

Я прекрасно понимал, о каких именно «неприятностях» говорил доктор. За всем этим слишком явственно проступала одна и та же тень. Визит к ревизору, несомненно, был бы истолкован городским главой как непозволительная вольность и выход из-под контроля.

— Ну, полагаю, если вы отклоните визит, то проблемы у вас могут быть не меньше, а даже и больше, — ответил тогда я.

Татищев ничего на это не сказал. А я, будто бы между делом, поёжился.

— Вот холодно всё-таки, сударь! — сказал я, переводя разговор на пустяки. — А слава Богу, у нас хоть не до тридцати градусов опускается. Я слыхал, в Сибири бывает и такое… кошмар, право слово.

Татищев аж дёрнулся, словно от пронизывающего ветра, словно он ощутил теперь же сибирский мороз своей кожей. В этом движении были и понимание, и страх. А еще — мгновенная оценка того, что может последовать. Мой намек был истолкован верно.

Доктор помолчал секунду, потом ещё одну, но все-таки сдался:

— Хорошо. Я… я принимаю приглашение Алексея Михайловича. Буду сегодня же, к вечеру.

Я лишь коротко кивнул, не позволяя ни торжеству, ни удовлетворению отразиться на лице.

— Отличное решение, — ответил я. — Право, отличное. Всего вам хорошего, господин Татищев.

Я развернулся и пошёл прочь от калитки, не оглядываясь.

Я прекрасно понимал, почему Татищев назначил визит именно на вечер. Это был чистый расчёт — в сумерках меньше случайных свидетелей. Татищев не хотел, чтобы его заметили и побежали с докладом к городскому главе.

И вместе с этим я ясно видел и другую сторону: вечер удобен ему, но опасен для меня. В темноте удобно не только приходить, но и исчезать. Если кому-то покажется, что я слишком много узнал, то именно ночь станет самым удобным временем, чтобы меня просто убрать.

Я пошёл обратно к постоялому двору уже не спеша, намеренно выбирая путь подлиннее. Хотелось ещё раз взглянуть на город, проникнуться его нуждами, пропитаться этими картинами и звуками. У одной из ям на дороге застряла телега, и извозчик, по колено в грязи, ругался на чём свет стоит, а прохожие только качали головами и шагали себе мимо. Ни чинить дорогу, ни помогать здесь никто не собирается.

У колодца две женщины спорили с водовозом, который требовал лишнюю копейку за ведро.

— Да сколько ж можно, батюшка, это ж не вода, это ж слёзы наши… — причитала одна из них.

Но водовоз только отмахивался и тянул своё.

Мимо меня прошёл городовой с покрасневшим лицом и в облаке винных паров. Он едва держался прямо, но при этом смотрел на всех так, будто именно он здесь хозяин, и исключительно потому ни в чём себе не отказывает. Привык, стало быть, что за это его не наказывают, а только лишь больше боятся.

Эти мелкие, вроде бы незначительные картины складывались в одну. Всё это можно было бы прекратить, если бы власть воспринималась как служение, а не как выход к кормушке. Эта мысль саднила почти физически, будто заноза под кожей.

В задумчивости я подошёл к постоялому двору и поднялся по скрипучей лестнице к нашей комнате. Дверь была закрыта, но не на щеколду. Войдя, я сразу увидел, что Алексей Михайлович не спит. Он сидел на кровати, опершись локтями на колени, и пальцами медленно тёр виски, словно пытался унять боль.

— Ну, как у вас самочувствие, Алексей Михайлович, как спалось? — спросил я.

— Плохо мне спалось, — признался он без всяких прикрас. — Совсем дурно. Ворочался, думал… всё казалось, что вот-вот кто-то постучит или войдёт. Голова гудит, будто колокол. И не от болезни одной это, а от всего, что вокруг происходит.

Ревизор замолчал, провёл ладонью по лбу.

— Отчего же вы не спали-то? — спросил я, снимая шинель и аккуратно вешая её на спинку стула.

— Да не до сна мне было… Ждал от вас дурных новостей. Ну, выкладывайте, как вы сходили. Однако ж я рад уже тому, что вы вернулись целым.

Я подошёл к столу и стал выкладывать на него покупки — завёрнутый в холстину хлеб, узелок с крупой, кусок солёного сала.

— Вот, как видите, Алексей Михайлович, удалось кое-что прикупить, чтобы мы с вами не остались без ужина, — сказал я.

Ревизор посмотрел на стол, нахмурился.

— А почему это мы должны были остаться без ужина? — уточнил Алексей, явно смутившись самой постановкой вопроса. — Я вот как раз вас ждал и хотел пригласить вас поесть вместе со мной.

Я сел напротив Алексея.

— А потому, Алексей Михайлович, что перед моим выходом в город хозяин двора сообщил мне, что содержание наше никто более не оплачивает. Кормёжку отменили, и проживание тоже теперь за наш счёт.

Слова мои повисли в воздухе.

— Ах вот оно как! Экие же гады… — прошипел ревизор сквозь зубы.

— Это первый их открытый ход, — добавил я спокойно. — Перекрыли кислород, чтобы вы сорвались или уехали. Поэтому я и прикупил нам поесть, а заодно кое-что узнал. Например, в лавке, где я брал эти продукты, практикуется недовес под прикрытием таксы.

Ревизор вскинул бровь.

— И сколько?

— Почти на четверть.

Алексей тяжело выдохнул, растирая колени ладонями.

— Это уже не жульничество, — признался он. — Это уже не лавочная хитрость… это налог бандитский какой-то!

Я тут же коротко рассказал Алексею Михайловичу о том, что произошло в лавке. Поведал, как заметил подложенную щепку и «случайно» попросил перевесить товар. Как добился того, что лавочник сам себя выдал перед очередью, а после вынужденно закрыл лавку.

Мне было важно, чтобы ревизор понял не только то, как тут ловчат торговцы. Пусть сам уразумеет, что я умею вскрывать такие вещи чисто, не поднимая шума.

Алексей слушал внимательно, пальцы его медленно постукивали по столу.

— Надеюсь, вы там не устраивали скандал и не выявили себя? — уточнил он, подняв на меня взгляд.

— Нет, — заверил я. — Всё вышло так, будто это просто неудачная минута для самого лавочника. Но по своему опыту могу вам сказать, что это не одна лишь хитрость. Без отмашки такая схема работать не будет.

— Отмашки… — повторил ревизор так, словно пробуя слово на вкус. — Значит, есть те, кто это дело прикрывает.

Я развел руками.

— А после того я зашёл в аптеку и прикупил лекарств, чтобы вам полегче стало, — продолжил я и достал из кармана аккуратно завернутую склянку, поставив её на стол между нами.

Он посмотрел на неё, явно удивившись.

— Неожиданно приятно, благодарю. И… вы ведь что-то заметили и в аптеке?

— Заметил, — ответил я, не делая паузы. — Во-первых, там торгуют тем самым хинином, который по ведомостям есть, а по отчётам «в продаже отсутствует», и теперь мне стало ясно, почему и где он на самом деле оседает. А во-вторых, аптекарь настойчиво порекомендовал мне обратиться к доктору Татищеву, потому что, дескать, без доктора это лекарство принимать не рекомендуется.

Эта фамилия сработала на Алексея Михайловича будто отрезвляюще: он поежился, взгляд стал жёстче. Татищев был для него тем человеком, который уже мелькал рядом в бане и в той мутной истории с «заботой».

— Почему не рекомендуется? — удивлённо спросил ревизор. — Я же уже принимал его самостоятельно.

Я пожал плечами.

— Так было сказано.

Он на мгновение замолчал, потом наклонился чуть ближе и почти шёпотом спросил:

— Вы же… вы же, надеюсь, не обращались к этому доктору Татищеву?

Я не стал скрывать лёгкую усмешку.

— Обращался, — сказал я спокойно. — И он придёт. С наступлением темноты.

Несколько секунд в комнате стояла такая тишина, что было слышно, как за стеной кто-то переставляет стул. Алексей Михайлович медленно выдохнул, встал, подошёл к двери и проверил засов, а потом обернулся ко мне.

— Тогда дверь закроем на засов, — шепнул он. — И свет, пожалуй, лишний раз зажигать не будем. Вы уверены… что за ним не придут другие?

Алексей Михайлович, как только я озвучил, что доктор придёт с наступлением темноты, не сел обратно на кровать, а начал мерить комнату шагами, заложив руки за спину. В этом его хождении было нечто привычное, почти профессиональное, он, видимо, привык думать в движении, отмеряя мысли стуком каблуков по полу.

— Вы же понимаете, — заговорил он, — что если врач донесёт, будто мы его тревожили или, паче того, принуждали к чему-то, то меня объявят расстроенным умом. Потом отправят под надзор, а там уж и бумаги мои признают недействительными. А вся ревизия окончится не скандалом даже, а тишиной! Тишиной самой удобной для тех, кто уже так привык прятаться за ней.

Голос его сочился не только тревогой, но и горечью.

— Я понимаю, — ответил я. — Но полагаю, что подобный исход не в его интересах.

Алексей Михайлович нахмурился. По выражению его лица стало ясно, что ответ мой ревизора не удовлетворил, а лишь породил новые вопросы.

— Стало быть, вы знаете о Татищеве что-то такое, чего не знаю я? — прямо спросил он.

Я успел лишь приоткрыть рот, чтобы ответить, как вдруг в комнате раздался резкий, неровный звук. Мы одновременно повернули головы в сторону двери, решив, что стучат там. Однако уже через мгновение стало ясно, что мы оба ошиблись — звук шёл не со стороны коридора. Он шел явно стороны окна, и был скорее торопливым, осторожным, словно тот, кто стучал, боялся, что его услышат.

Я поднялся и подошёл к окну, отодвинув край занавеси лишь настолько, чтобы можно было разглядеть двор. В слабом свете редких фонарей различил знакомую фигуру, стоявшую почти вплотную к стене, так, чтобы его тень сливалась с тёмной полосой под крышей.

— Это я, — донёсся снизу приглушённый голос. — Татищев. Я пришёл… ежели позволите, я бы вошёл прямо через окно, так оно будет тише.

Я повернулся к Алексею Михайловичу и тихо проговорил, успокаивая его:

— Ну, вот видите.

А потом на мгновение задержал взгляд на лице доктора, бледном и напряжённом.

— Через окно не стоит, — заверил я. — Войдите через общую дверь, доктор, так куда разумнее. Если вас заметят, то, полагаю, вам придётся объяснять, каким образом вы оказались под чужими окнами. И едва ли такие объяснения пойдут вам на пользу.

Он помедлил, и я видел, как Татищев колеблется, взвешивая страх быть замеченным во дворе и страх попасть на глаза постояльцам у входа. Но в конце концов смысл моих слов до него дошёл.

— Понял… Сейчас войду, — шепнул он и, отступив от стены, исчез в темноте.

Прежде чем отойти от окна, я скользнул взглядом вглубь двора — по тёмным углам, где свет фонаря уже не доставал. И там, у забора, мне почудилось движение: неясные силуэты, два, а может и три, неподвижные, словно вросшие в темноту.

Любопытно…

Я отпустил занавесь и обернулся к Алексею Михайловичу, который всё это время стоял неподвижно и встревоженно смотрел на меня.

Снизу послышались осторожные шаги по лестнице, затем глухой скрип старых досок в коридоре. Я невольно отметил про себя, насколько же здесь всё слышно: постоялый двор был построен без всякого расчёта на приватность и уединение. Каждая доска, каждый косяк двери будто нарочно выдавали присутствие человека.

— Ну вот, наш доктор и пришёл, — сказал я.

Я уже поднялся, чтобы подойти к двери, и в этот самый момент реальность, к которой я за последние дни так и не успел привыкнуть, снова дала о себе знать. Перед глазами, поверх тёмной комнаты, старого стола и узла с провизией, вспыхнула ровная, сухая надпись. Так будто кто-то невидимый раскрыл передо мной ведомость и начал заполнять.

Зрение на миг стало двойным: я видел и комнату, и строки, которые не имели права здесь существовать, однако существовали. В моём времени такие вещи называли бы интерфейсом, здесь же это выглядело как холодный «приказ по канцелярии», только написанный прямо в воздухе.

СИСТЕМА: АНАЛИЗ ОБСТАНОВКИ (уездный город, 1864)

Субъект защиты: Алексей Михайлович (ревизор)

Сопровождающий: вы (помощник/писарь)

Фаза конфликта: открытое административное давление → переход к процедурной нейтрализации

Строки менялись, подстраивались под то, что я уже видел и слышал. В этом была пугающая логика: система складывала факты, интерпретировала их.

ИСТОЧНИКИ ФАКТОВ (подтверждено наблюдением):

1. Постоялый двор: прекращена оплата содержания и питания. Цель — лишение устойчивости, провокация отъезда или ошибки.

2. Лавка: недовес до четверти под видом «таксы» (массовая практика). Необходимое условие: покровительство.

3. Аптека: товар по ведомостям имеется, свободной продажи не ведётся, фактически же присутствует. Канал вывода/перераспределения.

4. Доктор Татищев: рекомендован аптекарем как «необходимый» посредник; ранее фигурировал в ситуации давления на ревизора.

5. Городская среда: бытовое вымогательство (водовоз), систематическое пьянство и попустительство городового, запущенность дорог. Признаки безнаказанности при преступном покровительстве сверху.

Слова про «покровительство сверху» были, по сути, самым важным. Я видел это ещё днём, когда случилась неприятная ситуация на мосту, слышал в лавке, аптеке… а теперь система будто бы провела жирную линию под всем увиденным и услышанным, превратив это в массив данных, как бухгалтер под итогом месяца.

Ключевая гипотеза (вероятность: высокая):

Срыв ревизии планируется процедурно, без прямого насилия. Основная линия атаки:

— медицинская фиксация недееспособности;

— дискредитация через «непристойное поведение/самоуправство»;

— изоляция от свидетелей и каналов снабжения;

— вынуждение к поспешному отъезду.

Дополнение к гипотезе (вероятность высокая):

Роль доктора Татищева в текущей фазе конфликта:

— вероятный инструмент процедурной нейтрализации ревизора;

— цель визита: получение формальных оснований для объявления недееспособности либо фиксации «опасного состояния»;

— возможная координация с уездной администрацией / полицмейстером.

— Сопровождение врача людьми, связанными с властью: вероятно.

Мне стало не по себе. Слишком уж стройной выходила картина. В моём времени это называлось бы «юридическое удушение». Выходит, Татищев все-таки решил попытаться взять ситуацию свои руки? А знал ли об этом Голошапов?

Следующая строка вспыхнула четче, будто предупреждение, и я внутренне подобрался.

Риски (критические, промежуток в ближайшие 2–6 часов):

A) Визит доктора вечером: удобен для скрытности и для исчезновения свидетелей.

B) Возможные наблюдатели: коридор / двор / обслуживающие двора — высокий риск подслушивания.

C) Медицинская ловушка: попытка заставить доктора произнести формулировки, пригодные для надзора.

D) Физическое устранение носителя сведений: риск возрастает при обнаружении схемы хинина / недовеса.

Пальцы сами собой сжались в кулаки, и я разжал их, чтобы Алексей Михайлович, если глядит, не заметил напряжения. Система продолжала выводить данные, строчки бежали быстро, но читать я вполне успевал.

Рекомендация (немедленные действия):

1. Роль ревизора: «в лихорадке, голос сорван, говорить нельзя». Любое слово — материал для трактовки.

2. Ведущий разговора: вы. Вопросы задавать так, чтобы доктор «сам» проговаривал нужные факты.[j]

3. Запрет на обсуждение состояния ревизора: любые «диагнозы» — в сторону, мягко, но настойчиво.

4. Темы для извлечения информации:

— почему хинин «не рекомендуется без врача»;

— кто направил к нему;

— где и как на самом деле получают хинин;

— кому доктор обязан отчитываться / выяснить покровительство;

— кому он донесёт в случае отказа.

5. Форма общения: без угроз, без повышений голоса, без самоуправства. Нужный итог: время, порядок, обещание, признание фактов.

Я успел дочитать до конца, и строки погасли так же внезапно, как возникли. При этом оставив после себя неприятное ощущение, будто я только что заглянул в чужую документацию…

Вечерний визит, предложение войти через окно, крайняя поспешность… всё это теперь складывалось в схему. И схема эта была направлена против Алексея Михайловича.

А значит, моя задача — сделать так, чтобы он не произнёсни единого слова, которое могли бы обратить против нас.

Я перевёл дыхание и прислушался, и только теперь до меня донёсся стук — далёкий, приглушённый, но настойчивый. Он повторялся не первый раз, просто я на мгновение будто бы провалился в собственную голову.

Алексей Михайлович смотрел на меня встревоженно. Он, как человек системы старой, бумажной, видел лишь паузу и мою неподвижность, и эта пауза его пугала сильнее, чем стук.

— Сергей Иванович, с вами всё в порядке? — растерянно спросил он.

Я поднял ладонь, успокаивая его жестом, и постарался, чтобы лицо моё осталось невозмутимым.

— В полном порядке, Алексей Михайлович, — заверил я. — Доктор стучится уже с минуту, значит, нервничает и торопится, а в спешке люди чаще оговариваются. Поэтому — в постель, Алексей Михайлович.

Ревизор удивлённо поднял брови, не сразу поняв, к чему я клоню.

— Зачем? — спросил он.

— Затем, что нынче вы больны и говорить вам не следует, — пояснил я. — Скажем, что у вас пропал голос, голова разламывается, а потому все вопросы господину Татищеву буду задавать я. Разумеется, именно те, что вы мне поручили.

— Погодите… какие ещё вопросы, — начал было говорить он, но запнулся.

Алексей Михайлович некоторое время молчал, потом тяжело выдохнул и всё же подчинился. Видимо, понял, о чем речь. Ревизор опустился на кровать и натянул на себя тонкое, выстиранное до серости одеяло.

Со стороны это выглядело убедительно. Лицо его и без того всё ещё было бледным, под глазами залегли тени, а лоб блестел от пота. Так что любому постороннему человеку не составило бы труда поверить, что перед ним действительно больной, а не прикидывающийся занемогшим.

— Так мне теперь следует держать рот на замке? — уточнил Алексей.

— Вы всё верно понимаете, — успокаивающе кивнул я. — Чем меньше слов вы скажете сегодня, тем труднее будет кому бы то ни было истолковать наше знакомство не в нашу пользу. Вы лежите и молчите, как условились, а говорить буду я, и говорить буду так, чтобы он сам подтвердил всё, что нам нужно, не чувствуя, что его ведут. Не выказывайте удивления.

Стук повторился, чуть настойчивее, и я уже различил за дверью сдержанное покашливание. Я подошёл к двери и положил руку на засов.

Татищев вошёл сразу, не дожидаясь приглашения, и уже одним этим жестом показал, что считает себя здесь отнюдь не гостем, а вполне себе лицом «имеющим право».

Он аккуратно переступил порог, не торопясь снял перчатки из тонкой кожи. Не глядя на меня, бросил их на ближайший стул. Затем почти небрежно прикрыл за собой дверь и на мгновение задержал взгляд в коридоре, прежде чем плотно притворить створку.

Доктор неторопливо оглядел комнату, оценивая обстановку и фиксируя расстановку сил. На кровати, укрытый тяжёлым ватным одеялом, лежал ревизор. Татищев бросил на него короткий, почти мимолётный взгляд. Я успел заметить в его глазах усмешку с едва уловимым оттенком превосходства, будто он уже теперь, заранее знал, чем закончится этот визит.

— Ну что ж… посмотрим на нашего страдальца, — сказал он нарочито мягко.

— Господин ревизор в дурном самочувствии и жаловались на боль в горле и в голове, — заверил я Татищева, начиная свою игру. — Боюсь, как бы с ним ничего дурного не приключилось… я ведь не просто так вас звал…

Татищев нахмурился, заглотив приманку, и ещё раз медленно прошёлся взглядом по комнате, явно намеренно растягивая паузу. Только после этого он подошёл к кровати и остановился у изголовья, заняв место так, словно оно изначально предназначалось ему.

— Слышите меня, Алексей Михайлович? — отчетливо произнёс он, почти подчеркнуто официально.

Татищев чуть наклонился к лежащему, соблюдая внешние признаки врачебной внимательности.

— Головная боль сохраняется? Где мы сейчас находимся, скажите? — спросил он, заранее зная, что ответа не последует.

Ревизор, как мы и договорились, не ответил ни слова. Алексей Михайлович лишь поморщился, изображая ту самую слабость, которой от него ждали.

Выпрямившись, Татищев выдержал короткую паузу и, словно уже формулируя запись для бумаги, произнёс:

— Хм… реакции замедленные…

— Доктор, позвольте, — невозмутимо вмешался я. — Господин ревизор говорить не будет, от этого ему только хуже теперь. Однако мы успели обменяться знаками до вашего прихода, и все вопросы, касающиеся его состояния, теперь вы можете адресовать мне.

Татищев повернулся ко мне и несколько секунд молча смотрел. Прикидывал, сколь большой я стану помехой в задуманном предприятии.

— Любопытно, — произнёс он с лёгкой, холодной иронией. — И на каком основании вы решаете, кто будет отвечать вместо больного? Не медикусу ли о том и судить?

Это был чистый, сухой, прощупывающий вопрос, не имевший никакого отношения к реальной медицине.

— На том основании, что я провел время у его постели значительное. На основании здравого смысла и в интересах его здоровья, — тотчас пояснил я.

Усмешка вернулась на лицо доктора. Он явно упивался тем, что, по его мнению, положение переменилось не в мою пользу. По крайней мере, именно так Татищев это видел.

— Что ж… посмотрим, насколько вы готовы говорить за него, — проговорил он с едва заметной насмешкой.

Татищев придвинул стул ближе к изголовью кровати и сел так, что его плечо оказалось почти напротив лица ревизора. Меня же он тем самым демонстративно оставил в стороне, за спиною. В этом жесте чувствовалась продуманная нарочитость: говорить со мной доктор явно не собирался.

Голос у Татищева изменился и стал суше, деловитее.

— Хорошо. Начнём с простого, — произнёс он после короткой паузы. — Господин ревизор, откройте глаза, это ненадолго. Посмотрите на меня. Следите взглядом.

Ревизор не шевельнулся, лишь медленно и рассеянно моргнул, словно и это давалось ему тяжело. Я же про себя подумал, что лучше бы он застонал и хоть попытался что-то сделать в ответ на просьбу.

Татищев выдержал паузу, ни на миг не потеряв внешнего самообладания.

— Так… контакт затруднён, — последовало заключение.

Фраза легла в воздух, как готовая строка для рапорта. Я ясно увидел, как легко она могла бы обрасти подписью, печатью и вполне осязаемыми последствиями.

Доктор снова повернулся ко мне и окинул выжидающе-профессиональным взглядом, в котором уже не было ни сочувствия, ни сомнений.

— Скажите, сударь, раз уж вы за него говорите… — вкрадчиво начал Татищев. — Алексей Михайлович и ранее вёл себя подобным образом? Случались ли у него периоды рассеянности, забывчивости, раздражительности?

Я прекрасно понимал, что доктор буквально в каждом слове выстраивает ловушку, стараясь спровоцировать меня на оговорку и тем самым вынудить оступиться.

— Нет, — невозмутимо ответил я, слегка покачав головой. — Не замечал. Состояние вызвано болезнью, не более того. Алексей Михайлович утомился от боли.

Я постарался подчеркнуть последнее слово, но не для доктора, а для ревизора. Татищев принял мои слова к сведению и почти незаметно усилил напор.

— Однако сейчас он не отвечает на обращение и, по-видимому, не в состоянии ясно формулировать свои мысли, — продолжил он. — Вы это подтверждаете?

Вопрос был поставлен так, что любое утвердительное слово превращалось бы в готовое признание.

Вот же ловко он выстроил осмотр!

Я на миг даже почувствовал, как между нами натягивается тонкая, почти незримая нить его давления, будто он хоть и осторожно, но настойчиво подтягивал меня к нужному ему ответу.

Татищев чуть отвёл взгляд, словно делая внутреннюю помету, и проговорил себе под нос, однако так, чтобы я слышал:

— Весьма характерная картина… хм… — шепнул он с деланой задумчивостью.

Затем он снова заговорил в полный голос, и в его словах уже открыто засквозило спокойное, уверенное превосходство.

— В подобных случаях я обычно рекомендую временное отстранение от нагрузок, связанных со службой, покой и наблюдение, — заключил он с видом человека, считающего вопрос решённым.

Я с холодной ясностью понял, что одних осторожных ответов уже недостаточно. Татищев не собирался отступать и методично вёл дело к вполне определённому исходу — отстранению Алексея, якобы по медицинским показаниям.

Затем Татищев потянулся к своему саквояжу и достал оттуда бумагу установленного образца, перо и чернильницу. Формально его «осмотр» подошёл к концу, и теперь доктор намеревался всё зафиксировать на бумаге.

Алексей Михайлович, лёжа на кровати, смотрел на меня напряжённым взглядом, уже готовый в любую минуту вмешаться в происходящее. Но я медленно покачал головой, давая ему понять, что пока вмешиваться не следует. Ну, разбор полётов проведём с ним потом.

Сам же я уже понял, что весь план нужно поворачивать иначе.

Теперь, окончательно убедившись в намерениях доктора, я, напротив, решил не мешать ему. Остался на месте, позволяя Татищеву спокойно продолжать, и лишь внимательно наблюдал за тем, как он устраивается у тумбы, готовясь писать.

— Продолжайте, господин Татищев, — холодно сказал я. — Раз уж вы начали.

Доктор слегка приподнял брови, явно не ожидая такой перемены тона. Привычная уверенность Татищева на мгновение дала сбой. Он, по-видимому, рассчитывал на наше сопротивление, а теперь получил согласие.

Я не стал торопить его, напротив — дал ему время закончить начатое, понимая, что каждое написанное им слово заставлю сработать не на него, а против.

— Формулировки у вас, как вижу, вполне определённые, — заметил я. — Вы уверены, что готовы поставить под ними свою подпись?

— Я как врач должен сделать заключение, — пояснил Татищев с прежней уверенностью и даже некоторой напускной скукой, снова берясь за перо.

— Именно поэтому я и задал вам этот вопрос, — спокойно продолжил я, не перебивая его. — Вы ведь осознаёте, что это уже не устная рекомендация, а официальный документ?

— Никак ума не приложу, о чём вы толкуете, сударь? — попытался возмутиться доктор, но рука его при этом не отрывалась от бумаги.

— Только о том, что стоит быть особенно точным, — сказал я мягко. — Такие бумаги ведь нередко отправляются дальше, чем предполагает их составитель.

Татищев, словно в противовес моим словам, подвинул бумагу ближе к себе и, чуть помедлив, вновь обмакнул перо в чернила.

Затем на миг откинулся на спинку стула, будто собираясь с мыслями, после чего снова наклонился к листу, решив завершить начатое.

— Я… был уведомлён, что состояние господина ревизора вызывает опасения, — сказал он уже осторожнее, не отрывая взгляда от бумаги.

— Уведомлены кем? — уточнил я, наблюдая за его рукой.

Татищев на секунду замялся, и эта короткая пауза оказалась красноречивее любого ответа.

Он явно подбирал слова, понимая, что, если бы его деятельность обходилась без всяких схем, единственное официальное уведомление о состоянии ревизора могло исходить только от него самого либо от меня.

— Аптекарь мне упомянул, что дело может быть серьёзным… я счёл своим долгом… — начал Татищев, уже дописывая последнюю строку.

Я позволил ему закопаться ещё глубже и лишь после этого мягко подвёл итог.

— То есть письменного предписания нет, как нет и официального направления? — уточнил я, наблюдая, как он ставит последнюю точку. — Выходит, что основанием вашего визита послужил частный разговор в аптеке? — зафиксировал я, не отводя взгляда от листа.

Я не знал, каким Татищев был врачом, но в одном сомнений не оставалось: в бюрократических формах и служебных бумагах он понимал превосходно.

Доктор чуть изменил позу, на мгновение отвёл взгляд к окну, а затем решительно вернулся к бумаге и вывел подпись.

— Сударь, я здесь не для споров, я пришёл помочь, — заявил Татищев с делано оскорблённым видом, уже убирая перо в сторону.

— Тогда тем более странно, — ответил я всё так же холодно, — что вы начали с формулировок об отстранении от службы, не имея на то должных полномочий. И при этом сочли возможным закрепить это на бумаге.

Доктор не нашёлся с ответом сразу и на мгновение задержал взгляд на листе.

— К слову, — продолжил я ровно. — Сегодня в аптеке ваше имя прозвучало в связи с хинином. С тем самым, которого в городе нет.

Эффект был мгновенным: Татищев резко выпрямился, словно его внезапно оттолкнуло от стула.

— Сударь, да вы… — начал он, и голос его сорвался, будто от возмущения на миг перехватило дыхание.

— Любое ваше заключение будет приложено к делу, — отчеканил я. — И пойдёт вместе с ним наверх. Как и ведомости по аптеке, и подписи под ними, — добавил я, не отводя взгляда от его лица.

Я не произнёс ни слова о последствиях, но Татищев уже понял их сам, и понял достаточно ясно.

— Вы неверно меня поняли… — заговорил он уже куда тише, чем прежде.

— Я не имел намерения составлять заключение… я лишь хотел удостовериться в состоянии господина ревизора… — проговорил он, и взгляд его снова невольно скользнул к листу.

Роли меж нами начали стремительно меняться, и не столько в словах, сколько в самой расстановке сил. Я понимал, что за дверью по-прежнему стоят люди, ожидавшие от Татищева определённого результата.

— Любопытно, — продолжил я после короткой паузы.

— Аптекарь сегодня тоже ссылался на врачебную ответственность, — сказал я спокойно. — И, к слову, упомянул вашу фамилию в связи с хинином. Более того — передал ваш визитный лист.

Я медленно сунул руку за пазуху и извлёк оттуда плотную карточку-визитку. Разумеется, Татищев прекрасно понимал, о чём идёт речь, хотя и попытался изобразить недоумение.

— Право, я не могу понять, о каком визитном листе вы теперь толкуете… — «признался» он с показным недоумением.

Татищев, уже увидев мой жест, запнулся на полуслове.

— Да вот, милостивый государь, полюбуйтесь, — сухо обронил я, удерживая визитный лист на уровне его глаз.

И тут же я увидел, как во взгляде доктора на долю секунды что-то дало трещину, словно внутренний расчёт, на который он опирался, сбился. Внешне Татищев по-прежнему оставался тем же собранным, холодным человеком, каким вошёл в эту комнату.

Но его грудь на мгновение замерла, будто он задержал дыхание. Затем он медленно выдохнул и быстро облизал губы, сделав жест, который слишком часто выдаёт человека, готовящегося солгать.

— Вы делаете далеко идущие выводы, сударь, — холодно обозначил он, вновь пытаясь показать прежнюю твёрдость.

Доктор явно пытался вернуть себе утраченную почву под ногами. Надо было отдать ему должное: доктор не впал в открытую панику. Он не пытался уличить меня во лжи и не стремился доказать, что я его неверно понял.

Татищев долго смотрел на меня, внимательно и неподвижно, внутренне взвешивая дальнейший шаг. Затем он снова сел на стул полубоком, так, чтобы одним взглядом держать и меня, и кровать с лежащим ревизором.

Тот смотрел в потолок и тихо стонал — но, я абсолютно уверен, слышал всё.

Следующие слова Татищев произнёс всё тем же суховатым голосом, однако прежней уверенности в нём уже не было.

— Моё имя могли назвать и по ошибке, и по слухам, — неторопливо проговорил он. — Мои услуги ценятся среди горожан.

Он машинально взял перо и на мгновение задержал на нём взгляд.

— Вы понимаете, что подобные слова — это уже обвинение? — спросил он, будто заботясь обо мне, а не о себе.

Слова его ложились аккуратно, как листы в архивную папку. Но Татищев не остановился на этом и пошёл дальше.

— Вы препятствуете осмотру лица, которое нуждается в помощи, — сказал он, чуть повысив голос.

Он действовал хитро: пытался затащить меня в разговор о болезнях, симптомах и лекарствах.

— Вы путаете оказание необходимой медицинской помощи и освидетельствование на служебные качества, милостивый государь, — отчеканил я.

За дверью раздалось едва уловимое движение — скрипнула половица, затем последовало короткое покашливание. А что ещё хуже для заговорщиков, Татищев тут же метнул взгляд на дверь.

Впрочем, в следующий миг доктор уже снова смотрел на меня, лицо его внешне оставалось невозмутимым. Иной мог бы подумать, что всё это ему показалось, или же вовсе ничего не заметить. Однако я уже понял главное: он сделал то, чего делать было нельзя, и сделал это собственноручно.

Те, кто пришёл с Татищевым, за дверью уже ясно давали понять, что готовы переходить к своей части заранее оговорённого плана. Татищев, по-видимому, тоже осознал, что тонкая игра затянулась, и дальнейшее развитие событий может пойти не по его сценарию.

За дверью стояли, ревизор по-прежнему молчал, а я оставался единственным, кто мог сейчас задать порядок происходящему. Я неспешно взял со стола лист с только что поставленной подписью и не спеша свернул его вдвое.

Татищев следил за каждым моим движением, но уже без прежнего высокомерия. Его лицо оставалось неподвижным, однако пальцы, лежавшие на краю стола, мелко и неуправляемо подрагивали. Он пытался этого не замечать, но взгляд его то и дело соскальзывал на бумагу, будто она притягивала его сильнее, чем моя речь. В его глазах застыло напряжение, ожидание и почти суеверный страх. Он прекрасно понимал, что именно сейчас у меня в руках.

Я подошёл ближе, настолько близко, что он вынужден был поднять на меня глаза, чтобы не пялиться мне в грудь, в пуговицы сюртука.

— Вот это, господин дохтур, — сказал я тихо, — уже не беседа и не осмотр. Это — бумага. С подписью и с числом. И такие бумаги, господин дохтур, живут дольше людей. У них свой ход: сначала через уездную канцелярию, затем в губернию, а далее туда, где вопросы задают уже не врачам, а подследственным.

Последнее слово я уронил как бы отдельно, хотя и без особых пауз. Татищев буквально задохнулся.

— Да вы…

— По какому праву частное лицо без предписания явилось к государственному ревизору и вынесло заключение о его служебной непригодности? — процедил я.

Я видел, как у Татищева дрогнули пальцы.

— Вас будут спрашивать уже не как врача, — добавил я. — Вас будут спрашивать как участника дела. И тогда эта бумага станет началом всего. С неё начнут тянуть — сначала вас, потом аптеку, потом ведомости, потом подписи в накладных.

Татищев смотрел на меня так, словно впервые осознал масштаб того, во что влез. И в этот самый миг за дверью раздались резкие шаги.

— Идут, стало быть, ваши дружки, — сказал я.

Доктор дёрнулся.

Дверь распахнулась с силой, ломая засов, и в комнату почти бегом влетели городничий и двое городовых.

— По распоряжению уездного начальства и на основании врачебного уведомления, — громогласно объявил городничий, — господин ревизор признан утратившим ясность рассудка и подлежит немедленному препровождению под надзор!

Алексей Михайлович хотел вскочить, но сделал над собой усилие и вжался в подушки. Это видел только я.

Слова городничего прозвучали как удар. Я увидел, как у доктора дрогнула челюсть. Губы его разомкнулись, но он не произнёс ни слова. Он смотрел то на меня, то на бумагу, и в этом взгляде уже не было ни расчёта, ни достоинства — только голое, беспомощное понимание, что теперь уж поздно.

Татищев метнулся ко мне с такой скоростью, что я даже не успел отреагировать: пальцы его вцепились в лист, вырвали его из руки. Прежде чем кто-либо успел понять происходящее, он уже скомкал плотную бумагу и с безумной, отчаянной решимостью запихнул её себе в рот.

Городничий остолбенел. Городовые замерли. Татищев, с трудом сомкнув губы, жевал, судорожно, почти давясь, глядя на меня широко раскрытыми глазами, в которых не осталось ни чести врача, ни сословной гордости чиновника — всё затмил животный страх.

Доктор так и стоял посреди комнаты, бледный, с судорожно ходившим кадыком. Глаза его метались между городничим и мной.

Во всём этом считывался один-единственный, но такой важный для терпящего катастрофу вопрос: что теперь делать?

Один из городовых уже начал было делать шаг вперёд, но городничий поднял ладонь, и эта крошечная заминка остановила движение. Ещё один шаг — и всё могло бы пойти совсем иначе, я это понимал слишком хорошо, чтобы недооценивать.

Шустров замер на пороге. Городовые переминались с ноги на ногу, то и дело косясь в сторону своего сурового начальника. Один держал руку у ремня, второй — у шапки, ожидая команды, и оба никак не могли дождаться.

Ещё минуту назад у городничего было основание, причём вполне осязаемое. Однако это основание на его же глазах доктор Татищев попросту уничтожил. Да, сожрал, не оставив даже жалкого клочка, за который можно было бы зацепиться. Основание исчезло буквально, и вместе с ним исчезла уверенность, на которой держался весь этот внезапный визит с суровыми лицами.

Было и сплыло.

И теперь вся ситуация попахивала не безграничной властью, а провалом. И что опаснее, на глазах свидетелей, потому что видели это все.

Я прекрасно понимал, что мог бы сейчас взять да и сказать безразличным тоном, что при городничем только что было уничтожено письменное заключение, составленное без надлежащего предписания. А еще с явными признаками служебного подлога и превышения полномочий. Формулировка была бы безупречной, почти канцелярской, и она легла бы ему под ноги, как доска через трясину.

Но я этого не сделал. Каждое лишнее слово сейчас возвращало бы Шустрову почву под ногами. Мне же нужно было ровно обратное — чтобы под этими ногами осталась пустота.

Иннокентий Карпович же теперь так и замер, лихорадочно ища оправдание происходящему, перебирая в голове возможные объяснения. И я не собирался вручать ему готовую формулировку, за которую можно было бы ухватиться.

Доктора можно было взять и позже, в другой день, с другим рапортом и другими подписями. Сейчас для меня было куда важнее увидеть, кто же именно «автор» происходящего? Кто стоит за Шустровым и Татищевым? Чья это была попытка давления?

Я ведь прекрасно понял, что арест Татищева в этот момент лишь позволил бы поставить на доску другую фигурку, заменить одну пешку на другую. Сама игра продолжилась бы, пусть на новых условиях и с новым «дохтуром».

Ну а мне нужна была не замена фигуры. Мне нужна была трещина в самой доске. Желательно такая, чтобы городничий начал бояться любого приказа, который отдаст при ревизоре. Чтобы каждый следующий шаг делал с оглядкой, чтобы холодок бежал у него по спине, когда он только решит снова сжульничать.

Я молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы неловкость сполна прочувствовал каждый из них. В тишине скрипнула половицa — это кто-то из городовых неловко переступил сапогом. Я дал этой заминке разрастись и лечь на всех тяжёлым, липким слоем.

И только потом заговорил.

— Господин городничий, — сказал я, наконец, спокойно, даже подчеркнуто вежливо, — я, признаться, не совсем понял, что именно вы сейчас изволили говорить.

Я сделал небольшую паузу, будто подбирая слова, хотя каждое из них было мною уже взвешено.

— Изволите же повторить приказ — при свидетелях, — добавил я с канцелярским холодком.

Шустров идиотом не был. Он прекрасно понимал, что основание для этого приказа только что исчезло самым нелепым и унизительным образом.

Почему же доктор взял да сожрал такую важную бумагу, городничий не имел ни малейшего понятия. Можно сказать, что он, ворвавшись сюда и снеся дверь так, что аж щепки полетели, сам стоял теперь на одной ноге и не знал, куда же ступнуть.

Ведь это уже было не исполнение службы, а вторжение на чужую территорию, совершённое на глазах у свидетелей.

Городничий, выпучив глаза, смотрел на доктора. Тому тоже отступать было некуда, и он продолжал дожёвывать бумагу — глотал, давился, кашлял, но упрямо доводил начатое до конца, словно пытался изничтожить саму причину происходящего. Каждый его судорожный глоток незримо превращал Шустрова в соучастника.

И так они смотрели друг на дружку, один вытаращенными глазами, другой сквозь нелепые слёзы от кашля и спешки.

Потом взгляд Шустрова изменился, до него, наконец, дошло, что доктор сейчас спасает только себя. Он молчал, и это молчание становилось всё более тяжёлым.

Я же, видя, что ответа мне не будет, с тем же невозмутимым видом подошел к входной двери. Положил ладонь на перекошенную створку — под пальцами чувствовалась неровная кромка.

— Теперь дверь, кажется, не закрывается… — подчеркнуто спокойно произнёс я, будто мы за чаем говорили о погоде. — Нехорошо выходит, господин городничий: порча имущества…

Я взялся за дверь и попытался её закрыть, но из-за перекоса ничего не вышло. Петли жалобно заскрипели, и городовые невольно поморщились. Словно нечаянно, я задержал движение на мгновение, дав этому скрипу прозвучать до конца, будто это была песня.

— Хотя кто его знает, как у вас тут принято, — я коротко пожал плечами, — только на бумаге такие вещи любят жить долго. А с бумагами, господин городничий, мелочей не бывает.

Шустрову явно нужно было что-то сказать в оправдание, ведь он уже видел развилку перед собой. Промолчит — и молчание зафиксируется как признание. Заговорит — сам же и подпишет себе приговор одной неосторожной фразой. И потому Шустров сделал то, что делают в таких случаях люди его склада. Он тут же попытался переложить ответственность.

— Господин Татищев, — заговорил он, справившись с удивлением и теперь сверля доктора тяжёлым, почти враждебным взглядом, — вы намерены что-либо пояснить нам? Подтвердите, — добавил он уже тише, — что состояние господина ревизора требовало немедленного надзора.

Смысл этих слов был ясен любому, кто умел читать между строк. Шустров пытался заставить доктора задним числом узаконить вторжение, прикрыть выбитую дверь и весь этот фарс медицинской надобностью.

Да ещё срочной: мол, нам бумажки оформлять некогда, мы о вам пеклись.

Но Татищев только отрывисто покачал головой, не поднимая взгляда и давая понять, что говорить он ничего не собирается. Ещё бы! Перспективы, которые я ему обозначил ранее ввиду неправомочности его действий, доктор понял более чем внятно. Потому теперь и рад был бы провалиться сквозь землю, всё лучше, чем выкручиваться из своих же козней. Бледный, он мотал головой и дёргал кадыком, дожевывая остатки заключения.

Ну чисто козёл на чужом огороде. Что ж, паника — самая честная подпись.

Сказано так ничего и не было. Однако в этом молчании городничий прочёл главное: доктор его не прикроет.

Я ещё раньше отметил для себя, что Шустров был мужиком смышлёным. А смышлёный — значит опасный, потому что такой быстро находит, на кого переложить груз, если понимает, что под ним начинает трещать пол.

Теперь он медленно перевёл взгляд на ревизора, который всё это время оставался лежать на своей кровати. В этом взгляде городничего я уловил чистый математический расчёт. Будто у кошки, которая проверяет, выдержит ли старая портьера её прыжок, прежде чем оторвать лапы от пола.

Надо сказать, выдержка у ревизора была железная. Любой другой на его месте уже давно не сумел бы удержаться, вскочил бы, вспылил. Но тем самым выдал бы себя раньше времени. Алексей Михайлович же, сперва не всё уловив из-за поспешности, теперь держался безупречно, так, что со стороны невозможно было понять, дурно ли ему на самом деле или он лишь умело притворяется. Ревизор лежал неподвижно, вытянувшись на узкой кровати, словно в приступе крайней слабости, но по тому, как он смотрел на всех действующих лиц, было вполне ясно, что он всё слышит и понимает.

Но сказать что-то или уж тем более вскочить с постели он больше не пытался.

Городничий оценил его взгляд и быстро понял, что ни о каком помешательстве рассудка здесь речи быть не может. И это-то и ставило Иннокентия Карповича в тупик. Потому что бросаться сейчас на ревизора, объявляя его безумным только лишь со слов доктора, было бы верхом глупости. А глупостей Шустров, при всей своей грубости, не любил. Ему нужен был документ. Основание.

А документ он только что собственными глазами видел… у доктора во рту.

И всё же опасность оставалась: один неверный жест или неосторожное движение — и городовые могли начать «выполнять приказ» по инерции, не дожидаясь слов. Им документ не был нужен, они уж знали, с чем их привели, а бумажками пусть начальство занимается.

Я понял, что нужно отсечь его последние сомнения прежде, чем они оформятся в физическое действие. Повернулся к кровати и подошёл к Алексею Михайловичу, нарочно не ускоряя шаг, чтобы не дать никому повода к резким движениям.

— Алексей Михайлович, любезный, просыпайтесь: у нас гости, — сказал я так, словно будил его после ночного сна.

Ревизор выразительно посмотрел на меня: мол, уж не слишком ли это. Но я знал: такая нарочитая игра только утвердит нашу силу. Да, он не спал, но мы заставим их это признать, а там уж они и сами поверят. Чтобы снять это сомнение, я медленно закрыл глаза и так же медленно их открыл.

В этот же миг один из городовых сделал шаг вперёд, будто хотел приблизиться к кровати. Я не обернулся, просто чуть сместился, оказываясь между ним и ревизором. Этого оказалось достаточно — городовой остановился.

Я же повернулся к Шустрову и одновременно взял со стола склянку, купленную мной в аптеке. Стекло было мутноватым, пробка плотно сидела в горлышке, а внутри плескалась тёмная жидкость. Я поднял её так, чтобы её видели все, от Иннокентия Карповича до последнего городового у двери.

— Господа, Алексея Михайловича мучила головная боль, и я по совету аптекаря купил ему сии замечательные капельки, — сказал я самым обыденным голосом. — Вот и разморило его в сон. Капли самые обыкновенные, да только после них сон крепкий. Ведь вы же видели, что он спит.

Татищев на слове «аптекарь» едва заметно дёрнул бровью, а Шустров растерянно покосился на выбитую дверь, как бы вспоминая, а не многовато ли было шуму, чтобы не потревожить покой спящего.

В этот же миг Алексей Михайлович приподнялся в кровати на локтях и стал сдвигать с себя одеяло. Движения были неторопливые и уверенные.

Затем, уже собравшись и выпрямившись, он вдруг выговорил сухо, но вежливо:

— Изволите простить, господа: задремал.

Глаза у ревизора при этом были ясные, холодные и совершенно трезвые. Всем в комнате было ясно, что он на самом деле не спал, но оспорить это они теперь не решались. Взгляд показывал, что он не только не «тронулся рассудком», но и прекрасно понимает, что происходит и кто перед ним. Алексей смотрел на городничего как на подчинённого, обязанного тотчас же объясняться.

Надо было видеть, как в этот момент поползли на лоб глаза у доктора. Татищев был целиком и полностью уверен, что ревизор и кивнуть-то не может, да и голоса у него нет. Но теперь это его убеждение рассыпалось на глазах. Ни одного слова из его рта не прозвучало. Татищев лишь тяжело выдохнул, словно стравливая воздух сквозь стиснутые губы. В этом выдохе отчётливо слышалось: «я пропал».

Шустров же, увидев, что ревизор в полном сознании, мгновенно выпрямился, будто на плацу. Спина расправилась, подбородок приподнялся. Он сразу вспомнил, что перед ним не некий больной, а государев человек, и вытянулся перед ним он не от уважения, а от страха. Теперь любое его действие можно было назвать прямым нападением на должностное лицо.

Алексей Михайлович тем временем продолжал разыгрывать спектакль, причём без моей подсказки, мгновенно уловив нужную тональность. Он медленно поднялся с кровати, накинул на плечи свой тёмный салоп, аккуратно расправив полы. Лицо его нахмурилось, приобретя суровое выражение.

— Господа… а что вы, собственно, тут делаете, стесняюсь спросить?

Пока господа лихорадочно подбирали должное оправдание своему присутствию, Алексей Михайлович неторопливо подошёл к двери. Поначалу ревизор сделал вид, будто искренне не понимает, отчего она распахнута настежь. Он остановился на пороге, осмотрел косяк, затем внимательнее посмотрел на створку. В этот самый миг, когда до него «дошло», что дверь сломана, его брови демонстративно поползли вверх. Ревизор тронул перекосившееся полотно, пальцами провёл по щепе, и мелкая заноза осталась у него на коже, словно немой, но вполне красноречивый ответ.

На этот раз Алексей резко обернулся к присутствующим и буквально просверлил их взглядом.

— Это что ещё такое? Как сие прикажете понимать? — жёстко спросил он.

В этот момент городничему пришлось делать выбор, от которого он до последнего пытался уйти — либо он здесь начальник, либо виноватый. Одновременно быть тем и другим не получалось.

Я решил не оставаться в стороне и тоже пошёл в атаку.

— Сударь, — заговорил я с отчётливым нажимом, — мне хотелось бы получить от вас объяснение! Почему в тот момент, когда мы вызвали доктора для консультаций, вы совершенно бесцеремонно ввалились в нашу комнату и препятствовали оказанию медицинской помощи? И по какому праву вы ломали дверь? Кто именно распорядился «проверять рассудок» господина ревизора — назовите фамилию.

Алексей Михайлович верно уловил мой посыл и продолжил отыгрывать свою роль.

— Ох, вы знаете, мне аж дурно сделалось от этой беспардонности, сердце закололо, — сказал он и демонстративно положил руку на грудь.

Затем медленно присел на край кровати.

— Ох… да что ж это за произвол⁈

Раз мы нашли рычаг, я надавил ещё, не давая противнику выдохнуть.

— Господин городничий, вы только посмотрите, до чего вы довели Алексея Михайловича, а ведь он уж вполне выздоравливал, — в сердцах сказал я, всплеснув руками и подскочив к ревизору. — И ещё говорите, что он рассудком тронулся. Да ему от ваших «забот» хуже сделалось, а вы ещё про рассудок толкуете. Вы отдаёте себе отчёт, что это звучит как попытка воспрепятствовать ревизии и оклеветать?

Я схватил платок и принялся промакивать лоб ревизора.

— Уж верно, всё оттого произошло, что вы, Алексей Михайлович, на ужин вместо нормальной еды салом из лавки давились, — я продолжил приговаривать, отыгрывая роль возмущённого писаря.

Я внимательно следил за лицами. Шустров после этих слов едва заметно вздрогнул, и я сразу понял, что попал точно в цель. Он был в курсе того, что накануне дали приказ прекратить оплату нашего проживания и питания.

Я не стал останавливаться и предпочёл подсолить всю ту стряпню, что тут затеивалась, потому что видел, как городничий уже начал терять почву под ногами.

— Мало того, мы ведь теперь и вовсе на чемоданах, — продолжил я с возмущением, — и я ума не приложу, как в таком состоянии мы будем искать новый двор для поселения.

Я повернулся к Шустрову и вцепился в него взглядом, не оставляя пространства для уклончивых ответов.

— Вы ведь ещё и из гостиницы нас выгнать собирались! — сказал я в лоб. — И это уже не разговор, господин городничий, а обстоятельства. Кто распорядился?

С этими словами я подошёл к окну и распахнул створку, впуская в комнату прохладный уличный воздух. Пусть-ка остынут.

— Дышите, Алексей Михайлович, видать, придётся на какой постоялый двор съезжать…

У городничего, наконец, закончился затянувшийся мыслительный процесс. Он явно понял, что ситуация стремительно катится в пропасть, и потому заговорил сбивчиво, торопливо, неся откровенную чушь. Такую, которую, как говорится, даже на голову не наденешь.

— Алексей Михайлович, прошу любезно простить, — затараторил он, — у нас было донесение, что в этом доме кто-то тронулся умом. Мы же, памятуя о том, что вы здесь остановились, решили сие донесение проверить лично, вот и выдвинулись…

Говоря это, он начал пятиться к двери и одновременно то и дело кланяться.

— Простите великодушно, переусердствовали, — продолжал бормотать Шустров, торопливо подбирая слова. — О вас заботу держали.

Он сочинял на ходу и делал это плохо, неуклюже, зато с такой скоростью, что смысл едва поспевал за языком. Я едва сдержал улыбку, момент-то был довольно комичным и достойным водевиля. Но увы, смешно это ровно до того мгновения, пока какой-нибудь усердный городовой не решит «довести приказ» до конца.

— За дверь сполна будет уплачено, — пообещал Шустров. — Не извольте беспокоиться. Не беспокойтесь…

Алексей Михайлович не дал ему развить мысль и сдержанно бросил:

— А мы ещё с этим разберёмся, кто и какой донос сделал. Ступайте же, господа, видеть вас больше сил моих нет! Но порядок вашего визита будет изложен письменно, если я сочту нужным.

Я прекрасно понимал, что устраивать формальное разбирательство смысла нет. Хотя бы потому, что всё произошедшее, хоть и знатно раздражало, тянуло разве что на мелкие правонарушения. Так что захлопывать капкан было преждевременно. Зато эта сцена делала другое, куда более важное: мы цепляли Шустрова на крючок, поселяя в его голове сомнения.

— Да, господа, а давайте-ка я вас прямо сейчас провожу, — сказал я и перевёл взгляд на Татищева. — А вы, доктор, пока не уходите. Нам нужно кое-что уточнить.

Я намеренно не стал уточнять, что именно, и увидел, как доктор побледнел ещё сильнее, потому что человек, только дай ему повод, всегда додумывает самое страшное сам.

Мы с городничим вышли из комнаты в узкий коридор. Я прикрыл дверь, насколько это будь возможно и, повернувшись к Шустрову, одарил его вежливой, почти светской улыбкой.

— Можно вас буквально на пару слов? — спросил я.

— Ко-конечно, — сбивчиво ответил Шустров.

Это короткое слово с потрохами выдало его растерянность.

Городничий сразу понял, что разговор предстоит не для посторонних, и потому коротко кивнул городовым, привычным жестом указав им ждать на улице. Те повиновались, с топотом выходя вон и оставляя нас один на один в узком коридоре. Дверь за ними закрылась, и вместе с этим Иннокентий Карпович будто уменьшился в росте. При свидетелях он был «начальником», без свидетелей — просто человеком, который остро чувствует, как под ним зашаталось кресло.

— Я прошу вас простить ещё раз за это… эм… недоразумение, — начал он оправдываться, подбирая слова. — Мы обязательно проведём служебную проверку…

— Полноте, Иннокентий Карпович, — мягко перебил его я, сознательно обращаясь по имени и отчеству, дабы показать, что настроен на доверительный диалог. — Я предлагаю вам следующее. Нам на данный момент не нужны ни ваши извинения, ни какие-либо внутренние расследования, вами инициированные.

Городничий затряс головой, показывая, что хорошо меня слышит.

— Не нужны, сие понятно… — на всякий случай засоглашался он.

— Если мы предположим, что вы и впредь будете доблестно исполнять свою службу, — на слове «доблестно» я намеренно сделал заметный акцент, — то мы сможем считать, что сегодняшнего недоразумения вовсе не было.

Шустров слушал, и я видел, как с каждым словом у него в голове выстраивается новая картина происходящего. С виду мирная, но на самом деле куда более опасная, чем того хотелось бы Иннокентию Карповичу.

— Конечно, за Алексея Михайловича я ручаться, к сожалению, не могу, — продолжил я. — Он человек строгий, системный и, как вы сами могли убедиться, весьма аккуратный в бумагах. Я же лишь ему помогаю. Так вот он, разумеется, может в любой момент счесть нужным составить определённые протоколы, которые, так сказать, запечатлеют это происшествие.

Я слегка наклонился к Шустрову и понизил голос.

— И протоколы эти, поверьте, будут не про разломанную дверь. Там будут слова о попытке «надзора» над ревизором.

Городничий после этих слов аж чуть чуть не подпрыгнул на месте.

— Но что я точно могу, — продолжил я почти примирительно, — я постараюсь Алексея Михайловича уговорить, чтобы эти протоколы никуда дальше не пошли.

Я предлагал Шустрову разумный выход из неловкой ситуации, и по глазам городничего видел, что он прекрасно понимает, о чём именно идёт речь. Речь была не о бумагах как таковых и не о моих «усилиях», а о том, чтобы впредь он не перегибал палку. Потому что если перегнёт — всему сегодняшнему будет дана оценка. И оценка эта будет не моя, а канцелярская. А канцелярия прощать по-человечески не умеет.

— Сие понятно… Б-благодарствую, — выдохнул Шустров.

Я уже собирался прощаться, считая разговор завершённым и точку поставленной, как вдруг по коридору раздались поспешные шаги. Из-за поворота, озираясь, появился хозяин гостиницы и сразу же обратился к городничему, ещё не заметив меня.

— Ну как всё прошло, ваше благородие? — спросил он с услужливой настороженностью.

Но в следующую секунду хозяин увидел меня и осёкся, испуганно тараща глаза.

Друзья, не так много осталось до 1500 лайков!

Напоминаю, за 1500 лайков — бонусная глава!

Шустров же, не давая ему опомниться, взял слово:

— Как так произошло, сударь, что господ лишили ужина и проживания? — отчеканил городничий. — Разве это дело?

Хозяин гостиницы замялся, развёл руками, явно пытаясь на ходу придумать объяснение.

— Так… это… — начал он. — Я полагал…

Городничий тут же его перебил.

— Сударь, деньги были внесены. Будьте внимательны. Вы, должно быть, ошиблись в своих записях. Так посмотрите ещё раз.

Хозяин заморгал, быстро закивал, словно ухватился за спасительную соломинку.

— Понял, понял… да, верно, кажется, деньги были, — засуетился он. — Это я, видно, что-то не так записал.

Хозяин внезапно вспомнил именно то, что от него требовалось вспомнить. Я же отметил про себя, что урок сегодняшний городничий усвоил очень хорошо и почти мгновенно.

Хозяин тем временем уж повернулся ко мне.

— Всё уплачено на срок… — заверил он.

Тут, запнувшись, он покосился на городничего, пытаясь понять, какой же должен быть отведён срок. Шустров, заметив это, не стал тянуть и взял слово сам, отсекая любые сомнения.

— Всё уплачено на столько, сколько по делам служебным понадобится быть Алексею Михайловичу здесь, — сказал он отчётливо. — И пока он здесь, вы его не тревожите.

— Понял, всё понял, — поспешно закивал хозяин. — Ну, я тогда, пожалуй, пойду… да?

Возражений со стороны городничего не последовало, и хозяин быстро растворился за поворотом коридора.

— Хорошего вам вечера, — с показной вежливостью сказал я Шустрову, давая понять, что разговор окончен. — До свидания.

Городничий кивнул и тоже направился к выходу. Я, наконец, остался один и мог собрать в голове произошедшее. Я прекрасно понимал, что, по всей вероятности, именно городничий и отдавал хозяину указания насчёт проживания и питания. Ясно было и другое — хозяин гостиницы был в курсе того, что планировалось задержание ревизора. А значит, он становился нашим свидетелем и, что куда важнее, нашей будущей ниткой. Потянешь за такую — и полезут фамилии, распоряжения, деньги. А самое главное, имя того, кто первым решил, что ревизора можно вот так «изолировать».

Я вернулся в комнату, где меня ожидали Алексей Михайлович и доктор. С порога напомнил ревизору о том, что он якобы просил меня напомнить ему зафиксировать только что произошедшее надлежащим образом.

Алексей Михайлович кивнул, мгновенно уловив намёк.

Я же повернулся к Татищеву. Тот, совершенно растерянный, сидел на небольшой скамеечке у стены, схватившись руками за голову, словно забыл, что рядом, у самой кровати, стоит нормальный стул. Иван Сергеевич сгорбился, понурил плечи, и в этой позе было что-то почти детское, жалкое, совсем не похожее на того самоуверенного медикуса, который ещё недавно размахивал бумажками и рассуждал о «рассудке».

На тумбочке у изголовья кровати так и остались лежать его письменные принадлежности: перо, походная чернильница и сложенные листы. Они смотрелись почти издевательски — немое напоминание о том, что он пришёл сюда писать и подписывать, а остался в итоге жевать.

Прежде чем заговорить с доктором, я подошёл к двери. Осмотрел защёлку, убедился, что с ней ничего страшного не случилось и что дело лишь в перекосившемся полотне. Аккуратно поддел плечом и поправил створку, закрыл дверь и запер её.

В починке, конечно, она нуждается, но уж с четверть часа точно послужит.

Только после этого я взял стул, придвинул его и поставил напротив Татищева, спинкой вперёд. Для того, чтобы ему некуда было отводить взгляд.

— Алексей Михайлович, с вашего позволения, — сказал я, при этом не оборачиваясь к ревизору, — я уточню у господина Татищева ровно те вопросы, которые вы ему хотели задать.

Алексей Михайлович кивнул утвердительно, поняв, что я беру разговор на себя, а он будет слушать и запоминать. Я же сел напротив доктора и чуть понизил голос, чтобы он ещё и подался на своей скамеечке вперёд, стараясь расслышать.

— Господин Татищев, — начал я и расплылся в улыбке. — Вы готовы к разговору?

Татищев подтвердил готовность, и я начал говорить и задавать ему вопросы. Пусть сбивчиво, но доктор на них отвечал. У меня было достаточно опыта в коммуникации с такого рода людьми, чтобы понимать — теперь он не врёт.

Я внимательно выслушал Ивана Сергеевича, сложив руки на спинку стула, а когда он закончил — обозначил свою позицию по нашей с ним договоренности. Татищев заерзал, но, подумав, выдавил из себя скомканное «да».

— Вы уже сделали один выбор сегодня. Второй будет либо умнее… либо последним, — заключил я.

Доктор дёрнулся, потом отрывисто кивнул и поднялся со своей скамеечки. Конечно, всё происходящее совершенно не входило в его планы, и теперь ему приходилось брести вперёд на ощупь, словно бы в потёмках.

Он резко схватил свой саквояж, который всё это время стоял у изголовья кровати. Торопливо распахнул его и вытащил оттуда толстую тетрадь.

— Держите, Сергей Иванович, — сказал он, не поднимая глаз.

Подшитые вместе листы легли на край стола неровно. Я поднялся, взял тетрадь, и, полистав ее, вернул взгляд на доктора.

— До свидания, сударь. На данную минуту к вам больше нет вопросов.

Доктор развернулся и двинулся к выходу из комнаты, уже почти уверенный, что на этом всё. Что ему позволили уйти.

— Господин Татищев, секундочку, — окликнул его я.

Он вздрогнул и замер на полушаге, не зная, чего ждать ещё.

— Вы, кажется, свои писчие принадлежности забыли, — уведомил его я.

— Ах да… — выдохнул он с явным облегчением.

Татищев вернулся к тумбочке, где всё ещё лежали его перо и чернильница, поспешно сгреб их, сунул в саквояж и только после этого окончательно вышел из комнаты. Делал он всё это торопливо, с неловкой суетой, а потом ещё долго не мог справиться с дверью — но, наконец, смог приладить её к косяку с той стороны.

Я подошёл к окну, чтобы убедиться, что доктор действительно ушёл и не топчется под дверью, прислушиваясь. Во дворе было спокойно, слышались только отдалённые голоса и стук колёс по булыжнику.

— Как вы это всё провернули, — с искренним восхищением сказал Алексей Михайлович, — мне бы такое даже в голову не пришло.

Я обернулся к нему и усмехнулся краешком губ, без лишней показной скромности.

— Ну, вы так-то тоже приняли в этом не последнее участие, — ответил я. — Так что вы не скромничайте. Вы сыграли железно, Алексей Михайлович. А железо в нашем деле — редкость.

Это было не комплиментом, а, скорее, сухой оценкой союзника, и ревизор это понял.

— И что мы будем делать дальше? — спросил он после короткой паузы. — Я сейчас составлю всю необходимую опись, зафиксирую всё, а тогда уже…

— Нет, Алексей Михайлович, — перебил я его. — Я пообещал Шустрову, что с этим мы подождём

Ревизор поднял на меня взгляд, внимательный, цепкий. Я дал понять взглядом, что это ещё не всё, и он не стал перебивать меня вопросами.

— То есть опись вы, разумеется, делайте, — продолжил я, — но ход этим бумагам я предлагаю пока не давать. Пока. Пусть городничий успокоится и запомнит о нашем маленьком шаге ему навстречу.

Ревизор медленно кивнул, понимая, о чём я.

— А что касается того, что дальше… — начал я, уже собираясь развернуть мысль, как вдруг в дверь снова постучали.

Мы переглянулись.

— Это еще кто?.. — прошептал Алексей Михайлович.

— Сейчас узнаем, — я с невозмутимым видом пожал плечами

Подошёл к двери, откинул защёлку, и на пороге показался хозяин гостиницы, держащий в руках поднос с горячим. От подноса тянуло паром и запахом свежего бульона.

— Сударь, прошу принять, как угощение лично от меня, — сказал он заискивающе, чуть наклоняя голову. — С ведомостями, ей-богу, какое-то недоразумение вышло. Я совершенно запамятовал, что у вас здесь, кхм, оплачено бессрочное пребывание.

Лебезил он старательно, с усердием, даже пережимал, так что это уже было нечто отличное от обычной трактирной угодливости. Было другое. Хозяин понял, что в его гостинице произошла настоящая государева история, в которую лучше не лезть и из которой лучше выйти как можно тише.

Я молча взял поднос, давая ему понять, что разговор окончен. Хозяин поспешно отступил, пробормотал что-то вроде пожеланий здоровья и исчез за дверью, будто его здесь и не было.

На подносе стояли две глубокие посудины с горячим супом, на тарелке — ломти ржаного хлеба и ложки, аккуратно протёртые полотенцем. Я понёс поднос к тумбочке и передал одну тарелку Алексею Михайловичу. Он сел поудобнее, взял ложку и, не церемонясь, принялся есть. На самом деле нам обоим было не лишним подкрепиться после всего пережитого.

Я сделал паузу, давая Алексею Михайловичу спокойно поесть, а затем продолжил ту мысль, которую прервал своим появлением хозяин.

— Ну а насчёт того, что мы будем делать дальше, — сказал я, — предлагаю поступить следующим образом.

Ложка у ревизора застыла на полпути к тарелке, и он внимательно посмотрел на меня.

— Самое время нам, — продолжил я, — провести, скажем так, незапланированную проверку. Такую, чтобы уезд ещё не понял, что его проверяют, а мы уже знали, где у кого гниль, где деньги. И кто именно отдаёт приказы.

С утра я спустился на кухню, взял завтрак и уже на обратном пути поймал себя на том, что здесь утро ощущается иначе, чем я к тому привык. Не было никакой спешки и суеты, время здесь текло размеренно, почти даже вязко.

На подносе стояла миска густой гречневой каши, кувшинчик с молоком и ломоть свежего хлеба. А сбоку, отдельно, аккуратно уложенные, лежали две сладости — пряники, поданные на чистой полотняной салфетке. Поверх же салфетки лежала маленькая записка с аккуратным оттиском кондитерской.

Пряники буквально вопили: «Мы тебя накормили — значит, ты нам обязан». Я усмехнулся про себя — интересные люди, однако. Сами же к себе внимание привлекают такими вот подчеркнутыми жестами уважения.

Я уже подошел к крыльцу и начал подниматься по лестнице, стараясь не расплескать молоко, когда за спиной услышал оклик:

— Сударь!

Голос был молодой, чуть неуверенный. Я обернулся. Ко мне подходил паренёк лет семнадцати, в форменной шинели, ещё не по росту, и с папкой под мышкой. Лицо у него было открытое, почти мальчишеское, и он явно чувствовал себя не совсем на своём месте.

— Вы ли писарь у господина ревизора? — спросил он, подойдя ближе.

— Я, — коротко ответил я, перехватывая поднос удобнее, а потом и вовсе решив пристроить его на широких перилах. — Сергей Иванович.

— Вот, тогда держите, — сказал он и протянул папку. — Мне велено это вам вручить.

Я взял папку и по первому же ощущению понял, что это официальный отчёт. Ответ, видно, на запрос ревизора в уездную управу. Штуковина внутри головы упорно молчала… а сейчас информация от нее было бы явно не лишней.

Сработали быстро! Даже слишком быстро — считай, суток не прошло, а по нынешним-то временам и неделю ждать — это ещё недолго. Испугались? Или же, отчёт, что скорее всего, формальный, выверенный и гладкий до подозрительности. Но всё равно посмотреть стоило.

Я инстинктивно отметил детали. Парень был обычным казённым юнцом, фельдъегерем-письмоношей, и держался скромно, даже смущённо, будто сам не до конца понимал, какое значение имеет передаваемая им бумага. А вот папка была странная. Не перевязана бечёвкой, как это делали обычно, а перетянута узкой лентой сургуча, причём сургуч был надломлен в одном месте и потом, судя по виду, кое-как «залечен». Словно кто-то уже заглядывал внутрь, а затем поспешно заклеил всё обратно.

И ещё одна мелочь привлекла внимание.

На уголке папки я увидел аккуратный карандашный крестик. Я был почти уверен, что этот юнец его не ставил.

Я кивнул и полез в карман, выуживая мелкую монету — оставить парню на чай, за беготню и ранний визит. Но фельдъегерь вдруг спохватился, будто вспомнил что-то важное, и тоже полез в карман.

— Сударь, я чуть не забыл, — сказал он торопливо. — Мне также велели вот это передать… для господина ревизора.

Я сразу заметил, что этот пацан сильно нервничает, как будто гранату из кармана достает. Следом фельдъегерь, словно окончательно собравшись с духом, все-таки достал из кармана ещё какой-то маленький предмет и, помедлив, протянул его мне.

— Вот-с… просили передать господину ревизору, — сказал он, стараясь держаться почтительно, но голос у него при этом дрогнул.

Я принял вещицу и только потом опустил взгляд на ладонь. Это оказался тонкий обломок восковой свечи с пригоревшим, почерневшим фитилём. Обыкновенный огрызок, ничем не примечательный на первый взгляд, такой, какой обычно выбрасывают, не задумываясь, когда свеча догорела до конца. Я повертел его между пальцами, разглядывая неровный край воска, потёки, следы копоти, и не смог сходу уловить никакого смысла.

В голове мелькнуло лишь одно: что за бред и зачем ревизору эта оплавленная дрянь?

— Братец, — спросил я, подняв глаза, — а на что Алексею Михайловичу свеча-то оплавленная? Огарок негодный.

Но спросил я уже в пустоту. Юнец словно только этого и ждал. Он развернулся и почти бегом пошел к выходу со двора, не оглядываясь, будто только того и боялся, что его окликнут. Я посмотрел ему вслед, потом снова глянул на свечной обломок у себя на ладони и только пожал плечами.

— Ладно, — пробормотал я себе под нос. — Передам.

Главное было то, что ответ на запрос пришёл. А всё остальное… разберёмся.

Я подхватил поднос, под дно его, чтоб ловчей тащить было, сунул папку с бумагами и вернулся в комнату. Дверь была приоткрыта, и ещё с порога я услышал голос Алексея Михайловича. Он напевал, негромко, без особого таланта, но с явным удовольствием, уверенный, что его никто не слушает.

— Во поле берёза стояла,

Во поле кудрявая стояла…

Он сидел у стола, слегка покачивая ногой в такт, и в этот момент был не грозным государевым ревизором с печатями и полномочиями, а обычным мальчишкой, которого на короткое время отпустило напряжение последних дней.

— Люли-люли, стояла,

Люли-люли, стояла… — тянул он, чуть фальшивя.

Я остановился на мгновение, наблюдая за этой сценой, и вдруг ясно увидел его возраст, тот самый, который он так старательно прятал за строгим тоном и аккуратными формулировками. Совсем же ещё юнец, блин. Слишком юный для всего того, во что его уже успели втянуть.

Завидев меня, ревизор осекся и перестал петь, только смущенно заулыбался.

Я дружелюбно кивнул и молча вошёл, поставил поднос на стол и положил рядом папку с отчётом, а свечной огарок пока так и оставил у себя в руке, не зная, как и с каких слов начать.

Неудобных вопросов я задавать не стал. И так знал уже, по заверению Алексея Михайловича, что пение по утрам было ему необходимо для тренировки голосовых связок и вообще для «постановки дыхания». Он накануне даже признался мне, тоже всё смущаясь, что с юности мечтал заниматься чем-то подобным, да всё руки не доходили. Сначала была гимназия, потом служба, потом бумаги, бумаги и ещё раз бумаги, которые не оставляют места ни для голоса, ни для мечты.

— Так, ну и что ж нам тут на завтрак дают? — спросил он, подходя к столу. — Спасибо вам большое, Сергей Иванович, что вы на меня прихватили еду, а то я бы так и сидел, распеваясь на голодный желудок.

Я поставил поднос на стол и стал по порядку выкладывать завтрак. В центр поставил исходившую паром гречневую кашу, сваренную на молоке, хлеб пристроил и про молоко не забыл

Алексей Михайлович же сразу заметил парадные пряники, а рядом с ними — кусочек белёной яблочной пастилы.

— Особое, прямо скажем, к нам теперь отношение, — хмыкнул он, разглядывая угощение. — И маслица не пожалели, и сласти какие, словно детям на праздник, это всё хозяину в копеечку, конечно… да-а-а. Так просто этаким не угощают.

Он сел, взял ложку, но тут же обратил внимание на папку, которую я положил рядом со снедью, на безопасном расстоянии.

— А это у вас что? — спросил он, кивнув на бумаги.

— Только что вручили, — ответил я. — Фельдъегерь принёс отчёт, ответ на ваш запрос в уездную администрацию.

— Уже? Вот как, — протянул он и на мгновение задумался. — Ну что ж, значит, так и поступим. Однако и не пропадать же этим сокровищам…

— Именно так, — кивнул я. — Сначала завтрак, а затем бумаги.

— Вот да, вы правильно говорите, — охотно согласился ревизор. — На голодный желудок и мысли кривые.

Он тут же начал есть, аккуратно, но с явным аппетитом, и в этот момент мне вспомнилось то, о чём я едва не забыл. Я достал из кармана тонкий обломок восковой свечи и положил его на край подноса.

— Забыл, кстати, Алексей Михайлович, — сказал я. — Вам ещё вот это просили передать. Однако что бы это было, не подскажете ли?

Эффект был мгновенный и пугающе наглядный. Алексей Михайлович вздрогнул всем телом, словно его ударили током, и от резкого движения поднос накренился. Каша выплеснулась, забрызгав салоп и рукав сюртука, ложка с глухим звоном упала на пол.

Вместе с кашей он будто уронил и лицо. В долю секунды исчезла вся чиновничья собранность. На его лице остался лишь голый, неподдельный страх.

Приглашаю в мой соавторский проект с Денисом Старым:

В 1994 году Народный учитель СССР, умер. Очнулся в Российской империи, в 1810-м, в теле учителя-изгоя. Предстоит драка, за умы, за страну:

https://author.today/reader/546410

Я не сразу понял, что именно произошло и почему самый обычный огарок свечи вдруг произвёл на Алексея Михайловича такой сокрушительный эффект. Для меня это по-прежнему был всего лишь кусок воска с обгоревшим фитилём. Странный — да, но не более того. А вот для ревизора это нечто куда более тяжёлое и однозначное.

Он торопливо, сдёрнув салфетку, принялся счищать с себя кашу, отряхивая полы сюртука. Движения у него были сбивчивые, неровные, словно он действовал скорее инстинктивно, не до конца понимая, что делает и зачем.

Затем Алексей резко схватил огарок, не глядя на него, будто боялся, что тот снова окажется у него перед глазами. Шагнул к окну и без колебаний вышвырнул его наружу. Следом, не стесняясь моего присутствия, он перекрестился, быстро, но истово.

— Вы… вы не понимаете, — сказал он негромко, переводя дыхание. — Это не просто свеча. Пригоревшая свеча… такой огарок — это знак. Значит, что тебя уже отпевают. Или, по крайней мере, предупреждают, что готовы это сделать.

Так вот оно что!. Это была своего рода чёрная метка, предупреждение о серьёзных последствиях. Теперь понятно, почему он так отреагировал, тем более что Алексей Михайлович был человеком верующим и знаки подобного рода воспринимал всерьёз.

— Хуже бы было, — вздохнул он, садясь обратно и проводя ладонью по лицу, — если бы они траурную ленточку мне принесли. Или засохшую гвоздику.

Он поежился, помолчал и добавил уже почти шёпотом:

— Понимаете… это не «пугалка». Это уведомление. О… неприемлемом поведении. Мол, одумайся, пока жив.

Я слушал его и невольно думал о том, как сильно различаются нравы этого времени и того мира, откуда пришёл я. Там подобные вещи выглядели бы фарсом или дешёвым театром, здесь же — работали безотказно. Сам я, пожалуй, действовал бы тоньше. Если бы нужно было предупредить — отправил бы поломанное гусиное перо. Очень аккуратно: «Перо тебе больше не понадобится». Но здесь, в 1864 году, все было иначе, и понимали такие «тонкие» намеки сразу.

— Ну, я бы раньше времени так не расстраивался, Алексей Михайлович, — сказал я как можно спокойнее, стараясь вернуть разговор в рабочее русло. — Тем не менее, отчёт нам всё-таки прислали.

Я кивнул на папку.

— Так что предлагаю нам дозавтракать, привести себя в порядок и сразу же начать его изучать. Посмотрите на это так: если уж нас решили пугать, значит, мы движемся в правильном направлении.

Ревизор посмотрел на меня, нервно выдохнул и медленно кивнул. Маска делового человека начала всё же у Алексея Михайловича возвращаться на место, но теперь я уже знал: под ней живёт непреходящий страх, а значит, давление местных работает.

Я дождался, когда Алексей Михайлович переоделся. Испачканную одежду он отложил так аккуратно, словно из-за обыкновенного пятна чувствовал отвращение, и присел к столу в чистом сюртуке.

Наконец, и я принялся за еду, и она и впрямь оказалась отличной: каша была густая, наваристая, хлеб свежий. Мы ели молча, и я то и дело ловил взгляды Алексея Михайловича. Он косился на сладость, оставшуюся у меня на салфетке, почти незаметно, словно сам себе запрещал смотреть слишком явно.

Свой пряник ревизор уже съел, и по его взгляду было ясно, что тревога всё ещё сидит в нём. Сладкое было нужно ему явно не для удовольствия, а для того чтобы её приглушить.

Я же сладкого не ел уже давно. Ещё в прошлой жизни отучил себя — сердце начало напоминать о себе, и привычка ушла быстро, без сожалений. Поэтому теперь без колебаний подвинул особое угощение к нему.

— Берите, Алексей Михайлович, — сказал я спокойно. — Мне это ни к чему.

Он на секунду замялся, потом взял пряник. Пальцы у него при этом едва заметно дрогнули, и он тут же скрыл это движение, словно бы просто подхватывая сласть поудобнее. Ревизор ел медленно, заедая остатки страха. Ну что ж, сахар — но только белый яд, но ещё и в чём-то полезен.

Когда с завтраком было покончено, мы, наконец, перешли к делу. Алексей Михайлович первым взял отчёты уездной администрации из папки и начал их просматривать. Листал он медленно, методично, впрочем, вряд ли ища что-то конкретное. Алексей просто заранее понимал, что если всё слишком чисто, то, значит, просто грязь спрятана глубже.

Прошло несколько минут. Он переложил последний лист, вернулся к началу, ещё раз пробежал по нему взглядом и нахмурился.

— Так… — выдал он. — Что-то у них по этой отчётности всё прямо-таки сладко да гладко. Ни одной зацепки. И я не могу понять, где именно здесь собака зарыта.

Ревизор поднял на меня взгляд.

— Может быть, вы посмотрите своим глазом, а, Сергей Иванович? — предложил он.

Кажется, для него это не было чем-то естественным. Видно, раньше писарь не слишком ему помогал, и теперь требовалось каждый раз вспомнить, что рядом есть сообразительный союзник. Впрочем, я-то считал себя ведущим в нашей связке и знал: скоро Алексей Михайлович привыкнет.

— Конечно, — теперь ответил я. — Давайте посмотрю.

Взял отчёты и стал листать и почти сразу заметил то, что не бросилось в глаза ревизору. Среди основных листов лежала отдельная бумага — сопроводительная. Написана она была вежливо, аккуратно, правильным канцелярским языком, но именно этим и была опасна.

«Ввиду отсутствия нарушений по донесениям, уезд полагает вопрос исчерпанным».

Понятно… тонкий такой намек. А молодцы эти господа.

Вернувшись к самому отчёту, я начал с того, как вообще он выстроен. В подобных делах порядок бумаг зачастую говорит даже больше, чем сами сведения. Потому я внимательно посмотрел, как их разложили.

Отчёт был разбит на привычные для административной практики разделы: сначала общее обозрение уезда с кратким описанием состояния дел, затем — финансовая часть с податями, сборами и расходами. Далее хозяйственный раздел, куда входили дороги, мосты, почтовые тракты и казённые постройки.

Отдельно шли торгово-промышленная часть с лавками, весами и мерами, медицинская — с аптеками, докторами и фельдшерами городской больницы. И в самом конце — раздел контроля и сверки, где отмечались проведённые проверки и «устранённые недостатки». Всё это было оформлено аккуратно, ровным канцелярским почерком, с обязательными приписками «препровождается», «сведено», «к исполнению замечаний не имеется».

Что ж, учтём. Кое-что для себя уяснив, я перешёл к внимательному чтению отдельных разделов. Только перед тем взял чистый лист бумаги, гусиное перо и чернильницу и принялся делать для себя пометки, выписывая отдельные цифры и формулировки. Работал не спеша, сверяя пункты между собой, потому что именно несостыковки, а не прямые ошибки чаще всего и выдают фальшь.

Сначала я прошёлся по хозяйственной части и отыскал подраздел о состоянии мостов и проезжих путей. Там чёрным по белому значилось: «Ремонт мостов в уезде завершён, проезду препятствий не имеется». Ой ли? сам собою вспоминался гнилой настил на выезде из города и пробитое колесо экипажа. Ладно же. Идём по порядку. Пока что я аккуратно выписал дату ремонта, суммурасходов на него и фамилию ответственного лица на свой лист.

Затем перешёл в раздел контроля и сверки. Там было указано, что очередная проверка весов и мер проведена недавно, в срок, и среди объектов значилась та самая лавка, где я своими глазами видел недовес. Формулировка была безупречная: «Нарушений не обнаружено, меры и весы признаны исправными». Я снова сделал пометку, выписав дату проверки и фамилию проверяющего. все эти строки не просто приукрашивали реальность, они противоречили ей.

Я последовательно перешёл к медицинской части. В отчёте значилось: «Аптека снабжена, лекарственных средств достаточно, жалоб от населения не поступало». Перед глазами тут же встала та самая девушка, отчаянная просьба, отказ и отчаянные слёзы. И, конечно, паника аптекаря, который явно боялся вопросов.

Ну-ну. Я задержался на этом месте дольше обычного и начал искать упоминания дальше.

Скоро моя внимательность дала плоды. Тут не просто несостыковка, тут целый узел! Хинин, о котором шла речь, упоминался не в одном месте. Он фигурировал в аптечной ведомости как полученный и имеющийся в наличии. Затем мелькал во врачебной городской больницы. И, наконец, был отмечен в расходах казны, там проходили суммы на закупку и доставку.

То есть по хинину отчитывались сразу по трём линиям: аптека, медицинская служба и уездная управа.

Я почти сразу отметил главное: хинин в этих бумагах значился как имеющийся в наличии. Причём не в одном месте и не с оговорками, а вполне равновесно везде — и в аптечной ведомости, и в больничной части, и в своде медицинского снабжения. Везде стояли нужные количества, аккуратно выведенные цифры, словно переписанные под копирку. Я сделал пометку на своём листе, подчеркнул слово «хинин» и рядом поставил знак, понятный пока только мне.

В уме уже сложился вывод, который я не стал пока произносить вслух. Это были не разовые подлоги и подтасовки, как не было всё это и чьей-то небрежностью. Тут был одинаковый «почерк» в разных местах. Отчёт ведь вёлся не по одному отдельно взятому мосту и не по одной отдельной лавке. Он был выстроен по отраслям так, чтобы всё сходилось, и уже внутри этих отраслей я видел одинаковую логику подделки.

Я пролистывал разделы, сверяясь со своими записями, и всё больше убеждался, что по такому же принципу «выглажены» и другие места.

Я не считал сложных процентов и не строил таблиц, мне это было не нужно. В прошлой жизни я привык ловить не столько сами цифры, сколько подспудное ощущение невозможности. И здесь я применил самый простой приём, который знал из XXI века — перекрёстную сверку, так называемый треугольник показателей.

Я ткнул пером в первый пункт и мысленно зафиксировал: в расходах казны стоит — «хинин отпущен: сто флаконов». Цифра круглая, удобная, почти нарочитая. Затем посмотрел во врачебную часть: «горячечных случаев — четыре». Допустим. Но дальше, в этом же отчёте, но отдельной строкой, в журнале посещений значилось: «обращений по лихорадкам — ноль». Или, в другом месяце, «одно».

Я откинулся на спинку стула и на секунду закрыл глаза. Так не бывает. Если хинин действительно отпущен, то должны быть либо обращения, либо же зафиксированная смертность. Ну либо списание по больнице. А когда у тебя трижды «ноль» — это уже не статистика, а конкретная подделка.

Я снова взял перо и рядом с хинином на своём листе провёл ещё одну черту. По опыту прошлой жизни я слишком хорошо знал, что когда цифры так согласованы между собой, то это значит, что работает не один хитрый писарь или его трусливый начальник. Это значит, что работает система, где каждый знает, какую строку закрыть и какую фразу повторить.

Заметил я и ещё одну мелочь, которая окончательно сложила картину. Одни и те же обороты кочевали из раздела в раздел: «нарушений не найдено», «жалоб не поступало», «снабжение удовлетворительное». Формулировки повторялись с настойчивостью, становясь этакой канцелярской панацеей против вопросов.

— Ну что, есть уже какие-нибудь мысли? — спросил Алексей Михайлович.

Кажется, он не мог дождаться хоть какого-нибудь моего ответа, и каждая минута была для него пудовой гирей.

Он всё это время ходил по комнате туда-сюда, заложив руки за спину, следуя своей привычке думать в движении. Временами ревизор останавливался у окна, делал глоток чая, потом снова принимался мерить шагами пол. И я видел, как Алексей иногда ёжится, словно от сквозняка, хотя окно было плотно закрыто. Огарок, видно, всё ещё сидел у него в голове.

— Дайте мне ещё немного времени, — ответил я, не поднимая глаз.

Передо мной лежал лист с записями, сделанными по ходу чтения отчёта. Цифры, пометки, даты, фамилии… всё это уже сложилось в нечто большее, чем просто конспект. Я смотрел на этот лист и понимал, что дальше просто читать бесполезно. Мне нужна структура.

Я несколько секунд молча смотрел на лист, а потом в голове вспыхнула идея. Штуковина в моей голове… что если мне попробовать с ней поработать? Не ждать, пока она заговорит, а дать запрос самому.

Пальцы сами потянулись к еще одному чистому листу. Я обмакнул перо в чернила и начал рисовать.

В центре — уездная управа: слово, обведённое неровным овалом. От него обозначил ветки: полиция, аптека, лавка, дорожные работы. Возле каждой поставил короткую пометку: «отчёт идеален — реальность гнилая».

Следом я намеренно сделал пробный ход. Провёл стрелку от «лавки» прямо к «управе», будто предполагая, что главный узел — там, что именно через торговлю всё и крутится.

Перо скользнуло по бумаге, и в тот же миг внутри возник короткий, холодный отклик, будто сухая канцелярская резолюция:

[Вероятность прямой связи — низкая.]

Я нахмурился, перечеркнул стрелку, оставив жирный след чернил. Ошибка… И эта штуковина показала это сразу.

Следом я сделал иначе. Провёл стрелку от «аптеки» и «врачебной части» к «расходам казны», а уже оттуда — к «управе». Схема стала сложнее, но логичнее.

И отклик изменился тотчас:

[Вероятность прямой связи — высокая.

Локальные подлоги — мост, лавка — влияние ограниченное.

Узлы распределения ресурсов — лекарства — влияние каскадное.

При вмешательстве в цепь медицинского снабжения вероятность вскрытия смежных фальсификаций — семьдесят два процента.]

Я замер, глядя на лист. Вот оно… безусловно, до собственно логики, скажем так, направления коррупционного движения, я дошел самостоятельно. И безусловно, я сам же дошел бы и до аналогичных выводов… Но время уже сейчас сэкономил, да и подробности, которые представил этот мой внутренний «аналитик»…пожалуй, в процентах я бы не вычислил. Но главное — всё же время.

Много времени.

Несколько секунд против многих часов, а может, даже и дней. Я не верил этой системе и пока что не собирался верить. Но почему не использовать её как калькулятор…

В этот момент я понял, что снова выпал из времени.

— С вами всё в порядке? — спросил Алексей Михайлович.

Я моргнул, и строки, которые ещё мгновение назад были почти осязаемы, начали растворяться, будто их и не было. Я увидел, что ревизор стоит совсем близко и смотрит на меня удивленно.

— Вы порою как будто не в себе, Сергей Иванович, — продолжил он, осторожно подбирая слова. — Как будто и здесь… и вас здесь одновременно нет. Вот точно так же с вами было, когда доктор приходил.

Я выпрямился, вдохнул глубже и перевёл взгляд на бумаги, давая себе секунду, чтобы вернуться полностью.

— Всё в порядке, — заверил я. — Просто задумался.

Но для себя я уже сделал пометку: нужно разобраться, как минимизировать эти проявления. Со стороны это и правда выглядит жутковато, и если я не научусь держаться внешне ровно, рано или поздно кто-нибудь обязательно решит, что у писаря при ревизоре тоже «не всё в порядке с рассудком», и ему требуется отдых от напряжённой работы. Неопределенно долгий.

Я снова крепко задумался, а потом выписал все, что запомнил из полученной аналитики, на бумагу. Понятно, что все это еще следовало перепроверить, у меня в голове до сих пор была свежа память об ошибочной рекомендации, связанной с городничим. Вот и проверим в самое ближайшее время, где здесь правда, а где додумки.

Я аккуратно сложил листы, убрал перо, затем жестом подозвал Алексея Михайловича ближе и указал ему на схему со стрелками.

— Проверка закончена, — пояснил я. — Теперь я понимаю, где бить.

Он внимательно посмотрел на бумаги, потом на меня. На лице у него мелькнуло такое выражение, будто картина теперь, наконец, сложилась.

В этот момент, словно техническая приписка, перед моими глазами всплыла ещё одна строка:

[Окно фиксации — 24 часа.

По прошествии времени вероятность упреждающего сокрытия данных повышается.]

Далее начался обратный отсчет, и строки растворились. Я не понял, откуда система это взяла и на чём основан расчёт, но смысл был предельно ясен. Если тянуть и дать местным чиновникам время опомниться, то моя нынешняя логика попросту перестанет работать.

Конкретные цифры, хоть и не вполне ясно, как обоснованные, надо сказать, бодрили.

Так что, не тратя времени даром, я ознакомил ревизора с результатами проверки. Указал ему на чиновничий отчет и места расхождения, дав этим противоположным полюсам встретиться «без посредников».

Алексей Михайлович подсел ближе, придвинув к себе стул.

— Вот здесь, — сказал я, указывая чистым пером на лист отчёта, — и вот здесь. А теперь посмотрите сюда.

Я разложил перед ним три выписки, сделанные мною, так, чтобы они легли рядом, не перекрывая друг друга.

— Не нужно ничего умножать и делить, — уточнил я заранее, потому что видел, куда он мысленно клонит. — Здесь достаточно просто сверить три строки из разных мест, которые вообще-то обязаны совпадать.

Я постучал пером по первой строке.

— Вот: «хинин отпущен — сто флаконов». Это расходы казны.

Я перевёл перо на вторую.

— Вот: «горячечные случаи — 1». Это врачебная часть городской больницы.

И, наконец, я указал на третью строку.

— А вот здесь: «обращений по лихорадкам — ноль». Или в другом месяце — «одно». Это уже журнал выдач.

Я посмотрел на ревизора, давая время ему самому сложить картину.

— Если хинин отпущен, — продолжил я ровно, — то должна быть и выдача. Если же выдачи нет, значит, либо хинин не поступил вовсе, либо поступил и ушёл в сторону. А цифру поставили для отчёта. И важно вот что: эту цифру ставил явно не аптекарь и не врач. Её ставил тот, кто сводит отчёт и подписывает его в управе.

Алексей Михайлович молчал, но по сосредоточенному лицу было видно, как у него в голове копошатся мысли. Он ещё раз пробежался взглядом по строкам, потом откинулся на спинку стула и тихо усмехнулся.

— Да у вас глаз как алмаз, — сказал он с искренним удивлением. — Я бы, признаться, никогда до такого не додумался. И, честно говоря, не знаю, кто бы ещё смог. Скажите… откуда вы всё это знаете?

Вопрос был задан, вроде бы, между делом, но я услышал в нём попытку нащупать источник, понять, откуда у писаря такие навыки, такой умственный инструментарий. Хотя по интонации, с которой этот вопрос был задан, я быстро смекнул, что он всё-таки из разряда философских. А значит, ответ был необязателен, но я все же намеревался его дать.

Разумеется, всей правды я Алексею Михайловичу говорить не стал. Я лишь пожал плечами и сказал так, как это здесь звучало бы естественно, дабы не вызывать лишних вопросов.

— Мне довелось несколько лет прослужить при одном весьма толковом ревизоре, — рассказал я. — Человек был строгий, системный. Он и приучил меня смотреть не на цифры по отдельности, а на то, как они между собой сходятся. Или не сходятся.

Этого оказалось достаточно. Алексей Михайлович кивнул, приняв объяснение без расспросов, и, что важнее, без недоверия.

— И как вы считаете, — спросил он уже деловым тоном, — с чего теперь следует начинать?

Я помолчал секунду, собирая мысль в правильную форму перед тем, как ее озвучить.

— Копать нужно в сторону хинина, — сказал я, наконец. — Дыру в мосту можно спрятать. Весы можно подправить. Всё это локально и можно замести. А вот хинин, — я вздохнул, — нельзя украсть так, чтобы при этом не пострадали, скажу прямо — не погибли люди. Это математическая неизбежность — где-то между «100 флаконов» и «ноль смертей» лежит ложь.

Я слегка постучал пальцем по строке с этими цифрами, закрепляя вывод.

— И главное — хинин проходит через казну, врачебную часть и управу. Это три разные подписи. Если внизу там ложь, значит, наверху кто-то это либо покрывает, либо с этого кормится.

— А если там ложь, — медленно проговорил Алексей Михайлович, глядя не на меня, а куда-то сквозь стол, — то ложь пойдёт и вверх по инстанциям. Это ведь будут нарушения и по смертности, и по снабжению, и по отчётности в целом…

— Вы всё правильно поняли, Алексей Михайлович, — подтвердил я. — Если мы начнём отсюда, то сможем разложить по полочкам и всё остальное. Это как домино, если расставить их фигуру: тронешь одну кость — и дальше они пойдут сами.

Он помолчал, постоял и ещё раз прошёлся по комнате. Остановился у окна, потом снова вернулся к столу и, наконец, задал тот вопрос, который должен был прозвучать.

— Но как мы будем это делать? — спросил он, крепко задумавшись. — С чего именно начнём, как вы говорите, копать? Ведь тут целая гора.

Я поднялся со своего места и подошёл к тумбочке. На полке лежала та самая тетрадь, которую передал мне Татищев. Я взял ее и положил перед нами на стол.

Это оказался расчётный лист. Некая сводная ведомость — сухая рабочая бумага с цифрами, пометками на полях и подчёркнутыми строками. По нему было видно, что часть хинина действительно приходила, но не вся отражалась в официальных журналах. Между графами прихода и учёта зиял разрыв — «левый» остаток, который нигде далее не фигурировал.

— Хм… — произнёс Алексей Михайлович, вчитываясь. — Признаться, я не сразу понял, для чего именно вы так… просили у него этот документ.

— Татищев говорил, что не знает, кому аптекарь отдаёт хинин, — продолжил я, указывая на строки. — Но ведь у аптекаря есть вторая книга. Спрятанная.

Алексей Михайлович поднял на меня взгляд — сосредоточенный, собранный.

— Значит, — сказал он, — первой нашей незапланированной ревизией будет визит в аптеку.

— Именно, — кивнул я. — Потому что раз в ход пошли такие вот огарки, как вам сегодня подарили, то вполне может быть, что вскоре все спрятанные книги «случайно» пропадут.

Ревизор молчал секунду, затем коротко кивнул.

— Тогда не будем терять времени, — сказал он.

Первым делом я задумался о том, как в аптеку входить. Это было важнее любых бумаг. Если аптекарь почувствует ревизию — не проверку даже, а сам её след в наших манерах, то вторая книга исчезнет в печи за пять минут. Нам нужна была внезапность, причём такая, чтобы аптекарь если и понял опасность, то слишком поздно.

И ещё одно не давало покоя. Хинин — это не просто товар или очередная строка в ведомости. Это тела несчастных больных, не имеющих нужных связей и тугого кошелька… Сегодня мы не успеем, и уже завтра в бумагах будет значиться «всё благополучно», а по дворам пойдёт похоронный звон.

Я озвучил это Алексею Михайловичу без нажима, как рабочую констатацию, а не как угрозу.

— Если вы зайдёте туда, как ревизор, — объяснил я, — книги не будет уже через несколько минут. А без нее мы останемся лишь с догадками. Поэтому, Алексей Михайлович, наносить визит нужно без шума.

— Дельно, Сергей Иванович, — подтвердил ревизор.

Я продолжил разворачивать мысль дальше.

— Значит, прежде чем идти в аптеку, нужно понять, с кем именно мы имеем дело. А в идеале надобно узнать о слабых сторонах этого господина, чтобы вынудить его говорить правду и ничего, кроме правды.

— Как вы это себе видите, Сергей Иванович?

— Та барышня, — сухо сказал я, припоминая случайную встречу у аптеки. — Возможно, что у нее имеется больше информации, чем она сперва сказала.

— Вы тогда спросили, как её зовут, — заметил Алексей Михайлович.

— Именно, — подтвердил я. — Анастасия Филиппова. Не просто так спросил.

Я прикинул варианты. Можно было, конечно, подать официальный запрос, выяснить адрес, поднять списки жителей. Но это означало потерю времени и лишние движения, которые уж всяко не останутся незамеченными. А времени у нас как раз не было.

Зато было кое-что другое.

— Татищев ведь ходит по домам к больным, — сказал я. — К тем, например, кому нужен хинин. Значит, адрес этой девушки вполне мог попасть в его записи.

Я снова открыл тетрадь: там, помимо прочего, содержались имена, фамилии, адреса и даты визитов Татищева к больным. Визиты к больным были у него не бесплатные, и бухгалтерию он держал аккуратно, пусть и в таком виде.

Я начал листать, медленно, внимательно, не пропуская мелочей. В одном месте чернила были растёрты, будто строку уже пытались подпортить, но передумали. В другом — фамилия была зачёркнута и написана поверх, торопливо.

Я чувствовал, что где-то здесь есть нужное имя — живая нитка, за которую можно потянуть.

Когда мы дочитали бумаги Татищева до конца, Алексей Михайлович нахмурился.

— Я не вижу здесь её имени и фамилии, — сказал он после паузы. — Ни Анастасии… ни хоть какой-либо Филипповой…

Я ещё раз прошёлся взглядом по записям, уже не вчитываясь, а выискивая повторяющиеся следы, и почти сразу заметил то, что поначалу ускользало. В разных местах, на разных листах, одной и той же рукой была сделана одинаковая помета: «А. Ф.». Без пояснений. И всякий раз рядом стоял один и тот же адрес.

Я ткнул пером в одну из строк.

— Вот, — сказал я. — Смотрите.

Ревизор наклонился ближе. Рядом с инициалами шли короткие записи: «состояние: лихорадка», «хинин просит», а в графе оплаты — одно и то же: «не брала».

— Он её шифром записывает, — предположил Алексей Михайлович.

— Именно, — подтвердил я. — Причём…..

Я отложил тетрадь и на секунду задумался, собирая вывод в одно целое.

— Татищев скрывает её даже в своих личных записях, — заключил я.

Ревизор молчал, но я видел, что мою мысль Алексей Михайлович усвоил.

Мне стало окончательно стало ясно, что идти к Анастасии — единственно верная идея. Если Татищев её скрывает, значит, он не хочет, чтобы кто-то знал о его с ней общении. Выходит, именно этим нам и надо заняться.

— Я поеду к ней и поговорю, — сказал я, поднимаясь.

— Тогда я, пожалуй, поеду с вами, — сразу откликнулся Алексей Михайлович.

Я покачал головой.

— Не надо, Алексей Михайлович. Здесь нужна тишина. Как я уже говорил, следят именно за вами, а не за мной. У вас руки связаны, а мои покамест свободны.

Ревизор хотел что-то возразить, но я продолжил, не давая разговору свернуть в спор.

— Если за мной будет хвост, я его увижу и уведу. Если же следить начнут за вами — боюсь, что вас запрут в комнате «для безопасности», и ревизия закончится, не выйдя за порог. Это они умеют, как вы, голубчик, уже поняли.

Ревизор уставился на тетрадь Татищева и медленно кивнул.

— И есть ещё одно, — добавил я. — Эта девушка может просто не захотеть разговаривать с человеком вашего положения. А со мной разговор куда более вероятен. Мы уже знакомы, пусть и поверхностно.

Алексей Михайлович, наконец, вернул на меня взгляд. Я чувствовал, что ему теперь претило отпускать меня одного. Однако приведенные мной доводы сработали.

— В ваших словах определённо присутствует логика, Сергей Иванович, — сказал Алексей Михайлович после короткого колебания.

Не растягивая момент, я сразу перевёл разговор в рабочую плоскость, чтобы ревизор не успел передумать.

— Вы тогда пока что более внимательно изучите те отчёты, что предоставлены уездной управой, — сказал я. — Возможно, мы там кое-что не учли. Надо заново всё посмотреть и пересчитать.

На самом деле пересчитывать там уже было нечего: главное несоответствие мы поймали, и оно никуда бы не делось, хоть неделю на него смотри. Но мне было важно, чтобы Алексей Михайлович чувствовал себя не оставленным поджидать, а занятым делом.

— Дело говорите, — уверенно ответил ревизор и тут же сел за стол, положив перед собой докторскую тетрадь. — Сейчас я всё перепроверю.

Тетрадь все еще была открыта на листе с адресом девушки Насти, и я указал пальцем на строку.

— А где находится вот это место, вы случайно не знаете, Алексей Михайлович? — спросил я. — Вот этот двор… эта улица.

Он прищурился, пробежался взглядом по записи и покачал головой.

— Нет, к сожалению. Я здесь совсем не ориентируюсь. Географии здешней не знаю, — признался он с досадой. — Вам придётся уточнить на улице, у местных.

Я уже направлялся к двери, но остановился и повернулся к ревизору ещё раз, чтобы сказать главное.

— Если через четыре часа не вернусь, больше не ждите. Пишете распоряжение о немедленном осмотре аптечных книг.

Алексей Михайлович поднял голову и посмотрел на меня уже без тени мальчишеской живости, сухо и собранно.

— Понял, — коротко ответил он. — Сделаю.

Я вышел из комнаты, спустился по лестнице и оказался внизу, в общей части гостиницы. Выйдя на улицу, я сразу ощутил биение жизни уездного города, медленное, утреннее: вдоль дороги тянулись телеги с лошадьми да редкие прохожие в армяках.

Я решил, что лучше всего дорогу будет знать извозчик. Эти люди мотались по городу без конца и держали в голове такую карту местности, какую ни один чиновник не составит. Я огляделся и заметил у ворот дрожки: лошадёнка стояла, понурив голову, а извозчик в сером картузе поправлял упряжь.

Я уже собирался подойти к нему, когда заметил у ближайшего угла занятную сцену. У городской стены, где обычно вывешивали объявления, стоял мужчина с молотком и прибивал новый плакат. Делал он это аккуратно, ровно, стараясь попасть в старые дырочки, чтобы доску не расколоть. Сам щит был обит тонкими досками и весь испещрён следами прежних объявлений. На нем висели клочками обрывки старых бумаг.

Новый плакат был ярче остальных. Сверху крупно было написано: «Цирк прибыл!» Ниже — изображение лошади на дыбах, рядом мужчина в трико с поднятой рукой, и подпись про «дивные упражнения», «акробатов» и «диковинные номера». Внизу мелким шрифтом — «представления ежедневно», «билеты в кассе», и цена, которую нарочно вывели пожирнее, чтобы никто не пропустил.

Плакат почти сразу привлёк к себе прохожих. Люди замедляли шаг, некоторые останавливались. Я краем уха невольно уловил разговор двух мужиков, остановившихся у щита.

— Чудно, — сказал один негромко. — Цирк-то к нам заявился. А уж сколько лет не ездят.

— А то сам не знаешь почему, — отозвался второй. — Голова цирк на дух не переносит. Никто сюда и не суётся, потому что он за разрешение такие деньги ломит, что ни один артист не вывезет. Козел, прости господи, что ска…

Вдруг оба мужика замолчали, потому что чуть поодаль, у забора, появился городовой. Встал так, будто отдыхает: опершись плечом о доски, руки сложены, взгляд рассеянный.

У меня же мелькнула мысль — почему же Голощапову не по нутру цирк? Почему он его душит? Цирк — это люди, шум, это приезжие, разговоры. А разговоры, как видно, здесь не приветствуются… но почему же теперь разрешение выдано?

Я перевел взгляд на извозчика. Лошадь переступала с ноги на ногу, фыркая, а сам он поглядывал по сторонам, выискивая пассажира.

Я направился прямо к нему.

— Подвезёте? — спросил я, останавливаясь у дрожек.

— А почему бы и не повезти, — ответил он охотно. — Свободен я. Куда ехать-то надо, сударь?

Я назвал адрес — тот самый, что мог принадлежать Анастасии. И сразу заметил, как у извозчика дрогнули брови. Он будто бы смутился, оглянулся назад, быстрым движением.

— Туда-а… — протянул он, помедлив.

Мужик снова огляделся, теперь спокойнее, но первое движение уже выдало его с головой. Адрес был ему знаком, и явно не просто как точка на карте.

— Так что, поедем? — спросил я.

— А вы адресом не ошиблись? — переспросил мужик. — Давненько я уже туда никого не возил. Ехать далековато будет. Поместье это… у чёрта на куличках.

— И сколько до туда добираться? — уточнил я.

— Думаю, за час управимся, — ответил он, потянув вожжи и тут же отпуская их. — Но сами понимаете, сударь, поездочка эта вам обойдётся отнюдь не дёшево… — он тут же и назвал цену: — Два рубля.

Я уже было открыл рот, чтобы начать торг по старой привычке, но извозчик тут же поднял руку, останавливая меня.

— А уж никто другой вас туда не повезёт, — буднично заверил мужик. — Хотите — можете проверить, конечно, но я вам зуб даю, что желающих не найдется.

Я мгновенно прикинул время. Проверять искать другого извозчика было некогда, если уж дорога такая дальняя.

— Хорошо, два рубля, — согласился я. — Но давай так: если действительно за час довезёшь, то цена остаётся. Если же нет — минус двадцать копеек.

Мужик усмехнулся.

— Садитесь, — ответил он.

Я устроился в повозке, и мы тронулись. Сначала дорога была ещё терпима: укатанная, с колеёй, знакомой любому уездному извозчику. Дома, правда, постепенно редели, частые заборы сменялись пустырями, потом огородами, и вскоре мы выехали за пределы уезда. Там начиналось то, что дорогой можно было называть лишь по привычке.

Колёса стали то и дело подпрыгивать на кочках, повозку трясло так, что приходилось держаться за борт, лошадь шла тяжело, осторожно переставляя ноги. Глина здесь была размята, местами колея уходила в сторону, местами её просто не было, и извозчик выбирал путь на глаз, ориентируясь по редким приметам.

Так вот почему он запросил такую цену. Здесь действительно ехать было тяжело, только гляди, а то вовсе бричку потеряешь. Такая дорога отсекает случайных людей лучше любого караула. И если кто-то живёт там, куда мы направлялись, значит, он либо сам очень хочет быть подальше от всех, либо же его туда оттеснили намеренно.

Когда самый тяжёлый участок дороги остался позади и колёса перестали так зло бить по кочкам, едва ли не выкидывая меня через борт, извозчик немного ослабил вожжи и, словно между делом, заговорил:

— Сударь… а ежели не секрет, чего вы туда ехать собрались? До кого вам дело?

Я не сразу ответил, глядя на дорогу перед нами — мы прошли низину, и грязь уже сменялась сухой, пыльной колеёй. Просить его хоть чуть притормозить на кочках было бы нечестно, он бы счёл меня за скрягу, но теперь надо было отдышаться после этакой езды.

— Надобность такая возникла, — сказал я, наконец. — Дела.

Мужик кивнул, будто и не ждал более обстоятельного ответа. Некоторое время мы ехали молча, слышно было только фырканье лошади да скрип оглобель. Потом он снова подал голос, уже осторожнее, словно прощупывая почву.

— Вы, как я понимаю, не местный… А то, если бы не ваш молодой возраст, я бы подумал, что вы сослуживец покойного господина Филиппова. Под его началом, можа, состояли.

Я пожал плечами, не подтверждая и не отрицая.

— А кто такой господин Филиппов? — уточнил я, делая вид, будто имя мне ни о чём не говорит.

Частично оно так и было.

Извозчик оживился и заговорил, со смаком, распевно.

— Серьёзный человек был, — вздохнул он. — Оченно даже. Городской голова, пока на его место Голощапова не посадили. При нём порядок был, и не бумажный, как сейчас, а настоящий. Купцы знали меру, а чиновники своё место. Всех господин Филиппов в железном кулаке держал…

Мужик горько вздохнул, тронул вожжи и добавил так тихо, что я едва расслышал:

— А сейчас… сейчас от господина Филиппова только дочурка да сыночек остались. Да и про тех почти все забыли. Эх, жили при нём — не тужили… хорошие времена были.

Мужик замолчал, но по интонации было ясно, что он хотел сказать больше. «Не то что сейчас» — это висело в воздухе, но он всё же не решился произнести это вслух.

— А почему же все забыли? — спросил я. — Если их отец столько хорошего сделал?

Извозчик не ответил сразу, видно, взвешивал, стоит ли продолжать.

Потом дорога снова пошла неровная, колёса начали срываться в колею, повозку затрясло так, что слова приходилось проглатывать, чтобы не откусить себе язык ненароком. Извозчик замолчал и только и смотрел на вожжи, осторожно ведя лошадь, чтобы та не оступилась и чтобы не повредить оси. Я видел, как он то и дело косится на переднее колесо, ловя каждый удар.

Меня же в этот момент поймала другая мысль, назойливая и неприятная. Интересно, как же Анастасия добирается из своего поместья в уезд по такой дороге. Пешком? Или в чужой повозке?

Когда тряска ослабла и колея снова стала терпимой, извозчик, наконец, продолжил, подхватив с того же места.

— Так вот почему о них забыли… тут никакой тайны нет. Потому что они Голощапову родня. Племянники.

Я напрягся, но виду не подал.

— Он им дядька, — уточнил извозчик. — По отцу. Анастасия и брат Петька — Филипповы, да только это им больше во вред, чем в пользу.

Вон оно как! Я поразмыслил. Если она племянница городского головы, то это уже не «бедная сирота» и не забытая всеми дочь прежнего начальника. Это… заложница родства. Любое слово, любой шаг в ее отношении — всё можно списать на «семейное дело». Воспитание, нравы…

Правда, в голове не складывалось — отчего при столь близком родстве у Голощапова и Филиппова разные фамилии?

— А Голощапов с Филипповым… — осторожно начал я. — Они что же, близко были?

Извозчик хмыкнул.

— Сводные братья. Да только Голощапов брата на дух не переваривал. Считал мягкотелым, не деловым. А Филиппов… — он запнулся. — Филиппов людей любил. За это его наш брат и уважали.

Я кивнул, мысленно делая пометку. Выходит, здесь не просто история с девушкой, как я поначалу подумал. Тут дело было глубже и, что важнее, опаснее.

— А почему так вышло? — спросил я. — Что между ними случилось?

Извозчик покачал головой.

— Этого я не знаю, сударь. Не нашего это круга разговоры. Мы своё видели, а что у них там меж собой было — кто ж скажет.

Мужик посмотрел вперёд и добавил уже увереннее:

— А вот у Анастасии вы, может, и спросите. Мы уж подъезжаем.

Я поднял взгляд. Впереди, за поворотом, показалось поместье. Большое, добротное, с просторным двором, хозяйственными постройками и домом, который явно помнил лучшие времена. Оно стояло особняком, чуть в стороне от дороги, будто и не пряталось, но и не звало к себе.

При первом же внимательном взгляде становилось ясно — поместье за последние годы сильно обветшало. Дом основательный, старой постройки, с высоким цоколем и некогда белёными стенами, но штукатурка на них давно вздулась и местами осыпалась, обнажая тёмный кирпич. Кровля провисла, дранка на краях почернела от дождей, а в одном месте виднелся даже и пролом, кое-как прикрытый листом старого теса. Окна смотрели на редких прохожих мутным взором, часть стёкол была заменена на разные — где с пузырями, а где с трещинами, и это сразу выдавало бедность хозяев. Двор зарос бурьяном, крапивой и лопухом по колено, а остатки штакетника висели косо, словно держались из упрямства.

Запустение царило здесь давно, но всё-таки ещё не прижилось окончательно, это чувствовалось сразу. У ворот, перекошенных и скрипучих, земля была примята, колея ещё не высохла и поблёскивала влажной глиной, как будто кто-то приезжал сегодня утром или, в крайнем случае, на рассвете.

Я отметил это и задержал взгляд, потому что такие мелочи редко бывают случайными.

— Ну вот и всё, — сказал извозчик, натягивая вожжи. — Приехали по месту.

Повозка остановилась, лошадь фыркнула и переступила с ноги на ногу, явно довольная, что мучительная дорога, наконец, закончилась.

— С вас два рубля, сударь, — добавил мужик уже деловито. — Мы с запасом уложились, как и договаривались.

Я расплатился, не споря. Действительно, прибыли мы раньше оговорённого срока, и извозчик своё отработал честно. Монеты звякнули у него в ладони, он быстро пересчитал и убрал их в карман.

— Подождите меня здесь, — сказал я, не откладывая. — Это недолго.

Он посмотрел на дом, потом на дорогу, ведущую обратно, и понимающе кивнул.

— А то как же, тут без повозки обратно не выбраться. Вот только, сударь, за простой так-то тоже платить надобно, — сказал извозчик, поразмыслив и почесав подбородок. — В общей сложности оно три рубля выйдет.

Я на секунду задержал взгляд на его лице. Три рубля — деньги немалые, особенно если считать, что дорога сюда уже вытянула у меня из кошелька больше, чем хотелось бы. Однако выбор был прост и неприятен. Если он уедет, я останусь здесь один, и обратно выбраться будет почти невозможно — пешком я и до ночи не управлюсь. А в город мне следовало вернуться уже через три с половиной часа, иначе дела пойдут вперёд без моего участия.

Пожалуй, что это стоило затрат.

— Хорошо, — ответил я. — Ждите здесь.

— Подожду, — заверил извозчик.

Я расплатился сразу, потому что понимал: сейчас важнее не деньги, а уверенность, что повозка никуда не денется. Монеты исчезли в его кармане возницы, и он уселся поудобнее, нахохлившись.

Я же пошёл дальше, углубляясь в поместье.

Видно было, что когда-то здесь кипела жизнь, и не бедная. Просторный двор с остатками гравийной отсыпки, полуразвалившиеся хозяйственные постройки, амбар с провалившейся крышей, старые конюшни, где от былого благополучия остались лишь ржавые кольца в стенах да следы стойл.

Сад за домом разросся и одичал: яблони и груши стояли перекошенные, ветви их ломались под собственным весом, а меж деревьев тянулся бурьян, в котором терялись узкие тропки. Огород был запущен, гряды расплылись, заборы местами упали, и только кое-где виднелись следы недавней работы — словно кто-то пытался удержать это хозяйство от окончательного распада.

Я поймал себя на мысли, что такие места гибнут не сразу. Большое хозяйство требует постоянных вложений — денег, людей, времени. Семье из двух человек с этим не справиться, даже если работать с утра до ночи. Без приказчиков, работников и оборота средств всё это превращается не в источник дохода, а в медленно разрушающийся груз, который к тому же и тянет ко дну.

Впереди, у поленницы, сложенной кое-как, с перекосами и пустотами, кто-то колол дрова.

Издали я сперва даже не понял, кто именно передо мной. Фигура была худощавая, в коротком, поношенном армяке, подпоясанном простым ремнём. Штаны заправлены в грубые сапоги, на голове — выцветший картуз с заломанным козырьком, надвинутый почти на брови. Работал человек неловко, но упрямо, едва поднимая тяжёлый топор и с усилием опуская его на чурбак. Я решил, что это, должно быть, тот брат, о котором говорил возница, или какой-то юнец из дворовых, оставшийся при хозяйстве.

Человек ставил чурбак, поднимал топор выше плеч, с усилием опускал. Иногда промахивался, иногда лишь надкалывал дерево, после чего добивал новым ударом. Руки уже были в мозолях, которые тот пытался сберечь, на висках блестел пот.

Я остановился, не сразу подошёл ближе.

— Эй, — окликнул я, подходя.

Человек вздрогнул, обернулся — и я сразу понял, что ошибся. Это была она.

Анастасия. Только теперь не та девушка у аптеки, в платке и аккуратном платье, а будто бы парнишка-недоросль в рабочей одежде.

Девчонка узнала меня мгновенно. Это было видно по тому, как у неё на секунду вытянулось лицо и как она перехватила топор покрепче, явно испугавшись.

— Вы? — резко бросила она. — Что вам здесь нужно? Я уже всё сказала вашему начальнику, и моё решение не изменится.

Говоря это, она продолжила работать. Снова подняла топор, снова ударила, но промахнулась, только надколов чурбак. Прошипела что-то сквозь зубы и попыталась добить. Выходило у неё плохо, девчонка, безусловно, устала, уже намучилась.

Я понял, что если сейчас начну объясняться, она меня просто не станет слушать. Поэтому просто подошел ближе, не спрашивая, взял следующий чурбак, перехватил у неё топор и одним уверенным ударом расколол полено надвое.

Потом ещё одно.

И ещё.

Тяжёлую работу я знал.

— Я не от Голощапова, — спокойно заверил я, продолжая колоть дрова, не глядя на Анастасию. — И не по его поручению.

Девчонка замерла и посмотрела на меня настороженно, все еще с недоверием, но без прежней резкости.

— А тогда откуда вы знаете, где я живу? — спросила она. — Сюда просто так не приходят.

Врать ей я не собирался. Здесь ложь была бы ошибкой.

— От доктора Татищева, — прямо ответил я. — Из его записей.

Настя нахмурилась, а потом в её взгляде мелькнула тревога. Это имя её тоже не утешило.

— Доктора? — переспросила она. — Зачем… — и тут же осеклась. — Что вам от меня нужно?

Я расколол ещё одно бревно, дал ему упасть в аккуратную поленницу и повернулся к ней. Сейчас нельзя сказать лишнее или заговорить резко, не то разговор закончится прежде, чем начнётся.

— Я, сударыня, при ревизоре Алексее Михайловиче, — объяснил я. — Алексей Михайлович прибыл сюда для проведения ревизии уезда и обратил внимание на одно обстоятельство, которое не даёт ему покоя. На отсутствие хинина.

Девчонка растерянно захлопала глазами, сбивая подступившие слезы. Я тем временем снова поднял топор и расколол ещё одно бревно, потом ещё. Работа шла споро, и за короткое время у стены сарая выросла ровная куча заготовленных дров.

Когда я закончил, прошло, наверное, минут двадцать. Я воткнул топор в колоду, стряхнул с ладоней щепу и снова обернулся к ней.

— Полагаю, — продолжил я, — что в ваших же интересах рассказать всё, что вы знаете об этом деле. Ведь не просто же так вы ходили к аптекарю и, смею сказать, упрашивали его

Анастасия не ответила сразу, только кивнула, едва заметно, стеснённо. Её взгляд скользнул по аккуратно сложенным дровам, потом вернулся ко мне. В ее глазах почти исчезла прежняя настороженность и появилась только усталость и осторожная благодарность.

— Спасибо вам… — шепнула Настя. — За помощь. За подарок ваш, — я было мотнул головой, мол, я тут не за благодарностями, но она продолжила: — и теперь за дрова. Для меня это и вправду мучение, одной-то, а братец… — она осеклась.

Филиппова замерла, словно испугавшись собственной откровенности, и на секунду задумалась, собираясь с мыслями.

— А что до вашего предложения… — она снова запнулась, сжала пальцы, потом решительно выдохнула. — Давайте зайдём в дом. Если у вас, конечно, есть время. Выпьем чаю и поговорим там.

Мы вошли в дом, дверь закрылась с усталым скрежетом, как будто и она давно привыкла открываться и закрываться без всякой надежды на починку. Внутри было сумрачно, пахло сыростью, старым деревом и чуть подгоревшей золой.

Дом рассказывал всё ту же повесть о том, что явно знавал другие времена: потолочные балки потемнели от лет и копоти, в углах тянулась паутина, а половые доски местами просели так, что при каждом шаге отзывались тихим, но тревожным скрипом. Штукатурка на стенах местами отвалилась, обнажив дранку, а там, где когда-то висели образа, остались только более светлые пятна, как память о прежнем порядке. Сами образа наверняка уже были проданы…

Анастасия молча провела меня в кухню, и я по дороге всё оглядывался, отмечая про себя, как многое здесь держится на одном лишь честном слове.

Кухня была самой тёплой и, видно, самой обжитой частью дома. У стены стояла русская печь, старая, с потрескавшимся устьем. На чугунной заслонке висела тряпка, пропитанная копотью. Рядом стоял деревянный стол, выскобленный до белизны, но с глубокими зарубками от ножа. Подле стола имелась пара табуретов, разномастных, явно собранных не в одно время. Окно было затянуто мутным стеклом, в раме проглядывались щели, забитые паклей.

— Проходите, — негромко сказала Настя.

Девчонка тут же засуетилась, будто тишина её тяготила. Она поставила на лавку медный самовар, потёртый, с вмятинами, но чистый. Начала возиться с лучиной и углями.

Пока она хлопотала, я заметил, что под печной трубой капает: тонкая струйка воды медленно стекала по стене и собиралась в жестяной миске на полу. Видно было, что дымоход где-то дал течь, и при каждом дожде или оттепели вода находила сюда дорогу.

— Опять течёт, — с досадой сказала она, заметив мой взгляд. — Как ни замазывай, всё равно… Я уж и глиной пробовала, и тряпьём, да всё без толку.

Я не стал ничего говорить, просто снял с гвоздя старую кочергу, подтащил к печи лавку и, осмотрев трещину, подбил отставший кирпич, утрамбовал глину, которую нашёл тут же, в корыте. В оконцовке подпер место обломком доски. Работа была грубая, временная, но главное, что капли вскоре перестали срываться вниз.

— Чай готов, — сказала Настя, оборачиваясь, и только тут увидела, что я делаю.

Она остановилась, будто не веря глазам, и вдруг залилась краской, от шеи до самых ушей.

— Господи… да что же это… Мне и отблагодарить-то вас нечем…

— Не нужно ничего, — заверил я, слезая с лавки. — Я не за этим сюда пришёл.

Мы сели за стол. Настя поставила между нами самовар, разлила чай в простые чашки с потускневшим синим узором. Заботливо выложила на блюдце несколько баранок и кусок чёрного хлеба.

Посуды было немного, но вся она была чистой, аккуратно расставленной. Порядок здесь явно был не просто затверженной привычкой. Это был тот последний островок стабильности, за который крепко держались.

— Простите, что принимаю вас в таком виде, — смущенно сказала девчонка, присаживаясь напротив и то и дело поглядывая по сторонам, словно извиняясь за каждую трещину. — Тут всё на мне… дом, брат, хозяйство… — она осеклась и вздохнула. — Не так мы жили раньше.

— Мне ничто не в тягость, — заверил я Настю. — Поверьте, я видел куда худшие места.

Девчонка горько улыбнулась и сделала глоток чая, но всё-таки руки у неё заметно дрожали от усталости и волнения. Я дал ей несколько мгновений, а потом осторожно вернул разговор к тому, ради чего пришёл.

— Анастасия, давайте всё-таки вернёмся к вопросу хинина.

Настя не ответила сразу. Долго смотрела в чашку, потом на самовар. Наконец, она подняла глаза, и в них блестели слезы, готовые вот-вот сорваться.

— Нет, — прошептала Настя. — Вам лучше уйти. Я… благодарна за ту помощь, что вы оказали, но больше никакая мне не нужна. У господина ревизора, верно, есть дела куда важнее, чем мои беды.

Настя сидела напротив, сжав ладонями горячую чашку, всё напряженная, как струна. Я видел, что она уже сказала себе «нет» и теперь держится за это слово из последних сил, потому что другого выхода у неё просто не было.

— Безусловно, я могу уйти хоть сейчас, — невозмутимо заверил я, словно речь шла о пустяке. — Могу встать, поблагодарить вас за чай и выйти за дверь. Только вот ваш брат всё ещё нездоров, так? И в следующий раз может случиться, что вы просто не сумеете достать для него лекарство.

Девчонка вздрогнула, резко, всем телом, и на мгновение опустила глаза. Она слишком хорошо понимала, что я всё это говорю не ради красного словца. Не пугаю, а просто обрисовываю то, что оне просто может произойти — что случится рано или поздно, если ничего не изменить.

Я выждал пару секунд и продолжил, не отступая.

— И кроме того, мне известно, что у вас есть определённые сложности с городским главой, — обозначил я свою осведомленность, наблюдая за её лицом. — Я понимаю, что сама по себе ваша история может и не входить в прямую компетенцию Алексея Михайловича. Но бывает так, что люди помогают друг другу не из жалости, а, скажем так, по разумному расчёту. Вы поможете ревизору решить те задачи, ради которых он сюда прибыл, а он, в свою очередь, поспособствует вам с вашими. Теми, что для вас сейчас жизненно важны.

Настя молчала долго. Так долго, что я уже решил, что переборщил. И даже закаралась мысль, что если б я не подарил тогда ей ту склянку с хинином, теперь она была б сговорчивее. Впрочем, я тут же прогнал её прочь, и в ту самую секунду девчонка спохватилась и, будто спасаясь от собственных вопросов и страхов, протянула руку к самовару.

— Вам ещё чаю? — спросила Настя, слишком поспешно. — Он ещё горячий. И… — она кивнула на блюдце, — сушки возьмите, если хотите.

— Благодарю, — ответил я и позволил ей налить мне ещё.

Управившись, Настя снова села, обхватив чашку, и только тогда, тяжело вздохнув, заговорила шёпотом.

— Я не знаю, что именно вам известно, — сказала Анастасия, — но всё это… не совсем так, как может показаться со стороны.

Она замолчала, поерзала на жестком старом табурете, потом добавила ещё тише:

— Только вы должны понимать… за такие разговоры сюда уже приходили. И не раз.

Я поднял взгляд и вскинул бровь.

— Кто? — спросил я.

— Не городовые, — ответила Настя, зажевав губу. — Люди без формы. А после них… — она сглотнула, — после них всегда кто-нибудь из управы появлялся.

— И после этого вам вежливо напоминали, — уточнил я, — что молчание полезнее для здоровья?

Настя поспешно кивнула. Я же отставил чашку в сторону и сложил руки на столешнице, чуть поддавшись вперед.

— Тогда, Анастасия, молчать вам уже поздно.

Я не стал торопить девчонку и навязывать ход разговора, понимая, что сейчас для неё важнее не мои вопросы, а чувство, что она сама управляет тем, что будет сказано. Поэтому я наклонился еще чуть ближе.

— Так, может быть, вы мне всё-таки расскажете, как дела обстоят на самом деле? — спросил я мягко. — Даю вам слово: если пойму, что помочь вам не в силах, то я просто забуду всё, что вы сейчас скажете, и вы больше никогда меня не увидите.

Я сознательно не обмолвился ни словом о разговоре с извозчиком и о том, что уже знаю о родстве Филипповой с городским главой. Пусть сама всё расскажет, так, как на то решится.

Анастасия долго молчала, глядя на потемневшую от времени стену, где штукатурка осыпалась тонкой паутиной.

— Если я скажу… вы потом не уйдёте? — решилась она.

— Уйду только в одном случае, — твердо ответил я. — Если пойму, что вы меня обманываете.

Настя медленно моргнула, будто соглашаясь с каким-то собственным внутренним решением, и, наконец, продолжила.

— Голощапов… — губы Насти скривились, будто это имя само по себе было для неё неприятно тяжёлым. — Он мне… дядя, но не по крови. Фамилии у нас разные — он приемный, дедушка установил его, потому что его отец погиб на войне… и он носит фамилию своего кровного отца. А мой отец был законнорождённым сыном, с фамилией и правами. И сколько я себя помню, между ними всегда была глухая вражда, копившаяся и с годами только крепнувшая.

Настя то и дело пыталась унять дрожь в теле, сцепляя то сцепляя пальцы, то пристраивая руки на колени.

— Голощапов всю жизнь завидовал отцу, — поделилась она. — Завидовал тому, что тот служил по-настоящему, что дослужился до головы и при этом его уважали. Но главной была всё-таки должность. Для дяди это было как плевок в лицо.

Она перевела дыхание и продолжила:

— А потом… отец ушёл на Кавказ добровольно. Он всю жизнь служил в армии и считал, что, раз там война, иначе поступить не может. Сказал, что не станет прятаться за должностью, когда других посылают под пули.

Настя часто заморгала, сопротивляясь тому, чтобы по щекам хлынули слезы.

— Папа не вернулся, — сдавленно прошептала Анастасия.

Я слушал её молча, понимая, как тяжело ей говорить об этих скорбных событиях.

— После того как отец погиб, — продолжила Настя, — всё случилось очень быстро. Слишком быстро, чтобы это было случайностью. Человек, которого назначили вместо папы, продержался на должности недолго. Заболел внезапно и умер. А других кандидатов… — она пожала плечами. — Их будто и не было. Так Голощапов и оказался во главе уезда.

Настя усмехнулась и как будто бы виновато развела руками.

— И тогда дядя начал делать то, чего не мог сделать при отце. Отыгрываться… на нас, живых. Сначала он пришёл к матери. Вежливо, чинно. Предложил ей руку и сердце. Сказал, что так будет проще: поместье под защитой, дети, мол, при семье, и всё «по закону». Мама согласилась… — Настя на мгновение замолчала, будто ей поперек горла встал ком. — Она ведь хрупкая была женщина и понимала, что одной тянуть хозяйство невозможно.

Я кивнул, чтобы она видела — я понимаю, о чём речь, и здесь не требуется оправданий.

— А потом появилось условие, — продолжила девчонка. — Он сказал, что дети ему не нужны. Что-либо она выходит за него и «отказывается» от нас, либо… — Анастасия не договорила, и это «либо» тяжело повисло в воздухе. — Мама отказалась.

Она вздохнула, сильнее стиснула коленки и подняла на меня глаза.

— И вот тогда он принялся действовать по-настоящему. Дядя начал писать бумаги…

— Бумаги? — уточнил я, хотя и так уже понимал, что она имеет в виду.

— Да, — подтвердила Настя. — Сначала в опеку. Потом в суд. Потом в казённую палату. И после каждого его письма у нас что-то исчезало из отцовских привилегий… а добавлялись только лишь обязанности и проблемы.

Настя горько усмехнулась.

— Мама от этого всего просто сгорела, быстро умерла… А он не остановился, теперь он судится уже с нами за это поместье. Говорит, что как законный муж имеет право. А месяц назад мне прямо сказали, что-либо я подпишу бумаги, либо аптекарь перестанет «находить» лекарство.

Я невольно стиснул кулаки, но внешне остался спокоен.

— Сейчас на имение уже наложен арест, — пояснила девчонка. — Всё «по правилам». И выплаты, которые матери полагались после смерти отца, тоже заморозили.

Настя говорила дальше уже куда увереннее, будто, начав рассказ, перестала бояться собственных слов. Я же постепенно примерял в голове историю её жизни к тому, как здесь, в 1864 году, действительно работает наследство и власть.

— По закону, — сказала Анастасия, — после смерти матери выплаты должны были перейти нам, детям. Пенсия отца, его содержание как отставного офицера… всё это полагалось семье. Но Голощапов подал прошение, будто бы вступление в наследство «сомнительно», и пока дело не будет «уточнено», выплаты приостановлены. А уточнять такой человек как он может сколько угодно. У него там свои люди, и от того бумаги ходят кругами, возвращаются на доработку, а мы живём без копейки.

Я кивнул, понимая, что споры о праве опеки, приостановка выдач до выяснения — вполне законные рычаги, которыми и вправду можно было душить годами.

— И он предложил вам выход, — сказал я.

— Да, — ответила Настя. — Он сказал прямо, что если я подпишу отказ от поместья в его пользу, то тогда он не станет препятствовать выплатам. Более того, позволит мне получать отцовскую пенсию. И ведь как сказал — будто из милости! Не подпишу — всё останется как есть.

Она пошевелила носиком, снова стараясь сдержать слезы.

— А без этих денег мы не выживем, — выдохнула она.

Склонила голову, и я заметил, как с кончика ее носа всё-таки сорвалась слеза, упала на пол и затерялась меж щелей досок.

Я помолчал, а затем осторожно задал вопрос, который всё это время крутился у меня в голове:

— А брат? Что с ним случилось? Почему ему теперь так нужен хинин?

Анастасия вздрогнула, подобралась.

— После смерти мамы нам нужно было на что-то жить, — пояснила она. — Я хозяйство тянула, как могла, но этого мало. А братец… он ведь всегда был ловкий, сильный, ему нравились всякие трюки. Когда в уезд приехал цирк, он пошёл туда подрабатывать, так — помощником, акробатом на подхвате.

Она сглотнула, будто бы проталкивая ком, вставший поперек горла.

— Месяц назад он сорвался и сильно разбился. Жив остался, но… — девчонка махнула рукой. — Лихорадка, воспаление, боли… доктор сказал, что без хинина не вытянуть. И вот тогда Голощапов и… он думает, что если брат не поправится, я быстрее стану сговорчивой и подпишу всё, что он положит на стол.

Я стиснул зубы, стараясь не выдать себя. Внутри всё кипело.

Вот же мразь… мерзавец, у которого не осталось ничего человеческого, ни страха перед Богом, ни жалости к живым. Давить через бумаги — это одно, но давить через больного брата, через лекарство… за такое в моём времени не просто снимали с должности. За такое ломали судьбы тем, кто считал себя неприкосновенным.

Девчонка же, едва закончив говорить, сразу вся как-то осунулась. Коротко пожала плечами, стараясь выглядеть деловой и даже будто бы безразличной, но слёзы всё равно блестели в глазах, и она сердито смахнула их ладонью.

— Вот такой у меня рассказ, и я прекрасно понимаю, что вы мне ничем не сможете помочь. У моего дяди здесь всё в руках, всё будто бы в кулаке он держит. Боюсь, с этим не справится даже ревизор. Сколько их сюда уже приезжало — толку ноль. Более того… — Настя замялась, затем всё-таки договорила: — В прошлом году один ревизор тут и вовсе сгорел. Именно так, насмерть. Пожар, несчастный случай, никто никого не обвинял. Но… вы же понимаете, как это бывает.

Настя посмотрела на меня так, словно ждала, что вот сейчас я вежливо кивну, посочувствую и уйду, как все остальные. Я же в этот момент особенно отчётливо понял, почему именно такие истории нельзя оставлять без последствий.

Такие вот истории были примером ответа на вопрос, почему нельзя закрывать глаза даже тогда, когда кажется, что речь идёт о мелочи. О подписи задним числом или о бумаге, которую, мол, «потом исправят». О записи, которую «лучше не трогать»…

Такие вот ошибки почти никогда не выглядят как преступление сразу. Сегодня кто-то махнул рукой, завтра промолчал, а послезавтра еще кто-то решил, что не его дело. Вот только потом этот снежный ком из недописанных букв и несочтенных цифр ломал судьбы.

Я молчал с минуту, переваривая это все внутри себя.

— Именно для того, чтобы этого не было, — наконец, заговорил я, — господин ревизор и прибыл в уезд. Я предлагаю вам помощь, Анастасия. Но если мы действительно начнём ворошить это осиное гнездо, мне понадобится ваше живое содействие.

Я разложил перед Настей то, что уже представлял себе довольно ясно.

— Любая проверка, госпожа Филиппова, — начал я, — начинается с малого. Потому что малое, когда его правильно зацепить, начинает тянуть за собой всё остальное. Это цепная реакция, — продолжал я. — Сначала вскрывается одна мелкая несостыковка, затем вторая, потом третья. И в какой-то момент вся система начинает разваливаться сама, от тяжести собственного веса.

Для наглядности я привел Насте пример.

— Это как у хирурга — он ведь не рвёт ткань, а аккуратно вскрывает гнойник. Ну а дальше организм либо очищается, либо погибает.

Девчонка слушала внимательно, не отводя взгляда.

— И что же здесь… — она запнулась, подбирая слово, — что здесь является таким гнойником?

— Хинин, — уверенно ответил я. — Именно он.

Настя нахмурилась, явно не сразу понимая, почему.

— Он — идеальная точка входа, — объяснил я. — Его нельзя «нарисовать» без последствий. Если он есть по бумагам, но его нет на деле — кто-то страдает или умирает без должной медицинской помощи. И тогда ложь становится физической, а не только пробелом на бумаге. А значит, — я коротко пожал плечами, — ложь становится доказуемой.

— Как вы рассуждаете интересно, — не удержалась девчонка.

Я улыбнулся кончиками губ.

— Чтобы этот маховик начал раскручиваться, мне нужно, чтобы вы назвали всё, что вам известно о хинине. О работе аптекаря и о докторе Татищеве.

Настя торопливо облизала губы. Я прекрасно видел, как в ней борются страх и решимость. Девчонка была запугана, это было очевидно, но при этом я буквально ощущал её упрямство. Настя слишком долго тянула всё одна и всё-таки не сломалась, и единый намёк на то, что от вороха её проблем можно ещё спастись, девчонку буквально окрылял.

— Вы можете рассказать, — обозначил я. — А можете отказаться. Если вы решите не помогать, я сдержу слово и забуду всё, что услышал здесь. Вы больше никогда меня не увидите.

Настя долго смотрела в чашку с чаем, почти не тронутым и уже остывшим.

— Хорошо, — прошептала она. — Я скажу.

И начала говорить сразу же, уже без остановок, будто боялась, что если сейчас замолчит, то больше никогда не решится заговорить снова.

— Хинин, сколько я знаю, привозят нерегулярно. Иногда партия есть, иногда её «не было вовсе». Но я точно знаю, что в те дни, когда он якобы отсутствует, аптекарь всё равно выдаёт его… не всем. Только тем, кому велено.

— Кем же велено? — уточнил я.

— Богдан Ильич сам говорил, — ответила Настя. — «Велено сверху». Иногда называл фамилию Голощапова, но чаще просто называл это: «не по моей воле». А ещё… несколько раз я видела, как ему приносили записки. Небольшие, без подписи. Он их читал, а потом сразу прятал. Там ведь не только по хинину… И ещё, — добавила девчонка, сглотнув. — Вторая книга, где ведется настоящий учет… её не держат всё время в аптеке…

Она затрясла головой, нервничая. Пальцы задрожали, вцепились накрепко в юбку, будто бы по собственной воле

— Продолжайте же, — мягко попросил я.

— Её… забирают раз в неделю. Всегда в один и тот же день. Сегодня-то, Сергей Иванович, как раз этот день…

Я слушал внимательно, а в голове уже шёл расчёт. Картина складывалась неровная, но именно этим и опасная.

И во всем этом из уклада выбивалась одна фигура на шахматной доске. Доктор Татищев.

Выходило, что Татищев по какой-то причине сознательно шёл поперёк распоряжений Голощапова. Самое простое объяснение — жадность, но это я отбросил почти сразу. Жадность, безусловно, удобна, она всё объясняет… но в данном случае не годилась.

Татищев не зарабатывал на этом всерьёз, девчонка ведь денег ему не платила, лекарства брала в долг. Да и объём был явно не тот, ради которого стоило бы подставляться под удар начальства. Что это, склянка, две? Доктор бы не стал рисковать всем ради нескольких серебряных рублей, особенно понимая, чем заканчиваются подобные игры.

В его приверженность идеалам призвания я не верил тем более. Клятва Гиппократа в этих местах чаще служила украшением речи, чем реальным фактором для решений.

— Скажите, госпожа Филиппова, — прямо спросил я, — а вы понимаете, зачем Татищев идёт против прямого распоряжения?

— Он однажды сказал мне… — проговорила Анастасия. — Сказал, что если перестанет делать «как велено», его самого сделают виновным и объявят причиной всех недостач. Мол, доктор необразован, плохо вёл учёт, неправильно списывал и вовсе халатно относился к службе.

Я внимательно слушал. Выходит, были те, кто мог сказать, «как велено», в обход или даже вразрез того же «велено» от городского головы. Занимательно… понять бы еще — кто были эти «те»?

— Ещё он однажды обмолвился, что уж единожды пытался отказаться. И после этого к нему пришли да сказали, что если он хочет и дальше лечить, а не «объясняться», то должен делать выбор сам. Или он иногда помогает тем, кого велено не лечить, и молчит, или же его утопят в бумагах так, что он не выплывет, — старательно, явно стараясь вспомнить всё едва ли не дословно, поведала девчонка.

Ну и коленкор. Все указывало на присутствие в уездном городе системы взаимного шантажа, где каждый держал другого на коротком поводке.

— Вот, собственно, и всё, что я знаю, — призналась Анастасия. — И теперь вы, наверное, понимаете, что вряд ли сможете мне помочь. Здесь всё завязано своей ниточкой, и все ниточки натянуты так, что одного человека, если он решит действовать, просто раздавят.

Я посмотрел на неё с твёрдостью и одновременно теплотой, почти по-отечески.

— А вот тут вы ошибаетесь. Как раз теперь помочь можно. Но не разговорами и не просьбами.

Настя настороженно покосилась на меня.

— Как я вам уже говорил, госпожа Филиппова, я рассчитываю на ваще деятельное участие. Нам, это мне и господину ревизору, нужен второй журнал аптекаря, тот, тайный, с неофициальной бухгалтерией, — пояснил я. — Пока она существует — у нас есть рычаг. И если вы решитесь помочь мне его раздобыть, у нас появится шанс сломать как раз не одного человека, а всю эту схему сразу.

Я говорил с невозмутимым видом, хотя прекрасно понимал, что прошу о вещи куда более опасной, чем Анастасия сейчас осознавала.

При этом я не стал вдаваться в детали, потому что сам их ещё не выстроил до конца. Но я ясно видел контур. Вломиться туда силой? Можно, но тогда велик риск получить пепел вместо бумаги. Нет, тут следовало действовать тоньше.

Анастасия меж тем была человеком, которого аптекарь знал, к которому привык и при этом не считал угрозой.

— Я уже не боюсь за себя, — сказала она вдруг. — Я боюсь другого. Если я вам помогу… брату станет хуже.

И вот теперь Настя заплакала, почти что зарыдала, не сумев сдержать слезы и больше не в силах прятать слабость. Слёзы потекли сами, потому что внутри у девчонки всё давно опустело.

— Я хочу помочь, — призналась она, — правда хочу. Но я так устала… Я боюсь, что если Голощапов узнает, что я помогаю ревизору, он меня просто сгноит. Не сразу, преступлений не будет, но мой дядя умеет ждать и делать так, чтобы всё выглядело законно.

Я молчал, понимая, что сейчас Настя, по сути, едва держит последние рубежи.

— Я знаю, — продолжила девчонка, с трудом переводя дыхание, — что в город приехал цирк. Те самые люди, с которыми раньше работал брат. Я очень хотела бы с ними увидеться… они ведь люди не плохие, совестливые, ещё тогда обещали помочь. Передать денег, еды, может быть, даже лекарство. Но я боюсь туда ехать. Боюсь даже показаться в городе лишний раз, чтобы никто не подумал, что я что-то замышляю. Я даже этого себе не позволяю, потому что если он узнает… брату станет хуже. А этого я не переживу.

Настя перестала плакать и, взяв какую-то тряпицу, принялась вытирать глаза от слез. Я смотрел на неё и ясно видел, что она далеко не слабый человек. Но на девчонку слишком долго давили с разных сторон, и если сейчас надавить на нее еще сильнее, она просто исчезнет внутри себя, перестанет сопротивляться вовсе. Угаснет. А этого допускать было нельзя.

Настя вытерла слёзы и, словно собираясь с силами, добавила то, о чём до этого только говорила вскользь.

— Отец всегда поддерживал цирк. Говорил, что в уезде и так тоска, а людям нужно хоть что-то, кроме кабака и ярмарки раз в год. Он даже доплачивал циркачам из своих средств, лишь бы они приезжали и выступали. Считал, что это тоже служба — радость нести людям, смех.

Я кивнул. Это многое объясняло.

— А Голощапов, — продолжила она, — он цирк ненавидит. Говорит, что это разврат, бродяжничество и лишний сброд. Будто бы покою от них нет. На самом деле… — она усмехнулась, — он просто душит их за то… за то, что отец любил цирк…

Мне было по-настоящему жаль девчонку. Но в то же время в голове у меня уже выстраивалась другая линия. Цирк начинал выглядеть ещё одной точкой чиновничьего произвола и явно был ещё одной ниткой в общей сети.

— А когда именно брат ваш сорвался? — спросил я.

— Это с Митенькой произошло прошлой осенью, — ответила Настя, не задумываясь.

— До этого что же, цирк ещё пускали в город?

Девчонка кивнула.

— А после?

Она замялась, словно только сейчас сама поняла, к чему я клоню.

— После… совсем запретили. Почти сразу.

Я ничего не сказал, но внутри отметил эту связь. Не в морали тут было дело и не в беспокойстве. Этот запрет слишком ровно встраивался во всё остальное. Но возникал вопрос — что изменилось? И почему Голощапов вдруг переменил свое мнение с цирком?

— Что же. Я предлагаю нам с вами пойти в цирк, — предложил я.

Я протянул к ней локоть, будто бы тотчас же брался её сопровождать. Настя удивлённо посмотрела на меня.

— В цирк? Зачем? Ради увеселения?

— Как минимум для того, чтобы забрать гостинцы для брата, — ответил я. — Но есть и ещё одна причина.

Она не отказывалась пока и не соглашалась — смотрела на меня и ждала.

— Если цирк всё-таки пустили в город, — продолжил я, — значит, кто-то дал на это разрешение. Верно?

Я внимательно смотрел на её лицо, чтобы видеть, как до неё доходит смысл. И добавил:

— Или…

— Если цирк пустили без ведома Голощапова… — Настя, продолжив было мою мысль, запнулась.

— … значит, в управе есть человек, который пошёл против него, и решил повысить ставки, — закончил я.

Настя растерянно захлопала ресницами.

— Когда вы так говорите, то и выходит, будто так, — неуверенно кивнула она.

— А такие вещи, — продолжил я, чтобы разъяснить до конца, — не остаются без ответа. Голощапов начнёт искать, кто дал это разрешение. И в этом своём поиске предателя он будет ломать всё подряд, не разбирая.

— Так зачем же мы с вами пойдем в цирк? — задумчиво спросила Настя.

Она задавала вопрос и уже сама искала ответ.

— Мы с вами, Анастасия, должны понять, знает ли теперь Голощапов, что его обошли, — ответил я. — И что станет делать, и… резво ли примется.

С ней я был осторожен в словах. При Алексее Михайловиче, пусть редко, я мог себе позволить фразы вроде «зачищать конкурентов», но тут нужно было держаться только тех слов, что привычны и знакомы сейчас.

Мне нельзя было сломать её доверие. А может быть, я просто не хотел шокировать девочку ещё и этим.

— Вы знаете… может быть, вы и правы, — произнесла Филиппова, и я видел, что светлых и усталых глазах её зажглась искра. Я слишком долго боюсь каждого шороха. А хуже, наверное, уже не станет. Я принимаю ваше предложение. А когда мы пойдём?

Я даже не стал делать паузы.

— Прямо сейчас, — сказал я.

— Сейчас?.. — сказала Настя неуверенно. — Боюсь, что мы сможем выбраться отсюда только к вечеру. У меня своей повозки нет, как вы понимаете. Обычно я хожу в поместье Кулагиных, там живёт наш добрый сосед, старый друг отца. Он порою помогает: если нужно, посылает людей или даёт повозку, чтобы добраться до города.

Я выслушал её и покачал головой.

— В этом нет нужды. Извозчик, что привёз меня сюда, стоит и ждёт. Я заплатил ему за простой, так что он никуда не денется. Если вы соберётесь быстро, то уже через час мы можем быть в городе.

Настя удивлённо посмотрела на меня, словно не сразу поверила, что всё может решиться так просто.

— Тогда… тогда я постараюсь собраться как можно быстрее. Мне только Мите дать лекарство и…

Девчонка, не став даже договаривать, видя, что я вполне её понял, поднялась из-за стола и ушла в дом, а я, чтобы не мешать, вышел во двор и неторопливо прошёлся по поместью. Запустение чувствовалось особенно остро, если смотреть на все вблизи. Едва не заваливавшиеся сараи, покосившийся плетень… все следы былого благополучия, останки хозяйства, теперь существовавшего лишь по инерции.

Я как раз обходил старый амбар, когда заметил какого-то мужика, вдруг вышедшего из-за угла. Он нёс в руках узелок и, увидев меня, сразу напрягся. Взгляд скользнул по мне и отчего-то из всех предметов задержался именно на топоре, оставленном у поленницы. Он шагнул ближе.

— Вы кто ж такой, барин? — спросил он хмуро. — Если вы пришли сударыню обижать, то знайте, что в обиду я её не дам.

— Я не за тем здесь, любезный, — объяснил я, как мог мирно, но уверенно. — Я тут по делу и вреда не желаю.

Мужик нахмурился, изучая меня, потом все же немного расслабился.

— Оно и видно… — пробормотал он. — Я-то спросить должен был.

Разговорившись, мужик сам пояснил, кто он такой. Оказалось, бывший крепостной Филипповых, отпущенный ещё до реформы, но так и обретавшийся где-то тут, поблизости. Мужик приносил Анастасии еду, помогал чем мог по хозяйству, иногда чинил забор или крышу. Даже не в заработок, а потому что уважал её отца и не мог оставить его детей на произвол судьбы.

— Она ведь на моих глазах росла, — признался он, вздыхая. — Добрая была девчонка, да и сейчас такая же, только барышня уж. Да тяжело Анастасии Григорьевне одной всё это тянуть.

Мужик посмотрел в сторону дома с тревогой и какой-то упрямой заботой. Мне же стало ясно, что у девчонки ещё оставались люди, готовые за неё держаться. А значит, у Насти был шанс, если только мы успеем им воспользоваться.

— А теперь этот ирод и вовсе решил погубить детей барина, — зло сплюнул старик. — Род известь покушается.

— Что вы имеете в виду? — спросил я, делая вид, что не понимаю, о чем речь.

— Раньше-то всё было просто. Не любил Ефим братца своего — да и Бог с ним. А теперь… — старик махнул рукой. — Теперь всё как по писаному: бумаги, суды, запреты… лекарства и те не дают. Душат, чтоб Филипповы сами на колени встали. Я бы его, подлюку, — мужик посмотрел на свои руки. — Вот этими же руками удавил, ей-богу!

Я кивнул, словно бы соглашаясь.

— Бог его, такого беса грешного, поймет ведь — за копейку, падла, удавиться. Вон цирк-то нынче хоть пустили… Так и то ж, не погнали б.

— А раньше не пускали? — уточнил я, хотя ответ знал заранее.

— Да и не пускали, — отрезал он. — Говорили: «воля головы».

Мужик сплюнул в сторону, зло и презрительно.

— А теперь, значит, опять можно. Вот же ж душегуб… тить его туды!

Выговорившись, мужик посмотрел на меня внимательно.

— А вы, барин, кстати… чего ж здесь делаете?

Я не стал юлить.

— С Анастасией Григорьевной познакомился. Пригласил её сходить в цирк, — пояснил я.

Старик усмехнулся краешком рта.

— Так это, значит, ваша-то повозка у въезда стоит? Извозчик, гадёныш, мне не признаётся, зачем приехал.

— Моя, — подтвердил я.

— Ну и правильно делает, извозчик-то, — вздохнул старик. — Язык за зубами держит — дольше проживёт. Совсем Настеньку извели… все от неё отвернулись, все бросили…

В этот момент дверь распахнулась, и на крыльцо вышла сама Анастасия.

Я, признаться, не сразу узнал девчонку.

Рабочая одежда исчезла, и вместо неё на ней было хоть и простое, но аккуратное платье тёмно-синего сукна, подпоясанное узким ремешком. Рукава длинные, ворот закрытый, но украшен всё же ниткой бус. Всё скромно, по-уездному, но сидело это одеяние на ней удивительно ладно. Волосы были убраны под шляпку, из-под которой выбивались тёмные пряди, а лицо… лицо будто ожило и сияло красотой.

Увидев старика, девчонка на мгновение замерла, а потом буквально бросилась к нему.

— Дядя Прохор! — выдохнула она и обняла старика крепко, по-настоящему.

Мужик сначала растерялся, потом неловко обнял её в ответ, отвернув лицо, чтобы скрыть внезапно навернувшиеся слёзы.

— Ну что ты, что ты… — пробормотал он, хрипло кашлянув. — Совсем взрослая стала, Настенька…

Девчонка улыбалась, и в этой улыбке были только благодарность и тепло.

Мужик же протянул Насте тот небольшой холщовый мешочек, туго перевязанный бечёвкой, что был у него в руках.

— Вот, барышня… — сказал он. — Я вам принёс. Вы только не отказывайтесь.

Анастасия хотела было возразить, но старик тут же поднял ладонь, останавливая её.

— А вы не отвлекайтесь, — продолжил он уже мягче. — Я сам всё положу, куда надо. А вы ступайте, развейтесь. Не грех это. Да и… — он замялся, — не помешает вам.

Она снова шагнула к нему и обняла крепко, по-детски, уткнувшись лбом ему в плечо. Старик неловко похлопал её по спине, потом отстранился, чтобы не хлюпать носом при постороннем.

— Идите, идите, — пробормотал он. — Я к мальцу зайду, погляжу, как он там.

Мужик развернулся и, не оглядываясь, пошёл к дому, чуть сутулясь. Анастасия лишь проводила его взглядом и осталась рядом со мной.

— Вы необыкновенно милы, Анастасия Григорьевна, — сказал я, чтобы поднять ей настроение.

Девчонка вздрогнула, словно не сразу поняла, что обращаются к ней, затем слегка покраснела и опустила глаза.

— Благодарю… — произнесла она тихо. — Я уж и забыла, когда мне такое говорили.

Мы пошли к повозке по утоптанной колее. Еще на половине пути я понял, что что-то не так — у въезда было пусто. Там, где ещё недавно стояла лошадь и темнела знакомая повозка, теперь осталась лишь вмятая земля да следы копыт, уходящие к дороге.

Я остановился.

— Чёрт… — вырвалось у меня.

Анастасия вопросительно посмотрела на меня.

— Что случилось?

— Извозчик, — сказал я, уже понимая, что произошло. — Уехал, шельма.

Старик, расспрашивавший возницу у ворот, сам того не зная, сделал своё дело. Извозчик и без того знал, что связываться с этим местом опасно, и теперь предпочёл не дожидаться.

Я стиснул зубы. Без него всё шло наперекосяк. В цирк мы с Анастасиейне попадём — это было полбеды. Гораздо хуже было другое — Алексей Михайлович ведь был предупрежден, что если я не объявлюсь в течение четырёх часов, он должен начинать действовать немедленно, официально, с бумагами и печатями. А это означало шум, тревогу и почти гарантированное уничтожение всех следов, за которыми мы теперь так рьяно охотились.

— Нам нельзя его отпускать, — сказал я вслух, но скорее себе, чем Анастасии.

— Но… он же уехал, — растерянно ответила она.

Я посмотрел на дорогу, туда, где следы копыт ещё не успели высохнуть.

— Не совсем, — ответил я. — Он не мог уйти далеко. Лошадь не паровая машина, да и дорога тут такая, что быстро не разгонишься.

Я подтянул ворот сюртука и вышел к дороге, понимая, что времени у нас осталось совсем немного.

Я бросился за поворот дороги, огибающий поместье. Если извозчик уехал только что, то у меня был отличный шанс его догнать. Дорога возле поместья Филопповых была ужасная, и перемещаться здесь приходилось со скоростью черепахи, если не улитки.

Выскочив за угол поместья, я и вправду увидел повозку. Как я и предполагал, уехать далеко у извозчика не получилось.

— Эй! Куда поехал, любезный! — выкрикнул я.

Но извозчик даже не подумал обернуться. Я быстрым шагом пошёл вслед, почти сразу переходя на бег.

— Эй! — окликнул я его. — Стой!

Он снова не отреагировал. Лошадь продолжала тянуть, повозка медленно, но упрямо катилась вперёд, и в этот момент я понял, что словами его не остановлю. Я обежал повозку и остановился прямо перед ней, так близко, что грязь с обода брызнула мне на сапог. Это был риск, но другого выхода не оставалось.

Извозчик выругался сквозь зубы и дёрнул вожжи. Лошадь недовольно фыркнула, упёрлась, повозка дёрнулась и встала.

— Ты куда это собрался? — спросил я, подойдя вплотную к колесу и глядя снизу вверх в бесстыжие глаза.

Извозчик неловко ёрзнул на козлах, будто хотел слезть, но передумал.

— Да… я это… — начал он мямлить, теребя вожжи. — Думал… может, вы уж и не выйдете…

Я молчал, сверля этого умника взглядом. Извозчик первым не выдержал, опустил глаза и заговорил быстрее, спеша оправдаться.

— Старик этот… — торопливо сказал он. — Подошёл, расспрашивать начал. Кто вы, зачем приехали да откуда. А потом ещё так посмотрел… нехорошо. Я и подумал… мало ли… вляпаться неохота…

— Правильно подумал, — заверил я. — Вляпаться можно.

Извозчик насторожился, поднял на меня взгляд.

— Так… так я потому и…

— А теперь слушай внимательно, — перебил я. — Ты деньги взял? Сказал — ждать будешь.

— Сказал, сударь…

— Потому ты нас всё равно повезёшь в город.

— Сударь, да я ж не отказываюсь… только…

— Но есть нюанс, — продолжил я, не давая ему заговорить. — Теперь ты повезёшь нас бесплатно.

Мужик аж приподнялся на козлах.

— Как же это — бесплатно⁈

Я подошел к колесу, так, что между нами почти не осталось расстояния, поставил ногу в перепачкавшемся сапоге на телегу.

— Потому что ты, плут и пройдоха, хотел меня тут оставить.

Извозчик замолчал. Несколько секунд смотрел в сторону, на дорогу, будто прикидывал что-то у себя в голове, потом тяжело выдохнул.

— Ладно, — вздохнул он. — Садитесь. Но обзываться не извольте больше.

— Вот и разумно. Только три рубля обратно давай, — я протянул ладонь.

Извозчик надул щеки.

— Пф-ф… — выдохнул он. — Вы меня так, сударь, до ниточки оберете, побойтесь бога…

— А нечего было самовольничать, голубчик, — отрезал я, не убирая руку. — Деньги, кому говорю, давай.

Извозчик нехотя, но все же полез за пазуху. Достал три рубля и отдал мне.

Анастасия тем временем уже вышла на дорогу и акууратно шагала к нам. Я помахал девчонке рукой, видя, что она не понимает, что происходит, и насторожилась. Боковым зрением я подметил, как у извозчика при виде Филипповой глаза полезли на лоб.

— Ее… ее везти н-н-надобно… — мужик начал запинаться и заикаться, как будто такой поездкой самолично открывал ящик Пандоры.

— Коли дурить больше не будешь, рубль назад отдам, как доедем, — смягчился я. — Да аккуратно вези барышню-то.

— Спасибо, сударь… — буркнул мужик. — Так уж и быть, повезу господ.

Анастасия подошла к повозке, поглядывая на извозчика, у которого на лице читалось горе вселенского масштаба.

— Мы едем? — смущенно спросила она.

— Едем, госпожа Филиппова, — ответил я. — Просто наш извозчик решил сменить место нашей посадки, чтобы по плохому участку дороги не трястись.

Мужик отрывисто закивал, подтверждая мои слова.

— Прошу, — я подал Анастасии руку, помогая расположиться.

Повозка тронулась с места тяжело и неохотно, словно и лошадь понимала, что дорога впереди не из приятных. Колёса заскрипели, встали в колею, и уже через несколько саженей нас начало трясти так, что пришлось держаться за борта. Ямы шли одна за другой, края дороги осыпались, что неудивительно — здесь давно никто не подсыпал ни щебня, ни песка.

Некоторое время мы ехали молча. Анастасия сидела рядом со мной, умудряясь держать осанку. Девчонка смотрела прямо перед собой, не на меня и не на извозчика, а куда-то вперёд, будто ожидала, что из-за любого поворота вот-вот может выпрыгнуть вражина.

— Он специально так сделал, — вдруг шепнула она, почти не шевеля губами.

Я повернул голову.

— Кто? — спросил я так же тихо, чтобы не спугнуть её решимость.

— Голощапов, — фамилия прозвучала скорее как выдох. — С дорогами… Когда отец был жив, дорогу подсыпали каждую весну. Извозчики ходили часто, и никто не боялся ехать ни днём, ни под вечер.

Повозка снова ухнула в яму, и я увидел, как Настя напряглась, ожидая удара.

Я посмотрел на колею под колёсами, на рытвины и провалившиеся края дороги. Повозку снова тряхнуло, и в этот раз Анастасия невольно подалась в мою сторону. Её рука оказалась в моей ладони случайно, по инерции, но всё-таки барышня не отдёрнула её сразу. Прошла секунда, и я почувствовал, как её тонкие пальчики сжались крепче, уже осознанно, словно она должна была удостовериться, что я действительно рядом, а не исчезну так же тихо, как все её прежние опоры.

Я не подал виду, лишь слегка сжал руку Насти в ответ, мол, держу. И тут же сделал руку твердой и крепкой опорой, не превращая этот жест ни в обещание, ни в утешение.

Мы ехали ещё некоторое время, и шум дороги постепенно сменился иным фоном. Впереди, сквозь темноту, начали пробиваться огни, а вместе с ними — глухой гул голосов, смех, отдалённые отзвуки музыки. Извозчик натянул вожжи и остановил повозку у развилки, где от основной дороги к городу уходил узкий боковой проезд.

— Дальше я не поеду, — заявил он. — До цирка уж рукой подать, и ближе подъезжать не стану.

Я посмотрел вперёд. Отсюда действительно было видно пёстро освещённое пространство, где двигались тени людей и слышался живой, беспокойный шум.

— Почему же? — спросил я.

Извозчик пожал плечами и скосил на меня взгляд.

— Потому что там слишком много глаз, — честно ответил он.

Я помолчал секунду, принимая его логику, затем кивнул.

— Разумно.

Я вернул рубль извозчику, как и договаривались — все-таки свое дело он сделал, и мы оказались у цирка. Мужик поблагодарил меня, хотя было видно, что этим деньгам он бы предпочел быть подальше отсюда.

Я спрыгнул с повозки, затем подал руку Анастасии, помогая ей спуститься. Едва только освободившись, повозка развернулась, колёса снова заскрипели по гравию, и вскоре тёмный силуэт лошади с извозчиком растворился в ночи.

Мы остались вдвоём и, как мотыльки, двинулись в сторону огней цирка.

Огни становились ярче с каждым шагом. Чем ближе мы подходили, тем яснее было, что перед нами вовсе не каменное здание и не нарядный купол, какие я когда-то видел на картинках. Перед нами раскинулся широкий, грубо вытоптанный пустырь, где земля была утоптана сотнями ног до плотной, почти каменной корки. Посреди этой площадки стоял большой полотняный шатёр, словно огромная палатка, растянутый веревками, привязаными к высоким деревянным мачтам. Полотно местами было чинёно заплатами другого цвета, но при всём этом шатёр выглядел внушительно и крепко.

Вокруг шатра, в паре шагов, горели факелы в железных держателях, и от них тянуло дымом и гарью. В воздухе смешивались запахи лошадей, мокрой соломы, жареных орехов, сахара и человеческого пота. И вот этот густой, живой дух места говорил о том, что представление здесь — редкое и волнующее событие для всего города.

Перед входом сгустилась уже людская масса. Я видел мещан в поношенных сюртуках, мастеровых с закатанными рукавами, лавочников и баб в тёмных платках. Немало было подростков и мелюзги, что крутилась у ног взрослых.

Были здесь и несколько господ в шляпах, державшихся особняком, но всё равно втянутых в общий шум.

Анастасия смотрела на людей так, словно давно не видела столько лиц сразу, и я почувствовал, как девчонка вздрогнула. Я протянул ей руку, согнутую в локте. Она секунду поколебалась, затем все же взяла меня под локоть, и мы двинулись вперёд.

У самого входа стояла деревянная будка, сколоченная наспех, с кривоватой дощечкой вместо вывески. На ней мелом было выведено, с твёрдыми знаками и старой орфографией:

'ЦИРКЪ БРАТЬЕВЪ КОРОВИНЫХЪ.

СЕГОДНЯ — ПРЕДСТАВЛЕНІЕ.

МѢСТЪ ОСТАЛОСЬ МАЛО.'

В будке стоял плотный бородатый мужик в засаленном жилете и считал монеты, ловко, с легким щелчком перекладывая их из ладони в ладонь.

— Билеты есть? — спросил я.

— Уже нет, сударь. Всё разобрали.

Из толпы тут же раздался возмущённый возглас:

— Да врёшь ты! Только что ж продавал!

— Пасть закрой, — огрызнулся бородач и снова уткнулся в монеты.

Так вот оно что. Билеты-то были. Их просто придерживали, оставляя на случай, если придут нужные люди или некто сделает выгодное предложение. Я уже собирался достать кошелёк, чтобы продолжить разговор, имея в руках те самые веские доводы. Но в этот момент сзади, почти у самого уха, раздался шёпот:

— Сударь… билеты нужны?

Я глянул, кто это говорит. Рядом стоял мальчишка лет четырнадцати, худой, в коротком армячке, с беспокойными глазами, которые бегали по толпе, словно искали, кто за ним наблюдает.

— Сколько? — спросил я.

— Рубь за два, — быстро сказал пацан, не торгуясь.

Цена была, допустим, завышенная, но ещё не безумная. Я почувствовал, как Анастасия крепче сжала мою руку.

— Мы не войдём? — прошептала она с тревогой в голосе.

— Войдём, — ответил я.

Я уже сделал шаг вбок от неё и собирался кивнуть мальчишке, что согласен и куплю парочку билетов, однако в этот момент из толпы вдруг послышался чей-то возглас, громкий и с нотами преувеличенного удивления:

— Барышня Настя!

Анастасия медленно обернулась. Из бокового прохода вышел мужчина лет под сорок, сухощавый, с усталым, обветренным лицом. На нём была тёмная рубаха, подпоясанная простой верёвкой, штаны заправлены в стоптанные сапоги, а руки в мозолях. Походка у него была пружинистая.

На Филиппову этот мужик смотрел так, словно не верил собственным глазам.

— Вы… живая… — облегченно выдохнул он и тут же смутился. — Ох, простите. — Глупость сказал. Просто… давно не видел.

Анастасия моргнула, всмотрелась в его лицо и вдруг узнала.

— Семён?..

— Я!

Девчонка растерянно улыбнулась, и я заметил, что улыбка была настоящая. Мужик же замялся, разглядывая её внимательнее.

— Как живёте?.. Брат что же? Не придёт нынче к нам?

Анастасия чуть опустила взгляд, словно слова было легче произносить, не глядя собеседнику в глаза.

— Плохо, — честно сказала она.

Семён сжал губы, ноздри у мужика раздулись.

— Я так и думал. Слухи доходят.

Я всё это время молчал, не вмешивался, давая разговору идти своим чередом. Семён только теперь заметил меня и сразу изменился в лице, собравшись, словно перед начальством.

— Простите, сударь, — сказал он чуть напряжённо. — Не знал, что Анастасия Григорьевна не одни.

— Всё в порядке, — ответил я.

Семён снова посмотрел на Анастасию.

— Вам, я слышал, билеты нужны?

— Мы… — начала она, но он уже махнул рукой, не давая договорить.

— Не надо. Я вас так проведу. Ты… для нас не чужая.

Теперь я понял, что Семён был из цирковых, потому ему чужды были привычные здесь манеры и «выканья», вот оно и сбивался на «ты». Теперь же он гостеприимным жестом указал в сторону узкого прохода между полотнищами шатра, где толпа была реже и свет от факелов не так бил в глаза. Будто приглашал во дворец. Нет, в сокровищницу великого шаха, открытую только для нас одних.

— Пойдёмте. Места там получше есть, ближе к манежу.

Мы прошли через боковой ход. Семён шёл впереди и говорил негромко, чтобы лишние уши не зацепились за его слова.

— Директор, коли узнает, что ты здесь — обрадуется. Он тебя помнит.

— Помнит? — обрадовано переспросила Анастасия.

— А как же. Твой отец за труппу стоял, когда времена были непростые. И деньгами помогал, и словом. Не дал тогда нас по миру пустить, — припомнил мужик с теплотой в голосе.

Семён бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд и добавил:

— Ежли же Митяше нужда с лечением… господин Коровин, может, чем сможет — поможет.

— Хорошо бы с ним поговорить, — вставил я.

Я обозначил это так, как будто разговор с директором был в порядке вещей. Семён услышал, и повисла неловкая пауза.

— Можно, — сказал он, поскребши макушку. — Только не сейчас. Представление начинается, а он перед выходом артистов всегда как водомерка, нервный то есть. А как закончим, После первого отделения — проведу.

— Добро, — ответил я.

Семён повёл нас дальше, ближе к манежу. Анастасия села на скамью, всё ещё немного ошеломлённая тем, что мир вокруг внезапно оказался не таким враждебным, как она привыкла думать.

Я сел рядом. С директором цирка я и вправду хотел бы пообщаться. Этот человек точно знал, кто дал разрешение на выступление и на каких условиях. А заодно стоило бы понять, стоит ли юному Митеньке Филиппову надеяться на возвращение — или, может, лучше бы Анастасии настоять на том, чтобы брат выкинул такой способ заработка из головы.

Что бы там ни оказалось, я почувствовал, что не могу оставить сестру и брата Филипповых с тем же, с чем их встретил.

Внутри шатра разноголосый гомон толпы сливался в единое гудение, сквозь которое прорывались смех, выкрики и детский визг. Под полотняным куполом тянулись канаты, с них свисали верёвочные лестницы.

Вокруг манежа на стойках стояли уже зажженные керосиновые лампы, их дрожащий свет ложился странными отсветами на лица зрителей.

Сам манеж был чуть вытянутый, овальный, ограждённый низкой деревянной оградкой, побиттой и местами починеной наспех. В качестве пола выступала всё та же утрамбованная земля, что и снаружи, только кое-где присыпанная свежими опилками, которые хрустели под ногами артистов.

Сбоку, у самого борта, устроился оркестр, если это можно было так назвать: скрипка, бубен и дудка. Три человека, одетые просто, играли ловко и слаженно, подбирая мелодию под каждый выход.

— Вы когда-нибудь были в цирке? — спросила Настя, в ее глазах уже пылал озорной блеск.

— Не приходилось, — признался я.

Ну, не сравнивать же то, что я пару раз видел в двадцать первом веке, с теперешним представлением.

— Я думаю, что вам понравится, Сергей Иванович! — Анастасия захлопала.

В этот момент на манеж вышли силовые акробаты — два жилистых мужика в широких полотняных штанах, босые и без рубах. Один поднял другого на вытянутых руках, и зал ахнул. Потом один встал второму на плечи, а затем, под рев толпы, даже и на голову. Я видел, как напряглись мышцы акробатов и побелели пальцы. Эти люди, надо думать, всё своё время посвящали упражнениям, чтоб теперь выглядеть такими ловкими, почти всемогущими молодцами.

Потом выбежала дрессированная собака, маленькая, лохматая, но с умными глазами. Она перепрыгивала через обруч, кланялась публике и «писала» лапой цифры на дощечке. Люди хохотали, дети хлопали в ладоши, и даже самые хмурые лица на мгновение смягчались.

— Ее Муська зовут! — рассказала мне Настя, тоже хлопая.

Дальше был жонглёр с деревянными булавами, что летали в воздухе, а за ним — канатоходка. Девушка в простой юбке и расшитой блузе поднялась под самый купол и теперь ступала по натянутому канату, держа в руках длинный шест. Повисла напряжённая тишина. Страх каждого, кто занимал место на скамье, чувствовался кожей. Но девушка над ареной была бесстрашна.

А потом вышли те, кого ждали особенно. Два пародиста появились в нарочито нелепых костюмах. Один был в огромном сюртуке, что висел на нём мешком, с приклеенными усами и надутым видом важного начальника. Другой — с лохматым париком, перекошенной шляпой и лицом «простачка», растягивавшимся в смешные гримасы.

Пародисты разыграли сценку, и слова, произнесённые громко и с подчёркнутой важностью, ударили в самое больное место уезда.

— Ваше благородие, бумаги готовы! — прокричал «чиновник», выпятив грудь.

— Какие ещё бумаги? — возмутился второй. — Я же велел — чтобы чисто было!

— Так чисто и есть, ваше благородие, — с самым серьёзным видом ответил первый. — Настолько чисто, что даже читать нечего!

Зал захохотал.

Я же не улыбался и теперь смотрел не на манеж.

Чуть в стороне, у бокового прохода, где за полотнищем угадывалась служебная зона, я заметил движение. Там стояли двое. Один — молодой циркач, судя по одежде и манере держаться. Второй — мужчина в городском сюртуке, в чистых перчатках, с аккуратно подстриженной бородой. Его лицо я узнал не сразу, но внутренне ощущение при его виде было неприятным.

Я видел его раньше, в бане. Тогда он сидел чуть в стороне, почти не говорил. Теперь же мужчина наклонился к уху циркача и что-то ему нашептывал. Циркач кивал, потом нервно оглянулся по сторонам.

Я медленно склонился к Анастасии.

— Тот человек… у прохода. Ты его знаешь? — спросил я.

Настя посмотрела туда, куда я указал. Она задержала взгляд всего на мгновение и сразу напряглась.

— Он… — сказала она тихо. — Он говорил с директором. Перед началом. Вы, наверное, просто не заметили…

— Видела его прежде? — уточнил я.

— Никогда раньше, — девчонка покачала головой. — А вот и, кстати, господин Коровин идет…

В этот момент к мужчине действительно подошёл директор цирка. Они поговорили всего несколько секунд. Директор слушал внимательно.

Логика указывала на то, что это не простой зритель. Я ещё не знал, кто он такой, но был почти уверен, что разрешение на цирк прошло именно через него. А значит, как раз через эту фигуру можно понять, кто действует против Голощапова и по каким правилам здесь на самом деле играют.

Больше я на манеж не смотрел. Потому что в следующий момент у входа в шатёр появились двое городовых. Они остановились сбоку, у отпахнутого полотнища. Оба держались расслабленно, но смотрели не на представление, а на людей, что входили внутрь, и на тех, кто уже сидел внутри шатра.

Через минуту к ним подошёл третий — постарше, в аккуратно надетой фуражке с кокардой. Он коротко что-то сказал, почти не открывая рта, и оба младших сразу кивнули.

Анастасия наклонилась ко мне ближе, её плечо едва коснулось моего рукава. Я почувствовал, как девчонка напряглась.

— Они… за цирком следят? — шёпотом спросила она.

Я не отрывал взгляда от входа, продолжая смотреть на городовых и медленно покачал головой.

— Нет, — ответил я так же тихо.

Она ждала продолжения, и я выдержал короткую паузу, прежде чем сказать то, что уже стало для меня вполне очевидным.

— Следят за тем, кто сюда придёт. Возможно, что за тем мужчиной, который теперь разговаривает с директором.

Поведение этого мужчины, которого я видел раньше в бане, изменилось мгновенно. Причем перемена была слишком резкой, чтобы быть случайной.

Старший из городовых едва заметно сдвинулся с места, словно собираясь сделать шаг, но тут же остановился. Второй повернул голову, коротко скользнул взглядом по мужчине и снова уставился в проход, будто ничего не происходило. Это была явно не растерянность. Нет… его видели — и дали уйти.

Мужчина же опустил взгляд, надвинул шляпу ниже на лоб. Развернулся и исчез за полотнищем шатра.

Я повернул голову, чтобы не выдавать свой интерес, и механически наблюдал за тем, что творится на арене, но сам размышлял. Значит, всё-таки это он дал разрешение на въезд цирка… И именно за ним сюда пришли городовые, посланные наверняка городским головой.

Правда, выглядело все это как-то… натянуто. По-другому и не скажешь. Городовые ведь прекрасно его видели, нет сомнений, что именно за ним и следили — а всё же, они дали этому господину уйти. Разветвлений из этой ситуации было два, если только по умолчанию соглашаться с тем фактом, что городовых сюда прислал сам Голощапов.

Первое разветвление: Шустров, хотя по всему виду был на стороне городского головы, на самом деле играл против него.

Второе: городничий и сам имел раскол внутри своего ведомства…

— А вот этого господина я, кажется, знаю, — шепнула Настя мне на ухо, указывая в сторону мужчины, стоявшего рядом с городовыми. — Это гласный от купечества… — ещё тише добавила она. — Он раньше к батюшке приезжал…

— Как зовут? — тут же уточнил я.

Но Филиппова только сокрушенно поджала губы и осторожно качнула головой.

— Не могу вспомнить.

Представление закончилось на высокой ноте. Манеж ещё сиял дрожащим светом керосиновых ламп, когда последние аккорды скрипки оборвались. Зрительный зал будто вдруг разом выдохнул, а потом взорвался аплодисментами. Люди вставали с лавок, хлопали долго и шумно, кричали «браво», кто-то и притопывал, и свистел по-молодецки. Некоторые, не жалея, кидали на арену медные монеты. Публика не спешила расходиться, будто не желая отпускать это редкое ощущение праздника.

Когда зрителей начали выпускать, знакомый Насти, тот самый Семён, жестом подманил нас к боковому проходу.

— Настенька, сюда… побыстрее, покуда директор не ушёл, — позвал он.

Мы прошли за полотнище шатра и оказались в узком коридоре за манежем. Здесь было тесно, причём наставлено всё было без особого порядка: у самого полотнища шатра, едва ли не накрытые им, громоздились сундуки с реквизитом, брусья, свёрнутые канаты, костюмы, перекинутые через жерди. Несколько артистов, переодеваясь или убирая снаряды, обернулись на нас.

— Гляньте-ка… живая, — хмыкнул один, вытирая лоб рукавом.

— А мы думали, ты совсем пропала, — добавил другой без всякого ехидства, расплываясь в искренней улыбке.

Не все, впрочем, улыбались. Один из артистов, худощавый, с заострённым лицом, бросил короткий взгляд в сторону выхода из-за кулис и тут же торопливо отвернулся, делая вид, что возится с реквизитом. Я это заметил.

Анастасия смущённо улыбалась в ответ на эти приветствия, не находя слов. Старший из труппы, плотный мужчина с усталым, но твёрдым взглядом, подошёл ближе и протянул ей узелок, аккуратно перевязанный бечёвкой.

— Это брату твоему, — сказал он. — Кто что смог. Немного, но… хоть на лекарство, хоть на еду. Думали заехать к тебе, да вот…

Анастасия растерянно посмотрела на узелок.

— Я… я не могу… — начала она дрогнувшим голосом.

— Можешь, — перебил мужичок. — И возьмёшь.

Он наклонился чуть ближе и добавил так, чтобы слышала только она:

— Отец твой за нас заступался. Мы это помним.

— Только зря ты сегодня пришла, — негромко сказал кто-то сбоку. — Тебя ведь видели.

Анастасия вздрогнула и инстинктивно оглянулась в сторону выхода.

— Теперь спросят, — добавил тот же голос.

Анастасия сглотнула, глаза у неё блеснули, и всё-таки она протянула руку и осторожно приняла узелок. По тому, как она тут же подхватила его снизу второй рукой, было ясно, что он тяжёлый, куда тяжелее, чем она ожидала.

— Я помогу, — заверил я. — Донесём.

Артисты теперь посмотрели на меня.

— А вы что же, господин, тоже с нами? — спросил тот же артист, насторожившись.

Вопрос был обращён, вроде бы, ко мне, но смотрел цирковой при этом на Настю. Я вышел вперёд, освобождая барышню от необходимости дальше подбирать слова.

— Сергей Иванович, — представился я. — Некогда служил под началом господина Филиппова. Теперь вот госпоже Филипповой помогаю. Не в убыток себе действую. Просто сейчас не до расчётов.

Старший из труппы медленно кивнул в знак приветствия, но взгляд его оставался холодным. Яснее ему, конечно, не стало, но лишние вопросы мужик тоже задавать не стал. Но я рассудил так, что лучше обозначить свою финансовую заинтересованность, чем позволить пострадать репутации девушки. Мне ещё предстояло осваиваться во всех писаных и неписаных правилах жизни общества, и лучше было начинать сейчас.

Я видел, что старые знакомые хотят поговорить с Настей, расспросить её о жизни и работе, и решил оставить их и чуть прогуляться по подсобному помещению В стороне, у ящика с реквизитом, возился один из пародистов, тот самый, что выступал с накладными усами и нелепым сюртуком. Он как раз снимал усы, отклеивал их осторожно, с привычной аккуратностью, помогая мизинцем второй руки, и укладывал на тряпицу, будто самый настоящий инструмент, а не шутовской реквизит.

Я понаблюдал ещё пару секунд, оценивая, и всё же подошёл ближе к пародисту. Без усов этого молодого человека было практически не узнать.

— Одолжите? — спросил я. — На время. Очень было бы нужно для общего дела.

Пародист поднял на меня взгляд, такой же внимательный и цепкий, как мой.

— А зачем? — спросил он и, прежде чем я успел ответить, быстро глянул в сторону выхода. — Сегодня здесь лишних глаз хватает.

Я не стал вдаваться в объяснения, достал рубль и протянул пародисту.

— Нужно.

— Сегодня тут явно ходят не за шутками, — хмыкнул артист. — Если из-за вас ко мне потом придут, так я скажу, шо видел вас впервые.

Я положил рубль на ящик, не подавая его в руку. Тот посмотрел на деньги, приподнял бровь, помолчал секунду. Потом все-таки протянул мне платок.

— Если шо, вы их нашли, лады?

— Договор, — ответил я и аккуратно подцепил с платка фальшивые усики, тотчас пряча реквизит в карман.

То, что мне нужно было сейчас — поговорить с директором цирка. Но Семён, обещавший тому поспособствовать, куда запропастился. Да и самого директора не было видно.

Настя уже прощалась с артистами, и я, как и обещал, помог девчонке забрать подготовленный циркачками узелок, и вправду оказавшийся тяжелым для хрупких плеч девчонки.

— Господина Коровина, как ни странно, нигде не видно, — сказала девчонка. — Наверное, занят…

— Наверное, — я коротко пожал плечами.

Оставаться в цирке смысла не было. И когда мы уже почти вышли из-за кулис, я краем глаза заметил движение у входа. У брезентового полога стояли двое городовых, те самые, что я видел ещё во время представления.

Они будто ждали сигнала. И сигнал этот появился почти сразу: к ним подошёл старший, сказал что-то коротко. Городовые тут же подтянулись, словно их дёрнули за невидимую нитку. Я замедлил шаг, желая наблюдать за тем, что будет дальше.

Директор цирка вышел к ним сам, что говорило о многом. Лицо у Коровина было напряжённое, он явно ждал неприятного разговора. Однако держался директор достойно.

— Господа, представление окончено, публика расходится, не совсем понимаю причины вашего пристального интереса к сему событию, — холодно сказал он.

Старший городовой не ответил сразу, видно было, что растерялся.

— А бумага, подтверждающая уместность сего события? — спросил он.

Директор сдержанно вздохнул, достал из внутреннего кармана сложенный лист, аккуратно развернул и показал его, не дав, однако, перехватить.

Старший городовой с некоторым раздражением сощурился и наклонился ближе, читая. Второй заглянул ему через плечо. Я не слышал слов, но видел главное: директору этот разговор был неприятен, а городовым — неловок. Не так выглядят люди, когда чувствуют за собой полное право.

Директор что-то ещё тихо сказал, указывая пальцем на нижнюю часть листа, вероятно, на подпись или печать. Старший кивнул нехотя, словно вынужден был согласиться, и удовольствия в этом кивке не было ни на грош.

Потом он бросил взгляд вправо и влево, заметил нас и ещё кислей скривился. На мне его взгляд задержался дольше, чем следовало бы. Я не отвёл глаз и не сделал ни шага — просто стоял, как человек, которому здесь делать нечего и который уже собирается уходить, да ему перегородили дорогу. Городовой отвернулся первым.

Городовой, наконец, отвернулся. Сказал директору что-то напоследок. Тот развёл руками — жест усталый, раздражённый, говорящий без слов: «Я своё получил и своё показал. Остальное не ко мне».

Городовые отошли. Им явно пришлось уступать. Судя по всему, разрешение у директора было действительное, и выдал его некто, кому городовые перечить не могли.

Анастасия все прекрасно видела и теперь наклонилась ко мне, спрашивая так тихо, словно это привидение прошелестело:

— Это… про разрешение?

— Очевидно, — ответил я, как знал.

— Значит… оно настоящее?

— Настоящее, — сказал я и добавил уже после короткой паузы: — Но, видно, выдано не тем, кто должен был его давать.

Девчонка медленно повернула ко мне голову.

— А кем?

— Вот это мы и выясним, — сказал я. — Сможешь меня познакомить с господином Коровиным?

— Я попробую…

Городовые оставили в покое директора, но уходить из цирка всё-таки не спешили. Старший долго смотрел на редеющую толпу, так прошла минута, две, три, и только потом он коротко кивнул своим. Те повернулись и ушли за ним.

Директор же пока что так и стоял у входа, опершись ладонью о деревянную стойку, на которой держалось полотнище шатра. Вид у него был вымотанный.

Я подошёл к нему почти одновременно с Анастасией, и он сначала скользнул взглядом по мне, не узнавая, а потом заметил девчонку, и лицо его сразу изменилось.

— Настенька… — выдохнул он. — Думал, не придёшь.

— Я… пришла, — растерянно улыбнулась она. — Выступление… хорошее было. Растрепины-то какие молодцы, фигур выучили. Людям понравилось, я видела.

— Как дома? Как брат?

Анастасия вздохнула. Директор понял всё без дальнейших объяснений и тут же полез во внутренний карман. Но, вытаскивая туго скрученный узелок, глянул на меня с настороженностью.

— А это кто с вами, госпожа Филиппова? — спросил он.

— Сергей Иванович, — представился я ровно. — Некогда служил под началом вашего покойного благодетеля господина Филиппова. Сейчас госпоже Филипповой помогаю довезти узелок да по городу пройти спокойно.

Коровин не поверил на слово. Задержал взгляд на мне, словно примеряясь, чем я опасен и кому и что могу донести.

— Хорошо. Только запомните, Сергей Иванович, что у нас здесь после сегодняшнего лишние лица — беда. И госпожу вы вовсе зря сюда повели.

Я не вмешивался, давая им сказать главное, но слушал внимательно.

Директор помолчал, потом протянул узелок Насте.

— Много не дам, сама знаешь. Времена… — он криво усмехнулся. — Да и после этого разрешения нам самим неясно, сколько ещё продержимся.

Настя взяла узелок обеими руками, благодарно кивнула.

— Спасибо, — сказала она почти шёпотом. — Спасибо, Иона Игнатьевич. Я отдам все, честное слово.

Только потом, когда Настя и директор по-дружески обнялись, я словно между прочим, задал вопрос:

— Позвольте. Вы сказали — «после этого разрешения».

Директор перевёл взгляд на меня, несколько смущенно.

— Да.

— Я так понимаю, в прошлый раз вам велели выступать за городской чертой?

— Велели — мягко сказано, — хмыкнул Коровин. — Запретили вообще.

— А сейчас пустили.

— Сейчас пустили, — кивнул тот, явно стараясь не сказать ни слова лишнего.

— И кто дал разрешение?

Директор с какой-то грустью посмотрел на уходящих зрителей и пустеющий шатёр.

— Я не знаю, кто вы, — сказал он негромко. — Но вижу, что интерес у вас не праздный.

Я промолчал.

— Мне всё равно, кто дал бумагу, — продолжил он, не глядя в глаза. — Мне сказали, что раз печать есть, то выступать можно. И мы выступаем.

— Кто сказал? — уточнил я.

Директор лишь дёрнул плечом, не собираясь отвечать и давая понять, что разговор закончен. Бумагу с разрешением Коровин, однако, всё ещё не убрал в карман, и я краем глаза отметил нижний угол листа, где стояла уездная печать знакомого образца…

Та самая, что ставилась на бумагах Голощапова.

Внутри меня все неприятно зашевелилось, но я приложил усилие, чтобы не подать вида внешне.

Печать была настоящей… и следуя прямой логике, разрешение на въезд цирка дал сам Голощапов.

Нет, конечно, пути Господни неисповедимы, но такого быть просто не могло. Тогда городской голова и не посылал бы сюда городовых, чтобы выяснить наличие оснований для гастролей цирка в черте города. Не мог же он вчера их дать, а сегодня позабыть?

Анастасия тоже увидела печать и посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Он… он же ненавидит цирк… — прошептала девчонка, совершенно ошарашенная.

Коровин, явно избегая дальнейшего разговора, увидев одного из артистов, вскинул руку.

— Голубчик, иди-ка сюда, — позвал его директор.

Не дожидаясь, пока тот подойдёт сам, Коровин шагнул от нас ему навстречу.

— Он явно не хочет разговаривать, Сергей Иванович, — сделала правильный вывод девчонка. — Думаю, лучше нам уйти.

Я ничего не не ответил, только покрепче перехватил мешок с продовольствием, полученный от артистов, и предложил Насте опереться на мою руку.

— Пойдемте, госпожа Филиппова, нам здесь делать больше нечего, представление закончено, — сказал я.

Я прекрасно понимал, что сейчас ничего нового не узнаю. А вот если слишком долго совать свой нос по разным углам, можно стать слишком заметным. Так что нам действительно лучше ретироваться.

Я заметил, как один из городовых, стоявших у полога, нахмурился, глядя поверх толпы. И смотрел он прямо на Настю.

— Тише, — сказал я и взял её под локоть крепче, чем требовалось. — Не оборачивайтесь. Идёмте же поскорей.

— Что?.. — начала она.

— Потом, — коротко ответил я.

Мы вышли из цирка.

Навстречу нам из тени шагнул мужчина в шляпе. Тот самый гласный. Мы разминулись почти вплотную. Он скользнул взглядом по Насте — быстро, оценивающе — и затем посмотрел на меня. В его взгляде была лишь короткая, холодная фиксация объекта. Он прошёл дальше, не оборачиваясь.

— Это он… — прошептала Настя.

Мне хотелось ей хотя бы кивнуть, но я только ускорил шаг, не отвечая.

За спиной ещё некоторое время слышен был шум толпы, но стоило сделать несколько шагов в сторону от огней, как город снова становился тихим и настороженным.

Анастасия шла рядом молча. Я шагал чуть впереди, слушая скрип собственных шагов по утрамбованной земле и перебирая в голове всё, что увидел и услышал за этот вечер.

И вдруг остановился так резко, что Филипповой пришлось покрепче вцепиться мне в локоть, чтобы сохранить равновесие.

— Внутри уездной администрации есть кто-то, кто имеет доступ к печати Голощапова, — сказал я.

— Кто? — девчонка растерянно захлопала глазами.

— Пока не знаю. Печать его, но поставлена она не по его воле.

Система не подсказывала мне, что тут есть что-либо противоправное, я до всего дошёл сам. Настя в этой тишине обдумывала каждое моё слово.

— Он ненавидит цирк, — продолжил я. — Годами его душил…

— Значит… у него есть враг? — в сердцах выпалила девчонка.

— Или несколько, — ответил я. — Но это не главное. Главное то, что теперь он будет искать, кто именно его подставил. Обязательно будет.

— И… — она напряглась, — и что?

— И это нас устраивает, — пояснил я. — Пока он будет чистить своё болото, он станет смотреть внутрь, а не на нас. И уж тем более не на аптеку.

Я видел, как у девчонки меняется выражение лица.

— Он будет… отвлечён? — спросила она.

— Ослаблен, — поправил я. — Сейчас он наверняка злой до чёртиков.

Она невольно вздрогнула. Я же достал из кармана накладные усы, которые одолжил у пародиста, положил их на ладонь и несколько секунд смотрел на них, взвешивая решение.

— А значит, у нас есть окно, — сказал я.

Я приложил усы к лицу, мельком глянув в лужу под ногами, где отражение было смутным и неровным.

— И этим окном надо пользоваться. Как вы думаете, госпожа Филиппова, аптекарь узнает меня в таком виде?

Девчонка захихикала, глядя на меня в этом образе, а потом решительно выпалила:

— Я пойду с вами, Сергей Иванович.

Собственно, это как раз таки и было тем, что я хотел от неё услышать. Я сложил усы, убрал их обратно в карман.

— Уверены?

Девчонка кивнула медленно, но твёрдо.

— Раньше я всё время жила так, будто главное — не сделать хуже. А хуже всё равно становилось, — она сжала узелок с монетами от директора сильнее. — Если ничего не делать, он нас просто сотрёт. А если делать… хотя бы есть шанс.

— Тогда идём.

К гостинице мы подошли уже в сумерках. За спиной у меня висел мешок, который казался тяжелее, чем есть. Причем не столько из-за своего содержимого, сколько из-за всех тех намерений, что мы с собой несли.

Анастасия шла рядом, стараясь не отставать, хотя по девушке было видно, что решимости у нее едва ли не с каждым шагом было всё меньше.

— Сергей Иванович, а вы уверены, что господин ревизор согласится во всём этом участвовать? — спросила она.

Я ответил не сразу, давая себе время ещё раз оценить обстановку и окончательно убедиться, что мы не привлекли лишнего внимания.

— Уверен, — заверил я, хотя прекрасно понимал, что уверенность в подобных делах всегда относительна.

У входа в гостиницу стоял городовой, которого я накануне видел в цирке. Он делал вид, будто лениво наблюдает за улицей, охраняя порядок, однако слишком внимательный взгляд, которым он время от времени скользил по гостинице, выдавал его с головой.

Я чуть повернулся к Анастасии и шепнул, почти не шевеля губами:

— Подниматься пока не нужно.

Она удивлённо вскинула на меня глаза.

— Почему?

— Потому что у гостиницы появился лишний зритель, — я коротким кивком указал на горохового. — Подождите здесь — станете подниматься, только когда я позову.

Она нахмурилась, пытаясь понять, что именно я задумал.

— А как я пойму, что можно?

— Через четверть часа поднимитесь и постучите. Два коротких удара. Если открою я — всё чисто. Если же нет, уходите и возвращайтесь домой.

Анастасия молча кивнула. В её положении послушание было, пожалуй, лучшей формой смелости.

Я не стал сразу входить в гостиницу и вместо этого направился прямиком к городовому.

— Доброго вечера, служивый, — сказал я, остановившись рядом с ним.

— Доброго, — настороженно ответил он, внимательно оглядывая меня с головы до ног.

— Мне бы узнать, где здесь извозчика можно найти. Срочное дело. Господина ревизора нужно будет отвезти в управу. Он приказал карету подать через четверть часа.

Слово «ревизор» подействовало именно так, как я рассчитывал. В лице городового едва заметно изменилось выражение, и ленивое равнодушие уступило место деловой сосредоточенности.

В уездных городах каждый служивый понимал, что лучше проявить расторопность, чем потом объяснять начальству, почему он оказался не у дел в момент, когда требовалось содействие.

Потому, посоображав, городовой, наконец, заметно встрепенулся.

— Через четверть часа? — переспросил он уже без прежней ленцы.

— Именно через четверть часа, — подтвердил я и чуть понизил голос, словно речь шла о деле, не предназначенном для случайных ушей: — И желательно не какого попало, а надёжного. Человек государственный, сами понимаете.

Этого оказалось достаточно. Городовой соединил пальцы и тут же развёл, с такой суетой в движениях и взгляде человек обычно мысленно перестраивает вечер под внезапно появившееся поручение.

— Сейчас узнаю. Тут неподалёку извозчичий двор, — выдал он.

— Буду крайне признателен, — ответил я.

Городовой поспешно поправил шапку и зашагал вниз по улице. Я проводил его взглядом, выждал несколько мгновений, после чего повернулся к гостинице и направился к входу.

Торопиться не следовало, поэтому сразу брать с собой Анастасию я тоже не стал. Алексея Михайловича было не лишним подготовить к появлению барышни.

За стойкой на входе сидел сонный приказчик, лениво перебирающий счёты, и он, бросив на меня короткий взгляд, тут же снова опустил глаза к своим костяшкам, не проявив ни малейшего интереса к моему появлению.

Я не стал задерживаться и сразу направился к лестнице, стараясь подниматься так, чтобы не скрипеть ступенями.

Остановившись у нужной комнаты, я коротко постучал. С той стороны почти сразу послышались тихие шаги, после чего приглушённый голос спросил из-за дверного полотна:

— Кто там?

— Сто грамм, — ответил я, произнеся условную фразу, о которой мы договорились заранее.

Замок щёлкнул без промедления, и дверь распахнулась.

— Сергей Иванович, как хорошо, что вы пришли, — с облегчением выдохнул ревизор, едва я переступил порог. — Потому что я, согласно вашим же указаниям, уже должен был бить тревогу и писать запросы.

Ревизор выглядел взволнованным и усталым одновременно. На тумбочке возле кровати стояли чернильница, песочница и уже подготовленные листы, на которых красовалось по несколько строк. Рядом лежали гусиные перья, аккуратно подрезанные ножичком, а на краю стола виднелась промокательная бумага, испещрённая тёмными пятнами высохших чернил.

Ревизор был уже одет для выхода в тёмный сюртук с аккуратно застёгнутыми пуговицами. Свежий воротничок поднимался над галстуком, а на стуле рядом лежала шляпа. Всё это выглядело так, будто он собирался покинуть номер сию же минуту.

— Ну как вы съездили, где вы столько времени были? — спросил Алексей Михайлович, не скрывая беспокойства. Его взгляд тут же скользнул к моим рукам. — А что это вы за мешок принесли с собой?

Он кивнул на грубый холщовый мешок, который я держал в руках, словно это была самая обыкновенная поклажа, хотя прекрасно понимал, насколько неуместно он выглядит в гостиничном номере чиновника, прибывшего с ревизией.

Лицо ревизора резко потемнело, будто его посетила неприятная догадка.

— Сергей Иванович… надеюсь, вы не привезли мне неприятностей?

— Простите? — ответил я, делая вид, что не понимаю, к чему он клонит, хотя понимал опасения ревизора лучше, чем он сам.

— Вы понимаете, в каком положении находится ревизия?

Я поставил мешок на пол у стены, коротко пожал плечами

— Скорее, наоборот, Алексей Михайлович. Я привёз возможность.

Тот смотрел на меня несколько секунд, не моргая.

— Сергей Иванович, я очень надеюсь, что эта возможность не потребует от меня нарушать закон.

— Что до того, где я был, вы не поверите, Алексей Михайлович, мы были в цирке, — я сменил тему.

Ревизор удивлённо вскинул брови и на мгновение даже забыл о своём беспокойстве.

— Мы? В цирке?

— И нам удалось побывать на весьма замечательном представлении, причём замечательном в прямом и переносном смысле этого слова, — продолжил я.

Алексей медленно снял перчатки, которые уже успел надеть, и положил их на стол. Потом уставился на меня так, явно пытаясь решить — стоит ли звать доктора или надо всё-таки дослушать объяснение до конца.

— Сергей Иванович, я, признаться, совершенно не понимаю, как вы оказались в цирке, — продолжил он, опускаясь на край стула проводя ладонью по лбу. — Вы ведь собирались ехать к девице, к Филипповой… однако скажу вам откровенно: может быть, это даже к лучшему, что вы не поехали.

— Почему же вы считаете, что это к лучшему, Алексей Михайлович? — уточнил я, наблюдая за тем, как он подбирает слова.

Пока он думает, что я там не был, кажется, он способен мне высказать кое-что интересное.

— Я, разумеется, с превеликим удовольствием выслушаю, что вы делали в цирке и зачем принесли сюда этот мешок, — заговорил ревизор, кивнув в сторону моей поклажи. — Но прежде должен сообщить вам одну вещь, которая меня весьма обеспокоила. Видите ли, мне удалось немного порасспрашивать людей. И после этого мне стало ясно, что ваш визит к этой барышне был бы крайне нежелателен.

— Ввиду чего же? — спросил я, стараясь не показать удивления, хотя внутри уже начинал выстраивать цепочку возможных объяснений.

— Ввиду того, Сергей Иванович, что девица, к которой вы собирались ехать, — племянница покойного городского главы.

— И?

— Сергей Иванович… если нас увидят рядом с ней, ревизия закончится раньше, чем начнётся. Меня обвинят в личной заинтересованности, — ответил Алексей Михайлович, раздражённо постукивая пальцами по столу. — Скажут, что я приехал воевать с городским главой из-за его родственницы. Голощапов только этого и ждёт…

Ревизор не успел договорить, потому что в дверь негромко постучали дважды. Стук прозвучал так вовремя, что я невольно отметил про себя точность наших условных договорённостей с Настей.

Ревизор резко повернул голову к двери и нахмурился.

— Мы кого-то ждём?

— Да, — подтвердил я.

Сам он, однако, к двери не двинулся, но если б было нужно, я легко его обогнал бы, потому что всё ещё стоял едва ли в шаге. Когда я открыл, пороге стояла Анастасия, слегка раскрасневшаяся от холода. Ревизор побледнел так заметно, будто перед ним возникла внезапная проверка из Петербурга. Он рефлекторно бросил взгляд в сторону коридора, проверяя, не видел ли кто, что Филиппова стучала только что к нему.

— Да, Алексей Михайлович, госпожа Филиппова — племянница Голощапова, — заверил я, чуть отступая в сторону и жестом приглашая девушку войти. — Прошу любить и жаловать, Анастасия Григоорьевна.

Анастасия шагнула в комнату и остановилась у порога, не проходя дальше без приглашения. Она слегка присела в реверансе, как это делали воспитанные барышни, и опустила глаза, не поднимая их выше положенного.

— Имею честь приветствовать вас, Алексей Михайлович, — негромко добавила она. — Благодарю за оказанную честь быть принятой.

В её голосе слышалась смесь скромности и выученной учтивости, которую в моём времени уже можно было встретить разве что в исторических фильмах. Я поймал себя на мысли, что всё ещё удивляюсь тому, насколько естественно она смотрится и ориентируется в этом мире, который для меня остаётся новым и непривычным.

Ревизор всё ещё удивленно смотрел на гостью, не сразу сумев вспомнить, что от него требуется ответить, и это молчание начало затягиваться. На его лице проступило выражение растерянного восхищения, которое он явно пытался скрыть, но без особого успеха.

— Алексей Михайлович Лютов, — наконец, заговорил он, делая шаг вперёд и слегка склоняя голову. — Чиновник особых поручений при губернском правлении. Рад знакомству, сударыня.

Говорил он уже гораздо мягче, чем со мной всего минуту назад, и я заметил, как в его голосе появилась едва уловимая теплотa. Тревога ревизора никуда не исчезла, однако теперь к ней примешивалось совсем другое чувство.

Алексей Михайлович стоял перед Анастасией так, словно на мгновение забыл, где находится и зачем вообще собирался выходить из комнаты. Разговор о ревизии и городском главе стремительно отошёл на второй план.

Я решил вернуть Алексея к действительности.

— Вы, кажется, что-то хотели мне сказать, Алексей Михайлович, но я вас, сколь помню, перебил в тот момент, — вставил я с самым невинным видом.

Я прекрасно помнил, о чём именно он собирался говорить, и тем любопытнее было наблюдать, как быстро меняется человеческое мнение, когда сухие сведения уступают место живому впечатлению.

Ревизор заметно смутился и поспешно отвёл взгляд, будто уличённый в какой-то неловкости.

— Да вам показалось, ей-богу, Сергей Иванович, — поспешно заверил он то ли меня, то ли Анастасию. — Всё, что я тогда хотел сказать, я уже сказал.

Я кивнул, не настаивая, и закрыл дверь, после чего предложил Анастасии присесть у стола. Она осторожно опустилась на край стула, сложив руки на коленях и сохраняя спокойную сдержанность, которой, казалось, ее учили с детства.

Ревизор же начал суетиться, словно только сейчас осознал, в каком виде принимает гостью. Он оглядел комнату, поправил на столе бумаги, отодвинул чернильницу, переставил свечу, затем снова посмотрел на Анастасию и покачал головой с выражением искреннего сожаления.

— Ах, Сергей Иванович, — произнёс он укоризненно, обращаясь уже ко мне, — как же вы могли не предупредить меня о визите? Если бы я знал, что сегодня буду иметь честь принимать гостью, я бы подготовился куда достойнее.

Алексей остановился посреди комнаты, всплеснув руками и будто представляя, как всё должно было выглядеть при надлежащем приёме.

— Чаю бы предложил, сладостей… — продолжил он с искренним огорчением.

Ревизор на мгновение задумался и поднял указательный палец.

— Впрочем, ещё не поздно, — решительно заявил он. — Здесь неподалёку лавка купца, у которого можно достать хороший чай и конфеты. Я сейчас же распоряжусь хозяину и велю накрыть сто…

Я поднял руку, мягко останавливая его на полуслове, прежде чем Алексей успел позвать прислугу или отправиться за чаем, забыв о собственном положении.

— Позвольте, Алексей Михайлович, мне кажется, у вас есть возможность исправить эту досадную оплошность куда более изящным способом.

Ревизор остановился, не дойдя до двери, и обернулся с явным недоумением.

— Исправить? Каким же образом?

— У вас есть отличный шанс принять госпожу Филиппову в следующий раз уже совсем иначе. И, смею заметить, от вас сейчас целиком зависит, состоится ли эта следующая встреча.

— Почему? — смущенно спросил ревизор.

— Потому что именно сейчас госпоже Филипповой требуется ваша помощь, Алексей Михайлович.

Я видел, как в нём на мгновение встретились привычная осторожность чиновника и желание произвести впечатление на девушку. Анастасия же сидела у стола с опущенными глазами и, казалось, старалась не мешать нашему разговору.

Наконец, ревизор чуть вздрогнул и расправил плечи.

— Разумеется, я к вашим услугам, — поспешно заверил он. — И прошу, если это возможно, обойтись без чинов.

Говорил Алексей демонстративно, как бы заранее соглашаясь на всё, ещё не зная сути дела. Я коротко кивнул и перешёл к главному.

— Речь идёт о родстве господи Филипповой с городским главой, — начал пояснять я. — Обстоятельство, которое, как вы сами недавно заметили, может иметь весьма серьёзные последствия.

Ревизор нахмурился, вновь возвращаясь к деловому выражению лица.

— Продолжайте.

— Городской глава намерен лишить госпожу Филиппову её имущества. И делает это с такой уверенностью, будто в уезде нет ни одного человека, способного воспротивиться его воле.

Далее я перешел к существу вопроса. Алексей Михайлович слушал меня молча, и по мере того, как я излагал обстоятельства, его лицо постепенно теряло прежнюю мягкость.

Я прекрасно видел, что Алексей явно хотел произвести впечатление на девушку, которая теперь сидела неподвижно, опустив глаза и осторожно перебирая край своего платья, и именно потому казалась ему невыразимо прекрасной. При этом, чтобы помочь ей, требовалось сделать то, чего Лютов до сих пор надеялся избежать: обострить отношения с городским главой, причём обострить до предела.

Я на миг пожалел, что Алексей Михайлович не видел её в цирке — радостной, раскрасневшейся то от смущения, а то от решимости действовать. Вот когда она была действительно неотразима! Но мне было ясно, что если Анастасия действительно успела произвести на него столь сильное впечатление, то именно сейчас появлялся редкий шанс заставить Алексея действовать решительнее, чем позволяла привычная осторожность чиновника.

— И во всём уезде не нашлось ни одного человека, способного защитить её от произвола власти городского головы, — закончил я свой рассказ.

Алексей Михайлович медленно перевёл взгляд на Анастасию.

— Сударыня… неужели всё так и есть?

Девушка подняла глаза и ответила шёпотом:

— Да, всё именно так, как только что рассказал Сергей Иванович.

Ревизор резко поднялся и начал ходить по комнате, заложив руки за спину. А потом попросил отойти меня с ним чуть в сторонку, к окну.

— Вы понимаете, что вы от меня просите? — остановившись, процедил, глядя на меня. — Это война с городским главой.

— Вас никто ни к чему не принуждает, Алексей Михайлович. Можете сказать госпоже Филипповой, что вы отказываетесь ей помочь, — ответил я.

— На кон встанет моя карьера! Если я ошибусь, то ревизия будет сорвана, а виноват буду я…

Он запнулся и снова посмотрел на Анастасию. Каких-либо слов с моей стороны ревизору не требовалось. И спорил он сейчас отнюдь не со мной — только сам с собой.

— Хм… — хмыкнул он, и оставляя меня у окна одного, снова начал ходить по комнате медленно качая головой.

И вот на его губах появилась усмешка. Решение он уже для себя принял. Окончательно же переспорив сам себя, прихлопнул по столу ладонью — в сердцах вышло резко пламя свечи дрогнуло и вытянулось тонкой полоской. Алексей Михайлович застыл посреди комнаты. В порыве гнева, вспыхнувшем в ревизоре, было слишком много человеческого желания выглядеть решительным и сильным в глазах той, ради которой этот гнев сейчас демонстрировался.

— Этого я терпеть не намерен, — выпалил он с горячностью, расправляя плечи, словно и не было никакой паузы. — Во вверенном мне для проверки уезде подобного беззакония быть не может и не будет.

Он говорил всё громче, распаляясь.

— Сударыня, — обратился он к Анастасии, — уверяю вас, я не позволю никому злоупотреблять властью и притеснять беззащитных.

С этими словами Алексей решительно подошёл к стулу, где были оставлены перчатки с шляпой, и принялся торопливо их надевать. Он действовал с таким усердием, что на мгновение мне показалось: ещё немного, и Алексей действительно выйдет на улицу, не продумав ни одного шага.

— Сергей Иванович, — сказал он, надевая шляпу и не скрывая возбуждения, — я такого терпеть не собираюсь. Я прямо сейчас отправлюсь к Голощапову и призову его к ответственности за содеянное.

Мы с Анастасией невольно переглянулись. Она ничего не сказала, но в её взгляде мелькнуло беспокойство. Ревизор тем временем уже надевал перчатки и вдруг остановился, заметив, что я не двигаюсь с места.

— Сергей Иванович, — спросил он с искренним недоумением, — отчего же вы не собираетесь? Эту проблему нужно решать немедленно, не откладывая ни на час. Это…

Я дал ему договорить, позволяя выплеснуть накопившийся пыл. Алексей говорил быстро, горячо и уже почти не слушал сам себя, а потому спорить с ним раньше времени было бы бесполезно.

Когда он, наконец, замолчал, ожидая моего согласия, я ответил:

— Алексей Михайлович, идти к городскому голове сейчас, без подготовки — далеко не лучшая мысль.

Ревизор посмотрел на меня с явным недоверием.

— Это ещё почему? — спросил он, надевая вторую перчатку и продолжая говорить громче прежнего, чтобы слова звучали убедительнее не только для меня, но и для милой гостьи. — Я этого Голощапова в бараний рог согну. Я его в бумагах утоплю так, что он к вечеру сам проситься будет в отставку, а там и до ссылки недалеко.

Я взял его под локоть и отвел к окну. Там ответил мягко, стараясь не задеть его самолюбия.

— Алексей Михайлович, если вы хотите решить эту проблему сегодня же, то единственный способ добиться результата таким образом — это идти к городскому голове и принуждать его силой прекратить вымогательство.

Он нахмурился, не сразу уловив мысль.

— То есть вы предлагаете бездействовать? Мне, при моём положении, теперь? — он быстро глянул на Филиппову. — Вы же понимаете, что это невозможно!

— Напротив, я предлагаю воспользоваться куда более действенными инструментами, которые находятся у вас в руках и которые, в отличие от поспешного визита, позволят решить дело наверняка.

Алексей поправил перчатку, решая, продолжать ли сборы или всё-таки слушать дальше.

— Хорошо, говорите.

— Голощапов человек бессовестный, но отнюдь не глупый, — начал я разворачивать мысль. — Он прекрасно понимает, где заканчивается его власть и начинается ответственность. Ну и, разумеется, внаглую проворачивать подобные дела не станет. Повторю, он не настолько глуп, чтобы позволить уличить себя при первой же проверке…

Алексей поднес пальцы к подбородку, погладил ямочку пальцами.

— Иначе при первой же ревизии он бы сам себя выдал, — согласился он.

— Совершенно верно, Алексей Михайлович. Голощапов прекрасно понимает границы дозволенного и потому действует исключительно в рамках закона.

Я говорил так, будто лишь подтверждал его рассуждения, а не подталкивал к ним. Ревизор бросил на меня быстрый взгляд, в котором мелькнула благодарность. Чиновники редко любят, когда их поправляют, но охотно принимают мысль, если она подана как их собственная.

— Стало быть, действовать придётся тоньше, — заключил он.

— Именно так, — ответил я. — И если позволите, я объясню, почему мы с госпожой Филипповой оказались в цирке и что именно там наблюдали.

От автора:

Сможет ли группа отчаянных военных и политиков спасти СССР в роковом для него 1991 году? Что ждет страну после кровавого переворота и смены курса? https://author.today/work/548619

— Разрешите изложить по порядку, Алексей Михайлович, — начал объяснять я.

Я подробно изложил ревизору, как же мы оказались под пологом шатра.

— Так что, как вы понимаете, цирк, ввиду вышеизложенного, уже довольно давно не получал дозволения выступать в уездном городе. Господин Голощапов их откровенно не жалует и на протяжении последних лет всячески препятствует появлению сей труппы.

— А теперь, — задумчиво заключил Алексей, — выходит, что дозволение вдруг появилось. Любопытно. И, признаться, странно. Насколько я успел понять характер городского главы, он человек крайне принципиальный и, скажем так, упрямый в своих решениях.

Он посмотрел на меня с задумчивым прищуром, а потом вдруг ткнул пальцем вперёд, будто надеялся пронзить насквозь подходящую идею:

— С чего бы ему вдруг менять позицию?

Я развел руками.

— Вы чрезвычайно наблюдательны, Алексей Михайлович. Именно поэтому и прошу позволения обратить ваше внимание на одну деталь. Разрешение действительно выдано от имени городского головы, но… выдано оно не им.

Ревизор замотал головой, явно на минуту потеряв нить.

— Простите, но вы только что сказали, что дозволение выдал господин Голощапов, — Алексей сдвинул брови. — Выходит, теперь утверждаете обратное?

— Никак нет, — возразил я. — Разрешение подписано им. Вернее сказать, на нём стоит его печать. Однако сам он о выдаче этого дозволения, по моему разумению, и не ведал.

Я замолчал, но и Алексей отвечать не спешил, переваривая услышанное. Только когда за окном скрипнула колёсная пара проезжавшей мимо телеги, ревизор вздрогнул и попросил меня продолжать.

— Печать городского головы стояла не на самом прошении цирка. Она была приложена к копии дозволения. Оригинал же, по всем канцелярским правилам, обязан оставаться в делах управы.

Ревизор снова сцепил пальцы за спиной и начал ходить по комнате.

— Копия… — повторил он. — То есть документ, предъявленный циркачами, не подлинник?

— Именно так, Алексей Михайлович. А это означает, что настоящий документ по сей день лежит в канцелярии. И если его не подменили, то на нём мы найдём куда больше интересного, нежели на той бумаге, что выдали директору цирка.

Ревизор некоторое время ещё ходил молча, глядя в пол.

— Очень занятно, Сергей Иванович, вот уж праву вы не зря посетили цирк! Но так ли уверены вы теперь в своих выводах, Сергей Иванович?

— Уверен, — твердо ответил я. — Более того, именно поэтому господин Голощапов и отправил в цирк городовых. Если дозволение выдано без его ведома, значит….

Я сделал паузу, а ревизор подхватил:

— В этот самый момент он узнал об этом факте?

Пока Алексей Михайлович приносил извинения в том, что, как он думал, перебил меня, я удовлетворённо кивал. У ревизора постепенно складывалась картина происходящего, из разрозненных кусочков мозаики начинал проступать общий рисунок.

День кончался, и теперь темнело стремительно. Алексей потянулся к подсвечнику, поправил фитиль и зажёг еще одну свечу. Нам стоило бы поспешить, но сейчас торопить его было бы не слишком умно.

— Стало быть, господин Голощапов сам пожелал выяснить, каким образом цирк оказался в городе без его ведома, — заключил он.

— Именно так, Алексей Михайлович, — ответил я. — И смею предположить, что для него самого стало немалым сюрпризом то, что у цирка имеется дозволение на выступления.

— Сюрпризом, говорите?

— Убеждён в этом. Иначе городовые не стали бы столь усердно наблюдать за происходящим у циркового шатра. Они ведь высматривали не зрителей и даже не артистов, а того, кто мог оказаться связующим звеном во всей этой истории.

Ревизор провёл пальцами по столешнице и тихо постучал ногтем по дереву, размышляя.

— Продолжайте, крайне занимательная история получается, Сергей Иванович.

Я продолжил, чувствуя, как сам начинаю всё яснее видеть ту цепочку событий, которую ещё днем едва нащупывал.

— Именно поэтому мы с Анастасией Григорьевной и отправились в цирк. Нам показалось подозрительным уже само присутствие труппы в городе, и было необходимо понять, кто именно выдал это дозволение. Госпожа Филиппова, как вам уже известно, лично знакома с директором труппы и могла завести разговор, не вызывая подозрений.

— И что же удалось узнать? — спросил ревизор. — Кто сей документ подделал?

— А вот это, Алексей Михайлович, нам и предстоит выяснить в самое ближайшее время.

Ревизор долго не говорил ни слова, глядя в пламя свечи, и я понимал, что он уже мысленно выстраивает дальнейшие шаги.

— Чтобы добраться до городского главы и действительно помочь госпоже Филипповой, необходимо распутать целый клубок. И начинается он, как ни странно, вовсе не с управы.

— Не с управы? — Алексей вскинул брови. — Хотя не торопитесь отвечать, я, думается, знаю. Вы ведь сейчас говорите про аптеку?

— Про аптеку, — согласился я. — Причём отправиться туда следует сегодня же.

— Дела… — фыркнул он. — Как же оно все лихо связано. Я уже, признаться, думал об этом… вот только видите ли, Сергей Иванович, — начал он негромко, — я ведь не смогу потребовать у аптекаря ту его тетрадь. Понимаете, я вправе затребовать лишь официальные книги и документы, положенные по ведомству. Всё прочее… — он слегка развёл руками, — всё прочее существует словно бы вне бумаги и вне закона, а потому вне моих полномочий.

Возразить было нечего — все было ровно так, как и говорил ревизор.

— Разумеется, Алексей Михайлович, — ответил я. — Я это понимаю более чем прекрасно. Именно поэтому осмелился продумать один план и хотел бы поделиться им с вами. Возможно, вы сочтёте его полезным или, по меньшей мере, подскажете, как его улучшить, чтобы мы всё же смогли добраться до второй тетради господина аптекаря.

Ревизор кивнул, давая понять, что с готовностью, почти даже и с жадностью слушает.

Я начал излагать задуманное. Тщательно подбирал слова, стараясь не упустить ни одной детали, которая могла бы показаться ему сомнительной. Пока я говорил, Алексей почти не шевелился, лишь изредка касался пальцами виска или проводил пальцами по подбородку. Ревизор мысленно примерял предложенное к действительности.

— Теперь последнее слово за вами, Алексей Михайлович, — подытожил я.

Ревизор тихо хмыкнул и перевёл взгляд на Анастасию Григорьевну, которая всё это время сидела чуть поодаль, все так же сложив руки на коленях и слушая наш разговор. Она выдержала взгляд, не опуская глаз.

Ревизор вновь повернулся ко мне, медленно провёл ладонью по столу, а затем вдруг улыбнулся.

— А знаете, Сергей Иванович, план ваш превосходный. Более того, полагаю, что осуществлять его следует именно в том виде, в каком вы мне его изложили. Вечереет, а потому предлагаю не откладывать и выдвигаться туда немедленно.

— Категорически поддерживаю, Алексей Михайлович, — с предвкушении ответил я.

Я шагнул к стулу, на котором всё это время стоял принесённый мною мешок, и развязал тесёмку. Ткань зашуршала, когда я раскрыл горловину и перевернул мешок на стол. На пол и на столешницу посыпались грубые холщовые рубахи, потёртые армяки, шерстяные онучи и несколько старых картузов.

Ревизор застыл в легком изумлении.

— Надеюсь, теперь вы понимаете, зачем мне понадобился этот мешок?

Алексей взял в руки одну из рубах, задумчиво ощупал ткань и усмехнулся.

— Понимаю. И должен признаться, мысль ваша мне весьма по душе…

Ревизор осекся, потому что в коридоре раздались торопливые шаги, затем последовал осторожный, но настойчивый стук в дверь.

Мы невольно переглянулись.

— Войдите, — громко пригласил ревизор, словно мы были в присутственном месте.

Но я поднялся раньше, чем дверь успели открыть снаружи.

— Позвольте, я сам.

Пересёк комнату, приоткрыл дверь номера так, чтобы никто из коридора не видел нашу гостью. На пороге стоял запыхавшийся мальчишка-посыльный в форменном картузе. Увидев меня, он поспешно снял его и прижал к груди, стараясь вытянуться по струнке, хотя дыхание ещё сбивалось после бега.

— Посыльный от городского главы, ваше высокоблагородие, — выпалил он, глядя уже мимо меня вглубь комнаты, на ревизора. — Господин Голощапов просит вас немедленно прибыть в управу. Просят передать так, что дело не терпит отлагательства.

Я отступил в сторону, чтобы не мешать ему обращаться непосредственно к ревизору. Мы с Алексеем одновременно посмотрели друг на друга. Тут без слов стало ясно, что совпадения быть не могло.

Ревизор медленно поднялся со стула, сделал несколько шагов и кивнул мальчику.

— Хорошо, я прибуду.

Посыльный поклонился, прижал картуз к груди ещё крепче и поспешно исчез в коридоре. Дверь за ним закрылась, а ревизор провёл ладонью по макушке, пытаясь нащупать мысль.

— Вон оно как… Интересно, зачем я ему понадобился, да ещё и срочно. Есть предположения?

— Не знаю, — ответил я. — Но любопытно. Полагаю, это связано с тем, что происходит вокруг цирка.

Ревизор задумчиво кивнул, подтверждая, что сам пришёл к тому же выводу.

— Алексей Михайлович, вы полагаете, мне следует теперь ехать к Голощапову?

— Думаю, вам стоит ехать, — ответил я. — Но прежде…

Я не договорил, в дверь вновь постучали. На пороге появился городовой. Он вытянулся по-служебному.

— Ваше высокоблагородие, карета подана, как вы изволили просить!

В его голосе сквозило явное желание выслужиться, и я едва заметно улыбнулся, наблюдая, как ревизор удивлённо приподнял брови.

— Благодарю, — сказал Алексей, затем нахмурился. — Однако… какая карета? Неужели господин городской глава прислал?

Городовой только вытянулся ещё сильнее, не решаясь отвечать на то, о чём его не спрашивали напрямую.

Я же предпочёл пока что не уточнять, что так получилось, что карету «заказал» я.

Ревизор подошел к окну, выглянул — перед гостиницей действительно стоял экипаж, и лошади нетерпеливо перебирали копытами.

— Благодарствую за содействие, — бросил Алексей городовому.

Городовой ещё мгновение стоял на пороге, ожидая, не последует ли новых распоряжений, затем вытянулся в последний раз, щёлкнул каблуками и исчез в коридоре. Мы не сразу заговорили, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и только когда за поворотом лестницы всё окончательно стихло, ревизор медленно отошёл от окна.

Он постоял несколько секунд, глядя на тёмное стекло, в котором отражался огонь лампы и наши размытые силуэты, затем повернулся ко мне.

— Стало быть, карета у нас имеется. И приглашение от городского главы также имеется. Вопрос лишь в том, куда ехать прежде.

Он снова посмотрел в окно, где тёмный силуэт экипажа терпеливо ожидал под фонарём.

— Если Голощапов зовёт срочно, значит, либо он обеспокоен, либо желает опередить события, — продолжил он, рассуждая вслух. — А если желает опередить, значит, уже чувствует, что события движутся без его участия.

Я не вмешивался, понимая, что решение Алексей должен произнести сам. Ревизор сделал несколько шагов по комнате, остановился у стола и резко поднял голову.

— Нет, — отрезал он. — Сначала аптека. Господин городской глава подождёт. Едемте!

Прежде чем вернуться в гостиницу, мы с Анастасией Григорьевной зашли на рынок, и теперь, стоя в полутёмном переулке неподалёку от аптеки, я особенно ясно понимал: всё сделано верно.

Мы долго бродили между рядами, делая вид, будто ищем что-то обыденное и незначительное, хотя на самом деле мне требовалось лишь одно — простая крестьянская одежда. Торговка, у которой мы остановились, сперва долго приглядывалась к нам, словно пытаясь понять, зачем это городским людям понадобился такой товар, однако деньги убедили её быстрее любых объяснений. В мешок отправились холщовые рубахи, потёртые армяки, поношенные картузы и даже несколько пар онуч, которые я тогда ещё не до конца понимал, как правильно наматывать.

Теперь же всё это было на мне и Насте.

Я стоял рядом с ревизором и Анастасией в тени противоположной стороны улицы и с некоторым недоверием разглядывал собственные рукава. Ткань колола кожу, пахла дымом и чем-то ещё, что я определил бы как смесь пота и сырости, но именно это и всё и делало наш вид убедительным.

Аптека находилась через дорогу. В этот самый момент из дверей вышел мальчишка-подручный и перевернул небольшую табличку, на которой ровными буквами было написано: «Закрыто».

Вслед за этим в глубине помещения кто-то погасил одну из ламп, и свет в окне стал заметно слабее.

У нас оставалось не более четверти часа. Возможно, и того меньше. Если аптекарь уйдёт, вся наша затея потеряет смысл.

Я повернулся к спутникам:

— Все помнят нашу легенду?

— Помню, — ревизор тяжело вздохнул. — Помню.

Даже в полумраке было видно, что Алексей Михайлович нервничает, хотя держался он достойно и не позволял себе ни суеты, ни лишних движений. Я поймал себя на мысли, что, не будь с нами Анастасии, он вряд ли бы согласился на что-то подобное.

Теперь же ревизор тихо усмехнулся и покосился на меня с каким-то неожиданным озорством, совершенно не вязавшимся с его обычной степенностью.

— Ох и будет смех, если аптекарь вас узнает, Сергей Иванович, — сказал он, стараясь говорить вполголоса.

— Не узнает, — ответил я уверенно.

— И отчего же вы в этом столь искренне уверены?

Я сунул руку в карман армяка.

— А вот потому и уверен, Алексей Михайлович.

Из кармана я извлёк аккуратно сложенный клочок бумаги, развернул его и показал ему содержимое. На ладони лежали накладные усы, которые я приобрёл в цирке.

Анастасия едва слышно ахнула, но тут же прикрыла рот ладонью, стараясь не рассмеяться.

— Позвольте, — предложила она, протягивая руку. — Я помогу.

Она подошла ближе и, вынув из кармана маленький свёрток, аккуратно развернула его. Внутри оказалась крохотная коробочка с густой смолистой массой — чем-то вроде клея, которым в те времена пользовались актёры и парикмахеры. Я невольно отметил про себя, что вряд ли эта смола оказалась у Анастасии случайно. Неплохо соображает-то девчонка!

Я наклонил голову, позволяя ей работать, и почувствовал лёгкий запах смолы и воска.

Она действовала сосредоточенно — кончиком пальца нанесла клей, затем осторожно прижала усы к коже и несколько мгновений удерживала их, чтобы они как следует закрепились.

Я ощущал, как под её пальчиками мне щекочут кожу фальшивые усы, и остро чувствовал, как нелепо мне, человеку двадцать первого века, стоять посреди уездной улицы и думать о том, а схватится ли смола да натурально ли я ношу армяк. Однако сейчас подобная мелочь могла решить исход всей нашей затеи.

Анастасия чуть отстранилась и прищурилась, оценивая работу, а потом осторожно поправила один из кончиков.

— Вот теперь можно смотреть, — произнесла она, будто мы стояли в салоне модного портного накануне какого-нибудь бала.

Я повернулся к ревизору.

— Ну и как вам, Алексей Михайлович? Вышло?

Он смотрел на меня, чуть сдвинув брови, и несколько мгновений молчал, после чего неожиданно улыбнулся.

— Право слово, Сергей Иванович, вас с такими усами совершенно не узнать.

Я невольно и сам, не имея возможности куда-то посмотреться, провёл пальцами по лицу, привыкая к новому ощущению, и почувствовал, как усы едва заметно шевелятся при каждом движении губ.

— Что ж, — сказал я, одновременно меняя голос и стараясь басить, — раз все помнят наш план и ни у кого не осталось вопросов, предлагаю начинать.

Мы остановились у крыльца аптеки, над которым покачивалась вывеска с зелёным крестом. Алексей Михайлович нервно поправлял перчатки и всё ещё не мог до конца смириться с предстоящей ролью.

— Ладно, идёмте. Мне уже и не терпится скорее начать.

Я шагнул первым, не давая ему времени передумать, и распахнул дверь так резко, что латунная ручка с глухим стуком ударилась о стену. Колокольчик над входом тревожно зазвенел.

Я крепче подхватил Алексея Михайловича под руку, почти повиснув на нём, и сразу же заговорил громко и сбивчиво:

— Помогите! Помогите же, сударь, человеку дурно сделалось! Совсе-е-ем дурно!

Я нарочно тянул слова и глушил голос, придавал ему хрипотцу. Алексей Михайлович мгновенно вошел в свою роль и обмяк в моих руках с такой убедительностью, что на мгновение я сам испугался — да не занемог ли он.

Из-за прилавка поднялся аптекарь. Он отставил ступку с пестиком, в которой только что растирал какой-то порошок, и поспешил к нам, на ходу снимая с рук тонкие кожаные перчатки.

— Что случилось? — спросил он, внимательно вглядываясь в лицо ревизора. — Сударь, вы меня слышите?

— В дороге… ему сделалось худо… — продолжал я тем же надтреснутым голосом, стараясь не смотреть аптекарю в глаза. — Весь побледнел, в холодный пот бросило… страшно, сударь, не удар ли то…

От автора:

Ноябрь 1853 год. Война с Европой начинается. Будущее отныне в руках нашего современника, ставшего генерал-адмиралом русского флота. Пишется 8 том серии.

https://author.today/work/333355

Аптекарь нахмурился, и я заметил, как его взгляд скользнул по лицу ревизора, по сюртуку, но не задержался ни на мгновение. Ни малейшего узнавания в этом взгляде не было, и внутри мелькнуло — первая часть замысла сработала.

Алексей Михайлович был одет в свой обычный сюртук и жилет, но аптекарь, как мы и рассчитывали, никогда прежде его не видел, а потому не мог ничего заподозрить.

Аптекарь сделал шаг к дверям, собираясь, кажется, кликнуть того мальчишку-подручного, что менял вывеску. Я уловил это движение мгновенно и переключил внимание на себя.

— Его превосходительству хуже!

Алексей Михайлович, которому явно пришлась по душе неожиданная театральная роль, застонал особенно жалобно и вытянулся в моих руках с таким усердием, что я поспешил подхватить его крепче и осторожно опустить на пол. Пол в аптеке был выложен гладкими досками, от которых тянуло прохладой, и я мысленно порадовался, что ревизор не слишком чувствителен к подобным неудобствам.

Я опустился рядом на колено, продолжая изображать панику.

— Сударь, помилуйте… Его превосходительству дурно сделалось в дороге…

— Что случилось? — спросил он, склоняясь над ревизором.

Алексей Михайлович в ответ издал протяжный стон и слабо пошевелил рукой, будто пытался ухватиться за воздух. Я же шумно выдохнул, развёл руками и заговорил с возмущением:

— Едем мы, сударь, в упряжке, извозчик мост переезжает — и вдруг колесо как ухнет! — сказал я, качая головой. — Представляете, прямо на мосту яма, да такая, что человека чуть не перевернули. На въезде в город, на мосту, помилуйте… что же это делается?

Аптекарь едва заметно нахмурился.

— Мост, говорите? — переспросил он, не поднимая глаз от лица ревизора.

— Мост самый главный, сударь, — горячо продолжил я. — И яма такая, что колесо-то чуть не вывернуло. А ведь в экипаже барин ехал. Не простой человек, прошу заметить. Разве ж можно подобное допускать?

Я покачал головой с искренним крестьянским возмущением и добавил уже почти жалобно:

— Ведь яма эта должна быть починена, коли дорога в город ведёт. Не телегу же с сеном везли, а человека почтенного. А если бы, не приведи Господь, беда приключилась?

Аптекарь теперь слушал уже внимательнее, чем рассматривал «больного». Он нахмурился сильнее, и на лбу его появилась тонкая складка.

— От тряски его и прихватило, выходит? — осторожно спросил он.

— А как же иначе! — воскликнул я, воспользовавшись вопросом. — Ежели из-за этой ямы барин ещё и помрёт, так ведь скандал будет на весь свет. В столице, небось, сразу спросят: что это у вас в уезде делается? Где мосты, где дороги? Тут головы полетят, сударь, головы.

Я перекрестился для убедительности и шепотом, будто доверяя аптекарю тайну, добавил:

— Вы только подумайте, как господин губернатор огорчится. А уж в губернском правлении что скажут… Да и господину предводителю дворянства, небось, не по нраву придётся, коли такие вести дойдут. С кем же им вечера проводить? С кем в вист да бостон играть? Простите Господи, что говорю-то про бар, а ведь правда.

Аптекарь заметно побледнел и нервно поправил цепочку пенсне. Он уже смекнул, что мы — хоть и посетители случайные, но такие, за которыми может тянуться длинная цепь неприятностей.

В общем, заглотил наживку и даже не заметил, что крестьянину в армяке и знать не положено про предводителей дворянства. Для него все эти люди — баре, которым нужно кланяться пониже да дорогу уступать, коли едут.

— Дороги… — растерянно пояснил он. — Да, дороги у нас… не всегда в порядке… Сейчас, сейчас, сударь, обязательно найдём средство, тут ни к чему и беспокоиться…

Он вернулся к прилавку и распахнул стеклянные створки шкафчика.

— У нас имеется камфорный спирт, настой валерианы, эфир… для обморочных состояний весьма действенно.

Я заметил, как аптекарь старается говорить уверенно, но в голосе уже появилась едва уловимая поспешность. Он клюнул на главное — на слово «превосходительство», произнесённое мною с нужной интонацией и в нужный момент, коим именовались лишь люди, имеющие 3–4 класс чина.

Теперь для аптекаря происходящее перестало быть обычным случаем дурноты на улице, на который можно было бы, не будя крепко спящую совесть, махнуть рукою.

Я поднялся с колена и, будто спохватившись, резко покачал головой.

— Сударь, помилуйте, какие уж тут капли, — сказал я, стараясь, чтобы в голосе звучало отчаяние. — Единственное лекарство, которое может помочь моему-то барину — это хинин. Вона, вы послушайте, как сердце-то стучит у него, он стрясло как. Тут уж одно средство.

Аптекарь на мгновение замер, словно не сразу понял услышанное. Его рука с маленьким пузырьком зависла в воздухе.

— Хинин? — переспросил он осторожно.

Я горячо кивнул и вновь развёл руками.

— Ежели у вас имеется, так ему тут же полегчает. Моему барину оно спасительно. А ежели нет… — я тяжело вздохнул и снова перекрестился. — Тогда, боюсь, беда приключится, и головы нам с вами не спасти. Ах, Господи, да что же это за напасть такая!

Я видел, как аптекарь окончательно потерял прежнюю уверенность. Он отлично знал, что по бумагам у него этого лекарства нет, а значит, выдать он его не может никому. И столь же хорошо понимал, что если лежащему на полу «превосходительству» станет хуже, то разбирательство будет неизбежным. И тогда начнут проверять всё, включая аптекарские книги и приходные списки. А в городе, как назло, уже находился проверяющий, о чём здесь, похоже, знали даже стены.

А значит…

Аптекарь медленно поставил пузырёк обратно на полку и снял пенсне, протирая его краем жилета, будто этим надеялся выиграть время.

— Хинин… — повторил он. — Средство редкое… не всегда бывает в наличии…

Я тут же всплеснул руками и заговорил ещё горячее:

— Сударь, да ведь дело нешуточное! Разве же можно оставлять без помощи человека такого положения? Неужто у вас вовсе не найдётся ни крупицы?

Аптекарь молчал, глядя на лежащего ревизора, который вовремя застонал и едва заметно шевельнул рукой, как бы рефлекторно пытаясь прижать её к сердцу. Этот стон, как мне показалось, окончательно подтолкнул аптекаря к решению.

— Погодите здесь… я сейчас вернусь.

Я понял, что он лихорадочно ищет способ выйти из положения так, чтобы обезопасить прежде всего себя. И, судя по тому, как он направился не к прилавку, а вглубь аптеки, решение у него уже возникло.

Аптекарь вернулся уже с иным выражением лица. Керосиновая лампа дрогнула от сквозняка, когда он прикрыл за собой дверцу подсобки, и в этом зыбком свете его глаза блеснули настороженно.

— Кажется… в наличии прямо сейчас этого средства у меня нет, — признался он. — Однако на складе кое-что имеется. Да и… в личных запасах кое-что держу, на случай, так сказать, особых нужд.

Аптекарь замялся, подбирая слова — кажется, что-то в моих повадках всё же не давало ему говорить сейчас со мной как с простым мужиком, и добавлял в речь то одно, то другое. Я же тотчас оживился, полагая тем немного его отвлечь и поторопить.

— Ну, сударь, это вот дело! — сказал я с облегчением и поспешно полез под армяк, где через плечо подвешен был мешочек. — Барину моему лишь бы облегчение дать, остальное мы уж сами уладим.

Пальцы мои нащупали заранее приготовленные ассигнации. Бумага тихо зашелестела, когда я вынул деньги и протянул их аптекарю.

— Возьмите, возьмите поскорее, и дайте всё, сколько есть. Я желаю купить всё лекарство целиком для своего барина.

Аптекарь заколебался. Он на мгновение отвёл взгляд в сторону и нервно поправил цепочку пенсне. Я же почти насильно вложил деньги в его ладонь.

— Помилуйте, время не ждёт, — добавил я вполголоса.

Он вздохнул и, наконец, сжал пальцы. Деньги исчезли в складках его жилета. Чуть ранее колокольчик над дверью тихо звякнул, но аптекарь был настолько занят своим решением, что даже не обернулся.

В аптеку вошла Анастасия, одетая в простое крестьянское платье и с платком на голове, и остановилась у самой двери, словно нерешительная покупательница. Аптекарь не узнал её, да и не смотрел пока что в ту сторону.

— Сейчас, сейчас… — пробормотал аптекарь, спешно наклоняясь за прилавок.

Он недолго копался среди коробок и склянок, затем извлёк небольшой свёрток и поспешил к лежащему на полу ревизору. Алексей Михайлович в этот момент застонал особенно выразительно.

— Сударь, а как же принимать это средство? Сколько капель, токмо барин это ведал… Не навредит ли оно желудку? Барин — человек чувствительный, здоровье у него, сами понимаете, тонкое…

Аптекарь, уже опускаясь на колени рядом с «больным», принялся объяснять. Я же продолжал задавать вопросы один за другим, делая вид, что жадно ловлю каждое слово. Спрашивал о дозах, о времени приёма, о том, можно ли смешивать с вином, о том, не лучше ли давать с водой — всё, что приходило в голову, лишь бы удержать его внимание на себе.

Краем глаза я следил за тем, как Анастасия незаметно прошла вдоль стены и остановилась у прилавка. Аптекарь в этот момент был полностью поглощён своим делом и моими вопросами.

И продолжал причитать над «больным», нарочно сбиваясь, вздыхая и повторяя одни и те же слова. А когда аптекарь на мгновение опустил взгляд на пузырёк, коротко кивнул Анастасии, давая понять: время пришло.

Аптекарь в этот миг уже начал было поворачиваться к прилавку, и я мгновенно понял, что ещё одно движение — и всё рухнет.

Я резко повысил голос:

— Ой, Господи помилуй! Сударь, глядите — кажется, у барина начались судороги!

Аптекарь вздрогнул и тут же обернулся обратно к лежащему на полу ревизору. Алексей Михайлович, которому хватило одного моего восклицания, мгновенно подхватил игру. Его тело судорожно дёрнулось, руки заскребли по доскам, и он издал такой хриплый стон, что у любого хоть сколько-нибудь впечатлительного человека душа ушла бы в пятки.

— Батюшки святы! — вскрикнул аптекарь и поспешно склонился над ним. — Держите его крепче, сударь, голову приподнимите!

Я опустился рядом, подхватил ревизора под плечи и продолжил говорить:

— Да что же это делается! Не приведи Господь, прямо здесь, на полу… Ах, беда-то какая!

Пока аптекарь полностью сосредоточился на «судорогах», Анастасия одним быстрым движением скользнула за прилавок. Я видел лишь край её платка, мелькнувший между полками.

Аптекарь ничего не заметил. Он уже раскупоривал пузырёк и пытался заставить ревизора вдохнуть пары эфира.

— Осторожно держите, — бормотал он, — сейчас полегчает… сейчас…

Я продолжал задавать вопросы, мешая ему сосредоточиться на чём-либо ещё:

— Сударь, а не опасно ли это? А ежели он язык прикусит? Может, ложку ему под зубы? Али воды подать? Скажите же, что делать!

Аптекарь отвечал сбивчиво, не поднимая глаз, и всё всматривался в лицо ревизора, не ведая, что это именно он.

За прилавком же дело шло. Сначала послышался лёгкий скрип выдвигаемого ящика, затем шорох бумаги. Я не поворачивал головы, но кожей чувствовал каждое это движение.

Истекло несколько мучительно длинных мгновений, и я покосился на Анастасию. Она, пожав плечами, сигнализировала, что не нашла нужного и просит времени.

Я понял, что игру нужно продолжать ещё дольше, чем рассчитывал изначально. И потому вновь заговорил притворно дрожащим голосом, готовый удерживать аптекаря рядом столько, сколько потребуется.

Аптекарь опустился на колени рядом с ревизором, осторожно взял его за запястье и принялся считать пульс, едва слышно шепча что-то себе под нос. Затем его пальцы скользнули к шее.

Он замер, считая, но замерла и Анастасия, боясь его отвлечь.

— Частый… слишком частый, — заключил он.

Он велел поднести к носу ревизора флакон с нашатырём, сам же тем временем снял с плеча свою поношенную шинель, быстро свернул её в плотный валик и осторожно подложил под голову «больного», чтобы тот не бился затылком о холодные доски (хотя Алексей Михайлович и не собирался, ясное дело).

Потом аптекарь через сложенный платок разжал челюсть ревизора и строго обозначил:

— В рот ничего железного не суйте, сударь, слышите? От этого одна беда. Что народ говорит, то бессмыслица. Там на полке графин, так вы лоб смочите, и живо. Сейчас дам успокоительное.

Я кивал, продолжая изображать крайнюю растерянность, при этом стараясь не упустить ни одного движения за прилавком.

По нашему уговору Анастасия должна была найти тетрадь и исчезнуть так же тихо, как появилась, а мы с ревизором уже потом, в гостиничной тишине, спокойно разобрались бы с её содержанием.

— Ах, сударь, да что же это делается, помилуйте! Неужто прямо здесь беда приключится? Да ведь человек-то какой важный, вы только подумайте…

— Да вы можете помолчать, наконец! — огрызнулся аптекарь. — Вы мне мешаете!

Я сделал вид, что смутился и попытался сбавить голос, бормоча, что ничего такого не хотел, но в этот самый миг аптекарь вдруг поднял глаза на меня. Его взгляд задержался на моём лице, и брови мгновенно взметнулись на лоб, а глаза расширились.

— Это… это что такое? — выдохнул он, всё сильнее хмурясь.

Я коснулся щеки, делая вид, будто не понимаю, о чём речь.

— Что приключилось, сударь?

Аптекарь медленно поднял руку и указал прямо на моё лицо.

— У вас… — произнёс он, запинаясь, — у вас, кажется… ус оторвался.

В ту же секунду я понял, что смола, видно, высохла или попала не везде, и край накладного уса теперь предательски отходит от кожи. Краешек щекотал губу, и это было самым нелепым и самым опасным ощущением за весь вечер. Я провёл рукой по лицу, будто вытирая пот, но стало только хуже — усы окончательно перекосились.

— Так это ж…

Я и сам толком не знал, что скажу, но не пришлось — за прилавком в тот же миг раздался резкий звон стекла. Он прозвучал так неожиданно, что я невольно вздрогнул вместе с аптекарем. Следом послышался глухой стук упавшей на пол склянки.

Аптекарь мгновенно обернулся.

Я тоже поднял голову и увидел Анастасию. Она стояла за прилавком, замерев каменным истуканом. На полу у её ног блестели осколки стекла, по доскам растекалась тёмная жидкость, пахнущая спиртом и травами. Несколько пузырьков опасно покачивались на краю полки.

Аптекарь смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Настя смотрела на него.

Девчонка едва заметно качнула головой в мою сторону. Этот крошечный жест показывал, что тетради у неё так и не было….

Аптекарь медленно повернулся обратно ко мне. Его взгляд задержался на моём лице, на перекошенных усах, и я понял, что игра окончена.

Он прищурился, и в его глазах мелькнуло узнавание.

Ревизор перестал стонать. Алексей Михайлович сел, отряхнул рукав сюртука и уже без всякой театральности посмотрел на аптекаря. Делать вид, будто припадок продолжается, больше не имело никакого смысла.

План, который казался столь аккуратно выверенным, только что рассыпался на глазах. Впрочем, я и не думал паниковать. Ничего непоправимого не произошло. Просто теперь разговор предстояло вести без неудавшегося маскарада. Теперь бы ещё согласовать это с моими друзьями.

— Судари, да что же это такое делается! — воскликнул тем временем аптекарь, вскидывая руки. — Это возмутительно! Я требую немедленных объяснений!

Я медленно сорвал с лица накладные усы и положил их на край прилавка. Клей неприятно потянул кожу, но от этого простого движения стало даже легче дышать. Так, будто вместе с усами я снял и последнюю необходимость притворяться.

Не говоря ни слова, я подошёл к двери, опустил тяжёлый железный засов и повернул ключ в замке. Табличка с надписью «Закрыто» мягко качнулась на шнурке. Колокольчик над дверью тихо звякнул и затих.

Аптекарь наблюдал за мной с нарастающим беспокойством.

— Что вы себе позволяете? — напряженно прошептал он. — Я требую незамедлительных объяснений!

Я повернулся к нему.

— Шум поднимете — и тогда двери откроются уже не городовым, а вашей беде.

Аптекарь побледнел, но ничего не сказал.

Я перевёл взгляд на Алексея Михайловича. Он уже поднялся с пола, стряхнул с рукава пыль.

— Алексей Михайлович, нам, кажется, пора переходить к силовому формату решения этого вопроса. У вас не будет возражений?

Ревизор поправил воротник сюртука и кивнул.

— Совершенно никаких возражений.

От автора: Новая книга MARHUZа «Торговец будущим» — https://author.today/work/517917

Я медленно повернулся к аптекарю, который уже попятился к высокому дубовому прилавку.

— Журнал второй где? Рекомендую вам, господин аптекарь, отдать этот журнал тотчас и без лишней суеты. Поверьте, это пойдёт вам на пользу. Я уверен, что вы это прекрасно понимаете.

Я приподнял бровь и замолчал, ожидая ответа.

Аптекарь изобразил недоумение так старательно, что я даже восхитился этим усердием.

— Сударь, позвольте осведомиться, о каком журнале идёт речь? — спросил он подчеркнуто учтиво. — Все записи у меня ведутся исправно и согласно предписаниям. Никаких тайных книг, отличных от официальных, у меня в аптеке нет и быть не может. Уверяю вас, всё у меня по закону, по форме, как предписано.

Мой взгляд скользнул по стойкам с банками, ящикам с латинскими надписями и аккуратно сложенным бумажным пакетам, перевязанным бечёвкой.

— Уверены? — уточнил я.

— Абсолютно уверен, — поспешно заверил аптекарь и тотчас попытался перейти в наступление, подняв голос. — Я сейчас же буду вызывать сюда городовых. Вы вторглись в мою аптеку безо всякого права и позволяете себе… подобные обвинения!

Я тяжело вздохнул и повернулся к Алексею.

— Ну, вы сами всё видите, господин ревизор. По-хорошему он сотрудничать с нами не желает.

Алексей Михайлович, до сих пор молча наблюдавший за происходящим, стоял чуть позади меня. Он сверлил аптекаря взглядом, не сулившим тому ничего приятного.

— Вижу, да, Сергей Иванович… Ну что же, тогда нам придётся разговаривать по-плохому.

Я обошёл прилавок. Аптекарь теперь забыл о том, чтобы объясняться, и следил за каждым моим движением с напряжённой настороженностью, явно чувствуя опасность. В глубине лавки стоял простой деревянный стул, потёртый, с чуть расшатанной спинкой, на которых обычно сидят подмастерья или посетители, ожидая, пока им отвешивают порошки и заворачивают травы в бумагу.

Я взял этот стул и вынес его в центр аптеки. Аптекарь невольно попятился, решив, очевидно, что сейчас я предложу ему сесть и продолжить разговор в более приватной форме.

— Нет-нет, постоите на своих ножках, господин хороший, — сказал я, даже не глядя на него. — А теперь смотрите.

Я вынул из внутреннего кармана лист бумаги, сложенный вчетверо и уже слегка помятый от того, что я несколько раз доставал его в дороге. Это был лист из отчёта уездной администрации, составленный аккуратнейшим чиновничьим почерком.

Развернув лист, я подошёл к прилавку и без спроса потянулся к большой официальной книге, лежавшей рядом с весами и латунными гирьками. Книга была тяжёлая, переплёт из тёмной кожи оказался потёрт по углам. Страницы же были исписаны ровными строками рецептов и записей о выдаче лекарств. Я взял книгу и, вернувшись к стулу, положил на сидушку.

Я поднял взгляд на аптекаря и вполне дружелюбную улыбнулся.

— Ну а теперь давайте-ка, голубчик, потолкуем по душам прямо сейчас. А уж как мы с вами потолкуем, так вы и решите, нужно ли вам звать сюда городовых или вовсе не стоит.

Аптекарь пока что молчал, глядя то на книгу, то на бумагу в моей руке. Но я видел, как по виску у него поползла капля пота.

Я тем временем вынул из кармана склянку и не торопясь поставил её на край прилавка. Аптекарь невольно перевёл взгляд на пузырёк, хотя лицо его старательно сохраняло выражение делового недоумения.

— Только что нами было приобретено сие лекарство, — сказал я.

Тот тут же подался вперёд.

— Это из моих личных запасов, сударь. Я вам тотчас и сказал об этом, когда вы изволили интересоваться. Не из казённых, уверяю вас.

— Разве подобные лекарства отпускаются для личного пользования? Если так, то прошу вас показать, где именно приобретена эта склянка, в вашей официальной отчётности. Вы ведь, разумеется, не станете отрицать, что всякий товар должен быть внесён в книги?

Аптекарь молчал. Он открыл было рот, но не произнёс ни слова, лишь нервно поправил жилетную пуговицу.

Я слегка постучал пальцем по переплёту официальной книги, лежавшей на стуле, и раскрыл её на нужной странице.

— Знаете, почему вы не можете мне это доказать? — продолжил я, не поднимая глаз от строк. — Потому что вы это ценное снадобье украли и продаёте из-под прилавка, при этом уверяя каждого, кто спрашивает, что лекарства в наличии нет. Между тем по уездным отчётам оно имеется в достатке, а вот по вашей книге… — я провёл пальцем по строчкам, — хинин уже полностью израсходован.

Аптекарь дёрнулся и попытался что-то сказать, но я не дал ему вставить ни слова.

— Да, именно так, — продолжил я, поднимая взгляд. — Значит, либо в книге ложь, либо ложь в лавке. И в обоих случаях это уже никакая не ошибка, а подлог.

Я обошёл прилавок и шагнул к той полке, откуда тот накануне доставал склянку. Аптекарь попытался было двинуться следом, но остановился на полпути, когда я покачал пальцем в воздухе.

Я открыл нижний шкафчик, затем второй, и почти сразу нашел то, что искал. Склянки стояли рядами, аккуратно уложенные в деревянные гнёзда, переложенные бумагой и соломой, чтобы стекло не билось в дороге. Их оказалось много — уж слишком много для «личных запасов». Не пара флаконов на случай лихорадки, а десятки. Будто вдруг вспомнив, как я нынче одет, я по-простонародному присвистнул, так что аптекарь аж на секунду присел, а потом вынул несколько пузырьков, затем ещё и ещё, и вскоре на прилавке выросла целая шеренга одинаковых бутылочек с одинаковыми бумажными ярлыками, перевязанными одной и той же бечёвкой.

— И главное, — заговорил я, поворачиваясь к аптекарю, — весь ваш личный запас из одной партии. Один поставщик и одинаковая упаковка.

Я развернул одну из склянок так, чтобы и он, и Алексей Михайлович видели печать на пробке, затем другую, третью. Стекло тихо звенело, ударяясь о доску прилавка.

— Любезный господин аптекарь, как вы нам с Алексеем Михайловичем объясните вот это? Личные запасы, сколько мы разумеем, так не выглядят.

Аптекарь затараторил, сбиваясь и перескакивая с мысли на мысль, пытаясь ухватиться за любую соломинку.

— Судари, тут… тут, должно быть, недоразумение. Поставки, знаете ли, запаздывают, бумаги приходят с опозданием, писарь мог перепутать, а я не углядел. Бывает ведь, что и лучшие лавки ошибаются…

Чем больше он говорил, тем яснее становилось, что слова его не имеют под собой совершенно никаких оснований и громоздятся друг на дружку просто для количества.

— У вас не получается это объяснить, — я покачал головой. — Кстати, отнюдь не потому, что вы плохо стараетесь. Просто объяснять тут нечего, кроме того, что я уже давеча сказал. Вы украли это лекарство и продаёте его из-под прилавка.

— Нет-нет, оно в наличии, разумеется, в наличии. Просто в отчёте у меня написано неверно. Бумаги ведь — дело сложное, всякое бывает…

— Неплохое объяснение. Вот только, скажем, госпожа Филиппова, когда запрашивала у вас это лекарство для своего больного брата, получила отказ именно потому, что, по вашим же словам, его не было. А нам вы его только что продали.

Я достал из кармана тонкую тетрадь в потёртой обложке — записи доктора Татищева.

— Более того, мне даже известно, как именно вы торгуете этим препаратом, — продолжил я, раскрывая тетрадь и показывая её аптекарю. — Здесь зафиксированы случаи продажи хинина. С указанием адресов.

Он всмотрелся в страницы и побледнел ещё сильнее, чем прежде. Как бы ему самому эфирные капли не понадобились! Но останавливаться было рано. Я перелистнул несколько листов, затем остановился на первой попавшейся записи и прочёл вслух:

— «Дом купца Зимина, за Вознесенской церковью».

Я перевернул страницу.

— «Дом вдовы Капустиной на Песках».

Ещё одна запись.

— Или вот, пожалуйте: «квартира учителя приходского училища, улица Набережная»… и таких здесь, как видите, немало. Ровно как и указаний сумм за продажу препарата, отличных от ведомости. Думаю, Алексей Михайлович не станет спорить, если я скажу: нам не составит никакого труда пройтись по всем этим адресам, расспросить тех, кто обращался к вам за покупкой лекарства, и получить… — я воздел руку кверху и снова чуть присвистнул, — целую ку-у-учу свидетелей.

Я закрыл тетрадь и положил рядом с официальной книгой, словно соединяя два мира — тот, который существовал на бумаге для начальства, и тот, что жил своей тайной кипучей жизнью под прилавком.

— Помимо этого мы вполне можем посмотреть приход, расход и остатки по факту, чтобы всё это было официально задокументировано, — пояснил я.

Я повернулся к ревизору.

— И тогда господин ревизор оформит запрос так, что вас попросту смоет этой бумагой, — заключил я.

Аптекарь судорожно сглотнул и потянул пальцами за ворот рубашки, но я добавил:

— И городовые, которых вы так стремитесь сюда позвать, арестуют в итоге вас самого. Как это в народе говорится, под белы рученьки. Так что скажете, уважаемый? Попросить госпожу Филиппову сходить за городовыми? Или мы всё-таки сумеем договориться без лишнего шума?

Я обернулся к Анастасии, которая стояла у стены, внимательно следя за разговором.

— Вы ведь сходите, госпожа Филиппова, если я вас об этом попрошу?

— Конечно, схожу.

Этого короткого ответа оказалось достаточно.

— Г-госпожа Филиппова? — промямлил полностью деморализованный аптекарь, вглядываясь в её лицо. И тут же снова затараторил: — Нет, прошу вас, сударь, не нужно этого делать. Не зовите городовых, умоляю вас.

Я кивнул, словно услышал разумное предложение, и протянул руку ладонью вверх.

— Тогда давайте-ка сюда вашу неофициальную книгу. Сами. И если вы её не дадите, так не обижайтесь на нас. Впрочем, можете обижаться, но тогда делать это будете уже… кхм, очень далеко отсюда. В ссылке.

Я сказал это устало, будто разговор начал меня тяготить своей предсказуемостью. В этот самый момент краем глаза я заметил движение за стеклом витрины. Кто-то стоял снаружи, прижав ладони к холодному стеклу, и пристально смотрел внутрь лавки.

Я повернул голову и шагнул к двери, не тратя время на раздумья. Но когда распахнул дверь, на крыльце уже никого не было…

Я закрыл дверь и вернулся к прилавку, ничего не говоря. Значит, вот оно как. Ну ничего, оставшееся время я потрачу с пользой. Я посмотрел на своих друзей — Алексей Михайлович и Анастасия пока что ничего не заметили, но были настроены крайне решительно.

Аптекарь же продолжал говорить, и речи его становились всё длиннее и витиеватее.

— Сударь, вы допускаете серьёзное заблуждение. Клевета в делах медицинских недопустима, а всякое разбирательство должно вестись исключительно в установленном порядке, через надлежащие инстанции…

Он говорил и одновременно медленно смещался к двери, словно бы случайно. Шаг за шагом он приближался к выходу, не прерывая речи.

— Я, разумеется, готов предоставить все бумаги в надлежащее время…

Не сдерживая усмешки, я быстро встал между аптекарем и дверью. Тот остановился, понимая, что попытка бежать провалилась. Но это, конечно, было ещё не всё.

И аптекарь все же постарался сохранить невозмутимый вид, хотя руки его уже не находили себе места. Он поправил манжеты, затем сложил ладони на животе, потом снова развёл их в стороны.

А потом…

Потом в дверь начали отчаянно стучать, едва не снося ее с петель.

— Откройте, Алексей Михайлович, — попросил я.

Но ревизор и шага сделать не успел, как дверь распахнулась, едва не слетая с петель — замок выломали.

В лавку вошли двое городовых в тёмных шинелях. Они остановились у порога, осматривая помещение, словно ожидали увидеть разбросанные товары и кричащих людей. Словно кто-то только что донёс им об этом.

Но увидели они совсем иную картину. Мы стояли спокойно, разговаривая почти вполголоса.

Аптекарь глянул на городовых и на секунду он словно ожил, и в этом оживлении промелькнула надежда. Я сделал вид, что ничего не заметил, но внутри всё зафиксировал. Очевидно, что дело это не случайное, городовые, очевидно, тут прикормлены…

Один из них кашлянул в кулак и осторожно спросил:

— Что здесь происходит, господа?

— Да вот, беседуем, — ответил я, обернувшись к ним. — Весьма полезный разговор.

Городовые переглянулись, затем старший из них пояснил причину визита:

— Жалоба поступила от прохожих, что в аптеке шум и беспорядок…

Я улыбнулся и кивнул на прилавок с аккуратно разложенными склянками и книгами.

— Как видите, никакого беспорядка. Зато есть возможность засвидетельствовать происходящее. Если желаете, можете остаться и наблюдать. Вмешиваться вам не потребуется.

Городовые снова растерянно переглянулись.

— А если не желаем?

— Тогда можете уйти. Но позже, когда начнётся разбирательство, ваше отсутствие может оказаться весьма досадным упущением.

Городовые стояли молча, но один из них заметно нервничал. Он украдкой взглянул на ревизора, и в этом коротком взгляде мелькнуло узнавание. Лицо его чуть вытянулось, и он приподнял брови, глянув уже на аптекаря, словно ожидая подсказки.

Они узнали — и меня, и ревизора… то, что стряслось после истории со сломанной дверью, они помнили прекрасно и вмешиваться в дела ревизора без крайней необходимости больше не собирались. Тем более, что с городничим у меня существовала негласная договоренность об этом, и предмет договоренности наверняка был донесен до городовых.

Что делать дальше?

Я понимал, что официальная процедура только усложнит дело, поднимет шум и даст аптекарю возможность цепляться за форму, вместо того чтобы вынудить его ошибиться самому.

Поэтому нам кровь из носу нужна была вторая тетрадь аптекаря. Но отдавать ее аптекарь не собирался. И вариант, по сути, оставался только один — перевернуть всё здесь с ног на голову.

Но не успел я озвучить этот вариант ревизору, как в висках кольнуло, и перед глазами появилось уведомление:

ШТАМП: СРОЧНО

[ПРОЦЕДУРА ОСМОТРА УЧРЕЖДЕНИЙ]

При внезапной ревизии допускается осмотр шкафов, кладовых, кассы и складов.

Разбор настилов пола и вскрытие стен производится только при наличии отдельного основания.

Уведомление исчезло, но мысль осталась и мгновенно встроилась в цепочку. Я смотрел перед собой, на растаявшую строку, ещё с секунду, пока смысл окончательно не улёгся в голове. Искать надо там, где ревизор не имеет права искать без повода. Именно туда и прячут то, что нельзя показывать.

Алексей Михайлович, всё ещё находясь под впечатлением от внезапного поворота дела, подошёл ко мне ближе и произнёс, стараясь говорить так, чтобы аптекарь не уловил смысла сказанного:

— Полагаю, следует начать обыск аптеки, Сергей Иванович?

Я покачал головой.

— Думаю, спешить не стоит.

Ревизор посмотрел на меня с лёгким удивлением. Я сделал несколько шагов вперёд-назад по лавке, будто просто осматривая помещение. Шкафы, полки, ящики — всё это было бы уж слишком очевидно. Слишком правильно и ожидаемо для любой проверки.

И потому искать там просто не имело смысла. Так мы потратим время и дадим аптекарю повод торжествовать.

Я остановился у прилавка, где половицы выглядели чуть темнее остальных. Покачался с пятки на носок в своих старых сапогах. С виду разницы почти не было, но привычка замечать мелочи давно уже работала быстрее мыслей. Одна доска лежала ровнее других и почти не скрипела под сапогом.

Я ещё раз слегка переступил с ноги на ногу, будто в танце притопывал. Пол отозвался глухо, словно под ним оставалось пустое пространство.

— Алексей Михайлович, — сказал я, не оборачиваясь. — Полагаю, у нас появилось основание.

Он подошёл ближе, и я почувствовал, как его взгляд остановился на тех же досках.

— Вы полагаете?..

Я не ответил, только наклонился и провёл пальцами вдоль щели между половицами. Доска поддалась почти сразу, будто её поднимали уже не раз.

Под ней лежала тонкая тетрадь в серой обложке, предусмотрительно завернутая в кусок плотной бумаги, чтобы не отсырела.

Я вынул её и расправил обёртку. Ревизор медленно выдохнул. Теперь уездная схема лежала у нас в руках.

Бумага была исписана тем же почерком, что и официальная книга, однако записи здесь были куда живее и короче: «продано», «выдано», «в долг», «по просьбе». Рядом стояли суммы, даты и адреса. Мне даже не нужно было класть их рядом, чтобы понять, что они совпадают с сзаписями Татищева.

Рядом с тетрадью лежала пачка приходных накладных и упаковочных листов от поставщика, аккуратно сложенных в отдельную стопку. Я поднял все бумаги и разложил на аптечном прилавке в одну линию: официальная книга показывала ноль, вторая тетрадь показывала движение, накладные подтверждали приход.

И уж после того повернулся к ошарашенному аптекарю.

— Откройте ящики и достаньте остатки по факту. Будем считать при свидетелях. Ампулы, порошки, пакетики, склянки — всё до последней штуки.

Городовые, насупившись, молча наблюдали, ревизор стоял рядом, а аптекарь, понурившись, начал открывать ящики один за другим, доставая содержимое на свет. Все его речи иссякли — он не произнёс более ни слова.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.