– Госпожа Янссен, присаживайтесь, – нотариус указал на свободное кресло, и девушка послушно села. – Пока мы ждем мистера де Вриса, я напомню вам, что несколько месяцев тому назад в вашу собственность перешел земельный участок, на котором располагалась плантация тюльпанов. Он достался вам от умершего деда. Я знаю, что вы владелица цветочного магазина, но не знаю, используется ли этот участок до сих пор? Возможно, за ненадобностью вы им не занимаетесь и он находится в запустении?

– Ну что вы, господин Ван ден Берг. На этой земле продолжают расти тюльпаны и нарциссы, – начала отчитываться девушка, чувствуя себя скованной в напыщенной обстановке этого кабинета. Когда дело касалось законов или государственной власти, почему-то приходило ощущение, что ты виновен во всех грехах. Но Руус точно нельзя было ни в чем упрекнуть, а земля являлась ее частной собственностью. Даже если бы там росли сорняки, это было ее право. Может, для букетов в магазине как раз не хватало обычной травы.

– И в ваших планах есть желание заниматься разведением тюльпанов и дальше?

– Мой дедушка занимался этим всю жизнь, я буду продолжать его дело, – напомнила она.

В свои двадцать восемь лет Руус выглядела совсем юной. Светло-рыжие волосы, по цвету напоминающие мягкую осеннюю листву, она никогда не красила. Слегка волнистые локоны касались плеч и при дневном свете блестели в лучах весеннего солнца. Кожа оставалась немного бледновата от северного климата Драхтена[1], но это ничуть ее не портило, напротив, подчеркивало ореховый цвет глаз. Легкий румянец на щеках свидетельствовал о том, что девушка торопилась, шла по улице быстро. Пунктуальность в ее характере стояла на первом месте. А вот тот, кого они ждали, явно не отличался добросовестностью.

В дверь постучали, и в кабинет зашел высокий мужчина. Руус обернулась, еще не совсем понимая, зачем вообще ее сюда пригласили.

– Прошу прощения, – извинился незнакомец и по просьбе нотариуса присел в кресло рядом с Руус.

Он взглянул на нее, как будто тоже оценивал. На вид ему было чуть больше тридцати, правильные черты лица: прямой нос, крепкий подбородок с легкой щетиной, каштановые волосы лежали небрежно, но совсем не портили его внешний вид. Темно-зеленые глаза он прищурил от солнца, которое пробивалось из-за туч и освещало кабинет. Одет мужчина был просто, но со вкусом: темные джинсы, легкий серый свитер и поверх укороченная куртка-пилот. Ничего модного, но этот выбор одежды напоминал Руус стиль мужчины-бунтаря.

– Господин Деннис де Врис, – представил его нотариус. – Познакомьтесь с госпожой Руус Янссен. Она владелица участка, который достался ей после смерти деда, господина Беренда Янссена.

Деннис кивнул девушке и даже слегка улыбнулся. На его щеках тут же появились ямочки.

– Раз мы все собрались, то позвольте перейти сразу к делу. Госпожа Янссен… – деловым тоном произнес нотариус.

– Называйте меня просто Руус.

– Хорошо, – кивнул Ван ден Берг. – Руус, господин де Врис недавно обратился ко мне с завещанием его деда, в котором указано, что его внуку переходит несколько гектаров земли.

– Прекрасно, – начала говорить Руус, но тут же осеклась. – Прошу прощения, я имела в виду, мне очень жаль, что ваш дедушка умер.

– Он умер уже достаточно давно, чтобы не печалиться так сильно, – произнес Деннис, и его голос показался Руус очаровательным. – К тому же я не был с ним столь близок.

– В таком случае я не понимаю, при чем здесь я? – девушка вопросительно взглянула на нотариуса.

– Руус, – тот достал завещание, – дело в том, что координаты этого участка соответствуют координатам того, что вы получили в наследство.

Девушка остолбенела, не понимая, как такое возможно.

– Я проверил информацию и выяснил, что действительно это так. Ваш дедушка и дедушка мистера Денниса имели один участок на двоих. Получается, у этой земли два владельца.

Сначала Руус засмеялась, но потом смех оборвался, и она перевела взгляд ореховых глаз на молодого мужчину.

– Это шутка?

Но Деннис пожал плечами и мотнул головой. Это не была шутка!

– Но… – у нее не находилось слов. Дедушка ей ничего не говорил. Да и к тому же она уже несколько месяцев обрабатывала большую площадь не для того, чтобы кто-то пришел и отобрал у нее половину.

– К сожалению для вас, Руус, и к счастью для мистера Денниса, эти гектары надо поделить. Вы можете договориться между собой. Например, делить выручку от продажи цветов или землю поровну. Но если мистер Деннис захочет продать свою часть, то вы можете ее выкупить.

– Пожалуй, я так и сделаю! – нервно заявила Руус, обращаясь к новому владельцу. – Сколько вы хотите за нее?

– В том-то и дело, – произнес он, – что не хочу.

Ну это было сродни тому, что ее обманули. И кто это сделал? Родной дедушка! Почему он нигде не указал, что собственников два?

– Вы подумайте насчет моего предложения, – она поднялась со своего места и направилась к двери. – А мне придется обратиться в суд.

– Вы вправе это сделать, но итог будет тем же, – нотариус закрыл папку с документами. – Только потратите деньги. Лучше вложитесь в забор.

В забор! Она будет делить землю, которая по праву принадлежала ее семье много лет, строить забор, разделяя ее с тем, кого вообще видела первый раз в жизни.

Руус первая вышла на улицу, вдохнув весенний воздух. Хоть светило солнце, но было зябко. Девушка запахнула пальто и быстрым шагом пошла прочь. Возмущению не было предела! Ей надо было успокоиться! Зайти в кафе и выпить горячего кофе. Он должен придать сил и ясность мыслям.

– Руус, – раздался позади чарующий голос, который сейчас она уже не воспринимала таковым. – Подождите!

Пришлось остановиться. Руус обернулась, смотря на высокого мужчину, волосы которого трепал ветер.

– Давайте обсудим все, как цивилизованные люди?

– Что вы хотите? Построить забор там, где вот-вот раскроются тюльпаны?

Деннис задумался:

– Было бы неплохо. Но сначала давайте познакомимся ближе.

– Боже! – взмолилась она. – У меня нет желания с вами знакомиться. Все, что я о вас знаю, – это то, что вы отберете часть моей земли, и этого более чем достаточно, больше мне ничего знать не хочется.

– Я только верну то, что мне положено. Но раз мы будем соседями, то было бы правильнее хотя бы увидеть этот участок.

– Будет правильнее вам удалиться из моей жизни.

– Меня в ней нет, – тут же вставил он. – Чем раньше мы решим дело с землей, тем быстрее разойдемся.

Девушка нахмурилась и в лучах солнца сощурилась.

– Где вы были столько лет? Могли бы прийти к моему дедушке и заявить, что являетесь хозяином части его земли. Может, он научил бы вас, как правильно втыкать луковицы.

– Мне нет дела до луковиц.

– Тогда зачем вам земля?

Деннис замялся, посмотрел в сторону и, увидев кафе, улыбнулся:

– На улице холодно, давайте зайдем в кафе, и я расскажу вам об одной детали. Честно сказать, нотариусу я о ней не говорил. Это не имеет к нему никакого отношения. Это касается только меня и вас.

Руус не хотела сидеть с ним в кафе. Она вообще хотела стереть его имя из своей памяти, но, видимо, теперь придется его помнить. Она согласилась, но сделала это лишь из любопытства. Чем этот мужчина добьет ее?

Они устроились за столиком, рассчитанным на двоих. Сели напротив друг друга не как друзья, а как будто враги. Девушка была недовольна, а Деннис хоть и был почтительным, но ему тоже не доставляло удовольствия общение со своенравной хозяйкой участка.

Он достал бумагу из кармана и протянул ее Руус:

– Это письмо моего деда, которое я случайно обнаружил у него дома, когда готовил собственность к продаже. Вместе с ним находилось завещание.

Девушка недовольно взяла письмо и принялась про себя читать. Ее глаза летали по строчкам, а он следил за ней. Затем она взглянула на него в непонимании:

– Что это?

– Письмо, – напомнил Деннис.

– Я знаю. Но это не план ли по исканию клада на моем участке?

– На нашем участке, напомню вам.

Она снова опустила глаза, еще раз прочитав основное:

Деннис, я закопал в земле самое ценное, что у меня было. Оно сделает твою жизнь в разы богаче. Но участок большой, а точное место я не помню.

– Он был при жизни нормальным? – поинтересовалась Руус, взглянув на Денниса.

– Не сказал бы, – усмехнулся тот и сделал глоток кофе. – Мы мало общались. После его смерти прошло достаточно времени. Лишь недавно я занялся продажей дома и нашел это письмо.

– Получается… Вы хотите искать то, чего может не быть?

– Получается так.

– Ваш дед был богатым бизнесменом?

– Миллионы после себя не оставил. Но, может, он их закопал, – мужчина окинул взглядом письмо, – что бы там ни было, это принадлежит мне, и я это должен откопать.

Руус закрыла глаза, представив, как это все будет выглядеть. Он просто хочет испортить поле? С ее-то луковицами!

– Знаете, что, дорогой господин де Врис, найдите себе занятие полезней. Вспахивать поле я вам не дам! На этих гектарах посажены очень дорогие сорта тюльпанов.

– Но половина земли моя, – напомнил он. – Можете выкопать свои тюльпаны с моей территории. Заодно есть вероятность, что найдете клад, который принадлежит мне. А мне не надо будет пачкать руки.

– Грубиян! – Руус вскочила с места. – Моими руками вы будете рыть землю?

– Но ваши луковицы там. Я могу вскопать сам, но мне без разницы, что с ними будет, – мужчина тоже поднялся. – Координаты у меня есть, встретимся завтра в полдень на нашем участке. Обозначим границы.

Она вылетела из кафе, так и не сделав ни глотка кофе.

Остальная часть дня прошла в возмущении. Руус вернулась в цветочный магазин, который тоже достался от дедушки, и рассказала о произошедшем своей коллеге Норе. Та собирала букеты на заказ и внимательно слушала.

– А если клад будет на твоей территории? Значит, это твоя собственность. Может, тебе тоже начать копать землю? Вдруг там миллионы! На эти деньги можно сделать ремонт в этом… магазине, – Нора явно хотела вместо слова «магазин» применить другое, но решила не расстраивать хозяйку. Насчет ремонта она была права, но Руус не хотела ничего делать. На этой земле вот-вот зацветут тюльпаны.

– На ремонт мы точно заработаем с продажи цветов. Нам не нужны чужие деньги.

На следующий день Руус поехала на цветочную плантацию, где была назначена встреча с Деннисом де Врисом. Мужчина уже находился на месте, а участок измеряли геодезисты.

– Я надеялась, что когда приду сюда, то вас не увижу, – поприветствовала она его, встав рядом и уперев руки в бока.

Деннис окинул ее недовольным взглядом и продолжил следить за работниками.

– Не увидите, как только вскопаю поле. Кстати, на нем растут растения.

– Да что вы! А я-то думаю, что за стручки торчат из земли!

– Вы говорили про луковицы, – напомнил он. – Луковицы выглядят по-другому и находятся в земле. Но тут уже практически цветы!

– Они из луковиц и растут, – буркнула Руус, посмотрев на него исподлобья. – Эти луковицы – частная собственность. Прошу их все вернуть.

Деннис ушам не поверил! Поэтому всмотрелся в поле, которое простиралось до бесконечности. Как она себе это представляет?

– Если я начну выкапывать все цветы, то жизни не хватит.

– К концу своей жизни как раз закончите, – кивнула она. – Но ни одна луковица не должна быть повреждена. Иначе я подам на вас в суд за порчу имущества.

– Давайте определимся, где будет проходить граница. И еще момент, – он обернулся к ней, – раз луковицы на моем участке ваши, тогда клад моего деда мой, и если вдруг он окажется на вашем участке, то вы мне его отдадите. Я же вам верну луковицы.

Руус уставилась на него, как на сумасшедшего. Она не сразу нашла что ответить, но потом сообразила:

– Вы намекаете на то, чтобы и я вспахала свою часть участка? Но я этого делать не буду.

– Тогда молитесь, чтобы дедушкин клад оказался на моей территории, – Деннис направился к геодезистам. Он шел вдоль участка, смотря на торчащие из-под земли длинные стебли. Бутоны уже набирали силу. Еще немного, и они откроются. Может, дать этой девушке самой сорвать свои цветы? Меньше возни будет ему.

Но Руус шла следом и как будто читала его мысли.

– Мистер де Врис, послушайте. Через неделю бутоны раскроются. Я могу попросить вас, чтобы вы пока ничего не копали? Надо будет срезать цветы.

– Недели им хватит, чтобы зацвести?

– Думаю, что вполне хватит.

– Тогда встретимся через неделю на этом же месте.

Деннис даже не обернулся, назначая ей новое место для встречи. Руус остановилась, просверлив его спину едким взглядом.

Определившись с границами участка, геодезисты установили деревянные колышки, разделяя его пополам.

Всю неделю Руус приезжала на участок и любовалась цветами. Удивительно, но не было злости по поводу того, что у нее отобрали половину участка. Либо она уже смирилась. Ее радовали тюльпаны, которые Деннис разрешил ей срезать как свою собственность.

В цветочном магазине кипела работа. Перед началом сезона цветения тюльпанов поступало много заказов. Нора составляла список, телефон не замолкал. Руус суетилась, заказывая ленты для букетов. Еще немного, и они отправятся срезать цветы.

– Я впервые буду это делать, – волновалась она. – Боюсь, что не справлюсь.

– Все будет хорошо, – успокаивала ее Нора. – Работники есть, они помогут.

Наступила та самая неделя, когда зеленое поле окрасилось в желто-красный оттенок. Руус зачарованно смотрела вдаль, наслаждаясь красотой цветов. В честь тюльпанов в городе даже проводился праздник. И именно туда она повезет собранные тюльпаны.

– Какая красота! – раздался мужской голос позади, и девушка обернулась. – Я даже не думал, что такое возможно.

Деннис стоял позади нее и смотрел на яркий ковер. Солнце еще только встало, окрашивая поле разноцветными волнами. А запах! Воздух пропитался сладким ароматом тюльпанов с запахом влажной земли. Пчелы уже собирали нектар, напоминая всем, что они здесь тоже хозяева.

– А вы уже пришли копать?

– Но вы же еще не срезали цветы?

– Если вы мне поможете, то быстрее доберетесь до своего клада, – она всучила ему садовые ножницы и указала на начало его участка.

– Но это ваши цветы! Вот и срезайте их сами, – в его планы не входило заниматься совсем не мужскими делами. Он пришел оценить поле и не более.

– Их надо складывать аккуратно, чтобы не помять. А потом можете удалить луковицы. И только после этого вскапывать свой участок, – дала наставления Руус и направилась в поле.

Деннис не сразу осознал, что ему предстоит столько всего сделать. Но когда увидел, как девушка принялась срезать цветы, опомнился и перевел взгляд на ножницы.

– Это же не сложно, – прошептал он, настраиваясь на работу.

Если это такой квест, чтобы подобраться к миллионам, то он согласен. Хотя никогда не имел дела с цветами. Он видел их только в магазинах. Но что тут сложного – срезай и срезай.

Мужчина направился в сторону своей половины. То, что поле разделено, – уже радовало: меньше работы.

Руус как раз начала срезать тюльпаны там, где были вбиты колышки, разделяя участок. Она сидела на корточках, брала пальцами нежный стебель и срезала его у основания. Деннис проследил за ее действиями, и как только оказался на своей половине, повторил за ней.

– Что вы делаете? – Руус закричала, даже поднявшись. – Так вы пораните стебель! Его надо держать нежнее и срезать под углом!

Он попробовал снова, уже боясь ее крика. А девушка продолжала за ним наблюдать и раздавать советы.

– Почему вы такой грубиян?! – возмутилась она.

– Что опять? – не понял Деннис. – Цветку какая разница, как я его трогаю?

– Но стебель можно случайно повредить! – она не могла на это смотреть. Переступила через мнимую черту и присела с ним рядом: – Смотрите, представляйте каждый стебель словно… – Руус не знала, с чем можно было сравнить стебли именно мужчине. Много они понимают в нежности? – Кем вы работаете?

Быть может, его профессия как-то подскажет ей сравнение, чтобы он понял.

– Я пилот.

Руус перевела на Денниса удивленный взгляд. Она встречала разных мужчин: от адвокатов до курьеров, но ни одного пилота среди ее знакомых не было.

– Что вы здесь делаете? – удивилась она.

– Где? В поле? Мечтаю откопать миллион, но меня заставляют срезать цветы.

– Нет, я о том, что вы должны быть там, – она кивнула в сторону неба. – Или я не права?

– Не правы, до вечера я свободен. Я коммерческий пилот, летаю, когда призовут. Но сегодня призовут только вечером. Праздник же.

– А вы какое отношение имеете к празднику тюльпанов? Ах, – она перевела взгляд на цветок возле их ног. – Теперь вы частично принадлежите еще и к этой сфере.

– Журналисты полетят, хотят заснять поля тюльпанов с высоты.

Это многое объясняло, Руус кивнула. Она тоже будет на празднике, но жаль, что не в небе. Но она не журналист, ее работа – продавать тюльпаны.

Но они отошли от темы. Она же хотела ему показать, как правильно срезать цветы!

– Вы пилот, это как водитель, скорее всего, – озадачилась она, – не знаю, вряд ли мужчины с нежностью держат руль, а пилоты штурвал… Наверно, вы его хватаете со всей силой… С цветами так не стоит поступать! Они любят нежность. Даже не знаю, с чем сравнить.

Она посидела рядом с ним, задумалась и улыбнулась.

– Вот так? – Деннис коснулся стебля пальцами, слегка провел по нему, не отрывая взгляда от хозяйки. Зато Руус наблюдала за этими прикосновениями с замиранием сердца. Но его пальцы действительно нежно касались стебля, даже эротично. Даже чересчур сексуально…

– Это как коснуться женского тела, – прошептал он, – если вы не знали, с чем можно сравнить именно мужчине.

В Руус словно кинули ком с раскаленной лавой. Ее привели в замешательство. Какой ужас! Но этот мужчина подобрал верное сравнение, лучше не придумать.

– Возможно, – засмущалась она. – Дальше вы справитесь сами. Только срезайте под углом.

Она направилась на свою часть поля и принялась заниматься тем же – нежно срезать тюльпаны. Но теперь она думала не о стеблях и цветах, а о нежных прикосновениях мужских рук. Представлялось, как его пальцы держат штурвал самолета. Наверно, выглядело это еще более сексуально.

– Руус, – заговорил Деннис. – Нам с вами предстоит долгая работа по соседству, но мы друг друга совсем не знаем. Расскажите о себе.

Его голос привлек внимание и вывел из задумчивости. Девушка улыбнулась: если они проведут время за разговорами, то рабочий процесс пойдет лучше и легче.

– Я самая обычная, – она пожала плечами. – Родилась и живу в Драхтене, по профессии ветеринар.

– Кто? – Деннис аж приподнялся над цветами, чтобы взглянуть на Руус.

– А что вы удивляетесь, – нахмурилась она, – вы тоже имеете очень необычную профессию.

– Я не ожидал, – сознался он. – Но профессия отражает самого человека.

– Это как? Я похожа на корову?

– Нет, конечно, но думаю, вы очень ответственный и заботливый человек. Даже то, как вы управляетесь с цветами, говорит именно об этом. И знаете, что мне кажется?

– Что? – теперь Руус смотрела на него с интересом.

– Вы плохо ладите с людьми, поэтому нашли профессию, чтобы отдавать свою любовь животным.

– Я плохо лажу с людьми? – воскликнула она и уперла руки в бока, возвышаясь над тюльпанами. Но разве он не прав? Ведь это правда! Работать с животными и растениями гораздо проще!

– Что вы так разозлились? – спросил он. – Обо мне можно сказать ровно так же. Только мне комфортно там, где вообще нет людей.

Она присела и принялась срезать цветы дальше. Она с ним согласилась и даже бы поаплодировала за его честность. Далее разговор перетек в тонкости работы и пересказ интересных историй.

Работа шла хорошо. Разговоры правда помогали. Тем более что Деннис начал рассказывать о красоте полей, над которыми он летает.

– Как красиво, – замерла Руус с секатором в руках и улыбнулась. – Вы видите то, что не видит девяносто восемь процентов людей.

– Тут не поспоришь, – кивнул Деннис.

Чуть позже подтянулись люди, которые когда-то помогали дедушке Руус с плантацией. Не оставили ее, чем порадовали.

Все вместе они справились куда быстрее, но этого все равно было недостаточно. Однако время подходило, чтобы на сегодня закончить. Иначе они не успели бы довезти цветы до магазина и отправить их на главную площадь.

Руус устала, спина болела. Она взглянула на Денниса, который находился от нее уже на достаточном расстоянии, чтобы продолжать все разговоры. Она принялась наблюдать за ним. Но, видимо, мужчина почувствовал на себе ее взгляд и обернулся. Руус тут же опустила глаза и сделала вид, что увлечена тюльпанами. Теперь на нее смотрел Деннис, которому в голову пришла прекрасная идея, и он воплотит ее в жизнь чуть позже.

Они распрощались до завтра. Утром опять договорились встретиться, чтобы продолжить работу. За день было собрано большое количество цветов. Они заполнили целый грузовик.

Днем на главной площади начался праздник: гремела музыка, пахло свежей выпечкой, и этот запах перебивал сладкий аромат цветов. Тюльпаны продавали везде и самые разные: от редких до простых, обычных. Горожане для своих одежд надевали один яркий элемент, например, желтые шарфы или красные сапоги. Пришла весна, а вместе с ней прекрасное настроение.

Руус стояла в небольшом павильоне, наполненном тюльпанами, улыбаясь и приветствуя посетителей. Те любовались цветами, многие их покупали, чем радовали ее еще больше.

– Как-то неправильно, – прошептала она Норе, – Деннис тоже помогал срезать цветы, но в итоге ничего не получил. Или я не права?

– Угости его кофе, – усмехнулась подруга. – Но я уверена, что он еще попросит свою часть выручки со своего участка. Хотя вы договорились, что это твои цветы.

Руус пришла в недоумение! Это правда, она сама выдвинула такие требования. Но почему его вдруг вообще вспомнила? И с чего вдруг пожалела?

Она взглянула на небо, подумала о штурвале и крепких руках, которые так нежно держали стебли. Боже, ужас! Почему к ней пришли эти мысли?

Уже темнело, люди расходились, праздник подошел к финалу. Руус принялась убирать цветы, пока Нора подсчитывала выручку.

– Руус, – послышался красивый мужской голос, и девушка подняла взгляд на Денниса. Улыбка озарила ее лицо, но она тут же взяла себя в руки и сделала вид, что он ей неприятен. Отобрал ведь половину участка ради своих целей! С чего вдруг ей радоваться ему? И не важно, что она смотрела в небо чаще, чем на цветы.

– Деннис, вы уже прилетели?

– Да, – выдохнул он, явно запыхавшись, потому что боялся опоздать. – Хотел именно к вам… Вернее, меня интересуют цветы. Соберите мне букет из разных тюльпанов.

Этот разговор привлек Нору, она отставила папку с подсчетами и подошла к нему. По части сбора букетов она являлась профессионалом.

– Для кого собрать букет? – поинтересовалась она чисто по той причине, чтобы подобрать ленту.

– А есть разница? – Деннис окинул ее непонимающим взглядом.

– Конечно! Если для мамы, то я бы порекомендовала красную ленту. Если себе, чтобы наполнить дом цветочным ароматом и атмосферой праздника, то зеленой или синей. Ну а если…

– Для девушки! – тут же вставил он.

Руус взглянула на него молча, продолжая упаковывать цветы на завтрашнюю продажу.

– Я вас поняла, – Нора принялась порхать по павильону. Собирать букеты она любила. И пока она была занята, Руус, наконец, обратилась к Деннису.

– Как ваши журналисты? Остались довольны?

– Еще бы! Видели бы вы, какие красивые поля сейчас открываются с высоты полета. А как ваши продажи?

– Прекрасно, – буркнула она, даже не смотря на него. Он собирал букет для своей девушки, и этот факт слегка ее огорчил. Но почему? Ей нет дела до его жизни! И, конечно, у такого видного мужчины должна быть любимая. Не всем не повезло в жизни, как ей. У Руус толком и отношений не было. Там, где она проводила время до того, как унаследовала плантацию, были лишь пастухи и доярки.

Нора передала ему букет тюльпанов, перевязанный розовой лентой, и Деннис расплатился.

– Какой красивый, – произнес он и протянул букет Руус. – Это вам. Боялся не успеть сделать это именно в день открытия праздника. С Днем весны, Руус. Наверно, в вашем доме полно тюльпанов, но наверняка с лентой нет.

Руус пришла в замешательство. Она не ожидала такого подарка, но руки сами потянулись к цветам. Она приняла их с такой нежностью, как его пальцы умело их срезали.

– Деннис… Спасибо. Нет, в моем доме нет цветов, они все идут на продажу… Это первый букет, – девушка тут же поднесла его к носу, а может, и к губам, как будто впервые видела тюльпаны. Она даже забыла, что вообще является их хозяйкой. – Как это мило с вашей стороны.

– Будет еще милее, если я заеду за вами, скажем, часов в шесть утра. Хочу кое-что вам показать.

Она подняла на него удивленный взгляд, даже не зная, что ответить. Но он не дал ей возможности пойти на попятную. Повторил, что заедет утром, и ушел.

– Ого! – воскликнула Нора. – Так это и есть тот самый мужчина, который отобрал у тебя половину плантации? Если так пойдет и дальше, то вашим детям перейдут обе части.

– Что ты говоришь! – возмутилась Руус. – Он просто благодарный. Как оказалось.

– И красивый! А какой высокий! А сколько в нем харизмы! Боже, если он тебе не нравится, пожалуй, я поеду завтра с ним в шесть утра, куда он скажет. Хоть на край земли.

Весь вечер Руус смотрела на тюльпаны, стоявшие в вазе на столе, и ловила себя на мысли, что улыбается и думает о завтрашнем дне. Она гадала, куда можно ехать в шесть утра, кроме поля, полного цветов.

Но она не догадывалась даже тогда, когда села в машину к Деннису. И не тогда, когда он повез ее за город. А только тогда, когда они оба вышли близ недлинной взлетно-посадочной полосы и он указал на небольшой самолет.

– Я хочу показать вам вашу плантацию с высоты, – улыбнулся Деннис, а девушка зачарованно гипнотизировала «Цессну»[2]. Опомнилась тогда, когда он перед ней открыл дверь и помог забраться внутрь кабины. Здесь были лишь два места для них двоих. Деннис обошел самолет и сел рядом.

Взлетать было слегка тревожно. У Руус это был первый полет на таком маленьком самолете. И когда ты сидишь в кабине с пилотом, а перед тобой открывается вид на взлетную полосу, то становится волнительно. Но это волнение не было связано со страхом, скорее, это был восторг. Дыхание перехватило, когда их небольшая «Цессна» оторвалась от земли и взметнулась вверх. Они летели к небесам, внизу оставалась земля, и девушка восторженно улыбнулась. Она перевела взгляд на Денниса, и он, как почувствовал, улыбнулся в ответ.

Единственная связь между ними была через наушники, и чарующий голос, который прозвучал в них, привлек к себе внимание.

– Вам не страшно?

– Нет, – пожала плечами Руус и взглянула на землю, – разве можно бояться такой красоты?

– Скоро мы долетим до ваших цветов.

Она продолжала наблюдать, смотря сверху вниз и провожая взглядом разноцветные поля. Они напомнили полотна ткани, которые умелая мастерица сшила между собой: маленькие и большие, квадратные и прямоугольные. Все были разные, но каждое полотно по-своему очаровывало и создавало целую картину. Яркую и красочную.

Они летели еще несколько минут, прежде чем пилот принялся снижать самолет над полем, которое не было одноцветным. В этом лоскутке ткани собралось множество оттенков: красные, оранжевые, желтые и зеленые. Это была ее плантация, напоминавшая палитру художника, который смешивал краски.

Руус обернулась к Деннису. Он следил за управлением, его руки умело справлялись со штурвалом. Вчера он касался стеблей тюльпанов с нежностью, но штурвал держал крепко. Теперь она поняла эту разницу. Большая машина требует силы, мужской руки, а цветы – это нежность, которая у него тоже хорошо получалась.

– Ваши цветы, Руус, – произнес Деннис и взглянул на нее. – Отсюда они выглядят так, словно природа рассыпала краски.

Какое точное сравнение! Она с ним была полностью согласна!

Самолет кружил над полем, а Руус любовалась тем, что создала своими руками. Она вспомнила дедушку, который с любовью выращивал здесь каждый цветок. Эта красота – его заслуга, а она лишь продолжала поддерживать то, чем он так дорожил.

– Знаете, Деннис, я сейчас поняла одну вещь: я нашла свое призвание. Это цветы. Эта плантация, состоящая из тысячей тюльпанов, для меня не просто работа, а продолжение прекрасного.

– И пришел я, который захотел здесь все перекопать, – засмеялся он. – Но я вам тоже хочу кое-что сказать, Руус. Пока я с вами не познакомился, то горел идеей узнать, что же здесь закопал мой дед. Но сейчас…

– Что сейчас? – она обернулась и даже насторожилась. Ведь уже смирилась с тем фактом, что половина поля не ее, а копать он все равно будет.

– Сейчас мне жалко ломать то, что создано с такой любовью.

Она отвернулась, не ожидая этих слов. Самолет улетал в небо, внизу оставалось цветное полотно, но она уже не смотрела на него. Теперь ее внимание привлекли облака. Все, что создано природой, прекрасно по-своему. Она пыталась себя отвлечь небом, но слова Денниса навевали странную грусть. И только когда они приземлились и вышли из самолета, она подняла эту тему.

– Деннис, вы правда решили не искать клад?

– Клад… – он засмеялся, направляясь к машине. – Вы так говорите, как будто там миллионы. Мой дедушка был странным человеком, он жил в своем мире и не подпускал меня близко. Я не думаю, что ему пришлось закопать для меня золотые монеты.

– Наши дедушки знали друг друга, если имели одну землю на двоих, – задумалась она. – Но увы, я не знала круг общения своего. Мы, внуки, не часто уделяем внимание старикам. Все куда-то бежим, торопимся… Сначала учимся, потом работаем… Нам некогда. Понимание о семейных ценностях к нам приходит тогда, когда близких уже нет, увы. Но время не вернуть. У вас нет семьи?

– Нет, – он пожал плечами. – Может, я, как дед, проживу в одиночестве и тоске. Половину жизни я учился, а теперь работа… Постоянные полеты, на земле бываю редко, но и без неба не могу. Не успеваю здесь найти свою единственную, как надо снова куда-то улетать. Да и кому нужен тот, кто постоянно летает?

– Что вы так переживаете, – усмехнулась она, – я живу на земле, но у меня тоже нет семьи. Дело, наверное, не в профессии, дело в том…

– В чем?

– В том, что мы просто не нашли свои половинки.

– А вы искали? – Деннис сидел за рулем машины и взглянул на нее.

– Нет, – Руус пожала плечами. – Пусть сам меня ищет.

– Логично, – он усмехнулся и, наконец, вырулил на дорогу.

– А вы?

– Я искал, но все не складывалось. То характеры, то еще что.

– Может, просто это была не любовь?

– Может, но я устал искать и понял, что моя семья – самолеты. Поэтому я решил, что продолжу карьеру, получу лицензию линейного пилота и уйду в гражданскую авиацию.

– Решили утопиться в работе?

– Меня на земле ничто не держит.

– Кстати, спасибо за экскурсию. Я получила удовольствие, – Руус сказала это с теплом в голосе. И вообще она поняла, что разговаривала с ним уже другим тоном, не тем недовольным, который был в начале их знакомства. И в принципе, Деннис ей нравился. Сейчас, когда она узнала его лучше, то озлобленность ушла. На первое место вырвалось нечто совсем новое – хотелось узнавать этого человека, разговаривать и даже подниматься в небо.

– Всегда с радостью. Если захотите полетать, то обращайтесь.

Они приехали на плантацию и продолжили сбор тюльпанов. Каждый работал на своем участке и погрузился в свои мысли. Они молчали, но разговаривать уже не получалось, между ними было слишком большое расстояние.

Иногда Руус вставала и смотрела в сторону Денниса. Он был занят сбором. Зачем он продолжал ей помогать, если не хотел выкапывать клад? Осознав это, она направилась к нему и задала этот вопрос прямо.

– Просто помощь, – он явно ушел от ответа. Ну не может человек помогать в работе просто так!

– Тогда часть цветов ваша.

– Куда я их дену? Не переживайте, от меня не убудет, если я на несколько часов променяю небо на землю. Иногда это полезно. И, кстати, мне нравится быть ближе к природе.

Сбор тюльпанов занял много дней. Деннис встречал Руус утром, и они ехали в поле. Пару раз ему звонили, и он уходил. Небо звало. Он оставлял землю, а девушка устремляла взгляд ввысь, прислушиваясь к звукам мотора. Но самыми долгожданными были его сообщения. Когда она их открывала, то ее ждала очередная фотография, сделанная им в полете. Это могло быть уходящее солнце или рассвет среди облаков. Иногда другие города, в которых он бывал. Но больше всего восторг вызвало аббатство Мон-Сен-Мишель, находящееся на небольшом скалистом острове Франции. Руус ответила ему сообщением, что теперь у нее появилась мечта побывать именно там. А Деннис написал, что обязательно исполнит ее мечту. И после этих слов она сидела окрыленная, улыбаясь и закрыв глаза. И даже боялась подумать о том, что именно ее восхитило: его слова о том, что он исполнит эту мечту, или то, что это сделает именно он?

Она ждала его даже тогда, когда все цветы были срезаны и проданы. Гипнотизировала телефон, ожидая получить очередное сообщение. Но вестей от Денниса не было уже несколько дней. Это настораживало и заставляло грустить. Возможно, он нашел ту, которая станет его второй половинкой. И от этой мысли она совсем поникла. Словно тюльпан, который отцвел, сбросил красоту из листьев и пригнул голову к земле.

– Я закрою магазин, – сказала Руус Норе. И та тут же засобирались домой. И когда стихло даже на улице, хозяйка принялась выключать свет, а потом вышла из магазинчика, вставив ключ в замок. Но чьи-то руки закрыли ей глаза, и девушка вскрикнула.

– Я тоже рад встрече, – прошептал знакомый голос на ушко, и Руус обернулась.

– Деннис! – Она крепко обняла его, сама испугавшись своей реакции. Возможно, не стоило. Но услышав его смех и ощутив его руки на теле, которые прижали ее к себе, она выдохнула. – Почему так долго тебя не было?

Она первая перешла на «ты», тем самым приоткрывая границу к себе же и ни капли не жалея об этом.

– Я был в Германии, потом пришлось лететь в Бельгию. Заказы бывают не только на территории Нидерландов, – он заглянул в ее глаза, слегка отстранившись. – А ты скучала?

Этот прямолинейный вопрос застал ее врасплох, как и его присутствие.

– Нет! – тут же вставила Руус, чтобы все же удержать границу, которую она приоткрыла. – Можно уже начинать собирать луковицы. Поле готово для поиска клада. И отказ не приветствуется. Мне уже самой интересно, что там закопал твой дедушка.

Деннис разочарованно вздохнул, отвел взгляд и хитро улыбнулся.

– Ты же мне не дашь покоя с кладом, я верно думаю?

– Конечно, не дам! Ты столько прошел, работал в поле, срезал эти цветы.

– Теперь самая грязная работа, выкапывать и вскапывать… Ну хорошо, тогда буду копать. Ты постоишь рядом, чтобы мне не было скучно?

– Я буду собирать луковицы, – напомнила Руус. – На земле всегда много работы.

– Тогда начнем завтра утром? – он рукой указал на машину, припаркованную вдалеке, – а сегодня я тебя довезу до дома.

Деннис не стал дожидаться ответа, направился к машине. Но понял, что Руус не идет за ним, обернулся.

– Да! – улыбнулась Руус. – На твой вопрос, скучала ли я? Да.

Деннис забыл про машину. Он даже забыл про поле и луковицы, забыл про клад. Все это стало таким не важным. Расстояние, которое было между ними, он преодолел быстро. Коснулся ее лица, заглядывая в глаза.

– И я скучал. Очень сильно.

Его губы оказались на ее губах так же внезапно, как он сам здесь появился. Целовал нежно, словно осторожно касаясь стебля тюльпана. Руки Руус легли на его плечи, и Деннис прижал ее к себе сильнее.

Нежный поцелуй перерастал в более жгучий с продолжением уже не на улице. Пальцы Руус повернули ключ в замке, и та открылась. Деннис прервал поцелуй лишь для того, чтобы открыть дверь шире.

– Цветочный магазин? – удивился он.

– Я там, где цветы.

Их губы снова встретились, а дверь закрылась и звякнула табличка с надписью «Закрыто».

Утром они принялись вскапывать поле. Деннис копал, Руус вытаскивала луковицы. Они начали работу с его участка.

– К концу жизни, может быть, успеем вскопать все, – он окинул взглядом площадь.

– Ты куда-то спешишь? – улыбнулась она, ковыряясь в земле.

Он наклонился к ней и поцеловал в губы, загоняя в краску. Хотя вчера вечером смущения никакого не было. Остались лишь страсть и желание чувствовать его рядом.

– Я никуда не спешу. И чем больше провожу времени с тобой, тем счастливее себя чувствую.

На уборку луковиц ушло несколько недель. Деннис по-прежнему иногда уходил, его звало небо. А Руус ждала его на земле, ощущая тоску. Но эта тоска была наполнена мечтами и желанием поскорее его увидеть. И каждая встреча становилась ярче предыдущей. Она бежала к нему навстречу, а он кружил ее прямо на улице. Потом долго целовал, и все заканчивалось уютом дома. И не важно, где этот дом находился: его квартира, или ее, или цветочный магазин, наполненный медовым запахом.

Деннис продолжал копать, хотя уже не чувствовал рук. Заказывать специальную технику они не стали, чтобы не повредить клад.

– Может, там ларец? – гадала она.

– Скорее, ящик, – усмехался он.

Они гадали, что могло быть там. Деньги, золото, ключи от дома… Это могло быть что угодно. И когда часть поля Денниса была вскопана, он понял, что клад не на его стороне участка.

– Может, я не заметил… – задумался он вслух.

– А может, ты не угадал со своим участком и надо было брать мою половину.

– Я неудачник! – он со всей силы воткнул лопату в землю и послышался звук скрежета. Она что-то задела и во что-то уперлась. Взгляды Денниса и Руус встретились.

– Ты счастливчик! – крикнула она и оказалась совсем рядом. – Там что-то есть!

Он вытащил лопату, чтобы быть аккуратнее, воткнул ее сбоку и поглубже. И как только это получилось, Деннис подцепил предмет с почвой и высыпал рядом с ямой. Тут же две пары рук принялись ковыряться в земле. Явно это было что-то небольшое, но твердое.

– Нашел! – Деннис вытащил предмет, отряхнув его от земли. – Бутылка? – В его руках оказалась бутылка из темного стекла. – Это шутка?

Руус уставилась на нее, думая над тем, что, возможно, бутылка здесь оказалась случайно. Один из работников мог пить воду… Она взяла ее, рассматривая.

– Там что-то есть, открой, – она передала находку Деннису.

Железная крышка была завинчена плотно, к тому же изрядно заржавела. Он приложил усилия, чтобы ее открыть. И как только это получилось, он понял, что внутрь засунут лист бумаги.

– Ну нет, – простонал Деннис. – Только не новый квест.

Руус засмеялась, притягивая к себе его взгляд. Мужчина улыбнулся, любуясь ею.

– На самом деле я нашел клад, – произнес он. – И это не то, что в этой бутылке. Мой клад сидит напротив меня и смеется.

– Прости, – Руус виновато улыбнулась и коснулась его руки. – Столько физической работы позади, столько месяцев… Но что бы там ни было, пусть хоть рисунок твоего деда, я хочу сказать, что это были самые лучшие месяцы в моей жизни.

Деннис тоже улыбнулся. Что бы там ни было, он не расстроится, но и участвовать в квесте больше не станет. Мужчина пальцами подхватил лист бумаги, который был свернут в трубочку, и вытащил его. Как хорошо, что горлышко у этой бутылки было широким.

Руус не стала ему мешать, ведь то, что написал его дедушка, предназначалось только ему. Она молчаливо ждала хоть какую-то реакцию.

То, что увидел Деннис в этой записке, заставило его задуматься. Всего лишь одна фраза, которая вдруг перевернула всю его жизнь: «Надень его той, которую выбрало твое сердце». Он заглянул в горлышко бутылки, подхватил нитку и достал небольшой сверток из бархатной ткани. Они сразу не заметили его, темное стекло скрыло наличие еще одного предмета.

Его пальцы быстро развязали узел, и в руках у Денниса оказалось обручальное кольцо. Оно принадлежало бабушке, и он помнил его даже несмотря на то, что был совсем маленьким, когда последний раз видел ее. Он поднял взгляд на Руус. Девушка сидела напротив него, удивленно смотря на его руки, а потом взглянула на Денниса.

– Руус, – прошептал он и коснулся ее руки. – Мой дедушка хотел, чтобы я надел его той, которую выбрало мое сердце. Я так и сделаю, потому что мое сердце выбрало тебя. Согласна ли ты стать моей женой?

Он ожидал ее ответа, смотря в глаза девушке, но не решаясь надевать кольцо на безымянный палец. Без ее согласия не мог.

– Я люблю тебя, Руус…

– Я согласна, – губы девушки дрогнули, а на глазах появились слезы. – Потому что тоже люблю тебя.

Он уверенно надел кольцо на палец той, которую выбрало его сердце. И обнял ее так крепко, как самый бесценный клад в своей жизни.

– Это стоило того, – его губы коснулись ее губ. – Когда-нибудь мы закопаем это кольцо для нашего внука. Возможно, оно поможет ему найти свое счастье.

– В поле тюльпанов…

– …которые будут шептать ему о любви…

Если для любви достаточно одного взгляда, то для ненависти – одного слова. Это случилось около года назад. Парень моей сестры-двойняшки решил устроить большую вечеринку в честь своего двадцатилетия и пригласил почти всех знакомых на базу отдыха недалеко от города. Я вместе со своим возлюбленным Мишей, разумеется, тоже была приглашена. Погода в тот день была чудесной: теплое весеннее солнце, молодая зелень, запах костра, легкий ветерок у реки. Большинство гостей были хорошо знакомы между собой благодаря университету, мы веселились, по-доброму балагурили, и все было прекрасно ровно до того момента, пока к нашей компании не присоединился один опоздавший. Артур Молоков – близкий друг именинника, студент третьего курса экономического факультета, император дуралеев, мастер плоских шуток и огромная заноза в заднице. Как только нас представили, он насмешливо улыбнулся мне и назвал булочкой. И нет, моя фамилия никак не связана с выпечкой, я даже не обладательница пышных форм, скорее наоборот, девушка довольно хрупкой комплекции, но идиотам не нужны причины, чтобы вести себя по-идиотски. Артур доставал меня весь день и весь вечер, а Миша, казалось, совсем этого не замечал. Он вообще многого не замечал, даже не знаю, каким чудом мы провстречались целых девять месяцев, но это отдельная и, стоит признать, довольно унылая история. Отношения с Мишей закончились почти три месяца назад, а вот вражда с Артуром продолжается по сей день. Моя двойняшка Ульяна все еще встречается с Костей, а тот обожает своего ненаглядного дружочка Артура, поэтому видимся мы с ним часто. Критически часто. Каждая встреча начинается и заканчивается бурной баталией, это уже своего рода традиция. Взаимная неприязнь, желание ужалить побольнее, насмешки и подколки – вот из чего состоит наше общение с Артуром. Мы искренне каждой клеточкой тел и каждой частичкой душ ненавидим друг друга, в этом не было и нет никаких сомнений. И я совершенно не понимаю, как мы могли докатиться до того, что происходит прямо сейчас. Как это случилось? С нами-то!

– Если все еще хочешь вмазать мне, булочка, самое время, – ироничный шепот теплом касается моих влажных губ. Тех самых, что еще секунду назад отчаянно впивались в этот грязный рот напротив и отвечали на каждый страстный поцелуй с еще большим желанием.

– Отойди, – хрипло говорю я, горло саднит из-за задушенных стонов и дикого ужаса.

Обстановка медленно проявляется, как очертания фотоснимка. Комната в полумраке, всклокоченные волосы Молокова, его блестящие глаза слишком близко. Чувствую жар бесстыжих ладоней на бедрах, мурашки на ногах и покалывание в ступнях.

– Отойди, – повторяю настойчиво.

– Ладно, – спокойно соглашается Артур и отступает на пару шагов.

Он подтягивает джинсы, застегивает ширинку и прячет в карман доказательство моего позорного падения. Я поправляю белье дрожащими пальцами, опускаю подол легкого трикотажного платья, слезаю с комода и все еще не могу поверить, что мы с ним… мы только что…

– Брось, булочка, рано или поздно это должно было случиться. С нашими-то искрами. Было здорово, разве нет? Может, теперь всегда, если нас будут выгонять ссориться подальше от компании, станем делать это? Так куда приятнее, чем слушать, как ты в сотый раз называешь меня прокисшим дегенератом, – посмеивается Артур, игриво выгибая брови.

Вытираю ладони о платье и медленно поднимаю голову, чувствуя, как кровь шумит в ушах, как сердце работает на износ, а кожа горит и зудит. Порочный взгляд Молокова проходится по моему телу, и я обхватываю себя руками в желании унять волнующую дрожь. Как это возможно? Что со мной случилось?! Допустим, Артур объективно симпатичный парень: высокий, светловолосый, спортивный, неспроста за ним девчонки табунами бегают, но я-то знаю его истинную суть, вижу насквозь. Он гадкий, пошлый, самоуверенный козел. Он абсолютно точно отвратителен мне, меня трясет от звука его голоса, тошнит от одного вида.

– О нет, серьезно? – дурашливо корчится Артур. – Начнем разборки заново?

Я уже и не помню, с чего все началось в этот раз. Нам с Артуром не нужен повод, если зацепились, можем три часа без передышки парафинить друг друга. Сегодня мы собрались, чтобы отметить новоселье Кости и Ульяны, сидели в гостиной, пили вино, болтали. Артур ляпнул очередную поверхностную чушь, я велела ему заткнуться, началась перепалка. Костик несколько минут спустя отправил нас в соседнюю комнату, чтобы не портили остальным настроение, и мы ушли в спальню, а потом все как в тумане. Таком яростном, диком, безумном. Губы прильнули к губам, руки заскользили по изгибам тел…

– Ты удивительно тихая, булочка. Мне страшно.

– Что ты хочешь за молчание? – мрачно спрашиваю я.

– Не понял, – хмурится Артур.

– Эй! – из коридора раздается крик Кости и нетерпеливый стук. – Если вы там друг друга поубивали и загадили комнату, я спущусь в ад, чтобы отомстить, так и знайте!

– Все в порядке, братишка! Уже закончили, выходим! – беспечно отвечает другу Артур.

– Давайте скорее! Уля не хочет играть в «Алиас» без Эли! – строго говорит Костя и, судя по звукам, уходит.

– Что ты хочешь? – спрашиваю Артура еще раз, приготовившись к худшему. Этот безмозглый кретин без труда может уничтожить мою спокойную жизнь, но винить его я могу лишь наполовину, вторая принадлежит мне самой.

Артур неоднозначно прищуривается и сухо бросает, уже развернувшись:

– Я подумаю.

Он первым выходит из спальни, а я опасливо оглядываюсь. Это точно реальность? Я не сплю? Проверяю, не оставили ли мы каких-либо улик, затем пулей бросаюсь в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок, но о нем не может идти и речи. Смотрю в зеркало: глаза безумные, губы припухшие, каштановые волосы напоминают воронье гнездо. Всеми силами стараюсь успокоиться, стереть и спрятать все следы и только потом направляюсь в гостиную. Артура еще нет, вероятно, пошел курить на общий балкон, зато остальная компания в полном составе. Помимо новоиспеченных хозяев квартиры, здесь еще одна влюбленная парочка – Рома и Наташа, Гена, двоюродный брат Кости, и Лика – подруга Наташи, неровно дышащая к Артуру.

– Вы как пятилетки, честное слово! – возмущенно всплескивает руками Ульяна. – Ты опять его била, да? Видок, будто после ринга.

Перед глазами мелькают картинки из воспоминаний. Вот я замахиваюсь на Артура, что-то гневно шипя. Вот он перехватывает мою руку и приближает свое лицо к моему, осыпая распутными угрозами. А вот мы уже целуемся, сжимая друг друга так крепко, что трещат кости. Нервно хмыкаю, не зная, что ответить сестре, дабы не вызвать подозрений, и молча опускаюсь на диван. Хватаю с журнального столика бокал красного вина и делаю сразу несколько глотков, чтобы перебить вкус недавней близости с Молоковым, только это едва ли спасает. Я все еще ощущаю его присутствие, прикосновения, слышу шумное глубокое дыхание рядом с ухом.

– Давайте уже начнем играть, – предлагаю, старательно делая вид, что ничего особенного не случилось.

– Без меня? – слышится надменный голос, и впервые за последний год я воздерживаюсь от колкости в ответ.

Следующие несколько дней мне страшно закрывать глаза, потому что темнота воскрешает те самые несколько минут. Они прорастают под кожей ядовитым плющом и обвивают каждый орган. Моральный откат просто невероятен, даже после расставания с Мишей я не чувствовала себя такой бессильной и потерянной. Пытаюсь забыть, повторяю снова и снова, что это всего лишь бредовый сон, как при высокой температуре, ужасная ошибка, баг во Вселенной. Правда, чем яростнее я отмахиваюсь, тем сильнее проявляются странные чувства, вызывающие удушающий стыд. Мне вроде как понравилось. Нет, мне определенно понравилось. Это отвратительно и одновременно умопомрачительно хорошо. Все случилось так стремительно и захватывающе, точно свободное падение после прыжка в бездну. Я и не знала, что такое бывает, что один человек может заполнить тебя собой, вскружить голову, стать воздухом, водой, всем необходимым. Ненадолго, всего на миг по сравнению с количеством прожитых лет, зато какой он был, этот миг. Честный, обнаженный, открытый. Без ограничений и запретов, без правил и изъянов. Это было совпадение на уровне атомов, сплетение в мире тонких материй энергии. Я уверена на все сто процентов, потому что ни одна моя клеточка не сопротивлялась, ни одна разумная мысль не промелькнула в голове. Я была там, была с ним, принадлежала ему и точно знала, что он тоже мой. Но почему… почему именно он? Тот, кого я ненавижу до помутнения рассудка! Может, в этом все и дело? Психика не справилась с негативом, эмоции вышли из-под контроля, и вместо того, чтобы прибить Артура, я его… точнее, он меня… Мамочки, ну за что мне все это?!

– Эля! – зовет Ульяна, сидящая рядом за столиком студенческого кафетерия. – Ты вообще меня слушаешь?

– Конечно, – понуро отзываюсь я, уставившись в стаканчик с кофе.

– Конюшня! – злится сестра. – И что я сейчас сказала?

– Что-то невероятно интересное.

– Ты издеваешься? Да что с тобой такое?

– Я-я-я… ничего. Все в полном порядке.

– Правда?! – с осуждением фыркает Ульяна.

Поворачиваюсь к двойняшке, вина душит. Мы с Ульяной, как и положено сестрам, во многом похожи, но и отличаемся немалым. Она более мягкая, сентиментальная и мечтательная, я же в нашем дуэте отвечаю за рациональность, прямоту и надежность. И все-таки мы родные не только по крови, но и по духу, между нами никогда не было секретов, правда, этот я не могу доверить даже ей. И не потому, что сестра осудит или застыдит, а потому что боюсь – если признаюсь вслух, небо точно рухнет мне на голову.

– Правда, – заверяю я ласково и тороплюсь оправдаться: – Просто сплю плохо, совсем режим сбился. Повтори, пожалуйста, еще раз, о чем ты говорила.

– О том, что на выходных мы едем на базу праздновать день рождения Кости, как и в том году, и…

– Разумеется, я помогу тебе с готовкой! – нарочито бодро заканчиваю за сестрой.

– Спасибо, но это еще не все. Я хочу устроить Костику подарок-сюрприз. Ну знаешь, собрать большую коробку с шариками, фотками и милыми памятными мелочами… – Ульяна вдруг замолкает, глядя мне за спину. – Котенок! Вы что, тоже проголодались?!

– Зверски! – мигом узнаю смех Кости, а Ульянино «вы» значит только одно.

Слышу скрип ножек стула и с трудом сдерживаюсь, чтобы не вскочить сию же секунду и не выпрыгнуть в окно. Костя обходит стол, наклоняется, чтобы чмокнуть Ульяну в макушку, и дружелюбно улыбается мне.

– Привет, Эля. Как дела? – интересуется он.

– Привет, – глухо отзываюсь я, глядя точно перед собой. – Все хорошо. А ты как?

– Лучше всех! Вы же не против компании?

– Конечно нет! – воодушевленно отвечает Ульяна за нас обеих. – Садитесь!

– Супер, – кивает Костя и косится в сторону. – Братишка, тебе чего взять?

«Билет в Арктику с вылетом в ближайшие пять минут».

– Кофе и-и-и… маковую булку, – звучит веселый голос Артура, что уже уселся рядом со мной.

Невольно застываю, чтобы ни в коем случае не выдать излишнего волнения. Ульяна поднимается с места и льнет к груди своего любимого, защебетав:

– Я постою с тобой в очереди, котенок. Скрашу ожидание, так сказать.

– Как же мне повезло, – мурчит Костя, и они, нежно обнявшись, отходят к прилавку.

Вот здорово, теперь мы один на один с моим кошмаром. Дышу все медленнее, нервно облизываю губы и отворачиваюсь к окну, не желая даже боковым зрением видеть Молокова. Может, он догадается, что я не хочу говорить с ним. Сомнительно, конечно, ну а вдруг. Гороскоп сегодня утром обещал день, полный приятных неожиданностей.

– Ты что, избегаешь меня? – спрашивает Артур, опуская руку на спинку моего стула, отчего дрожь ползет вниз по позвонкам. Так и знала, что нельзя верить астрологам.

– Слишком много чести, – отвечаю я с обыденной язвительностью.

– Да-а-а? Тогда почему я не видел тебя последние три дня?

– Задай этот вопрос окулисту.

– Булочка… – приглушенно произносит Артур, и я прикрываю глаза, потому что чувствую его дыхание на своей щеке. – Чего ты такая напряженная, а? Что случилось? Мало было? Хочешь еще? Это легко устроить.

– Отодвинься.

– Зачем? Боишься, что снова не сможешь удержаться и набросишься на меня?

– Что?! – резко поворачиваю голову, едва не задев кончиком своего носа клюв Артура, и испуганно отшатываюсь. – Это ты… ты все начал…

– А ты продолжила. И пуговицу на моих джинсах тоже ты расстегнула, – он улыбается омерзительно сладко, смотрит на мои губы, затем снова возвращается к глазам и сверкает раздражающим самодовольством.

– Это… это была ошибка… – бормочу сбивчиво, стиснув зубы от неистовой злости. – Я перебрала с вином.

– У-у-у, – глумливо тянет Артур, – ври, да не завирайся. К тому моменту ты выпила от силы пару бокалов. Мы оба были вполне себе в адеквате.

– Для тебя это недостижимый рубеж, – цежу ядовито. – Слушай, мы не станем это обсуждать. Ясно? Ничего не было. Просто забудь!

– Забыть? Булочка, даже если я захотел, то у меня вряд ли получилось бы.

– Это еще почему? Залететь ты не мог, все было безопасно, а в остальном… для тебя это обычная практика, ничего особенного.

– Вот тут ты ошибаешься, – тихо хмыкает он и ненадолго замолкает, чтобы следом нанести еще один сокрушительный удар: – Помнишь, ты спросила, что я хочу за молчание?

С трудом сглатываю. Артур гипнотизирует меня взглядом, медленно подбирается пальцами к моему плечу и поглаживает его, едва касаясь.

– Я все придумал, – говорит он с чарующим обещанием.

– Удивительно, как у тебя это получилось с вакуумом в голове, – отзываюсь настороженно. – Ну давай, расскажи, что же ты такого невероятного придумал. Заставишь меня влезть на стол и полаять, налысо побриться или, может, написать за тебя курсовую?

– Хочу еще раз. Ты и я, – серьезно заявляет он. – Все было слишком быстро, я не распробовал, да и ты тоже. Не люблю оставлять после себя такие скомканные впечатления.

Артур выжидательно склоняет голову, а у меня неистово дергается правый глаз.

– Вонючий ты извращенец, – медленно качаю головой и сбрасываю с плеча его лапу. – Знаешь, Молоков, уверена, ты далеко пойдешь. И когда это случится, очень надеюсь, что ты останешься там навсегда.

– Это значит – да?

– Это значит – иди на хрен. Никогда. Понял? Никогда и ни за что.

– Тогда мне придется похвастаться нашим первым и единственным разом.

– Ты этого не сделаешь.

– Правда? Давай проверим. Думаю, для начала я поделюсь этой новостью с Ирой, – Артур лукаво ухмыляется, назвав имя самой большой сплетницы, которую я только встречала. – Но ты не волнуйся, булочка, я не стану врать, чтобы как-то тебя унизить, расскажу только правду. О том, какая ты смелая, какая сладкая и горячая. Возможно, это даже сыграет тебе на руку. Ты же теперь у нас свободная дама, пацаны в очередь выстроятся, будет из кого кавалеров выбирать.

– Я тебя ненавижу, Молоков. Ненавижу так сильно…

– Так же, как хочешь меня? – легко парирует он.

Гневно пыхчу, понимая, что проигрываю, и сама тянусь ближе к наглой роже:

– Не заблуждайся, милый. Думаешь, все это случилось из-за твоей выдуманной неотразимости? Ты действительно такой наивный? Да когда я вижу твое лицо, мое единственное желание – закрыть глаза.

– И правильно, так и нужно во время поцелуев.

– Я сделала это из-за Миши! – бросаю хлестко, и дурашливый образ Артура вдруг тускнеет. Попался! Я тоже умею молотить по больному. А что может быть нежнее и беззащитнее, чем мужское эго? – Да, ты не ослышался. Из-за Миши, а не из-за тебя. В воскресенье до меня дошел слушок, что он начал встречаться со Златой. Помнишь ее?

– Помню, – скованно кивает Артур.

– Ну вот, я разозлилась из-за этой новости, а тебя использовала. Ты ведь в этом плане совсем слаб и безотказен. Все равно кто, лишь бы дышала, хотя я не о всех твоих наклонностях осведомлена. Вот и мне было не принципиально, просто хотела снять напряжение, а ты удачно под руку подвернулся.

– Ух ты, – глухо выдыхает он. – Ира наверняка будет в восторге от этой истории, а Миша-то как обрадуется. Может, даже вернется, раз ты все еще так сильно по нему тоскуешь.

Сердце в страхе замирает. Кажется, я сделала только хуже.

– Послушай… – начинаю было я, но Артур мотает головой, не позволив договорить.

– Не надо, булочка, не надрывайся, – неожиданно ласково просит он. – Тебе сегодня везет, я в хорошем настроении. Можешь подумать до конца недели над моим предложением.

Артур встает, как-то уж слишком нервно пихнув стул, и уходит, так и не дождавшись своего заказа. Прижимаю ладони к горящим щекам, в груди звенит тревога. На стол опускается поднос с черным кофе и румяной маковой булкой, и я зачем-то хватаю ее, тут же откусывая внушительный кусок, но чувствую во рту лишь кислый вкус разочарования. Теперь легко забыть обо всем точно не получится.

Из портативной колонки тихо играет слащавый плейлист сестры, натужно гудит принтер, одолженный у отца, а из приоткрытого окна сочится приятный вечерний воздух. Покрасневшая Ульяна надувает воздушные шары, сидя на полу посреди нашей общей комнаты, а я орудую ножницами, вырезая сердечки из фотографий сладких влюбленных.

– Это из-за моего переезда? – спрашивает сестра, завязывая ленточку на очередном шарике.

– Что? – уточняю удивленно. – О чем ты?

– О тебе. Ты грустишь всю неделю, почти не разговариваешь, не улыбаешься. Это из-за меня, да? Все слишком быстро, слишком резко, мне и самой непривычно. Лучше я вернусь обратно домой, а у Костика буду оставаться на ночь пару раз в неделю.

– Уля, все не так.

– А как? Я не понимаю, что с тобой происходит. Ты сама не своя, это видно, – она всматривается в мое лицо, и я опускаю голову, неловко поморщившись. – Эль, скажи мне… скажи мне правду. У меня сердце не на месте. Если что, Костик поймет, ты была моей половинкой целых двадцать лет, а он всего полтора года.

Порывисто выдыхаю, от умиления щиплет в носу и слезятся глаза. Вот всегда она так: что бы ни случилось, не позволит мне чувствовать себя покинутой и одинокой. И я ценю это, но в данном случае ее забота и поддержка никак не решат ситуацию. Ей незачем жертвовать своим комфортом ради моего.

– Дело не в твоем переезде, – произношу я, глядя на снимок, сделанный на летних каникулах: Ульяна и Костя широко улыбаются, прижавшись щекой к щеке, в руках у обоих по огромному рожку мороженого.

Они, правда, отличная пара, та, о которой нередко за спиной судачат злые, завистливые языки – это они с виду идеальные, а за закрытой дверью обливают друг друга помоями. Только я знаю, что за их дверью настоящая романтическая гармония, которая многим и не снилась. Ульяна ждет еще пару мгновений и забирается на мою постель, садится рядом и пытливо таращится, что значит, она определенно не отстанет до тех пор, пока я не выложу все.

– Конечно, я скучаю, Уль, но мы не можем жить вместе до старости. Костик любит тебя, а ты его, и я рада за вас, очень. Не обижай его разговорами о возвращении домой.

– Тогда что мне сделать? Чем тебя подбодрить? Неужели это из-за Миши? Жалеешь, что бросила его?

– О боги, нет! – протестую возмущенно.

– Значит, злишься, что он уже нашел новую подружку?

– Да на здоровье! Меня это вообще не колышет!

– У меня больше нет вариантов, – удрученно говорит сестра.

– Я и сама не знаю, что со мной, – отвечаю ей в тон, задумавшись. Молоков все еще не выходит из головы, а его унизительный шантаж лишь добавляет соли на рану. Нужно как-то избавиться от Артура, перекрыть нашу случайную связь чем-то более весомым. – Может, мне просто тоже нужно влюбиться? Когда еще, если не весной?

Лицо Ульяны заметно светлеет, и я рада, что нашла безобидный способ успокоить ее волнения.

– О-о-о, милая. И всего-то?

– Ты так говоришь, как будто это легко, – беззлобно хмыкаю я.

– А что сложного? Открой свое сердце, и совсем скоро кто-нибудь в него да залетит.

– Не надо мне больше залетных. В этот раз я хочу, чтобы все было… ну знаешь, серьезно, по-настоящему, как у тебя с Костей или у мамы с папой. Чтобы общие планы, понимание, поддержка, совместное развитие. Я потратила на Мишу девять месяцев, и все, что мы делали вместе, так это изображали пару на людях, а наедине с трудом могли найти хоть одну мало-мальски интересную тему для разговора. Зачем он вообще предложил мне встречаться? Зачем я согласилась? Как мы продержались так долго? До сих пор не понимаю. Наверное, я просто не хотела отставать от тебя.

– Это не соревнование, – растерянно бормочет Ульяна.

– Знаю, – киваю уверенно. – Я все знаю, но, глядя на вас с Костей, не могу не думать – вот бы и мне так же. Когда же уже? Когда? Будет ли?

– Конечно будет! И еще лучше, чем у кого бы то ни было, вот увидишь!

– Ты веришь в меня больше, чем я сама.

– Ты в меня, а я в тебя! Что же еще, по-твоему, сохраняет баланс во Вселенной? Эля, я не знаю человека лучше, чем ты. Умнее, смешнее, добрее, красивее.

– Не перегибай, – смущенно хихикаю я.

– О чем ты? Все это правда! Ты же… ты… настоящий подарок!

– Ага, сюрприз. Вот этот, который боксерской перчаткой из коробки выскакивает.

– Даже если так, не вижу в этом ничего дурного, – деловито соглашается Ульяна. – Просто тебе нужен тот, кто умеет держать удар. Миша был… как бы это…

– Амебный слабак, – подсказываю я.

– Я бы сказала, приторможенная неженка, – смягчает сказанное мной сестра и заботливо поправляет мне волосы, убирая передние пряди с лица. – Слушай, а ведь завтра нас будет почти тридцать человек. Больше половины из них парни, и если отбросить тех, что уже в отношениях, думаю, с десяток холостых наберется. Чем тебе не кандидатуры для романа?

– Я не хочу превращаться в одну из тех девчонок, что выпрыгивают из трусов в желании привлечь мужское внимание. Это унизительно.

– Никто твои трусы не тронет, расслабься. По крайней мере, до тех пор, пока сама не захочешь.

Жар приливает к щекам, и я искренне жалею о том, что в наше время вышли из моды пояса верности. Не кому-то другому, а самой себе. Мне бы такой пригодился, а Артура я и вовсе в железную деву посадила бы от греха подальше.

– Я о том, что легче выбирать из реальных претендентов, чем ждать волшебного принца, – продолжает рассуждать Ульяна, к счастью не заметив моей постыдной реакции. – Ты долго была в отношениях, и не удивительно, что могла пропустить кого-то подходящего из нашего окружения, – она хватает ноутбук и принимается рыскать по папкам с фотографиями. – Вот, взгляни сюда, это снимок с прошлого года, почти все приедут снова. Эдик вроде славный. Что думаешь?

– Он помешан на крутых тачках и авторском кино, я не понимаю и половины из того, о чем он говорит.

– Ладно. А Гена? Вы с ним неплохо ладите.

– У нас чисто платоническое общение.

– Но…

– Уль, он не в моем вкусе. Если бы Гена хоть чуть-чуть меня волновал, я бы заметила. А еще его усики…

– Все-все, поняла, – хихикает Ульяна. – Что насчет Марка? Дерзкий, как пуля резкий. Мм? Они с Ритой расстались месяца полтора назад, на праздник он придет один.

– А ты видела, как он обращается с Ритой? Будто она его иллюзорные миллионы в карты проиграла и теперь обязана расплачиваться до конца жизни.

– Видела, но Рита не жаловалась, больше нахваливала его… ммм… навыки. Ну, ты понимаешь, о чем я.

Одного придурка с навыками мне уже достаточно, и, если выбирать между Марком и Артуром, уж лучше второй. Черт! Нет! Как этот недоразвитый творожный сырок снова влез в мои мысли?! О чем я только думаю?! Артур и вовсе не рассматривается как возможный вариант, правда, взгляд против воли отчего-то ищет его на фото. Молоков стоит позади меня и по обыкновению пышет самодовольством, а я раздраженно морщусь, ведь за пару секунд до съемки он прошептал мне: «Улыбайся, булочка, нам это фото еще внукам показывать».

– Уля! – зовет мама из коридора. – Торт привезли!

– Иду! – радостно кричит сестра.

Она спрыгивает с постели и покидает комнату, а я листаю фотографии дальше. Домашние посиделки, вылазки в кино и кафе, прогулки по городу, тусовка в честь закрытия сессии, поездка на море. Чем больше смотрю, тем больше поражаюсь. Если не знать, с кем я встречалась, легко можно решить, что мой парень вовсе не Миша, а Артур. Молоков рядом почти на каждом фото, еще и такой хитро-возбужденный, будто клад отыскал. Добираюсь до снимков с прошлогоднего Хэллоуина, который мы праздновали в клубе. Я и Ульяна были в костюмах сестер из фильма «Сияние»: голубые платья, белые гольфы. Миша не заморачивался, выбрал образ зомби, Костя, облачившись в простыню, прикидывался привидением, а Артур косил под безумного лесоруба. Расстегнутая клетчатая рубашка и рельефный обнаженный торс, измазанный красной краской, собирали десятки женских взглядов, но Артуру было веселее гоняться за мной с бутафорским топором, чем флиртовать с женщинами-кошками и вампиршами. Чуть позже я отняла у одной из Харли Квин надувную биту, и мы с Молоковым едва не разнесли половину клуба. Улыбка растягивает губы, тепло разливается по сердцу. А это еще что за реакция?! Чур меня, чур!

Нервно перелистываю кадр, на котором мы с Артуром выглядим слишком счастливыми в пылу дикого боя, но следующий еще хуже. Кажется, я вижу его впервые. Начало зимы, день рождения Артура, один из последних праздников, где мы с Мишей присутствовали как пара, хотя это было уже больше условностью, чем реальностью. Молоков снял зал в кальянной, пригласил кучу народа и в середине вечера устроил сольный концерт под гитару. Стоит признать, играет и поет он очень даже неплохо для узколобого парнокопытного. На фото Артур сидит на большом диване в окружении девчонок, а я стою неподалеку и смотрю на именинника с уязвимым благоговением и непростительно нежной улыбкой. Что за бред? Я не могла, не должна была… Наверное, он играл одну из моих любимых песен. Да, точно, других объяснений и не нужно.

За ребрами вдруг неприятно зудит, будто что-то маленькое, но сильное пытается найти путь наружу. В памяти всплывает жаркий шепот и горячие руки, аромат тела и парфюма: мускусный, сладковатый, хорошо знакомый, слишком хорошо. А после сыплются десятки воспоминаний, где Артур необъяснимым образом приковывает к себе все мое внимание. Наши склоки, лайтовые драки, бешеные игры, споры до хрипоты, уничижительные взгляды. Мы привязаны друг другу общей ненавистью. А ненавистью ли? Я знаю о нем практически все: о беззаботном детстве в любящей семье, увлечениях мотоспортом и футболом. Знаю об аллергии на цитрусовые, о том, что он любит кошек больше, чем собак, и не выносит насекомых. Когда он усердно думает, его брови забавно дергаются, а когда бесится, челюсть ходит ходуном. Если ткнуть его в ребра посильнее, завизжит, как японская школьница, а если долго смотреть в глаза, то можно заметить, что среди голубых крапинок притаились зеленоватые пятнышки. Зачем я все это помню? Отчего замечаю? Не лучше ли просто ограничить наше общение, не проще отгородиться и не обращать внимания? Почему же из раза в раз я вступаю с ним в борьбу? Почему первый, кого замечаю, и последний, с кем прощаюсь, всегда он?

– Торт шикарный! И надпись совсем не кривая! – объявляет Ульяна, распахнув дверь в комнату, и замирает на пороге. – Эля, что случилось? Ты плачешь?

– Нет, – отмахиваюсь я, захлопывая крышку ноутбука. – Глаза от экрана болят, вот и все.

– Ты совсем за дуру меня держишь? Что-то происходит, я чувствую. Прости, но если ты сейчас не расскажешь, что скрываешь за весенними грустинками и мечтами о любви, которые вообще на тебя не похожи, мне придется обратиться к верховной ведьме! – сестра говорит о маме и, судя по тону, едва ли пытается шуточно припугнуть.

Силы утекают сквозь расслабленные кисти рук, признание колючим комом поднимается по горлу.

– Я переспала с Артуром, – сознаюсь сокрушенно.

Ульяна недоуменно хлопает ресницами, медленно закрывает дверь и смотрит на меня, как на умалишенную, что, впрочем, не так уж и далеко от истины. Я даже не удивлюсь, если она сейчас свяжет меня и передаст в крепкие руки санитаров психоневрологического диспансера.

– Прости… что ты сделала?

– Уль, я не смогу произнести это еще раз. Не заставляй меня повторять.

– Ладно, – сестра подходит к кровати и садится рядом, а мне неистово хочется упасть ей на колени и зарыдать, но я не могу и пальцем пошевелить, обездвиженная испепеляющим трио: вины, стыда и паники. – Когда?

– В воскресенье.

– После новоселья?

– Во время. – Ульяна молчит нагнетающе долго, и я нерешительно поднимаю взгляд. – Прости.

– За что ты извиняешься? С ума сошла? – хмурится она.

– Думаю, так и есть. Принесешь мне смирительную рубашку?

– Но как вообще?.. Как это возможно? – сбивчиво бормочет Ульяна. – Вас не было всего ничего.

– Этого хватило, – хнычу я и все-таки заваливаюсь вперед.

Сестра ловит мою голову, укладывает на свои бедра и принимается ласково гладить по волосам, утешая и успокаивая.

– Тише, милая. Тише…

– Я не знаю, Уль. Не знаю, что с этим делать, не могу перестать думать о том вечере.

– А Артур что?

– А что он? Как всегда издевается. Поставил условие, что если я не пересплю с ним еще раз, то все узнают, что мы… мы уже… Это какой-то кошмар! Самый жуткий из всех!

– Я скажу Косте, – могильным тоном произносит Ульяна, – он поговорит с…

– Нет! Нет, пожалуйста! Это только все усложнит!

– Тогда сама разберусь с Молоковым. Возьму папин сучкорез и выдвину ему встречное условие. У него как там, в диаметре, не больше трех сантиметров? Если больше, то лучше, конечно, сразу тесак прихватить.

– Уля! – измученно взвизгиваю я. – Давай обойдемся без расчлененки. Если я отправлюсь в психушку, а ты в тюрьму, родители не переживут.

– Это будет зависеть от твоего ответа на следующий вопрос, – предельно серьезно говорит она. – Он тебя вынудил, как-то заставил?

– Что? Нет! Все было… – прикрываю глаза, сердце грохочет так сильно, что дрожат кости, – было обоюдно.

– То есть ты?..

– Да. Я тоже этого хотела.

– Ого, – обескураженно вздыхает Ульяна. – Костик, конечно, называет вас супружеской парой, но я и не думала, что он настолько близок к истине.

– Не смешно.

– Я и не шучу.

Молчим несколько минут. Я все пытаюсь смириться со своей глупостью, Ульяна, думаю, занята примерно тем же.

– Эль, – зовет она, понизив голос до шепота, – и как тебе Молоков?

– Потрясающе, – еще одно позорное признание слетает с моих губ.

– Правда?

– Угу. С Мишей такого ни разу не было.

– На кровати?

– На комоде.

– Нужно будет хорошенько помыть его.

И снова молчание повисает тяжелым облаком над нами. Я переворачиваюсь на спину и с опаской поглядываю на сестру, в глазах которой виднеется отражение моих собственных пугающих до чертиков выводов.

– Нет! – заявляю твердо. – Нет, нет и еще раз нет! Он не может мне нравиться! Это какой-то бред! Я ненавижу его!

– От ненависти до любви, – задумчиво говорит Ульяна. – А вдруг и ты ему…

– Не продолжай, не надо. Он гуляка, ни одной юбки не пропускает. То, что мы переспали, не делает меня какой-то особенной.

– Зато кое-что другое делает.

– О чем ты?

– О том, как дурачок Артур ведет себя только с тобой.

– Чушь! Он всегда такой!

– Вот и нет. Я ни разу не видела, чтобы он еще хоть кого-то так усердно доставал. А если ты не рядом, он и вовсе тише воды ниже травы, вполне приятный и спокойный парень.

– Да? Ну здорово, – иронично выплевываю я. – Жаль, что мне не повезло увидеть его таким.

– Что, если он исключительно твое внимание привлекает?

– Тогда у него проблемы с головой. Да и у меня тоже.

– Что сказать? Вы отличная пара.

– Уля!

– Все-все, прости. Просто пытаюсь разрядить обстановку.

Лежу на коленях сестры еще пару минут, ощущая, как ее тонкие пальцы перебирают мои волосы. Думаю об Артуре, о нашем общении и о том, к чему оно привело. Есть ли во всем этом место искренней симпатии? Нужна ли она для физического влечения? Значит ли наша близость хоть что-то, или же это очередное противостояние, драка, только иной природы? Я не знаю, ничего не могу разобрать в угнетающем месиве чувств и домыслов. Можем ли мы с Артуром быть особенными друг для друга? Наверное, в каком-то роде так и есть. Стоит нам оказаться в одном пространстве, как притяжение усиливается во сто крат, не позволяет выпустить из виду, манит и подначивает: «Скажи, сделай, привлеки внимание, пусть он заметит, пусть подойдет, заглянет в глаза, коснется». Но что, если это просто вредная привычка, выученная реакция для получения быстрых эмоций? В висках противно гудит, и я собираю все силы, чтобы подняться.

– Милая, чем я могу помочь? – обеспокоенно спрашивает Ульяна.

– Ничем. Я сама разберусь.

– У тебя есть план?

– Да, – отвечаю ровным тоном.

– Он может привести к летальному исходу?

– Этот запасной.

– Мне нужно знать детали?

– Просто не вмешивайся.

В этом году погода в день рождения Кости такая же ясная и теплая, как и в прошлом. Вот уж кто точно любимец природы. Такси останавливается на территории базы отдыха, солнце игриво бликует на голубой поверхности реки, ветер треплет зеленую листву. Я хватаю пару пакетов из багажника машины, но успеваю сделать всего несколько шагов, прежде чем меня накрывает тенью.

– Давай помогу, булочка, – звучит глубокий голос с веселыми нотками. – Нечего тебе тяжести таскать.

На языке вертится десяток саркастичных ответов, но вместо этого я молча вручаю Артуру пакеты и возвращаюсь к машине, чтобы взять другие. За сегодня я сказала Молокову едва ли пару слов, не считая сухого приветствия. Это и есть мой план – максимум игнора, минимум эмоций.

Следующие пару часов проходят за подготовкой к празднику: разбираем продукты и напитки, украшаем беседку, расставляем посуду. Потихоньку подтягиваются остальные гости и тоже включаются в процесс, а к трем часам дня наша компания уже вовсю пирует. Играет музыка, дымит мангал, звучат шутки и тосты. Артур постоянно крутится где-то рядом, отпускает свои идиотские комментарии и пытается вывести меня из себя, но я держусь. Ничего другого и не остается.

– Эль, мы зелень забыли, – говорит Ульяна, колдующая над большой тарелкой с нарезанными овощами.

– Сейчас принесу, – отзываюсь я и направляюсь к двухэтажному деревянному коттеджу.

Захожу на кухню, достаю из холодильника полный пакет свежей зелени, но возвращаться к ребятам не тороплюсь. Перевожу дух, глядя на бассейн позади дома. Мелкая рябь ползет по глади чистой воды, и тут по спине так же пробегает волна мурашек. Чувствую его появление раньше, чем он дает о себе знать. Внутренний компас разворачивает стрелку, включаются магнитные силы. Я даже и не подозревала, в какого размера капкан угодила, до момента, пока не решила из него выбраться.

– Что происходит? – серьезно спрашивает Артур.

Кусаю губы, обдирая сухую кожицу. Дыхание замедляется, воля хрустит от тяжести намерения. Разворачиваюсь, глядя под ноги, и шагаю к выходу, только Молоков ожидаемо встает в проходе, преграждая путь.

– Пропусти.

– Сначала объясни, в чем дело, – кажется, я слышу нотки недовольного беспокойства, но не могу позволить себя обмануть. Реакция Артура не что иное, как детская обида на то, что его любимая игрушка сломалась.

– Не понимаю, о чем ты, – скучающе отвечаю я.

– Да ну? Булочка, я не слепой. Ты ведешь себя странно, и я хочу знать, почему.

Презрительно хмыкаю и поднимаю голову, впервые за сегодня прямо взглянув в его лицо. Электрический разряд приходится точно в солнечное сплетение, кровь быстрее бежит по венам. В голубых глазах Артура вызов и немного настороженности, в уголках губ прячется таинственная улыбка. Смотрю на него и не верю. Каждая черточка, родинка, темное пятнышко на коже, брови вразлет, изгиб ресниц – абсолютно все кажется красивым, но дело не только во внешности. Я жду, жажду услышать его голос, вступить в перепалку, обменяться угрозами и получить повод, чтобы хлопнуть его по плечу или пихнуть в грудь. Хочу коснуться, хочу, чтобы он наклонился ближе и прошептал мне любую муть, пришедшую ему на ум. Желаю вновь ощутить нашу, без сомнений, эксклюзивную связь, которая с большой вероятностью является таковой лишь для меня.

И как я раньше этого не замечала? Как могла так жалко обманываться? Влюбленность, прикрытая ненавистью, – это ж надо было так себя запутать. Впрочем, это легко объяснимо. Я состояла в отношениях, когда мы познакомились с Артуром, и не могла позволить себе влюбиться в кого-то, ведь была уверена, что уже питаю нежные чувства к Мише. Только любовь нельзя проигнорировать, с ней невозможно договориться и попросить отступить. Она приходит и клеймит, хочешь ты этого или нет. Не знаю, когда именно все случилось, когда интерес вырос до симпатии, а та, в свою очередь, мутировала в наваждение. Не могу знать, ведь ловко подменяла каждый из этапов противоположными чувствами с тем же радиусом поражения, наивно полагая, что это гарантирует безопасность. Надеялась никогда не разгадать загадку Сфинкса и остаться у входа в пирамиду, так и не узнав, что именно в ней захоронено.

– Я подумала о твоем предложении, – произношу степенно.

Артур замирает в ожидании и предвкушении, а я мысленно выстраиваю между нами стену толщиной в три кулака. Нет ничего хуже безответной влюбленности. Одиночная камера, где ты без конца утешаешь свое разрывающееся от боли сердце. Я должна спасти себя, должна защитить.

– Ответ – нет. Ничего не будет, – мой голос тверд и непоколебим. – Если хочешь, можешь прямо сейчас пойти и позвонить Ире или выйти на улицу и проорать во всю глотку, что мы переспали. Мне все равно.

Артур ничего не отвечает, лишь недоверчиво хмурится.

– И еще, – сурово продолжаю я, – с этого дня ты для меня не существуешь. Мне надоело, больше не интересно. Найди себе другую игрушку и резвись с ней, сколько влезет. Достаточно подробно все объяснила?

– Булочка, – сипло выдыхает Артур, а у меня звенит в ушах от этого дурацкого прозвища.

– Эльвира. Меня зовут Эльвира Токарева, – поправляю грозно. – А теперь… уйди с дороги!

Он отступает, пошатнувшись даже без тычка, и я резво выскальзываю из комнаты.

Удивительно, сколько времени и сил незаметно пожирает привычка. Объявив Артуру о завершении войны, стараюсь сосредоточиться на чем угодно, лишь бы не на нем, и поражаюсь, как много места занимали наши стычки и как здорово, оказывается, они меня развлекали. Теперь же приходится довольствоваться разговорами с девчонками, а в моменты, когда скука превышает отметку терпимого, залипать в телефоне. Зато Артур ни капли не страдает, и все благодаря Лике. Молодец девочка, своего не упускает. Она ходит за ним хвостиком, подносит бокалы один за другим, кормит ломтиками огурцов с рук и неустанно хихикает над всем, что бы он ни сказал. Что ж, флаги им в руки и барабаны на шеи. Меня это не касается, ничуть. Все, что я сейчас чувствую, даже не ревность, это ломка, но она пройдет.

Пару лет назад я подсела на мармелад в сахарной посыпке, не могла прожить и дня, чтобы не умять вечером пачку, а то и две. Это был ритуал счастья, награда за прожитый день. Только моя кожа этому не обрадовалась и очень прямо намекнула, что пора прекращать, усыпав щеки и подбородок болезненными воспалениями. Первую неделю после отказа от сладкого было тяжело, но я четко понимала, для чего и для кого все это делаю, а уже через месяц когда-то обожаемые мной мармеладки стали просто сладостями без каких-либо волшебных свойств. Дело было не в них, а в моем отношении, я сама наделила сладости сокровенной важностью. Многие так делают, придумывают ритуалы, верят в приметы, ждут чудес от обыденных вещей. Так же и с людьми: их роль в наших судьбах определена исключительно нами, они могут даже не догадываться о том, героями какого плана являются. Артур вот случайно попал в разряд основных, ввалился незаметно через черный ход, украл сценарий и безжалостно его испортил, но режиссер все еще я, а значит, мне решать, кто должен блистать перед камерой. Не он. Точно не он.

Вечер тихо прокрадывается на базу, солнце окрашивает реку багрянцем, зажигаются фонари. Ульяна с Костей, прихватив большую часть ребят, отправляются на берег, чтобы пофотографироваться. Я, не без труда открестившись от этой затеи, сажусь на одну из скамеек подальше от беседки. Там у мангала остались Артур, Лика и еще несколько человек. И если последних я бы еще вытерпела, то от Молокова стоит держаться как можно дальше. Его косые взгляды меня на лоскуты рвут.

– Эль, ты в порядке? – участливо спрашивает Гена и опускается рядом, оставив целомудренную дистанцию между нами.

– Да, в полном, – натянуто улыбаюсь я, глядя на непривычно гладкое лицо.

Гена сегодня заявился без своих фирменных усиков, чем поверг в шок добрую половину компании. Помня разговор с сестрой перед поездкой, я, разумеется, задала ей вопрос на этот счет, но Ульяна божится, что совершенно здесь ни при чем.

– Точно? Кажешься немного грустной.

– Просто устала, – беззаботно отмахиваюсь и сама иду в наступление, чтобы свернуть тему. – А ты чего фотографироваться не пошел?

– Я не слишком фотогеничен.

– Брось! Новый имидж тебе очень идет!

– Думаешь? – смущенно уточняет Гена и потирает местечко над верхней губой. – Я все еще здороваюсь, когда прохожу мимо зеркала.

Не могу сдержать смех, Гена тоже негромко посмеивается. Он действительно милый парень, добрый и внимательный. Если бы у меня была возможность усиливать чувства одной лишь мыслью, я бы с радостью выкрутила нашу дружескую симпатию на максимум, только… Издалека доносятся звонкий хохот Лики и басовитый гогот Артура, и мой взгляд непроизвольно тянется к мангалу, где эта парочка миленько воркует о чем-то.

– Эль, а можно вопрос? – Гена смотрит в ту же сторону, что и я.

– Задавай.

– Вы с Артуром что… поссорились? Или помирились? Даже не знаю, как правильнее сказать, учитывая специфику вашего общения.

– Кхм… – я сконфуженно опускаю нос и сцепляю пальцы в замок. – С чего ты взял?

– Ну-у-у… – неуверенно тянет Гена. – Это вроде как заметно. Обычно вы друг от друга не отлипаете, а сегодня все совсем иначе. Ни одной ссоры, ни одной драки, ни единого обещания утопить друг друга в реке или насадить на шампур.

– Ему бы пошла жженая корочка, – едко хмыкаю я.

– Согласен, – совсем не шуточно соглашается Гена.

Поворачиваю голову, удивившись такому жестокому заявлению. Гена смотрит на меня в ответ, и я замечаю тень непонятной обиды в его глазах.

– Ты меня прости, Эль, но вы так не вовремя решили прекратить ваши игры в войнушку.

– Почему?

– Потому что теперь у меня с Ликой нет никаких шансов.

– Ты меня, конечно, тоже извини, Ген, но вряд ли дело…

Он выгибает брови, и я замолкаю, быстро собрав все ниточки. Пока я отвлекала Артура, Лике было сложно к нему подобраться, теперь же этот молочный вертихвост целиком и полностью в ее распоряжении.

– Мне жаль, – тихонько вздыхаю, не зная, что еще тут можно сказать.

– Да ладно, это я так. Она все равно отшила бы меня, но я собирался хотя бы попытаться.

– Так попытайся. Зачем сдаваться у финишной черты?

– Не хочу портить ей вечер. Только посмотри, какая она счастливая.

Смотрю, но не уверена, что вижу то же, что и он. Только по-настоящему любящий человек может ставить счастье другого превыше своего. Лика многое упускает, но любовь редко предлагает выбор. К сожалению, а может, и к счастью, для кого как. Мое внимание вновь тянется к Артуру, он дурашливо пританцовывает, виляя бедрами, под восхищенные хлопки Лики. Они правда будут вместе? Как быстро? Начнут встречаться уже сегодня, проведут ночь в одной постели? Поспешно отворачиваюсь. До добросердечности Гены мне точно далеко, порадоваться за эту парочку я не смогу.

– И все же я удивлен, что вы с Артуром так резко отдалились, – как бы между прочим вворачивает Гена. – Что-то случилось?

– Ничего. Мы с ним и не были близки.

– Разве?

Не нахожусь с ответом, но от неловкого молчания спасает шум приближающихся голосов: кто-то кричит, уточняя степень готовности мяса, и Артур оповещает всех, что шашлык уже отправляется на стол. Мы с Геной поднимаемся со скамейки и пристраиваемся к веселой компании, направляющейся к беседке. Ульяна бросает на меня любопытный взгляд, а я в ответ корчу рожицу, которая означает «отстань, ничего интересного не произошло». Ребята усаживаются за стол, я тоже занимаю один из тяжелых деревянных стульев. Справа от меня сестра, а слева, где в другой день обязательно примостился бы Артур, оказывается Гена.

– Налетай! – объявляет Молоков, и я зачем-то поднимаю голову, столкнувшись с его сердитым прищуром. Артур смотрит то на меня, то на Гену, а после опускается аккурат напротив.

Стоит ли говорить, что под пристальным вниманием Молокова мне и кусок в горло не лезет? Выдерживаю около получаса и выхожу из-за стола под предлогом зова естественной нужды. Бреду к коттеджу, но внутрь не захожу, огибаю дом и сажусь на один из шезлонгов у теплого бассейна. Как же я устала, скорее бы этот день закончился.

Опираюсь на руки и запрокидываю голову, глядя ввысь. Звезды вдалеке от города всегда кажутся ярче, их так много, тысячи мерцающих точек. Они были свидетелями стольких романтичных моментов, наблюдали немыслимое количество признаний, слышали множество желаний. Может, и мне попросить их о чем-то? Есть ли смысл, или же все это просто красивая выдумка, очередная сказка, чтобы людям легче было мечтать? Первое, что приходит в голову: любовь и счастье. Базовый минимум, программа, вшитая у каждого на подкорке. Найти пару, найти человека, разделяющего твои взгляды и цели, восполняющего недостатки и усиливающего достоинства. Но почему это должно быть так сложно? Почему в мире так много случаев безответной любви? Несправедливо, досадно, только деваться все равно некуда. Если жизнь – это путь, без движения не обойтись. Все проходит, пролетает и забывается, а грядущие повороты дарят новые эмоции, новых людей и новые мечты. Главное – шагать, не застревать и не вязнуть в неудачах. Остановка значит только одно – крах, поэтому…

Позади слышится шорох медленных шагов, и я беззвучно цокаю, уверенная в том, что это Ульяна отправилась на мои поиски. Я тут пытаюсь настроить себя на лучшее, и компания мне пока ни к чему. Оборачиваюсь, но вместо сестры вижу Артура, ступающего по дорожке к коттеджу. Он держит руки в карманах, губы, на которых обычно играет ироничная ухмылка, напряженно поджаты. Не шевелюсь, не издаю ни звука в надежде, что Молоков меня не заметит, но он вдруг сворачивает с пути и шагает прямиком к бассейну.

– Так и знал, – Артур осуждающе качает головой, остановившись в паре шагов от шезлонга. – Ты действительно собираешься избегать меня?

– Именно так, – безэмоционально отвечаю я и встаю, чтобы поскорее убраться отсюда.

Артур делает порывистый шаг мне навстречу, заставляя остановиться. Его взгляд беспокойно мечется по моему лицу, и я показательно отворачиваюсь.

– Дай пройти, – прошу пока еще предельно вежливо.

– Я не собирался ничего и никому рассказывать, – невпопад объясняется Артур. – Просто неудачно пошутил.

«Как будто были случаи, когда ты шутил удачно», – на автомате парирую я, но теперь уже только мысленно.

– Ты никогда удачно и не шутил, – хмыкает он, почти в точности повторив мой непрозвучавший ответ. – Угадал?

Искоса поглядываю на Молокова. Образ самоуверенного балагура неожиданно сменяется на печального виноватого мальчишку. Будто ему и правда жаль, будто он тоже потерял нечто важное в моем лице.

– Булочка, прости меня. Я больше не буду, клянусь, – потерянно бубнит он. – Хочешь забыть все? Хорошо, мы забудем. Только не надо, не отталкивай меня. Пусть все станет как прежде.

– Как? – огорченно усмехаюсь я. – Споры, оскорбления и подколки? Ты будешь бесить меня, а я тебя, пока один из нас окончательно не свихнется и не прибьет второго? Этого ты хочешь?

– Если так ты снова будешь говорить со мной, то да, хочу.

– Что ты несешь?

– А что еще мне остается?! – Артур повышает голос. – Что еще мне сделать, а?! По-другому ты на меня даже не смотришь!

– Не смотрю? Не смотрю?! – визгливо выкрикиваю. – Ты издеваешься? Да куда ни глянь, везде ты! Я уже не знаю, где спрятаться, чтобы… чтобы не…

Задыхаюсь от негодования, путаюсь в мыслях и чувствах, что так и рвутся наружу. Все усилия коту под хвост, и снова этот Буренкин сын виноват! Неужели так трудно отстать от меня?! Сколько можно мучить?!

Артур приглядывается внимательнее и подступает еще немного ближе.

– Булочка, – нежно и осторожно зовет он.

– Прекрати! Прекрати меня так называть!

– Хорошо, – соглашается он, медленно вытягивая руки. – Эля, я… мне нужно сказать…

– Нет! – обрываю грубо. – Я не собираюсь слушать! Оставь меня в покое! Понял?! Иди и дальше тусуйся с Ликой или с кем-нибудь еще, мне плевать!

– А чем займешься ты? – злобные нотки, что так похожи на ревность, просачиваются и в его голосе. – К Гене побежишь?

– Тебе-то какая разница?!

– Большая! – гремит Артур. – Я почти вечность ждал, пока ты расстанешься с этим затупком Мишей, потом еще, чтобы могла спокойно пережить разрыв. И ради чего? Чтобы посмотреть, как ты снова выбираешь какого-то идиота?!

– Идиот здесь только один, – цежу я, ощетинившись.

– Ну так и выбери меня! – Артур дергано разводит руки в стороны, а его крик распадается на призрачные блестки, что плавно покачиваются в вечернем воздухе, оседая прямо на наши головы и плечи.

– Ты совсем сдурел? – хрипло произношу я, опасливо ступая в сторону. – Сколько ты выпил?

– Это здесь ни при чем.

– Ладно, – скованно киваю и продолжаю обходить Артура. С ним что-то не так. Не знаю, что именно, да и не хочу, если честно.

– Снова сбегаешь? – презрительно хмыкает он. – Как и тогда, в воскресенье. Ты обнимала меня, целовала. Шептала мне «да». Мне, а не кому-то другому. Ты звала меня по имени и совершенно точно понимала, что происходит. Что это было, Эля? Скажи мне, потому что я уже совсем запутался.

– Я объяснила.

– Месть Мише? Не верю. На тебя это не похоже.

– Как будто ты меня знаешь, – фыркаю я.

– Знаю, – уверенно заявляет он. – Ты кажешься холодной, собранной и чересчур рассудительной, но на самом деле ты взрывная и яркая девчонка. Тебе нравится спорить, но не ради победы, а чтобы узнать что-то новое. Любишь кислые соки и сладкое вино. Мысленно напеваешь какие-то песенки, пока занята монотонным делом, и поэтому частенько покачиваешь головой, слушая свое внутреннее радио.

Окружающие звуки затихают: ни гомона голосов, ни шороха листвы. Артур становится передо мной спиной к бассейну и продолжает завораживающе чувственно:

– Ты кусаешь губы, когда нужно собраться с силами, прячешь улыбку, почесывая нос, если не хочешь показывать, что тебе весело. Таешь от поцелуев в шею, предпочитаешь держаться не за руки, а цепляться указательными пальцами. У тебя три родинки ниже затылка в виде равнобедренного треугольника, а еще ты… ты умеешь смотреть так, будто держишь в руках разрывную гранату, а целуешься, словно очищаешь душу. Я знаю тебя, булочка. Не все, но многое. И хочу еще больше.

– Зачем ты… – мой голос садится от волнения и пугающего трепета. – Зачем ты все это говоришь?

– А ты подумай. Попробуй догадаться.

Артур опускает голову, обессиленно прикрыв глаза. Ему в спину бьет голубоватое свечение, отражающееся от воды бассейна. С трудом сглатываю, собирая по крупицам то, что безжалостно пыталась расколотить и стереть в пыль последнюю неделю. Держу в руках горсть осколков, которые удивительным образом превращаются в бриллианты. И мне страшно. Действительно страшно, что они окажутся подделками, а если и нет, то я не смогу сберечь их, не смогу сохранить. Поднимаю руки, кладу ладони на твердую грудь, ощущая, как бешено колотится сердце Молокова. Точно как и мое.

– Ну как? Есть идеи? – спрашивает он.

– Одна, – отзываюсь я и толкаю, что есть сил, да вот только сама отступить не успеваю.

Артур обхватывает меня, и мы вместе летим прямиком в бассейн, погружаясь с головой в теплую воду. Одежда мигом тяжелеет, тянет на дно, кожу щекочут мелкие пузырьки воздуха, но в следующий миг, я уже могу вдохнуть полной грудью. Артур держит меня на руках, широко улыбаясь.

– Сказал же, я неплохо тебя знаю. Маневр был предсказуемым.

– Это не имеет значения, – упрямо мотаю головой. – Отпусти.

– Ты не слишком хорошо плаваешь, – напоминает он.

– Здесь не глубоко.

– Да? А я вот тону, – говорит Артур, обнимая меня крепче, и я зачем-то тоже сильнее стискиваю его плечи. – Дай мне шанс. Один шанс.

– У нас ничего не получится.

– Откуда тебе знать?

– Оттуда, что мы не можем и пять минут пережить без баталий.

– Мы перестроимся, – уверенно заявляет он и добавляет, хитро улыбаясь: – Да и наши баталии меня только заводят.

Обескураженно хлопаю мокрыми ресницами. Неопределенности и сомнения жгут нервные клетки, но в самом ярком костре пылают чувства.

– Что скажешь, булочка?

– Ну почему… – я легонько бью своим лбом о лоб Артура, – почему ты зовешь меня именно так?

– Потому что больше всего в этом мире я обожаю маковые булки.

– И при чем здесь я?

– Их и тебя.

Признание на мгновение вышибает дух из тела, где я парю на облачке чистой и ничем не омраченной радости. Покусываю губы и, наконец, решаюсь. Пусть звезды смотрят, пусть запомнят еще одну историю любви, услышат еще одно признание.

– Артур, – зову смущенно и с трудом узнаю собственный голос.

– Да?

– А ведь молоко и булочка – хорошая пара.

– Еще какая, – шепчет он, потянувшись к моим губам, но я шустрее.

Целую Артура первой, смело и честно заявляя о своих истинных чувствах. Тихо плещется вода, звезды разгораются ярче, чтобы ничего не упустить и не потерять во тьме ни единой искры. Мне бы тоже этого не хотелось, ведь что-то должно освещать наш дальнейший путь.

Очередной день знаменитого музыканта.

Будто рекламный слоган, да? Призыв для начинающих артистов участвовать в кастинге «Американ Айдол»[3] или заплатить агентству-конвейеру. В любом случае звучит как мечта. Меня поймет каждый подросток, который смотрел MTV и хотел быть на месте вокалиста популярной рок-группы. Я знаю, о чем говорю. Я был таким мальчишкой. С двенадцати лет держал в голове мечту переехать из пригорода Айдахо в Калифорнию и завоевать музыкальный олимп.

Что ж, мне это удалось. В свои двадцать два я на вершине.

– Ай! – я дернулся и вынырнул из мыслей, когда ассистентка оттянула прядь, чтобы вылить мне на голову половину баллона лака.

Не знаю, зачем агент потребовал покрасить одну прядь в белый. Остальные мои волосы имели черный оттенок, тоже крашеный – я давно не помню, какого цвета мои натуральные волосы. Кажется, каштановые. Также я не помню, какая моя кожа под слоем сценического грима. Есть ли у меня шрамы? Родинки? Глаза постоянно меняли оттенок из-за линз, а татуировки на теле я видел лишь по вечерам, когда ложился спать: в остальное время их щедро замазывали, чтобы на фото и видео картинка выглядела «гламурнее».

Никогда бы не подумал, что самым большим испытанием в карьере музыканта станет не плотный график съемок, не перезапись припева по сотому кругу и даже не девятичасовой перелет на Гавайи по причине того, что у нас резко отказал двигатель, а всего-то – поддерживать имидж. Ерунда. Но мои мечты стать рок-звездой рассыпались в пыль. Меня заметил агент лейбла, выпускающий бойз-бэнды и поп-звезд, он сразу объяснил правила игры: либо я выполняю, что он говорит, либо иду на все четыре стороны. Менеджер обещал, что это только на первое время, пока мы не укрепим мою репутацию в медиасфере, а потом он посмотрит, на что я способен, но тексты, написанные моей рукой, так и пылились в ящике.

– Рокки, ты помнишь, что завтра программа «В гостях у Мелен Торн»?

Меня зовут Рикардо, но для творческой карьеры мне предложили выбрать псевдоним. Вернее, выбрали за меня. В этом есть какая-то злая ирония – быть «Рокки», но исполнять поп-музыку.

Я повернулся.

Вот и он. Марк Дерн. Поправляет галстук и смотрит исключительно в свой планшет. Интересно, помнит ли он, как я выгляжу? Очередная его марионетка. Или в те редкие минуты, когда взгляд агента падает в мою сторону, он видит огромный значок доллара, а не живого человека?

– У Мелен? – переспросил я, а когда выпрямился, почувствовал дискомфорт – теперь досталось моим яйцам: стилист выбрала чертовски узкие брюки.

Ослабив ремень, я проворчал:

– Та женщина домогалась меня на «Мет Гала»[4]!

Марк демонстративно закатил глаза.

– Всего-то прижалась ради пары фотографий. Не привык? У тебя безумные фанаты!

Агент ответил на звонок и покинул гримерку, а я задумчиво сжал переносицу. Своих поклонников я любил, но среди них попадались особые кадры – вместо концертов им следовало посетить прием у психиатра. Неделю назад мне пришлось переехать в другой дом, потому что одна девчонка пробралась в спальню и украла трусы. Все бы ничего, но она оставила в ящике «бомбу-вонючку», чтобы, цитирую, «никто больше не трогал белье Рокки!» То, что я тоже не могу касаться своих вещей и ходить по спальне без противогаза, она, разумеется, не учла.

– Готов? – Марк вернулся с дежурной улыбкой на губах. Профессиональная, пофигистичная вежливость, от которой у меня сводило зубы. – Идем, после фотосессии нужно дать интервью на радио.

– Когда мы поедем в студию звукозаписи? – спросил я, поправляя рубашку, из-за блестящего лосьона ткань липла к груди.

Вопрос был проигнорирован, и я застыл, прожигая агента взглядом.

– Ты обещал, что послушаешь мой материал.

Марк задумался, щелкнул пальцами.

– Позже, Рокки, – он толкнул меня в спину, чтобы я шел быстрее, – твои песни никуда не денутся.

– Но мы записываем новый альбом… сейчас самое время…

– Ладно, ладно, – Марк нетерпеливо замахал руками, – вечером приеду.

Разумеется, он не приехал.

У меня болела голова от фотовспышек и нудного ведущего радиостанции – я слышал заданные им вопросы миллион раз. Все ответы заранее согласованы, и в них не было ни слова правды. Но я все равно, как обычно, выложился на сто десять процентов, приободрив себя мыслью: вечером агент одобрит мою песню и позволит добавить ее в альбом.

Ага, конечно. Марк опять сослался на неотложные дела, лишь напомнил: завтра я должен быть на шоу той сорокалетней извращенки. И она не просто «прижималась» для фото, она трогала меня везде! Ненормальная. Там, где я вырос, за такое могли и руку сломать, но здесь… в шоу-бизнесе… от коллег я слышал истории похлеще.

Постукивая карандашом по столу, я сидел в небольшой студии звукозаписи на окраине Лос-Анджелеса. Мне нравилось сбегать от суеты большого города. Здесь творили инди-музыканты: бедные, но свободные.

Год назад, когда я заключил контракт с лейблом, то подумал, что выиграл золотой билет. Но меня все чаще посещали мысли начать с нуля или закончить музыкальную карьеру. Я отработал средства, вложенные лейблом в дебютный альбом, а на вторую пластинку условия были мягче, и неустойка покрывалась дополнительным туром по городам Америки. Я мог уйти, меня бы заменили другим смазливым парнем, но… от подобной мысли внутри пробегал холод, а слова агента эхом звучали в голове: «Без лейбла ты никто».

Раздался стук в дверь. Я подскочил и едва не запутался в длинных проводах профессиональных наушников. Кинув их на пульт сведения звука, я ринулся к двери. Марк все-таки притащил сюда свою задницу?

– Привет, мелкий!

На пороге стоял мой старший брат – Диего. Он работал графическим дизайнером и путешествовал по миру с женой-писательницей. Когда Диего возвращался в Америку, то старался проводить все свободное время со мной. Но в последний год мы увиделись от силы раз десять из-за моего плотного графика. Я обнял брата и забрал у него пластиковую бутылку колы.

Диего открутил крышку своего напитка, отхлебнул и спросил:

– Как дела? Решился предложить агенту песню?

Ага, если бы был какой-то толк… Я сел на табурет, открыл бутылку и сразу сделал глоток. Пузырьки газировки приятно щекотали небо.

Брат ждал. Он никогда не давил на меня, но я видел, как он беспокоился. Мы давно упорхнули из родительского гнезда, но Диего все равно считал себя ответственным за меня. Он провел ладонью по волнистым каштановым волосам и ткнул меня в плечо.

– Ну? Твои песни крутые!

– Не думаю, что это так, – признался я и сделал новый глоток. – Марк опять скажет: мои песни не подходят в наш репертуар. Он говорил так весь первый год и поэтому не допускал меня к дебютному альбому, – я снова отпил из бутылки, – до записи треков, разумеется. Вряд ли что-то изменилось теперь. – Прежде чем Диего возразил, я добавил: – Кого я слушаю? Твой плейлист на девяносто процентов состоит из саундтреков видеоигр!

– Остается еще десять, – парировал брат.

– Еще десять – саундтреки кинофильмов.

В ответ он недовольно запыхтел.

Диего встал, выпрямился. Я проводил его взглядом: брат коснулся стекла, за которым скрывалась комната вокалиста, стряхнул пыль с гитары, провел ладонью по клавишам пианино.

Я вздрогнул – давно не слышал звуков живой музыки вне записи песен. Мне говорили, что нужно петь, и я повторял чужие строчки. К своему творчеству я перестал возвращаться, а в студию приезжал просто так, будто в убежище. Какой смысл творить? Мне не разрешалось публиковать свои песни в сеть – плохо скажется на имидже поп-звезды, – и я потерял всякую мотивацию. Зачем писать новую музыку, если ее никто не услышит, кроме брата. Но я давно перестал воспринимать его мнение всерьез – когда мне было два, по словам мамы, он хвалил мои рисунки из фекалий…

– Сходим завтра на бейсбол? – вдруг спросил Диего. – Я достал билеты. Как в старые добрые времена.

До того дня, пока Диего не уехал в колледж, мы каждую субботу ходили на матчи: брат покупал мне хот-дог, а я всегда болел за проигравших. «Невезучий Рикардо, все команды надеются, что ты будешь не на их стороне», – подтрунивал Диего. Я уже хотел согласиться, но вспомнил наставления агента. Завтра у «Рокки» планы.

– Я должен быть на вечере… – скулы свело, и я запнулся, глядя в темные глаза брата – в них тлела надежда, – у одной мерзкой богатой дамы.

– Звучит действительно мерзко.

– Это шоу-бизнес, детка, – процитировал я своего агента. – Уходишь?

– Да, только в туалет забегу. На связи!

Наверное, Диего расстроился, поэтому предпочел быстро уйти.

Я помахал ему на прощание, допил колу и лег на диван. Пружины впились в поясницу, вызвав злые слезы. Мне так сильно захотелось снова стать беззаботным подростком с безумными мечтами. Карьера музыканта тогда казалась мне несбыточной мечтой. Если бы я не подписал контракт с лейблом, был бы я счастливее?

На улице стемнело, а тишину нарушали только сирены полицейских машин в соседнем квартале. Я открыл глаза, потянулся, взъерошил волосы. Пустая бутылка из-под газировки упала мне под ноги на ворсистый ковер. Хорошо, что сегодня никуда не нужно. После короткого сна у меня всегда дезориентация, будто я остался один во всем мире или попал в другое измерение. Голова слегка болела.

Выкинув бутылку, я пару минут играл на пианино и в итоге решил пройтись. Вдали от Голливудских холмов можно погулять без маскировки, но я все равно надел кепку и схватил солнечные очки. Повертел их и кинул обратно на стол. Только идиот будет ходить после заката в солнечных очках. Идиот или знаменитость.

Я застегнул кожаную куртку и спустился вниз. Дул легкий весенний ветерок, он ерошил пряди, что выбились из-под кепки. Пару минут я стоял на крыльце, наслаждаясь спокойствием. Прохожих не было, в столь поздний час они либо спешили домой с работы, либо ужинали в компании родных и близких. Ужин… Как давно я ел спокойно? Не на бегу между съемок? Не в компании моей команды? Еда была топливом, а раньше, дома, это были ритуал и повод собраться всем вместе. Я представил, что сейчас мог бы есть тако или чуррос, заботливо приготовленные мамой блюда мексиканской кухни, обсуждать с отцом успехи в школе, а с братом – бейсбол. В горле запершило, и я прокашлялся. Мне не хватало семьи в новой, звездной жизни, но еще сильнее я грезил о родственной душе. С удовлетворением инстинктов проблем не было, но, романтик по натуре, я мечтал найти ту, кто понимала бы меня без слов и с кем я мог бы разделить радости и невзгоды. Даже редкий свободный вечер я проводил в одиночестве.

Вдруг я почувствовал, как кто-то толкнул меня в плечо, легко, но ощутимо. Я обернулся и заметил нарушительницу моего спокойствия. Мимо пробежала девушка в дутом бомбере темно-зеленого цвета. Ее длинные светлые волосы виднелись из-под черной кепки, а на спине болтался рюкзак. Я посмотрел ниже: короткое бордовое платье, голые ноги, кроссовки. Молодая, красивая и беспечная. Зря гуляет в такой час. Надо бы проводить ее до дома, как следовало поступить джентльмену, но я не джентльмен. Я знаменитость, которой нельзя покидать свой особняк после двенадцати, будто я гребаная Золушка.

После незнакомки остался шлейф духов с нотками шоколада и фиолетовый кошелек с брелоком в форме сердца.

– Эй! – позвал я, но девушка уже скрылась за поворотом.

Не думая ни секунды, я поднял кошелек с асфальта и побежал следом. Огляделся. Настолько привык к шуму центрального Лос-Анджелеса, что район казался вымершим. Я заметил беглянку у местного «Волмарта»[5]. Она не спешила и спокойно разглядывала витрину супермаркета.

– Ты забыла, – я сунул ей в руки кошелек.

Опустив голову, старался не смотреть на девушку, чтобы и она не смотрела на меня – вдруг узнает? На секунду я прикинул: забавно было бы позвать ее на кофе. Но мои планы разбились о возможные скандальные заголовки на портале TMZ[6], сплетни и, конечно, недовольство агента.

– Спасибо, – ответила девушка на выдохе, – ты спас меня. Если бы кто-то нашел мои водительские права, мне бы не поздоровилось, – она усмехнулась, но в смехе сквозило напряжение. – Представляю, как разозлился бы Марк, если бы мой айди и неудачная фотка утекли в сеть.

Ее смех звучал подобно хлопушке в темноте: громкий, живой, завораживающий. Секунду я наслаждался ее голосом и вдруг нахмурился.

Марк? Нет, совпадение. В Америке тысячи Марков, мой агент не особенный. И все же я ненавязчиво уточнил:

– Твой парень?

– Хуже, – лаконично ответила она и, прежде чем я начал беспокоиться, уставилась на витрину.

Я проследил за ее взглядом. Теперь мне следует беспокоиться. Журналы с моим лицом заполонили полку: сквозь прозрачное стекло можно было легко рассмотреть и сопоставить внешность поп-звезды Рокки и парня, который вдруг нервно начал теребить козырек кепки.

Пора уходить. Приятное знакомство могло перейти не только в романтичное свидание, но и, а скорее всего так и будет, в огромные проблемы. Я развернулся.

И замер.

Незнакомка приоткрыла пухлые губы и… начала тихо петь.

Мою песню.

Никто, кроме брата, не слышал «Мелодию», а ему я пел вживую, он никак не мог дать послушать ее какой-то девчонке, да и зачем. Полный бред.

– Откуда ты знаешь эти строчки?

Она повернулась, словно только что заметила мое присутствие, а я впился в нее взглядом. Красивая. Большие карие глаза, густые темные брови, пара веснушек на щеках, пухлые губы и родинка на подбородке. У ее лица, среди пепельных волос, выделялась черная прядь. Незнакомка – моя противоположность? Внешне – да. Я – загорелый, она – бледная, я – высокий и спортивный, она – худая и миниатюрная, я – темноволосый, с белой прядью, она – с точностью до наоборот.

Я мотнул головой.

– Откуда тебе известна моя песня?

– Это моя песня, – ответила незнакомка, ничуть не смутившись. – Я выпускаю в пятницу свой новый сингл. Нравится?

– Твоя песня?!

Я ничего не понимал.

Марк втихую продал мою песню неизвестной певице? Зачем? Он всегда говорил, что репертуар «недостаточно хитовый», а в последние месяцы и вовсе отказывался слушать мое творчество.

– Конечно, моя, – девчонка вздернула подбородок. – Посмотри, – она указала на витрину, и когда я повернулся…

Журналы с моим лицом исчезли. Теперь на всех обложках… она. Если до этого девушка казалась красивой, то на снимках незнакомка была сногсшибательной. Макияж подчеркивал тонкие черты ее лица, волосы уложены крупными волнами, а взгляд… Ей будто принадлежал весь мир. Я прочитал заголовок:

– Ты певица?

– Тс-с! – Табита приложила палец к пухлым губам. – Тихо! Вдруг где-то прячутся фанаты. – Она огляделась и облегченно выдохнула.

Я завис. Что происходит? Я не проснулся? Ущипнул себя за руку. Больно. Зажмурился, вновь открыл глаза – Табита смотрела на меня, слегка склонив голову. Она подошла ближе, стиснув лямку рюкзака.

– Парень, все нормально? Позвонить кому-то?

– Ты… не узнаешь меня?

Табита нахмурилась.

– А должна?

– Ну… Я… как бы… знаменитость. Рокки. Слышала?

Она помотала головой.

– Нет. Забавное имя. Играешь рок-н-ролл?

– Я поп-звезда, – мои слова звучали по-идиотски, словно мне пять лет и я утверждал, что летал в космос. Хмурясь, выдавил: – Я никогда о тебе не слышал! И журналы впервые вижу! Ты из Европы?

– Нет, я из Миннесоты, – Табита скрестила руки на груди. Ее взгляд стал насмешливым. – Рокки, я понимаю, в Лос-Анджелесе хочется быть звездой, даже если записываешь свои «хиты», – она изобразила кавычки пальцами, – на помойке, – указала на студию звукозаписи и посмотрела на меня. Ее следующие слова ударили под дых: – Я никогда о тебе не слышала.

Никогда.

Она не из Миннесоты. Она из пещеры, черт возьми!

Фыркнув, я достал из кармана мобильный. Сейчас докажу ей, кто из нас прав. Я вбил свое имя в поиск и… ничего. Мои социальные сети пропали. Даже страница в гребаной «Википедии» исчезла! Недоверчиво поглядывая на незнакомку, я вбил в поиск ее имя. Браузер запестрил ссылками, фото, видео. Я открыл первую ссылку и увидел: она поет на сцене. Пробежался глазами по статье. Закрыл.

Табита Кларк. Певица. Ее агент… Мой агент! Марк!

Ну, Рикардо, хотел перестать быть знаменитым? Кажется, получилось.

– Я не верю в этот бред, – прорычал я и направился в магазин. – Добрый вечер, – обратился к продавцу «Волмарта». – Где журналы с моим лицом? Только что они были там.

Парень посмотрел на меня как на сбежавшего из психбольницы.

– Чувак…

– Да ладно, мать твою, – я подошел к стойке с прессой и начал раскидывать журналы. Табита Кларк насмешливо улыбалась мне с глянцевых обложек. Безумная девчонка заплатила продавцу, чтобы побыть знаменитой. И в интернете… кому-то… тоже заплатила. Да. Или выкрала мой телефон.

– Можно мобильный? – я протянул руку.

Кассир отпрянул и сказал:

– Парень, ты не похож на грабителя, но я все равно вызову полицию. Выметайся!

Я оглядел маленький супермаркет. Посетителей немного, всего пять человек, и они смотрели на меня с любопытством. Среди них две юные девушки. Идеально. Возраст моих фанаток.

– Привет, – я попытался говорить дружелюбно, но, вероятно, походил на маньяка, и девушки выпучили глаза. – Вы знаете меня, да? Я певец Рокки. «В танце неба будем вместе», – напел я свой последний хит.

Подростки закричали и ринулись прочь из магазина. Кассир тем временем набирал чей-то номер. Другие посетители перешептывались. Воздух сгустился. Пот побежал по моей спине. Время валить, пока они не начали снимать мой нервный срыв.

Я покинул магазин, и ветер немного остудил пыл. Что происходит? Полный бардак. Нельзя пить газировку перед сном, что за чушь мне снится из-за сахарной бомбы в крови, да и проснуться никак не получается. Оперевшись ладонями в колени, я нагнулся и попытался отдышаться. Все нормально. Я не сумасшедший. Я не…

Когда я выпрямился, то увидел Табиту. Она стояла, прислонившись спиной к стене. Ее надменная улыбка выбила из моих легких весь воздух.

– Ты, – я приблизился к ней, – не знаю, кто ты такая. Но это моя песня.

– Да? – она склонила голову. – Докажи.

Я открыл и закрыл рот. Она издевается!

Табита повернулась и пошла в сторону небольшого парка.

Я последовал за ней. Иррационально. Мне бы бежать со всех ног домой, в полицию, а иду за едва знакомой девчонкой. Но во снах мы часто делаем что-то нелогичное, верно? Я настолько привык ничего не решать в своей жизни, что смиренно шел за Табитой.

– Ты мечтал стать обычным парнем? – спросила она и мягко улыбнулась. – Поздравляю, Рикардо! Твое желание сбылось.

– Что ты можешь знать о моих желаниях, выскочка?

– Я тоже загадала желание – стать знаменитой, – спокойно ответила Табита. Она остановилась у входа в парк. – И прошу не обзываться. Только я знаю, как вернуть все назад.

Отлично. Мое будущее зависит от какой-то девчонки.

– Значит, мы поменялись местами? – недоверчиво уточнил я.

– Получается, так.

Табита шла вдоль дорожек вглубь парка. Листья шелестели на ветру, а свет фонарей играл бликами на асфальте. Часы у входа показывали одиннадцать вечера, вокруг безлюдно, но я все равно озирался. В отличие от моей новой знакомой – она-то была спокойна. О да, Табите только предстоит привыкнуть к постоянной слежке и контролю каждого ее шага. В носу не поковыряешь. А я теперь могу… что угодно могу, и прессе плевать. Это же классно? Следуя за Табитой, я пытался разобраться в своих мыслях.

Да, я говорил, что устал от звездной жизни, и меня не устраивает быть певцом-марионеткой, и я мечтаю вернуться в прошлое, но… У людей часто дерьмовое настроение. Нам время от времени надоедает даже любимое дело. Мы выгораем. Устаем. Жалуемся. Но, стиснув зубы, идем вперед. Если я дал слабину, это не значит, что я готов подарить все, заработанное потом и кровью, кому-то другому.

– Почему ты?

– Я смелее тебя, – пожала плечами Табита. Она подняла строительную ленту и прошла на детскую площадку, спрятанную от остальных частей парка ветвистыми кронами деревьев. Идеальное место, чтобы спрятаться. Перестать быть собой. Выдохнуть. Перезагрузиться.

То, что мне нужно. Разберусь со всем утром. Возможно, не такая уж и плохая идея – побыть обычным парнем в компании симпатичной девушки?

Но я медлил. Разве нам можно на закрытую территорию?

Но Табита словно не задумывалась о таких вещах. Она делала то, что хотела, а не то, что было правильно. Подтверждая мои размышления, Табита сказала:

– Я заняла твое место, потому что не боюсь выпускать свои песни.

– Это не твои песни.

– В новой реальности их написала я.

Ругнувшись, я пропустил сквозь стиснутые зубы воздух, поднял ленту и тоже прошел на площадку. Что-то внутри меня дрогнуло, когда я нарушил правила, но следом тело охватило теплое, давно забытое чувство. Смелость. Когда-то давно я уехал на автобусе в Калифорнию, пел на городской площади, бегал от полицейских по торговому центру… Сейчас я опасался даже посмотреть на кого-то не так.

– Тебе нечего терять, – наконец ответил я, уязвленный. – У тебя ничего нет, а я работал ради этой карьеры, ломал себя, испытывал…

– Всегда есть что терять, – философски заметила Табита. Она села на качели, оттолкнулась от земли и взмыла в небо. – Если хочешь взлететь, не бойся упасть, – ее кепка улетела на землю, волосы растрепались, их будто подхватил ветер, играя с волнистыми прядями, – а рядом всегда будут те, кто подхватит тебя.

Опустив плечи, я сел на соседние качели. Забавно, пока моя новая знакомая не боялась сделать «солнышко» на ржавых цепях, я, крепко, до побелевших пальцев, сжимал пластмассовое сиденье.

– Расскажи мне, – Табита затормозила, ее кроссовки подняли облако пыли, – каково это – быть звездой? – темные глаза блеснули в лунном свете.

– А ты не знаешь? – я помахал телефоном перед ее лицом.

– Конечно, не знаю! Я только сегодня поменялась с тобой местами. Понятия не имею, что мне делать.

Секунду я смотрел на нее, надеясь, что она рассмеется, но уголки пухлых губ не дрогнули. Зато бровь поползла вверх в немом вопросе.

Я пожал плечами.

– Думаю, твои голосовые связки помнят мелодии, а губы – слова. Тело… – я сглотнул, неосознанно окинув взглядом ее фигуру, – твое тело обязано знать танцевальные движения.

От легкого ветерка бордовое платье приподнялось, демонстрируя стройные бедра. Я снова сглотнул и отвел взгляд. О чем ты думаешь, Рик?! Хватит пялиться! Лучше соображай, как выбраться из дебильного сна!

– Позвоню своему брату, – решил я и набрал номер Диего.

Хватит. Не собираюсь потворствовать сиюминутным желаниям. Не собираюсь хотеть девушку, которую не вспомню наутро. Будь она настоящей, между нами все равно не могло быть ничего серьезного в силу обстоятельств – моей карьеры. И почему я не догадался позвонить брату раньше? Диего найдет объяснение происходящему безумию и вытащит меня из передряги. Он всегда так делал до моего переезда в Лос-Анджелес.

На том конце провода тянулись гудки.

– Черт, – я выругался и убрал телефон в карман.

Все то время Табита медленно раскачивалась на качелях.

– Вы с братом близки? Не представляю, что будет со мной из-за карьеры певицы. Я каждый день созваниваюсь со своей старшей сестрой.

И тут мы зеркальны. Я прикусил внутреннюю сторону щеки, тихо выругался. Мне жаль Табиту. Она не знала, во что ввязывается. Не представляла, какую цену придется заплатить.

– Ваши часовые пояса не будут совпадать, а в студии или в спортивном зале ты будешь уставать так сильно, что в конце дня сил хватит только включить сериал и вырубиться. Со стороны знаменитости выглядят баловнями судьбы, но те, кто бывал по ту сторону экрана, знают нашу действительность: ни семьи, ни друзей, ни любимого человека. Однажды ты просыпаешься… и ты один.

Табита встала и подошла ко мне.

Ее глаза блеснули, а нижняя губа задрожала. Казалось, она впервые задумалась о такой изнанке жизни селебрити. Переминаясь с ноги на ногу, Табита выдохнула:

– Рик, я очень тебе сочувствую. Звучит грустно.

Она вытянула руку и коснулась моей ладони. Сжала пальцы, посылая по телу незнакомые электрические заряды. Я перехватил тонкое запястье и прижал к своей щеке, согреваясь ее близостью, ее поддержкой. Меня давно никто так не касался.

Мы замерли на минуту.

Где-то вдали засигналил автомобиль, и Табита отскочила на два шага. Она неловко поправила ремень рюкзака, а я нагнулся и поднял ее кепку. Отдал, попытался улыбнуться. Волшебный миг лопнул, как мыльный пузырь, но я сохранил внутри себя подаренное тепло.

– О чем задумался?

– Как мне повезло, что я больше не звезда.

Табита хмыкнула. Она снова вернула себе уверенность и саркастичность. Плюхнувшись на круглую карусель, спросила:

– Неужели не было плюсов?

Я встал, подошел к ней, сел рядом и задумался.

Окутанный ароматом сладких духов, опьяненный свободой, я вспомнил давно забытую радость, когда только попал к агенту. Заветное подписание контракта. Запись альбома с профессиональными музыкантами. Гордость в глазах родных. Выступления перед тысячами фанатов. Музыкальные фестивали. Гастроли. Путешествия. Автограф-сессии.

И опустошение, когда мою песню вновь не приняли.

– Сейчас бы я сделал все по-другому, – сказал я. Мне хотелось уйти от грустных мыслей, поэтому я спросил: – Споешь мне? Хотел бы я услышать голос той, кто встанет на мое место.

Пару секунд Табита размышляла.

– Сначала помоги мне разучить танец. Кажется, у меня амнезия.

Я посмотрел на нее исподлобья. Серьезно?

– Пожалуйста, – она мило надула губы, – ты же не хочешь, чтобы я опозорилась на сцене?

– Возьму билет в первый ряд.

Табита стукнула меня кулаком в плечо.

– Все знаменитости бездушные?! Ты…

Она осеклась, когда я встал напротив. Приоткрыла рот, провела языком по верхней губе, и воздух между нами сгустился. Нас тянуло друг к другу, или просто у меня давно не было постоянной девушки. Чтобы мысли не завели в опасное направление, я холодно ответил:

– Только те знаменитости, у которых забирают их жизнь.

– Но ты хотел этого! – топнула ногой Табита.

– Ладно, – проще согласиться, чем терпеть ее уговоры.

Я встал за спиной Табиты, опустил руку под ее бомбер и накрыл ладонью талию. Пальцы коснулись поясницы – там, где за тонкой тканью платья горела кожа. Я коротко вздохнул. Давно я не прикасался к девушке… Не на сцене, во время танцевального номера, не по сценарию в музыкальном клипе и не после шумной тусовки в отельном номере, а в тихой, приятной обстановке, без всякого подтекста.

– Извини, – я понял, что слишком долго стоял и трогал ее.

– Все в порядке, – голос Табиты звучал хрипло. – Продолжай.

Я повел ее в танце: помогал правильно ставить руки и ноги, показывал, как повернуть голову, кружил, приподнимал над землей. В финале наклонил, придерживая за талию, как наклонял свою партнершу тысячу раз на сцене, но сейчас все было иначе. Сердце ускорило ритм, жар прилил к лицу. Остальной мир отошел на второй план. И был ли мир вообще? В моем сне.

Именно эта нереалистичность придала сил. Терять нечего. Думать незачем. Я устал сдерживаться: как глупо жить по правилам в созданной мной реальности! Поэтому я наклонился и поцеловал Табиту. Едва уловимо коснулся ее губ, и она замерла. Секунду спустя ее руки крепче обхватили мою шею, а рот призывно открылся. Не размыкая поцелуй, я сел на карусель. Табита оказалась сверху. Ее пальцы зарылись в мои волосы, скинув кепку, обнажив душу. Табита жалась ко мне, ерзала, будто пыталась слиться, и я гладил ее по спине и плечам.

– Этот сон нравится мне все больше, – просипел я.

Табита застенчиво улыбнулась. Ее щеки покраснели, губы припухли.

– Кхм, спасибо, я запомнила танец, – сказала она, неловко слезая с моих колен. Табита оперлась спиной о сиденье карусели и внезапно спросила: – Спой лучше ты для меня. Пожалуйста.

– Спеть для тебя? Все-таки ты фанатка, – горькое разочарование дрожью скользнуло по позвоночнику, как бы я ни пытался придать голосу веселый тон. – Табита…

– Нет, – она покачала головой. – Не твои хиты. Я уверена, они прекрасны, но я хочу услышать песню, которую ты написал. «Мелодию».

– Зачем? Хочешь выучить недостающие ноты?

– Хочу услышать тебя настоящего, Рикардо. Нет, – повторила она, – я хочу, чтобы ты себя услышал. Понял, насколько ты талантлив без всякой мишуры – продюсеров, агентов, чужих песен.

Пару секунд я смотрел на листья, они покачивались на ветру, грозились сорваться. Улететь. Исчезнуть. Так и я прятал истинного себя. Отрывал по кусочкам, раздавал другим.

– Табита, – повторил я менее уверенно.

– Давай, Рикардо. Спой для меня сегодня, а завтра – для всего мира.

– Ты поможешь мне? – я шутливо пощекотал ее.

Табита рассмеялась, кивнула, открыла рюкзак. Она достала серебристый термос, а когда отвинтила крышку, в нос ударил аромат корицы, бадьяна и апельсина.

– Если хочешь проснуться, то у меня есть волшебный чай, – объяснила она с серьезным выражением лица. – Если ты выпьешь его, то все встанет на свои места. Ты снова будешь звездой, будешь Рокки.

– А если я откажусь?

Она замялась, словно не предполагала такой исход.

– Все останется как есть. Ты обычный парень.

– Обычный трус, хотела сказать? – я игриво дернул бровью. – Но, если соглашусь, не сбудется твоя мечта.

– Нет уж, я передумала. Музыкой я могу заниматься самостоятельно, – она кивнула в сторону, – та маленькая студия выглядит не так уж плохо.

– Там уютно, – согласился я. – Предлагаю записать дуэт.

– Приму за честь, великий Рокки, – она хихикнула.

А я серьезно сказал:

– Я найду тебя, волшебница.

– Не следует злить судьбу, – Табита впервые выглядела растерянной. – Не будем нарушать законы Вселенной и все прочее.

– Или ты боишься? – я отпрянул, но только чтобы потянуть ее на себя.

Она вновь сидела на моих коленях, будто созданная, чтобы быть рядом. Созданная… для меня. Я не знал ее: чем она занимается, какую музыку любит, где живет. Но я был уверен, что могу узнать и это, и многое другое, если мы оба захотим. Почему бы не произойти чуду?

Сцепив руки за спиной моей волшебницы, я зарылся носом в ее мягкие волосы, вдохнул сладкий аромат и усмехнулся:

– Бесстрашная Табита Кларк чего-то боится?

– Да, – ее голос звучал сдавленно.

Я приподнял подбородок Табиты двумя пальцами, чтобы заглянуть в ее блестящие глаза. Сердце трепетало. Моя симпатия взаимна, я уверен. Табита хотела что-то сказать, но лишь сильнее прижалась. Тогда я наклонился и поцеловал ее. Вкладывал в этот поцелуй всю гамму внезапно возникших чувств к прекрасной незнакомке. Когда мы закончили поцелуй, Табита потерлась щекой о мое плечо и прошептала:

– Рикардо… Мне жаль, что это сон.

Помолчав немного, я начать петь «Мелодию». Слова вылетали из моего рта легко, без сопротивления. Давно музыка не доставляла мне такой радости. Я смотрел на Табиту, гладил ее по волосам, касался бархатной кожи, смахивал слезинки с ее щек. Для творческого человека влюбленность – не просто мимолетное чувство. Оно порождает вдохновение и помогает творить. Перетечет ли это во что-то? Может быть. Но Табита уже подарила мне больше, чем я того ожидал. Закончив петь, я сказал:

– Спасибо. Я счастлив провести ночь с тобой, но… Я скучаю по своей жизни. Там мое место. И ты права, я буду бороться. Начну все заново, если необходимо. Но я не позволю страхам руководить мной.

Табита смахнула слезы и улыбнулась.

– А меня ждет привычная жизнь, в которой я буду слушать твои песни по радио и ругаться на пробки по пути на работу, – она слезла с моих колен и вновь взяла термос. Открутила крышку, налила темно-коричневую жидкость. – С этой минуты все твои решения будут опытом, а не промахами.

Я наклонился к Табите, украл у нее поцелуй… и залпом выпил зелье.

«Рикардо Мартино, восходящая звезда поп-музыки, более известный под псевдонимом Рокки, выпустил балладу «Загадай желание» и рассказал в прямом эфире, что берет под контроль свое творчество. После танцевальных хитов и откровенных клипов он представил миру композицию собственного сочинения (до этого Рокки пользовался услугами сонг-райтеров). Песня тут же завоевала популярность в социальных сетях. Более десяти тысяч видео в Tik-Tok, и это за выходные! Романтичная песня рассказывает историю, как парень встретил свою любовь во сне и надеется когда-нибудь найти эту девушку в реальности. Не знаем, существует ли его незнакомка-волшебница, но желаем Рокки удачи!

Некоторые поклонники были разочарованы сдержанным видеоклипом, но большинство фанатов завалили лейбл вопросами, почему «Загадай желание» не будет в новом альбоме. Агент хранит молчание, но что-то нам подсказывает, в репертуаре музыканта грядут перемены. Рокки уже анонсировал следующую песню – «Мелодия».

– Таби, к тебе пришли! Спустись на первый этаж.

Я кликнула по экрану, скрыв вкладку браузера, и посмотрела тоскливым взглядом на рабочий проект. Статья TMZ подняла мне настроение. Оказалось, трудно сдержать улыбку или не взвизгнуть от восторга, но у меня получилось. С каменным лицом я выглянула из-за монитора и посмотрела на Клэр, мою коллегу.

– Наверное, это Бобби-программист вызвал курьера с цветами и снова хочет позвать тебя на свидание, – подмигнула Клэр. – Мне прогнать его? Все равно пойду вниз за кофе.

– Не надо, сама спущусь через пять минут, – заверила я и снова открыла браузер.

Перечитала статью, посмотрела на счастливое лицо Рикардо. Внизу живота затрепетали бабочки, стоило вспомнить наши поцелуи. Магия, о которой я не могла не думать. Но следовало, ведь фраза «ложь во благо» идеально подходит к ситуации Рикардо Мартино. «Сон» помог, и Рикардо перестал жить по чужой указке, а для меня это осуществление давней мечты: сыграть роль. Да, я хорошо справилась и, окрыленная, зарегистрировалась на порталах, где режиссеры искали массовку в свои проекты. Но я так и не пришла ни на один кастинг. Боязнь перемен – один из самых сильных страхов. Перемены несут нестабильность, и наш мозг отчаянно цепляется за знакомые паттерны.

– Таби? – Клэр вернулась из кафетерия. Она поставила ароматный капучино на свой рабочий стол и поиграла бровями: – Гость настойчив.

– Да-да, иду.

Прежде чем спуститься на первый этаж, я предалась воспоминаниям о самой необычной ночи в моей жизни.

Телефон прыгал по тумбочке и звенел на всю квартиру. Я сонно приоткрыла левый глаз, нашла мобильный и включила громкую связь.

– Алло?

– Таби, как поживает твоя мечта стать актрисой?

– Никак, Диего, – буркнула я, потягиваясь на кровати.

Кто еще мог начать беседу с идиотского вопроса, как не мой университетский друг Диего Мартино. Мы давно не общались, но вместе учились на графическом дизайне – он на последнем курсе, а я только поступила, и если Диего был счастлив работать по профессии и быстро достиг высот, я несколько лет трудилась на должности младшего дизайнера в маленькой фирме. В своей идеальной жизни я снималась в сериалах от «Нетфликс», но в серой реальности мне не хватало смелости прийти на пробы даже в массовку.

– Хочешь сыграть роль?

– У тебя заказал рекламный баннер режиссер «Эйфории»[7]?

– Лучше! – голос Диего искрился от восторга, что бывало, когда его посещали гениальные идеи. Например, однажды он захотел выращивать кофе у себя на подоконнике, а в другой раз едва не завел попугая породы ара. Короче, когда Диего чем-то загорелся, то спасайся, кто может. – Я сам стану режиссером! – заявил он. – И нет, мне не надоел графический дизайн. Есть идея. Слушай…

Я выслушала безумный план моего не менее безумного друга и… согласилась. Ради веселья. Ради любопытства. Ради своей маленькой мечты. Ради кармы, в конце концов. Потому что, по словам Диего, его брат был несчастен.

Пару недель спустя мы стояли у «Волмарта» на юге Лос-Анжелеса. На наше счастье, Рикардо любил бывать в малопопулярном районе города. Я ковыряла носом кроссовки брусчатку, а Диего договаривался с владельцем супермаркета. Идея – сумасшедшая. Я до последнего не верила, что друг воплотит план в реальность, но когда зашла в магазин, то моя новая, фальшивая жизнь обрушилась на мои плечи, едва не сбив с ног.

– Мать твою… Это я?

– Классно получилось? – Диего взял со стойки один из пяти журналов.

В рюкзаке у кассы была такая же стопка прессы, только обложка иная, настоящая, где на первой полосе Рикардо, а на стойке теперь красовалась фальшивка с моей фотографией. Диего прогнал снимок через нейросеть и добавил в фотошопе надписи и ретушь.

– Закрепим алгоритм действий, – обратился Диего к продавцу.

– Да-да, – закивал парень, утомленный дотошностью моего друга. – Кассир выпроваживает обычных покупателей, чтобы в зале осталась только массовка, – продавец указал на людей самых разных возрастов, они прекрасно вжились в роль – рассматривали полки с продуктами, наполняли свои корзины, разговаривали между собой. – Когда придет ваш брат, мы все делаем вид, что не узнали его. Даже если он начнет вести себя как придурок и рассказывать, что он знаменитость.

Диего довольно кивнул.

– Точно. И в дело вступает Таби.

– Технически я вступаю раньше, – на общей любви к занудству мы с Диего и сдружились, – я приведу Рикардо к магазину. Твой друг-программист точно смог поменять ссылки? И в запросах на телефоне Рикардо, вместо информации о нем, будет информация обо мне?

Диего кивнул.

– Обижаешь, Таби. Мы сгенерировали тебе пару концертов.

Я присвистнула и дотронулась до черной пряди у лица – Диего решил, что я должна стать полной противоположностью его брату. Спасибо, что хоть имя оставил, а не заставил представиться «Иккор».

– Этот пранк настолько же гениальный, насколько идиотский, – я нервно рассмеялась. – Ты не можешь контролировать всю улицу!

– А нам и не надо, ты сразу уведешь моего брата в безлюдный парк. Я отгородил площадку строительной лентой, туда и на дюйм никто не подойдет. Также в термосе будет чай со снотворным – то же снотворное я подолью в бутылку колы. А когда Рик заснет, я возьму его телефон и загружу вирус от программиста. Вуаля!

По моим рукам пробежали мурашки, а в горле встал ком. Я вдруг осознала огромную ответственность. Потеребив рукав бомбера, спросила:

– Почему я? Ты мог нанять профессиональную актрису.

Диего стиснул мое плечо.

– Я доверяю тебе, Таби. Ты не побежишь на телешоу или к журналистам, не будешь нас шантажировать, а также абсолютно точно очаруешь моего брата.

– В этом я не уверена, – отшутилась я, не зная, в чем именно из перечисленного я не уверена. Наверное, во всем. Рокки – избалованный поп-музыкант! Очень красивый и обаятельный, к слову. Да-да, я изучила его. И он мог вспомнить меня. Я выпалила: – А если Рикардо откуда-то знает обо мне? Вдруг видел в твоих социальных сетях?

– Я подчистил свой профиль. В любом случае мой брат видел столько людей за последний год, что вряд ли даже задумается.

Звучит убедительно. Я сделала глубокий вдох.

– Ну приступим, – сказала на выдохе. – Да поможет нам бог пранков.

Все получилось. Рикардо поделился своей музыкой с миром и перестал жить по чужим правилам. А я… Мне понравилось быть кем-то другим. Не обманывать, только играть роль. Я притворилась начинающей певицей, но во всем остальном была я, настоящая. Забавная, немного напористая и полностью, бесповоротно, очарованная Риком.

Прежде чем покинуть кабинет, я расправила складки на юбке и затянула потуже хвост. Зачем я прихорашиваюсь? Это не имеет никакого смысла. Рикардо не должен узнать, что все было подстроено.

Створки лифта разъехались, и я приготовилась отправить курьера с цветами восвояси, а с Бобби провести очередную беседу – мне не нужны отношения. Мне никто не нравился… до ночи в парке. С того дня я думала только о Рикардо. И когда увидела его, в черных брюках, в белой майке и в кожаной куртке, с темными зачесанными назад волосами (без белой пряди!), то едва не грохнулась в обморок. Истинная рок-звезда!

Рикардо подошел и снял солнечные очки. Секунду смотрел на меня, вдруг ослепительно улыбнулся и сказал:

– Не думала же ты, волшебница, что я оставлю все как есть.

Мои конечности заледенели. Я слабо улыбнулась.

– Не понимаю, о чем вы.

Он усмехнулся.

– Пришлось пообещать Диего, что куплю ему кофейную плантацию в Эфиопии и билеты на все бейсбольные матчи этого сезона, когда стану зарабатывать миллионы на своих песнях. Тогда брат и раскололся. Да, я злюсь, маленькая лгунья, но выкинуть из головы тебя и «сон» не получилось.

Рикардо притянул меня к себе, окутав знакомым теплом. Его губы нашли мои, скользнули ниже, по подбородку, к шее, где бешено бился пульс. Я инстинктивно схватилась за край его куртки и прижалась, едва не взвизгнув от радости. Он нашел меня, теперь все будет честно.

– И я не собираюсь тебя отпускать, – будто закончил мою мысль Рикардо. Он отстранился и дерзко усмехнулся: – Спасибо, что помогла мне поверить в свои силы, Табита Кларк. Теперь твоя очередь идти за мечтой. Увидимся на кастинге в новый сериал от «Нетфликс». Ты уже в списке.

– Но как…

Его голос звучал игриво:

– Ущипни себя. Вдруг ты спишь?

– Виктория, это уже не смешно! – вопит мама с утра пораньше. Господи, что я уже снова натворила? На часах еще и семи нет, а в меня летит очередной выговор. Когда она только успевает придумывать проблемы, а? И когда уже хоть одно утро у меня пройдет в спокойствии и умиротворении, а не в криках и недовольствах?

Промакиваю лицо бумажными полотенцами, потому что это правильно и кожа не будет собирать кучу бактерий с обычных полотенец, а еще отсутствие трения создает благоприятную атмосферу для моего лица и бла-бла-бла, я не особо запомнила дальше. Мамина помешанность на моей внешности порой пугает и отталкивает, но гораздо правильнее и проще сделать так, как она просит. Именно поэтому сначала бумажные полотенца, а только потом я уже бегу за порцией недовольства.

Мама находится в моей комнате и роется в моей сумке. Как мило. Понимание хоть какого-то личного пространства у этой женщины отсутствует напрочь. И если до своих восемнадцати я молчала, то вот уже шесть месяцев после совершеннолетия я пытаюсь с ней бороться. Бесполезно, конечно же, но не пытаться я не могу.

– Чего ты кричишь? – спрашиваю и подбегаю к шкафу. Я дико опаздываю на первую пару.

– Это что?! – она достает из моей сумки шоколадный батончик и держит его двумя пальцами так, словно это оружие массового поражения, ну или хотя бы просто что-то крайне отвратительное.

– Шоколадка, мам, – закатываю глаза. Точнее, они уже закатываются сами собой. Ну это невозможно!

– С каких пор ты ешь эту дрянь? Мы с тобой только позавчера обсуждали это!

А позавчера мы обсуждали еще одну такую шоколадку, которую она точно так же нашла в моей сумке, когда в ней рылась. Что изначально искала – не знаю, но, очевидно, находкой своей была довольна, раз это помогло развить очередной скандал.

– Ты прекрасно знаешь, что я их не ем, – терпеливо вздыхаю. Она не слышит меня и, очевидно, слышать не хочет. Еще позавчера, когда мама нашла первую калорийную гадость, я объяснила ей, что понятия не имею, откуда она появилась в моей сумке. И это даже не шутка! Я обнаружила ее, уже когда была дома, и сегодня ситуация такая же: я нашла этот батончик вчера после пар. Хотела сегодня отдать кому-то из группы (там никто не считает сладость чем-то ужасным и противозаконным), потому что выкидывать еду мне просто жалко. Но мама добралась до нее первой, а значит, вкусняшке грозит исключительно мусорный пакет, никакой пощады.

– Тогда откуда они в твоей сумке?! – кричит она. – Ты почему считаешь, что весело делать из меня дуру?

– Мам, – вздыхаю. Откладываю в сторону поиски свитера и подхожу к ней. Не люблю я скандалить, на паре реплик мое настроение доказать свою правоту исчезает, – я не знаю, очевидно, что кто-то зачем-то кладет их в мою сумку. Я не ем шоколад, и ты это знаешь, как и кучу других вредных продуктов.

– Виктория, ты склонна к полноте, как и все женщины в нашей семье! Стоит только один раз дать слабину, и ты уже заметишь целлюлит и спасательный круг на животе вместо талии!

Вздыхаю. Не то чтобы меня очень это волновало, если совсем уж честно. Я не боюсь лишних килограммов, хотя, конечно, с таким образом жизни у меня их никогда не было. Но я не считаю, что внешность – самое главное в жизни. Честное слово, иногда мне дико хочется просто взять и слопать целое ведро мороженого под грустный сериал, но… Нет возможности. Не с моей мамой. Она помешана на красоте, и я совершенно не умею с этим бороться, потому что скандалить и отстаивать свое мнение в нашей семье разрешено тоже только ей одной. Бабуля пляшет под ее дудку, потому что не умеет и не хочет спорить. Из мужчин у нас в доме только кот, но он выбрал позицию ласкового и покладистого и живет свою лучшую жизнь. Клянусь, он просто не хотел иметь дел с этой женщиной, вот и все.

– Я. Не. Ем. Шоколад, – говорю, теряя терпение. – И понятия не имею, откуда он в моей сумке. Может, у меня появился поклонник и он их туда подбрасывает?

Я говорю это ради шутки, даже умудряюсь улыбнуться, хотя желания делать это совсем нет. Но маме шутка не нравится, судя по тому, как резко меняется ее выражение лица. Вдруг становится так тихо, что даже страшно. Кажется, я слышу, как в холодильнике трясется желе.

– Никаких отношений, Виктория! – холодным тоном произносит она. – Сначала карьера, потом все остальное! Иначе он влезет в твою жизнь и разобьет сердце, а ты останешься одна с ребенком на руках и поймешь, что жизнь испорчена!

Она замолкает, понимая, что наговорила, а мне становится так обидно… Зачем проецировать свои неудачи на меня? Почему она думает, что у всех в жизни один лишь сценарий?

– И…

– Мне жаль, мама, что с тобой так поступили. И мне грустно, что твоя жизнь была испорчена тем, что у тебя появилась я. Но ты говоришь о несуществующем человеке, потому что я ни с кем не встречаюсь. А теперь, если можно, я буду собираться на учебу, хорошо? Потому что, если мне поставят пропуск, в первую очередь это расстроит тебя, а только потом уже меня. Потому что это тебе важно, чтобы я была идеальной. Но, видимо, не важно, чтобы я была просто счастливой.

Ох…

Это самая длинная фраза, сказанная в протест моей матери. Видимо, накопленное за многие годы вылилось в… это. Я не хотела бы ссориться с мамой, но тут уже выхода другого просто нет. Что мы вообще выясняем? Загадочное появление батончика в моей сумке? Ну это смешно.

Мама выходит из комнаты, громко хлопая дверью, на нервах даже забывает забрать тот злосчастный батончик раздора. Теперь она будет наказывать меня молчанием несколько дней, я это точно знаю.

Быстро собираюсь и бегу обуваться, мама на кухне даже не поднимает на меня головы, а бабуля еще спит, так что сегодня мне никто не желает хорошего дня.

Надеваю катастрофически неудобные ботинки на каблуке (я ношу их, потому что они визуально удлиняют ноги, но зимой такая обувь – это издевательство чистой воды) и лечу на автобус. До первой пары мало времени, а мне никак нельзя опаздывать, потому что после ссоры с мамой я не готова получить еще и выговор в универе. Потому что, конечно, моя мама звонит и спрашивает, как успехи у ее дочери… Как в школе, честное слово.

А еще сегодня мы репетируем концерт, который готовим ко Дню всех влюбленных. Мы только начали, и меня назначили хореографом (конечно же, я занималась танцами кучу лет для поддержания хорошей спортивной формы), поэтому день обещает быть очень насыщенным.

Я люблю универ и студенческие будни, потому что тут ярких красок за день бывает сильно больше, чем за всю мою жизнь.

У меня не особо много друзей, потому что в своей голове я гораздо более яркая личность и даже в каком-то закоулке души бунтарка, чем являюсь на самом деле. В школе меня иногда дразнили заучкой, а еще все постоянно говорят, что я скучная. Но я их понимаю, и…

Проехали, в общем. Я и правда дико скучная, но вот такие мероприятия помогают мне хоть немного влиться в коллектив, поэтому я особенно дорожу ими.

К счастью, мне удается не опоздать, и с первой же минуты я вливаюсь в учебный процесс. Конечно же, я на отлично отвечаю на всех семинарах, потому что готова я всегда идеально. Да и выгляжу как подобает студентке, хоть мне во всем этом и катастрофически некомфортно. Макияж всегда присутствует, но только минимальный, подчеркивающий натуральную красоту. Хотя я была бы рада поспать на двадцать минут больше, вместо того чтобы рисовать идеально тонкие стрелки, которые не будут смотреться вульгарно, а только изысканно. Высокий хвост, собранный настолько сильно, что у меня невольно натягиваются брови. Волосы, к слову, всегда прямые, хотя они у меня от природы вьются. Но это выглядит крайне небрежно, поэтому я не расстаюсь с утюжком и орудую им уже, как ниндзя нунчаками. Юбка, блузка, каблуки или платье, иначе никак. Никаких джинсов, хотя у нас свободный стиль одежды и каждый ходит, как ему хочется. Мне тоже хотелось бы иначе, но кто меня спрашивает?

– Ребята, – после третьей пары привлекает внимание староста, – давайте десять минут на отдых и встречаемся в актовом зале, будем продолжать готовить праздник! Арс, не опаздывай, пожалуйста, нам уже пора начать подстраивать номера под музыку.

– Ага, – бурчит он что-то с заднего ряда. Клянусь, он сто процентов жует жвачку в этот момент и почти лежит на своем месте, закинув руку за голову. Вообще не понимаю, что делает этот человек в универе. Во-первых он… Как бы сказать… Ну… У него почти лысая голова, татуировки, вечно какие-то ссадины, а еще он курит и выражается не очень уж интеллигентно. Если хорошо подумать, то можно назвать его хулиганом, потому что это самое приличное, что ему подходило бы. Я подозреваю, что он ходит на учебу просто на спор, иначе правда неясно, что он тут делает. Не учится же даже толком, спит на парах, если вообще приходит на них.

Не знаю, кто и зачем позвал его, но, очевидно, он тоже участвует в качестве диджея (как бы громко это ни звучало для человека, которому нужно просто переключать песни по списку и вовремя выводить на экран два видео).

Мы начинаем репетировать. С ребятами, которые будут танцевать номер, мы занимаем левый край сцены, чтобы не мешать остальным, и так выходит, что место диджея находится как раз с этого края сцены. И я клянусь, что слышу несколько недовольных фырков, когда раз за разом прошу его включить нашу песню, чтобы пройти с ребятами поставленные куски танца.

– Что не так? – разворачиваюсь к нему лицом, слышу очередное недовольное бормотание. Складываю руки на груди и не знаю, где нахожу столько желания выражать свое недоумение. Это я еще от утреннего скандала с мамой не отошла, да?

– Песня скукота, кровь из ушей, – говорит он, закатывая глаза. А мои расширяются так сильно, что чуть не выпадают из орбит. Нашелся тут ценитель музыки! Да что он вообще может слушать? Мне кажется, что-то из разряда «осторожно, детям лучше этого не слышать», так как он может оценивать нашу песню?

– А ты не слушай, – задираю нос, – включай, и все.

– А тебе самой-то нравится? Она же к сороковой секунде уже звучит как поминальная, никакого развития.

Вспыхиваю. Нет, ну это уже издевательство… Что за критика в мою сторону день за днем, а? И ладно мама, я привыкла, но этот… гопник!

– Я не могу переделать песню оригинального исполнителя, уж прости, – сливаюсь со скандала, но все еще не могу перестать обижаться.

– Так я могу, – пожимает он плечами. Он и на этом месте сидит так, что кажется, это его комната и он вот-вот развалится тут, как у себя дома. Проводит ладонью по коротким волосам на затылке и словно ждет от меня какого-то ответа.

– Что? – все-таки спрашиваю.

– Говорю, что я могу переделать песню. Ну, там биты наложить, переходы какие-нибудь.

– Зачем тебе это? – хмурюсь.

– Чтобы не сдохнуть от скуки в этот дурацкий День всех влюбленных, очевидно. Так что? Нужна помощь?

– Вик, соглашайся, Арс круто сделает, – говорит Саша, наш одногруппник. А он откуда знает? И что вообще за внезапные таланты у этого… хулигана? Я была уверена, что он умеет только драться и спать на парах.

– И что, просто так поможешь? Бескорыстно? – не знаю, почему я ищу подвох. Мы с ним толком не общались никогда, я даже не знаю, что он за человек. Вдруг ему нужны деньги или еще что похуже? И вообще, зачем я вдруг интересуюсь? Мне-то песня нравится… кажется…

– Ну да, – пожимает он плечами. – Хотя можешь поцеловать меня в благодарность, но…

– Ну бескорыстно так бескорыстно! – перебиваю его и чувствую, как краснею. Это первый диалог с ним с начала года, и мне уже не нравится его вектор. – Сколько времени тебе нужно? Мне надо понимать, придется ли как-то перестраивать номер.

– Завтра принесу готовое, – зевает он и снова жует жвачку, – ритм менять не буду, не переживай. Пойду покурю.

Он почему-то мне подмигивает, а я стою в легком шоке, и… Ритм? Он и правда в этом всем разбирается или завтра меня ждет какое-то издевательство?

Мы репетируем еще недолго, но Арс, к моему удивлению, обращается ко мне еще пару раз. Говорит всякую чушь, какие-то странные шутки, которые я вряд ли когда-то пойму, удивляя меня снова и снова тем, что он вообще умеет общаться с людьми. Не хочу быть той, кто судит по внешности, но тут же все напрашивается само собой!

Когда репетиция заканчивается, я чувствую, что невольно начинаю грустить… Не хочу домой. Здесь было так хорошо и дружелюбно, а там, дома, снова будут скандалы и очередные придирки. Я вздыхаю, но выбора у меня все равно нет, надо домой. Я лезу в сумочку, чтобы достать блеск для губ, ведь ехать в общественном транспорте с несвежим макияжем некрасиво, но натыкаюсь на…

Шоколадку.

И не ту, что стала причиной скандала утром! Ту мама наверняка уже выбросила, ведь я оставила ее утром в комнате. Это другая, еще одна, очередная, и я снова не понимаю, откуда она тут взялась. Мы все были тут, сумка лежала в ряду со всеми другими сумками, я тоже была рядом, к ней, кажется, никто не подходил!

Кручу сладость в руках и понимаю, что удивительно сильно хочу ее слопать. Поэтому быстро угощаю одну из девчонок группы, чтобы противостоять своим слабостям, и ухожу домой, просто не в силах перестать думать о том, кто и зачем подкидывает мне в сумку эти таинственные шоколадки…

Сгребаю полную корзину разных шоколадных сладостей. Кассир смотрит на меня так, пробивая все это, словно я не купил это, а украл, но мне в целом наплевать на то, что он там думает. Мне нужны эти тридцать шоколадок, и пусть смотрит, как хочет.

Иду домой, на улице уже дубак ненормальный какой-то, ветер прямо в лицо бьет, даже дышать сложно. Сразу вспоминаю Вику и ее наряды. Ходит, как на подиум, блин. Вот на кой хрен ей зимой каблуки? И почему не носит теплый шарф и шапку? Ее ветром на этих ходулях не сносит? Каждый раз, как вижу ее, хочу подойти и укутать во что-то большое и теплое. Но она пока еще даже нормально разговаривать со мной не спешит, так что пытаться ей чем-то помочь – это вообще гиблое дело.

Я вон сказал про музыку. Ну реально включила какой-то похоронный марш, какие там танцы под это? Она фыркнула что-то сразу, не поверила, что могу с музыкой прикольное что-то сделать. Вряд ли она в курсе, конечно, что я ночами в клубе работаю.

Вика мало с кем общается, а со мной вообще нет, поэтому, естественно, она не знает. Она и не смотрит-то в мою сторону. Откуда ей знать, кем я работаю, что умею, что я кидаю в сумку ей шоколадки и что тащусь по ней с самого первого дня учебы, да?

Вряд ли я выгляжу как романтик, конечно. И в целом я точно не он. Но ба сказала, что девочки любят шоколад, и я решил ей довериться. А подкидывать Вике в сумку сладости не составляет вообще никакого труда, если честно. Если бы надо было подкидывать что-то гораздо более ценное – я бы без вопросов делал это. Для нее мне ничего не жалко.

– Ба, я дома, – кричу с порога. Мы вдвоем с ней живем, я поэтому и работаю ночами, чтобы она не волновалась, что нам будет нечего есть. А днем на парах сплю или вообще остаюсь дома. Отчислят – не страшно. Главное, чтобы не уволили.

– Как там твоя красавица? – улыбается ба. Она мечтает уже давно, чтобы я нашел себе девушку, и сильно радуется, что появилась та, кто мне нравится. Ба правда не знает о сложности наших взаимоотношений. А точнее, об их отсутствии.

– Красивая, – признаюсь. – Взялся ей помочь с работой, так что пропаду в комнате на пару часов, лады?

– Иди, – отмахивается она, – я все равно сериал смотрю. Ты шоколад-то купил?

– Да, купил, – показываю ей полный пакет, – только она вообще пока не догадывается, что все это делаю я.

– Всему свое время, – говорит мой личный философ. – Все, иди.

Всему свое время, ага…

Я реально ни капли не романтик, но, как выяснилось, даже таких, как я, может затянуть в этот водоворот любовных событий. Понятия не имею, как это работает, но в какой-то момент к пристрастию к музыке и баскетболу присоединилось еще и пристрастие к Вике. Как по щелчку пальцев. И теперь я каждый день таскаю ей шоколадки, как какой-то сопливый школьник, и вместо сна перед сменой делаю еще одну работу, потому что просто хочу помочь ей.

Во поплыл…

Но с песней разбираюсь быстро, не меняю ритм, как обещал, только добавляю немного живости, чтобы в зале все от скуки не сдохли в то время, как она будет играть.

Быстро досыпаю оставшийся час до смены и выхожу на работу. В будние дни я зарабатываю меньше, но все равно зарабатываю, и это главное. Поэтому через полчаса я уже на месте, а еще через сорок минут уже играю, заводя толпу на отрыв.

Замечаю, что тут сегодня половина нашей группы. Машинально ищу глазами Вику, но шанс, что она тоже сюда пришла, вообще нулевой.

– Ты все глаза сломал, братишка, – орет мне на ухо одногруппник, с которым неплохо общаюсь. Я так тщательно осматривал толпу, что даже не заметил, как он заперся за мой пульт. – Кого ищешь?

– А Вика не пришла?

– Не, она на такие мероприятия не ходит, – продолжает перекрикивать музыку, – она же вся до мозга костей правильная девочка. Ей театры подавай, наверное, балет, оперу.

Хмыкаю. На первый взгляд она и правда кажется такой. Слишком… ну, идеальной, что ли. Такой, какие не вписываются зачастую в обычное общество. Выделяются. Слишком правильная одежда, до тошноты ровная осанка, никогда ничего лишнего в образе. Присутствует даже слегка надменный взгляд.

Я не особо шарю за психологию и прочее, но в людях разбираться не так уж сложно, если за ними наблюдать. А за Викой я наблюдаю примерно сто процентов своего времени, когда она находится в поле зрения.

И вот теперь я с точностью могу сказать, что она не такая, какой всем кажется. Даже вчера на репетиции, как она танцевала… Как она сидела на сиденье в самом конце зала и с ненавистью смотрела на свои каблуки, разминая пальцы ног. Как несколько раз замечала, что улыбается слишком широко, и резко прикрывала рот ладонью.

Что-то не то…

Не такая она, какой кажется или хочет казаться.

И я намерен разгадать ее настоящую.

– Хочу вытащить ее сюда в выходные, – признаюсь ему. – Мне кажется, ей понравится.

– А мне кажется, она глянет на тебя свысока и пошлет куда подальше, – усмехается он и сваливает со сцены, а я думаю над тем, что очень хочу затащить ее сюда и посмотреть, как она будет отрываться по-настоящему.

Следующий день в универе начинается слишком шумно. Башка трещит от ночной смены и реагирует на каждый лишний звук, а в такой момент они все до единого кажутся лишними.

Бреду по коридорам, закрыв половину лица капюшоном, и надеюсь, что преподы снова не будут трогать меня и дадут хоть немного выспаться. После пар еще эта сраная репетиция, которая вообще мне теперь не с руки, но я обещал помочь, поэтому уже никуда не слиться. Плюс это еще лишний шанс поговорить с Викой. В конце концов, не могу же я до конца учебы на нее просто пялиться, это уже стыдно, как сопляк какой-то.

Заваливаюсь на последний ряд, падаю на стол, закрываю голову руками. Краем уха слышу, как начинается пара, но башка трещит так сильно, что у меня нет сил пытаться понять хоть что-то. Отключаюсь, но в мир меня возвращает сильный тычок по ребрам. Поднимаю голову, готовый наорать на нарушителя моего сна, будь он даже преподом, но вижу перед собой Вику и тут же вся спесь сходит на нет.

– Привет, – хриплю сонным голосом. – Ты че?

– Это я че? – фыркает она. – Нам вообще-то общий проект на эту пару дали, так что двигайся.

Судя по всему, она не особо довольна партнером, но винить ее я не буду, студент я не самый прилежный. В конце концов, я даже хочу спросить у нее, какая сейчас пара, чтобы понимать суть задания, но не решаюсь добивать ее еще больше.

Вика садится рядом, между нами ставит свою сумку, как разделительную стену, кладет тетрадь, ручку, текстовыделители какие-то. Прилежная ученица. Выглядит так, словно ее раздражает все на свете и в большей степени я, но склоняюсь к тому, что кто-то просто испортил ей настроение с утра пораньше.

Лезу в свой карман, достаю телефон, подключаю наушники и протягиваю один Вике. Она смотрит на меня, словно я с луны свалился, и приподнимает бровь, подозреваю, таким образом задавая вопрос «что?».

– Трек переделанный, – продолжаю тянуть наушник, – послушай.

– У нас пара, – она шепчет, – и проект общий!

– Да пару минут, – шепчу тоже. Мы так близко, что у меня во рту пересыхает. Я могу пересчитать ее реснички при желании, а еще вижу каждую идеально бледную веснушку. – Не будь такой правильной, позволь себе нарушить хоть один принцип.

– Ты берешь меня на слабо, – прищуривается она. – И у тебя почему-то получается. Давай.

Она почти вырывает из моих рук наушник, а я даже не пытаюсь скрыть улыбку. Спать уже почти не хочется, к слову. Жду, пока она вставит наушник, а потом включаю трек, которым занимался вчерашним вечером. Мне нравится, как вышло. Бодрее, живее, при этом без перебора. Я люблю этим заниматься, поэтому, когда замечаю заинтересованность в лице Вики, понимаю, что все точно делал не зря.

Она пытается не показывать настоящих эмоций, это заметно, но, очевидно, ей нравится. И я тащусь от этого!

– Хм, – хмурится, когда трек заканчивается, – ладно, ты был прав. Так сильно лучше.

– Я же говорил, – убираю наушники в рюкзак и достаю оттуда шоколадку. Впервые собираясь вручить ей прямо в руки. – Для настроения, – протягиваю ей сладость, – а то сидишь хмурая.

Она смотрит на сладость в моих руках как на что-то инопланетное. Переводит взгляд то на батончик, то на мои глаза, потом еще раз туда, обратно…

– Это мне?

– Ты еще тут кого-то видишь?

– Я не ем шоколад, спасибо, – говорит он, закусывая изнутри щеку. И… серьезно?! Она не ест шоколад? И куда мне теперь весь тот пакет шоколадок? И какой смысл теперь в моих тайных посланиях, если ее это даже не привлекает?

– Вообще? – спрашиваю тупо. У меня тут весь план рушится!

– Да. Слежу за фигурой и все такое, – откровенничает она и закатывает глаза.

– От одной шоколадки с твоей прекрасной фигурой ничего не случится, ты же в курсе? – возможно, сделать комплимент девушке можно каким-нибудь более романтичным образом, но я вообще не шарю за это, помните же?

– Я в курсе, что стоит только однажды расслабиться, и…

– Она с орехами, – перебиваю ее. Не знаю, почему мне так принципиально накормить ее шоколадом. Но в ее глазах проскальзывает желание, и теперь я хочу это желание вытащить наружу. – Фундук. Цельный. И соленая карамель. И шоколад белый там, и…

– Что ты делаешь? – она внезапно хихикает.

– Соблазняю тебя, что же еще, – пожимаю плечами. Вика тут же краснеет, и я спешу добавить: – На то, чтобы ты слопала шоколадку.

– Я пробовала шоколад раза два в жизни, – признается она. – Поэтому… нет. Не заставляй меня отходить от принципов.

– А это твои принципы? Или нет? Потому что если не твои, то шли их к черту.

Она не отвечает, и я не лезу больше. Я просто раскрываю батончик и откусываю почти половину, начиная активно жевать и всеми силами демонстрируя то, какой он вкусный.

На самом деле я не большой любитель шоколада, но тут удержаться было нельзя. Я вижу взгляд Вики, и мне кажется, что я оказался как никогда прав. А еще мы сейчас ближе, чем когда-либо, и ради этого я готов соблазнять ее хоть целыми сутками, лишь бы это не прекращалось.

– Ты ужасный, – шепчет она мне, но взгляда не отрывает.

– Ага, – киваю. А потом просто подношу сладость к ее губам, словно мы не второй раз в жизни общаемся, а довольно давно дружим, и я могу позволять себе такие вольности. – Попробуешь? Вкусно.

Клянусь, я замечаю, как она начинает тяжелее дышать. Смотрит вниз, прямо на шоколад у своих губ, и я тоже не могу отвести взгляд. Не понимаю, что происходит, но, очевидно, какая-то борьба. Я наблюдаю за этим по меньшей мере полминуты, а когда губы Вики размыкаются и она откусывает совсем небольшой кусочек, то и вовсе чувствую себя просто прекрасно.

Не знаю, что произошло только что, но, по ходу, что-то классное. Вика закрывает глаза, и я почти слышу тихий вздох наслаждения, сорвавшийся с ее губ.

Восхитительно.

– Так, сладкая парочка, – перебивает наш волшебный момент препод, – работать будем?

Вика теряется, открывает глаза, быстро кивает, и мы переходим к работе, к сожалению больше не возвращаясь к теме шоколада, но, очевидно, становимся чуть ближе, чем раньше.

Два яблока, один апельсин, мандаринка – улов из моей сумки на прошлой неделе. Сегодня пятница, и я даже боюсь представить, что найду в ней снова. А я уже уверена, что найду.

Ссор с мамой из-за шоколада больше не было по той простой причине, что шоколада больше нет. Фрукты в нашей семье не запрещены, а тот факт, что я за неделю пробовала разные сладости трижды, ей знать вообще необязательно.

Это все Арс! Он… Нам дали большой проект, поэтому в понедельник, среду и пятницу мы вынуждены сидеть вместе, чтобы обсуждать и делать нужную нам работу. И каждый раз он меня подкармливает чем-то дико вкусным! Я откусываю буквально один раз, но ведь все равно так просто ведусь…

Но я словно делаю какой-то свой собственный бунт. Небольшой и совсем тихий, но нужный! И вкусный… К слову, от этих трех укусов вес мой не изменился, так что мне даже почти не стыдно, что я ослушалась маму и поддалась этой гадости.

Я подозреваю, что таинственные шоколадки в сумку подкидывал мне он. А потом узнал, что шоколад я не ем, и стал таскать фрукты. Он прямо не говорит этого, но тут же и так все ясно. Больше это делать некому, а тут все сходится очень логично.

Другой вопрос… А ему это зачем?

И вообще как-то так странно все с ним! Песню он переделал – я согласилась. Шоколадки вот пробую. На парах болтаю. Какие-то странные изменения всего за неделю. Раньше я не позволяла себе ничего из этого, а тут поддаюсь почти на все, что он предлагает. Почему? И как он это делает? И главное, зачем ему это нужно?

К слову, мы совсем немного, но стали общаться, и я больше не думаю, что он гопник. Но ничего общего с прилежным студентом он все еще не имеет, конечно… Продолжает спать на парах и мало что учить, даже наш общий проект я его из-под палки заставляю делать. Но… с ним комфортно. И это крайне удивительно для меня, потому что я никогда не общалась с такими людьми, как он. Все из-за мамы и глупых предрассудков, которые она с самого рождения вкладывала в мою голову. И вот стоило отойти от них на пару метров в сторону, как стало ясно – все ее наставления не имеют ничего общего с настоящей жизнью.

Через три дня у нас праздник, мне волнительно, но номер у нас готов, музыка классная (благодаря Арсу, что уж там скрывать), но чем ближе дата выступления, тем сильнее мы отдаемся на репетициях.

Я танцую вместе со всеми, мы готовим костюмы, много тренируемся. Это все дико выматывает… И вот сейчас я сижу в конце актового зала, спрятавшись в тени колонны, пока на сцене проходят свои номера другие группы. Я стащила с ног чертовы сапоги на каблуках и залезла на сиденье прямо с ногами, упершись коленями в лоб. Просто устала, ничего особенного. С утра мы с мамой поцапались, а я даже не помню почему, плюс волнение, плюс большая физическая нагрузка. Еще эти чертовы каблуки… Меня словно не хватает на всю эту идеальность, кажется, я выдохлась, но изменить это просто не могу. Потому что, попробуй я изменить что-то, это приведет к очередным и еще большим скандалам с мамой, а переехать, к примеру, в общежитие и жить самостоятельно у меня просто нет возможности.

– Никогда не понимал, какого хрена ты таскаешь эти ходули зимой, если потом каждый вечер вот тут сидишь и смотришь на них так, как будто они отнимают лучшие годы твоей жизни, – голос Арса врывается в мое пространство так внезапно, что я даже вздрагиваю. Он падает (в прямом смысле) на сиденье рядом со мной и снова разваливается так, словно это не кресло в актовом зале универа, а двуспальная кровать. Руку наверх, ногу на колено, съезжает так, что буквально лежит. Как это может быть удобно – не представляю.

– Ходули? – переспрашиваю. Он так резко пришел, так резко начал со мной разговаривать, что я просто не успеваю уловить суть вопроса.

– Сапоги, – он кивает, показывая на них. – Я почти не верю, что тебе в них удобно. Зачем ты их носишь?

– Почему тебе это интересно? – хмурюсь. И жду. Потому что… мне правда интересно, что вдруг заставило его задать мне этот вопрос. Да, мы немного начали общаться, но никаких личных тем. Все в рамках универа и учебы в целом, я по-прежнему еще ничего не знаю о нем, как и он обо мне. Именно поэтому мне на самом деле интересно, почему вдруг он задает именно этот вопрос. Во-первых, это будет самое личное, что я скажу ему, если вообще решусь сказать. А во-вторых… он буквально первый человек, который увидел правду. Я и правда считаю, что они отнимают прекрасные годы моей жизни. Не так глобально, конечно, в отношении каблуков, но все-таки.

– Потому что интересно, – пожимает он плечами.

И правда, что это я. Он него жду каких-то развернутых ответов? Наивная.

– Моя мама считает, что я во всем должна быть идеальной, и тщательно следит за тем, чтобы я все это соблюдала. Я не ем шоколад, не ношу удобную одежду и обувь и не могу позволить себе просто потусоваться с кем-то именно по причине ее жесткого контроля. Не знаю, зачем и почему я тебе вообще все это рассказываю, но раз уж ты спросил, то теперь ты знаешь правду. И да, я терпеть не могу эти каблуки.

– Что мешает тебе соблюдать эти правила только дома?

– Совесть, – хмыкаю. – Не врать маме – первое правило с детства. Уже после него все установки на идеальность. Прости, – отмахиваюсь, понимая, что наболтала лишнего, – не стоило. Все в порядке, если что. Просто устала вот и сижу тут.

– Мог бы предложить тебе шоколадку, чтобы пополнить энергию, но сегодня у меня пустые карманы. Но в целом… У тебя в сумке лежит яблоко. Тоже хороший вариант.

– Сколько еще ты собираешься таскать мне фрукты? – чувствую, как улыбаюсь. Он только что подтвердил мои догадки: с самого первого дня это был он!

– Пока ты не скажешь, что не ешь их. Перейду на овощи, по ходу. Будешь находить в сумке помидоры.

– Зачем? – не понимаю почему, но вдруг сердце в груди начинает биться быстрее, чем стоило бы. Впервые такое. До этого у меня в целом не было никаких эмоций, я сидела уже полчаса здесь и просто залипала в одну точку. А тут сердце разгоняется с такой скоростью, что становится даже страшно.

– Зачем что? – он поворачивает голову ко мне. Все еще лежит в этом кресле, но откидывает голову на спинку и смотрит прямо в глаза. Тут темно, мало что видно, но они почти сияют. Я замираю и просто смотрю в них, пытаясь считать свои эмоции. А что вдруг случилось? Это реакция из-за того, что я нашла человека, который носил мне те самые таинственные шоколадки? – Зачем помидоры?

Усмехается. И я не могу сдержать улыбку из-за этого.

– Нет. Зачем ты это делаешь? Все это.

– Хожу в универ и сижу смотрю на то, как ты терпеть не можешь свою обувь?

– Прекрати, – глаза закатываются машинально, я не могу это контролировать, – ты прекрасно понимаешь, что я о том, что ты подкидываешь в мою сумку разные вкусняшки.

Немного волнительно говорить об этом, правда. Особенно когда он не отводит взгляда. Смотрит и смотрит… А потом вздыхает и говорит:

– Ты красивая.

О боже…

– У нас все красивые в универе, ты разоришься на шоколадках, – говорю с улыбкой, надеясь, что смогу скрыть волнение, которое ощущаю внутри себя.

– Я не замечаю никого, кроме тебя.

Он говорит это твердым, уверенным голосом, и даже ни секунды не сомневается в своем ответе.

Это пронзает меня насквозь, он… Боже. У меня нет ни единого слова, а в голове пустота. Это на самом деле такое красивое признание, которое никогда не ожидаешь услышать от такого парня, как Арс! Он… он сказал, что никого, кроме меня, не замечает. При этом он услышал неприятную подробность из моей жизни, а еще замечал, что я постоянно сижу тут одна без обуви. И это не оттолкнуло его.

Это для меня так странно. Мама всегда говорила, что мужчины любят только идеальных, но при этом мне с парнями общаться было почти запрещено. Но в любом случае я была уверена, что никому не смогу понравиться, если он узнает хоть каплю меня настоящей. Ту самую меня, неидеальную, от которой так сильно мечтает избавиться моя мама.

– Я… шокирована, – признаюсь ему. Делаю глубокий вдох, пока Арс молчит и явно не спешит мне больше ничего говорить, я… думаю. Начинаю очень много думать, обо всем. О каждой шоколадке, о наших совместных парах, о том, как он вызвался помочь с песней для выступления, о том, что стал заменять шоколадки фруктами, и даже о том, что готов был заменять их помидорами, боже!

Он… я не знаю. Голова немного взрывается от той неожиданности, которую мне прямо сейчас удалось понять. На губах тянется легкая улыбка, а потом она сменяется шоком, когда я вижу протянутую руку.

Арс просто раскрывает ладонь и продолжает на меня смотреть. Держит руку, ждет, не говорит ничего, но слов и не надо, если честно.

Я не думаю долго. Не знаю почему. Я вдруг перестаю видеть в нем все то, что меня так смущало, и начинаю видеть только хорошее. Все те лучшие качества, которые он никогда не показывает, но при этом я понимаю, что он наделен ими по самую макушку.

Улыбка возвращается к губам, а потом я вкладываю ладонь в его руку, и мы переплетаем пальцы.

И продолжаем молчать, сидя в тени колонны в самом конце актового зала. Наши пальцы греют друг друга. Я смотрю на сцену, а Арс – на меня. Мы оба улыбаемся, я губами, а он только глазами. И тишина кричит громче слов. И мы оба ненавидим мои чертовы каблуки…

Никогда не считал четырнадцатое февраля праздником и не считаю до сих пор, ничего не изменилось. Но не поздравить Вику с выступлением было бы странно, поэтому я, как все те придурки, иду с утра пораньше в цветочный и выбираю для нее красивый букет. Мне предлагают купить кусок розового картона, но я осматриваю его с таким выражением лица, что продавец тут же отказывается от своей идеи.

Выхожу из цветочного, а потом возвращаюсь обратно и покупаю сраную валентинку, потому что моя предвзятость к этому дню вообще никак не должна отражаться на Вике. Вдруг она в восторге от этого дня? В конце концов, не умру же я, если подарю ей сердце.

Ба сказала точно так же. Говорит, все девочки любят романтику. И если это так и есть, то у нас большие проблемы, потому что вся моя романтика начинается на яблоках в сумке и заканчивается на помидорах там же.

Сегодня вечером, сразу после концерта, у меня праздник в клубе. Народу обещают много, а еще идиотские розовые конфетти. Я бы хотел затащить туда Вику, но понимаю, что вряд ли у меня это выйдет. Во-первых, потому что мы еще недостаточно близки (к сожалению). Во-вторых, потому что там дома тотальный контроль и вряд ли она сможет просто так свалить до самой ночи. А в окно ее вытащить пока тоже не разрешит, не готова она так быстро становиться бунтаркой. Все впереди. Мы поработаем над этим. Пока надо идти мелкими шагами, хотя я в душе не понимаю, как это сделать. Потому что я с удовольствием уже бы забрал ее себе, и все, но так уж вышло, что я нашел очень сложную девчонку и мне очень интересно ее разгадывать, к слову сказать.

Иду в универ. Надеюсь, я не выгляжу с цветами как идиот, и надеюсь, что Вика на меня тоже не посмотрит как на идиота. Мы особо никуда, кроме касаний за руки, не продвинулись. Вообще не особо понимаю, как и куда развиваются наши отношения. Они вообще развиваются? Вроде да. Насколько я могу понять (я не разбираюсь в этом).

Сегодня пар нет, только концерт, поэтому приезжаю за час до его начала и сразу иду искать Вику. На самом деле мне сложно все это дается, но ради нее несложно постараться переступить через себя. Узнаю у одногруппников, где найти мою идеальную девушку, а потом зависаю, заметив. Потому что впервые ее вижу с высоким растрепанным хвостом, в джинсах, толстовке и обуви на низком ходу. Вау! Она стоит и что-то сосредоточенно печатает в телефоне, когда я подхожу к ней сбоку.

– А что случилось? – вместо поздравлений или банального приветствия говорю я ей. Я повторюсь, что не шарю за отношения, вообще удивительно, что я до цветов додумался.

– Боже! – она подпрыгивает от неожиданности и поворачивается ко мне лицом, тут же расплываясь в улыбке. Я тащусь от нее. – Напугал меня…

– Сорян, – тоже улыбаюсь, – просто чуток с ума сошел от нового образа.

– Это для танца, мы тут все такие, – она кивает в сторону, и я перевожу взгляд. Реально все такие. Одинаковые.

– Ну я не врал, когда говорил, что никого не вижу, кроме тебя. – Она краснеет и смущается. – А еще ты низкая, как оказалось.

– Это просто ты высокий, – фыркает. Мне нравится вытаскивать из нее новые эмоции. Кайфово видеть, как раскрывается для меня. – А я нормальная.

– Кроме того пункта, что не ешь шоколадки, – посмеиваюсь.

– Ну, благодаря кое-кому я уже точно в совокупности всех укусов съела одну, так что…

– Подкину еще пару штук, – подмигиваю ей. – Слушай… Я хотел поздравить тебя после выступления, но так как я типа диджей тут, это вряд ли будет удобно, и… Короче, сегодня вроде как праздник, продавец почти заставила меня купить еще и валентинку, и если вдруг ты считаешь все это полной хренью, то можешь просто выкинуть. Но в целом… Короче, это тебе.

Протягиваю ей букет и кусок розового картона, вырезанный в виде сердца, и жду ее реакцию с замиранием всех органов. К слову сказать, до этого момента я вот так не замирал вообще никогда.

– Мне? – переспрашивает и поднимает взгляд. Теперь ей приходится это делать, без каблуков она и правда прилично ниже меня.

– Ну а кому? Говорю же, никого, кроме тебя, я не…

Договорить не успеваю, потому что Вика закрывает мне рот… своим ртом.

Просто прижимается губами к моим и обнимает за плечи. У меня не хватает совести углубить поцелуй, но мне совершенно точно катастрофически нравится все происходящее.

– Прости, – вдруг отстраняется она и смотрит на меня растерянно. – Что-то я, кажется, зря это все… Просто твои слова, весь ты и еще шоколадки эти таинственные, и… Но если я зря, то вообще забудь все, что было, и…

Я, по ходу, зря не поцеловал в ответ, да? Впервые в жизни попытался быть джентльменом, и мне это вышло боком. Так что на хрен всю эту правильность!

Через секунду я уже прижимаю ее к себе и целую так, как она того заслуживает. Обнимаю, прижимаю к себе и даю понять, что вообще ничего между нами было не зря. Ни единого слова, ни единого касания. Все только исключительно правильно. А особенно – этот поцелуй.

– Как забыть теперь? – шепчу в губы и смотрю в ее сияющие глаза. – Теперь точно не забуду.

– Теперь не надо, – улыбается и смущается. Утыкается лбом в мои губы, а я оставляю на нем несколько поцелуев, потому что не могу сдержаться больше и отстраниться. – Поцелуешь еще после концерта?

– Обязательно. И до него еще поцелую. Я сегодня в клубе играю, но утащить тебя пока туда нет возможности, да?

– В клубе? – хмурится.

– Я работаю там, диджеем, давно уже.

– Ты… Ого… А я и подумать не могла.

– Даже не хочу знать, что ты обо мне думала.

– Неважно, – отмахивается она и краснеет. Посмеиваюсь. Главное, что она думает обо мне сейчас, а все, что было раньше, пусть остается в прошлом. – Но да… пока вряд ли смогу вырваться. Если моя мама узнает о любых изменениях в моей жизни, то она точно в обморок упадет, так что…

– Не страшно. К следующему году уже сделаем так, чтобы она все поняла, приняла и точно без истерик отпустила бы тебя со мной куда угодно.

– В следующему году? – она смотрит прямо в глаза растерянно. – То есть ты…

– Я строю планы? Определенно. Мне охренеть как нравишься ты и мне охренеть как непривычно все вот это. Цветы, картонки и даже вот такие публичные поцелуи. Так что мой максимум – раз и навсегда. Знаю, что для таких слов еще рано, но все еще впереди. Ты же со мной?

– Знаешь… – она опускает взгляд, а у меня вдруг опускается сердце. – Твои поцелуи оказались куда слаще шоколада, так что, кажется, я готова потреблять эти калории ежедневно. Поэтому – да. Я с тобой.

И больше времени я не теряю. Потому что целоваться с ней мне нравится куда больше, чем разговаривать.

– Какая гадость! – Яся поморщилась и раздраженно поставила кружку на стол. Вторая попытка сварить кофе – и вторая неудача. Кофейная гуща заскрипела на зубах, на языке возникла горечь. Старая, местами погнутая турка полетела обратно в верхний шкафчик. «Может, чай?» – подумала девушка. К черту чай!

Капучино дважды в день – многолетняя традиция, и Яся не собиралась ее нарушать только потому, что парень, с которым она встречалась два года, при расставании решил забрать с собой кофемашину.

Конечно, за два года Яся даже ни разу ей не воспользовалась – за кофе в их паре отвечал Марк, но девушка была уверена в том, что она бы обязательно справилась. Яся столько раз видела, как Марк готовил им кофе, что с легкостью бы повторила ритуал даже с закрытыми глазами. Проверить уровень воды в резервуаре, засыпать зерна в бункер, настроить нужный режим и установить соотношение пены и молока, после тщательно протереть носик и слить остатки. Все было просто. Только смысл теперь от этих знаний? Новую машинку она сможет позволить себе еще не скоро.

Она специально села за стол так, чтобы не видеть кухонный гарнитур. Достаточно было лишь взгляда – и вот он, стоит без футболки, в одних серых шортах, с серьезным видом отточенными движениями настраивает кофемашину. Образ настолько родной, что на глазах Яси тут же появлялись слезы.

Грусть сменялась злостью. Яся злилась на себя, на Марка, на старую, оказавшуюся бесполезной турку. «Хватит себя жалеть», – решительно заявила сама себе Яся. Еще один такой день она просто не вывезет.

Она потянулась за телефоном и открыла приложение доставки. Латте с карамельным сиропом, латте с ванильным, крем капучино, цитрусовый раф… и чего она плакала? Может хоть каждый день заказывать себе разный кофе. Пусть Марк подавится.

Ха!

Домофон зазвонил раньше обещанного времени, и на радостях Яся тут же выделила в приложении доставки небольшую сумму под чаевые. Пусть ей сейчас самой стоило затянуть пояс потуже, но ведь курьер, принесший кофе, буквально спасал ей жизнь! Яся открыла дверь и увидела перед собой парня. Довольно высокого, учитывая то, что рост у нее самой целых сто семьдесят пять сантиметров, а он был выше ее на полголовы. А еще она сразу отметила, что парень очень даже красив. Из-под короткой шапки торчала темно-каштановая челка, а глаза были голубыми и ясными, словно байкальский лед. Редкое сочетание. Вроде бы все равно, как ты выглядишь, забирая заказ у курьера, но сейчас, стоя напротив незнакомца, Яся почему-то испытала неловкость за растянутую футболку, застиранные штаны и сбитый набок пучок.

– Спасибо, – пропищала девушка и забрала из рук курьера заказ.

Руки Яси в присутствии незнакомца почему-то не слушались, и в последний момент пакет выскользнул из негнущихся пальцев и упал на пол. На светлом ламинате тут же образовалось кофейное пятно, рядом бесхозно валялись шоколадные батончики и клубничный донат. Яся с ужасом посмотрела себе под ноги. Со стороны курьера до девушки донесся короткий смешок.

– По-вашему, это забавно?! – взорвалась Яся и гневно посмотрела на парня.

– Нет, простите, – тут же извинился он, но в его глазах девушка не увидела ни капли раскаяния.

– Это вообще все вы виноваты! Не могли нормально передать?!

Нет, Яся знала, что вины парня в случившемся не было, но она уже не могла остановиться. Скопившиеся за неделю эмоции давно просились выйти наружу, а насмешливый тон курьера был последней каплей.

– Я нормально передал, – спокойно ответил ей парень.

– А вот и нет!

Яся не понимала, почему ей так хотелось с ним спорить.

– А вот и да. Вы сами знаете, что это вы его уронили.

Знала. Но разве это уже имело значение?

– Я напишу на вас жалобу! – продолжила упрямо Яся.

– Пишите, – от парня веяло спокойствием, что раздражало ее еще сильнее.

Ей хотелось ругаться и драться, а он только все портил.

– Вот и напишу!

С рыком Яся захлопнула дверь, подобрала с пола батончики и вернулась на кухню. Может, это был знак, что пора завязывать с кофеином? Яся поплелась за тряпкой, и вдруг по квартире снова разнесся звук дверного звонка. Что еще?

Яся открыла дверь и снова увидела того самого наглеца курьера.

– Девушка, вы, конечно, извините, – так же спокойно начал парень, – но могу вас попросить зарядить мой телефон? У меня аккумулятор сел, а еще остались заказы. Вдруг у вас есть пауэрбанк и провод на андроид? Хотя бы минут на десять.

Яся была настолько обескуражена, что просто молча захлопала глазами. Ей же не показалось, да? Минуту назад она сыпала на него угрозами, а он попросил у нее зарядку от телефона? Ей сразу стало как-то неловко и сильно стыдно. Простой парень, работает, носится по квартирам, а тут она, истеричка, страдающая из-за расставания, напала на него ни за что. Будто бы у него и без нее не хватало проблем.

– Да, конечно, – стушевавшись, ответила ему Яся. – Сейчас вынесу.

Она достала из прикроватной тумбы старенький пауэрбанк и вновь направилась в коридор.

– Держите, – Яся протянула его парню.

– Спасибо, – поблагодарил ее курьер и кивнул в сторону лестницы, – я тогда тут посижу.

– Угу, – девушка закрыла дверь и в третий раз вернулась на кухню.

На столе в ожидании, когда она, наконец, вернется к работе, лежал раскрытый ноутбук. Яся нажала на нужный документ, но вместо того, чтобы продолжить начатое, она тупо смотрела в экран. Курьер все никак не выходил у нее из головы.

Неужели он прямо сейчас сидел на холодном грязном полу в коридоре? На улице минус, наверняка он замерз. Может, даже был голоден. Определенно был голоден. Они же носятся, бедняги, без передышки.

Недавно Яся видела видео, где курьер говорил, что в день он выполняет в среднем сто сорок заказов. Сто сорок! И не важно, дождь ли за окном, или гололед.

Тогда Яся встала из-за стола, решив, что просто спросит у парня, не хочет ли он чая. Он, конечно же, скажет «нет», а она хотя бы успокоится. Яся надела на босые ноги тапочки и выглянула в коридор. Парень, прислонившись к стенке, сидел на ступеньках.

– Извините, а вы, случайно, не хотите чай или кофе? – тихо спросила его Яся, на автомате задав вопрос, который обычно задавал гостям Марк.

«Господи, Яся, ну какой еще кофе?» – разозлилась на себя девушка.

Парень поднял голову и посмотрел на нее. Не то чтобы удивленно, скорее заинтересованно, изучающе.

– Кофе, если можно, – ответил он, и Яся мысленно застонала – не отказался, так еще и выбрал «хай левел».

«Не мог, в самом деле, выбрать чай?» – подумала раздосадованно девушка.

И кто ее вообще тянул за язык?

– С молоком?

Отступать было уже поздно.

– Ага.

Вернувшись в квартиру, Яся с ненавистью посмотрела на турку. Не получится – значит, не получится. Нечего было выбирать кофе человеку, который только что доставил его из магазина. И, тем не менее, Яся постаралась. Она следовала четко по инструкции чата GPT: для начала рассчитала содержимое в соотношении одна чайная ложка кофе на сто миллилитров воды, оставила место для пенки и поставила турку на огонь. Когда вода поднялась до краев, Яся сразу сняла турку с плиты, перелила кофе в кружку и добавила молока.

– Вот, – Яся протянула кружку парню.

– Спасибо, – курьер тепло ей улыбнулся, и от этой улыбки Яся вдруг смутилась. – Я, кстати, Аристарх.

Аристарх? Кто в здравом уме назовет ребенка Аристархом?

– Можно просто Арис, – добавил парень, сделав акцент на первом слоге.

Арис. А что, красиво!

– Яся, – представилась она в ответ. Аристарх кивнул и поднес кружку к губам. Яся почти не дышала, пристально отслеживая эмоции на его лице.

– Ого! – произнес он удивленно.

Ого? Неужели у нее получилось?

– Теперь понятно, почему ты решила заказать кофе.

Не получилось…

– Так плохо? – разочарованно вздохнула Яся.

– Ужасно, – беспощадно подтвердил ее догадку Арис.

– Ну извини. Бывший забрал кофемашинку, а я предложила кофе на автомате.

Яся не знала, зачем начала оправдываться и говорить про Марка. Ясина бабушка называла это синдромом вагонного попутчика – какая разница, что о тебе подумает человек, ведь, скорее всего, он сойдет на следующей остановке и вы больше никогда с ним не увидитесь. Так не все ли равно, что о ней подумает незнакомый курьер?

А поговорить Ясе хотелось. Все ее друзья были друзьями Марка, они все зависали парочками в одной компании. Лиза и Сережа, Мари и Антон, она и Марк. Сережа и Антон – были лучшими друзьями Марка, и, расставшись с ним, Яся автоматически потеряла связь с Лизой и Мари. Других подруг у нее не было. Начав встречаться с Марком, она проводила все свое свободное время в их компании и как-то потихоньку перестала общаться с друзьями из прошлого.

– Сочувствую, – ответил ей Арис и сделал то, чего Яся совсем не ожидала, – похлопал по ступеньке рядом с собой, приглашая сесть.

А она и села. И рассказала Аристарху о Марке. О том, как они стали общаться с ним на третьем курсе во время постановки зимнего студенческого спектакля, а уже через месяц он предложил ей встречаться. О том, как они ездили с ним на Эльбрус – Марк забрался на вершину, а Яся ждала его в базовом лагере. А потом на Ликийскую тропу, на Приуралье. Марк обожал все это, и его друзья обожали, а она обожала Марка и старалась не сильно отставать. Рассказала и о том, как два года назад они съехались. Марка в то время повысили до какой-то там профессорской степени в научном институте. В его возрасте это было очень почетно, и Яся очень им гордилась. А потом к Марку приставили аспирантку Марго. Та была очень хорошенькой: натуральная блондинка, пышная грудь третьего размера, пухлые губы, аккуратные черты лица. Марго трижды посещала спортзал, вкусно готовила, шла к защите докторской и вообще была умницей-красавицей. А еще она обожала походы, прямо как Марк. В первый поход с ними она пошла около девяти месяцев назад. Потом еще раз, и еще. Яся не понимала, как она ничего не замечала. Или не хотела замечать. Марго была повсюду. И чем больше становилось ее в жизни Марка, там меньше становилось Яси. А неделю назад, вернувшись домой со смены, Марк сказал, что так больше продолжаться не может и им нужно расстаться.

Яся вынырнула из воспоминаний только тогда, когда почувствовала на губах соленый привкус. Даже не заметила, как начала плакать… «Браво, расплакалась при незнакомом парне», – внутренняя Яся закатила глаза.

– Прости, – девушка тут же вытерла слезы краем футболки. – Я не должна была на тебя все это выливать.

– Ничего, – Арис выдернул провод и вложил ей его вместе с кружкой недопитого кофе в руки. – Но кофемашину он зря забрал.

Парень встал, поднял свой желтый курьерский рюкзак и начал спускаться по лестнице.

И это все? Он больше ничего не скажет?

– В следующий раз лучше закажи карамельный латте, – прежде чем исчезнуть, вдруг произнес Арис. – Он у них единственный более-менее сносный.

Она точно не нуждалась в жалости. Он просто выслушал ее взамен на зарядку для телефона. Один – один, и никаких долгов.

На следующий день, когда по совету Ариса Яся заказала карамельный латте, под дверью, помимо кофе, ее ожидало миндальное печенье и коротенькое послание, написанное красивым ровным почерком на маленьком квадратном листе: «Попробуй. А». Она сразу поняла, что записку оставил Арис. Карамельный латте и правда оказался вполне себе сносным, а ореховое печенье отлично его дополнило.

Еще через день рядом с латте в крафтовом свертке Яся обнаружила шоколадный донат, посыпанный печеньем Oreo. И еще через день – плитку молочного шоколада с хрустящей крошкой. Арис каждый раз оставлял ей что-то к кофе, но записок больше не было. Он делал это молча и всегда быстро исчезал, не давая возможности даже просто сказать ему «спасибо».

Тогда Яся решила поблагодарить парня его же методом. На пятый день, до того, как сделать заказ, она положила у двери кусочек черничного пирога, приготовленного накануне вечером. В другой раз это были шоколадные кексы, тоже собственного приготовления, и горячий фруктовый чай. Она не выскакивала на лестничную клетку и не пыталась поймать Ариса на месте, принимая его правила игры. Почему-то же он не стремился к разговору, а просто молча приносил сладости и так же молча уходил. Может, он и не хотел встречаться с ней и ему просто стало жаль местную сумасшедшую, разревевшуюся перед ним прямо на лестничной клетке. Даже если так, Яся была рада тому, что Арис появился в ее жизни. Благодаря ему она больше не чувствовала себя одинокой.

Яся давно не пекла так много и так часто. Марк был сильно зациклен на спорте, и для сладостей просто не оставалось места в его ежедневном подсчете КБЖУ. Он считал выпечку бесполезными быстрыми углеводами и вместе с кофе разрешал себе закидываться только гадкими протеиновыми батончиками. Он и ее пытался на них подсадить, но после недели такой батончиковой диеты Яся заявила, что лучше не будет есть сладкое совсем, чем хоть еще раз притронется к этому подобию шоколада. Теперь же она каждый день стала проводить у плиты. Ее мама долгое время работала в кондитерской лавке, и Яся часто ей помогала, поэтому мозг легко воскрешал любимые с детства рецепты. Морковный пирог с грецким орехом, тягучее миндальное печенье, шарлотку с карамелизированными яблоками. Яся наконец-то пекла для кого-то, пусть даже этим кем-то был курьер, которого она видела всего раз в жизни.

А потом Аристарх пропал. Ватрушки с вишней стояли на коридорной тумбочке нетронутыми. Эклеры с заварным кремом на следующий день тоже никто не забрал. Исчезли и подарки для нее, а имя курьера в приложении доставки теперь каждый раз было разным. Иван, Владимир, Али, Мария… и никакого Аристарха. Курьеры приносили пакеты с продуктами и уходили, а об Арисе ей напоминал лишь стаканчик карамельного латте, который он посоветовал ей в день их знакомства.

Яся не переставала печь в надежде, что Аристарх все же появится. Но на шестой день не успевшие постоять в духовке кексы полетели в помойку. Это больше не имело смысла. Яся вдруг поняла, что Аристарх больше не придет. Ей стало грустно, но она была благодарна парню за эти дни. Он помог ей переключиться на что-то, кроме самобичевания. И на седьмой день Яся сделала заказ через другую службу доставки.

– Хорошо, да, я буду дома, – собственный голос звучал отстраненно. Ясе казалось, что она успела свыкнуться с тем, что они с Марком теперь не вместе, но вот он позвонил и сообщил, что сегодня зайдет за вещами, которые забыл забрать, и девушка словно окаменела. Ее не бросило в жар, по коже не пробежала тысяча мурашек, сердце не застучало быстрее, не было даже тошноты. Одна сплошная пустота. Яся где-то слышала, что, если ты не можешь заплакать, когда тебе очень плохо, это первый признак депрессии. Слез не было, хотя плакать хотелось, и ей было до жути паршиво.

Яся включила на фоне «Отчаянных домохозяек» и вернулась к работе, от которой ее отвлек звонок Марка. Рекламный макет нужно было отдать заказчику через три дня, а работы было еще слишком много. И сейчас Яся была даже рада этому – мысли о проекте вытесняли мысли о том, что сегодня впервые за три недели она снова увидит своего бывшего парня.

Яся настолько погрузилась в работу, что вспомнила, что даже не позавтракала с утра, только к трем часам дня, и то только потому, что игнорировать голод у нее уже не получалось. Живот громко заурчал в третий раз, и девушка потянулась за телефоном. Было бы хорошо выйти на улицу и прогуляться, а то Яся не вылезала из дома уже четвертый день, но у нее не было на это ни времени, ни желания. Сырники с малиновым джемом и блинчики полетели в корзину доставки.

В следующий раз Яся оторвалась от экрана только тогда, когда услышала звонок домофона. Девушка поставила ноутбук на спящий режим и пошла открывать дверь. Ее взгляд, как обычно, был прикован к полу, а рука сама потянулась за пакетом. Яся делала это сотни раз и уже даже не задумывалась. Дверь, пакет, чаевые. Хорошо, а где пакет?

Вместо пакета ее взгляд уперся в огромные черные ботинки. Она же просила оставить заказ у двери? От ботинок Яся заскользила вверх по графитовым спортивным штанам, малиновой куртке и замерла, столкнувшись с голубыми глазами.

– Привет, – прозвучал глубокий, рокочущий голос Ариса.

– Ты… – растерялась Яся.

– Я, – усмехнулся парень.

– Ты не приходил, – Ясе тут же захотелось себя ударить. Ну вот, она, можно сказать, сама только что призналась ему в том, что ей было это важно.

– Болел, пришлось взять отгул.

– Болел! – уж слишком радостно воскликнула Яся, за что снова мысленно себя заругала. – То есть это, конечно, очень плохо, но…

– Но?

– Я подумала, что ты приходил из жалости, потому что я заплакала в тот вечер, а потом тебе это надоело, – Яся все же решила признаться. Что тогда, что сейчас ей почему-то не хотелось ничего утаивать от Аристарха. – Ты не подумай, это нормально, я все прекрасно понимаю, ты мне ничем не обязан. Наоборот, я очень благодарна тебе за ту неделю. Если бы не ты, я бы совсем расклеилась. Просто ты так резко пропал, и я расстроилась, что не успела поблагодарить тебя, – затараторила она.

– Нет, я точно не делал ничего из жалости, – ответил ей на это Арис.

– Тогда почему?

«Ну же, пожалуйста, ответь так, чтобы я потом не ревела в подушку», – мысленно взмолилась девушка.

– Подумал, что тебе сейчас не помешает друг.

Своим ответом Арис ее удивил.

«Спасибо», – про себя благодарила его Яся. Это был лучший из всех возможных ответов.

– Ты не заказала кофе, – подметил Аристарх.

– Карамельный закончился. А другие там и правда не очень.

– Если хочешь, могу приготовить, – неожиданно предложил парень.

– Ты? – Яся чудом сдержалась, чтобы не тыкнуть в него пальцем.

– Только не сейчас, – Арис достал телефон и посмотрел на время. – Через два часа смена закончится и могу прийти. – И тут же поспешно добавил: – Если ты, конечно, хочешь.

На телефон Аристарха пришло новое уведомление.

– Заказ, – взглянув на экран, сообщил Арис. – Надо бежать. Ну так что насчет вечера?

Все внутри Яси кричало о том, чтобы она согласилась. Но девушка не понимала, правильно ли это. Какой-то незнакомый парень… а вдруг он что-то подсыплет ей в кофе? С другой стороны, не может же человек, приносивший ей ореховое печенье, быть маньяком? Да и глаза у него добрые, светлые, и улыбка…

– Даже не знаю…

– Если что, я раньше работал баристой, – добавил Аристарх.

И вот как тут отказаться…

– Ну хорошо, – все же согласилась Яся.

– Тогда договорились, – улыбнулся парень, отступив к лестнице. – Ну, до вечера.

– До вечера, – растерянно повторила за ним Яся и, спохватившись, крикнула вслед: – Только у меня не в чем варить кофе!

– Я все принесу с собой, – эхом донеслось до нее с лестничного пролета.

Яся закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. С ее губ не сходила глупая улыбка. Девушка не понимала, что это было, и надеялась, что не пожалеет о своем решении.

– И почему же ты ушел из кофейни? – спросила Яся Ариса, хозяйничавшего на ее кухне.

Так непривычно было видеть его без брендированной рабочей куртки и шапки, в одних спортивных штанах и свободной футболке.

– Мало платили, – ответил парень, попутно заливая воду в нижнюю часть кофеварки.

На столе перед ним лежал розовый гейзер, итальянский, по словам Аристарха, серебристая металлическая ручная кофемолка, туба с зерном, сливки и бутылек с карамельным сиропом. Все это Арис принес с собой из дома.

– Почему бы просто не купить молотый? – Яся покосилась на кофемолку, в которую парень пересыпал крупные темные зерна.

– Потому что после помола зерна можно использовать только пятнадцать минут, – объяснил Арис.

– Ого!

А она всегда или покупала молотый, или молола сама сразу на месяц.

– Вообще мне нравилось работать в кофейне, – Арис закрыл кофемолку и, взявшись за ручку, начал молоть зерна. Яся с наслаждением вдыхала умопомрачительный кофейный аромат.

С каждым оборотом руки Ариса напрягались. Ткань футболки обтягивала округлые мышцы, и Яся невольно начала заглядываться. «А минусы у этого парня есть?» – фыркнула про себя девушка.

– Я бы и дальше там работал, но появилась возможность пройти часть аспирантуры в Италии, а для этого нужны бабки.

– И на кого ты учишься?

– Переводчик художественного текста с итальянского. А ты чем занимаешься? – Арис кивнул на горящий экран ноутбука.

– Реклама и дизайн, в основном дизайн. Разрабатываю макеты, продумываю стратегию.

– Круто, можешь работать из дома.

– Да, в этом есть плюсы, – согласилась с ним Яся. – Не надо мерзнуть и тащиться на работу в семь утра. Но минусы тоже имеются. Например, за последние пять дней ты первый живой человек, которого я вижу.

А вид, надо сказать, был замечательный. Арис уже поставил гейзер на плиту и теперь сосредоточенно следил за уровнем нагревающейся воды. Теперь Яся могла беззастенчиво его рассматривать, не боясь быть пойманной. Она сразу подумала о том, что в семейном древе Аристарха наверняка нашлись бы греки. Об этом говорили квадратный подбородок и красивый мужественный нос с легкой горбинкой. А тело… Аристарх словно сошел со страниц одного из мифов древности: широкие плечи, узкие бедра, округлые сильные мышцы. Этакий московский Гермес. Только греческий доставлял послания богов, а Аристарх – курицу в соусе терияки.

– И много осталось накопить? – спросила его Яся.

– Нет, но стажировку могут еще и не одобрить.

– Но ты в любом случае перестанешь работать в доставке? – мысль о том, что Арис окончательно перестанет приходить, ей совершенно не нравилась.

– Не волнуйся, я и без этой подработки могу приходить и готовить тебе кофе, – прочитал ее мысли парень. – Или обратно устроюсь в кофейню, и ты будешь приходить ко мне. Кстати, она не так далеко отсюда, соседняя улица.

– Зачем это тебе? – вопрос, над ответом на который Яся гадала уже довольно долго, сорвался с ее губ.

Аристарх перелил темно-карамельную жидкость в кружки и добавил сверху вспененное капучинатором подогретое молоко.

– Ты любишь кофе, но для тебя некому его приготовить, – парень повернулся к столу и поставил одну из кружек перед Ясей. – А я люблю готовить кофе, но не люблю пить его в одиночестве. И так уж вышло, у меня сейчас тоже нет человека, для которого я бы мог это делать. Так что, считай, это взаимовыгодная сделка.

Яся понимала Аристарха. Она тоже любила печь для кого-то.

– Ммммм! – простонала Яся, как только кофе оказался у нее во рту. – Это божественно! – Нет, правда, это было в десять раз вкуснее того, что выдавала кофемашина Марка. – Как у тебя это получилось?

– Рад, что тебе понравилось, – губы Ариса растянулись в широкой улыбке.

– Знаешь, даже если бы ты все же оказался маньяком, если бы твой кофе был последним, что бы я попробовала в жизни, я бы не сильно протестовала, – сказала Яся и сделала еще один глоток.

– Маньяком? – брови Аристарха взмыли вверх.

– Ну, знаешь, незнакомый парень в квартире, все дела…

– То есть ты правда совсем меня не помнишь?

Неожиданный вопрос Аристарха поставил Ясю в тупик. Божественный кофе отошел на второй план. Яся поставила кружку и пристально вгляделась в черты лица Ариса. Что она упускала?

– Эээм, – протянула девушка. Она знала только одного человека с таким именем, не мог же…

Мог!

– Как? – широко распахнув глаза, Яся наклонилась ближе, почти ложась на стол. – Ты тот Аристарх?

– А был еще другой? – усмехнулся Арис. – Везет, потому что я за всю жизнь так и не встретил ни одного человека с таким именем.

– Я тебя совсем не узнала.

– Что ж, это не удивительно.

Да, она знала лишь одного Аристарха. Младшего брата ее одноклассника Платона, он, кажется, пошел в школу на год позже, чем они. Они с братом совсем не были похожи. Платон – чернобровый, черноволосый и кареглазый, он всегда был довольно большим и спортивным на фоне сверстников. Голубоглазый Аристарх же, наоборот, не мог похвастаться ни своим ростом, ни телосложением. Он был щуплым, низкорослым и совсем ничем не выделялся. Яся бы никогда не признала в нем нынешнего Ариса. Да и, если честно, прошло столько лет, и черты мальчика, над которым смеялись школьные задиры, почти исчезли из памяти. Осталось только имя и всего одно воспоминание.

– А я тебя сразу узнал, – признался Аристарх.

– Так ты поэтому… – кажется, теперь Яся стала понимать.

Она почти не помнила Аристарха, но хорошо помнила ту пересменку. Яся шла по коридору и увидела, как трое его одноклассников, громко смеясь, топтали еду, которую мальчик взял себе на обед из дома. Остальные ученики проходили мимо и лишь хихикали, со стороны наблюдая за травлей. Платон тоже стоял неподалеку, смотрел и не вмешивался, пока его брата пинали. Яся подбежала, оттолкнула одного из парней и начала угрожать хулиганам тем, что позовет учителей. Мальчишки ушли, но растоптанный ланч было уже не вернуть. Аристарх не плакал, но она точно помнила его покрасневшие веки. Ей стало так жалко мальчика-изгоя, но единственное, что она могла ему предложить, – это половинку шоколадки, купленной утром в школьной столовой.

– Нет, – поджал губы Арис, – не поэтому. Я просто был рад снова тебя увидеть.

Когда они уже почти допили кофе, Яся потянулась за печеньем и случайно задела кружку Аристарха. Та упала на стол, и несколько кофейных капель угодили прямо на футболку парня.

– Боже, прости, пожалуйста! – Яся чувствовала себя растяпой.

– Ничего страшного, я застираю, – успокоил ее Арис и скрылся в ванной.

Стоило только ему включить воду, как в коридоре раздался еще один звук. Кто-то проворачивал в дверном замке ключ. Внутри Яси все сжалось. В этот раз она почувствовала и ледяные мурашки, и жар, и учащенное сердцебиение. Она совсем забыла о том, что сегодня должен был прийти Марк. А тут она и Арис, и кофе!

Марк прошел на кухню с уже весьма озадаченным видом. Должно быть, заметил в коридоре мужские ботинки и куртку. Его взгляд упал на стол, там, где стояли их с Арисом кружки. А когда он увидел гейзерную кофеварку, его густые брови сдвинулись к переносице.

– Ты что, привела мужика? – спросил он хмуро.

Яся не знала, что ответить и нужно ли ей оправдываться. Она, наверное, выглядела в глазах бывшего ветреной и легкодоступной – не прошло и месяца, как они расстались, а у нее дома уже был другой мужчина. Но ведь они с Марком больше не были вместе, и Яся имела право делать, что захочет и с кем захочет. Но, хотя это Марк поступил с Ясей ужасно, уйдя к Марго, девушка не знала, куда себя деть.

– Не думал, что ты такая, – это «такая» Марк произнес таким тоном, словно Яся была или убийцей, или телефонным мошенником, грабившим доверчивых старушек.

Яся вспыхнула. И это говорил ей он! Яся так долго восхищалась Марком, что теперь не понимала, как восхищение так быстро сменилось разочарованием. Тот, кого она считала принцем, оказался самым настоящим чудовищем. Эгоистом и изменником.

– Я тоже не думал, что она такая замечательная, – раздался голос за спиной Марка.

Яся перевела взгляд и обомлела. Аристарх зашел в кухню почти обнаженным. Единственным, что скрывало его наготу, было завязанное на бедрах полотенце. По спортивному прессу стекали капли, грудные мышцы при движении грациозно перекатывались. Яся еще никогда не видела вживую такого красивого мужского тела. Даже Марк, следивший за питанием и проводивший большую часть жизни в спортзале, не мог похвастаться такой фигурой. Аристарх был не просто большим, он был впечатляюще огромным.

– Такая красивая, сексуальная, огненная и совершенно ненасытная, – почти промурчал Аристарх и, подойдя к Ясе, наклонился и поцеловал ее в макушку.

Так нежно и правдоподобно.

– Это еще кто? – Марк тоже был ошеломлен.

Яся почувствовала, как Арис легонько сжал ее плечо. Он явно хотел, чтобы его представили.

– Аристарх, – Ясе собственный голос показался каким-то излишне сиплым и чужим. Но Аристарху такого представления было недостаточно, и он снова сжал ее плечо. – Мой парень, – пропищала Яся.

– В смысле парень? – недоверчиво переспросил Марк.

– В прямом. А вот ты что здесь забыл? – тут же наехал на него Арис.

– Я пришел за вещами, – растерялся Марк.

– Милая, где его вещи? – тут же обратился к Ясе Аристарх.

– В шкафу, в сумке, – Яся цеплялась за спасительные крючки, которые кидал ей Арис.

– Ты слышал, – обратился к Марку Аристарх и голой задницей уселся на стул напротив Яси, совершенно игнорируя ее закипающего от гнева и унижения бывшего.

– Ты… да вы… Да пошли вы! – раздувая ноздри, воскликнул Марк, швырнул на стол ключи и вылетел из кухни, а через пару минут и из квартиры.

– Что это было? – спросила Яся у Ариса. Он все еще сидел перед ней в одном полотенце, и его влажная грудь красиво блестела под светом люстры.

– Мне показалось, что я услышал крик о помощи, – ответил Аристарх.

– Спасибо.

Он уже трижды ее выручил.

– Пустяки, – отмахнулся Арис. – Ладно, пойду-ка я оденусь, – и улыбнулся, озорливо посмотрев на девушку. – Если ты, конечно, не хочешь, чтобы я остался без одежды.

Проснувшись следующим утром, сидя на кровати, Яся огляделась по сторонам и вдруг поняла, что ей хочется все вокруг поменять. Она больше не могла смотреть на эти бежевые обои с волнистым узором, на картины с морским пейзажем, на серый ковер с мягким ворсом. Все напоминало ей о Марке и о его предательстве.

Арис сразу ее поддержал. И не просто поддержал, а в свой редкий выходной отправился с ней на строительный рынок. До полудня они ходили по торговым рядам, выбирая все необходимое для обновления Ясиной квартиры, и, пообедав датскими хот-догами из ларька, забили такси коробками и отправились к Ясе на квартиру. Яся была довольна. Ей хотелось чего-то необычного и сочного, и она приобрела себе оливковые обои взамен бежевых, оранжево-зелено-красный арабский ковер и несколько ярких абстрактных постеров.

Переодевшись в короткий топ и бесформенные серые шорты, Яся вышла из ванной. Арис уже снял свитер и теперь был в одних штанах и майке. Девушка снова подумала о том, что никогда не видела таких крепких красивых рук. Она до конца не могла поверить в то, что этот греческий бог прямо сейчас стоял в ее кухне и собирался клеить обои.

– Предлагаю подвинуть диван и начать с этой стены, – предложил Аристарх, вырвав Ясю из мечтаний.

– Да, конечно, – поспешно ответила девушка.

Они отодвинули диван от стены и, застелив всю мебель клеенкой, приступили к работе. Яся впервые переклеивала обои, поэтому во всем прислушивалась к Арису. Сначала они специальным раствором размочили старые обои, затем шпателем содрали их со стены. Пока одна стена сохла, они переключились на следующую. После сделали разметку и нанесли клей на новые обои.

Не сосчитать, сколько раз за это время они случайно касались друг друга. И каждое такое касание отзывалось в Ясе мурашками. Это немного пугало девушку. Когда Марк ушел от нее к Марго, Яся была уверена в том, что еще очень долго не подпустит к себе ни одного мужчину. Она была разочарована в отношениях. Но потом в ее жизнь стремительно ворвался Аристарх. Этот заботливый и чуткий здоровяк точно никак не входил в ее планы, но рядом с Арисом ей было на удивление хорошо и спокойно.

– Надо умыться. У тебя тут краска, – сказал Арис, пальцем показывая себе на уголок губ.

– Что? Где?

Они сидели посреди измазанной шпаклевкой гостиной и пили кофе, приготовленный Аристархом. Уставшие, но безумно довольные результатом. Яся счастливо улыбалась, оглядывая комнату.

Аристарх поставил кружку и, наклонившись, большим пальцем стер шпаклевку с ее губ. Яся замерла, завороженно смотря на руку Ариса. Их глаза застыли на одном уровне, и время словно остановилось. Непонятно, кто из них потянулся первым, важно лишь то, что через несколько секунд их губы слились в поцелуе. Таком нежном и в то же время страстном, что у Яси закружилась голова. И таком долгожданном, что Аристарх, только проснувшись на следующее утро в спальне Яси, вспомнил, что так и не допил свой кофе.

Час назад состоялась комиссия. Преподавательский состав университета, где обучался Аристарх, должен был вынести окончательные списки тех, кто будет проходить стажировку в Италии. Яся еще не знала, попал ли в эти списки Аристарх, но уже второй час бегала по кухне в ожидании его прихода. Ей хотелось сделать для парня что-то особенное. Она запекла курицу с розмарином и яблоками, приготовила несколько видов закусок, а на десерт сделала печенье с кокосовой стружкой, которое он очень любил. Яся размышляла так: если Аристарха взяли – это будет их первый праздничный ужин, если ему отказали – искренний жест поддержки.

Услышав дверной звонок, Яся кинулась в коридор.

– Ну что? – нетерпеливо спросила она не успевшего даже зайти в квартиру Аристарха.

– Ну как сказать… – тяжело вздохнул Арис, и внутри Яси все словно сжалось. – Я еду в Италию!

– Поздравляю! – Яся радостно завизжала и бросилась ему на шею.

Она искренне считала, что Аристарх, как никто другой, заслуживал этого. Он работал шесть дней в неделю. Сразу после института надевал рюкзак и ехал на склад, откуда до позднего вечера развозил по квартирам заказы. Ясе казалось, что жить при таком графике просто невозможно. Но Аристарх жил и, самое удивительное, никогда не жаловался и не подавал вида, что ему тяжело.

– Вкусно пахнет, – заметил Аристарх и, пройдя на кухню, довольно резко остановился. – Ого!

– Нравится? – забеспокоилась Яся.

– Да, – глухо ответил парень, но затем добавил: – Никто для меня ничего подобного никогда не устраивал. Спасибо.

Он притянул Ясю к себе и поцеловал.

За ужином Аристарх рассказал, как проходила комиссия. Что в этом году на стажировку было подано двенадцать заявлений, а мест было всего три. И что он совсем не ожидал, что его имя назовут первым.

– Иначе и быть не могло, – ответила на это Яся. – Это было твое место.

– Мне бы твою веру, – усмехнулся Арис и улыбнулся.

Яся тоже улыбнулась, она радовалась за Аристарха, но вместе с тем в душе испытывала легкую грусть. Одобренная стажировка означала, что совсем скоро Аристарх уедет. Они больше не будут вместе ходить по магазинам. Не будут пить кофе по вечерам. А в квартире окончательно исчезнет запах ванили и кардамона, ведь Ясе снова будет не для кого печь.

– Почему мне кажется, что ты не очень-то рада? – прочитав на ее лице все мысли, спросил Аристарх и сам мгновенно посерьезнел.

– Конечно, я рада, – замотала головой Яся. Но Аристарх-то видел…

– Мы будем общаться каждый день, я сразу куплю местную сим-карту и буду звонить тебе после учебы. Да и полгода пролетят очень быстро.

– Знаю, – тихо согласилась с ним Яся. Она чувствовала себя конченой эгоисткой. Ей было стыдно за то, что своими эмоциями она портила такой чудесный момент.

– Так, – Аристарх встал из-за стола и поманил девушку к себе, – иди сюда.

Яся не понимала, чего от нее хотел Арис. Но еще больше удивилась, когда он достал гейзер и кофемолку.

– Смотри, – он развернул кофемолку жерновами к Ясе, – сюда засыпаешь зерна, вот до этой отметки. Помол для гейзерной я уже настроил, но на всякий случай запомни, что для гейзера нужен средний помол – мелкий затруднит прохождение воды. Это двенадцать щелчков.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – Яся ничего не понимала.

– Затем, что хочу, чтобы ты думала обо мне, а не грустила из-за невыпитого кофе. Я научу тебя его варить, и тебе не придется пить то гадкое подобие кофе из доставки, пока я буду в Италии.

Научит? Яся не могла поверить в то, что услышала. Марк не позволял ей даже смотреть в сторону его кофемашины. Говорил, что она все равно сделает все не так, как надо. Поэтому в дни, когда он был в очередном походе, Яся довольствовалась чаем, боясь дотронуться до кофейного аппарата. Ведь если бы Марк понял, что в его отсутствие она что-то с ним делала, они бы точно поругались. А Аристарх решил оставить ей свой гейзер и кофемолку, пока будет в отъезде, и сам предложил научить ее всему тому, что умел.

На протяжении недели каждый раз, когда приходил Аристарх, они готовили кофе вместе. А в их последний вечер Ясе захотелось его удивить, и, когда Арис зашел в квартиру, он сразу почуял кофейный аромат.

– Ты молодец, – похвалил ее Аристарх, сделав несколько глотков. – Это очень вкусно.

В этот момент Яся подумала о том, что эти слова были для нее в сто раз значимее, чем любые признания в любви. Марк никогда ни за что ее не хвалил.

Яся поехала провожать Ариса в аэропорт. Там они долго стояли в обнимку и целовались. Ей было очень тяжело отпускать Аристарха, но она старалась не показывать ему этого. Яся хотела, чтобы в момент исполнения своей мечты Арис был безоговорочно счастлив. Чтобы он не сомневался и не переживал за ее чувства, а уверенно шел навстречу тому, ради чего проделал такой долгий путь.

Вернувшись домой, она все же дала волю чувствам. От осознания, что ни сегодня, ни завтра, ни даже через неделю она не сможет обнять Аристарха, было тяжело. Но Яся уже хорошо знала, что от тоски нет средства лучше, чем загрузить себя работой. Она просидела за ноутбуком весь день, а вечером ей написал Аристарх. Он сообщил, что уже заселился и сейчас собирается спуститься вниз и выпить кофе. Они проболтали около часа. Арис показал ей комнату, в которой будет жить ближайшие полгода, и вид из окна. Рассказал, что его соседом стал какой-то чудила из питерского университета и что у них в коридоре сильно пахнет пиццей.

Попрощавшись, Яся решила, что и ей не помешает чашечка кофе. Она выключила ноутбук, зажгла каминными спичками свечи и засыпала зерна в бункер, как научил ее Аристарх. «Средний помол, залить воду до клапана, поставить на медленный огонь», – вслух повторяла девушка. Когда кофе начал вытекать из носика, она перелила его в кружку и добавила молока.

Яся села за стол. Вид пустой кухни больше не смущал ее. Образ Марка сменили воспоминания, в которых она с Аристархом стояла у плиты и варила кофе. И в этих воспоминаниях не было грусти, только ощущение тепла и спокойствия. Хотя теперь Аристарх был далеко, она больше не чувствовала себя одинокой.

И в этот момент Яся поняла, что имел в виду Аристарх, – она думала о нем, но не потому, что не могла попить кофе. Потому что любила, а не потому, что не могла с чем-то справиться. И, сделав первый глоток, Яся счастливо засмеялась. Аристарх прав, эти шесть месяцев пройдут быстро, и совсем скоро он к ней вернется, но теперь она знала, что, пока его нет, она точно не пропадет.

Смена сегодня спокойная… была, пока Лизка, моя лучшая подружка и по совместительству эсэмэмщица нашей клиники, не приперлась в стационар в час ночи со словами: «Айда тиктоки снимать!» Бессонница, видите ли, у нее, поэтому и я спать не должна. Конечно, Лиз, давай. Какие вопросы? Чем же еще заняться? Спать? Да ну нет, бред какой-то.

Пришлось мне три часа стоять перед выжигающей сетчатку кольцевой лампой и кривляться на камеру. Хотя лучше бы вместо этого с экстренными случаями до утра в оперблоке проторчала. Спасибо, что хоть «пациентов» ради контента будить не стала. Наверное, побоялась, что старый и очень вредный дедуля чихуахуа откусит ей палец за такие приколы.

Если честно, ума не приложу, за что Лизке деньги платят. Мне кажется, половину сценариев ей нейросеть пишет, хотя вслух я этого никогда не скажу. Лизка, конечно, иногда сильно бесит (как сегодня ночью), но я все равно дорожу нашей дружбой. Да и вроде как просмотры на ее видео есть, а поток клиентов никогда не прекращается. Как будто ради этого стоит потерпеть пару часов мучений и вздохов: «Сима-а-а… Хватит бояться камеры! Крокодила, когда тебе его на прием принесли, и то меньше боялась! Не съест же она тебя!» Крокодила, к слову, она тоже в «ТикТок» снимала, не пропадать же контенту. Только держалась в стороне, пока я практически вслепую (под чешуей не видно сосудов) пыталась кровь у товарища Гены взять.

После ухода Лизки сон не шел, как бы я ни старалась. Только закрываю глаза, как в голове всплывают дурацкие звуки, которые я успела выучить за время этих бесконечных съемок.

Так что смену утром сдаю очень сонная и крайне недовольная. И все в таком же состоянии возвращаюсь домой на такси. После такой «продуктивной» ночки познавать прелести общественного транспорта не хочется совершенно.

Когда до моего подъезда остается всего пара метров, а мысли о теплой кроватке становятся материальными настолько, что я уже чувствую запах своего цветочного кондиционера для белья, улавливаю краем глаза какое-то шевеление возле стены дома. Уличные фонари хорошо освещают наш двор, так что я замечаю серого котеночка. Не очень маленького, ему навскидку около полугода, но лысого. Тут два варианта. Либо это сбежал чей-то соседский кот, либо пока мы с Лизкой снимали тиктоки, из подземной лаборатории вырвался новый вирус, от которого у уличных котов разом вся шерсть выпала. Но в любом случае надо спасать беднягу. От одного только взгляда на него становится очень и очень холодно, пусть я и закутанная с головы до ног в огромный пуховик, а температура на улице едва ли опустилась ниже нуля, да и вместо нормального снега какая-то грязная каша на обочине и тротуарах. Позорище, а не февраль.

Осторожно, чтобы не спугнуть кота, опускаюсь на корточки. Но все мои попытки не выглядеть страшной черной глыбой тщетны, и эта лысая жопа, вместо того чтобы прыгнуть в мои спасительные объятия, подрывается и убегает в сторону стоящих во дворе мусорных баков! А я, конечно же, бегу за ним следом.

Снова опускаюсь на корточки и включаю фонарик на телефоне. Из-за бака выглядывает эта дурная серая морда с горящими глазами. Либо это игра света и отражений, либо они стали в два раза больше из-за страха.

– Лыси Попи, не дурись, я помочь тебе хочу, – ворчу вполголоса.

Смотрю на кота и снова зову его. Вряд ли Кис-Кис или Лыси Попи его кличка, на которую он мог бы откликнуться, но попытаться стоило. Кот смотрит на меня как на больную. Никаких искр, бури и безумия ожидаемо не происходит. Хочется верить, что я не на помойке себя нашла, но я сижу и прикидываю, протиснусь ли я в своем пуховике-одеяле между баком и стенкой навеса, под которым он стоит. А без пуховика? Хотя, честности ради, не первый раз я ошиваюсь около помоек. И, зная меня, уж точно не последний. Как хорошо, что, кроме нас с котом, во дворе нет никого, кто мог бы принять меня за местную сумасшедшую.

Кое-как отгоняю от себя почему-то всплывшую в памяти песню про бобра, стол и полено и пытаюсь думать, как выманить это чучело-мяучело. Точно! Я же взяла сегодня с работы пару пакетиков влажного корма. Хоть какая-то польза от этих представителей торговых фирм, а то обычно только время отнимают. Уже давно пора бы их в кабинете запирать и Лизке на растерзание отдавать.

Все еще держа в одной руке телефон с включенным фонариком, достаю пакетик корма и слегка трясу им в воздухе. Кажется, кот заинтересован таким поворотом событий. Ну конечно, наслышана я об этих лысых обжорах, готовых мать свою кошачью за кусочек сыра продать. Кладу телефон на колени, чтобы открыть пакетик. Луч фонарика бьет по глазам еще сильнее, чем кольцевая лампа Лизки, и я молю всех богов, чтобы Лыси Попи не воспользовался моей временной слепотой и не удрал на дорогу.

Наконец-то справляюсь с упаковкой и убавляю яркость фонарика. Все, корм на земле, телефон в левой руке, а правая готовится хватать кота. Жду достаточно, чтобы начали ныть колени, но Лыси Попи все же покидает свое убежище. Чувствую себя настоящей ниндзя из Конохи[8], когда хватаю его за шкирку. Ура! Товарищ лысопоп обездвижен и надежно спрятан от холода под пуховик.

Пока иду до подъезда, Лыси Попи еще пытается вырваться наружу, но в лифте, когда я прижимаю его к себе крепче и в очередной раз говорю этой серой вредине не задуряться, он успокаивается. Испытываю настоящий триумф, хотя и не с такими буйными справлялась.

Вообще, котов с помоек я таскаю домой, сколько себя помню. Бабушка поначалу была недовольна таким моим «хобби», но быстро поняла, что ругаться бесполезно, и вместе со мной стала их отмывать, пролечивать и пристраивать в хорошие руки. А потом и меня приходилось периодически лечить… от лишая и глистов… Почти все школьные годы я проходила подстриженная под мальчика, из-за чего настоящие мальчишки меня дразнили. Но я все равно ни о чем не жалела! Зато внесла свою лепту в уменьшение популяции помойных котов.

Люблю я их, ничего с собой поделать не могу. И фамилия у меня соответствующая – Кошкина. Я даже на ветеринара выучилась. Мне кажется, в прошлой жизни я была блохой.

До сих пор помню свое разочарование, когда на практике вместо того, чтобы сидеть в чистеньком кабинете и принимать кошечек и собачек, мне пришлось провести целый месяц среди коров по колено в… не будем о грустном.

Второй раз я разочаровалась, когда меня отправили на курсы повышения квалификации изучать… ящериц, змей, хамелеонов и других им подобных гадов. Ничего против не имею, но ждала я от своей профессии немного другого. Кто ж знал, что клиника, в которой я работаю, единственная в нашем городе, где в основном занимаются рептилиями? Возможно, любой нормальный человек, кто хоть немного бы погуглил о месте перед собеседованием, но «нормальный» точно не про меня.

Так что помойные коты так и остались по большому счету моим дорогостоящим «хобби». Хотя бывает, что коробки с котятами подкидывают к нам под дверь клиники, и тогда я отрываюсь по полной.

Наконец-то захожу домой. Все еще не выпуская Лыси Попи из рук, пытаюсь раздеться. Выходит крайне плохо, но я все же справляюсь.

Пока несу его в ванную избавляться от помойной ауры, провожу беглый осмотр. Очень красивый серый мальчик, не кастрирован, на вид полностью здоров и даже не успел получить обморожение. И совершенно точно не протянул бы и дня на улице.

Только с хозяином ему не повезло. Не хочу делать поспешные выводы, но придурок он полный. Во-первых, как можно не заметить, что кот выбежал в подъезд, а потом и на улицу?! А во-вторых, как можно нацепить на бедное животное цепь вместо ошейника?! Не удивлюсь, если в итоге за котом придет какой-нибудь начинающий рэпер. Если так, то буду ему в ноги кланяться, что не додумался (или не успел?) набить коту парочку настоящих или приклеить несколько переводных татушек.

Ставлю кота в ванну и прошу его вести себя прилично. На удивление, он меня слушается. С каждой минутой все меньше хочется писать в домовой чат и искать хозяина, но надо. Не могу же я его украсть. Даже если он такая очаровательная серая жопа.

Хозяин кота откликается на мое сообщение ближе к вечеру. Пишет мне в личку и зачем-то оправдывается. Утром ушел на работу, побег кота не заметил, вернулся, никого нет дома. Что бы он ни говорил, я по-прежнему считаю его придурком, пусть это и неправильно. Пишу в ответ только этаж и номер квартиры, и через несколько минут мне звонят в дверь. Лыси Попи мирно посапывает в пледе на моей кровати. Не хочу его будить, но все же беру на руки и иду открывать.

К своему удивлению, вижу никакого не рэпера в цепях, а приличного вида молодого мужчину примерно моего возраста. В строгом костюме, с усами и бородкой. Прямо Джонни Депп в свои лучшие годы, только глаза голубые.

– Симка? Ты, что ли? – удивляется мужчина, и я тут же узнаю в нем Семена Скворцова, своего одноклассника, повзрослевшего, но, судя по всему, все такого же придурка.

Хочу сделать вид, что он обознался, но не успеваю ничего ответить.

– Точно ты! Это сколько мы, получается, не виделись? Десять лет? – кажется, он искренне рад этой встрече, чего я не могу сказать о себе. Хотя, скорее всего, это он из-за кота, а до меня ему нет дела. Или же он вновь хочет использовать меня в качестве мишени для подколов и насмешек, как в старые добрые.

– Еще бы столько тебя не видела, – бурчу себе под нос и поудобнее перехватываю Лыси Попи, прикрывая рукой цепь на запястье, которую сняла с него и нацепила на себя, чтобы точно не потерять.

Семен тянет руки, чтобы забрать у меня кота, но я делаю шаг назад и уворачиваюсь.

– Верни кота, – тихо, но очень требовательно просит он, и я понимаю, что этот Джонни Депп недоделанный наверняка занимает какую-нибудь руководящую должность в крупной фирме. Или вообще открыл свой бизнес и стал биг боссом. А я так и осталась девочкой, которая таскает в дом котов с помойки.

– Нет, – так же тихо и спокойно отвечаю я.

Семен не спешит переступать порог моей квартиры. Видимо, не совсем уж придурок и понимает, что ему тут не рады. Пытаюсь держать себя в руках, но все его подколы не прошли бесследно, и чертик мне на ушко так и шепчет сделать какую-нибудь маленькую подлянку в ответ на «незабываемые» школьные годы, которые Семен мне устроил.

Не придумав ничего лучше, опускаю Лыси Попи на пол, надеясь, что он не станет выбегать в подъезд и между Семеном и моим пледом выберет второй вариант. Чудо-кот понимает меня без слов и скрывается за дверью моей спальни. Молодец, Лыси Попи! Так твоему придурочному хозяину и надо!

– И что это значит? – мне нравится недоумение, которое я считываю по лицу Семена.

– Что я не верну тебе кота. Ты же не вернул мне альбом с наклейками, который спер у меня в третьем классе, – пожимаю плечами. Пытаюсь выглядеть хладнокровной взрослой женщиной, но за этой оболочкой скрывается маленькая обиженная девочка.

– Серьезно? Все из-за каких-то наклеек?

– Не каких-то, а с «Винкс».

Воспользовавшись секундным замешательством, захлопываю дверь прямо перед его носом и закрываю на все замки. Мгновение, и Семен начинает стучать в дверь так, будто готов ее выломать.

– Симка! Открой мне и верни кота! По-хорошему прошу! А то это кража получается! – слышу между ударами его голос.

– Нет. И прекрати ломать мне дверь! Считай, кота у тебя изъяли органы кошачьей опеки за то, что ты которебенка одного на морозе оставил! – кричу в ответ сквозь закрытую дверь.

Семен не сразу находит что ответить. Через глазок вижу, как он стоит в подъезде и тупо смотрит на мою дверь. Второй раз за день испытываю триумф и даже показываю язык, зная, что меня все равно не видно. Семен пытается припугнуть меня заявлением в полицию, но я лишь молча изображаю удаляющиеся шаги и продолжаю смотреть в глазок. Да, очень глупо. И очень-очень по-детски, но я не могу себе в этом отказать. В жизни, особенно в моей, и так мало веселого, зачем тогда лишать себя маленьких радостей?

Еще после нескольких неудачных попыток воззвать к моей совести Семен наконец-то уходит, а я еще раз убеждаюсь, что правильно сделала, раз не стала возвращать Лыси Попи ему. Будь я на его месте, я бы так просто не отступила. Но, возможно, он ушел писать обещанное заявление, и завтра с утра пораньше ко мне в дверь постучится уже участковый. Но в любом случае совесть у меня абсолютно чиста. Я спасла Лыси Попи от сурового детства на помойке, а его придурочный хозяин пусть подумает над своим поведением. А там действительно есть над чем! Причем не только из-за наклеек, они просто были первым, что пришло в голову.

Пока возвращаюсь к Лыси Попи, ненужные воспоминания, которые до этого момента у меня получалось вытеснять, так и лезут в голову. Я не хочу думать обо всех дурацких шуточках Семена, но мой мозг чхал на это и устраивает для меня целое слайд-шоу. Учитесь, айфоны! Это вам не «вспомните, что было год назад», тут события больше чем десятилетней давности.

Я уверена, что если бы меня периодически не стригли под мальчика, то Семен бы меня дергал за хвост или косички, а так ему приходилось всячески изощряться.

То семечек мне в рюкзак или шапку насыплет. Домой побыстрее хочется, а из моей красивой, связанной бабушкой шапочки с помпоном на пол семечки летят. Еще и уборщица, как назло, мимо в этот момент проходит, видит все это безобразие, дает мне в руки веник с совком и заставляет убирать. А люди идут и идут, давят эти семечки, и плевать они хотели, что я тут пытаюсь подмести, хотя не я мусорила. Уже потом я привыкла и стала проверять все свои вещи, прежде чем надевать.

То пенал или учебники мои спрячет. Это уже школьная классика. Хотя бы в мусорку или унитаз не выкидывал, и ладно.

То сопрет у меня что-нибудь, клептоман хренов. В третьем классе был альбом с наклейками «Винкс». В пятом – блестящие карточки, так красиво переливались, с Блум и Флорой. Потом еще что-то по мелочи. Лошадка была игрушечная. Маленькая, бархатная и с кристаллом в короне. Была, да сплыла… Вроде бы я сама, клуша такая, ее потеряла, но меня не покидало чувство, что Семен приложил руку и к этой пропаже.

А как он коверкал мое имя… Пока для учителей я была Серафимой, для близких и друзей (то есть только для бабушки и Лизки) Симой, для него я успела побывать Симкой (как сим-карта), Семкой (как семечка), Серой и даже, классе в восьмом, Фимозом… Ужасное было время этот восьмой класс… Конечно, я старалась не обращать на него внимания, но имя свое успела тысячу раз возненавидеть.

Даже не знаю, чего он добивался, но навечно остался для меня придурком. Особенно после произошедшего в день выпускного…

Весь девятый класс он меня не трогал. Хотя мои крайне натянутые отношения с физикой, информатикой и математикой в классе с соответствующим уклоном давали непаханое поле для шуток. Видимо, силы берег напоследок.

Я стояла у школы и ждала Лизку, которая забыла вовремя сдать учебники и, скорее всего, выслушивала от библиотекаря, какая она безответственная и бессовестная. Все потихонечку разошлись по домам, чтобы вечером встретиться снова, но на этот раз уже в кафе, куда я идти не собиралась. Не знаю, насколько жалкой и одинокой я выглядела в тот момент, раз сам Семен решил подойти ко мне.

– Увидимся завтра? – спросил он.

Нам нужно было вернуть в школу аттестаты, чтобы нас зачислили в десятый.

– Нет, – ответила я.

– Почему?

Придумывать какие-то колкости в ответ я никогда не умела, хотя жизнь пыталась меня этому научить, так что я ответила честно:

– Я в гимназию перевожусь, мне химия с биологией нужны, а тут глушняк полный.

Вместо ответа он кивнул и многозначительно промолчал. Я уж не знаю, какие мыслительные процессы происходили в его голове в тот момент, только… Он положил ладонь мне на затылок, зарылся пальцами в мои распущенные и чуть накрученные волосы (я кое-как смогла отрастить карешку к выпускному) и поцеловал. Так невесомо и безобидно, что момент, когда он коснулся моих губ своими, показался мне самым жестоким розыгрышем за все эти девять лет. А потом он попрощался со мной и ушел, как будто ничего и не произошло. Будто бы он после наклеек и карточек с «Винкс» не украл мой первый поцелуй. А я так растерялась, что даже не смогла ничего ответить и просто молча смотрела ему вслед.

Больше я его никогда не видела. По крайней мере, до сегодняшнего дня, когда он пришел за своим котом, а я вдруг передумала его возвращать.

Понимаю, что веду себя как ребенок, но я сейчас и есть маленькая девочка, которая решила взять в заложники кота своего обидчика. Ничего не знаю, мы оба видели, как Лыси Попи предпочел меня и даже не взглянул в сторону своего хозяина.

Из квартиры на работу выхожу с опаской, как будто за дверью меня может поджидать участковый. Пройдемте, гражданочка, в отделение. Вы подозреваетесь в кид… ой, нет, котнеппинге. Или еще хуже – вместо участкового я вдруг встречу Семена! А видеться с ним я хочу еще меньше, чем попасть в обезьянник.

Но удача сегодня явно на моей стороне. Участковый, которого я прождала все выходные, так и не пришел. А Семен ограничивается сообщениями. Правда, все эти два дня он написывал мне утром, днем и вечером, чтобы узнать, как поживает его которебенок и не передумала ли котоопека вернуть ему котородительские права. Теперь я знаю, что кота зовут Бонифаций, но продолжаю упорно называть его Лыси Попи. Во-первых, ему больше подходит. А во-вторых, это ужасно бесит Семена, и я уже не могу остановиться.

Рабочий понедельник проходит на удивление легко и беззаботно. Отчасти потому, что Лизка сегодня выходная и решила устроить день спа на другом конце города, а это значит, что никто не пристает ко мне и, что самое главное, к пациентам стационара со съемками видео. Отчасти потому, что записей у меня сегодня раз-два и все. Побольше бы таких дней.

За час до конца рабочего дня мне прилетает новая запись. Пока не могу понять, что там с несчастным хомяком, но, судя по описанию, которое я вижу в системе, товарищ скорее мертв, чем жив. Готовлюсь отдавать команду разворачивать операционную и молюсь всем богам, чтобы его получилось спасти, но тут дверь в мой кабинет открывается, и я даже не знаю, какую эмоцию использовать, потому что передо мной стоит Семен с какой-то коробкой в руках. Внутри, очевидно, хомяк. Или, скорее всего, все, что от него осталось. Если Семен даже за котом не смог уследить, то за хомяком и подавно. Наступил или сел, наверное, на него. Особенно учитывая тягу этих товарищей к побегам. Да такого, как Семен, нужно внести в черные списки всех зоомагазинов и заводчиков, чтобы спасти как можно больше бедных животных от жестокого обращения!

Пока я испепеляю его взглядом, Семен проходит в кабинет, садится напротив меня и ставит коробку на стол. Я все еще не знаю, как реагировать на подобное, и не спешу открывать коробку. С одной стороны, хомяки тоже звери, которым я должна помогать. С другой же… Семен! И я снова становлюсь маленькой обиженной девочкой, которая не может здраво мыслить. А вдруг, стоит мне открыть эту коробку, и из нее на меня выпрыгнет стая огромной саранчи?! Я ее до одури боюсь, а этому Джонни Деппу недоделанному смешно будет.

Семен будто считывает мои мысли, полные тревоги и недоверия, и открывает коробку сам. Прежде чем заглянуть туда, мысленно считаю до трех. Все мои компетенции летят куда-то к черту, раз в момент, когда нужно действовать максимально быстро, я медлю. Когда никакого нашествия саранчи на мой кабинет все же не наблюдается, я одним глазком заглядываю в коробку и вижу вполне себе нормального хомяка, по крайней мере внешне. Что ж, теперь можно немного успокоиться и вновь почувствовать себя хозяйкой положения. В конце концов, мы сейчас на моей территории.

– И что же у вас случилось? – намеренно выделяю «вас».

– Одна прекрасная девушка украла у меня кота, – он смотрит мне прямо в глаза, и я борюсь с собой, чтобы не отвести взгляд. Мне неловко. Очень.

– Допустим, но какое отношение это имеет к хомяку? – у меня наконец-то получается отогнать мысль, что меня только что назвали «прекрасной девушкой», а подобное в свой адрес я слышала в последний раз примерно… никогда.

– Самое прямое. Мне было грустно и одиноко. Я поехал в ближайший зоомагазин. Там увидел его. Он сидел один за стеклом, я подумал, что мы должны держаться вместе, и купил его. А еще я узнал, что эта прекрасная девушка, что кота моего украла, работает ветеринаром, и решил, что не будет лишним провести полный чекап моему… новому другу. Простите, имя еще не придумал. Как думаете, как лучше его назвать? Или это она?

Я радуюсь, что Семен не додумался купить игуану или хамелеона, чтобы наверняка попасть ко мне на прием. И радость моя на этом быстро заканчивается, хотя его слезливая история на меня не действует. Я не верю, что этот человек может испытать хоть каплю сострадания. В конце концов, я сама в школьные годы была одиночкой, но что-то не припомню, чтобы Семен хотя бы попытался найти со мной общий язык. Нет, он, наоборот, делал все возможное, чтобы никто не дружил со странной девочкой, вечно стриженной под мальчика и таскающей домой котов с помойки.

Чувствую, что вот-вот пущу слезу, и прячу лицо в руках.

– Скворцов, вот что тебе от меня надо, а? – тихо вздыхаю. Понимаю, что вопрос крайне глупый. Я ветеринар, к которому он пришел со своим хомяком на прием. И я та самая «прекрасная девушка», которая украла его кота. Кажется, ответ очевиден.

– Когда заканчиваешь?

Этот вопрос застает меня врасплох. Отрываю руки от лица и смотрю на Семена. Улыбается, зараза. Глупой маленькой девочке внутри меня почему-то мучительно хочется поверить. Просто поверить. Что его внимание ко мне искреннее и не только из-за кота. Что его слова о «прекрасной девушке» не фигура речи и он правда меня считает такой. Но взрослая женщина, которая все еще держит контроль над ситуацией, пока что не может найти оправдания всем его школьным выходкам и поэтому врет, причем очень и очень глупо.

– Утром.

Кажется, он верит мне и больше не предпринимает попыток к сближению (или что это вообще такое было?). До конца приема остается немного времени. Пока провожу быстрый осмотр, замечаю, что Семен то и дело поглядывает на мой новый «браслет», который когда-то был ошейником его кота. К сожалению, руку спрятать не удается, так что отвлекаю себя мыслями, что я вообще-то должна поблагодарить его, что не успел нацепить похожую удавку и на хомяка. Потом борюсь с желанием назначить кучу дорогущих обследований, чтобы сделать клинике месячную выручку, но в последний момент решаю не мучить бедное животное, которому и так не повезло с хозяином, и отпускаю этих двоих восвояси.

Как только Семен уходит, выжидаю несколько минут и иду в ординаторскую. Там из одного из ящиков беру мыльные пузыри и выхожу как была, в одной хирургичке, на балкон. Кто-то из старших коллег придумал, что так некурящие могут успокаивать свои расшалившиеся нервы. Смотрю на переливающиеся в свете уличных фонарей пузырики и могу с уверенностью заявить, что да, помогает.

Опускаю свой взгляд вниз и вижу, как Семен подходит к своему оставленному во дворе дома большому черному внедорожнику. Каким-то шестым чувством он понимает, что кто-то за ним наблюдает, оборачивается, смотрит прямо на меня, улыбается и машет рукой. Почему-то мне хочется улыбнуться и помахать в ответ, и я не в силах отказать себе.

Выдуваю новую порцию мыльных пузырей и чувствую себя такой же легкой, как и они, когда смотрю, как уезжает его машина. И маленькой девочке внутри меня снова хочется верить, что человек, который был моей первой школьной любовью, все-таки смог измениться.

Даже не знаю, что со мной: подобие стокгольмского синдрома или я просто перечитала фанфиков с Драко и Гермионой, где он сначала издевался над ней, а потом оказалось, что это он так любил ее все эти годы.

И зачем только Семен вернулся в мою жизнь? Столько лет я прекрасно жила без мыслей о нем и, без всяких сомнений, прожила бы еще столько же. Хочется верить, что все это часть какого-то там великого замысла. Что не просто так нас свела судьба с помощью кота на помойке. Но что-то мне подсказывает, что это я придаю смысл каким-то вещам, которые на самом-то деле значения и не имеют. И вообще, я же сама виновата в том, что наши встречи продолжаются. Украла кота, когда могла бы его сразу отдать, и Семен навсегда бы исчез из моей жизни так же внезапно, как и появился.

Закрываю мыльные пузыри и возвращаюсь в свой кабинет. До конца смены остается полчаса. Так немного, но, как назло, это время тянется так мучительно долго, что момент, когда я смогу приехать домой, где меня уже заждался пусть и не мой кот, все никак не наступает.

За эти пару дней я так прикипела к Лыси Попи, что уже совсем не хочу его отдавать. И пусть даже эта лысая жопа отбирает еду, раскидывает землю из горшков, носится по квартире, не давая спать, и вообще кошмарит меня похлеще, чем Семен в школе. Видимо, правду говорят, что животные очень похожи на своих хозяев. А я, также совершенно точно, какая-то мазохистка или просто настоящая русская натура, у которой в генах прописана любовь к страданиям.

Среда в нашей клинике – операционный день. И пережить ее бывает еще тяжелее, чем понедельник.

После нескольких часов в ней глаза слезятся от ярких ламп и постоянной необходимости внимательно всматриваться в маленькие внутренности таких же маленьких крыс, кроликов или хомячков. А ноги с головой гудят, и я даже не знаю, что меня сейчас беспокоит сильнее. Такими темпами я заработаю себе близорукость и варикоз (пусть и оперирую всегда в компрессионных чулках) раньше, чем на первый взнос по ипотеке.

С чувством выполненного долга выхожу из клиники, но тут же замираю на крыльце, потому что в нескольких метрах от меня припаркован уже знакомый черный внедорожник. Быстро прихожу в себя и, делая вид, будто бы ничего не заметила, собираюсь пройти мимо. Я бы даже побежала до остановки, лишь бы запрыгнуть в первый попавшийся автобус и уехать куда подальше, но день на ногах дает о себе знать. Семену не составляет никакого труда догнать меня, и я слышу его голос.

– Подвезти?

Резко останавливаюсь и разворачиваюсь, отчего Семен, шедший следом, врезается в меня. Но я почти уверена, что он специально сделал так, чтобы мы столкнулись.

– Ты как узнал, во сколько я заканчиваю? – хмурюсь и смотрю на него снизу вверх.

– Стоял тут со вчерашнего утра, – пожимает плечами он.

– А если серьезно? – очень вовремя прикусываю себе язык и не успеваю признаться, что весь вчерашний день я то и дело подходила к окну и высматривала его машину во дворе.

– А если серьезно, то я умею читать и строить элементарные умозаключения, – самодовольно усмехается он, и на мгновение вижу того Семена, которого знала столько лет. И не сказать, что я этому рада.

– И что ты там наумозаключал? – разворачиваюсь и хочу уйти, явно давая понять, что разговоры с ним мне не интересны, как Семен перехватывает мою руку и притягивает к себе.

– Вот это. Сима, пожалуйста, прекрати бегать от меня. И не только потому, что я надеюсь, что котоопека в твоем лице вернет мне Боню.

Не знаю, как реагировать на такое. Он вдруг признался, что я ему нужна не только из-за кота (тогда зачем?), и впервые за долгие годы он назвал меня по имени, нормально, а не одной из нескольких обидных для меня форм.

Уйма голосов в голове начинает говорить разом. Вероятно, я заработалась до такой степени, что в качестве премии за трудолюбие и усердие получила шизофрению и даже не заметила этого. Моего собеседника тут нет – он моя галлюцинация. Не удивлюсь тогда, если Лыси Попи тоже всего лишь плод моего воображения, а в чат дома я отправила просто фото пустого дивана и прослыла местной сумасшедшей.

Маленькая девочка внутри меня просит дать Семену шанс. Голос совести требует вернуть ему кота сегодня же. Разум еще как-то пытается убедить меня, что не стоит садиться в машину к едва знакомому мужчине. Особенно к такому, как Семен, и в такую большую машину, где в багажнике с легкостью поместится мое тело. Голова начинает гудеть еще сильнее, ноги присоединяются к ней, и я сдаюсь.

– Хорошо, поехали.

– Так просто? – он слегка улыбается, одновременно с этим приподнимает бровь и выглядит при этом глупо. Очень. Кажется, сам не верит, какое счастье ему тут привалило.

– Скворцов, еще одно слово, и тебе придется меня нести до машины, потому что я…

Угрозу, что упаду, договорить не успеваю, потому что меня вместе с тяжелой сумкой (снова выношу с работы кошачий корм в неприличных количествах) и всем грузом сомнений подхватывают на руки, как будто я вешу не больше, чем Лыси Попи. Очень боюсь, что Семен меня уронит, не важно, специально или нет, и пищу: «Придурок, пусти!» Но придурок не отпускает и доносит до машины, рядом с которой наконец ставит меня на ноги.

– Больше так не делай, – только и могу сказать, хотя не уверена, что ему еще когда-нибудь выпадет счастливая возможность носить меня на руках.

– Посмотрим, – Семен нажимает кнопку на ключах от машины и открывает дверцу со стороны пассажирского сиденья.

Мне хочется выцарапать ему «смотрелки», но ногти у меня слишком короткие. Приходится все же сесть в машину и позволить закрыть дверь за собой. Ну все, попадос полнейший. Хотя удивление, которое я увидела на лице Семена, явно того стоило.

Едем молча. Семен не спешит продолжить разговор, и меня это более чем устраивает. Но все-таки мне приходится прервать эту вполне комфортную тишину, чтобы подсказать поворот, который поможет объехать нам пробку, в которую я всегда попадаю в это время. Но Семен игнорирует все мои слова, и я практически уверена, что делает он это специально. Непонятно только, зачем ему эти лишние минуты в моем обществе, но хотя бы не стал увозить меня в лес, где можно было бы по-тихому меня убить, а потом и от тела избавиться без свидетелей. Или еще хуже, оставить меня там, чтобы проверить, найду ли я дорогу домой. А что? Смешно же. По крайней мере, тому Семену, которого я знала в школе, точно было бы.

Когда мы, более чем ожидаемо, попадаем в пробку, сил сказать «а я же говорила» нет, и я всего лишь откидываюсь на спинку сиденья и прикрываю глаза.

– Итак… – тон Семена не оставляет у меня никаких сомнений, что эту пробку он не стал объезжать специально. – Зачем избегаешь меня?

Мне не нужно открывать глаза, чтобы понимать – двери заблокированы и сбежать уже точно не получится. Я слышала характерный щелчок. Все это должно меня до ужаса пугать или хотя бы раздражать, но я почему-то вместо этого чувствую спокойствие и какую-то… надежду? В конце концов, если он и правда хотел надо мной пошутить и поиздеваться, то у него уже была уйма возможностей, которыми он так и не воспользовался. Он даже знает, где я живу и работаю. А этого, как по мне, уже достаточно, чтобы вновь сделать мою жизнь невыносимой, ой нет, веселой. Может, маленькая девочка внутри меня не такая уж и глупая и ее устами глаголет истина? Семен изменился и после стольких лет стоит дать ему шанс?

Понимаю, что пауза затянулась. Открываю глаза и отвечаю:

– Сам знаешь, я же украла твоего кота. Не думаю, что ворам так нравится общаться с теми, у кого они что-то сперли, – кажется, мой ответ звучит куда более двусмысленно, чем я планировала.

– Ты серьезно до сих пор дуешься из-за каких-то наклеек?

– Не каких-то, а с «Винкс», – машинально поправляю его.

– Если это для тебя так важно, то открой бардачок.

– Что?

В этот момент машины в пробке начинают движение. Семен проявляет чудеса многозадачности. Трогается с места и, глядя мне прямо в глаза, сам открывает бардачок. Не успеваю сказать, чтобы на дорогу смотрел, как он кладет мне что-то на колени и отворачивается. Теперь все его внимание снова сосредоточено на машине перед нами.

Опускаю взгляд. Наклейки. Много-много листов. Какие-то формата А4, какие-то поменьше. Не веря своим глазам, начинаю их перебирать. Обычные, квадратные, 3D-стикеры, которые сейчас многие клеят на чехлы телефонов, даже наклейка на банковскую карту есть! Вижу лист с кадрами из мультика и забавными подписями к ним. Хихикаю над заявлением Стеллы и Блум, что у мужланов нет прав, и Флорой с пистолетом. Этого точно в мультике не было.

Но среди наклеек, сделанных под веяния современной моды, есть и те, которые попали ко мне сейчас будто бы прямиком из детства. С блестками. Объемные, но не покрытые чем-то вроде эпоксидки, как 3D-стикеры, а мягкие и с белыми контурами. Есть и одновременно блестящие и объемные. Даже от одного взгляда на них ощущаю подушечками пальцев знакомую шершавость.

А еще чувствую, как бешено колотится сердце. Или же это маленькая девочка внутри так ликует и сейчас прыгает с печени на селезенку и обратно, а потом отплясывает чечетку на поперечно-ободочной кишке? И еще приговаривает в такт: «А я же говорила. Я го-во-ри-ла». И у нее, в отличие от меня, силы на это есть всегда.

– Ты уж прости, если сможешь, я правда не помню, какие там были наклейки, но я взял всего и побольше, вдруг попаду…

Я пока не хочу признаваться в этом ни самой себе, ни тем более ему, но он правда попал. И дело даже не в наклейках с «Винкс». Куда мне их клеить теперь? Себе на лоб? Лыси Попи на его лысую жопу? Или себе на то же место?..

– Теперь тебе придется искать по всему «Авито» карточки с «Винкс» и принцессу Кристалл…

– Да без проблем.

– Но на решение котоопеки это никак не повлияет. Взяток она не берет, – я умалчиваю, что котоопека давно все решила и хочет вернуть ему кота уже сегодня.

– Понимаю, – кивает он и останавливает машину возле нашего дома. За рассматриванием наклеек я даже не заметила, как пробка осталась позади.

– Зачем ты столько лет издевался надо мной? – спрашиваю совершенно невпопад, но последние дни этот вопрос не выходит у меня из головы.

– Пойдем.

Я вздыхаю, почти смирившись с тем, что ответ я так и не получу, и выхожу из машины. Жду, пока Семен закроет ее, и до подъезда мы идем молча.

– Так все же? Почему? – предпринимаю еще одну попытку, хотя мне стоило бы уже понять, что разговор окончен.

– Придурком был.

– И все?

– И все.

Лифт открывает нам свои двери, и мы заходим внутрь. Нажимаю кнопку нужного мне этажа и жду, когда Семен нажмет свой, но этого не происходит, и двери закрываются. Супер, просто супер. Если мы еще и живем через стенку, то мне нужно уже начинать искать другую съемную квартиру. А мне так нравится эта! Место хорошее, тихое, соседи нормальные (по крайней мере, не считая Семена), и до работы не так уж и далеко. И что самое главное, владелица не против появляющихся время от времени в ее квартире кошек. А это вообще что-то из ряда фантастики.

– Хотя нет, не все, – вдруг прерывает поток моих мыслей Семен. – Нравилась ты мне, но тебе коты с помойки всегда были гораздо интереснее, чем я. Не знаю даже, внимание твое привлечь пытался, что ли. Это сейчас я понимаю, насколько это было глупо. Еще раз прости, если сможешь.

– Ты ревновал меня к котам?

– Можно и так сказать.

– Придурок, – хочется рассмеяться, но что-то мне подсказывает, что момент не самый подходящий. Вместо этого поджимаю губы и смотрю ему в глаза.

– Мы с этого и начали, да, – улыбается он, а я готова разрыдаться от обиды за маленькую себя, которая даже несмотря на то, сколько гадостей ей сделали за все школьные годы, не утратила до конца веру в людей и в то, что они все же могут поменяться, осознать свои ошибки и хотя бы попросить за них прощения.

Что происходит дальше, вызывает во мне легкое дежавю. Семен притягивает меня к себе, накрывает мои губы своими, но на этот раз я отвечаю на поцелуй, все такой же осторожный и нежный, как десять лет назад. Меня захлестывает волной чувств, что я подавляла все эти годы, и я снова та девятиклассница, которая верит, что это может стать началом чего-то большего.

– Сейчас снова ведь сбежишь и еще десять лет будешь делать вид, что мы никогда не были знакомы? – спрашиваю, когда он отстраняется. Ничего не могу с собой поделать, и слезы, которые я до этого момента вполне успешно сдерживала, срываются с ресниц.

– Ни за что, – он осторожно стирает их с моих щек, – я больше не такой придурок, как раньше.

Такой, не побоюсь этого слова, волшебный момент рушит безжизненный женский голос, объявляющий мой этаж, и двери открываются.

– Верю, – коротко отвечаю, хотя в голове теперь еще больше вопросов, и выхожу из лифта.

Я точно не переживу, если Семен снова сбежит от меня, поэтому опережаю события и сбегаю сама.

– Сима, подожди! – он догоняет меня у двери моей квартиры и берет за руку.

– А чего ждать? Еще десять лет, когда ты окончательно перестанешь быть придурком и сможешь сделать следующий шаг? – чувствую, что новые слезы вот-вот покатятся по моим щекам, но не понимаю, от радости или обиды.

– Сима, я влюблен в тебя с того момента, как только начал понимать, что это такое. Я столько раз хотел тебе признаться, но поверила ли бы ты мне тогда, после выпускного? Ты бы решила, что это очередная глупая шутка.

– Я и сейчас так думаю, если честно, – сквозь слезы усмехаюсь я.

– Дай мне шанс, прошу тебя.

Я молча киваю. Чувствую, что он изменился. И я практически уверена, что тогда, десять лет назад, у нас все равно ничего бы не вышло. Я привыкла называть его придурком, но не думаю, что сама была тогда хоть немногим умнее.

– Органы котоопеки решили, что вам можно вернуть котородительские права, – улыбаюсь и достаю из кармана ключи.

Я не привыкла разбрасываться громкими словами о любви. Но Семен, кажется, и не ждет их от меня и улыбается мне в ответ. Потому что понимает, как эта фраза переводится на язык всех нормальных людей. Я точно знаю это.

– Можешь оставить его себе, это все равно не мой кот, – вдруг смеется он, и мне хочется его убить.

– Что. Значит. Не. Твой. Кот?! – цежу сквозь зубы и снова жалею, что мои ногти слишком короткие, чтобы расцарапать ему лицо.

Если то, что он мне говорит, правда, а не очередная идиотская шутка, то я потеряла уйму времени. Страшно представить, как тяжело людям, которые сейчас ищут своего любимого питомца по всему городу. А если там ребенок, который плачет все эти дни, потому что потерял своего единственного друга?!

– Остынь, Кошка, – вновь смеется он. Я все еще злюсь, но уже готова простить его, лишь бы чаще слышать этот смех. – То и значит. Я увидел сообщение в чате. Тут же вспомнил о тебе, открываю аватарку, а там и правда ты. Подумал, это сама судьба дает мне второй шанс, и решил рискнуть. Раз сообщение все еще висит в чате, то хозяина ты, скорее всего, еще не нашла.

– Ты хотел украсть у меня кота?!

– Нет. Я хотел поговорить с тобой. Объясниться. А дальше… не знаю, не придумал. Но ты сама не стала возвращать кота, и вот мы тут.

Хочу ответить, что он все же точно такой же придурок, каким был раньше, но сдерживаюсь.

– А хомяк? Тоже украл у кого-то?

– Нет, хомяка пришлось купить. Бонифацием назвал, раз коту это имя не прижилось.

– Ты ведь понимаешь, что теперь тебе придется вместе со мной расклеивать объявления по всему району, чтобы найти настоящего хозяина Лыси Попи?

– Да, – кивает он, – я на это рассчитывал. Но, может, сначала меня хоть чаем напоишь? Как аванс за работу кошачьего волонтера.

– Волонтерам не платят.

Снова хочу назвать его придурком, но вместо этого поддаюсь другому порыву и становлюсь инициатором нового поцелуя. Кажется, Семена этот исход устраивает куда больше, чем если бы я просто напоила его чаем.

Кто бы мог подумать, что один из котов, найденных на помойке, поможет мне наконец-то обрести любовь? Я точно нет.

А теперь нужно помочь самому Лыси Попи вернуться к хозяину. И заодно устроить исправительные работы Семену. Не думает же он, что одних наклеек, пусть даже с «Винкс», достаточно, чтобы я окончательно убедилась, что он смог измениться?

– Вам повторить?

Я поднимаю взгляд на бармена, продолжая рассеянно помешивать трубочкой остатки коктейля в высоком бокале.

– Наверное… – задумчиво кусаю губу, прикидывая свои печальные перспективы на этот вечер. – Да. Можно повторить.

Возвращаться домой так рано мне все равно нет смысла. Сегодня пятница, до полуночи еще больше часа, квартира пуста, а мне совсем не хочется оставаться одной. Я опустилась на тот уровень эмоционального дна, когда даже иллюзорная компания незнакомых людей лучше глухого одиночества.

А ведь изначальный план был идеален в своей простоте: встретиться с лучшей подругой и развлечься. И даже тот факт, что непредвиденные обстоятельства, возникшие в последний момент, не позволяют Эльзе составить мне компанию, не должен сбивать меня с толку.

Я могу повеселиться одна.

Наверное.

Раньше же мне это удавалось.

В баре, где я коротаю сегодняшний вечер, шумно и довольно многолюдно. Почти все столики заняты, у барной стойки всего несколько свободных мест. Одно из них рядом со мной, но так даже лучше. Я берегу его для Эльзы на случай, если она все же сможет приехать. Я надеюсь, что сможет, потому что сегодня мне как никогда нужна ее поддержка. В конце концов, я выбралась в бар. Кому, как не ей, быть рядом, когда я пытаюсь следовать ее совету и начинаю жизнь заново?

В любой другой день в это время я была бы в постели. Читала книгу или, возможно, смотрела сериал. Вторая половина кровати с большой долей вероятности была бы пуста, но мне было бы нормально.

Мне уже давно нормально, что мой скоро-бывший-муж и я вращаемся на разных орбитах, почти не пересекаясь. Эльза говорит, что так бывает: чувства остывают, быт поглощает, интересы расходятся, а жизнь превращается в болото. В этом вопросе ей можно доверять – она семейный психолог и через ее консультации прошли сотни пар на грани развода. Кто-то из них выстоял, кто-то нет.

Мы не выстояли.

Так бывает.

«Тебе надо попробовать начать все сначала. Отвлечься. Развлечься. Вспомнить, какой ты была до замужества. Постараться забыть свои обиды и посмотреть на Артема другими глазами, как будто видишь его в первый раз. Иногда помогает. В конце концов, в разводе всегда виноваты оба. И твоему мужу, я уверена, тоже есть что тебе предъявить», – размышления подруги всплывают в памяти, оседая горечью на языке и тяжестью на плечах.

Я знаю, что Артему есть что мне предъявить, но для всего этого уже слишком поздно. В те дни, когда еще можно было что-то спасти, мы молчали. А сейчас любые разговоры – это не более чем пустое сотрясание воздуха.

Так бывает. Мы оба не справились.

Слишком юные, слишком влюбленные, слишком гордые. И слишком зацикленные на себе, чтобы увидеть ситуацию с обратной стороны. Мы поженились летом два года назад после короткого, но бурного романа. Я тогда переводилась на четвертый курс, Артем получал диплом и строил карьеру. Казалось, что сама Вселенная нам благоволит и открыты любые дороги. А потом начался быт. Ссоры, слезы, обиды, ледяное молчание, принципы, которыми никто не готов был поступиться даже тогда, когда собственная правота вызывала вопросы. Это все росло как снежный ком, пока мы не отдалились друг от друга, как полюса. Северный и Южный, а между ними – мир, который перестал быть общим.

Эльза права. До замужества я была другой: веселой, беззаботной, легкой на подъем. И вечер в баре, даже в одиночестве, воспринимался бы как приключение, а не как душная обязанность высидеть до полуночи, чтобы не выглядеть перед самой собой уж совсем жалкой, и уйти…

– Не занято?

Вскидываю голову, скрещивая взгляды с мужчиной, который стоит возле свободного барного стула.

Он высокий. Очень высокий. Я знаю, что даже на каблуках буду едва доставать до его плеча. У него темные, чуть вьющиеся волосы, которые в беспорядке падают на высокий лоб, нос с небольшой горбинкой, острые скулы и волевой подбородок, покрытый темной щетиной. А под густыми, чуть нахмуренными бровями – серые глаза с зелеными крапинками, обрамленные длинными, загнутыми на кончиках ресницами, которые достались ему по какой-то вселенской несправедливости.

Первый порыв – категоричное «занято». Но что-то предательски слабое внутри меня призывает не рубить сгоряча. Может выйти, что сегодня даже подобная компания окажется лучше, чем тотальное одиночество девушки, которая приняла решение подать заявление на развод, но так и не дождалась подруги, с которой можно было бы отметить этот шаг.

– Не занято, – я пожимаю плечами и демонстративно отворачиваюсь.

Окей. Окей. Пусть. Это ровным счетом ничего не значит.

Несмотря на то, что я старательно разглядываю пузырьки в своем коктейле, периферийным зрением ловлю тот момент, когда он садится на стул. Небрежным жестом подзывает бармена. Делает заказ. А потом поворачивает голову ко мне.

Я ощущаю его взгляд на своем лице. Секунду. Три. Пять. Десять. Щека пылает. Я не удивлюсь, если на ней останется ожог от столь бесцеремонного внимания.

– Невежливо так пристально смотреть на людей, которые пришли не с тобой, – бросаю раздраженно.

– Ты можешь уйти со мной. Тогда это будет достаточно вежливо?

Вопиющая наглость на мгновение лишает меня дара речи. И хотя я планировала игнорировать присутствие нежеланного соседа, сейчас разворачиваюсь к нему всем корпусом и смотрю в нахальное лицо широко раскрытыми глазами.

– Я планирую уйти одна.

– Тогда зачем вообще приходила? – он выразительно приподнимает бровь, а его взгляд лениво скатывается с моих глаз вниз – на губы, шею, грудь, бедра и ноги, пока не достигает носков туфель и снова возвращается к лицу.

Это одновременно возмутительно и странным образом приятно. Второе во многом потому, что по выражению его лица заметно, насколько ему нравится то, что он видит.

– Зачем приходила? – повторяю я враждебно. – Не знала, что для того, чтобы прийти в бар в пятницу вечером, требуется особое разрешение и особые условия. Может быть, я просто хотела побыть одна.

Он усмехается. Я злюсь на себя. Может быть, мне стоило просто помолчать. Сделать вид, что его вопрос я даже не расслышала, а если и расслышала, то не приняла во внимание. Это ведь совсем не сложно. Уж кто-кто, а я умею включать тотальный игнор.

Бармен ставит на отполированную до блеска стойку янтарный напиток. Неразбавленный, с квадратными кубиками льда в пузатом стакане.

Он поднимает его, наклоняет стакан из стороны в сторону, взбалтывая жидкость.

– За встречу, – предлагает тост. – И за ее последствия, к чему бы они нас ни привели.

От этих слов по спине бежит холодок, но вот странно – мне жарко. Любимое платье-футляр внезапно кажется мне чересчур тесным, а ткань липнет к бедрам и подмышкам. По всей видимости, в этом баре беда с вентиляцией.

Склонив голову, я позволяю нашим бокалам соприкоснуться. Мелодично звякает лед. Его губы вновь растягиваются в кривой усмешке, которая заставляет мой желудок нервно сжаться, а сердце – пропустить удар.

Что, черт возьми, со мной не так? Эти реакции на него в корне противоречат здравому смыслу!

Снова трусливо отворачиваюсь, но краем глаза наблюдаю за тем, как он подносит стакан к губам. У него красивый рот. Мягкий, полный и манящий, если, конечно, не кривится в насмешливой ухмылке. Но еще более красивые у него кисти рук. С длинными пальцами, аккуратно подстриженными ногтями и выступающими под загорелой кожей венами. До появления в моей жизни этого мужчины я никогда не обращала такого большого внимания на руки.

Стакан опускается на барную стойку, по пути цепляя свет прожектора, который заставляет вспыхнуть гладкое золотое кольцо на безымянном пальце. То самое, свидетельствующее о том, что этот мужчина не свободен.

Я шумно выдыхаю и крепче сжимаю в ладони бокал. Взгляд невольно находит то место на моем пальце, где еще недавно я сама носила обручальное кольцо. Сейчас там лишь тонкая полоска чуть светлее основного тона кожи. Она появилась сегодня, когда я, после долгих метаний, отправила заявление на развод через сервис государственных услуг и оставила кольцо на тумбочке у кровати, как символ того, что с прошлым покончено, а я двигаюсь дальше.

Не помогло. С тех пор я только и делаю, что думаю о прошлом, постоянно касаясь осиротевшего места, где раньше находился золотой ободок с небольшим бриллиантом посередине. И даже сейчас с трудом удерживаюсь, чтобы не погладить его.

Тяну коктейль из трубочки, призывая себя успокоиться.

Расслабиться. Отвлечься. Развлечься.

Как заученную мантру, твержу про себя наставления Эльзы в надежде, что смогу воплотить их в жизнь. Но правда заключается в том, что даже если бы я постаралась, я бы не смогла выглядеть в своих глазах более жалкой, чем в этот момент.

Все это – наглядная демонстрация семейного статуса мужчины на соседнем стуле, отсутствие моего кольца и ситуация в целом – смущают меня. Причиняют дискомфорт. Но так не должно быть. Я не сделала ничего плохого. И я могу в любой момент встать и уйти.

Внезапно слух улавливает знакомые аккорды «Женщины в красном» Криса де Бурга, которые начинают литься из колонок под потолком. Я не слышала эту песню года два. В последний раз – на моей свадьбе. И хотя эта мысль вызывает ноющую боль в районе грудной клетки, мои пальцы сами собой отбивают такт на тонкой стенке бокала.

– Потанцуем? – звучит хрипловатый голос над моим ухом.

Это слово – вопрос, но на деле оно им не является, потому что мой сосед по барной стойке уже на ногах, а его рука протянута ко мне ладонью вверх.

– Никто не танцует, – возражаю я, но не слишком уверенно.

– И что? Разве тебе не все равно?

Я с сомнением качаю головой.

– Меня боишься, того, что может произойти, или себя? – произносит он без тени улыбки.

В чем-то он, конечно, прав. Я боюсь. Боюсь всего того, что он перечислил. А еще серого взгляда, который заставляет ускоряться пульс, и улыбки, и обманчивого тепла, что обещает мужская близость. И собственного желания. Желания поддаться.

Я ведь все это уже проходила. За моей спиной – тлеющие руины раннего брака и разбитое сердце. И все же… И все же я сама не понимаю, почему я это делаю, но мои пальцы послушно ложатся в его ладонь.

На контрасте с моими холодными, чуть подрагивающими пальцами его ладонь горячая, сухая и крепкая. Очень мужская. Пугает меня и вызывает мгновенное желание отстраниться. Но до того, как я успеваю это сделать, он переплетает наши пальцы. Вслед за этим движением скупая улыбка трогает его губы. А в глазах я замечаю едва уловимое, как след от падающей звезды, удивление. Похоже, он тоже не ожидал, что я соглашусь.

Потому что все это – чистое безумие. И лишнее усложнение. Но, как говорит Эльза, которая обожает художественные метафоры, порой нужно позволить себе сгореть, чтобы возродиться заново. Возможно, сейчас я просто подожгла под своими ногами костер.

Мы танцуем прямо здесь, не отходя от барной стойки. Его руки обхватывают мою талию. Мои замирают на его плечах. И запах… Его запах. Смесь мужского, свежего, головокружительного проникает в меня как дурман, заставляя тихо вздохнуть, прикрыть глаза и склонить голову. Соотношение нашего роста идеальное: мой висок касается его плеча, а лоб – сгиба шеи. Возникает ощущение, будто две половинки пазла сложились воедино.

Такая ирония.

Он задает ритм танцу – неторопливый и плавный. Я ему позволяю. В прошлом я часто пыталась брать на себя роль лидера даже в мелочах, но сейчас мне хочется переложить ответственность за происходящее на другого человека. Возможно, тогда у меня действительно получится расслабиться, и этот ком, что тяжестью лежит в желудке весь день, наконец-то начнет рассасываться.

Если отбросить все отягчающие обстоятельства, этот момент кажется идеальным. Идеальное место. Идеальное время. Идеальная атмосфера. Мужские руки, которые в какой-то момент начинают блуждать по моей спине. И мое желание гладить крепкие плечи и быть убаюканной размеренным стуком сердца.

Наверное, я должна прекратить это, но на меня находит странная апатия. Я растворяюсь в ней. Теряюсь. Даже не понимаю, на чем сейчас лучше сфокусироваться – на неспешных покачиваниях, на том, что впервые за этот день мне тепло, или на том обманчивом ощущении спокойствия, которое топит в себе тревогу. Я и сама мастерски успокаиваю себя тем, что это единственный раз: больше он никогда не будет держать меня в своих руках. И вскоре все это останется лишь воспоминанием. Украденный у судьбы миг, которым можно насладиться сполна до того, как он перерастет в катастрофу…

Музыка стихает, на несколько секунд оставляя нас в пульсирующей тишине. Мы больше не танцуем. Просто продолжаем стоять, покачиваясь из стороны в сторону. И мое сердце бьется так громко, что, кажется, его стук отдается эхом в переполненном баре.

– Поехали отсюда, – серые с зелеными крапинками глаза впиваются в мои.

– Я не хочу ехать домой, – облизываю пересохшие губы. Это правда. Одна мысль о том, чтобы сейчас зайти в пустую квартиру, вызывает озноб.

– Я не предлагаю тебе ехать домой, – грудная хрипотца его голоса запускает волну вибраций в моем теле, а слова звучат куда многозначительнее, чем кажется на первый взгляд.

Застыв, смотрим друг другу в глаза, переваривая сказанное и обдумывая последствия. Я не знаю, что движет им, но я точно знаю, что пребываю в смятении. Природное любопытство подталкивает меня к нему, но разум приходит в ужас от возможного итога.

К тому же… Как это все выглядит со стороны?

Давая себе передышку, я обвожу взглядом зал. Вокруг движение, разговоры и смех. Никому нет до нас дела. Никто не тычет в нас пальцами. Мир просто живет своей жизнью. Могу ли я позволить себе пожить безумной своей?..

Когда мы спустя несколько минут выходим на улицу, с темного неба медленно падает снег. Вдоль дороги горят фонари. Воздух мягкий и теплый. Или это мне тепло, потому что наконец-то есть кому меня согреть?

В такси тоже тепло. Тихо играет радио. Тонко пахнет освежителем и кожей.

Он сидит рядом со мной. Его красивые пальцы мягко скользят по моей ладони и гладят кожу на запястье, где бьется пульс. Бьется на удивление ровно, словно это не я совершаю сейчас какой-то сумасбродный шаг, которому не должно быть места в реальном мире…

Я ведь даже не спрашиваю его, куда мы едем!

С тихим шорохом такси останавливается у подъезда новостройки. Этот район я хорошо знаю – некоторое время назад я хотела сюда переехать, потому что здесь хорошо развитая инфраструктура, есть школа и детский сад. Какая ирония: я всего лишь хотела немного разнообразить свою тусклую жизнь и отвлечься от развода, а оказалась здесь…

Он первым выходит из такси, подает мне руку.

Вот сейчас отличный шанс проявить благоразумие: покачать головой и остаться в машине, чтобы водитель увез меня и вечер закончился на этой ноте. Это было бы правильно. Это бы означало, что хотя бы один из нас понял, насколько далеко мы зашли, и проявил осмотрительность.

Легкий, чуть насмешливый изгиб его губ говорит мне о том, что он прекрасно понимает, о чем я думаю. И допускает, что я с ним не останусь.

Но проблема в том, что выпитый в баре коктейль все еще дурманит голову и обеспечивает обезболивающий эффект. В воздухе между нами потрескивает электричество. А неотвратимость того, что должно произойти, оседает снежными крапинками на плечи его пальто.

Еще один порыв – моя рука в его руке. И он тянет меня за собой.

Капкан захлопывается. Благоразумие разлетается в щепки. Пути назад уже нет.

Его губы накрывают мои в лифте. Горячо, бескомпромиссно, отчаянно. Дерзко врываясь языком в рот, заполняя его вкусом виски, жвачки и терпкой сладости. Этот потрясающий коктейль – моя погибель, будоражит рецепторы и нагревает кровь до температуры вулканической лавы.

Лифт останавливается на седьмом этаже вместе с моим сердцем.

Шаги в пустом коридоре. Поворот ключа в замке. Распахнутая дверь, за которой пахнет свежей краской, новой мебелью и немного строительной пылью.

– Здесь никто не живет, – поясняет он сухо, помогая мне снять пальто. – Делаю ремонт. А там посмотрим…

– Переедешь сюда? – мои глаза находят его.

Он пожимает плечами, как будто это вообще мало его заботит.

– Все может быть.

А у меня на языке горит еще один вопрос, который я так и не озвучиваю. Приводил ли он сюда еще кого-то? Это не должно меня волновать. Не сейчас точно. Но даже самым стойким из нас, которые не верят в сказки, порой хочется быть в каком-то роде уникальными. И я с ужасом понимаю, что мне хочется быть уникальной для него. Хотя бы в этом.

Он выжидающе смотрит на меня несколько секунд, словно дает мне шанс спросить. Но я молчу, и он, вздохнув, уходит в ванную мыть руки.

Пока шумит вода, я захожу в гостиную и иду к окну, за которым свежий снег заметает следы. Даже след шин от такси, которое привезло нас, уже почти исчез. Но я всматриваюсь в него, словно от этого зависит моя жизнь. Сознательно запрещаю себе разглядывать квартиру – не хочу запоминать детали, по которым в будущем можно будет воскрешать в памяти эту ночь. Ей место там же – погребенной под толщей пушистого снега.

Он возникает за моей спиной внезапно. Я сразу ощущаю его присутствие, хотя, погруженная в свои мысли, не слышала его шагов.

Какое-то время он не прикасается ко мне. Есть только его тепло, его дыхание на волосах и знакомый аромат, к которому теперь примешивается запах мыла.

Я шумно выдыхаю, потому что этого мне становится ужасно мало. И он это понимает. Конечно, это может быть случайностью. Но мне хочется думать, что он действительно понимает.

Его руки ложатся на мои плечи и неумолимо разворачивают. Лицо к лицу. Дыхание к дыханию. Глаза в глаза. В последних я тону.

– Это неправильно, – моя рука касается его ладони, которая клеймом лежит на моем плече. Пальцы находят ободок обручального кольца, впитавшего его тепло, неспешно прокручивают его.

Есть сотни причин, по которым нам не стоит продолжать. К сожалению, еще столько же – за то, чтобы продолжить. Поддаться этому искушению – сладкому и запретному. А потом забыть.

– Это неизбежно, – возражает он.

Неизбежно. Я пробую это слово на вкус, по слогам перекатывая его на языке.

Да, наверное, он прав. С того самого момента, как наши глаза столкнулись в баре, все это стало неизбежным.

В комнате по-прежнему темно. Контуры его лица обрисовывает тусклый свет фонарей с улицы и единственной лампочки в коридоре. Но этого достаточно, чтобы я видела, как двигается кадык на его шее, когда он сглатывает, и как бьется пульс у него на виске – беспорядочно и ускоренно, вторя бешеному ритму моего слетевшего с катушек сердца.

Рывок. Вздох. Прикосновение. Разряд тока по венам. Адреналин в сердце. Молчание, которое усиливает напряжение.

Я задыхаюсь, когда твердое тело впечатывается в мое, довольно бесцеремонно оттесняя к стене. За секунду до этого его ладонь накрывает мой затылок, смягчая удар. Мышцы между ног сводит спазмом. Приятно. Волнующе. Так сладко.

Он обхватывает пальцами мой подбородок, удерживая его так, чтобы удобно было смотреть. Пару мгновений вглядывается в глаза. Съезжает руками на шею, фиксирует, чтобы не дергалась. И медленно наклоняется, смакуя этот момент.

Мои губы раздвигаются под его напором. Он бесцеремонно расталкивает мои зубы языком, чтобы без промедления врезаться в жаркую глубину рта. Действует резко. Дерзко. Напористо. По капле выжимая из меня любую способность к сопротивлению. Именно так, как нужно, чтобы я забыла обо всем на свете.

Мои пальцы путаются в его волосах. Его ладони лихорадочно скользят по моему телу, которое стонет в агонии. И льнет, льнет к нему… Своевольное. Жадное до его касаний.

Не переставая целовать, он находит змейку моего платья. Тянет бегунок вниз, поглаживая пальцами каждый миллиметр обнажающейся спины и оставляя за собой огненный след вдоль позвоночника.

Платье оседает темной массой у моих ног. Его ладони сжимают мои ягодицы, запуская высоковольтный разряд прямо в сердце.

Ощущаю себя мягким воском в умелых руках. Реальность ускользает. Здравый смысл разлетается в клочья. И все ощущения концентрируются в тех местах, где он меня касается. Беззастенчиво. Но, господи, именно так, как нужно.

Еще днем я бы пришла в ужас от своего поведения. От желания, от порыва, которые переворачивают все в моей жизни с ног на голову. Но сейчас меня успокаивает лишь одно – простое осознание того, что, какими бы ни были мотивы мужчины, который отчаянно целует меня, он в таком же положении, что и я. Беспомощный перед силой страсти. Ненасытный. Покорившийся этой странной судьбе, что свела нас этой ночью.

Мои пальцы пробегаются по его плечам. Сжимают. Растирают. Гладят. Выбивают ответный отклик горячего тела, наслаждаясь ощущением, как под гладкой кожей сокращаются мускулы.

Поддеваю край его футболки. Тяну вверх, невольно царапая кожу пресса. Он с готовностью помогает мне снимать одежду, открывая себя моему жадному взгляду.

Тусклое освещение играет бликами на его бронзовой коже, как кисть талантливого мастера обрисовывая идеальный торс. Развитые грудные мышцы, рельефные руки, подтянутый пресс. И темную поросль волос, уходящую под ремень брюк.

Я знаю, что, если прикоснуться, он будет горячим на ощупь и твердым как скала. Скала, о которую я готова разбиться.

Судорожный стон, грохочущее в груди сердце.

Хочется замедлить время, чтобы с чувством и расстановкой смаковать каждый миг. То, как жадно его пальцы впиваются в мою кожу, с каким голодным напором он пожирает мой рот и как царапает нежную кожу вокруг губ его щетина.

Ночь пахнет безумием. Чувствами, которые не должны были возникнуть ни при каких обстоятельствах. Ощущениями, которых потом будет отчаянно не хватать. Эмоциями, которые воспринимаются как чистый кайф. Это не волшебство – это похоть. Пусть так. Я это принимаю.

Сегодня я выходила из дома, чтобы отвлечься. А получила это. Я ничего не искала. Мне это было не нужно. Я просто хотела вернуться назад.

Где-то на задворках сознания звучит и умолкает предупреждающая сирена. Эмоций так много, что под их тяжестью качается пол и подгибаются колени.

Его брюки падают на пол рядом с моим платьем. Потемневшие глаза впиваются в мое покрасневшее лицо.

Вдох. Выдох. Касание. Рассыпающиеся белыми искрами сомнения.

Да, это не волшебство. Но когда он целует меня, гладит, прижимает к себе, как нечто дорогое и ценное, это все перестает иметь значение. Потому что, когда двое становятся одним, – может быть, в этом есть совсем немного древней, как сама жизнь, магии.

Я просыпаюсь одна на смятых простынях в давно остывшей постели. За окном занимается тусклый февральский рассвет. Все еще идет снег. В квартире тишина, а на тумбочке записка.

Когда будешь уходить, просто захлопни дверь.

С губ срывается печальный смешок. Я подтягиваю одеяло повыше, внезапно ощущая холод, ледяным дыханием сковывающий кости, плоть и эмоции.

Вот и закончилась сказка. Карета превратилась в тыкву. А я в этой квартире не оставлю даже туфельки, чтобы никогда не возвращаться.

Нет смысла посыпать голову пеплом, пытаясь найти объяснение прошлой ночи. Она уже случилась. Возможно, так и должно было произойти, чтобы я смогла отпустить прошлое. Финальный аккорд, на котором все закончится. Тот самый пластырь, который срываешь быстро и болезненно, чтобы дать ране возможность затянуться. И никаких ложных способов оправдать себя и его, оставляя шанс для глупой надежды.

Все закончилось.

Люди так устроены – неизвестность страшит, а известное, даже болезненное, ощущается нами как тихая гавань. Я наконец-то заплываю в свою.

Даже не злюсь. На него нет. На себя, может быть, немного. Главным образом за то, что в какой-то момент полностью утратила связь с реальностью. И позволила себе то, что позволять никак нельзя было.

Я даю себе еще несколько минут полежать в тишине, успокаивая сердце. А потом иду в туалет, одеваюсь и ухожу, захлопнув дверь. Так, как он и просил.

Такси. Сообщения в телефоне от мамы и Эльзы, на которые пока не хочется отвечать. Горечь. Пустота. Тоска.

Знакомый двор. Подъезд, в котором пахнет сыростью. Ключ в замке.

Сбрасываю туфли в прихожей, хочу сбросить с плеч и повесить на крючок пальто, но так и застываю на месте, потому что спину и лопатки начинает покалывать.

Резко оборачиваюсь, ощущая, как заходится в нервном безумстве сердце.

Муж стоит, лениво прислонившись плечом к дверному косяку в кухне. Обычно в это время он на работе и… Ах да, сегодня суббота. На нем свежая футболка с заломами на ткани в тех местах, где она была сложена, и домашние спортивные штаны. Лицо выбрито. Волосы влажные после душа. Ноги босые – о них трется наша кошка.

Тяжесть эмоций валит меня с ног, многотонным грузом подминая под себя плечи и грудь. Я прислоняюсь спиной к двери, как к верному другу, вполне искренне сомневаясь в своей способности выстоять в одиночку.

– Покормил ее, – сообщает Артем спокойно, не сводя с меня глаз. Серых с зелеными крапинками, обрамленных длинными ресницами, которые несправедливо достались мужчине. А на его лоб падает темная, слегка волнистая прядь.

Черт. О кошке я вчера вообще не подумала. Надо признаться, вчера я вообще ни о чем не думала. А надо было бы предположить, каким мучительным может оказаться утро. Возможно, это бы отрезвило. Хотя кого я обманываю?

Резко отворачиваюсь, делая вид, что очень интересуюсь содержимым карманов моего пальто.

– Нам надо поговорить, Саша.

Он снова за моей спиной. Как ночью. Не касается меня. Выжидает. Будто нарочно обволакивает теплом и своим запахом, мешая мне сосредоточиться.

– Не о чем. Это все… Эта ночь ничего не значит, – даже мне самой этот аргумент кажется неубедительным. Блеклым в сравнении с тем, что происходило между нами всего несколько часов назад. Тогда это значило очень много. Просто не для нас настоящих. А для тех двоих, что встретились случайно в баре и оказались настолько захвачены эмоциями и друг другом, что совершенно потеряли голову.

– Ты сама не веришь в то, что говоришь, – произносит спокойно, но я ощущаю в его интонациях сомнение.

– Откуда такая самоуверенность? – мой голос звучит вызывающе и резко. Я готова кусаться, как раненый зверек, загнанный в ловушку.

– Потому что ты хотела этого не меньше, чем я, – рубит он правду, в которой я отказываюсь признаваться даже самой себе. – Нам обоим нужен был этот шанс отбросить обиды и вспомнить, почему когда-то мы с тобой выбрали друг друга.

А вот это звучит до ужаса знакомо. Я оборачиваюсь, меряя его подозрительным взглядом. И по виноватому выражению лица считываю ответ на еще не заданный вопрос.

– Эльза знала? – внезапная мысль озаряет мой мозг, как комета ночное небо.

Подруга была той, кто говорила, что нам с Артемом надо отбросить багаж обид и попробовать начать все с чистого листа, потому что каждый из нас чересчур упертый, чтобы признавать свои ошибки. И именно с ее отсутствия вчера заварилась эта история…

– Да. Я попросил ее не приезжать.

Так просто. Он даже не пытается отрицать!

– И зря! Я обо всем этом сожалею.

– О чем? О том, что мы провели время вдвоем? – он делает шаг ко мне, а мне отступать некуда. За спиной стена, с которой я бы предпочла сейчас слиться. – Или о том, что мы занимались любовью?

– Мы уже все решили. Я… – Я перевожу дыхание, потому что в груди болезненно тянет. – Я вчера подала заявление на развод.

– Мне пришло уведомление, – еще шаг ко мне. – Но я его не подписал. Все еще может быть по-другому. Я этого хочу. Ну скажи, неужели ты не хочешь?

Теперь он совсем близко. Его ладонь обхватывает мой затылок, большой палец нежно поглаживает скулу. Он делает то, о чем постоянно твердила Эльза, – разговаривает со мной. В конце концов, кто-то должен был это сделать. Переступить через гордость. Заговорить первым. Я не смогла… Мне оказалось проще обрубить нашу связь, чем признаться, что я была так не права во многом.

– Давай повторим, – просит Артем мягко, опуская голову и упираясь лбом в мой лоб. – На чистовую, Саш. Без претензий и обид. Я тебя люблю. И после этой ночи знаю, что ты любишь меня тоже. Все остальное… На хрен! Все остальное исправим. Не хочешь бросать работу? Не бросай. Но надо договариваться о другом графике. Хочешь в отпуск? Полетели. Я освободил десять дней, чтобы мы могли провести их вдвоем. Не хочешь пока детей? Ладно. Я согласен подождать, если это так для тебя важно. Но…

– Я хочу…

– Что? – он непонимающе хмурит брови, гипнотизирует меня своими глазами. Серыми с зелеными крапинками. Это мое любимое сочетание цветов. Идеальное.

– Я хочу детей… Я сказала, что не хочу… – мой голос срывается, а мысли бегут вскачь, сменяя одна другую. Это как прорыв плотины – я не могу остановить признания, вылетающие из моего рта неконтролируемым потоком. – Потому что все у нас было не так… Эти ссоры… Работа… Я хочу ее поменять… Давно хочу… Но не могла, потому что это бы означало, что ты оказался прав… А я… Гордость, понимаешь?..

Он притягивает меня к себе, заключая в объятия, которые снова, как ночью, прогоняют прочь холод.

– В той квартире… В нашей новой квартире… Там есть комната для детской, Саш. Я хотел сделать тебе сюрприз. Давно… Только позволь мне.

На глазах выступают слезы от чего-то горячего, пульсирующего и распирающего меня изнутри. Разбитое сердце склеивается осколок за осколком. Ноющая боль в груди уступает место трепету.

Артем берет в ладонь мою правую кисть. Легонько сжимает. Подносит к губам. Запечатлевает по одному короткому поцелую на каждой костяшке, а потом с ловкостью фокусника надевает на безымянный палец кольцо. Тонкий золотой ободок с небольшим бриллиантом по центру, который я вчера оставила на тумбочке возле кровати.

– Ночью мне его не хватало. Не мог дождаться, когда верну его обратно, – он мягко обрисовывает контуры кольца указательным пальцем. – Боялся, что ты уже не позволишь.

– А я боялась, что ты уже никогда не захочешь.

Серьезное выражение на лице мужа сменяет ленивая улыбка, которая всякий раз заставляет меня таять. Глаза, серые с зелеными крапинками, начинают темнеть.

– Хочу тебя всегда. Как жену. Как подругу. Как любовницу. И как мать моих будущих детей, – перечисляет торжественно, будто дает клятву. – У нас будет все, если ты рискнешь повторить.

Наши пальцы переплетаются. Артем прижимает их к груди в том месте, где гулко и размеренно бьется его сердце, каждым ударом прогоняя тоску, печаль, боль и разочарование.

Получается, это все же больше, чем похоть. Больше, чем случайность. Больше, чем мимолетная магия. Это – самое настоящее волшебство, которое никуда не ушло, просто на время мы забыли к нему путь.

– Так повторим, Саш? – свободной рукой Артем гладит мои волосы, щеки, виски.

Мой жалкий всхлип и согласие умирают в горле.

Губы и щеки обжигает горячим.

Артем меня целует.

Никогда в жизни я так сильно не хотел уебать своему лучшему другу. Этот придурок много херни делал, но сегодня он превзошел сам себя, подкаблучник чертов! Наверняка свести меня с этой Олей, которая виснет на мне, как стрипуха на шесте, – Катькина затея.

Я перевел взгляд на ту, которой моя личная жизнь, а точнее ее полное отсутствие, не давала покоя вот уже почти год. Она частенько показывала мне фотки своих одногруппниц и приглашала их на вечеринки, которые устраивал Ден, но никогда не сводничала настолько в лоб. Да и Оля эта оказалась не робкого десятка и перла на меня как танк.

После того, как мы «случайно» столкнулись в подъезде, – подозреваю, что она меня караулила, так как я пришел на полчаса позже, чем собирался, – она вцепилась в мою руку, как клещ, и попыталась завести беседу. Разговор у нас не склеился: я слушал ее вполуха, высматривая глазами Дена, но он явно старался держаться от меня подальше и не попадался в поле моего зрения. Зато я увидел довольную донельзя Катьку, которая махнула нам рукой и исчезла на кухне, пообещав принести пиво.

Мне бы не помешало что-нибудь покрепче, ибо дальше слушать Олю, которая пересказывала мне сплетни про какую-то знакомую, было выше моих сил. В какой-то момент я не выдержал и слинял, наврав, что мне надо в туалет.

Закрыв за собой дверь, я выдохнул, а потом вытащил телефон и написал Дену.

Я покачал головой, ни на миг не поверив, что Ден был не в курсе. Они с Катькой вместе с десятого класса, и иногда мне кажется, что между ними есть какая-то телепатическая связь, настолько хорошо они друг друга знают. И, само собой, у них нет никаких секретов.

Кто-то дернул ручку двери. Я надеялся, что это не Оля, которая решила настигнуть меня в туалете. Мысленно перекрестившись, я щелкнул замком и резко дернул дверь на себя.

– Ой! – пискнула Леся. Она не ожидала, что дверь откроется так резко, и стала заваливаться вперед, едва не упав мне прямо в руки. – Привет, Кость.

У меня перехватило дыхание. Я не видел ее почти три месяца, хотя не пропускал ни одной долбаной вечеринки на хате у Дена, надеясь ее встретить, и вот она здесь, так близко, что я чувствую ее запах. Вишня, ваниль и что-то нежное и неуловимое. Наверное, сама Леся.

Взгляд цепляется за плечи, такие точеные и острые, что можно порезаться, и в груди давит от невозможности прикоснуться к молочно-белой коже. Чтобы как-то отвлечься, глупо шучу, зная, что она взбесится.

– Привет, принцесса. Сегодня без короны?

– Ты опять? – надулась Леся, очаровательно краснея. – Сто лет прошло. И не корона, а диадема.

Она протиснулась мимо меня в ванную и захлопнула дверь, а я стоял и улыбался как идиот. Мне нравилось называть ее «принцессой». Первый раз я сделал это по приколу три года назад, когда впервые увидел ее. Олеся тогда ворвалась в комнату Дена как тайфун, в белом платье из перьев, размахивая медалью за танцевальный турнир. Она явно не ожидала увидеть там кого-то, кроме брата, и, заметив меня, смутилась. А я посмотрел на диадему на ее голове и сказал: «Привет, принцесса». Даже сквозь плотный слой автозагара было заметно, что она покраснела. «Дурак», – буркнула Леська и выбежала из комнаты под наш с Деном хохот.

Если бы тогда кто-то сказал мне, что я буду с завидной частотой фантазировать о том, что под одеждой у младшей сестры моего друга, я бы поржал. А сейчас мне ни фига не смешно, потому что я как одержимый смотрю все видео с выступлений принцессы, которые она выкладывает в сеть, и задыхаюсь от невозможности к ней прикоснуться.

А ведь еще год назад я почти не обращал на нее внимания. Все изменила та проклятая сентябрьская вечеринка, на которую я не собирался приходить, но Ден с Катькой уговорили. Я, как всегда, опоздал и пришел в разгар веселья. Народу было больше, чем обычно, – Ден, по ходу, позвал всех, кого знал. Они колбасились под попсу в гостиной, заливаясь алкоголем. Я хотел догнаться и пошел на кухню, а там была Леся.

Клянусь, я ее не узнал. Застыл на пороге кухни, глядя на девушку, которая танцевала спиной ко мне под доносившуюся из гостиной музыку. Каждое ее движение было росчерком в пространстве, волосы, собранные в высокий хвост, взлетали в такт ее движениям, а округлые крепкие бедра так и притягивали взгляд.

Я не выдержал. Осторожно приблизился и обхватил рукой ее талию, решив, что танец – вполне себе повод для знакомства. В голову ударил запах вишни и ванили, кровь зашумела в ушах. В тот момент я уже решил, что с вечеринки эта девчонка уйдет со мной.

На мое счастье, она обернулась до того, как я успел сообщить ей, какая у нее аппетитная задница. Узнав Лесю, я знатно охренел, а потом попытался перевести все в шутку.

– Красиво танцуешь, принцесса, – сказал я, поразившись тем, как хрипло и возбужденно звучал мой голос.

Но мне повезло дважды: Леся этого не заметила. Она вся покраснела, поджала губы, а потом назвала меня придурком и вылетела из кухни. Я выдохнул с облегчением, но ненадолго.

Скоро я понял, что не хочу никого, кроме нее. И это был полный пиздец – ведь у меня стоял при мысли о младшей сестре моего друга. Принцессе в платье из перьев, Леське, которую Ден звал не иначе как «мелкая».

Не то чтобы четыре года разницы были для меня непреодолимой пропастью: Лесе было девятнадцать, мне двадцать три. Я заканчивал магистратуру, она второй курс, но Денис со своим комплексом старшего брата говорил о ней как о ребенке и относился так же. Плюс Ден буквально приказывал всем друзьям, которые приходили к нему домой на тусовки, держаться подальше от его сестры. Я дорожил нашей дружбой и не хотел все испортить. Я честно с собой боролся, но, как ни пытался выкинуть из головы Лесю, получалось так себе. Каждый раз, когда я приходил к Дену, я украдкой пялился на принцессу на тусовках и чувствовал себя извращенцем.

Я пытался справиться со своей одержимостью и переключиться на кого-то другого, даже давал шанс некоторым девицам, которых мне подсовывала Катька, но все было бесполезно. Они все были разными, по-своему красивыми и интересными, но они не были ею. Они не пахли вишней и ванилью, от их смеха не теплело в груди, а их прикосновения не обжигали сквозь одежду.

Да, блядь, однажды у меня почти встал оттого, что мы танцевали вместе, хотя я почти ее не касался, а на нас смотрел Ден!

Мы всего пару раз говорили наедине, и эти разговоры я бережно хранил в памяти. Не только слова, но и выражения Лесиного лица, ее голос, то, как она морщила нос, когда искала аргументы во время спора, как улыбалась, когда я шутил. Я разве что ее фотки на стену не вешал, как какой-нибудь маньяк!

И до последнего надеялся, что это временное помешательство, но спустя полгода мазохистических попыток держаться от нее подальше все-таки признался себе, что влюбился. По-настоящему. И когда я уже был готов забить на все и рискнуть дружбой с Деном, принцесса вдруг перестала появляться на вечеринках.

Ден сказал, что она ходит к подруге, чтобы вместе готовить университетский проект, и я возненавидел этот сраный проект всей душой. А еще надеялся, что дело действительно в учебе, а не каком-нибудь парне. От одной мысли об этом ревность опаяла внутренности.

Если я не хочу упустить свой шанс, то пора действовать, даже если Ден потом разобьет мне лицо или вообще перестанет со мной общаться. Я должен что-то сделать. Сегодня. Сейчас.

– Вот ты где! – я едва не подскочил, услышав голос Оли. – Все ждут тебя, чтобы начать.

Я тупо уставился на нее, пытаясь понять, о чем она, а потом до меня дошло, что Ден что-то говорил про какую-то новую игру для большой компании. Оля взяла меня за руку и потянула в гостиную, а я мысленно представил, как душу Дена, и мне немногого полегчало. Совсем чуть-чуть.

Завтра я сам поговорю с Катей и скажу, чтобы она прекратила свою программу «давайте женим Костю», раз у Дена кишка тонка, а сейчас мне предстояло тактично избавиться от навязчивого внимания Оли. В конце концов, она совсем не виновата в том, что не нравится мне и даже немного меня бесит. Дело ведь было не в ней, а в том, что мне была интересна только одна девушка.

Которая не появилась ни когда Катя объясняла правила игры, ни позже. Зато я успешно избавился от Оли, шепотом признавшись ей, что у меня есть возлюбленная, которую я скрываю от Кати и Дена, а потом посоветовал ей переключиться на свободного Тиму, который недавно расстался с девушкой и жаждал любви.

Оля удивилась, поблагодарила меня за честность и пересела на другой край дивана к Тимофею, который явно обрадовался новой соседке. Паша – парень, который пришел с Тимой и которого я в первый раз видел, – кинул на свежеобразовавшуюся парочку завистливый взгляд и продолжил прикладываться к пиву.

Градус веселья рос пропорционально выпитому алкоголю, включили музыку, начались танцы и пьяные песни. Я свалил на кухню, чтобы проветрить голову на балконе и побыть в тишине. Не знаю, сколько я простоял у открытого нараспашку окна, глядя, как гаснут один за другим окна дома напротив, и думая, как мне быть.

Леся, судя по всему, не собиралась присоединяться к вечеринке и сидела у себя в комнате, а я судорожно думал, что делать. Постучаться к ней? И зачем? Что я скажу ей? Что сохну по ней, как сопливый школьник?

– А хули нет? – спросил я сам себя, опрокинув стопку текилы.

Я налил себе еще и решил, что так и сделаю. Просто пойду и скажу, что чувствую. Если она меня пошлет, то… То я, один черт, не отступлюсь. Добьюсь ее любой ценой.

Выпив еще две стопки, я вышел из кухни, полный решимости, и застыл на месте. Мне показалось, что мне со всей силы врезали в солнечное сплетение, выбив из груди весь воздух. Сраный Паша терся рядом с танцующей Лесей и что-то говорил ей. Мне не было видно лица принцессы, зато я видел, как тщедушная рука Паши ползет вниз по ее спине.

Злость и ревность ударили в голову, и через мгновение я уже стоял рядом с ними, сжимая Пашино плечо с такой силой, что у него глаза на лоб полезли.

– Опустишь руку еще хоть на сантиметр, и я ее оторву, – сказал сквозь зубы. – Свалил отсюда, живо!

– Какого хрена… – попытался было возмутиться Паша, но заткнулся, когда я легко, одним рывком оторвал его от Леси.

– Я сказал, свалил отсюда, – повторил я и отпихнул парня в сторону, не глядя на него.

Тот послал меня, но я даже не дернулся. Все мое внимание было приковано к Лесе, которая смотрела на меня, широко распахнув свои огромные глаза. Болотно-зеленые с янтарными крапинками и какой-то неуловимой чертовщиной, которая не позволяла отвести взгляд. Я залип, а она вдруг сердито фыркнула, словно выйдя из транса, и прищурилась.

– Какого черта, Кость? – дерзко спросила она, глядя на меня снизу вверх, скрестив руки на груди.

– Решил выкинуть его до того, как Ден совершит убийство, – хмыкнул я.

– Дена тут нет, – она многозначительно кивнула в сторону коридора, что означало, что Ден уединился в своей комнате с Катей. – А даже если бы и был, то мне уже девятнадцать и я могу делать все, что захочу, – нахально заявила она, вздернув острый подбородок вверх. – А Дену давно пора прекратить совать нос в мою жизнь.

– Вот как, принцесса? Значит, ты достаточно взрослая, чтобы позволить какому-то левому парню лапать себя? – ехидно спросил я, наклоняясь к ней, в очередной раз отмечая, какая она миниатюрная и хрупкая – ее макушка едва доставала мне до плеча.

– Что ты несешь?! – взорвалась Леся. – Мы просто танцевали! И вообще… – она уперлась ладонями мне в грудь, словно собиралась оттолкнуть, но почему-то не сделала этого. – Отвали от меня!

На этих словах ее голос странно дрогнул, а она отвернулась, словно ей было неприятно на меня смотреть. Черт, я совсем не хотел ее расстраивать, просто… просто повел себя как захлебывающийся от ревности идиот.

– Эй, принцесса, – я осторожно поймал пальцами ее подбородок и развернул к себе так, чтобы мы снова встретились глазами. – Хочешь… хочешь, я потанцую с тобой?

Мой голос был спокойным, но внутри меня все кипело в ожидании ее ответа. Грохот басов скрывал бешеное биение моего сердца, а я все смотрел в Лесины глаза, надеясь на согласие. Она закусила губу, обдумывая мое предложение, а у меня кровь в ушах зашумела от этого зрелища и запаха вишни с ванилью.

Я едва не рассмеялся, когда услышал слова песни, ведь от близости Леси у меня было ощущение, что мне двести двадцать по телу пустили. Заметив тень улыбки на моем лице, она скривилась, а потом отшатнулась.

– Не надо танцевать со мной из жалости!

Прежде чем я успел ответить, Леся резко развернулась, хлестнув меня по лицу собранными в хвост волосами, и пошла в сторону своей комнаты. Я рванул за ней и, не думая о том, что делаю, схватил ее за руку и затянул в ванную, сразу же закрывая за нами дверь.

– С чего ты взяла, что я предложил потанцевать из жалости? – хрипло спросил я, обхватывая ладонями ее лицо, снова вынуждая смотреть на себя.

– Потому что ты вечно издеваешься надо мной и не воспринимаешь всерьез! – выдохнула она, краснея. – И не трогай меня без моего разрешения! Никогда!

Я тут же убрал руки, хотя, видит бог, мне этого совершенно не хотелось.

– Прости, принцесса, я…

– Не называй меня так! – взвизгнула Леся. – Я… я уже не маленькая!

– Да я заметил! – Она сказала не трогать ее без разрешения, поэтому я просто сделал шаг к ней, вынуждая отступить назад шаг за шагом, пока она не уперлась задницей в стиральную машинку. – И чтобы ты знала, воспринимаю тебя серьезнее некуда.

Слова сами сорвались с языка, я себя не контролировал от слова «совсем». Вообще не понимал, что делал, потому что кровь кипела от близости Леси, отливая от мозга вниз, толкая меня к ней.

– Ты сказала, что можешь делать что хочешь, – прошептал ей в самое ухо, почти касаясь губами мочки. – Скажи мне, принцесса, что ты хочешь прямо сейчас?

Она покраснела еще сильнее, а потом вдруг подалась мне навстречу, поднялась на цыпочки и мимолетно коснулась своими губами моих. Сердце кувыркнулось в груди – Леся сама меня поцеловала! Неловко и неуклюже, но сама.

– Вот это несерьезно, – покачал головой, прижимаясь своим лбом к ее. – Могу я?..

Вместо слов невесомо провел руками по ее предплечьям кончиками пальцев, едва касаясь. Леся шумно сглотнула и кивнула. Подхватил ее под ягодицы и посадил на стиральную машину. Мгновение мы просто смотрели друг на друга, а потом я резким движением развел ее бедра и встал между ними, жадно целуя ее манящие губы.

Леся ответила мне с такой страстью, что у меня сразу же встал, и я был уверен, что она это почувствовала, но не оттолкнула. Наоборот, прижалась к моему стояку и потерлась о него, переплетая свой язык с моим. Правой рукой сжал ее талию, пробираясь пальцами под тонкую майку, касаясь горячей кожи, а левая зарылась в ее волосы.

Принцесса шумно выдохнула, когда я оттянул ее голову, обнажая шею. Прижался к ней губами и оставил алые метки засосов, чтобы все знали, что она моя. Чтобы завтра она не смогла сделать вид, что этого не было.

Чтобы знала, что я от нее без ума.

Она всхлипнула, когда я обвел языком свежий засос, а потом вдруг слегка укусила меня за шею и тут же зализала укус. Это было так влажно и пошло, что у меня все свело от возбуждения.

– Полегче, принцесса, – попросил, обводя пальцами ее ключицы.

– А то что? – прищурилась Леся.

Ее покрасневшие, припухшие губы влажно блестели, и это было самое сексуальное зрелище за всю мою жизнь.

– А то одними поцелуями не отделаешься, – честно сказал я.

– А что, если я не против? – прошептала она, сжимая тонкими пальцами мои плечи, глядя прямо в глаза.

Ее зрачки были такими расширенными, что глаза казались черными. Уверен, мои выглядели точно так же. Я хотел сорвать с нее одежду и вылизать с ног до головы. Попробовать на вкус не только ее губы и шею, а каждый сантиметр ее тела. Довести до оргазма и услышать, как она стонет. Как выкрикивает мое имя. Хотел так, что аж трясло.

Но я этого не сделаю. Не сейчас. Не здесь.

– Я против.

Я резко отстранился, и это причинило почти физическую боль – столько фантазировал о Лесе, а сейчас, когда она была в моих руках, остановился, потому что хотел все сделать правильно. Потому что с ней у меня не получалось быть эгоистом.

Олеся же поняла это как-то по-своему. Вспыхнула от злости и спрыгнула со стиралки,

– Это из-за твоей девушки? Ну и вали к ней!

Она попыталась протиснуться мимо меня к двери, но я словил ее за запястья и вынудил остановиться. Леся зарычала, пытаясь вывернуться из моих рук, но я не собирался отпускать ее, пока она не ответит.

– Какая еще, к черту, девушка?

Я был возмущен тем, что, пока я сох по ней, как сопливый пацан, и жил, как долбаный монах, она придумала мне какую-то девушку.

– Про которую ты сказал Оле! Тайная девушка, которую ты скрываешь!

Голос Олеси задрожал, а мне стало смешно. Она увидела мою улыбку и снова попыталась вырваться, но я удержал ее на месте.

– Нет никакой девушки – я с сентября ни с кем не встречался, – глаза Олеси округлились от изумления, а моя улыбка стала еще шире. – Я ждал тебя, принцесса.

Леся часто-часто заморгала, а потом вдруг сдавленно всхлипнула. По щеке сбежала слезинка, а потом еще одна. Я отпустил ее запястья, но только для того, чтобы прижать ее к себе и стереть слезы с ее лица. Я не понимал, почему она вдруг заплакала, но у меня защемило в груди от этого зрелища.

– Я ждала тебя так долго, – призналась Леся, и я забыл, как дышать. – Понимаешь, первые десять раз шутка про принцессу бесила, а на одиннадцатый раз я влюбилась. Еще тогда, на дне рождения, когда мне исполнилось восемнадцать и ты пришел с ландышами в июне. И даже тогда пошутил про дурацкую диадему. Я все мечтала, что ты увидишь меня по-новому, но ничего не менялось. Тогда я решила исчезнуть, выдержать паузу и три месяца не появлялась на вечеринках. Надеялась, что теперь-то ты точно обратишь на меня внимание, а ты… ты опять с этой короной! А потом Оля растрепала всем, что у тебя тайная девушка и…

– И ты решила заставить меня ревновать?

Леся покраснела и кивнула.

– У тебя получилось. Но больше никогда так не делай.

– А то что?

Сочетание блестящих от слез глаз и нахальных интонаций… в этом была вся Леся. Ходячий оксюморон, сотканный из противоречий, огня и нежности.

– По попе получишь.

– По-твоему, это будет наказанием? – лукаво улыбнулась Леська.

– Сейчас проверим.

Легонько шлепнул ее по ягодице, и она прижалась ко мне, едва ли не мурлыкая от удовольствия. В горле пересохло, когда она встала на цыпочки и обвила руками мою шею. Поцелуй получился мягким и чувственным. Накал эмоций спал, и мы изучали друг друга, неторопливо пробуя на вкус, зная, что у нас впереди еще много времени. В груди разливалось тепло, которое я определил как счастье. Я не мог читать ее мысли, но был уверен, что Леся чувствовала то же самое.

В дверь постучали, но я не обратил на это внимания. Кто бы ни был за дверью – хоть Ден, хоть сам дьявол, – мне было все равно. Я слишком долго ждал, чтобы сказать:

– Я люблю тебя, принцесса.

Чувства – всего лишь погрешность. Блажь. Ненужная помеха на пути к званию «гениального» музыканта.

Вот что внушала мне мама с того самого момента, как усадила меня за пианино в пятилетнем возрасте. Имея инженерный склад ума, она не воспринимала музыку как искусство, скорее, видела в ней сложный алгоритм, требующий тщательного анализа и особого подхода к решению.

Слепо следуя ее наставлениям, со временем я превратилась в идеальный метроном с выверенной частотой и отточенными навыками. Навыками, которые высоко оценили при поступлении в консерваторию Новой Англии, где в ближайшие минуты мне предстояло сдать экзамен для перехода на второй курс. Его специально проводили за пару месяцев до окончания лекций и зачетов, чтобы в случае неудачи оставить шанс на пересдачу, не дожидаясь осени.

Стоя за кулисами и слушая игру Элизабет, я мягко перебирала пальцами в воздухе, вторя мелодии однокурсницы.

Мне выступать следом за ней. Последней на своем потоке.

В своей технике я не сомневалась и потому не испытывала страха. Сердце билось ровно. Мозг уже предвкушал успех.

– Не понимаю, с чего он вдруг заявился. Его в комиссии не ждали. Даже Брин удивился, – раздался возмущенный шепот позади.

Услышав фамилию куратора, я обернулась и уставилась на толпу однокурсниц.

– О ком вы? – любопытство оказалось сильнее меня.

– О Хибберте, – в один голос пренебрежительно заявили девушки.

Перед лицом предстоящего выступления сердце ни разу не дрогнуло, зато пропустило удар от одного только упоминания маэстро, которым я восхищалась на протяжении долгих лет. Быть может, мама и научила меня отгораживаться от эмоций, но здесь даже она оказалась бессильна. Давняя внезапная влюбленность, навеки обреченная остаться лишь моей фантазией, не покидала меня и по сей день.

Джулиан Хибберт – блистательный музыкальный гений, с юного возраста забиравший награды национальных конкурсов. В его произведениях столько экспрессии и смыслов, что каждый раз невольно задерживаешь дыхание, чтобы ничего не упустить. Я стремилась к тому же уровню мастерства, надеялась, что однажды и сама смогу покорять мировые сцены. Но пять лет назад в нем что-то изменилось. Джулиан продолжал давать концерты, однако не писал новых композиций. Никто так и не понял, что произошло, но маэстро ушел в тень.

Когда я поступала в консерваторию, знала, что Хибберт здесь преподает. Быть может, сей факт тоже в какой-то степени повлиял на мой выбор учебного заведения. Особенно после трех лет, потраченных впустую в попытках получить «нормальное», по словам моей матери, образование. И все же я вернулась к музыке. Выбор консерватории был очевиден. На миг мне захотелось стать ближе к недосягаемому – шагнуть к кумиру. К яркой звезде, лично для меня так и не перестававшей светить. Но, быть может, мне все же стоило держаться на расстоянии. Поступив в консерваторию, я столкнулась с таким количеством слухов, круживших вокруг Хибберта, что мне стало не по себе. Его курс не входил в обязательную программу. Как говорили старшекурсники: к Хибберту шли те, кто желал испытать себя.

Студенты отмечали его садистские методики преподавания. Пару лет назад одна из девушек публично обвинила Хибберта в психологическом насилии. Несколько других и вовсе бросили музыку. Я одновременно мечтала и боялась оказаться во власти его твердой педагогической руки.

Я часто наблюдала за ним издалека. Если Джулиан появлялся в поле моего зрения, взгляд сам находил его. Его пшеничные волосы, небрежно рассыпанные от пробора к вискам, его темно-карие глаза, его резкую линию скул. Я подмечала каждую деталь, пялясь, как ненормальная. Никто и никогда не привлекал мое внимание настолько естественно, настолько неутомимо.

Доносящиеся из зала голоса вернули меня в реальность. Элизабет закончила выступление и уже спешила за кулисы. Разговоры за спиной стихли, однокурсницы, затаив дыхание, ждали моего выхода.

Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и ступила на сцену, привычно отключив любые эмоции.

Глядя исключительно перед собой, дошла до белоснежного рояля, где ассистент уже услужливо сменил партитуру на нужную мне. Хотя я могла сыграть выбранную композицию Шопена с закрытыми глазами.

Когда свет чуть приглушили, я сделала глубокий вдох, поставила пальцы на клавиши и воспроизвела первые ноты. Я месяцами репетировала эту мелодию, до полного исчезновения дрожи в пальцах и сомнений в голове. Знала, что мое исполнение безупречно, ритм – идеален. Чуть скосив глаза, я прошлась взглядом по преподавателям, пока не нашла Хибберта, который, в свою очередь, смотрел прямо на меня. И под давлением его сосредоточенного взгляда я все же совершила ошибку. На какую-то крохотную долю мгновения позволила пальцу соскользнуть, не попав в нужную ноту. Никто будто и не заметил, зато меня омыло стеной стыда. Больше я не отрывала взгляда от рояля. И когда последний звук растворился в воздухе, мою душу объяла пустота. Положив руки на колени, на миг сжала их в кулаки, лишь потом расслабила и встала, чтобы повернуться к комиссии. Раздались вежливые, сдержанные аплодисменты, которые мне доводилось слышать всю жизнь.

Председатель комиссии, профессор Брин, переглянулся с остальными преподавателями, получил от них уверенные кивки и взял слово:

– Благодарю вас, мисс Сандерс. Как всегда, идеально. Та же несравненная техничность, которую я отметил на вашем вступительном экзамене. Думаю, никто из присутствующих не станет спорить, что ваше выступление будет зачтено для перехода на второй курс.

Губы тронула улыбка. Но она тотчас исчезла, как только взгляд снова наткнулся на Хибберта. Нахмурившись, он все еще смотрел прямо на меня. Смотрел так, будто я его подвела.

В груди неприятно кольнуло. Почему единственный профессор, чьей похвалы жаждало сердце, прожигал меня взглядом, полным разочарования?

– Мисс Сандерс, – произнес профессор Брин, вернув мое внимание к себе. – Я взял на себя смелость предложить вашу кандидатуру на ежегодный конкурс Нью-Йоркской академии. Если согласны представлять нашу консерваторию, от вас потребуется только подтвердить участие до конца мая.

Огромная честь и величайший страх. Мне вспомнился конкурс в средней школе, результаты которого пошатнули веру в себя. Тогда я выступила идеально, но первое место заняла Джессика Конрад лишь потому, что в ее исполнении было больше эмоций. Пусть даже она с десяток раз промахивалась по нотам.

– Позволю себе тоже высказаться, – тихий, бархатный баритон пронесся по залу, заставив умолкнуть остальных.

Профессор Хибберт откинулся на спинку стула и ухмыльнулся.

– Вы действительно феноменальны, мисс Сандерс. И все же… – он задумчиво склонил голову набок, отчего пряди упали ему на лоб. – Не хочу ставить под сомнение мнение коллег, однако я лицезрел на сцене нечто иное. Я видел идеальные движения пальцев, улавливал извлекаемый ими звук, но не слышал музыки. Не чувствовал сути. Вы представили нам отполированный до блеска скелет, только где же плоть? – Наклонившись, он поставил локти на стол и с вызовом произнес: – И главное – где ваша душа? Почему она спит? Чего вы так сильно боитесь, что прячете себя настоящую за оболочкой бесцветной, хоть и красивой куклы?

В зале кто-то сдавленно кашлянул. У меня похолодели кончики пальцев.

– Вы сыграли все ноты, – продолжил Хибберт, и его голос стал еще тише, еще опаснее. – С математической точностью. Но я хотел услышать крик вашей души, а не сдавленный шепот самоконтроля.

Каждое слово маэстро хлестало сильнее кнута.

Хибберт встал, засунул руки в карманы и произнес, все еще не отводя от меня взгляда:

– Я в меньшинстве и потому не стану создавать дополнительные препятствия. С этим вы и сами справитесь. Ставлю зачет исключительно за технику. Не более того. – Спустившись по двум ступеням, он закончил: – Если вам когда-нибудь надоест быть живым метрономом, – я шире распахнула глаза, осознав, что Хибберт назвал меня так же, как я сама себя воспринимала, – и вы захотите познать, что такое настоящая музыка… научиться вкладывать в нее душу и предстать на конкурсе живым музыкантом, вы знаете, где меня найти. Если, конечно, у вас хватит на это смелости.

Все это время он не отводил от меня взгляда. И сейчас я видела в его глазах не просто оценку моих способностей, а настоящий вызов.

Он прав. Хибберт будто видел меня насквозь. И только он посмел сказать мне правду, какой бы горькой она ни была.

В голове что-то щелкнуло. Сработал спусковой крючок, и сквозь зарождающуюся ярость, сквозь годы материнских наставлений во мне воспряло новое, обжигающее стремление – доказать Хибберту, что он не прав. Доказать, что я способна на большее.

Его слова жгли меня изнутри. Переведя взгляд на остальных профессоров, я увидела в глазах моего куратора долю жалости. Он никогда не требовал от меня души, эмоций, экспрессии. Он требовал точности. И я достигла ее, вот только для музыканта, чьи слова действительно имели для меня значение, этого оказалось мало.

Мия Сандерс оставалась для меня загадкой, над решением которой я думал почти весь учебный год, с тех пор как услышал ее игру на вступительном экзамене. Я не входил в число экзаменаторов. Можно сказать, оказался в тот день в зале по счастливой случайности.

Ее игра привлекла мое внимание с первых нот. Сперва подумал, что девушка обладает феноменальным талантом. Но чем дольше слушал, тем отчетливее осознавал: я наблюдал за игрой робота, бездушной машины с высокоточными настройками, но с полостью внутри. Там, где должно было биться сердце, производя вибрации, наполняющие выходящие из-под пальцев ноты, зияла пустота.

Можно было бы подумать, что всему виной волнение. Но тогда пострадала бы и техника. Позже мне довелось еще несколько раз слушать игру Мии. И ничего не изменилось. Я видел невероятно талантливую оболочку и безжизненное наполнение.

Первокурсницы редко привлекали мое внимание. Они слишком юны, впечатлительны. Их чересчур легко сломать, а я жаждал лицезреть силу и сопротивление. И все же для Мии решил сделать исключение. Чем чаще наблюдал за ней, тем сильнее укоренялся в мысли: она могла бы стать идеальным кандидатом.

Наблюдая, как за окном под усилившимся дождем сновали студенты, я не мог сдержать улыбки, представляя, какими увлекательными будут наши занятия.

В том, что Мия согласится, я не сомневался.

Будто в подтверждение моих мыслей, за спиной раздался скрип двери.

Она вошла без стука. Будто самим появлением бросая мне вызов.

– Вы велели найти вас, – произнесла Мия, когда я никак не отреагировал на ее появление. – Я здесь и готова доказать, что вы ошибаетесь. Я не пустышка, – голос звучал чуть хрипловато, но в нем не слышалось мольбы. Только ярость. Любопытно.

Стерев с лица улыбку, я развернулся. И тут же встретился с пылающим взглядом. В глубинах радужки стального оттенка горели гнев и ненависть. Значит, на эмоции она способна. Так почему не может вложить их в музыку? В чем ее главный страх?

– Считаете, вам хватит смелости выдержать мои занятия, мисс Сандерс?

Я обогнул стол и приблизился к Мии, медленно скользя по ней взглядом. Она насквозь промокла под дождем: пряди черных волос прилипли к коже, несколько капель воды стекли по шее и устремились ниже, скользнув под край бордовой блузки, плотно облепившей тело, юбка-карандаш облегала привлекательный изгиб бедер. Ее грудь тяжело вздымалась, и на мгновение я поймал себя на мысли, что отсчитываю ритм ее дыхания. Когда вернул внимание к лицу, Мия, отринув прежние эмоции, смотрела на меня с замешательством. Быть может, не ожидала увидеть в моих глазах интерес. Или голод…

Впрочем, я и сам не ожидал.

Она первокурсница. Перестань.

– Вы понимаете, на что соглашаетесь? – вновь обратился я к Мии, остановившись от нее в паре шагов. – Я не стану вас жалеть. В моем лице вы обретете новый ночной кошмар. Я буду вашим личным дьяволом у ворот ада. Подумайте еще раз, мисс Сандерс. Готовы ли вы заключить со мной сделку? Действительно ли вам нужны мои уроки?

Мия упрямо вздернула подбородок и сама сократила оставшееся между нами расстояние.

– Я наслышана о ваших методах, маэстро. И вам меня не запугать.

Она пыталась держаться смело. И если бы не едва заметное дрожание голоса и глубинный страх в глазах, я бы даже поверил. Но на деле я видел перед собой маленького испуганного кролика. Пытавшегося безрассудно спровоцировать хищника, буквально побуждая броситься в погоню.

Сжав руку в кулак, я пытался противиться зародившемуся во мне жару возбуждения. Жару, который устремился в те части меня, что должны были оставаться спокойными. Но стоило взгляду опуститься к пухлым губам Мии, которые она накрасила вызывающе яркой алой помадой, как все попытки сдержаться снесло цунами притяжения, сбивавшего с толку. Жар таки устремился к паху, и мне нестерпимо захотелось захлопнуть дверь и прижать к ней этого испуганного кролика, чтобы преподать урок, а может, и…

Очнись. Держи себя в руках. Ты же не подросток, Джулиан, вокруг много красивых девушек, почему она?

Вопрос, который я задавал себе не один месяц. Почему именно Мия привлекла мое внимание? Помимо очевидной проблемы с музыкой. Должно быть что-то еще. Что-то неуловимое, что так или иначе притягивало к ней мой взгляд.

Вынув из кармана руку, я потянулся к ее влажным волосам, но так и не коснулся их. Замер в ничтожных крохах расстояния.

Мия не сводила с меня глаз.

– Хорошо. Но не говорите потом, что я вас не предупреждал, мисс Сандерс. – Наклонившись к ее уху, я шепотом добавил: – Я доберусь до самых потаенных, самых уязвимых уголков вашей души, чтобы вытащить наружу всю вашу страсть. Она, безусловно, в вас есть, только вы почему-то упорно держите ее под замком, – от меня не укрылось, как у Мии перехватило дыхание. И я сдержанно ухмыльнулся, прежде чем пообещать: – Вам будет больно. Вы будете меня ненавидеть. Проклинать.

Не сдержавшись, я все же коснулся ее. Рука, секундой назад все еще висевшая в воздухе рядом с ее волосами, опустилась к шее. Мия шумно втянула носом воздух, и я провел пальцами по ее влажной коже, опустившись к ключицам и задержавшись там. Всего на мгновение.

Я чувствовал бешеный стук ее пульса и, отступив, продолжил, глядя в глаза:

– С этого момента вы принадлежите мне. Ваш талант. Ваша душа. Ваша музыка. До последней ноты, – несмотря на то, что я говорил о музыке, между строк повисло нечто большее. Темное желание, подстегиваемое постыдным влечением. На какую-то долю секунды я позволил себе забыть, что передо мной студентка. И просто наслаждался тем, как по ее бледной, точно фарфоровой коже разливался отчетливый румянец.

Мия приоткрыла губы, будто желала что-то сказать, но не нашла слов, словно не меньше меня ошеломленная сгустившимся в кабинете воздухом и повисшим между нами напряжением.

– Не пожалейте, Мия, – заполнил я тишину вместо нее, позволив себе вольность. Позволив себе произнести ее имя вслух. И оно молниеносно привело ее в чувства.

Вместо былого смущения Мия снова воззрилась на меня с кипящей яростью.

– Не пожалею. А вот вы, маэстро, будьте осторожнее с желаниями. Говорите, до последней ноты?.. – она улыбнулась. Той улыбкой, что прячет за собой отнюдь не веселье. – Будем надеяться, что партитура окажется вам по зубам.

Не дожидаясь моего ответа, Мия развернулась и решительно вылетела за дверь, оставив ее нараспашку. В воздухе продолжал витать аромат дождя с привкусом чего-то сладкого. И сердце впервые за долгое время зашлось в стремительном ритме по причине, не имевшей прямого отношения к музыке. Оно жаждало принять вызов и подчинить дерзкого кролика своей власти.

Первый урок начался с тишины.

Когда я прибыла в назначенное время, Хибберт жестом указал мне на рояль. Сев за него, я сцепила на коленях руки в замок, стараясь унять дрожь. Какой бы храброй мне ни хотелось казаться перед ним в тот день, когда дала твердое согласие, в душе меня охватывала паника. И все становилось хуже оттого, что передо мной был именно он. Страх соперничал с чувствами совершенно иного рода. С теми, что я держала под контролем, наблюдая за маэстро со стороны, но с трудом могла подавить в себе в непосредственной близости. Он будто магнитом притягивал все мое внимание.

Переведя взгляд на Хибберта, заметила, что он пристально за мной наблюдал. А затем кивнул на рояль, слегка приподняв бровь.

Хочет, чтобы я сыграла?

– Что мне исполнить? – тихо спросила у него, в ответ получив очередной непостижимый взгляд.

Таков его метод? Считает, я не достойна даже слов?

Упрямо фыркнув, я поставила пальцы на клавиши. Страх исчез. Во мне будто переключили тумблер. Так происходило всегда.

Сыграв первые ноты «Лунной сонаты» Бетховена, я мельком взглянула на маэстро. Его лицо все еще ничего не выражало. Сдержав тяжелый вздох раздражения, я закрыла глаза и отдалась процессу.

– И снова играете так, будто боитесь запятнать клавиши, – голос Хибберта прозвучал возле моего уха. Я настолько погрузилась в процесс, что не слышала его приближения. Распахнула глаза и перестала играть. Его дыхание коснулось шеи. По спине пронеслась волна дрожи. – Продолжайте, – велел он, дотронувшись до моих пальцев. Обжигая. Будто оставляя след под кожей.

Следуя желаниям Хибберта, я принялась играть один и тот же отрывок. Снова, и снова, и снова… До изнеможения. До боли в пальцах. А он только смотрел, время от времени бросая унизительные комментарии или одно простое: «заново».

Спустя долгие изнурительные часы моя выдержка и привычная отстраненность дали трещину, сквозь которую, подобно лаве, вытекла злость. Я со всей силы ударила по клавишам, извлекая уродливый, лишенный гармонии звук, поморщилась и уставилась на Хибберта. Впервые за день в его глазах промелькнула вспышка. Одобрение. Голод… Тот же голод, что я заметила в день, когда нагрянула к нему в кабинет. Тогда подумала, что мне показалось. Что я проецировала на него свои желания, видела то, что хотела. Могла ли я тогда ошибаться?

Ты для него эксперимент, Мия. Не обольщайся. Не подпитывай свою старую влюбленность в мнимый образ. В нем мало схожего с реальностью.

Вечером того же дня, замерев в ванной перед зеркалом, я ловила себя на бесконечных воспоминаниях о его голосе, редких прикосновениях и об аромате с пряными нотками, который, казалось, въелся в меня навеки, сколько бы я ни пыталась стереть его, стоя позже под душем.

При мыслях о Хибберте меня всякий раз переполняли ненависть, страх и темная, запретная жажда. Все эти чувства оплетали шею, как удавка. Но вместо стремления освободиться, меня удерживало порочное желание затянуть узел потуже.

Следующие пару недель напоминали забег в преисподней. Хибберт стабильно испытывал мою выдержку. На третий день я сорвалась: ему удалось довести меня до слез своим ледяным презрением. Он все продолжал твердить, что я робот с садящимися батарейками. Если не сумею их заменить, мне нечего делать на конкурсе, если только не желаю опозорить консерваторию. Самое жуткое, что где-то в закоулках разума ему вторил мой собственный голос, подтверждая правдивость слов.

Но Хибберт не всегда был жесток.

Временами он позволял себе похвалу, хотя позже обязательно компенсировал ее очередной порцией критики. Пару раз приносил мне горячий шоколад после особенно изнурительных уроков. Я понимала, что все это часть его изощренной игры. И все же не могла не реагировать на редкие всполохи тепла с его стороны. Они проникали в самые уязвимые уголки души, подпитывая запретные чувства и мою извращенную тягу к своему мучителю, разжигая искры надежды, когда маэстро одаривал меня редкими улыбками, пусть даже в действительности они напоминали оскал хищника, учуявшего кровь.

Так продолжалось изо дня в день. Мои вспышки несдержанности учащались, просачиваясь в музыку, но Хибберту было мало. Всегда, черт возьми, мало.

– Ненавижу, – процедила я сквозь зубы, когда он в очередной раз приказал мне повторить последний отрывок.

Себя? Его? Музыку? Свою жизнь? Если бы я понимала… Но это тлетворное чувство заполняло каждую клеточку тела.

– Меня? – будто прочитав мои мысли, спросил Хибберт и, подойдя ближе, вновь накрыл мою ладонь на клавишах своей. – Или себя? За то, что позволяете мне видеть вас настолько уязвимой, – вкрадчиво прошептал он, опаляя горячим дыханием. И в тот момент я, вероятно, ненавидела уже свое тело за молниеносный отклик и желание отклониться назад и прижаться к крепкому телу истязателя моей души. – Ненависть может послужить топливом, но она слишком быстро сгорает. Что останется после нее, мисс Сандерс? Продолжайте искать. Ищите те чувства, что помогут вам пылать бесконечно.

Когда я думала, что мы уже достигли предела его изощренных методик, Хибберт доказал мне, что не забыл припрятать в рукаве козырь.

На очередном занятии, вместо того чтобы позволить мне играть, он усадил меня на одно из двух оставленных в тени кресел. А сам привел в аудиторию первокурсницу.

– Мисс Ларрет, прошу, сыграйте нам, – бросил он, устраиваясь в соседнем кресле, приставленном вплотную к моему.

Зачем он привел ее? Жаждет унизить меня наглядным примером?

Эта девушка так сияла от счастья, будто ей выпала честь играть перед самим Богом.

Мы с Хиббертом сидели настолько близко, что периодически касались друг друга плечами. Меня будто прошибало током. Каждый. Чертов. Раз. Его близость путала мысли. И я чувствовала на себе его взгляд – маэстро, несомненно, наблюдал за моей реакцией.

Но чего он ждал? Каких эмоций? Что я, по его мнению, должна испытывать?

Сжав кулаки на коленях, я смотрела перед собой, слушая, как студентка то и дело промахивалась мимо нот. Она не выдерживала ритм, фальшивила, и все же Хибберт ее не останавливал. В то время как меня с завидным постоянством прерывал на малейших оплошностях.

– Слышите, с каким трепетом она играет? – раздался его тихий голос возле моего уха. – Она наивна. И бездарна, – холодно произнес он. – Но в ней столько жизни. Своей игрой она словно преподносит мне подарок, а вы…

Всю жизнь меня с кем-то сравнивали. Я привыкла. Меня это не задевало. Но когда сравнение шло от гения, которого я боготворила, душу разрывало на части.

Не выдержав, я резко развернулась к нему. И только тогда осознала, насколько он приблизился ко мне. Мы едва не касались носами, и мой взгляд невольно упал на его губы. К щекам прилил жар. На миг я и забыла, о чем шла речь. Хотелось только сократить расстояние между нами. Временами я тешила себя мыслью, что все его неоднозначные взгляды, прикосновения таят в себе нечто большее. Что он тоже борется с влечением. Хищник и его жертва – такими я видела нас со стороны. Мы кружили в замкнутом пространстве, не в силах признать очевидное. И я не понимала, кто из нас оказался в большей ловушке. Или же все эти мысли о взаимном влечении – плод буйного воображения живущей во мне и влюбленной в недосягаемое девчонки?

Но тут Хибберт закончил предложение, словно вылив на меня ведро холодной воды, и вернул к реальности:

– Вы будто отбываете наказание. Ее ошибки сквозят искренностью. Ваша же безупречная техника пропитана ложью. – Тут же подняв взгляд, я уставилась в бездну темных глаз. Хибберт внимательно наблюдал за мной. Выжидал. Провоцировал. – Ваш дар, ваш талант ощущается сродни проклятию, которое вы пытаетесь удержать на плечах. И только я вижу, насколько тяжела для вас эта ноша.

Еще одна тактика Хибберта – временами он пытался отрезать нас от остального мира, показать, что мы особенные, остальным лишь впору завидовать. Тем не менее… он действительно будто видел меня насквозь. И потому прекрасно понимал, что его сравнение станет для меня одним из самых унизительных опытов.

Но помимо обиды и смятения во мне плескалось и иное чувство. Колкое, вонзающее во внутренности иглы. Ревность?.. Мне претило, что маэстро называл искренней игру той, кто и близко недотягивала до моего уровня. Каким бы ядовитым ни было внимание Хибберта, оно стало для меня свежим глотком воздуха. И мне было страшно его потерять. Хотелось владеть им безраздельно.

Будто наконец уловив на моем лице желаемые эмоции, Хибберт отодвинулся и произнес:

– Мисс Ларрет, благодарю. На сегодня достаточно. Можете идти. – И как только за ней закрылась дверь, он встал и вновь обратился ко мне: – Она может позволить себе быть наивной посредственностью. У вас такого права нет, – протянув руку, он коснулся моего подбородка и приподнял голову, чтобы встретиться со мной взглядом. – Гримаса ревности вам не к лицу, Мия. Вместо того, чтобы погружаться в бесполезные деструктивные эмоции, докажите мне, что способны составить конкуренцию таким, как мисс Ларрет.

И будто по щелчку, повинуясь одним только словам маэстро, сжигающая меня ревность обернулась жгучим желанием доказать ему, что я способна сиять. Желанием стать единственной, на кого он будет смотреть. И это желание до смерти меня пугало.

– Ваш черед, – спокойно произнес Хибберт, когда отошел к роялю и сменил партитуру.

Чувствуя дрожь в коленях, испытывая несвойственное мне волнение перед предстоящим исполнением, я прошла к роялю. Сделала глубокий вдох, посмотрела на ноты и… замерла.

– Но… – начала было я, не веря своим глазам. Хибберт хотел, чтобы я исполнила «Лестницу дьявола» Лигети? Она даже самым искусным музыкантам не всегда дается. – Я не…

Взгляд невольно скользнул к маэстро. Сложив руки на груди, он прислонился к стене и наблюдал за мной с довольной ухмылкой.

– Что-то не так? – уточнил он.

Стиснув зубы, я поставила пальцы на клавиши. Но меня переполнял страх. Впервые за долгое время я боялась играть, ощущая себя посредственностью. Понимая, что никогда не смогу исполнить предложенную композицию идеально.

– Я не смогу, – на выдохе призналась и закрыла глаза.

Раздался легкий смешок.

– Знаю, что не сможете. Но хочу взглянуть на процесс. Понаблюдать за тем, как вы будете медленно тонуть, упорно продолжая цепляться за свое представление идеала. Играйте, Мия.

Хибберт не оставил мне ни малейшего шанса, заранее вынес приговор. Но я была обязана попытаться. Сдаваться не в моих правилах.

Я сбилась почти сразу. Начала заново, но ушла лишь на пару нот вперед. Сглотнув, вновь вернулась к началу.

– Не исправляйте ошибки, – велел Хибберт. – Просто продолжайте.

Слезы застилали глаза. Все во мне противилось уродливым, режущим слух аккордам. Чем сильнее пыталась сосредоточиться, тем больше пальцы не слушались. Каждая ошибка напоминала крошечную смерть.

Бездарность. Вот кем я себя ощущала.

Я уже почти не видела нот от слез, когда Хибберт подошел и остановил меня, дотронувшись до ладони, отнимая ее от клавиш.

– Достаточно. Поздравляю, мисс Сандерс. Вы справились. Блестяще продемонстрировали то, что я и ожидал увидеть: отсутствие не только техники, но и воли. Даже не успев толком начать, вы уже сдались, приняв мой сценарий.

Его слова не источали злорадства. Одну только данность. Хибберт прав: я сдалась, позволив ему запрограммировать меня на провал.

– Запомните это ощущение, – тихо произнес он и провел по моим плечам. – Сейчас вы на самом дне. И если не признаете, наконец, свои страхи, там и останетесь.

Когда Хибберт покинул аудиторию, я так и продолжила сидеть за роялем, глядя перед собой в пустоту. По щекам текли слезы.

Страхи… Чего я боялась больше всего? Остаться одной, непризнанной? Остаться никем?..

Но если я позволю окончательно сломать себя, я действительно превращусь в ничто. Ухватившись за эту мысль, дала себе ощутить то дно, о котором твердил маэстро. Огонек неповиновения в груди продолжал тлеть, с каждой секундой разгораясь все ярче от совершенно иного чувства. Ярости. Не той, что бездумно пожирает все вокруг. А той холодной, расчетливой ярости, что поможет мне оттолкнуться от дна и всплыть на поверхность.

В тот день после унизительного выступления перед Хиббертом я не спешила домой. Почти до ночи гуляла вокруг консерватории, продолжая попытки разобраться в себе. В конце концов ноги сами привели меня обратно к учебному корпусу. Пара аудиторий с инструментами всегда оставались открытыми. Студенты могли приходить в любое время, зарегистрировавшись у дежурного администратора. Что я и сделала.

Зайдя в помещение, я облегченно выдохнула, когда никого больше внутри не обнаружила. Сперва я, по обыкновению, направилась к роялю в центре аудитории, за которым отрабатывали навыки большинство студентов. Однако на полпути замедлила шаг. Внимание переключилось на потертый рояль, на котором репетируют новички. Его покрывали царапины и пятна. Он будто воплощал собой полную противоположность идеальности.

Внутри меня что-то щелкнуло.

Подойдя ближе, я осторожно коснулась клавиш. Надавила. Звук задребезжал.

– Ты не идеален. И тебе все равно, – заметила я вслух и села за старый инструмент.

И начала играть. Не очередное великое и признанное произведение, а простую детскую колыбельную, которую когда-то напевал мне отец. Я подбирала ноты на слух. Играла тихо, неуверенно. Играла для той маленькой девочки, которой когда-то была. Девочки, которую заставили отринуть любые чувства ради идеальной техники.

На первой ошибке я поморщилась, но заставила себя продолжить. На второй едва заметно дрогнул уголок губ. На третьей я позволила себе слабую улыбку, а на четвертой… я просто ее не заметила. Пусть даже уши продолжали улавливать фальшивые ноты, будто символизировавшие мое поломанное детство.

И, кажется, именно тогда меня настигло простое осознание: чувства – не погрешность, не блажь и не помеха. Именно чувства придают нашей жизни красочные оттенки. И они всегда при мне – в моей ярости, в злости, в моем запретном влечении к мужчине, который так усердно пытался меня сломать.

Сыграв последнюю ноту, я выдохнула, словно сбросив с себя многолетнюю тяжесть пустого существования. Словно проснувшись от долгого сна.

– У тебя ничего не выйдет, Джулиан, – прошептала я себе, впервые произнеся вслух его имя. Обращаясь к нему так, будто он стоял передо мной.

Сейчас, анализируя все его поступки, я все больше приходила к выводу, что Хибберт не жаждал создать гения. Он стремился взрастить свою копию, но, как только она проявляла признаки самостоятельности, он ломал ее, чтобы собрать заново под свой шаблон и управлять ею. И я для него очередной трофей.

Отчего-то именно эта мысль пропитывала нутро горечью. Я хотела, чтобы он увидел меня настоящую. Не очередной проект, а меня. Мию Сандерс – девушку, которая, несмотря на всю боль, тонула в своей безнадежной влюбленности в музыкального гения с ангельским ликом и дьявольской душой.

Время перевалило за полночь. Возвращаясь из репетиционной, я прошла по коридору, ведущему в аудиторию Хибберта. И замерла на месте, заметив под его дверью свет.

Что он делал здесь в такой час?

Осторожно приоткрыв дверь, я позвала:

– Профессор Хибберт? – зашла внутрь и огляделась. – Маэстро?

Аудитория пустовала. На столе стояли две открытые бутылки пива. Я вскинула бровь. Пиво никак не вязалось с образом Хибберта. Принимал здесь гостей?

Вокруг рояля валялось несколько скомканных листов. Подняв один из них, развернула.

– «Исповедь», – прочитала название, а следом перевела взгляд на ряд нот.

Сердце забилось сильнее. Он все же сочиняет что-то новое?

Направившись к роялю, я жадно впитывала взглядом ноты.

Сев за инструмент, попробовала воспроизвести фрагмент и нахмурилась. Звучало слишком хаотично. Проиграв фрагмент еще дважды, начала импровизировать – слегка наивно, но искренне. Вкладывая в ноты частичку себя. Новой себя. Той, что готова принять: идеала не существует, он только в нашей голове.

– Что вы здесь делаете? – вдруг раздался злобный голос Хибберта. Вздрогнув, я убрала пальцы от клавиш и повернулась к маэстро, встретившись с его гневным взглядом. Гневным и… испуганным? Почему я заметила в его глазах толику страха?

Первые аккорды своего неудачного фрагмента я услышал на подходе к аудитории.

Какого черта?

Но когда их сменила мягкая гамма неизвестной мне череды нот, я замер. И зашел внутрь как можно тише, не желая спугнуть игравшего.

За роялем сидела Мия. На миг я засмотрелся на нее. Закрыв глаза, она будто целиком отдавалась музыке. Вместо партитуры перед ней лежал измятый лист, исписанный моей рукой.

Злость на ее неожиданное вторжение перемежалась толикой восхищения. Ее импровизация вписывалась в композицию, перекраивая ее, будто так и было задумано. Там, где предполагалась покорность, звучало неповиновение. Там, где задумывалась печаль, пылала ярость. Я ждал, что Мия остановится, испугается собственной дерзости. Но она продолжала, наращивая ритм.

И в ее музыке теперь чувствовалась уверенность. Не напускная, не излишняя убежденность в своих навыках. А та твердость, которую я пытался из нее вытащить. Убежденность в своей правоте, в искренности извлекаемых звуков. Без оглядки на мнимые идеалы.

Эта искренность манила к себе. Не буду лукавить, притяжение существовало и раньше. С началом наших уроков она только крепла. Я пытался закалить Мию, держал дистанцию, но, черт возьми, каких неимоверных внутренних сил мне это стоило. Не связывай нас текущие обстоятельства, я бы уже, пожалуй, сделал свой шаг. Забрал бы Мию себе.

Ее упорство восхищало. День за днем. И в то же время пробуждало во мне желание надавить сильнее.

Но то, какой она предстала передо мной сейчас… пробудило во мне и искру страха. Сейчас она играла для себя. Не искала моего одобрения. Оно ей больше не нужно.

– Что вы здесь делаете? – спросил я грубее, чем планировал. И Мия, вздрогнув, тут же перестала играть и уставилась на меня.

– Я… – она огляделась, – шла из репетиционного зала, увидела у вас свет и подумала…

Я выгнул бровь.

– Подумали что?

– Не знаю, просто показалось странным, что вы еще здесь в такой час.

Хмыкнув, я прошел к столику, где оставил недопитую бутылку пива. Подхватив ее, осушил до дна и развернулся обратно к Мии.

– Почему вы больше не создавали новых композиций?

– Что? – И хватило же смелости спросить подобное. – С чего вы взяли…

– Я всегда вами восхищалась, – перебила она меня. Ее глаза сияли. Мия смотрела на меня как на божество. И сидящий во мне самодовольный кретин наслаждался ее вниманием. – Следила за вашими успехами, стремилась хоть на долю секунды приблизиться к такому же уровню, – она медленно встала. – Но последние несколько лет ваш репертуар оставался тем же, – подступила на шаг ближе. – Вы сказали: чтобы всплыть со дна, следует признать свои страхи. Но что же тогда тяготит великого маэстро?

Я смотрел на нее, не веря своим ушам. Она только что заявила, что я и сам на дне?

Но ведь так и есть, придурок.

Не желая смотреть правде в лицо, я рассмеялся.

– Вы не понимаете, о чем говорите.

– Я откроюсь вам первая.

Еще один шаг ко мне. Ей следует остановиться. Подойдет ближе, и я не уверен, что сдержусь. Хотелось бы списать все на алкоголь, но пара бутылок пива не в силах задурманить мне мозг. А вот девушка передо мной… Черт, мне не стоит поддаваться этой тяге. Однако, вопреки мыслям, тело решило действовать иначе: я тоже сделал шаг навстречу.

– Я боюсь остаться никем, – тихо призналась Мия, не разрывая наш зрительный контакт. – Боюсь ошибиться. Боюсь оказаться неидеальной. Боюсь, что никогда не достигну чего-то выдающегося, – каждое признание сопровождалось новым шагом ко мне. – Иногда мне кажется, что я просто сойду с ума, если так и не смогу стать лучше.

– Лучше? – усмехнулся я и в пару шагов преодолел оставшееся между нами расстояние. Мии пришлось приподнять голову, чтобы продолжать смотреть мне в глаза. – Лучше относительно чего? Не нужно ставить планок, Мия, – от меня не укрылось, как она задержала дыхание, когда с моих губ слетело ее имя. – Ты способна достичь величия, о котором и мечтать не смела, – не удержавшись, я коснулся пальцами ее щеки. – Но для этого придется отбросить свое прежнее «я», – другой рукой я обхватил сзади ее шею, заставив еще больше запрокинуть голову. – Позволь мне разбить твои сомнения, страхи, убеждения. Всю тебя.

Мия положила ладонь мне на грудь и скользнула по ткани рубашки к вороту, к расстегнутым пуговицам, и нерешительно коснулась голой кожи. Я сдержал судорожный вздох, стиснув зубы, не желая выдавать свою реакцию и подчеркивать влияние, которое имела на меня эта девчонка.

– И что потом? – робко задала она вопрос, чуть округлив глаза. Сейчас Мия снова напоминала мне дикого кролика, дразнящего своего преследователя.

Я опустил руку на ее талию, сжал, наверняка оставляя следы.

– Потом я соберу тебя из осколков, чтобы ты смогла переродиться, стать сильнее и свободнее.

Да, именно так я видел процесс становления гения: через боль, через саморазрушение. Через контроль.

– И вы будете рядом? – почти шепотом задала она очередной вопрос. В нем было столько наивности и надежды, что у меня кольнуло в груди. Очевидно, говорили мы уже не о музыке. Я всегда замечал ее заинтересованные взгляды, полные восхищения, желания и чуть ли не любви. Чувствовал взаимное влечение. И все же на мгновение растерялся.

Но быстро нашелся с ответом.

– Я пройду с тобой весь путь, – прошептал, наклоняясь так близко, что наши губы почти соприкоснулись. – Волью в тебя свою волю, страсть, свои убеждения. Ты станешь идеальным сосудом – моим самым великим творением. Моим шедевром.

Я чувствовал, как дрожали ее губы, как в голос закралась печаль, когда она спросила:

– Но что тогда останется от меня самой?

В тот миг я неожиданно осознал, что мне ее не сломить. Вся моя стратегия потерпела крах. И в попытке из принципа хотя бы на одну ночь заставить строптивого кролика покориться я сомкнул наши губы.

Ладно, к черту, дело не только в принципе. Я хотел ее. И это желание, эта потребность с каждым днем становилась только сильнее.

Наш поцелуй не был нежным. Мия вложила в него ту же ярость, с которой играла прежде за роялем. А я, как всегда, боролся за контроль. Прикусывал пухлые губы, которые просили о поцелуе еще в первую личную встречу, проникал языком глубже в рот, отчаяннее стискивал талию и шею Мии.

Когда она сладко застонала мне в губы, я схватился за шелковистую ткань ее блузки – стиль одежды Мии, строгий и оттого еще более дразнящий, вечно мешал мне сосредоточиться – и дернул в стороны, срывая пуговицы. Опустился с поцелуями к шее, нещадно оставляя зубами метки, будто заявляя на нее права, которыми на деле не обладал. Мия судорожно пыталась расстегнуть мою рубашку, но я облегчил ей задачу: на миг отстранившись, стянул ее через голову и отбросил на пол. А следом снова напал на губы Мии. Мне было мало… Не представлял, как насытиться ее вкусом.

Под моим напором мы плавно отходили назад, пока Мия не уперлась в рояль. Она впивалась ногтями в мои плечи. Я прикусывал ее нежную шею.

– Джулиан… – на выдохе прошептала она, выгибаясь в спине, прижимаясь к моему паху, где отчетливо могла почувствовать, насколько я возбужден. Насколько жажду оказаться в ней. И я замер. Не от силы желания, нет, а от того, что она впервые произнесла мое имя. Вернее, как она его произнесла. Ничего проникновеннее в жизни не слышал.

Отстранившись, я оставил на губах Мии еще один поцелуй, резко развернул ее и надавил на плечи, заставив нагнуться, буквально уложив ее на корпус рояля. Проведя руками по талии, опустился к округлой соблазнительной заднице и задрал обтягивающую кожаную юбку. Мия судорожно вздохнула, когда я, размахнувшись, звонко шлепнул ее по ягодице. На втором шлепке она застонала. На третьем нетерпеливо заерзала и подалась ко мне, будто приглашая. На четвертом принялась умолять, раз за разом называя мое имя. После пятого я вытащил из кармана портмоне презерватив и натянул его, а в следующий миг, более не в силах ждать, сдвинул край белья Мии в сторону и вошел в нее до упора, прежде зажав ей рот ладонью, чтобы приглушить протяжный стон.

Боже, до чего же хорошо.

Запрокинув голову, я прикрыл глаза, намереваясь запечатлеть в памяти этот момент единения.

Рука Мии соскользнула на клавиши, наполнив помещение резким диссонансным гулом. И я открыл глаза, возвращаясь к реальности. Словно желая компенсировать секундное замешательство, я начал вдалбливаться в Мию так, будто не трахался несколько лет. Животная страсть чуть затихла лишь на несколько секунд, когда Мия достигла оргазма, содрогаясь подо мной и выкрикивая мое имя. Но следом я уже снова вошел в нее, не собираясь останавливаться, пока не найду собственную разрядку.

Наши стоны, учащенное дыхание, вздохи, шлепки и хлюпающие звуки стали частью симфонии, которую мы начали писать вместе, но вряд ли сумеем завершить рука об руку.

Позже, когда Мия, устроившись в кресле у меня на коленях, точно кошка, льнула ко мне, положив голову на плечо, я решился на ответное откровение:

– Несколько лет назад я был женат. – Почувствовав, как Мия напряглась, я скользнул под край моей рубашки, которую она натянула на себя после секса, и нежно провел по ее талии. – Она тоже хотела связать свою жизнь с музыкой. Мы стали друг для друга источником вдохновения. Я… – Замешкавшись, я продолжил: – Обучал ее. Примерно теми же методами, что и тебя. Думал, так смогу ее закалить. Я хотел, чтобы мы разучили одну симфонию. Моего сочинения.

Мия бездумно водила пальцами по моему торсу, внимательно слушая и не перебивая.

– Наши уроки стали походить на пытки. Ей не удавалось прочувствовать глубину моего творения, а я продолжал давить. Начались истерики, срывы. Она заявила, что моя музыка ее убивает. Что в ней нет ни капли света, она ведет к саморазрушению.

Но разве возможно без него достичь величия? Цена гениальности высока. Либо платишь, либо соглашаешься на забвение.

– Что произошло? – тихо спросила Мия, пока я погрузился в воспоминания.

– Она ушла. Сказала, что лучше будет счастливой посредственностью, чем несчастным гением. С тех пор я перестал сочинять. Все надеялся, что найду достойного партнера…

Потому что Лиз оказалась недостаточно сильной. В отличие от Мии, в которой стойкости было даже слишком много. Я надеялся переиграть прошлое и выйти победителем. Хотя бы на этот раз.

Отстранившись, Мия взглянула на меня. И ее взгляд мне совсем не понравился.

– Я не стану твоей марионеткой, – заявила она, слезая с моих колен и оглядываясь в поисках того, чем можно подвязать рубашку, поскольку ее блузка порвана. – И заменой жены тоже.

– Я и не просил.

Мия усмехнулась, когда я встал, вытащил из джинсов ремень и протянул ей.

– Нет, Джулиан, именно об этом ты и говорил. Хотел, чтобы я стала твоим шедевром, отринув собственную волю, – выпалила она, дергаными движениями завязывая ремень, чтобы хоть как-то удержать запахнутой на себе рубашку, при этом прожигая меня раздраженным взглядом. – Теперь я наконец поняла, в чем дело. Мне жаль твою жену. И жаль тебя. Но играть роль куклы, которую ты будешь контролировать, чтобы потешить свое эго и доказать себе свою значимость, я не намерена.

– Не говори ерунды, – процедил я сквозь зубы, чувствуя, как подкатывает раздражение.

Схватив свои вещи, Мия подошла ближе.

– Завтра я приму предложение Брина об участии в конкурсе.

– Нет, – мой ответ звучал как приказ, что, очевидно, еще больше распалило ее злость. – Ты еще не готова. Без меня не справишься.

Мия демонстративно закатила глаза.

– Ты не учишь меня, Джулиан. Ты пытаешься выжать из меня ту страсть, которую сам потерял. Теперь я это понимаю.

Она часто заморгала, будто пытаясь сдержать слезы.

– Знаешь, что еще я поняла? Мы с тобой стали зеркалом друг для друга. Только я приняла свое отражение, а ты – нет. Ты самовольно заперся в клетке, став своим же тюремщиком, и страдаешь от одиночества. Но вместо того, чтобы тянуться к свету, пытаешься затащить в темноту своей западни кого-то другого.

Я почувствовал, как невольно сжал кулаки. Мия задела за живое. Обнаружила уродливую правду.

– Молчи, – прошипел я, не собираясь ее признавать. – Ты не понимаешь.

Она усмехнулась. Горько. Печально.

– Знаешь, я думала, что нафантазировала себе всякого. Но сейчас… сейчас уверена, что все же нравлюсь тебе. Или даже больше. Мне так хотелось, чтобы ты заметил меня. Меня настоящую. И вот мечта стала явью. Только я вижу в твоих глазах испуг и смятение. Ты страшишься этих чувств. Тебя раздражает, что я не боюсь тебя. Что я могу достичь успеха вопреки твоей методике, доказав тем самым, что искусство на самом деле рождается не из насилия, а из свободы. И это разобьет твое мироощущение.

– Не бери на себя слишком много, – сдавленно ответил я, пока в груди с каждым ее словом разрасталась черная дыра уже позабытой боли.

– Хочешь, я сама назову твой величайший страх?

С губ сорвался нервный, напускной смешок.

Я сложил руки на груди, внутренне закрываясь от Мии.

– Попробуй.

– Ты боишься потерять контроль.

Черная дыра внутри достигла таких масштабов, что вполне могла поглотить целиком аудиторию и нас вместе с ней.

Мия прижала ладонь к груди и стиснула ткань рубашки, тихо добавив:

– Вот только чувства контролировать нельзя. Страсть, влюбленность… Их можно лишь принять. Но для тебя это слишком. Тебя злит не мое сопротивление, а то, что я… – теперь она смотрела на меня уставшим, погасшим, однако не лишенным решимости взглядом. – Я могу позволить себе принять эти чувства. Могу ошибаться. И… я могу уйти. Ведь ты уже научил меня главному – как не стать такой, как ты.

Подобрав с пола свою порванную блузку, Мия подошла к двери и только тогда обернулась.

– Открою секрет: клетка открыта, Джулиан. Ты можешь выйти в любой момент. Если, конечно, у тебя хватит на это смелости.

И она ушла, бросив мне в лицо мою же фразу. Щелчок замка прозвучал как приговор. Я остался стоять посреди аудитории, в тишине, нарушаемой лишь шумом в ушах и эхом ее правды. Мия раскусила меня. Заглянула в самую суть и вытащила на поверхность снедающую душу гниль.

Усмехнувшись, я прошептал в тишину:

– Все кончено, Джулиан. Ты проиграл.

Проиграл свою главную битву, создав не равного партнера, а ту силу, что смогла меня сокрушить. Дикий кролик оказался мне не по зубам – сам загнал хищника в тупик.

Два месяца спустя

Два месяца без его насмешливой ухмылки, без едких комментариев, без прожигающего взгляда темных глаз. За все это время мы видели друг друга от силы пару раз на территории кампуса, но даже тогда тут же отводили глаза.

Какие бы чувства я ни испытывала к Джулиану, все же именно он сумел подтолкнуть меня к принятию себя, своих ошибок и эмоций. Я больше не боялась.

Прямо сейчас, играя на конкурсе «Лестницу дьявола» Лигети, с благодарностью вспоминала тот день, когда он заставил меня исполнить ее впервые. С того времени многое изменилось. Сейчас я исполняла ее так, как чувствую. Ошибки в нотах больше не парализовывали. Наоборот, подстегивали играть дальше, вкладывая в музыку душу.

Когда по окончании зазвучали аплодисменты, я искренне улыбнулась, наконец по-настоящему довольная собственным исполнением. По правилам конкурса мы должны были исполнить два произведения.

Переведя взгляд на небольшой зал со зрителями и судьями, я тут же нашла глазами того, кто не обязан был присутствовать, но все же пришел. Джулиан… От одного взгляда на него в груди всколыхнулись эмоции, которые я мысленно оставила тогда вместе с ним в аудитории.

Он сидел в первом ряду, сразу за судьями.

Собравшись с мыслями, я подошла к микрофону.

– Следующую композицию я сочинила сама. Она посвящена одному особенному для меня человеку. Я назвала ее «Отражение».

Вернувшись за рояль, я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и отдалась музыке. Отдалась моей исповеди. Хаотичные ноты и резкие пассажи символизировали наше болезненное столкновение. Тихая, почти интимная часть без слов описывала неожиданное сближение и хрупкие чувства. А одна-единственная, бесконечно печальная финальная нота, растворившись в тишине, будто стала моим прощанием с прошлым.

Удивительно, но, оказавшись позже за кулисами, я поймала себя на мысли: мне абсолютно все равно, какое место я займу. В моих глазах я уже стала победителем, сумев наконец полноценно вложить в музыку частичку себя. Быть может, не самую идеальную, но полную неподдельных чувств и истины. Все же мама ошибалась, чувства могут стать главными помощниками, если мы им позволим.

Улыбаясь, я свернула в служебный коридор, надеясь немного отдохнуть в отведенной участникам комнате. До объявления результатов еще минимум час.

– Мия, – раздался позади тихий, проникновенный зов.

Сердце, не спрашивая разрешения, принялось разгонять кровь с такой силой, будто я пробежала марафон.

Сглотнув, я развернулась.

– Джулиан, – сорвался с губ шепот, в то время как глаза жадно впитывали его образ. Сегодня он отбросил привычный строгий стиль, надев потертые джинсы и футболку поло. Волосы были растрепаны. Взгляд устремлен на меня. В нем не было ни злорадства, ни боли, ни страха… только уязвимость.

– Ты… – Осекшись, он поджал губы, о чем-то задумавшись, и только потом продолжил: – Ты была великолепна. Твоя музыка такая… – с каждым словом он подходил все ближе, и я, будто действительно став его отражением, делала то же самое, – такая живая. Какой я всегда и надеялся ее услышать.

Оказавшись на расстоянии пары шагов, мы остановились.

– Жаль, что родилась она вопреки, а не благодаря мне, – заключил он. – Я проиграл.

– Ну, кое-чему ты меня все же научил, – призналась я, переминаясь с ноги на ногу и смущенно улыбаясь. Джулиан вопросительно приподнял бровь. Когда-то в этом движении чувствовалось высокомерие, сейчас – лишь чистый интерес. – Например, тому, что даже музыкальным гениям не чужды обычные человеческие страхи.

Джулиан усмехнулся, а затем поймал мой взгляд. И произнес уже серьезно, проникновенно, вложив в три простых слова все свои чувства:

– Прости меня, Мия.

Протянув мне раскрытую ладонь, он ждал моего решения.

На глаза навернулись слезы, пока я смотрела на его руку, понимая: стоит мне принять ее, и уже вряд ли смогу отпустить.

И все же… какие могут быть сомнения, если все чувства тянутся к Джулиану? Он всегда был единственным. Всегда был тем самым.

Кивнув, я встретила его взгляд и уверенно вложила в его ладонь свою. Джулиан тотчас расплылся в улыбке и поднес мою руку к губам. Не отрывая от меня взгляда, поцеловал костяшки.

– И что теперь? – спросил он полным надежды голосом.

Я пожала плечами и лукаво улыбнулась, чувствуя, как все нутро переполняет безмятежное счастье. Счастье и… свобода.

– Теперь… Сыграем дуэтом? Начнем все с чистого листа? На равных.

– На равных… – задумчиво повторил за мной Джулиан, будто пробуя слова на вкус. – Мне нравится, как это звучит.

Наклонившись и оставив на моих губах нежный поцелуй, Джулиан перехватил крепче мою ладонь, переплел наши пальцы и повел меня за собой. В наше будущее, где мы сумеем наглядно показать, что даже из самых диссонансных аккордов способна родиться великая симфония длиною в жизнь.

Мы напишем и исполним ее сами, держась за руки и смело шагая вперед.

Наполним искренними и чистыми чувствами.

Нашими чувствами.

Она была слишком. Слишком красивой, умной, категоричной. Она громко смеялась, плакала навзрыд, радовалась за других, как за саму себя, и желала другим быть счастливыми. Она была собой. Так считала она сама и окружающие.

Ее звали Гвендолин Уайтхолл. Все видели ее счастливой, но по вечерам пугающее одиночество и отчаянные попытки найти свой путь обнимали холодными руками ее тонкие плечи. Но каждое утро, несмотря на все сложности, Гвен находила повод для улыбки и силы идти дальше. Она не умела сдаваться.

Звезды сегодня советуют Водолеям быть осторожными. Неблагоприятный день для поездок, крупных сделок и романтических планов. Лучше всего остаться дома и посвятить этот день себе.

Даже когда гороскопы были против. Гвендолин фыркнула, отбросила телефон и отхлебнула кофе из кружки в форме огра из мультика «Шрек». Сегодня четырнадцатое февраля, и ее ждет и крупная сделка, и романтические планы. А уж про поездку на метро в другой конец города она и вовсе предпочла бы промолчать.

За окном крупными хлопьями кружил снег, навевая сонливость и печаль, – зима уже порядком надоела, а весной еще даже и не пахло. Гвендолин уже давно не чувствовала настоящее счастье. Уже несколько лет почти каждый день ей попадались только плохие гороскопы. И как бы она ни старалась в них не верить, они все равно сбывались: потеря отца, болезнь матери, куча кредитов и серая, ничем не примечательная жизнь. Она, может быть, и хотела бы что-то изменить, но каждый раз, приходя домой, силы находились, только чтобы разогреть купленную еду и улечься в кровать.

Гвендолин похоронила большинство своих мечт: стать модельером, научиться рисовать пейзажи, фотографировать. И делала то же самое с новыми. Она выбрала безопасный и вполне денежный путь – агент по недвижимости. Поначалу приходилось тяжело, но сейчас ей даже нравилось. Да и в целом Гвендолин считала, что жаловаться на жизнь – ужасная затея, потому что хуже всегда есть куда. Но и ее иногда одолевали пессимистичные мысли.

Телефон на столе неожиданно ожил – прозвенел будильник. Гвендолин залпом допила остатки американо и, скривившись, поднялась со стула, пытаясь напомнить себе о настрое на день.

Все получится, даже если в гороскопе написано по-другому. В конце концов, она уже давно превратила свою жизнь в комедийный сериал, зрителем которого стала ее лучшая подруга.

Свидание прошло ужасно. Крупная сделка, которая должна была помочь с оплатой квартиры на ближайшую пару месяцев, сорвалась. А в метро Гвендолин чуть не осталась без кошелька.

Вчерашний день точно не войдет в список лучших.

Кавалер, с которым она встречалась уже раза два, предложил прогуляться в парке в минус двадцать, когда на Гвен, черт возьми, были надеты сапоги с каблуками. Потом отправил ее домой на метро. Гвенни хоть и была сильной и независимой, но не оценила этот подход. Она любила комфорт и совсем не любила мерзнуть.

Гвендолин пришлось еще раз убедиться в том, что гороскопы сбываются. Особенно паршивые. Сегодняшний она намеренно решила проигнорировать.

«К черту, пусть жизнь остается загадкой. Со своими трудностями и сюрпризами» – так Гвен подумала утром, когда палец привычно потянулся к нужному сайту в телефоне. Сейчас ей показалось, что она зря это сделала, – хотя бы знала, к чему быть готовой.

Гвендолин толкнула дверь офиса, собираясь найти возможность исправить ситуацию с упущенной сделкой. Ей были необходимы деньги, а еще возможность закрепить за собой звание лучшего агента месяца.

Но, увы, когда девушка подошла к неприметному столу около окна, из кабинета напротив появился ее босс. Джек Стоун был грозой всего офиса, его боялись, но уважали. Гвен даже ни разу не слышала, чтобы самые отъявленные сплетницы о нем говорили. Мистер Стоун был загадкой для всех. Только один раз Гвенни имела неосторожность подслушать его разговор с матерью: ему было около тридцати; он открыл свою фирму три года назад, и с тех пор агентство недвижимости «Стоун» (Гвендолин считала это очень оригинальным и даже забавным) прочно осело на рынке; а еще Джек все еще не обзавелся собственной семьей и, судя по той беседе, не торопился с решением этого вопроса. Хотя природа его точно не обделила красотой: Стоун был достаточно высоким, ему даже приходилось наклонять голову, чтобы не удариться о дверной косяк; он вполне оправдывал свою фамилию[20] телосложением; темные волосы, завивающиеся на концах; карие глаза и легкая щетина – он будто вышел из порнокнижки, которые так любила подруга Гвендолин. Так что отсутствие у него жены действительно выглядело странно.

Впрочем, Гвендолин мало волновала личная жизнь босса. Куда более важным было то, что он платил ей зарплату.

Суровый взгляд карих глаз мистера Стоуна остановился на Гвен, его темные брови сдвинулись к переносице, а руки он спрятал в карманах. Он ничего не сказал, только кивнул в сторону своего кабинета. Плохой знак. Очень плохой знак. И в гороскоп заглядывать было не нужно, чтобы это понять. Достаточно взглянуть на обреченные и уставшие лица коллег.

Гвендолин шумно выдохнула, подхватила ежедневник с персонажем из любимой игры и засеменила к двери напротив. Иногда босс ее пугал. Но что она могла сказать наверняка, большую часть времени Гвен им восхищалась. Правда, издалека.

Она не стучала, тихо приоткрыла дверь, заглянула в кабинет, заметив мистера Стоуна в кресле за обычным офисным столом. Гвенни давно заметила, что напускной роскоши он избегал. Даже ездил на стареньком автомобиле, а иногда и на метро.

– Если ты так же пряталась вчера от клиентов, то теперь понятно, почему сделка не удалась, – вдруг проговорил он, подняв взгляд. Гвендолин покраснела, но тут же выпрямилась и вошла в кабинет. В конце концов, они ведь не в детском саду, и он не воспитатель.

– Я не пряталась, – только и смогла выдавить она из себя. Мистер Стоун вопросительно выгнул бровь, ожидая объяснений, а Гвенни замолчала, потому что не знала, что сказать.

– В этом месяце по плану тебя опережает Брайан, – Стоун склонил голову к бумагам. Гвен закусила губу от обиды. Конечно, Брайан ее обошел. Он ведь выбирал в основном милейших бабушек в клиенты, а они обожали улыбчивых розовощеких блондинов, а не угрюмых темноволосых девушек. – Что-то не так, Гвендолин? – О, много что в ее жизни было не так, но разве она призналась бы в этом кому-нибудь, кроме единственной подруги?

Гвен не ответила. Какое-то время они молча сверлили друг друга взглядами.

– У меня есть еще неделя, чтобы его догнать, – наконец произнесла она, слишком поздно понимая, что именно сказала. Гвендолин только что выкопала яму и с разбега прыгнула туда.

Мистер Стоун нашел взгляд ее зеленых глаз, мельком улыбнулся и кивнул. Он доверял человеку, с которым работал почти с самого начала. Он еще не знал, что у Гвенни банально не хватило бы на это сил.

Выйдя из кабинета начальника, первым делом Гвендолин, конечно же, взялась не за работу. Она включила ноутбук, нашла нужный сайт и прочитала гороскоп.

У Водолеев ожидаются проблемы в работе, возможно, вам захочется сменить сферу деятельности или уйти в длительный отпуск. Могут возникнуть проблемы в общении с близкими и коллегами. Будьте осторожнее в выражениях. Однако не спешите расстраиваться, вечер может преподнести приятные сюрпризы.

Гвендолин спрятала лицо в ладонях, едва не застонав. И почему она раньше не заглянула в этот дурацкий гороскоп? Так бы хоть не пообещала Стоуну невесть чего. И сохранила бы свою репутацию в его глазах. Но, видимо, это будет еще одной историей, которую придется превратить в комедию.

– Ну что, Гвен, снова плетешься позади? – над ее ухом раздался нарочито писклявый голос. Брайан. Коллега Гвендолин и по совместительству ее главный конкурент. Конечно, между ними не было вражды. Они довольно хорошо общались и были уже достаточно взрослыми, чтобы не обижаться друг на друга из-за денег.

– Мне хотя бы не приходится проводить кучу времени на уроках вязания, чтобы рассказать очередной бабушке, куда можно вложить ее накопления, – огрызнулась Гвендолин, посмотрев на Брайана. Тот только усмехнулся и покачал головой.

– Ты сегодня злее, чем обычно.

– А ты наблюдательнее.

– Я куплю тебе кофе с премии, которую получу, – улыбнулся парень, заставив Гвенни скривиться.

– Я записала это в свой блокнотик, малыш Брайан, – отозвалась девушка и нарочито серьезно взялась за ежедневник. Брайан закатил глаза, признаться, он терпеть не мог, когда Гвендолин называла его «малыш». В конце концов, они были ровесниками. Но у него все еще не получалось отделаться от прозвища, которое появилось, когда он только пришел в агентство.

– Хорошо, бабуля, – пробубнил Брайан и направился к своему столу.

Гвендолин не ответила, только опустила взгляд на загоревшийся экран телефона. Пришло сообщение от ее вчерашнего кавалера. Она даже не стала его открывать. Слишком уж пострадала ее гордость, когда в голове то и дело появлялись нецензурные слова в сторону молодого человека. Больше всего ей не понравилось то, что он не предупредил ее о планах в виде прогулки. Тогда Гвенни лучше бы подготовилась. Или вообще никуда бы не пошла.

Девушка выдохнула, заблокировала телефон и снова взялась за просмотр объявлений и клиентской базы, что было гораздо важнее свиданий и одиночества, которое непременно заявится в гости вечером. Но будет лишь вечером. Да и работу никто не отменял. Если Гвендолин ее лишится, то одиночеству и приходить будет некуда.

Она не поднимала голову до конца рабочего дня. Усталость навалилась на плечи, словно теплое одеяло, так и норовя придавить к неудобному стулу. Гвендолин поднялась, потянулась и глянула в окно, за которым снова мелкими крапинками шел снег.

Ноутбук погас, Гвен натянула пальто, поправила волосы и вышла из офиса. В лицо ударил порывистый, все еще зимний ветер, заставивший на секунду прикрыть глаза. Она любила зиму, но не любила, когда та задерживалась дольше положенного. Хотелось весны, легкости, может быть, даже любви. А в жизни Гвендолин пока что присутствовали только плохие гороскопы и неудачи, пусть она и пыталась не обращать на них внимания.

Гвенни шагнула вперед, собираясь спуститься на тротуар, но не учла, что подтаявший утром снег уже покрылся тонкой корочкой льда, блестящей в свете фонарей. Сапоги на тонком каблуке легко соскользнули, и Гвендолин покатилась вперед. Всего мгновение, и она бы упала, распластавшись прямо посреди улицы. Но чьи-то сильные руки успели подхватить ее. Правда, не удержали. И Гвен, и ее спаситель – оба полетели на землю.

Несколько секунд сохранялась полнейшая тишина, будто осознание все никак не хотело проникать в голову. А потом Гвенни повернула голову, пытаясь увидеть второго пострадавшего. Она почти не удивилась, когда увидела его. Жизнь в последние несколько лет уже не подкидывала ничего такого, что могло бы эмоционально встряхнуть.

Один взгляд. Одно касание рук. И легкая улыбка, за которой последовал звонкий смех Гвендолин. Она давно решила, что ее жизнь – романтическая комедия. И только что произошедшее выглядело сценой из такого кино.

Он подхватил ее смех. Он – Джек Стоун. Ее босс.

Сейчас он совсем не походил на обычно серьезного и строгого мужчину, которого сторонились ее коллеги. В этот момент мистер Стоун был просто Джеком. И Гвендолин даже пожалела, что не приняла его предложение о том, чтобы называть его по имени. Решила тогда, что им это не подходит. А сейчас… сейчас хотелось, чтобы между ними не осталось формальностей.

И это было так естественно, так легко, что Гвен растерялась и даже не сразу поняла, что он пытался подняться, а она наглым образом придавила собственного начальника.

Понимание отрезвило, заставило щеки покрыться еще большим румянцем, а смех исчезнуть. Гвендолин отодвинулась, едва не распластавшись по тротуару еще сильнее. Стало неловко, пропала и легкость, и естественность. Оба вспомнили, кем друг другу приходились в обычное время.

Конечно, мистер Стоун, как настоящий джентльмен, поднялся и протянул руку Гвенни, за которую она нерешительно ухватилась.

– Спасибо, – почти беззвучно проговорила Гвендолин. Джек только кивнул, надев на себя привычную маску серьезности. Он выглядел так, будто и не смеялся буквально минуту назад во весь голос. – Как и сказали в гороскопе, вечером ожидаются сюрпризы.

По губам Джека Стоуна пробежала легкая улыбка, которую он поспешил скрыть. Но вопреки этому все равно потянулся и отряхнул пальто Гвен от снега.

– Хватит верить гороскопам, Гвенни, – он нашел ее глаза, а когда она едва не упала снова, обхватил ее плечи ладонями, – и читать их каждый день. Я не по этой причине плачу тебе зарплату.

Гвенни покраснела еще сильнее, на секунду отвела взгляд, но уже в следующий миг снова посмотрела на босса.

– Откуда вы знаете?

– Видел историю браузера на твоем рабочем ноутбуке, – усмехнулся мужчина. Гвендолин стало почти стыдно. Если бы неловкость была осязаемой, то сейчас никто из них не смог бы двигаться, потому что попали бы в капкан.

– Черт.

– Ты сама творец своей жизни. И сама выбираешь, с каким настроением проведешь этот день, – легко произнес мистер Стоун, наконец отпуская девушку из крепкой хватки. Казалось, еще немного, и без его рук Гвендолин пошатнется и упадет прямо ему под ноги.

– И что же, вы вообще ни во что не верите? – Гвенни запахнула пальто и отошла на шаг, пытаясь запомнить Стоуна таким – беззаботным, простым и… красивым. В свете уличных фонарей и мелком снеге этот момент казался почти сказочным.

– Только в то, что все, что делается и не делается, – к лучшему.

– Вы оптимист.

– Не считаю нужным растрачивать нервные клетки попусту, – он пожал плечами, спрятав руки в карманы меховой джинсовой куртки. Гвендолин понимающе кивнула, отступила еще на шаг и улыбнулась, будто услышала лучший комплимент в жизни. На деле же просто вспомнила их падение.

– Спасибо, – искренне повторила она. – До понедельника.

– Доброй ночи, Гвенни, – по-мальчишески задорно отозвался мистер Стоун.

Гвендолин направилась в сторону дома. И всю дорогу думала о том, что произошло. В ее серых буднях давно не было ничего, о чем хотелось бы вспоминать.

Возможно, она просто соскучилась даже по самой мысли о любви. И по самой любви тоже.

Офис гудел, живя привычной будничной жизнью. Понедельник, как и всегда, наступил неожиданно. И совершенно некстати. Гвендолин никогда не понимала, как за два жалких дня можно отдохнуть и привести себя в порядок. Ей ни разу не удалось это провернуть. Как бы она ни пыталась, как бы далеко ни уезжала, в понедельник настроение все равно держалось на отметке ноль, а иногда и вовсе уходило в минус. И дело не в том, что она не любила свою работу. Она в принципе не знала, чем хотела бы заниматься.

– Тик-так, тик-так, – нарочито противное прозвучало прямо над ухом. Гвендолин закатила глаза и повернулась к коллеге. Брайан смотрел на девушку со снисходительной улыбкой.

Время близилось к концу рабочего дня. Настроение к этому времени переваливало за отметку «критично ужасное».

– Помни, что закон кармы существует, малыш Брайан, – как бы невзначай напомнила Гвендолин.

– Я всего лишь хочу подтолкнуть тебя к здоровой конкуренции, бабуля, – пожал плечами Брайан. – Ты слишком сильно погрузилась в себя, я уже и не помню, когда мы отчаянно боролись за первое место. В конце концов, ты всегда лезла вперед меня со своей «самой удачной фотографией, которую должны видеть все», – на последних словах он изобразил в воздухе кавычки. Гвенни и правда так говорила. После подарка в виде фотосессии от подруги на день рождения Гвендолин будто влюбилась в себя заново. Ей настолько понравилась одна из фотографий, что она упросила мистера Стоуна поменять ее корпоративное и совершенно скучное фото в белой рубашке и пиджаке на то, где она в роскошном изумрудном платье. Ко всеобщему удивлению, он даже не сопротивлялся, только махнул рукой и снова уткнулся в планшет. Гвендолин не пришлось спрашивать дважды. Уже тем же вечером на доске с гордым названием «Лучшие сотрудники» висела ее новая фотография.

Сейчас бы Гвен просто-напросто не нашла в себе сил на здоровую конкуренцию. Она уже собиралась ответить назойливому парню что-то язвительное, но телефон внезапно зазвонил, отвлекая от разговора и заставляя забыть о Брайане. А еще о Джеке Стоуне с его эффектной помощью. Гвен пыталась не романтизировать, пыталась не придавать этому значения, но что-то внутри упорно возвращалось к тому вечеру.

Гвенни ответила, даже не глянув на экран. Ей хотелось поскорее выдохнуть. Не получилось.

– Гвендолин, – прозвучало из динамика, заставив девушку удивиться. Пожалуй, впервые за долгое время. – Мне очень жаль, что между нами произошло недопонимание, но я бы хотел встретиться и все же узнать друг друга получше, – Гвен так и замерла с телефоном у уха. Звонил мистер «самое неудачное свидание в жизни». И Гвендолин искренне не понимала, какого черта происходило в последние пару дней. Пусть ее и раздражала обыденная серость, все же в ней она находила спокойствие от тревоги. Она привыкла жить, не ожидая таких подколов от судьбы.

– Что?! – только и вырвалось из девушки. Молодой человек на том конце провода снова начал что-то говорить, но Гвен уже не слушала его. Она смотрела на мистера Стоуна, который только что вышел из кабинета, и пыталась понять, почему ее сердце ускорило ритм, а воздуха неожиданно стало не хватать. Почему за три года, что Гвенни здесь работает, она не замечала, что он вполне симпатичен? Почему не обращала внимания на его широкие плечи, уверенную походку и улыбку, от которой на щеках появлялись ямочки?

Гвен шумно вздохнула, пытаясь снова увидеть в мужчине напротив своего босса. Ей совсем не хотелось видеть в нем предмет воздыхания. Она не собиралась заводить интрижку на работе. Уж точно не сейчас, когда жизнь накидывала проблемы одну за другой.

Вздох Гвендолин услышал и мистер «самое неудачное свидание в жизни». Вот только он воспринял его по-своему.

– Так ты согласна? – с надеждой спросил он. Гвендолин моргнула, сбрасывая наваждение под названием «залипла на босса» и включаясь в разговор.

– А на что?

– Встретиться еще раз, – в голосе слышалась усмешка, которая даже раздражала. Но когда Гвендолин подняла взгляд на мистера Стоуна, она заметила, что босс смотрел на нее. Мысли из ее головы снова пропали.

– Да, конечно, – выпалила девушка, только после понимая, на что именно согласилась. Но парень уже издал победное «да», назвал адрес и сбросил вызов.

Гвендолин едва не прокляла саму себя, откладывая телефон в сторону и опуская голову на руки. Очередная сцена из комедийного фильма. Будет что рассказать подруге. Ей определенно стоит знать о том, что Гвен уже сходила с ума от одиночества.

Сейчас гороскоп оказался бы кстати. Возможно, если бы Гвенни заранее знала о внезапном появлении неудачного прошлого, оно бы не проникло в ее настоящее. Конечно, эта ошибка тут же была исправлена.

Сегодня отличный день для романтических встреч. Однако в работе остерегайтесь ошибок. Возможен серьезный разговор с начальством. Звезды рекомендуют сосредоточиться на себе.

Стало легче. И плевать, что Гвендолин понимала, что таким способом перекладывала ответственность на высшие силы. Возможно, она не доверяла себе и своим чувствам. Возможно, не доверяла людям вокруг. А возможно, ей хотелось найти ответ заранее, чтобы не повторять собственные ошибки и не плакать. Слезы вообще дело неблагодарное, и ей совсем не хотелось проливать их снова.

– Может, тебе стоило стать астрологом? – насмешливо поинтересовался голос, от которого побежали мурашки, а сердце запнулось. Гвендолин медленно повернулась, пытаясь не краснеть. Прямо над ней, усмехаясь, нависал мистер Стоун.

– Между прочим, – прокашлялась Гвенни, – тут написано, что начальство может позвать на серьезный разговор. Так что вам стоит пересмотреть свое мнение насчет гороскопов, – прозвучало почти по-деловому. Так, будто они находились на переговорах с важным клиентом. Уж в этом Гвендолин профессионал.

Мистер Стоун рассмеялся, сложив руки на груди, и посмотрел в ее зеленые глаза, а затем перевел взгляд на экран ноутбука.

– Серьезного разговора не будет, Гвенни, – при этих словах его усмешка превратилась в теплую, ласковую улыбку, от которой внутри все перевернулось. Никто бы и не заподозрил, что он так умеет. Но он стоял, оперевшись бедром о край ее стола, и улыбался так открыто, что спирало дыхание. Прямо как в тот вечер, когда они протирали тротуар около офиса своей одеждой. – А вот кофе тебе не помешает. Или лучше ромашковый чай? – вопросительно подняв бровь, поинтересовался мистер Стоун.

Жизнь явно решила подшутить над Гвендолин. Она непонимающе уставилась на босса, затем сложила руки на груди.

– Подрабатываете официантом? – неуверенно спросила девушка, вызвав у мистера Стоуна тихий смех.

– У тебя в гороскопе написано «сосредоточиться на себе», – как бы невзначай отозвался он. Это стало последней каплей. Обычно бледное лицо Гвен залила краска. Еще никогда она не чувствовала себя настолько глупо, настолько неправильно и неловко. Одно спасало – они работали уже три года, почти с самого открытия фирмы, и Джек привык к ее юмору.

Он ничего не ответил. Взгляды сцепились в немой битве, будто они пытались передать друг другу тайное послание. Время замедлилось, воздух стал густым. Но никто этого не заметил. Даже они сами.

– Но я все же посоветовал бы уделить больше внимания работе, – неожиданно для всех влез в разговор Брайан, делая ситуацию еще более ужасной. И Гвенни, и Джек забыли о том, что находились на глазах у всех в офисе.

Гвен пришла в себя первая, вздрогнула, отвернулась к ноутбуку и закрыла вкладку с сайтом предсказаний. Брайан был прав. Она должна думать о работе, а ее работа явно заключалась не в том, чтобы думать, насколько хорош собой босс.

– Кхм, – кашлянул мистер Стоун, будто и сам сбрасывал с себя наваждение. – Перерывы на отдых тоже нужны, – буркнул он и, оттолкнувшись от стола, скрылся в своем кабинете.

– Что это с ним? – удивленно спросил Брайан, глядя вслед боссу. Гвендолин промолчала. Если бы она знала, то наверняка знала бы и то, что происходит с ней самой.

Небольшое помещение любимого кафе заливала размеренная мелодия, которую Гвендолин даже не слушала, пытаясь разглядеть в толпе своего знакомого. Конечно, если его можно было так назвать. В мыслях Гвен он все еще значился как мистер «самое неудачное свидание в жизни».

Она даже не стала дожидаться своего кавалера, заказала себе глинтвейн, который мягко потягивала через трубочку, и скучающе скользила взглядом по людям вокруг. Чем они жили? Какие у них истории, мечты, планы?

Когда-то Гвенни хотела стать дизайнером. Ничего не вышло, она опустила руки при первой же неудаче. Потом была идея научиться фотографии и снимать портреты. Тоже не вышло. Оказывается, когда ты не профессионал, жутко скучно настраивать фокус, свет и прочие штуковины, которые Гвен даже не запомнила.

– Наконец-то я сюда добрался, – молодой человек с уложенными гелем волосами опустился на стул напротив. Он отряхнул с короткого черного шарфа остатки снега, приторно мило улыбнулся, так, что у любого нормального человека появилась бы разумная предосторожность. У Гвенни она и появилась.

– Ты вовремя, я уже собиралась уходить, – и плевать, что Гвендолин соврала. Она бы просидела здесь хоть весь вечер даже в одиночестве. Особенно в одиночестве. С появлением же Джареда – мистера «самое неудачное свидание в жизни» – захотелось сбежать не оглядываясь. Правда, Гвен этого не сделала, мельком улыбнулась, смягчая собственную реакцию, и отпила напиток из красивой стеклянной кружки.

– Как твои дела? – поинтересовался он, вызывая своими вопросами и действиями только скуку. На какую-то секунду Гвендолин даже стало стыдно. Он ведь действительно пытался узнать ее получше.

– Все в порядке, – Гвен неопределенно пожала плечами и устремила взгляд на свой напиток. Палочка корицы выглядела куда интереснее собеседника. – У тебя что нового?

Диалог напоминал начало какого-нибудь анекдота, в конце которого все чувствуют себя глупыми и несовершенными. И пусть дальше разговор шел без неловких пауз, они так ни разу не посмотрели друг другу в глаза. Все казалось неправильным. Гвендолин не раз ловила себя на мысли, что совершила большую ошибку, когда согласилась на это свидание.

Джаред без конца болтал о своей работе, о том, как ему повезло с его должностью и зарплатой. Он так много говорил, что у Гвен уже через полчаса разболелась голова. Так сильно, что казалось, она лопнет.

Взгляд ее зеленых глаз прошелся по аристократическому профилю молодого человека, рассмотрел светлые брови, голубые глаза и гладко выбритые щеки. Джаред был симпатичным, успешным в работе, но вот на личном фронте его преследовала неудача за неудачей. И сначала Гвенни не понимала, по какой причине он одинок. Теперь же она четко видела, в чем дело. Джаред относился к той категории парней, о которых забавно почитать где-нибудь в интернете или услышать от подружки – когда он думает, что важнее всего остального мира. А у самой в мыслях мелькает «хоть бы такой не появился на моем пути». И встретиться с ним вживую и, более того, согласиться на второе свидание…

Гвендолин вдруг задумалась, что она здесь делала? Да, глинтвейн оказался вкусным. Но она могла выпить его в кофейне возле дома, и ей не пришлось бы ехать через весь город в час пик. И ведь он даже не спросил, будет ли ей удобно!

– Знаешь, – вдруг перебила скучный монолог девушка. – Думаю, наша встреча была ошибкой. Я очень устала. Мне пора, – она поднялась из-за стола, накинула пальто и схватилась за сумку. Джаред не сказал ни слова, молча наблюдая за тем, как Гвен собиралась уходить. И только когда она уже развернулась, собираясь к выходу, он остановил ее.

– Тебе следует заплатить за свой напиток, – выпалил мистер «самое неудачное свидание в жизни», для которого тут же захотелось подобрать словечко покрепче.

– Я заплатила за него еще в самом начале, – не оборачиваясь, бросила Гвен и все же направилась на улицу.

Поток холодного воздуха ударил по щекам, словно хотел отрезвить, привести ее в чувства. В конце концов, как она могла позволить себе проигнорировать внутренний голос? Как могла согласиться на то, что ей не подходит?

Гвен вдруг стало стыдно перед собой. Она ведь сразу понимала, что здесь ничего не выйдет. Неужели одиночество так сильно приелось, что стало невыносимым? Неужели она самой себе опротивела?

Гвендолин втянула воздух в легкие, прикрыла глаза и прислушалась к ощущениям.

Да, в жизни определенно не существовало ничего ценнее собственного спокойствия. И чувства, когда понимаешь, что можешь рассчитывать на себя. Что бы ни произошло, отражение в зеркале никогда не бросит.

Изо рта вместе с выдохом вырвались клубы пара. Стало легче. Гвендолин вдруг решила оставить мысли и о свиданиях, и о мистере Стоуне, который так некстати показался симпатичным.

И в этот самый момент Гвен поняла, что тишина по вечерам в квартире не такая уж и давящая, что возможность заняться собственными делами – это подарок судьбы, а не наказание. И что любовь настоящая, искренняя, прорастающая корнями глубоко в сердце придет, когда настанет время. Ни один гороскоп не сможет ее предсказать. Ни одна попытка не с «тем» человеком не обернется успехом.

Следующим утром Гвендолин пришла в офис раньше всех. Она нашла в себе решимость и силы вступить в игру Брайана и жаждала обойти его. Плевать, каким образом. Но Гвен чувствовала, что просто обязана это сделать. Тем более она уже придумала, куда потратить премию.

Наконец начать исполнять свои мечты. Пусть незначительные и, казалось бы, совершенно неважные, но жизнь состоит из маленьких радостей, которыми мы сами наполняем свои дни.

Гвен подумала, что любовь не обязательно должна быть в мужчине. Возможно, она повсюду. Окружает нас незаметно, подобно воздуху, а мы и не видим ее, хотя вечно находимся в поиске.

На стол вдруг опустился стаканчик, заставив Гвен вздрогнуть. Она подняла голову, непонимающе разглядывая кофе и человека, который его принес. Перед ней стоял мистер Стоун, тепло улыбался, его карие глаза сейчас казались отчего-то красивыми и глубокими.

Гвендолин сглотнула, выпрямилась и уставилась на босса с немым вопросом во взгляде. Он покачал головой и сунул руки в карманы джинсов.

– Увидел тебя в окне, подумал, что кофеин тебе понадобится, – пожал плечами он. Гвенни неожиданно даже для самой себя смутилась. Все привычные остроумные ответы покинули ее голову.

– Спасибо, – только и смогла выговорить она, обхватывая стаканчик двумя руками. – Это то, что нужно, – Гвен осмелела и подняла глаза на мистера Стоуна. Или, вернее сказать, Джека?

– Еще один плохой гороскоп? – он занял свободное место за соседним рабочим столом. Гвендолин выдохнула и сделала глоток кофе, едва не закашлявшись. Американо с корицей. Кофе, который она пила каждый день.

«Неужели он помнит?» – пронеслось в ее голове.

– Что, я ошибся с выбором? – заметив замешательство на лице девушки, поинтересовался мистер Стоун. Гвен качнула головой.

– Гороскоп я сегодня не читала, – мельком улыбнулась она, чувствуя, как щеки постепенно становились красными. – А кофе… мое любимое сочетание.

Разговор казался будничным, но вместе с тем что-то неуловимо менялось в воздухе. Будто время наконец стало правильным. Будто кто-то снял повязку, которая мешала разглядеть реальность.

– У тебя все в порядке? – его голос вдруг изменился, стал участливым, заботливым. Такую интонацию у босса Гвендолин слышала лишь однажды, когда он разговаривал с племянницей по телефону. Малышка позвонила прямо во время совещания, а Джек ответил, на десять минут остановив собрание.

Момент отчего-то стал интимным. Таким, о котором не хотелось рассказывать никому другому. Он словно был предназначен только для них двоих. И никого другого оказаться рядом не могло.

– Не везет ни в любви, ни в карьере, – непривычно грустно отозвалась Гвен, стряхивая с себя напряжение. – Даже гороскопы не помогли.

– И усердная работа тоже, – закончил за нее предложение мистер Стоун, вмиг став серьезным. – Ты думала, куда пойдешь дальше? Где себя видишь?

– Вижу себя счастливой, – ни секунды не думая, ответила Гвен. – И собой.

Мистер Стоун только кивнул в ответ. Он видел в Гвендолин самого себя. Даже удивительно было то, как они похожи. Еще более удивительным было то, что никто из них не обратил внимания на этот факт раньше.

– Если надумаешь, то всегда можешь рассчитывать на хорошую характеристику, Гвенни, – улыбнулся он.

– Вот вам и серьезный разговор с начальством! – неожиданно воскликнула девушка. – Вы хотите меня уволить?!

– Что? – удивился мужчина, поднявшись со стула. Теперь Гвен смотрела на него снизу. – Конечно нет! Мне просто хочется, чтобы ты перестала быть похожей на увядший цветок! – выпалил он, не подумав. А когда сказанное все же дошло до него, Джек поспешил исправиться. – Как и любой другой мой сотрудник.

Гвендолин не нашла что ответить. Молча смотрела на него, пытаясь подобрать слова. Наверное, они бы так и играли в молчанку, если бы дверь офиса резко не открылась и Брайан бы не вошел внутрь, пригласив с собой порыв холодного ветра.

– У нас внеплановая планерка? – с интересом разглядывая коллегу и босса, поинтересовался парень и стащил с себя пальто.

Джек первый взял себя в руки.

– Обсуждали оставшиеся детали плана в этом месяце, – оправдался он. Гвен хлопнула ресницами.

«Он соврал! – пролетело в ее мыслях. – Но что еще он бы сказал? Конечно, это самое простое объяснение… не надумывай», – тут же дополнил внутренний голос.

Мистер Стоун не дождался ответа, молча направился в свой кабинет. Брайан же, едва не умирая от любопытства, плюхнулся рядом с Гвендолин.

– Между вами что-то есть?! – выпалил он, едва не свалив Гвен со стула. Девушка закашлялась, все же подавившись кофе. Перевела взгляд на коллегу и отрицательно помотала головой.

– Совсем с ума сошел? – в том же духе отозвалась она и сделала вид, что его не существует. Щеки все еще горели. Кофе все еще был теплым. А внутри творилась настоящая неразбериха, и разумная часть Гвен пыталась заглушить огонек надежды и возникший интерес. Она не хотела думать о любви, отношениях и всем прочем – слишком боялась разочароваться, нарваться на еще один плохой опыт.

Гвен мечтала о счастье с тех пор, как ушла из прошлых отношений. Они собирались пожениться, было куплено даже платье. Но в последний момент жених все отменил, сказав, что еще рано, что он еще не готов. И что из Гвендолин никогда не получится хорошей жены. Она «слишком», и он не готов с этим мириться.

Девушка встряхнула волосами, выбрасывая эту историю из головы и принимаясь за работу. Прошлое осталось в прошлом, чтобы дать дорогу лучшему будущему.

Жизнь убедила в этом уже вечером.

Сумерки опустились на город неожиданно, как и каждый раз. За окном вдруг стало темно, послышались сигналы машин, застрявших в пробках, а офисные жители стали выключать свои ноутбуки. Гвендолин последовала их примеру и в скором времени вышла на улицу, вдохнув все еще по-зимнему холодный воздух. Ее мысли убежали далеко вперед, настраиваясь на уютный вечер дома. Но буквально за поворотом ее ждал не совсем приятный сюрприз.

Джаред, спрятав руки в карманы пальто, сверлил ее взглядом, а на его тонких губах красовалась липкая усмешка. От его вида стало не по себе. Даже температура, казалось, упала на несколько градусов.

Гвен выпрямилась, пытаясь скрыть неприятное чувство, уколом поселившееся в груди.

– Ну наконец-то! – воскликнул парень. – Замучался тебя ждать.

– Мы вроде не договаривались о встрече, – с сомнением проговорила Гвендолин.

– Да, – он на мгновение отвел глаза. – Мне не понравилось, как мы вчера расстались, и я бы хотел объясниться.

Гвен едва не взвыла от его слов. Когда она шла с ним на первое свидание, она никак не могла подумать, что с виду милый и приличный парень будет ее преследовать.

– Я уже сказала, что у нас ничего не выйдет, – устало отозвалась она. – Так что если ты не собираешься купить квартиру или что-то в этом роде, то тебе следует оставить меня в покое.

Джаред сделал шаг вперед, но не успел ничего предпринять. За спиной Гвендолин вдруг выросла стена. Во всяком случае, так ему показалось.

– Вот ты где, Гвенни, – раздался позади знакомый голос, от которого с недавних пор почему-то бежали мурашки. Гвен побледнела, глянув за спину. Там стоял мистер Стоун. – Везде тебя обыскался, – его рука по-свойски легла на плечи Гвендолин.

– Встретила старого знакомого, мы немного поболтали, – соврала она, зная, что все присутствующие это понимали. Джаред заметно стушевался, так и не сделав шаг вперед. Мистер Стоун оставался уверенным и спокойным. Впрочем, как и всегда. Казалось, его мало что могло сломить.

– Вам, случайно, не нужна квартира, Гвендолин очень хороший агент, – любезно поинтересовался Джек. А у нее появилось чувство, что он решил поиздеваться над Джаредом, когда тот умоляюще уставился на девушку.

– Я пришлю тебе варианты, – проговорила Гвен, а затем натянуто улыбнулась. Она все еще не понимала, что жизнь хотела ей показать. Какой урок преподать?

Джаред понуро кивнул.

– Доброй ночи, – больше от него не последовало ни слова. Он, развернувшись, побрел по тротуару. Гвендолин облегченно выдохнула и только после этого заметила, что рука босса все еще лежала на ее плече. Они почти обнимались.

Ее щеки вмиг покраснели, а сердце зашлось в неестественно быстром ритме. Стало казаться, что и сам Джек его слышал.

Гвендолин осторожно высвободилась и повернулась к начальнику. Он сунул руки в карманы брюк и хитро улыбнулся.

– Может, наконец, сходим на свидание?

Гвен опешила, в удивлении подняв брови.

Вдруг послышалось?

Но нет, мистер Стоун смотрел на нее неотрывно, ожидая ответ.

– Я не готова идти на такие жертвы ради моей фотографии в рамочке с названием «Лучший агент», – выпалила она, заставив мужчину искренне рассмеяться.

– Гвен, я не по этой причине тебя приглашаю.

– А по какой?

– Мне хочется узнать тебя получше, – спокойно отозвался он, пожав плечами. Гвендолин выдохнула. Она бы ни за что не пережила ответ в виде «ты мне давно нравишься» или «я давно хотел это сделать».

В конце концов, ей тоже хотелось узнать его получше. Это желание появилось совсем недавно, а оттого казалось таким неестественным, хрупким и непривычным. Ей этого искренне хотелось.

Несколько лет спустя

Гвендолин так и не смогла оставить свою привычку читать гороскопы. Иногда ее накрывало желание узнать, что ее ожидает. Так было проще справляться с тревожностью и взрослой жизнью. И пусть она почти поддалась на уговоры Джека и перестала в них верить, по утрам она все же изредка заглядывала на уже знакомый сайт.

Им нелегко пришлось после первого свидания. Оказалось, что и в ней, и в нем так много страхов, что каждый раз хотелось все бросить, а не бежать за уходящим вдаль поездом. Но что-то внутри них было сильнее этого желания.

Возможно, судьба.

Гвен сидела за кухонным столом, глядя в кружку с кофе. По поверхности расходились пузырьки. Нос наполнял аромат любимого напитка.

– Сегодня тебе нужно быть внимательнее на переговорах, чем обычно, – почти прокричала девушка. В дверях кухни появился Джек, застегивая рубашку.

– Я настолько внимателен, насколько это возможно, астроном, – улыбнулся он. Это прозвище он придумал спустя пару месяцев после их свидания. В тот вечер они узнали друг друга получше. А еще через два дня Гвен все же закрыла план. Джареду действительно понадобилась квартира. Гвендолин еще долго удивлялась этим забавным совпадениям. Ей даже сначала не верилось в то, что жизнь наконец перестала истязать проверками. Все казалось, что это разовая акция и наступит черная полоса. Но ее все не было.

Джек зашел на кухню и опустился на стул напротив Гвендолин. А она вдруг задумалась: если бы не тот вечер, когда около офиса ее подкараулил Джаред, между ней и Джеком ничего бы не случилось.

Они три года работали друг с другом и даже не думали о романтике. Потребовалась всего неделя, парочка забавных совпадений, чтобы они поняли. Или заметили, что настоящее счастье порой находится в двух шагах от тебя.

Гвендолин не знала и даже до сих пор не совсем понимала, как так вышло, ведь ни в одном гороскопе ей не предсказывали встречу с мужчиной, за которого она выйдет замуж. А если где-то и встречались слова про романтику, она в них не верила.

Возможно, твое находит тебя только тогда, когда ты к этому готов. Даже если находится до невозможного рядом.

Впервые Тея заглядывает в кафе на углу авеню де Лос-Аркос и бульваром Бернардо Квинтана Арриойи в конце января. По меркам местных зима в Мексике прохладная, но видели бы эти местные заснеженные улицы ее родного Бруклина, и навсегда перестали бы жаловаться на погоду. Семьдесят три градуса при минимальной влажности воздуха – это рай, а не зима.

В мексиканский городок Сантьяго-де-Керетаро, а попросту – Керетаро, Тея приехала по приглашению автономного Университета Керетаро год назад. Думала, сможет набраться опыта в преподавательской деятельности и укатить обратно в Нью-Йорк, чтобы податься в университеты покруче. Но местные виды ее заворожили, и хотя подруге Мэри, оставшейся в Нью-Йорке, Тея говорит, что вернется в Америку, едва закончится контракт, сама все же подумывает о том, чтобы задержаться еще на год… Или полтора.

В перерывах между парами, по вечерам после занятий и на выходных Тея тут очень много гуляет. Узкие улочки Керетаро встречают ее тем самым мягким, золотистым светом, который бывает только в городах с вековой историей. Стоит Тее выйти из тени арок – тех самых, что тянутся над городом почти два километра, – как перед глазами раскрывается разноцветная мозаика колониальных фасадов. Охристые стены соседствуют с домами, выкрашенными в глубокий кобальт, рубиново-красный или солнечный желтый. На балконах – кованые решетки, под ними – тяжелые дубовые двери, за которыми прячутся прохладные внутренние дворики с фонтанами.

Больше всего Тея любит дома на улице Синко де Майо: старые, с высокими потолками и деревянными ставнями, пахнущие кофе, булочками и чем-то неуловимо пряным, будто солнце впиталось в стены и осталось там навечно. По утрам здесь оживают маленькие лавки, где продают керамику и ткани, украшенные узорами, которыми славились еще прадеды местных мастеров.

И каждый раз, когда Тея проходит мимо старинной церкви Сан-Франсиско – ее массивная колокольня возвышается над крышами, будто следит за городом, – сердце невольно замирает. Не из-за религиозного трепета, нет. Просто есть что-то в этих кораллово-красных стенах и идеально подстриженных апельсиновых деревьях во внутреннем дворе, что заставляет Тею чувствовать себя частью города, даже если она приехала сюда всего лишь на пару лет.

В такие минуты она понимает: Керетаро уже успел стать для нее если не домом, то местом родным – тихим, теплым, неспешным, в котором каждое утро пахнет свежим хлебом и жасмином.

Но – прочь пока мысли о том, стоит ли ей возвращаться после окончания контракта или нет. Сейчас ее ждет кофе. Стоит надеяться, восхитительный.

Когда Тея толкает тяжелую стеклянную дверь кофейни с необычным для местных названием «Luz de Enero» – «Январский свет», – над той звенит маленький латунный колокольчик. Звук такой домашний, что Тея мгновенно чувствует, будто вошла не в незнакомое место, а в уютную гостиную, где ее давно ждут.

Ее темно-каштановые волосы, слегка волнистые и обычно собранные в неряшливый хвост, падают на плечи и мерцают на свету от витрин. Кожа – светлая, с легким золотистым оттенком, словно отражение мексиканского солнца в окнах старых домов. Легкий макияж едва подчеркивает выразительность ее тепло-карих глаз, а мягкий румянец на щеках делает ее взгляд живым и открытым. На ней теплая рубашка кремового цвета и узкие джинсы.

Внутри кофейни пахнет свежемолотым кофе, ванилью и чем-то древесным, будто в углу тлеет ароматическая палочка с запахом сандала. Мягкий свет ламп отражается от кирпичных стен, оставленных нарочно грубыми – будто хозяин хотел сохранить дух старого здания. На полках – книги на испанском и английском, несколько старых фотоаппаратов, пара гитар и трогательные безделушки, которые обычно собирают люди с хорошим вкусом и немного странной душой.

За стойкой – высокий мужчина, в темной рубашке с закатанными рукавами. Он смотрит на Тею внимательно, но без навязчивости. Владелец, должно быть. У него глубокий взгляд, которым он провожает Тею, расхаживающую по помещению, будто умеет читать людей, даже когда они стараются казаться спокойнее, чем есть на самом деле. Тея тоже его ненароком рассматривает. У него широкие плечи, прямая осанка – Тея бы даже сказала, выправка – и короткие темные волосы, чуть тронутые солнцем.

– Buenos días, señorita[21], – говорит он бархатистым голосом с едва заметной хрипотцой. – Primera vez por aquí?[22]

Тея замирает у полки с разрисованной гитарой, оборачивается. На всякий случай кивает, на секунду чувствуя, как щеки предательски теплеют.

– Э-э, да… то есть sí. Просто… проходила мимо и решила заглянуть.

Мужчина ей улыбается – медленно, будто улыбается не всем посетителям, а только ей одной.

– Тогда добро пожаловать. Я Алехандро.

Он не протягивает руки, но Тея почему-то уверена: если бы он это сделал, она бы растерялась еще сильнее.

– Тея, – отвечает она, пряча выбившуюся прядь за ухо. – Мне… э-э… что вы посоветуете?

Алехандро на секунду задумчиво смотрит на нее, будто подбирает кофе не по вкусу, а по характеру.

– Думаю, вы бы предпочли флэт уайт, – говорит он наконец, чуть склоняет голову, будто раздумывая, и добавляет: – Но позвольте я приготовлю вам фирменный кофе моей бабушки.

Она улыбается в ответ – и неожиданно ощущает легкое, но отчетливое волнение.

А когда он отворачивается к кофемашине, Тея замечает: движения у него слишком точные, почти военные. Но эта мысль проходит так же быстро, как и пришла.

Пока он готовит кофе, Тея оглядывается вокруг – и понимает, что это место может стать новым маленьким убежищем. И что хозяин кафе… может сыграть куда большую роль, чем просто бариста, который просто кажется слишком большим в этой маленькой кофейне с зимним названием.

Алехандро возвращается к ней с большой глиняной кружкой – шероховатой, будто сделанной вручную местным мастером. Из кружки поднимается аромат, от которого у Теи невольно перехватывает дыхание: сладость тростникового сахара, легкая пряность корицы и та самая мягкая горчинка свежемолотых зерен.

– Я подумал… – он ставит кружку перед ней, – что вам такое понравится, несмотря на то что вы иностранка. Это настоящий мексиканский кофе. Я готовлю его по старому рецепту.

Тея смотрит на напиток, потом на него.

– То есть вы решили, что я справлюсь с местной классикой? – с легким смешком спрашивает она.

– Думаю, вы справляетесь со всем, что попадается на вашем пути, – отвечает он слишком быстро, словно слова вырвались сами.

Она опускает глаза, чтобы скрыть улыбку, и осторожно делает первый глоток. Горячий, сладкий, обволакивающий кофе будто согревает ее изнутри, и в этот момент Тея чувствует не только вкус, но и историю. Корица мягко раскрывается, панела[23] оставляет тонкую карамельную нотку, а где-то на фоне слышится звон чашек и гул улицы снаружи.

– Ох… – выдыхает она. – Вкусно.

Алехандро опирается ладонью о стойку, чуть наклоняясь ближе, но уважая ее пространство.

– Рад, что вам нравится. Многие иностранцы сначала сомневаются. Думают, будет слишком пряно.

Тея улыбается, проводя пальцами по теплому краю кружки. И вдруг слышит тихое, едва слышное:

– Вы красивая.

Она делает вид, что не услышала, но сердце выдает ее, легонько екнув.

– Значит, вы хозяин кофейни? – спрашивает она, чтобы перевести разговор в более нейтральное русло.

– Да. «Luz de Enero» – мое место. Открыл пару лет назад. Хотел спокойной жизни… – он на секунду запинается, – после долгих поездок.

Тея замечает эту паузу, легкую тень в его голосе. Он сказал слишком мало, чтобы понять, но достаточно, чтобы почувствовать: в прошлом этого человека есть что-то несказанное.

– Удалось? – мягко спрашивает она.

Алехандро пожимает плечами:

– Почти.

Она понимает: расспрашивать дальше не стоит. И все же в глубине души рождается странное желание – узнать его историю, ту самую часть, которую он так тщательно скрывает.

На следующий день Тея снова идет мимо «Luz de Enero». Воздух пропитан свежим ароматом цветов и обжаренных зерен кофе, который словно тянет внутрь.

– ¡Hola, señorita![24] – приветствует ее Алехандро, когда она заходит со звоном колокольчика. Сегодня здесь больше посетителей, и свободна только барная стойка рядом с владельцем.

Тея не успевает сделать заказ, как Алехандро уже подает ей кружку с café de olla[25], украшенную тонким венчиком пенки и маленькой палочкой корицы. Тея улыбается: его внимание к деталям завораживает ее чуть больше, чем аромат кофе.

– Кажется, я становлюсь вашим постоянным клиентом, – смеется она. – Но честно, я ни о чем не жалею.

Алехандро слегка наклоняется к ней:

– Я надеюсь, что это приятно. И… я рад, что вы снова здесь.

Она садится за маленький столик у окна, вытаскивает ноутбук и начинает проверять домашние задания студентов. Но взгляд часто отвлекается: она следит за тем, как он обслуживает других гостей – легко, уверенно, с такой внутренней грацией, которая кажется одновременно природной и выверенной.

Через некоторое время Алехандро подходит, чтобы спросить, все ли ей нравится, и останавливается на секунду, глядя на ее экран.

– Английский, да? – замечает он. – Учите студентов. Похвально, señorita.

Тея краснеет. Она привыкла, что в Нью-Йорке комплименты были редкостью и обычно казались пустыми. А тут – искренне, тихо, без лишнего пафоса.

– Спасибо, – тихо отвечает она, с легкой улыбкой. – Мне нравится. А кофе помогает выжить.

Алехандро кивает, будто понимает больше, чем говорит.

Тея делает глоток café de olla и, смотря на него, не может сдержаться:

– А почему ваше кафе называется «Luz de Enero»?

Алехандро на мгновение раздумывает, потом тихо улыбается, словно сам себе:

– Январь… для многих – просто холодный месяц. Но для меня это был шанс начать все заново. После… – он на секунду мнется, будто пытаясь подобрать слова, – после того, как жизнь меня сильно потрясла, я понял, что хочу место, где свет и тепло всегда будут. Даже если за окном все еще зима.

Тея кривит губы в легкой ухмылке – ничего не может с собой поделать.

– Вы же понимаете, что мексиканская зима – это все еще очень теплый сезон? Здесь вряд ли кто-то мерзнет.

Алехандро тоже хмыкает:

– Я мерзну, señorita.

И в его словах слышится что-то глубокое, о чем не стоит переспрашивать. Чтобы уйти от темы, в которой ей снова щелкают по носу, лишь бы не совалась, Тея чешет нос и добавляет в смущении:

– Значит, название – не просто красивый штрих, а настоящая история, – говорит она мягко.

Алехандро кивает:

– Да. И я рад, что вы чувствуете это.

Ну, насчет чувств он пока поторопился… Тея нисколько не понимает Алехандро, но тем сильнее хочет узнать.

В один из тихих январских вечеров, когда кафе почти пустеет и последние солнечные лучи скользят по кирпичным стенам, Тея сидит за своим – уже своим – столиком, проверяя домашние задания студентов. К ней подходит Алехандро с двумя чашками горячего какао.

– Сегодня решил принести вам и себе, – говорит он и садится напротив. – Иногда нужно просто насладиться тишиной.

Они делают первые глотки, когда в кафе чуть ли не кубарем вкатываются три человека – все Тее хорошо знакомы.

– Хуан, Пабло, Матео, – кивает она по очереди каждому из своих студентов. Те замечают Тею и смущенно кланяются.

– ¡Hola, señorita Amidala![26] – почти хором отвечают они. Хуан толкает Пабло под ребро локтем, мальчики двигаются боком к витрине.

– Амидала? – удивленно переспрашивает Алехандро, на губах появляется едва заметная усмешка, которую Тея вычисляет за считаные мгновения всякий раз, как новый знакомый узнает ее фамилию.

– О, только не начинайте! – просит она со смехом. – Да, Амидала, да, как принцесса с Набу[27].

Алехандро качает головой, пряча смешок в изгибе ладони:

– Ой, бросьте, она была королевой. Прошу меня извинить…

Он встает из-за столика, прежде чем Тея успевает отреагировать и пнуть его носком кроссовки от неожиданности: подумать только, откуда Алехандро знает такие тонкости? И в таком взрослом человеке прячется гик…

С весельем она наблюдает, как Алехандро встает за стойку, поправляет рукава своей клетчатой рубашки и принимает заказ у любопытных студентов. Ох, не стоило Тее так мило общаться с владельцем кофейни на глазах у любопытных мальчишек. Те наверняка разнесут сплетни по всему кампусу их университета, хотя тут разносить еще нечего: подумаешь, преподаватель английского языка общается с баристой.

Ну, да, привлекательным баристой. Ну, да, похожим на рестлера больше, чем на баристу. Ну, можно сказать, что Тея немножечко ему симпатизирует. Ему и его голосу, бархатистому и низкому. И его фигуре, рослой, плечистой и такой, за которой она не прочь спрятаться. Алехандро поворачивается спиной к стойке, принимаясь готовить кофе. Ну, и еще…

Так, ладно, вот это уже совсем неуместные мысли!

Думая о том, сколько времени требуется обычно мозгу, чтобы договориться с сознанием и подсознанием, и сколько времени требуется организму, чтобы на биологическом – то есть физическом – уровне понять, что другой человек с этим самым организмом сочетается… Тея пропускает момент, когда Пабло кидает в рот конфету из вазочки у кассы – и вдруг давится.

Сначала он кашляет, потом еще раз. Легко, почти незаметно, и Алехандро, стоя за стойкой и готовя заказ, не замечает ничего особенного. Но через секунду кашель становится судорожным, прерывистым; Пабло сгибается, его руки дрожат, глаза наполняются паникой.

Тея вскакивает со стула, сердце колотится:

– Пабло? Эй!

Она подбегает к студенту, отталкивает в сторону паникующих Хуана и Матео.

– Тихо-тихо, Пабло, дыши! – ее рука тоже дрожит, но она хлопает парня по спине в надежде, что тот откашляется.

Алехандро наконец видит, что происходит, и реагирует мгновенно: он за два шага выходит из-за стойки, отодвигает в сторону двух мальчиков и привлекает к себе Пабло.

– Тея, уйди! – говорит низким ровным голосом, резко и таким тоном, будто приказывает. Тея отшатывается.

Алехандро, приговаривая по-испански, обхватывает Пабло сзади и резко вскидывает. Пабло кашляет, снова давится и с судорожным выдохом выплевывает застрявший в горле орех. Рваное дыхание сменяется всхлипыванием облегчения.

Тея кидается к нему, едва получает кивок от Алехандро.

– Пабло, чико[28], – от страха Тея переходит на корявый испанский, использует все слова, что успела тут выучить, и испугавшиеся было Хуан и Матео начинают хихикать.

– Простите все… – раздается голос Алехандро, он отходит в сторону, – мне нужно выйти на пару минут, – голос спокоен, но напряжение в теле выдает внутреннюю борьбу. Тея едва успевает заметить, как он быстрым шагом направляется к выходу – резко звенит колокольчик над дверью, словно сердится.

Что с ним?.. Думать о владельце кафе сейчас не очень удобно, Тея возвращает внимание к своему студенту, пережившему экзистенциальные ужас и кризис в одно мгновение.

– Ты как, в порядке? – переспрашивает Тея в который раз. Спустя пару минут наглому студенту хватает сил на сальную шуточку:

– Я-то в порядке, а вот ваш бойфренд…

– Тихо ты, – Тея дает ему слабый подзатыльник, пока Хуан и Матео ржут в голос. Покачав головой, Тея все же оставляет их за столиком и выходит поискать Алехандро.

В голове, как нарочно, бьется в истерике голос Леди Гага. Don’t call my name, don’t call my name, Alejandro[29]… Это все из-за нервов, конечно…

Тея находит Алехандро: он стоит у стены, слегка прислонившись, и затягивается сигаретой. Он закрывает глаза на мгновение, выдыхает дым и кажется… уязвимым, совсем другим, чем тот уверенный бариста внутри кафе.

Тея задерживается в тени, не хочет сразу вмешиваться. Она наблюдает, как он делает еще один глоток воздуха, будто пытаясь успокоить внутреннее напряжение. Стискивает руки в кулаки – огромные, да и сам он огромный, как будто кажется еще шире, только ссутулившийся.

Она впервые застает Алехандро вне стен кофейни, и теперь ей понятно, что он на самом деле, ну, довольно взрослый. Сколько ему лет? По мужчинам в определенном состоянии никак не понять, двадцать им или сорок. Алехандро выглядит лет на… тридцать с хвостиком?

– Вы… все в порядке? – тихо спрашивает Тея, не подходя слишком близко.

Алехандро открывает глаза, слегка вздернув бровь, но улыбка появляется на его губах почти сразу – правда, вымученная, какая-то усталая.

– Да, спасибо – говорит он ровно, – просто иногда нужно выйти наружу и вдохнуть немного свежего воздуха.

Тея делает шаг ближе, но все еще осторожно:

– Я понимаю… если вам нужно быть одному… я могу уйти.

Он качает головой:

– Нет, оставайтесь. Просто… дайте мне минуту.

Тея прислоняется спиной к стене его кофейни и послушно ждет. Молчит, разглядывая бегущие по небу тонкие облака, высматривает на горизонте намек на дождь. Сегодня тепло и сухо, и порой именно это, несмотря на плюсы, делает Мексику немножечко невыносимой: здесь очень мало дождей, а сухой воздух проникает в легкие вместе с песком и оседает там навсегда.

Иногда Тее кажется, что она живет вся в песке. Длинные вьющиеся волосы – в песке, постельное белье, даже чистое, – в песке, вся одежда, обувь, даже сережки и другие украшения – ну все в этом мексиканском песке.

Ладно, Тея преувеличивает в своей ненависти к погоде. Лучше солнечный Керетаро, чем ее тоскливый зимний Нью-Йорк и кварталы, сквозь которые видно хмурый Бруклинский мост, в январе кажущийся еще более грубым.

– Знаете, – говорит Тея, прислоняясь затылком к стене цвета спелой хурмы, – мне очень нравится зима в Мексике. Гораздо больше, чем лето.

Алехандро хмыкает, сигаретный дым вырывается из его рта вместе с выдохом.

– Вы, вероятно, единственная фанатка зимы тут, – говорит он, и по его голосу Тея слышит, что он почти успокоился – вернулся тихий, но уверенный тон, приказных резких ноток на конце каждого слова больше не осталось.

– Если бы вы видели зиму в Бруклине, – улыбается она, – вы бы тоже местную погоду больше любили.

– Я видел.

Тея косится на Алехандро – высокого, выше нее на голову, она лбом может упереться ему в плечо, – и видит посерьезневшее лицо, снова будто тень от чего-то далекого и тяжелого прошла по его чертам.

Он затягивается в последний раз, аккуратно тушит его носком ботинка и бросает окурок в металлическое ведерко.

– Я бывал… – начинает он, но слова словно застревают у него в горле. Он проводит рукой по коротким темным волосам, затем медленно опускает взгляд куда-то в сторону, мимо нее. – В тех местах.

Тея молчит, не перебивая.

Алехандро говорит не сразу – перед каждой фразой он делает паузу, как будто проверяет внутри себя, можно ли произнести это вслух.

– Я служил, – произносит он наконец. – Давным-давно. Хотя… – он тихо усмехается, без тени веселья, – на самом деле не так уж давно.

Он делает шаг в сторону стены, рядом с Теей, и тоже слегка прислоняется плечом к теплой штукатурке.

– Меня отправляли в разные страны. Не в туристические места, если вы понимаете. В такие… куда люди попадают не по доброй воле.

Тея медленно кивает.

– Поэтому вы так быстро среагировали, – тихо произносит она. – В кафе.

Алехандро закрывает глаза на секунду – коротко, как будто от этого жеста внутри что-то упорядочивается.

– Это не реакция. Это… – он ищет слово, – остатки. Автоматизм. В тех ситуациях нельзя думать долго. И когда кто-то начинает задыхаться или кричать… – он делает короткий жест рукой, будто пытаясь отмахнуться от всплывающего в памяти образа, – мозг решает, что ты там же, где и раньше.

Тея сжимает пальцы, но остается спокойной. Он это чувствует и продолжает.

– Мне повезло вернуться, – говорит он тихо. – Но не все возвращается вместе с тобой. Часть остается… там. Лежит где-то, как забытая одежда на чужой перекладине. А часть – приходит обратно ночью. Или в такие моменты, как сегодня.

Он резко выдыхает, словно облегченный тем, что наконец рассказал о себе – хоть кому-то. Интересно, думает Тея впервые, а ему есть кому рассказать о проблемах? Или Алехандро в одиночестве борется со своими демонами?

Они есть у каждого. Но не каждый может справиться с ними самостоятельно – не каждый и обязан делать это самостоятельно.

– Иногда мне нужно выйти. Просто чтобы убедить себя, что я – не там, – продолжает говорить Алехандро, будто не видя перед собой даже Тею. – Что передо мной не руины и не песок под прицелом, а… – он поворачивает голову к Тее, – обычный дворик. Дерево. Вечер. И вы.

Она чувствует, как ее сердце тихо сжимается, но не от страха, а от какой-то глубокой, спокойной жалости и… нежности. Хотя, осаживает себя Тея, такой человек вызывает не жалость, а восхищение.

Она вспоминает слова отца, который любил повторять: «Не жалей солдат, вернувшихся с битв. Жалость – это когда ты смотришь на человека сверху вниз. А они заслуживают, чтобы на них смотрели вверх».

И вот сейчас, стоя напротив Алехандро, она впервые за долгое время чувствует эту фразу кожей.

Он говорит тихо, почти шепотом, так что слова будто падают между ними мягкими, тяжелыми каплями:

– Мне иногда кажется, что все это внутри никогда не исчезнет. Что я все еще… наполовину там.

Тея делает шаг ближе – небольшой, но заметный. Рискует.

– Но вы же здесь, – произносит она очень мягко. – Сейчас.

Прежде Тея утешала только отца. Тот тоже был военным и принимал решения, от которых зависела жизнь других людей. Он не рассказывал о времени, когда был простым офицером – Тея запомнила только, что отец побывал в нескольких горячих точках, прежде чем стал капитаном корпуса морской пехоты.

Сейчас она кладет ладонь на скрещенные руки Алехандро, впервые его касаясь. Даже не спрашивая разрешения – отца она никогда не спрашивала, научилась просто действовать, как подсказывает сердце, чтобы успокоить родного человека. Вот и теперь ее жест помогает. Алехандро чуть расслабляется, плечи опускаются ниже.

Он смотрит на Тею, словно проверяет, правда ли она так думает или просто пытается утешить. Но что ей врать и подстраиваться? В ее глазах – уверенность. Тихая, спокойная. Та, которая помогает вытащить человека с обрыва, не хватая, а подставляя ладонь.

Алехандро выдыхает чуть резче.

– Здесь… – повторяет он, будто примеряет слово на себя. – Да.

Он переводит взгляд на дерево во дворике, на оранжевую стену, на свет из окна кафе. Но через мгновение возвращает его к Тее.

– Может быть… вы – тоже часть этого «здесь», – тихо добавляет он, и в этих словах есть неуверенность, почти волнение, рожденное тем, что он непривычно открыт.

Тея чувствует, как тепло расправляет крылья у нее в груди.

– Я… не против, – отвечает она так же тихо, стараясь не спугнуть хрупкий момент.

Они стоят так, всего в двух шагах друг от друга. Тишина вокруг них не страшная, не тяжелая – наоборот, обволакивающая, мягкая, почти интимная.

– Спасибо, что рассказали, – тихо говорит она.

– Это странно, – он смотрит на нее внимательно, чуть настороженно, почти недоверчиво. – Говорить такое человеку, которого знаю всего… – он делает паузу, – недолго.

– Иногда люди понимают друг друга быстрее, чем время успевает пройти, – отвечает Тея. Потом морщится и добавляет: – Или, может, это судьба так странно распорядилась.

Она имеет в виду своего отца и свой опыт, но Алехандро, должно быть, слышит в ее словах намек и сам его принимает.

Бар «1810» – это четкие колонны, теплые лампы, мягкий свет, деревянные столы и полы. По стенам висят антикварные картины и старинные фотографии Керетаро, а легкая джазовая музыка наполняет воздух, не заглушая разговор. В боковых нишах стоят кожаные диваны, а барная стойка выложена темным деревом, за ней выставлены бутылки текилы, мескаля и других напитков: все говорит о том, что это бар с характером, местами почти как убежище.

Алехандро ведет Тею за деревянную дверь, и они проходят внутрь. Пахнет слегка копченым деревом, дольками лайма и сладким запахом агавы из коктейлей. Он заказывает два коктейля – нечто классическое, но с мексиканским оттенком:

– Para ella, una «Paloma». Para mí… un «Tequila sour», por favor.[30]

Когда Алехандро говорит по-испански, у него чуть меняется голос, становится мягче и глаже, что ли. Это неудивительно: испанский язык вообще довольно мягок, но слышать, как на нем говорит симпатичный тебе мужчина… Тея готова ударить себя по щекам, чтобы привести в чувство и не засматриваться на человека, которого знает от силы две недели. Надеясь, что Алехандро ничего не заметил, она делает вид, что изучает меню.

Они сидят за столиком в уголке – у окна, откуда видны блики фонарей на брусчатке улицы.

– Спасибо за приглашение, – говорит Тея, кладя руку на стол. – Мне приятно, что вы предложили это место.

– Я хотел, чтобы мы могли… – Алехандро на мгновение замолкает, вздыхает, растирая лоб, будто смущен, – поговорить спокойно, без суеты света и кофеен, – добавляет он. – Иногда мне кажется, что мне нужно пространство, где можно просто быть собой.

– Я думала, – кивает Тея, – вы для этого открыли кофейню.

Алехандро склоняет голову, потирает шею под воротником рубашки.

– Я думал, так оно и будет. Но на самом деле я там как… в убежище.

Он берет салфетку, разглаживает ее и добавляет, не глядя на Тею:

– Убежище – это не дом, señorita.

Тея кивает, снова чувствуя себя немножко болванкой.

– Да, понимаю, – она вдруг не знает, что добавить, открывает рот, и… ее вдруг прорывает: – Если это из-за Пабло, то вы его простите, он же не специально, и я просто, нам надо было вызвать…

Вся ее уверенность, которую она продемонстрировала у «Luz de Enero» днем, испаряется с чувством вины, накрывающим, точно электрическое одеяло с подогревом, которое в зимнюю мексиканскую ночь нужно примерно… никогда.

Алехандро поднимает глаза – медленно, будто выныривает из собственных мыслей, – и, прежде чем Тея успевает договорить, его ладонь ложится на ее руку. Тяжелая, теплая, неожиданно спокойная. Он делает это осторожно, но уверенно, словно знает, что ей сейчас нужно именно это – твердость, а не слова.

– Эй, – говорит он тихо, почти шепотом. – Тея. Слушайте меня.

Она замирает. Пальцы под его ладонью чуть дрожат, но он не убирает руки – наоборот, слегка сжимает ее кисть, приземляя, будто возвращая из собственных переживаний.

– Это не его вина, – произносит он, глядя ей прямо в глаза. – И не ваша.

Тея открывает рот – вдох, выдох, почти оправдание:

– Я просто подумала, что, может, это спровоцировало… что я должна была…

– Нет, – он мягко перебивает, и легкое поглаживание его большого пальца по ее руке заставляет ее замолчать. – Ничего вы не должны были.

Она чувствует, как горячая, плотная волна облегчения поднимается в груди. Его рука не давит – она держит. Успокаивает.

– Когда такое случается, – продолжает он ровно, – дело не в том, что произошло. Иногда достаточно звука. Или жеста. Мельчайшей детали. И вдруг… – он делает небольшой вдох, как будто осторожно пересекает невидимую линию, – ты уже не здесь.

Он не убирает руки. И Тея, сама того не замечая, расслабляет пальцы под его ладонью.

Она кивает, глотает свое беспокойство.

– Я… просто волновалась, – говорит она тише, чем собиралась.

– Я знаю, – он наклоняет голову, коротко, почти благодарно. – И именно это… – он выдыхает, – помогает вернуться.

К их столику подходит официант с коктейлями. «Палома» для сеньориты, текила сауэр для сеньора.

Пальцы Алехандро наконец разжимают ладонь Теи, и он тихо кладет свою руку обратно на стол, будто отпуская что-то вместе с ней. Некоторое время они молчат, оба слишком смущенные внезапной вспышкой эмоций.

– Иногда, – продолжает Алехандро, выпив глоток текилы, – нужно, чтобы рядом был кто-то, кто не боится того, что может увидеть. Кто не делает вид, что все нормально. Кто просто… остается.

Тея чувствует, как его слова проходят по ней легкой дрожью – не страшной, а той, что бывает, когда понимаешь, что тебе доверяют больше, чем ты рассчитывала.

Она осторожно подается вперед:

– Поэтому вы… пригласили меня?

Алехандро медленно, почти нерешительно кивает. Его глаза становятся теплее.

– Да, – он не прячет взгляд, – потому что с вами мне не нужно… притворяться, что я в порядке.

Тея улыбается – не ярко, не театрально, а мягко, почти по-домашнему.

– Ну… – она придвигается на диванчике чуть ближе к нему, – тогда я останусь.

Некоторое время они просто сидят молча. Атмосфера в баре кажется мягкой, почти бархатной: музыка играет негромко и обволакивающе, разговоры за соседними столиками превращаются в фон, а за окном брусчатка отливает янтарным светом фонарей.

Тея играет пальцем по краю бокала, будто собираясь с духом, и наконец говорит:

– Знаете… – Она не поднимает взгляд сразу. – Я… в каком-то смысле… привыкла к таким вещам.

Алехандро тихо переводит на нее взгляд. Не настороженно, а с вниманием, как будто он открывает дверь, ожидая, что за ней что-то важное.

Тея поднимает глаза.

– Мой отец… тоже военный. – Она делает короткую паузу, как будто проверяет, не перекрывает ли ей горло старое напряжение. – Он служил почти всю мою юность. А когда вернулся… – она слегка пожимает плечами, – то стал… другим. С последней своей миссии он вернулся, когда мне было девятнадцать. И вот уже пять лет мы с ним живем… по-новому.

Алехандро молчит, но его лицо смягчается – будто слова Теи ложатся на какое-то знакомое место в душе.

– ПТСР[31]? – спрашивает он осторожно, почти неслышно.

– Да, – она улыбается, но улыбка выходит чуть печальной. – Я долго живу рядом с этим. Срывами, ночными криками, длинными паузами за столом. С тем, как он вздрагивает от хлопков дверей… или как замолкает, когда пытается объяснить, что с ним происходит.

Она качает головой:

– Когда я была ребенком, то думала, что если буду вести себя достаточно тихо… или достаточно хорошо, то все станет проще. Но теперь понимаю: это было просто… то, что он нес с собой. И, вероятно, будет нести всю жизнь.

Алехандро опускает взгляд на стол – не потому, что избегает Тею, а потому, что понимает: она видит слишком хорошо, что с ним происходит, по микродвижениям его лица.

– И вы… – он поднимает взгляд, – не боитесь?

Тея на секунду задерживает дыхание. И потом качает головой.

– Нет. Не боюсь, – она говорит это спокойно, уверенно. – Это не… чудовище под кроватью. Это просто часть человека. Иногда тяжелая, иногда непредсказуемая… но часть.

Она смотрит ему прямо в глаза.

– Я знаю, как это выглядит. Как это звучит. Я знаю, что нужно не давить. Дать пространство. И я знаю, что это не делает человека слабым. Но порой, – она хмыкает, кривая губ выходит печальной, – я теряюсь, потому что у меня в руках будто связка ключиков, и я просто не могу подобрать нужный к человеку передо мной. Как, например, к вам.

Алехандро слушает ее с таким вниманием, будто каждое слово – это то, что он давно хотел услышать, но не смел надеяться. Его губы чуть вздрагивают – не в улыбке, а в выражении какой-то тихой, беззвучной благодарности.

– Вы… – он сглатывает, – вы говорите это так… будто понимаете лучше, чем многие.

– Возможно, – Тея наклоняет голову. – Но еще… – она делает маленькую паузу, – я вижу, что вы пытаетесь. Что вы не закрываетесь, не прячетесь. Вы… боретесь за нормальность. Папа… иногда сдавался.

Алехандро едва заметно морщится, словно реагируя не на ее слова, а на память, больную и острую, как порез стеклом. Он смотрит на свои руки, лежащие на темном дереве стола, потом медленно поднимает взгляд – на нее.

– Я… тоже сдавался, – признается он неожиданно. Голос становится низким, ровным, как будто он говорит это впервые вслух. – Были дни, когда я… не хотел ни с кем разговаривать. Когда любое слово казалось шумом. Когда я закрывался в себе так глубоко, что… – он тихо выдыхает, – что сам себя не слышал.

Тея не двигается. Ее лицо – спокойное, принимающее.

– Но сегодня, – продолжает он, – я не хочу закрываться. Не перед вами.

Он произносит это почти шепотом, но в этих словах больше откровенности, чем в любом крике.

Тея мягко улыбается.

– Значит, я все-таки нашла хоть один ключик, – говорит она.

Алехандро качает головой – скорее, пораженно.

– Вы не понимаете… – он опирается локтем о стол и наклоняется чуть ближе, так что между ними остается меньше пространства. Его тень мягко падает на ее руку, но он не касается ее. Пока. – Для меня… сказать это кому-то… – он качает головой, – это как выйти из укрытия без брони.

Тея едва слышно втягивает воздух. Ее пальцы, все это время лежащие на столе, движутся на миллиметр ближе к нему – несмело, будто спрашивая разрешения.

– Но вы вышли, – тихо отвечает она. – Значит, что-то… или кто-то… стоит того.

Он смотрит на нее с неожиданной прямотой, без защиты.

– Стоит, – произносит он просто.

Тея чувствует, как тепло от этих слов поднимается к горлу, к щекам, будто внутри что-то раскрывается. Не ярко, не стремительно, а мягко – как огонек свечи.

Алехандро замечает ее легкое смущение. Его голос становится почти неуверенным, что для него кажется невозможным.

– Тея… – он произносит ее имя так, будто пробует его на вкус, – когда вы рядом… мне легче.

Она закрывает глаза на короткий миг.

– Я рада, – говорит она.

Он смотрит на нее так, будто хочет сказать что-то еще – важнее, глубже, – но вместо этого медленно кладет свою ладонь поверх ее. На этот раз не чтобы остановить, а чтобы соединить.

Когда они покидают бар «1810», улица уже пустеет: фонари мягко освещают дорогу, их теплый оранжевый свет отражается в окнах старинных домов. Легкий ветерок гонит прохладу по щекам, но Тея чувствует себя удивительно спокойно, даже уютно рядом с ним.

Алехандро идет рядом, чуть позади, но сразу реагирует, когда Тея спотыкается на неровной плитке. Он мягко берет ее за локоть, удерживая равновесие. Его ладонь теплая, уверенная, и Тея ощущает, что все здесь – каждый шаг, каждый взгляд – продумано.

– Спасибо, что остались со мной, – тихо произносит он, когда они проходят мимо оранжевых стен колониальных домов.

– Спасибо вам, что пригласили, – отвечает она. – Я редко чувствую себя так… спокойно с кем-то сразу.

Он улыбается чуть криво, но искренне. Потом делает паузу, словно проверяет, правильно ли будет остановиться. Перед тем как Тея поднимается на несколько ступенек к своей двери, он сжимает ее руку.

– Мы пришли? – спрашивает он.

– Да. Здесь, – она кивает.

Они стоят у входа в двухэтажный дом, где Тея снимает квартирку, и улица кажется пустой специально для них: тишина, мягкий свет фонаря, легкий запах цветущих растений с соседнего двора.

Алехандро наклоняется чуть ближе, его взгляд – прямой и открытый, и Тея ощущает, как внутри что-то тихо дрожит. Сейчас она может смотреть ему прямо в лицо, и он, должно быть, специально выбрал этот момент…

– Тея… – его голос тихий, напряженный, почти осторожный, – спасибо, что вы… были сегодня рядом.

Она улыбается, дыхание учащается.

– Я рада, что была.

Он делает еще один шаг ближе. Их руки все еще соприкасаются, и он наклоняется медленно, давая ей время понять, что происходит. Ее глаза встречают его, и в этом взгляде – без слов, без торопливости – возникает понимание.

И тогда, почти незаметно, он касается ее губ своими. Поцелуй легкий, мягкий, осторожный, но – настоящий. Сначала она чуть замирает, но потом отвечает ему, и мир вокруг словно растворяется: фонари, ветер, пустая улица – остаются только они и это мгновение. Тея чувствует, что его щетина колет ей щеки, что в его дыхании смешались алкоголь и табак, что весь он, несмотря на значительный рост, значительную силу и значительное прошлое, под ее руками делается как будто мягким.

Алехандро вообще мягкий и робкий. Будто в теле медведя сидит олененок.

Он отходит на сантиметр, не спеша, упирается своим лбом в ее. Его дыхание теплое, взгляд мягкий.

– Хорошо, что вы здесь, – шепчет он.

– И вы здесь, – отвечает она, и впервые за долгое время внутри нее возникает ощущение, что все будет… немного проще.

Они стоят так еще несколько секунд, просто глядя друг другу в глаза, пока тишина города обнимает их. И только потом Алехандро отпускает ее руку, но делает это так, словно возвращает к жизни, не отпуская совсем.

Тея просыпается с легкой улыбкой – воспоминания о вчерашнем вечере будто еще теплятся в груди. Поцелуй на углу улицы, его теплая ладонь на ее руке, тихая уверенность в его голосе… Все это крутится в голове, будто сон, из которого не хочется выходить.

Она заваривает кофе и садится у окна, двигая прочь многочисленные чашки с остывшим чаем, которые толпятся тут который день. Тея зачитывает сообщение от Мэри, раздумывая, говорить ли ей про Алехандро сейчас или рассказать позже, когда они определятся с тем, что, ну, что между ними?..

Звонит отец. Тея считает до трех, успокаивая сердце, прежде чем принять звонок:

– ¡Hola, papá![32] – Тея машет в экран смартфона, пока отец возится с собственной камерой, пытаясь ее приструнить. Он ворчит, отвечает не сразу.

– По-английски, пожалуйста, дочь. Я тебе не Антонио Бандерас…

– А жаль! – смеется Тея. Отец выглядит бодрым и вполне себе спокойным. Раздражается на холод, ругается на соседей – Тея к такому его поведению привыкла.

Прямо посреди разговора ее телефон вибрирует от входящего сообщения – на экране высвечивается имя Алехандро и начало СМС – он пишет ей по-испански. Как сказать человеку, что на испанском Тея знает только ругательства и, ну, пару слов любви, употреблять которые пока рано?..

– Где вчера была? Опять в своей любимой кофейне?

И не только… Но отцу пока рано об этом знать.

– Ну, да, – пожимает плечами Тея. – Она мне нравится.

И владелец нравится.

– Ой, хозяина зовут Алехандро, па, я никак не могу перестать петь песню…

Пока Тея, смеясь, напевает хит Гаги, отец вдруг морщится.

– Эх, – говорит он, – был у меня в экспедиционном подразделении отряд из испанцев. Там тоже был свой Алехандро-Алехандро. Ребята называли его Ястреб. Здоровый был пацан, молодой совсем. Как же там его фамилия… Агилар, кажется.

– Ого… – Тея слегка нахмуривается, не связывая это ни с кем знакомым. – Ну и что с того?

Отец улыбается, будто может предвидеть ее мысль.

– Да ничего особенного, – говорит он, засовывая руки в карманы. – Просто показывал ему твои фотографии с выпускного. Он парень молодой был еще, а ты там – с косичками, с книгой в руках. Брекеты еще не сняла… Он смеялся и называл тебя маленькой бандиткой.

– Папа! – восклицает она. – Молодые люди, фотки… ничего необычного, да? Нельзя такое показывать солдатам своим!

– Ай, оставь, – издевается отец. – Это в прошлом. Тебя теперь и не узнает никто, из утенка в красотку выросла.

Тея прощается с папой и открывает сообщение от Алехандро.

«Buenos días, Teya. ¿Te gustaría acompañarme esta noche? Hay un lugar especial que quiero mostrarte».

Словно услышав внутреннее негодование Теи, от него прилетает другое сообщение, уже с переводом:

«Добрый день, Тея. Хочешь присоединиться ко мне сегодня вечером? Я хочу показать тебе одно особенное место».

Тея улыбается, слегка краснея. «Что еще за особенное место…» – думает она, ощущая, как сердце начинает биться чуть быстрее. Она набирает ответ, воспользовавшись переводчиком:

«Claro, me encantaría!»

И тут же добавляет по-английски, копируя его:

«Конечно, с удовольствием!»

Весь день для нее тянется медленно: лекции в университете, студенты, письма, проверка тетрадей, но мысли все время возвращаются к Алехандро. К его тихому голосу, прямому взгляду, к его руке, которая вчера держала ее ладонь.

К вечеру, когда солнце уже садится за колониальные крыши, они встречаются на углу ее улицы. Алехандро выглядит… официальнее. Респектабельнее. Костюмные брюки, белоснежная рубашка, расстегнутая на две верхние пуговицы. Вау. Он встречает Тею с легкой улыбкой, сигарета зажата между пальцев, хотя он почти сразу ее тушит, заметив ее взгляд.

– Тея, – тихо произносит он, протягивая руку, – прекрасно выглядишь.

На Тее – платье ниже колена, темно-синее, цвета глубокой ночи, на тонких бретельках. Она вдруг смущается, хотя специально наряжалась.

– Благодарю, – отвечает она, осторожно беря его ладонь. Сердце будто подпрыгивает, и тепло от его прикосновения тут же разливается по телу.

Они идут по узким улочкам Керетаро, где фонари мягко освещают брусчатку, а воздух пахнет свежей прохладой и чуть сладковатым запахом жареного какао с ближайшей площади. Алехандро ведет ее по привычным маршрутам города, но выбирает тихие переулки, останавливаясь, чтобы показать маленькие детали, которые обычно ускользают от глаз туристов: старые двери с коваными ручками, витиеватые балконные решетки, узкие лестницы, ведущие к крытым террасам.

– Этот город… – говорит он, глядя на разноцветные фасады, – кажется спокойным, но каждый уголок хранит свою историю.

– Мне кажется, он красивее, когда его показывают с таким вниманием, – улыбается Тея, ловя каждый звук его голоса, каждое движение рук.

Они останавливаются на площади с фонтаном, где играют дети, а старики кормят голубей. Он указывает на старый дом с облупившейся краской:

– Здесь жил один художник, который рисовал Керетаро до реставрации. Любил детали…

Алехандро не успевает закончить фразу, когда их прерывают, – звучный голос кричит поперек площади, на которой они остановились:

– Агилар! Эй, Ястреб!

Ястреб?.. Тея даже вздрагивает – не думала, что услышит это прозвище второй раз за день. Она оборачивается вместе с Алехандро – к ним спешит одетый в цветастую рубашку мужчина с оливковой кожей и длинными кудрявыми волосами, достающими ему до плеч. Он широко улыбается белоснежными зубами, хлопает Алехандро по плечу.

– Oh, no estás solo[33], – говорит он, едва завидев Тею. И тут же его лицо меняется: глаза распахиваются, рот принимает форму буквы «О». Красноречиво. – ¡Oye, es la misma chica!

Хоть Тея и понимает испанский через слово, контекст она уловила. И она не глупая. «Эй, это же та самая девушка!»

Тея замерла на месте, словно сердце выскочило из груди.

Алехандро медленно поворачивается к мужчине, взгляд напряженный. Он делает шаг вперед, голос тихий, ровный, но в нем слышна знакомая стальная твердость:

– Sí[34].

Тея словно ловит дыхание – это тихое «sí» рушит все ее предыдущие сомнения. Сердце бьется так, будто хочет вырваться наружу. Тея щурится, вспыхивает. И почему она решила, что теперь у нее все сложится и будет просто?..

– Эй, Ястреб, – зовет она резким голосом, – а тебе никогда не хотелось назвать меня маленькой бандиткой?

Алехандро все понимает без подсказок, тянется к ней, успевая схватить за руку до того, как Тея позорно сбежит.

Тея чувствует, как внутри все меняется: раздражение, легкий страх, отчего-то стыд – все смешалось в один клубок эмоций. Ее взгляд встречается с глазами Алехандро, и на мгновение между ними разбухает молчание, полное тихого понимания.

Алехандро глубоко вздыхает, сжимая ее руку в своей ладони.

– Тея, прости. Как бы я тебе сознался? – Он откашливается, меняя тон голоса: – ¡Hola, señorita Amidala, я знал вашего отца, не хотите ли со мной выпить?

– Слушай, у тебя была масса возможностей, – сердится Тея, но руки от него не отнимает. Как будто попалась в ловушку и уже поздно что-то менять.

– Была, знаю. Но ты и сама видела, я не особо… – Он умолкает, подбирая слова, потом оборачивается на своего приятеля – словно бы в поисках его поддержки. Тот вскидывает руки и уходит куда-то в сторону. Алехандро выдыхает и возвращает внимание к Тее. – Я не очень-то хорошо открываюсь людям.

– Со мной у тебя получилось, мог и дальше так же продолжить… – вспыхивает Тея снова, но уже слабее, будто просто не хочет сдаваться.

– Ага, и ты бы очень быстро меня отшила.

– Да откуда тебе знать? Я вообще не такая, я…

Алехандро вдруг ругается сквозь зубы и притягивает Тею к себе. Она думает, он ее поцелует, и даже закрывает глаза – вот же слабачка! – но вместо этого он прижимает Тею к груди, обхватывает руками и не дает выпутаться. И договаривает:

– Прости, да, я виноват. Но я не мог набраться смелости, чтобы сказать, что я тебя знал и знал твоего отца, но все в прошлом, да и я уже не тот мальчишка, что раньше. Но сама подумай, что бы я тебе сказал?

– Не знаю, – ворчит Тея ему куда-то в грудь. – Что ты копируешь Зака Эфрона в «Счастливчике»[35] или типа того.

Такого фильма Алехандро не знает, и это заставляет его отодвинуть лицо Теи от себя, чтобы посмотреть в него с удивлением:

– Я не… что, прости, что?

Тея вздыхает. Ладно, это временное замешательство как-то поубавило ее пыл, ругаться ей больше не хочется.

– Неважно, – говорит она, отвечая на все вопросы сразу.

И думает: ну, может, у нее такая судьба, ну, не зря же ноги привели ее в «Январский свет» в конце января.

– Скажи, ты же кофейню свою отстроил не специально ради того, чтобы меня в нее заманить? – уточняет она у Алехандро. Тот, вопреки ожиданиям Теи, хмурится.

– Ну…

– Эй!

– Прости, это шутка. Нет, конечно же, нет. Ты сама туда пришла, – он вдруг опускает взгляд на их все еще сплетенные руки. – Я обрадовался, как мальчишка, когда узнал в тебе дочь капитана.

Тея краснеет. Хватит, хватит краснеть! Она все еще злится! Злится же?

– Сам будешь с моим отцом разговаривать, – бурчит она, снова утыкаясь в грудь Алехандро носом. От него приятно пахнет. И он теплый. И… Ай, ладно.

Ну не портить же им приближающийся День святого Валентина?

А потом Тея свозит Алехандро «Ястреба» Агилара на ковер к отцу. И посмотрит, как тот будет выкручиваться…

– Тебе просто нужно потрахаться.

Я давлюсь куском курицы, начиная кашлять на всю кухню офиса, в которой тут же воцаряется идеальная тишина. Ну конечно же! Закон подлости никогда меня не подводил.

– Оля… – шиплю, хватаясь за вилку так, словно это орудие для пыток. – Заткнись.

– Господи, ну как маленькая… Что такого-то?!

Моя подруга – теперь уже бывшая – протягивает мне бутылку воды и салфетку, цокая так, будто не она причина моего внезапно ушедшего аппетита.

– Замолкни, – повторно рычу, закрывая контейнер с обедом, который теперь вызывает только тошноту. – Давай продолжим разговор хотя бы в кабинете.

– Плохое настроение, прыщи, повышенный аппетит – тебе нужен секс, все просто. Зачем ходить вокруг да около? Я говорю очевидные вещи, которые ты почему-то отрицаешь!

Я слышу, как начальник моего отдела хмыкает за соседним столом, а престарелые змеи из бухгалтерии начинают перешептываться, бросая на нас косые взгляды. Отлично, просто чудесно! Теперь я стану их мишенью номер один, а они и без этого меня недолюбливают. Роняю голову на руки, ощущая, как сильно горят щеки и шея, а Оля и не собирается прикрывать рот, продолжая рассуждать о важности гормонов, оргазмов, пестиков и тычинок. Не дожидаясь конца этого позорного урока биологии, я встаю, хватаю свой контейнер и воду и громко цокаю каблуками в сторону выхода из нашей кухни-столовой. Колени дрожат от неловкости, ладони потеют, но я смотрю только вперед, делая вид, что мне совершенно плевать на смешки, взгляды и чертову Баринову, которая срывается за мной, громко желая айтишникам приятного аппетита.

– Какая же ты суч…

– Слушай, тут всем не тринадцать лет, – прерывает она меня, тут же хватая за локоть. Ее тактильность иногда очень бесит. – Все люди взрослые, занимаются сексом, – она кивает своим мыслям, дожевывая то, что не успела, – в отличие от тебя!

А ведь дело даже не в том, что мы обсуждали мою половую жизнь – ее полное отсутствие, – я просто терпеть не могу быть в центре внимания. Полная тишина, придирчивые взгляды людей доводят меня до обморока с самой школы. Я абсолютно точно не лидер и не создана для публичных выступлений, напротив, предпочитаю сливаться со стулом где-то в конце помещения, избегая любых разговоров. И в нашей компании с моего первого рабочего дня я предпочитала молчать и никому не рассказывать о себе лишние подробности, чтобы избежать вопросов, разговоров и всего прочего. Оля стала исключением – о, с ней просто невозможно занимать позицию серой мышки, особенно когда мы сидим в одном кабинете пять дней в неделю.

– Ты понимаешь, что теперь они все будут обсуждать то, что Яна Миронова из отдела снабжения чертова монашка!

Мы заходим в наш кабинет, я тут же включаю чайник и открываю окно с видом на проезжую часть, от которой вечно исходит шум и летит пыль, отчего наш подоконник уже принял сероватый оттенок.

– Успокойся, а? Это всего на пару дней, завтра зарплата, они быстро переключатся на тему денег, – Оля отмахивается, начиная заваривать кофе, а я грузно опускаюсь на стул, громко выдыхая. Пиджак слетает с моих плеч из-за удушливой паники и резкого жара, а длинные каштановые волосы я собираю в неряшливый пучок, закрепляя его ручкой, чтобы ощутить прохладу хотя бы на шее.

Оля снова начинает бубнить и пищать о том, что я совсем не берегу свое женское здоровье и вообще живу в дне сурка, следуя маршруту «работа – дом». Я молча слушаю эту лекцию, кусая губы изнутри, совершенно не понимая, почему она отчитывает меня, двадцатитрехлетнюю взрослую девушку.

– Слушай, я хожу еще в спортзал, – оправдываюсь, оценивая свой новый маникюр. – На выходных ужинаю с подругой… И по магазинам хожу! У меня достаточно разнообразная жизнь.

– Окей, когда последний раз в твоей разнообразной жизни присутствовал мужчина? – Я набираю воздух, чтобы отстреливаться от ее агрессивных нападок, пока Оля ставит передо мной кофе и тарелку с конфетами, но у подруги явно другие планы. – Присутствовал, Яна, а не просто был рядом, пока ты оплачивала кофе или ужин. Кстати, когда за тебя вообще платили последний раз?

Никогда, вашу мать, ни-ког-да! Крайний близкий контакт с парнем закончился тем, что я уехала домой голодная, замерзшая и злая – мы встретились на первое свидание, но это был полный провал. Сама прогулка, возможно, прошла и хорошо, но вот неловкая пауза перед оплатой в кофейне, а потом мерзкие попытки потрогать меня за задницу и увезти к себе домой закончились тем, что я просто сбежала. Отошла позвонить, а сама села в такси и уехала по-английски. И этот ужас, между прочим, был год назад.

С того раза я удалила анкету со всех сайтов знакомств и всерьез начала заниматься только своей жизнью, даже не позволяя себе думать о том, что в моем доме отсутствует ваза для цветов. Я не ставлю крест на всем мужском роде, никогда не исключаю, что могу с кем-то познакомиться, втайне даже желаю, чтобы кто-то подошел ко мне на улице и попросил номер телефона, но… Мне трудно понравиться. Планку стандартов очень сильно завысил парень, который впоследствии растоптал и уничтожил мое сердце. Это были мои первые – и единственные – отношения, которые начались и закончились в одиннадцатом классе. Хотя даже отношениями это не назвать. Так, подростковая симпатия, но…

Неважно. Это уже закончилось. И прошло шесть лет. Я отпустила. Наверное.

– Просто я сложная, понимаешь? – говорю, играясь с фантиком от конфеты.

– Бизнесвумен, снежная королева, которая занята только работой?

– Нет, я хочу любви, очень хочу, но как будто не могу это чувствовать. Как объяснить… Ну, я как будто испорченная? Хочу дарить заботу, любовь, хочу поддерживать, но это никогда никому не нужно. Все мои попытки общения с парнями заканчивались тем, что они не хотели отношений. Догадываюсь, что отношений они не хотели именно со мной, – усмехаюсь, поднимая глаза на ошеломленную Олю, которая громко отхлебывает кофе. – Со мной даже никто никогда не знакомился. В барах или кафе всегда подходили к подругам, а не ко мне. Я как будто сломленная, а может, просто недостаточно кр…

– Замолчи сейчас же, блин! Ты высокая, красивая шатенка с большими карими глазами и просто невероятной фигурой! Работаешь, занимаешься собой, у тебя замечательная семья и искренние друзья. Да у тебя есть все! Воспитание, образование, интеллект. В чем ты сломлена?!

В чертовом сердце, которое все еще принадлежит мальчику с зелеными глазами, который перед выпускным вечером признался мне в любви, а после сказал, что мы не можем быть вместе, и поцеловался с какой-то девушкой на моих глазах.

Мы откровенничали с Олей до конца рабочего дня, игнорируя все письма и звонки, на всякий случай закрыв дверь кабинета на ключ. Не хватало только бутылки вина и грустной музыки на фоне, чтобы все точно напоминало исповедь глубоко несчастных женщин. И, в теории, после такой психотерапии мне должно было стать легче, ведь я получила сотню комплиментов, парочку подзатыльников и уверенный вердикт о том, что со мной все хорошо, а вот в мужчинах как раз таки не очень, но… Мне стало только хуже.

Даже мысленно я не позволяю себе заострять внимание на романтической составляющей моей жизни, чтобы не упасть в яму отчаяния и не словить психоз. Это действительно огромная рана, которая никак не может зажить. Я чувствую глубинную пустоту в сердце и никак не могу понять, чем же мне ее закрыть. Я пыталась крутить интрижки без обязательств, но это абсолютно не мой формат, потому что я хочу, чтобы все было по-настоящему. И я привязывалась к партнеру, начинала строить планы на будущее, ревновать и в целом вести себя так, будто мы вот-вот вступим в отношения, но это только отпугивало мужчин, ведь им не нужна была никакая ответственность. А я хочу чувствовать себя желанной не только на уровне тела, хочу, чтобы партнер интересовался тем, что внутри: о чем я думаю, какие у меня цели и мечты, пообедала ли я, тепло ли одета? Но, к сожалению, недоухажеров интересовал только цвет моих трусов и достаточно ли у меня хорошее настроение для вечернего секса.

Фу, это звучит так жалко, что мне хочется хорошенько помыться, а потом крепко обнять саму себя.

С этими мыслями я пробираюсь к выходу сквозь толпу в автобусе, намеренно выпрыгивая на две остановки раньше нужной, и иду в спортивный зал, промаргивая внезапно накатившиеся слезы. Я привыкла глушить эмоции, особенно негативные, чтобы пускать их в нужное русло. Зачем плакать, если можно делать красивое тело, верно? Правда, для кого я так усердно стараюсь, пока непонятно. Кажется, будто я не буду нужна никому в любом весе и с любыми формами.

Мое сердце колотится под ритм музыки в ушах, пока я, стиснув зубы, делаю уже четвертый подход на ноги. Пот стекает по лбу, спине и даже ногам, но я продолжаю выжимать из себя все соки, надеясь физической болью заглушить душевную. Кстати, помогает, потому что я думаю о том, как бы меня не придавило штангой, а не о том, что я никому не нужна.

Пью воду, чувствуя, как дрожат ноги и вибрируют ягодицы, а огромная футболка облепливает мою талию из-за пота. В шесть вечера вторника тренажерный зал похож на огромный муравейник, где мы все вместе таскаем тяжелые блины, рычим, пыхтим и практически плачем от усердия и боли.

Я знаю, что половина людей здесь пашет по той же причине, что и я, просто не могу это доказать.

Вытирая полотенцем лицо, я иду в зону для рук, которую, как правило, занимают только мужчины. Видимо, они хотят, чтобы их бицепсы были размером с голову, иначе я не понимаю, почему эта половина населения так усердно поднимает по семьдесят килограмм одной рукой, но совершенно игнорирует ноги.

Мне никогда не доставляло труда заговорить с кем-то и выйти на контакт: как правило, улыбка и вежливое общение топят сердца всех людей. А если огромному мужчине улыбается миниатюрная девушка, то они готовы на все, даже в ущерб себе. Но именно сегодня, в таком подавленном и отстраненном состоянии, у меня нет желания общаться ни с кем. Напротив, хочется сесть на задницу прямо в центре зала и громко кричать, чтобы люди разбежались и оставили меня в тишине хотя бы на пару минут. Слезы накатываются только от мысли, что нужно заговорить с кем-то, поэтому я снова кусаю щеки изнутри, а потом пью воду, которая и так в меня не лезет. Истерический, рваный вдох пронизывает грудь изнутри, но я глушу в себе панику и приступ тревожности, чтобы не рассыпаться в центре спортивного зала, в котором отчетливо пахнет потом и смесью дезодорантов. Дрожащей рукой я снимаю с себя наушники, потому что басы сейчас вызывают внутри тревожность, словно шаманы на древнем ритуале, а я и без того нахожусь на краю панической атаки.

– Извините, вам долго еще? – спрашиваю у парня в черной обтягивающей кофте, который нагружает гриф, покачивая головой своим мыслям. Не могу не отметить его широкую спину и мощные плечи, а еще короткостриженые темные волосы – моя любимая прическа…

– Можем делать по очереди, я как раз только начинаю подход.

Парень встает в полный рост, возвышаясь надо мной на целую голову, что не может не влиять на женское несчастное нутро, а затем поворачивается ко мне с легкой ухмылкой, которую я не спутаю ни с одной улыбкой этого мира.

Твою мать…

Шум и писк в ушах становятся настолько громкими, что я не слышу легкую мелодию из колонок и посторонние звуки толпы, а сердце болезненно бьется о ребра, словно раненая птица, которая хочет покинуть клетку. Я чувствую, как расширились мои глаза, а во рту мгновенно пересохло. Волосы еще сильнее прилипли к вискам, а футболка на спине слилась с кожей, потому что я вспотела еще сильнее. Тысячи воспоминаний, болезненных и приятных, бегут перед глазами, словно титры, а чувства, радость и невероятная душевная боль не успевают сменять друг друга, посылая онемение в кончики пальцев. Ноги кажутся такими тяжелыми и дрожащими, что мне становится больно держать их прямыми. Это похоже на последние мгновения перед смертью: именно так, кажется, прямо сейчас я и умру.

– Яна? – тихо, с небольшим надрывом, шепчет тот, кто непосредственно виноват в моем сегодняшнем состоянии. – Да ладно…

На его лице тут же появляется неуверенная, но искренняя улыбка, а я не могу сказать ни единого слова, потому что в голове пустота и колючие, холодные мурашки, которые бегут прямо по моему мозгу, парализуя его. Саша оглядывает меня с ног до головы, его рот слегка приоткрывается, а я медленно умираю на его глазах… Снова. Как в тот самый вечер, когда его губы опускались на губы нашей одноклассницы прямо на берегу реки, с которого мы встречали рассвет.

– Подож… Куда ты?

Я разворачиваюсь и быстро иду в сторону раздевалок, ощущая, как волна истерики норовит выйти из берегов и накрыть меня с головой. Слезы уже бегут по щекам, а уголки губ ползут вниз, пока я пробираюсь сквозь тренеров в узкий коридор. Фиолетовые стены плывут, все пространство кажется каким-то нереальным, испорченным, а я – слишком маленькой и жалкой дурой. Самой настоящей дурой, которая никак не может обуздать собственные эмоции. И ведь в них виноват не Саша, в них виновата только я – именно я позволяю себе бегство в истерике, а ведь могла бы просто узнать о его делах и спокойно закончить тренировку, уйдя в другой конец зала.

– Яна, – Саша хватает меня за руку, разворачивая к себе. Его карие глаза бегают по моему лицу, а большой палец мягко поглаживает запястье в успокаивающей манере, словно ему не плевать на мою истерику. – Ты в порядке?

Удивительно, что даже спустя столько лет его прикосновения остаются для меня лучшим обезболивающим средством. Это даже как-то ненормально, ведь сейчас я ощущаю только его кожу и вижу только его глаза, а все мое нутро так истосковалось именно по этому парню, что мне хочется закрыть глаза и мурлыкать, как довольная кошка.

Я смотрю на его точеное лицо, подмечая, что он окончательно потерял свои детские черты и возмужал, став по-настоящему красивым парнем.

Мужчиной.

Моим героем, который оказался преступником.

– Отвали от меня, – шепчу с надрывом, вырывая руку из его мягкой хватки. – Уйди отсюда!

– Я не могу оставить тебя в таком состоянии, – твердо и уверенно отвечает Саша, чьи слова бьют меня наотмашь.

– Ну когда-то же смог!

Всхлип вырывается из меня, пока я пытаюсь сориентироваться в пространстве и найти женскую раздевалку, куда залетаю с такой скоростью, что можно подумать, будто я сбегаю от огня, – в целом так и есть, мой личный пожар, который снова испепелил меня дотла. Я сразу же забегаю в туалет, закрываю дверь и прикладываюсь затылком к дереву, наконец позволяя себе выдохнуть и от души начать рыдать.

Рыдать так, что сводит зубы, немеют пальцы, а все лицо мгновенно становится влажным. Беззвучно орать от боли, которую невозможно описать словами и вылечить у врача.

Поворачиваю голову к зеркалу, и мне становится так горько от отражения, что хочется плюнуть себе же в лицо. Я включаю холодную воду, подставляя под нее разгоряченные ладони, и начинаю глубоко вдыхать воздух, задерживая дыхание, а затем выдыхать, снова задерживая его. Пытаюсь вспомнить все техники для внутреннего успокоения, которые только существуют, но они, кажется, не способны удержать то, что я прятала глубоко внутри себя несколько лет.

– Господи, помоги мне… – шепчу, начиная умывать лицо обжигающе ледяной водой, не заботясь о слое тонального крема и туши, которую еще не смыло слезами.

Почему-то после импровизированной молитвы реально становится легче, отчего я опускаюсь на пол, снова прикладываясь головой о стену. Хочется закрыть глаза и уснуть хотя бы минут на двадцать, чтобы перезагрузиться и дать себе немного времени на туманное восстановление. Силы покидают тело, адреналин отпускает, а нервные клетки отправляются на кладбище, оставляя после себя пустоту.

– Ты хоть на обед ходил?

Я резко поднимаю голову и встречаюсь с недовольным взглядом Андрея, который стоит в дверях моего кабинета, сложив руки на груди. Он слегка приподнимает бровь, а затем вытаскивает сигарету из-за уха, слегка кивая головой – наш зов на перекур. Я провожу рукой по волосам и лицу и иду за ним, хотя не курю и никогда не делал этого. Все понимают, что во внутреннем дворе нашего офиса я попросту стою и ничего не делаю минут десять, перезагружаясь и настраиваясь на дальнейшую работу.

– Меня тошнит от одного только намека на еду, воду и всего того, что нам типа необходимо. Я спал сегодня полтора часа, потом тупо пялился в стену, – говорю на выдохе так тяжело, словно рассказываю священнику о своих грехах.

– Чую, скоро я тебя сдам санитарам.

Как будто мне это сейчас реально необходимо, потому что из-за такого состояния за весь день я не сделал ничего – прочитал два листа документов, и то ни хрена не запомнил, просто бездумно прыгал взглядом по буквам и цифрам. Во всем виновата вчерашняя встреча с Яной Мироновой, которая одним своим видом отправила меня в транс под названием «первая несчастная любовь». И самое гадкое, что несчастной эту самую любовь сделал я.

Мы были одноклассниками все одиннадцать лет школы, но по-настоящему разглядел Яну я только в выпускном году обучения, первого сентября, когда она была ведущей линейки с очаровательным белым атласным бантиком на длинных каштановых волосах. Помню, как стоял и пялился на нее, не обращая внимания на комментарии моих друзей и смех вокруг, – кажется, я впервые отстоял линейку и реально слушал все эти речи. У нас закрутились отношения и все было классно – мы гуляли, целовались на переменах, ходили по школе за ручку на радость всем учителям, да и вообще были влюблены друг в друга без памяти. Все вокруг умилялись нашему союзу, а мы радостно принимали подшучивания про школьную любовь на всю жизнь. Постоянные переписки, цветы на праздники, мы даже устраивали ужины с нашими родителями, чтобы доказать и им, и себе, что мы взрослые влюбленные люди и хотим быть вместе всегда. Короче, все было как в сказке.

Это меня и погубило.

В какой-то момент я просто испугался, ведь не может все быть хорошо: жизнь всегда подкидывает испытания после белой полосы. И внутренне я стал готовиться к тому, что вот сейчас все станет плохо – я бредил этой мыслью, постоянно держал оборону и готовился к разрыву с Яной, хотя отчаянно этого не хотел. Я стал отдаляться от нее, чтобы конец был не таким болезненным: реже отвечал на сообщения, в школе предпочитал тусить с друзьями, а не с ней, а вечерние прогулки постоянно отменял из-за тренировок, занятости и прочей выдуманной херни. Яна пыталась со мной поговорить, находила меня везде, чтобы просто побыть рядом, но и ее терпению пришел конец: она стала обижаться, истерить и игнорировать меня. Внутренний голос шептал: «я знал, что именно так и будет», а я, сопливый семнадцатилетний парень, не понимал, что я и есть причина наших ссор. Я просто неосознанно создавал и принимал наши проблемы в отношениях, думая, что так и должно быть.

Наша влюбленная зима перешла в грустную весну, которая закончилась расставанием в начале лета. И я не нашел ничего лучше, чем бросить Яну на выпускном. А чтобы она начала ненавидеть меня еще сильнее, я поцеловался с одноклассницей, которая липла ко мне уже года три.

Просто идиот, господи, как можно было додуматься до такого!

Сейчас, вспоминая это, я краснею от стыда за собственные действия. Такой радостный и важный день был перечеркнут навсегда. Яна, в бордовом шелковом платье, на каблуках и с невероятно красивой прической и размазанной по щекам тушью, до сих пор стоит перед моими глазами. Она была такой красивой и радостной в этот день, а потом, на рассвете, она убегала на этих своих шпильках, прикрывая рот ладонью. А я сидел на берегу реки с бутылкой виски и не понимал, то ли я дебил, то ли сделал все правильно. Помню, как меня забирал отец, который даже не догадывался, почему пьяный сын ударил кулаком по стене, а не счастливый лег спать после того, как проводил беззаботную школьную юность.

А я оставил в своей юности девушку, которую боготворил и любил сильнее, чем самого себя.

– Ты такой загадочный сегодня, – говорит Андрей, как только курилка пустеет и мы остаемся вдвоем. – Александр Игоревич, ты с ума сошел? Или мы просрали очередной тендер?

Я тихо матерюсь, потирая переносицу, потому что рабочие вопросы нашей строительной компании прямо сейчас меня волнуют в последнюю очередь – ироничные мысли для заместителя начальника коммерческой службы.

– Миронову помнишь? – спрашиваю, ощущая жжение в груди. Мы с Андреем лучшие друзья с самой школы, поэтому он прекрасно помнит и Яну, и нашу историю, но я понятия не имею, как еще начать этот разговор.

А поговорить об этом мне физически необходимо, потому что какое-то неясное чувство разрывает мою грудь уже второй день, а еще дурманит голову.

– Янку? Конечно, помню, самая лучшая девочка школы, – довольно отвечает он, выкидывая в мусорное ведро окурок, а я почему-то так горжусь моей девочкой. Хотя школа давно кончилась, а она давно не моя. – А ты чего о ней заговорил? Былые времена не отпускают, герой-любовник?

– Да пошел ты, – я показываю ему средний палец, прикладываясь головой о бетонную стену. – Вчера в качалке встретился с ней, а она расплакалась и послала меня куда подальше. А я, по ходу, не забыл ее вообще. Как только увидел, сразу понял, что это моя ведьмочка, хотел поцеловать ее прямо там, а потом увезти в свое логово и никому не отдавать, прикинь? Еле сдержался, особенно когда она рыдать начала.

В горле першит, а на языке расцветает такой привкус разочарования в самом себе, что я чувствую себя чертовым Эдвардом из «Сумерек». Вся эта драма никогда меня не интересовала, а уж тем более быть главным героем этой трагедии – фу, тошно, я уже давно не сопливый идиот, который прячет голову в песок и убегает.

– Да ладно? А она разве не уехала в Москву учиться? – Я пожимаю плечами, даже не задумываясь о том, почему она снова в нашем родном городе. Естественно, я тоже слышал, что она поступила в столичный университет, чему я был очень рад. – Я бы тоже был не против с ней встретиться, да и с остальными… – Андрей поправляет свои светлые волосы и замирает, смотря на меня прищуренным взглядом. – Погоди, ты хочешь сказать, что все еще ее любишь?

– Ну не прямо люблю… Да твою мать! Люблю, конечно, я только ее и любил всю свою короткую жизнь! У меня после Яны отношений-то и не было, ты же знаешь: так, терлись рядом пару месяцев и расходились. Я даже имена всех этих девушек не помню, а вот то, что Миронова обожает плюшевые игрушки и мечтает увидеть китов, помню. Всегда помнил список ее желаний, который она мне сфоткала. Она вычеркивала зеленой ручкой те, которые исполнялись…

– Ой, ну романтик… – Я бью Андрея кулаком в плечо, на что он отвечает пинком, и мы начинаем нашу шуточную борьбу, которой пугаем весь офис стабильно раза по три на дню. – Ну так и что ты яйца мнешь, а? Тогда ты поступил как осел, но сейчас-то ты мужик. Вот и веди себя соответствующе: цветы в зубы и вперед падать в ее ноги. Слушай, а ноги у нее всегда были сексуа…

– Продолжи, и я тебе зубы выбью, – рычу, заходя обратно в офис. – Андрюх, да это бред все, ну! А вдруг у нее уже есть кто-то? Или я ей не уперся уже? Прошло больше пяти лет, мы уже совсем другие люди, ну на кой хрен ей мои цветы, а?

Я плюхаюсь в свое кресло, роняя голову в руки, и испускаю приглушенный рык раненого животного, ощущая то ли прилив сил и мотивации, то ли отчаяние из-за того, что я тупой. Просто безмозглый баран, который сам придумал причину, сам загнался, сам расстался и сам же страдаю.

Какой самостоятельный, тьфу!

– Не оплакивай как женщина то, что не смог удержать как мужчина, понял? – Андрей садится задницей на мой стол, слегка тыкая меня в затылок, как будто желая вбить в голову эту мысль. – Если бы ей было плевать, она бы не рыдала перед тобой, правильно?

– Правильно. Погоди, а вдруг она не из-за меня вообще рыдала? Может, просто плохое настроение было, а я под руку попался.

– И поэтому она тебя послала! Хватит тупить. Я думаю, шанс у тебя точно есть. Да и вообще, Ветров, давно ты ссыкуном стал? Вставай и делай, не получится, ну, значит, побухаем недельку, ты поплачешь на моем плече, а потом найдем тебе новую подружку.

– Да я даже адреса Янкиного не знаю! Явно не с родителями она живет же, – я понимаю, что как будто бы ищу причину, почему мне точно не стоит снова лезть к ней, да так и есть! Я просто боюсь, поэтому придумываю отмазки.

– Давно это проблемой стало? Дай мне десять минут – и на твоем столе будет лежать полное досье на Яну Миронову. Давай, давай, – Андрей хлопает в ладоши и идет к двери, вытаскивая из кармана брюк телефон. – Начинаем операцию по возвращению твоей первой любви. Ты пока думай, что будешь делать.

А я уже давно все придумал. Я исполню все ее желания из того детского списка.

Моя маленькая кухня еще не видела такой ураган из трех пьяных женщин: меня, Оли и моей лучшей подруги Алины, с которой мы подружились в девятом классе и унесли наш союз во взрослую жизнь. Вообще я позвала их на пятничный ужин с одной бутылкой вина, чтобы посплетничать и выговорить то, отчего я рыдала всю неделю. Но одна бутылка переросла в три, песни стали громче, а девиз «все мужики козлы» прозвучал как тост уже раз десять.

– Слушай, а давай напишем этому Чиполлино? – Алина завязывает волосы в хвост и доливает нам всем еще порцию алкоголя. – Ну, типа «спишь?».

Я хмурюсь, совершенно не осознавая, кто такой Чиполлино и зачем нам писать ему в полночь, а Оля тем временем уже сочиняет текст сообщения, пока Алина смеется и вносит туда свои правки. Эти две очень быстро нашли общий язык, чему я, естественно, рада, но конкретно сейчас этот союз пугает меня до чертиков.

– …И в конце добавим: «ты скотина, Ветров. Но я прощаю и отпускаю тебя!» – Оля и Алина отбивают друг другу «пять» и протягивают мне телефон, буквально в один голос крича, чтобы я разнесла его в щепки своим сообщением и сразу же заблокировала.

– Эй, эй, стоп! – я встаю с диванчика и подхожу ближе к круглому столу, хватая с тарелки сыр. – Писать первая никому не буду точно, ясно?! Во-первых, я уверена, что ему давно плевать на меня. Во-вторых, ну, это он меня типа бросил, поэтому не мне делать первые шаги.

– Он тебе изменил, а не бросил, Яна! Он мудак, и ты должна оповестить его об этом!

– Ну, технически, – я делаю уверенный глоток вина, чтобы заглушить внезапно появившуюся боль в груди, – он мне не изменял, потому что сначала Саша расстался со мной, а потом уже целовал эту крысу. – Да простят мне все женщины, но именно к этой особе толерантность я не испытываю. – Короче, надо отпускать это все уже…

Алина обнимает меня, целуя в лоб, а Оля пересаживается на пол, кладя лоб на мои колени. В их объятиях так тепло, что я снова осознаю простую истину: женщина женщине дом. И пока я пыталась найти утешение и любовь в мужском плече, женские голоса дарили мне то самое тепло и поддержку. Я всхлипываю от чувства благодарности к этим двум девушкам, а они тихо пьют вино и подвывают песне про несчастную любовь.

– Все-таки влюбленная женщина – настоящая дура, да? У нас явно отключается мозг в эти моменты, и мы готовы на все что угодно ради этих мужиков. А они все – кто?

– Козлы! – отвечаем мы с Алиной, и все вместе чокаемся бокалами, посмеиваясь от ситуации.

– Слушай, Ян, а вот в теории, – Оля поднимает на меня глаза, – простишь его, если он придет?

Я поджимаю губы, а ответ приходит в голову сразу: да. Однозначное «да» без тени сомнения рождается в моей голове. Прощу, впущу в свою жизнь и даже не буду думать о правильности, будущем и о прошлом. Если он напишет, я всегда отвечу. Если он придет, я открою дверь, потому что так мое сердце успокоится. Кажется, что я способна дышать только рядом с ним.

– Это так странно, девочки. Мы не виделись шесть лет, а тут столкнулись в зале, и я как будто проснулась впервые за все эти годы. Он мне снился, понимаете? Я ни на секунду не забывала его запах, я представляла свое будущее только рядом с ним, хотя все это было похоже на влюбленность в какого-нибудь певца или актера, потому что я понимала, что мы больше никогда не встретимся.

– Судьба так и работает, Ян. Она специально развела вас по разным углам, потому что тогда вы были не готовы, а сейчас столкнула – пришло время, вы выросли и можете двигаться дальше, держась за руки.

– А если не получит…

Мой вопрос прерывает звонок в дверь. Я сразу же смотрю на время, понимая, что, скорее всего, мы разбудили соседей. Музыка тут же выключается, а мы синхронно замираем на месте, как будто нас здесь нет. Но звонок сменяется стуком, причем таким настойчивым, что я прячу лицо в ладони, думая, что за дверью целый отряд полиции.

– Хозяйка выселит меня к чертовой матери! – говорю я девочкам, пока мы крадемся к двери. – Она такая противная, что уже завтра я буду стоять с вещами на улице.

– Поживешь у меня, не ной, Миронова, – Алина слегка подталкивает меня к двери, а сама замирает рядом с Олей в прихожей. – Сейчас извинимся, и все будет хорошо, открывай давай.

Я с виноватым видом и опьяневшим мозгом открываю дверь, готовясь извиняться и оправдываться, как маленькая девочка, но на пороге меня встречает сонный мужчина в кепке и с папкой в руках.

– Миронова Яна? – спрашивает он вместо приветствия, а я тупо киваю, хмуря лоб. – Вот тут автограф мне оставьте, пожалуйста.

Я расписываюсь напротив своей фамилии и только потом замечаю огромную коробку около его ног. Мужчина сам толкает входную дверь задницей, заносит этот тяжелый груз внутрь, улыбается девочкам и выходит, также закрыв за собой дверь. Я стою как вкопанная, пялясь на этот подарок, который доходит мне до середины бедра, а девочки охают и ахают, приказывая мне быстрее снимать крышку.

– А-фи-ге-ть! Какая красота-а-а… – Оля тут же начинает фотографировать, а Алина хлопает в ладоши, тихо визжа от радости.

Я пялюсь на огромный букет красных роз, которые торчат из этой белой коробки, совершенно ничего не понимая. Первое – последний раз цветы я получала в школе от… Ну, от того самого. Второе – кажется, здесь сто одна роза, что уже давно считается пошлостью и колхозом, но для меня это тихая роскошь и сокровенное желание с подростковых времен, когда были популярны шубы, шпильки и черно-розовые цвета. Ребенок две тысячи седьмого молча умер внутри меня, его гештальт закрыт.

– Яна, тебе звонят! Быстрее, наверное, это отправитель!

Алина сует мне под нос телефон со звонком от неизвестного номера, а я, совершенно не думая, беру трубку, ставя вызов на громкую связь:

– Привет, ведьмочка, бери в руки зеленую ручку и вычеркивай пятый пункт.

Я сразу же смотрю на Алину, потому что она узнает голос Саши. И я тоже, поэтому мои ноги слегка подкашиваются, пока Оля и Алина берутся за руки и начинают танцевать победный танец, прикрывая рты ладошками.

– К-какой пункт, Саш? – тупо спрашиваю я, хватаясь рукой за стену. – Я вообще ничего не понимаю…

– Там в букете спрятан листок, бери его. – Я следую его указаниям и действительно нахожу распечатку, на которой моим почерком написаны совершенно глупые желания. Кажется, я составляла этот список «Хотелки Мироновой Я.» еще в школе, откуда у него вообще взялась эта фотография? – Пятый пункт: букет из сто одной красной розы. Сделано!

– Саш… Что вообще происходит? – вяло спрашиваю я, хотя мое сердце бьется так, что я могу упасть в обморок. – Что все это значит?

– Я исполняю то, что должен был сделать давно. Ну, лучше поздно, чем никогда, правда? – Я слышу, что он улыбается, и вторю его действию. Правда, моя улыбка почему-то выходит грустной. – Завтра вечером будет исполнен еще один пункт, но пока не скажу какой. Просто будь дома, я заеду часов в шесть, окей?

– Саш…

– Сладких снов, ведьмочка.

Он сбрасывает, девочки замирают, а я держу в руке этот глупый список, пока на моем лице появляется глупая улыбка от осознания, что ему не плевать на меня.

Может, все еще может получится?

Время на настенных часах показывает, что до приезда Саши остается десять минут. Я сижу как на иголках, периодически поглаживая огромный букет роз – я специально оттащила эту коробку к кровати, чтобы просыпаться с видом на эту красоту. Естественно, после работы я летела домой, чтобы успеть собраться и выглядеть настолько свежо, насколько это возможно. Идеальная укладка, легкий макияж, лучшие джинсы, которые выгодно подчеркивают задницу, но самое главное – естественность! Как будто я всегда выгляжу именно так, а не отпаривала себя в ванне полтора часа, попутно замазывая прыщи и пытаясь накрасить глаза максимально незаметно. А еще каждый сантиметр моей кожи пахнет приятно, а под водолазкой скрывается парадный бюстгальтер. Маленькие женские хитрости, не иначе.

Вообще, вся эта история с Сашей не ощущается как что-то новое: я проснулась и увидела от него пожелания хорошего дня, на обеде я получила его фотографию с какого-то скучного совещания, да и в целом мы переписывались целый день так, будто не пропали из жизни друг друга на несколько лет. Кажется, будто мы всегда были рядом, просто незаметно. Во мне все еще таится обида, а когда-то задетая гордость умоляет послать Сашу куда подальше, но сердце… Оно бьется так ровно и спокойно, сжимаясь от каждого уведомления на телефоне, что я попросту не могу ему отказать в этих тихих моментах счастья и какой-то подростковой влюбленности. Даже если все снова закончится плохо, пусть хотя бы сейчас мое бедное сердце почувствует себя хорошо.

Телефон вибрирует в руках, и я вскакиваю, словно ошпаренная, потому что это Саша: он приехал и ждет меня внизу. Блеск на губы, духи на шею и запястья, торопливые выдохи и какой-то истерический смех, и вот я уже вылетаю вниз, окрыленная и беззаботная. Сейчас по лестнице спускается не двадцатитрехлетняя Яна, а семнадцатилетняя малышка, которая загадочно сказала родителям «я сейчас вернусь», а сама побежала целоваться с Сашей. И то самое состояние легкости…

Господи, как же мне этого не хватало!

– Привет, ведьмочка, – Саша ловит меня за руку, чтобы я не поскользнулась на лестнице, и открывает дверь машины. – Снег начал валить, как по заказу.

Я просто улыбаюсь как дура, пока Саша пристегивает меня и осматривает лицо, сидя передо мной на корточках. Он, как настоящий джентльмен, сначала заботится о моем комфорте, подстраивая пассажирское кресло для удобства, а потом, оставив маленький поцелуй на моем лбу, обегает машину и садится за руль. И самое странное то, что все это кажется естественным. Я ощущаю себя дома, хотя этот человек… Хватит! Я не хочу снова и снова прокручивать то, что было когда-то. Я хочу просто наслаждаться тем, что есть сейчас.

– Где ты вообще его нашел?! – я кручу в руках старую модель телефона, которая была популярна в нашей юности. Саша даже цвет выбрал именно такой, который я всегда хотела, но у моей семьи не было возможности покупать такую дорогую технику. – Он такой маленький… А в школе казался большим и красивым.

– А еще казался дорогим, а сейчас я купил его за две тысячи у какого-то коллекционера. А еще вот, – Саша достает проводные белые наушники, подключает их к телефону и ведет меня за руку к ограждению крыши. – Конечно, в феврале сидеть здесь очень глупо, но мы же аккуратно, правда?

– Ну, не знаю… Столкнуть тебя вниз мне чуть-чуть хочется, – ложь, хочется его только обнять и никуда не отпускать. – Так, и какое же это желание?

– Шесть. «Слушать музыку с нового золотого телефона вместе с тобой на крыше, провожая закат». Ну, закаты сейчас в четыре дня, а мы оба работаем в это время, так что будем смотреть на снегопад и людей, – Саша обнимает меня за плечи, вставляя один наушник себе, а другой мне. – Плейлист тоже готов, ты не подумай, я все настроил.

И он действительно включает те самые песни, по которым мы убивались в школе. Я кладу голову на его плечо, наслаждаясь теплом и запахом мужчины, а он крепче обнимает меня, смотря куда-то вдаль. Не хочется говорить, хотя я репетировала речь перед зеркалом, но сейчас все не важно. Имеет значение только то, что мы вдвоем слушаем наши любимые песни, смотрим, как город утопает в красных сердцах в преддверии четырнадцатого февраля, и снег валит прямо на нас.

– Помню, как после моей тренировки мы с тобой так же сидели на лавочке перед твоим подъездом и тихо обсуждали последние сплетни, – говорит Саша, а я прикрываю глаза с глупой улыбкой на лице. – Ты еще выносила мне чай в термосе, потому что не хотела, чтобы я заходил.

– Хотя мама настаивала, чтобы я пригласила голодного мальчика на ужин, – хмыкаю, мысленно переносясь в те самые вечера. – Она так любила тебя, что была готова поселить у нас, а я жутко стеснялась всей этой семейной картины, поэтому мерзла с тобой на улице.

– Да ты просто целоваться хотела, ведьмочка, – Саша толкает меня, а я снова смущаюсь, как та самая школьница. – Сразу на меня накидывалась, не давала даже дорассказать!

– А ты как будто не хотел? – я смотрю в его глаза, хитро прищурившись.

– Я и сейчас хочу, Ян.

Один вдох, и губы Саши обрушиваются на мои мягко и нежно, вторя снежинкам, которые падают с неба. Я сразу же открываюсь ему, вступая в этот танец языков, опуская одну руку на его холодную щеку, чтобы быть еще ближе. Этот поцелуй имеет привкус ностальгии, тепла и чего-то давно забытого и потерянного, но такого родного, что все мое тело пронизывают мелкие искорки тока. Здесь нет страсти и пошлости, только что-то искреннее, по-детски наивное и родное. Как будто это именно то, чего мне не хватало все эти годы. Как будто мы целовались каждый день, не расставались ни на одну минуту и между нами не существовало никакой пропасти.

– Я так любила тебя, – шепчу, соприкасаясь с ним лбом. – Я так сильно хотела быть именно с тобой, что не представляла свое будущее в одиночестве. А ты взял и оставил меня в один день, просто сделал все, чтобы растоптать мою гордость. Знаешь, в день выпускного я и правда стала взрослой, потому что все мои детские влюбленные мечты ты отобрал и выбросил, – я всхлипываю, хотя слезы не идут. – Саш, я так сильно любила тебя…

– Прости меня, правда, прости… – он меняет положение и прижимает меня к себе так сильно, что становится тяжело дышать. – Я испугался всего того, что было, я был просто идиотом, раз позволил себе оттолкнуть тебя, – он отстраняется и смотрит в мои глаза так тепло и искренне, что я превращаюсь в лужу. – Давай просто побудем счастливыми сейчас? Нет прошлого и будущего, есть только этот день, в котором сбылись и твое, и мое желание. И так я буду говорить тебе каждый день.

– А каким было твое желание? – мой голос звучит слишком тихо и слабо, что совсем не сочетается с тем, что я чувствую.

– Снова поцеловать тебя.

– Серьезно? – моя бровь поднимается неестественно высоко, пока я закусываю щеки, чтобы скрыть глупую улыбку.

– Советую перестать флиртовать со мной и поскорее открыть коробку, иначе… Короче, ведьмочка, давай открывай.

– Сначала помолчи, я послушаю, ничего ли там не тикает. – Ветров хмыкает и закатывает глаза. – А вообще, знаешь, что? Не буду я ниче…

Мои глаза расширяются, а сердце пропускает удар, пока Ветров поджимает губы, заходя внутрь квартиры. Он медленно опускает белую коробку на пол, словно там действительно находится что-то опасное, а я так же медленно опускаюсь на колени, пока руки дрожат, а по спине стекает холодный пот. Звук, который заставил меня насторожиться, повторяется, и я понимаю, что, а точнее, кто именно находится внутри.

Онемевшей рукой я хватаюсь за край фиолетовой ленточки и быстро развязываю бантик, тут же открывая крышку. Мои плечи опускаются вниз, губы сами растягиваются в улыбке, а на глазах выступают горячие слезы, которые тут же стекают по щекам. Я смотрю на маленького белого щенка с огромными голубыми глазами, который тянет свои лапки ко мне, издавая звук, похожий на лай. Не думая ни секунды, я беру это чудо в руки и прижимаю к себе так крепко, словно у меня могут его отобрать.

– Это собака, – шепчу, чувствуя, как его мордочка упирается в ложбинку между шеей и ключицей. – Я так долго тебя ждала…

У меня начинается сама настоящая истерика, когда я провожу пальцами по мягкой, шелковистой шерстке этого малыша. Он облизывает меня, цепляется лапками за воротник домашнего топика, а мое сердце разбивается на тысячи осколков: я мечтала о собаке одиннадцать лет. Каждый день. Я представляла, как возьму в руки своего щенка, я думала о том, как буду с ним гулять, я мечтала просыпаться под гавканье и засыпать под тихое сопение. И во всех этих фантазиях никогда не было третьего человека. А в реальности он есть – вот, сидит передо мной и улыбается такой чистой и искренней улыбкой, а глаза-то как горят! Хочется пригласить его в наши объятия, но и выгнать его отсюда тоже хочется.

– Это шпиц, глазки у него голубые, поэтому требуют особого ухода. Я знаю, что ты всегда хотела бойцовскую собаку, но для квартиры такая точно не подойдет, – Ветров нерешительно собирает руки в замок, продолжая смотреть в мои глаза. – Будем считать, что желание номер восемь исполнено только на пятьдесят процентов, остальную часть осуществим попозже.

А ведь два дня назад он исполнил и остальные мои желания: на работу приехал курьер с посылкой, в которой лежало шикарное платье, а вечером Саша забрал меня в этом самом платье на ужин в ресторан. На следующий день он научил меня кататься на коньках и мы, как самая настоящая парочка, катались, держась за руки так долго, что мышцы моих ног побаливают до сих пор. А еще теперь Саша отвозит меня на работу каждое утро, покупая кофе, и мы долго целуемся в машине, за что Оля подкалывает меня до самого обеда. Мы ведем себя так, будто находимся в отношениях, но пропасть между нами все еще чувствуется, и я не знаю, что с ней делать. Просто живу в моменте, наслаждаясь тем, чего так долго ждала.

Саша протягивает руку и гладит щенка, а тот отвечает на его ласки, радостно виляя хвостом. Я в полном замешательстве и недоумении, потому что… Черт возьми, да я сама не понимаю ничего. Радость, тоска, восторг, грусть и еще миллионы эмоций просто не умещаются в груди, заставляя слезы струиться по щекам, а сердце отбивать рваный стук.

– Ты не должен был делать этого, – говорю я все еще шепотом, отпуская собаку на осмотр квартиры. – Это… блин! Это слишком…

– Ян, – пальцы Саши касаются кончиков моих на полу, а я, словно загипнотизированная, смотрю на этот почти незаметный контакт кожи, чувствуя особое тепло именно в этом месте. – Я сам хочу наверстать все то, что тогда сам упустил – пятилетка за неделю, а? – Он хмыкает, а я всхлипываю, словно маленький ребенок. – Сейчас я действительно не должен был этого делать, а вот пять лет назад – просто обязан. Но вернуть время назад я, к сожалению, не могу. Зато мне по силам делать тебя счастливой сейчас, чем я и занимаюсь.

Он все же накрывает мою руку своей ладонью, и мелкая дрожь пробегает по телу, заставляя мышцы внизу живота ныть, а щеки гореть как-то по-особенному. Короткий контакт, слишком короткий, после которого он поднимается на ноги, расправляет плечи и уже делает шаг за порог, но все еще смотрит на меня.

– Напиши, как назовешь ее.

Саша берется за ручку двери и уже порывается закрыть ее, но я вскакиваю и подхожу к нему вплотную, тут же обнимая его за талию. Моя голова утыкается в его грудь, чувствуя под щекой гладкий и холодный материал куртки, которая пахнет его парфюмом, а руки так крепко стискивают его торс, что, в теории, я бы могла его раздавить – но этот лось такой большой, что я не могу соединить ладони на его спине. Пару секунд он не шевелится вообще, подобно фонарному столбу, зато напрягает пресс, который я чувствую грудью, а потом его горячие ладони мягко прижимают меня к нему за плечи, водя беспорядочные круги на обнаженной коже.

– Спасибо тебе, – снова шепчу я, потому что говорить в полный голос у меня нет сил. Слезы снова проступают, я шмыгаю носом, чувствуя подъездный ветер на голых ногах. – Спасибо.

– Я л…

Нет.

Пожалуйста, нет. Я понимаю, что хочет сказать Саша, и тут же каменею в его объятиях, пока он спотыкается на полуслове. Я не хочу слышать продолжение этой фразы, потому что это уже слишком. Мое сердце не выдержит этого удара, не выдержит слов о любви, которые когда-то уже слетали с губ Ветрова. Крайний раз, когда он шептал мне это, пришелся на день, в который меня бросили, растоптали и просто выкинули, словно балласт. Я не готова к этому, отчаянно не готова, и, кажется, Саша тоже это понимает.

– Пока еще безымянный щенок почти описал твой диван. Советую успеть остановить его, иначе сегодня ночью ты будешь делать уборку, – со смешком говорит Саша, отпуская мои плечи. – Сладких снов, ведьмочка.

Он молча разворачивается и прыгает по лестнице, не оборачиваясь на пролетах, а я обнимаю себя за талию и зачем-то продолжаю стоять босая на лестничной клетке, слушая его торопливые шаги. И захожу обратно я только тогда, когда входная дверь закрывается за ним.

– Да не будь дебилом, Ветров! Просрать ее второй раз ты просто не можешь! – Андрей громко отхлебывает кофе, ставя кружку прямо на мои документы на столе. – Вы уже месяц ведете себя как молодожены, а теперь ты вдруг боишься? Опять, да?

– Заткнись! – я потираю глаза, совершенно ничего не понимая. – Я не собираюсь снова бросать ее, понял? Просто… Может, перефразировать ее последнее желание? Предложить стать моей девушкой и все?

– А сейчас она кто? Идиот… – он закатывает глаза и прописывает мне такой щелбан, что голова чуть не отлетает от шеи. – Нет ни единого повода для сомнений, ясно? Если бы Яна не хотела всего этого, она бы давно послала тебя куда подальше. Да вы же уже почти живете друг у друга, как подростки! Так сделай все по-человечески, как взрослый мужик.

Вся сложность в том, что десятое желание Яны – предложение именно от меня. Она так и написала: «Саша становится на одно колено, а я кричу ему «да». Хочу ли я этого? Естественно, без сомнений. Но я не знаю, хочет ли этого Яна теперь, ведь в те времена перед предложением мы бы встречались, как нормальные люди, но сейчас – все ненормально. Как будто бы это будет лишним, как будто она откажет и мы снова простимся, как будто ей не нужен такой муж, как я.

Хотя все это время мы действительно проводим вместе, наверстывая все то, что упустили. И это кажется таким естественным и складным, словно сама судьба столкнула нас в нужный момент и заставила подчиняться ее решению. Как будто бы именно так и должно было быть между нами: и ее, и мои страдания явно стоили того счастья, которое сейчас царит между нами.

– Не думай, а делай, – окончательный вердикт Андрея звучит именно так, и, кажется, я начинаю ему верить. Он стал главным фанатом нашей пары, прямо как в школе.

– Сделаю, только если ты пообещаешь надеть костюм Купидона на нашу свадьбу, – говорю я, открывая на компьютере сайт ювелирного магазина.

– Что мне делать, блин! – верещу я в экран телефона, как только там появляются Оля и Алина. – Это уже слишком, девочки…

– Надень те синие джинсы, в них у тебя талия кажется меньше, – говорит Оля, продолжая мыть посуду. – А наверх белую рубашку и губы накрась красным. Будет секси.

– Оль, надо платье! Какие джинсы в такой день, фотки будут не очень, – Алина продолжает ужинать, даже не обращая внимания на то, что ее почти не видно из-за упавшего телефона. – То черное, помнишь? С вырезом. Под него и сапоги твои будут смотреться хорош… Блин, Миронова! Ты вообще понимаешь, что он будет делать тебе предложение на четырнадцатое февраля? Это банально, но как же романтично…

Я уже дня три думаю о своем последнем желании. И это кажется таким абсурдом, что я почти скормила этот листок Юки, моей собаке, которая очень любит грызть все вещи в квартире. Ну какое предложение с нашей-то историей, блин! Да, мы ночуем друг у друга, да, все наши друзья в курсе, да, мы почти везде вместе, но… мы же даже не пара и все еще живем в моменте! Я вообще не исключаю того, что Саша может исчезнуть в любую секунду, но пока что не исчез, правильно?

– Блин, он точно не сделает этого, – говорю, но продолжаю мерить все вещи, чтобы выбрать образ на нашу сегодняшнюю встречу. – Он даже не сказал, куда именно мы идем сегодня. Наверное, просто поужинаем и сделаем вид, что никакого списка не существует…

– Миронова, заткнись! – орут они в один голос и улыбаются друг другу в маленьком экране нашей видеосвязи. – Он точно сделает это, и ты первым делом – первым делом – покажешь нам фото кольца, поняла? А теперь иди и перемой голову, потому что твои волосы сейчас похожи на навоз.

За мной приехал не Саша, а такси, и ехали мы по больно знакомой дороге, которая ведет в район, где живут мои и Сашины родители – между нашими домами всего около двух кварталов. Я извелась и вспотела так, будто меня везут на верную казнь, а не на романтическое свидание к нашим семьям.

Как только я выхожу из машины, то слышу куплет своей самой любимой песни – «Хлопья летят наверх»[36], и мое сердце вторит биту этого трека. На улице, перед подъездом, стоят мои родители, родители Саши и… сам Саша. В брюках, черной рубашке, с букетом цветов и такой искренней улыбкой на лице, что я мгновенно таю и успокаиваюсь, понимая, что абсолютно все не имеет смысла, когда он так влюбленно смотрит на меня.

– Мы были знакомы с первого класса, но по-настоящему я узнал тебя только в одиннадцатом, – Саша начинает говорить, а мне уже становится дурно. – Самая красивая девушка школы обратила внимание на меня, ответила на сообщение и даже разрешила сидеть рядом на математике. Я был самым счастливым парнем, а теперь я самый счастливый мужчина, ведь ты снова разрешила мне быть рядом с тобой. Яна, я был обязан всегда оберегать тебя, защищать, поддерживать и не позволять таким красивым глазам плакать. Я не справился, потому что испугался, но теперь я обещаю, что никогда не позволю себе сомневаться в своих силах. Никогда не позволю себе убегать перед трудностями и бросать тебя на берегу. Я обещаю, что буду тем, кто исполнит все твои желания, тем, кто убережет тебя от боли и слез. Я люблю тебя, – он становится на одно колено, пока наши родители охают за его спиной, а мама начинает плакать. – Ты станешь моей женой?

Семнадцатилетняя Яна внутри плачет и прячет невидимый пистолет, который всегда был направлен на Сашу. Она сдается и прощает мальчика, который поступил так некрасиво. Она – и я – готовы принять в свое сердце мужчину, который день за днем доказывал искренность своих чувств. Мы готовы отпустить прошлое и наконец-то стать счастливыми в настоящем с тем, кто приходил во снах и должен был стоять на этом месте.

– Да, – визжу я, тут же обнимая Сашу, который целует меня сквозь улыбку.

И я верю, что теперь все будет по-настоящему.

А ведь это было моим самым заветным желанием.

Они сидят за столиком на двоих в ресторане, куда попасть не легче, чем найти донора почки. Месяцы безуспешных попыток бронирования и безразличное «запись на февраль закрыта». Но они здесь. У огромного окна с видом на Гайд-парк. Держатся за руки, и она выглядит на несколько тысяч фунтов. Темные волосы уложены в низкий пучок, обнажая красивую линию ключиц и тонкую шею, украшенную бриллиантовым чокером. Шоколадное платье из шелка красиво переливается в томном ресторанном свете. Карие глаза влюбленно и заинтригованно блестят. Спутник держит девушку за руку и мягко поглаживает ее тонкие пальчики, не отрывая взгляда от пухлых вишневых губ. Они заказали бутылку игристого и чудесно проводят время в ожидании вкуснейшего ужина.

Во всей этой идиллии есть только один нюанс: это мой парень. Но совершенно точно напротив него сижу не я.

Я стою снаружи этого самого ресторана, обхватив себя руками то ли от холода, то ли от разочарования. Бумажный пакет с платьем для нашего вечера уныло покачивается у меня на плече.

Снег сыплется с неба, как в дешевой мелодраме, которые так любит моя пятнадцатилетняя сестра. Не хватает только душераздирающей музыки за кадром и моих горьких слез. Но скорее лев в зоопарке спляшет традиционный моррис[37], чем по моей щеке скатится хоть одна слезинка.

Маркус хорошо воспитан, вежлив и удобен. Пунктуален. Соответствует всем пунктам моего списка «приемлемого парня». Кто мог подумать, что он способен изменять за моей спиной? Почему сейчас, а не в День святого Валентина, например? Где я должна искать ему замену, если он нужен мне в ближайшую субботу для вечеринки в честь нового контракта мамы?

– Красивая пара, не так ли? – звучит охрипший мужской голос поверх моей головы.

Увлекшись размышлениями о том, могла бы я простить Маркуса до субботы или нет, вздрагиваю, отшатнувшись от незнакомца.

– Не так ли, – огрызаюсь я. – Не знакомлюсь.

Не глядя, машу ему рукой в кожаной перчатке, мол, иди давай.

– Я и не знакомлюсь, – ухмыляется голос над моей головой. – Потратила все деньги на платье и теперь не хватает на ужин?

– Чего?! – с моих губ слетает отнюдь не сдержанный вопрос. Вспыхнув от возмущения, я все же оборачиваюсь, чтобы встретиться лицом к лицу с этим хамом. Лицом к лицу не получается. Встречаюсь я с широченной грудной клеткой в твидовом синем пальто с поднятым воротником.

Вскидываю подбородок и заглядываю в устремленные на меня карие глаза. Ощущаю себя блохой напротив жука-навозника из-за критической разницы в росте.

Темные волосы спадают на лоб короткими волнистыми прядками. Снежинки вьют гнездо на неприкрытой макушке. Массивная нижняя челюсть, резко выделяющаяся линия скул, густые брови, пушистые длинные ресницы и пухлые губы, дрожащие в улыбке. Этот парень красив, как дьявол или Генри Кавилл, неважно. В мозгу автоматически ставится минус в списке «приемлемого парня». Мужчина должен быть лишь капельку симпатичнее обезьяны, но не превосходить своего предка в сотню тысяч раз.

– Ты остановилась на «чего?!», леди, – мастерски изобразив мой недовольный возглас, говорит парень.

– Да, – вспоминаю я. – Разве я похожа на женщину, у которой не будет денег на ужин?

– Ты не похожа на женщину, – осаживает меня парень. От возмущения открываю рот, но не могу ни звука из себя выдавить. – Ты девушка, не удивлюсь, если тебе лет восемнадцать.

Мне действительно уже неделю восемнадцать, но я и вида не подаю. Закатываю глаза и отворачиваюсь обратно к окну ресторана, снова обхватив себя за плечи.

– Тогда зачем ты тут стоишь? – не унимается Мистер Громила у меня за спиной.

– Смотрю, как мой парень ужинает с другой, – вложив в голос всю беспечность, отвечаю я.

В спину прилетает громкое сопение.

– Дерьмо. Это твой парень?

Киваю.

– Избавь меня от своего сочувствия и брани, пожалуйста, – отмахиваюсь я перчаткой.

– С ним моя сестра! Это ее первое настоящее свидание, хоть ей и восемнадцать.

Такое совпадение вгоняет меня в ступор. Понимаю, что стою и глотаю ртом воздух, как пойманная рыба без шанса нырнуть.

– Ух, леди, да ты сейчас просто лопнешь, – сообщает Громила, самостоятельно меня обойдя и загородив своей широченной спиной окно ресторана.

– Не лопну, – тут же огрызаюсь я. – Все под контролем.

– Необязательно держать все под контролем. Это неприятная ситуация. Можно устроить небольшую истерику, – хриплый голос смягчается.

– Истерики для слабаков, – снова хочу отмахнуться я, но здоровая лапа ловит мою ладонь, обтянутую перчаткой из флорентийской кожи.

– Хватит на меня махать, леди!

– Не трогай меня!

– Извини. Хочу сказать, что моя сестра ничего не знала. Этот тип подкатил к ней неделю назад и пригласил на ужин.

– Вот почему ты здесь бродишь…

– Приглядываю, – кивает он.

Так. Ну это порядочно.

– Значит, когда я плесну ей в лицо кислотой, разбираться со мной будешь ты? Шутка. Я выше этого.

На лице Громилы разворачивается целая панорама эмоций: от вспышки гнева к шоку и удивлению.

Я возвращаюсь взглядом к окну, которое вижу теперь лишь на треть из-за массивного тела, чтобы увидеть, как перед Маркусом и его девушкой ставят тарелки с зеленым салатом. Я закатываю глаза: какой неудачный выбор для первого ужина, милая. Не самое эстетичное блюдо, смотри, чтобы ничего не застряло в зубах, когда будешь толкать в рот огромный лист римского салата.

– Бог ты мой, да у тебя лицо с субтитрами!

Не реагирую.

– Так ты голодна? Хочешь, зайдем внутрь, я угощу тебя кофе? Чаем? Горячим шоколадом? – Мистер Громила поражает своей назойливостью.

– Не нужно меня ничем угощать! К тому же в этот ресторан бронь на несколько месяцев вперед.

– Да ну, ты гонишь! – смеется Громила. – Пойдем проверим! Давай, – кивает он в сторону входной группы, стильно украшенной можжевельником с бархатными сердечками вместо ягодок.

– Ну уж нет. Не в моих правилах: а) позориться; б) ужинать с незнакомцами.

– А) никто не опозорится, я просто спрошу; б) меня зовут Итан. Идем, леди. Говоришь, сюда не попасть, а представь, что именно тебя они пустят?

Не знаю, чем я руководствуюсь, когда сдаюсь настойчивости незнакомого парня, который, на минуточку, является братом девушки, с которой изменяет мне бойфренд. Сюр!

Тряхнув белокурым хвостом, я с важным видом захожу в открытую для меня дверь, чтобы сразу же столкнуться с чопорным лицом девушки-администратора.

– Здравствуйте. Вы бронировали? – задает она вполне ожидаемый вопрос. Не успеваю я оглянуться на своего самоуверенного спутника, как ее лицо расплывается в счастливой улыбке.

– Мистер Мерсер, рады видеть вас и вашу спутницу!

О. Ясно, откуда эта показательная самоуверенность. Это его ресторан. Ведь именно «Мерсер» выведено минималистичными золотыми буквами на входной двери.

– Я же говорил, нужно просто проверить! Мы будем горячий шоколад! – счастливо, как ребенок на Рождество, улыбается Итан. Да, у него правда очень красивая улыбка и все такое. Не мой стиль. Мужчина должен быть серьезным.

Но «Мерсер» – место безумно стильное. Здесь продумано все, вплоть до ножки бокала. Темные стены, деревянные полы и высокие потолки погружают в состояние спокойствия и тепла на фоне февральского снегопада. Ничего не отвлекает от мыслей и собеседника. Хромированные медные элементы на мебели, огромном баре и окнах мягко зонируют пространство.

Лампы-грибочки на столах делают обстановку интимнее и комфортнее для каждого гостя. Из динамиков доносится тихая игра на рояле, никакой попсы и битов под местечковые роллы.

Центром ресторана служит бар в форме вытянутого нуля. Блестящая черная стойка, медь, хром и дерево, ничего лишнего. Бокалы и бутылки спрятаны, снижая визуальный шум. С потолка спускается роскошная композиция: мощные еловые лапы с шишками служат бару живой крышей, наполняя пространство свежим ароматом Рождества, хоть оно и осталось позади.

– Спасибо, очень рад, – сообщает Итан, взгромождаясь на барный стул.

– Я тебя не благодарила, – отвечаю ему, очнувшись.

– Ты нет, твое лицо – да. Лучшая оценка этому месту.

– Оно твое?

– Семьи. Мой только проект.

– Ты скромничаешь, – прищуриваюсь я.

– Как скажешь, – Итан счастливо улыбается, пожав широкими плечами.

– Чтобы ты не обольщался, моя фамилия Леклер.

– Гонишь! Ты родственница Шарля из «Формулы-1»?! – оживляется Итан.

– Нет. Я дочь Саманты Леклер. Она владеет зданием, в котором открыт твой ресторан. Этим зданием и еще десятком других.

Итан присвистывает. Но он явно не впечатлен.

– Что ж, дочь Саманты Леклер, будешь ли ты устраивать разборки со своим парнем?

Я разглаживаю складки на вязаном черном платье и устраиваюсь на высоком стуле рядом с Итаном, элегантно скрестив лодыжки.

– Уинифред. Меня зовут Уинифред Леклер.

– Матерь Божья, вот это угораздило! – срывается у Итана с невоспитанного рта. Мне стоит титанических усилий сдержаться и не дать ему по шее. Я глубоко вдыхаю и медленно выпускаю воздух через нос, держа на губах дежурную улыбку.

– Винс, а ты чудная, ты знаешь? У тебя где-то эмоциональный тумблер заел, – подмигивает Итан.

Что я здесь делаю…

– Уинифред, – терпеливо исправляю сокращение. – Не в моих правилах устраивать разборки. Я просто подойду поздороваться и скажу, что наши отношения завершены. Твоей сестре стоит знать, что Маркус, оказывается, человек без принципов.

– Я могу начистить ему морду, – пожимает плечами Итан, – если хочешь.

– Конечно, нет! – возмущаюсь я. – Что за неандертальские методы. Мы же взрослые люди. Нужно быть выше этого.

– За сестру я бы вмазал.

– Это похвально.

Бармен обрывает бессмысленный разговор, ставя перед нами две пустые фарфоровые чашки. Обменявшись приветствиями с Итаном, он, словно фокусник, извлекает из-под барной стойки вазочку с большими шоколадными сферами.

– Выбирай, – призывает меня Итан.

Я указываю на ту, что с обсыпкой в виде розовых сердечек. Итан выбирает сбрызнутую золото-зеленой краской. Бармен щипцами опускает сферы в наши чашки и вооружается кувшином молока. Под действием горячей жидкости, льющейся сверху, сфера плавится и раскрывается, выпуская наружу шоколад и маленькие маршмеллоу. У меня внутри все переворачивается от детского восторга, но я профессионально держу себя в руках.

Тот же трюк бармен проделывает с чашкой Итана, и я слежу за этим маленьким чудом с двойным удовольствием.

– Ну как?

– Неплохо, – отзываюсь я.

– С тобой необязательно говорить, на тебя надо смотреть, Фредс, – говорит Итан. – Все эмоции – на лице, а на губах – «неплохо». Неужели ты совсем не расстроилась из-за выходки своего друга? Долго вы встречались?

– Я Уинифред. И это личное, Итан. Женщины не обсуждают свои прошлые отношения с мужчинами. Но если тебе интересно, из-за твоей сестренки я осталась без сопровождающего на субботнем мероприятии.

– День святого Валентина. Мероприятие – это типа «свидание» на твоем языке, леди?

– Нет. Мероприятие по случаю нового контракта моей матери.

Итан фыркает и целых пять минут молчит, давая мне насладиться божественным напитком. Вкус шоколада насыщенный и немного терпкий, я невольно закатываю от удовольствия глаза. Это очень вкусно.

– Ты, значит, деловая дама, Винни?

– Уинифред.

– Хочешь сделку? Я схожу с тобой на твое мероприятие. Потому что моя сестра случайно лишила тебя парня. А я люблю свою сестру и действительно не хочу, чтобы ее хорошенькое личико облили кислотой. Даже мысленно. А ты вытащишь из задницы осиновый кол и побудешь обычной девчонкой. Вдруг понравится? Я тебе устрою отличный День святого Валентина. Люблю праздники.

– Во-первых, это некрасиво, – медленно отвечаю я, откладывая ложечку. – У меня нет никакого кола в, как ты выразился, заднице. Во-вторых…

– Есть, торчит прямо сейчас.

– Не перебивай. А во-вторых, я уже сказала, что не буду трогать твою сестру.

– Тогда разрешите нам вывеску на фасаде. Совсем небольшую. Я бьюсь уже полгода. Хочу букву «М» в форме Тауэрского моста. Собственник не согласовывает. Мать послушает тебя, как думаешь, Ви?

– Уинифред.

Мама меня послушает. Мы с ней партнеры и настоящие друзья. Она очень ревностно относится к своим фасадам, но «Мерсер» ей нравится. Она согласует. Вот только на кой мне сдался этот болтун Итан? Однако до субботы остается шесть дней. Где я найду нового спутника? Одна я пойти никак не могу. Там будет огромное количество гостей. Я же видела список приглашенных.

– Подумаю над твоим предложением.

– Уинифред?!

Начинается… отставив чашку, я медленно разворачиваюсь на барном стуле и вновь натягиваю на лицо вежливую улыбку.

– Здравствуй, Маркус. Как твое свидание? Хорошо проводишь время за моей спиной?

– Ох, Уинифред, извини, я…

– Достаточно простого «извини», – взмахиваю я рукой, отчего Итан фыркает у меня за спиной. – Меня не интересуют твои оправдания. Между нами все кончено.

Маркус поджимает тонкие губы и понимающе кивает.

– Ты и сама здесь не одна, – кивает он на парня.

– О, познакомься, Итан Мерсер. Старший брат твоей спутницы.

Лицо Маркуса становится чуточку длиннее от удивления.

– Здорова, приятель! – Итан со всей дури хлопает Маркуса по неуверенно протянутой пятерне вместо пожатия. – Заканчивай ужин и больше к моей сестре не приближайся.

– Мне нравится Изабель, – признается Маркус. – Тебе не о чем волноваться.

– Да ну? – ухмыляется Итан. – А потом я увижу ее в обнимку с самой собой у окна ресторана, где ты ужинаешь с другой? Боюсь только, Из не проявит столько выдержки, как Винс. И наш фирменный зеленый салат окажется у тебя на голове, а игристое – за воротником. В прямом смысле. Тебе просто повезло. А теперь плати и катись отсюда. Пока я тебя не проводил. Потому что терпения у меня еще меньше, чем у Из.

Я понимаю, что все это время сижу с приоткрытым ртом. Спокойная и такая искренняя угроза, идущая от Итана, меня поражает. Он защищает свою сестру, даже бровью не поведя. Это для него так логично и естественно. Моей сестре приходится защищаться самостоятельно. Мне тоже.

– Меня не пугают твои угрозы, – заявляет Маркус. – Посмотри на нее! – кивает он в мою сторону. – Она даже в лице не изменилась. Она не просто Снежная, она Замороженная королева. Ты мне дал непрошеный совет, так что прими мой в ответ. Не связывайся с ней. Она холодная и безэмоциональная. Парень ей нужен, только чтобы не ходить на мамины вечеринки в одиночку. В Уинифред чувств меньше, чем в карандаше.

– У нее все эмоции на лице написаны! – почти смеется Итан. – Ты, видно, не глядел. А простой карандаш в умелых руках рисует самые чувственные картины. Выходит, дело не в Винни? Иди-ка попрощайся с Из и катись отсюда, а то у меня рука чешется.

Боковым зрением фиксирую здоровенный кулак с потертыми костяшками, будто совсем недавно они уже пощекотали чье-то лицо.

Я медленно поднимаю на Итана глаза. Вот это да. Не знаю, что сказать, потому что со мной никогда такого прежде не случалось. Он не соответствует еще одному пункту из списка «приемлемого парня»: сдержанность. Итан только что осадил вполне себе приличного мужчину, в котором говорили обида и прищемленное эго.

Маркус сердится, у него краснеют уши, но он не пытается спорить. Это не в его стиле. Взяв у бармена кофе, он уходит к своему столику с твердым намерением завершить ужин раньше времени.

– Он же меня хорошо понял? – с сомнением спрашивает Итан.

– Определенно. Но не стоило демонстрировать последний аргумент, – замечаю я, отвернувшись к своей чашке.

– Как ты? Он по тебе здорово прошелся, Ви.

– Уинифред. Все нормально, – вру я. Кому понравится прилюдное сравнение с бесчувственной Снежной королевой?

– Ага, конечно, – вздыхает Итан.

У барной стойки обозначается хныкающая брюнетка в шоколадном шелке.

– Итан, он меня бросил, – всхлипывает Изабель. – Мы даже не добрались до десерта.

Девушка так расстроена, что у меня сердце сжимается, как за собственную сестренку. Что может быть горше их слез? И плевать, что это было свидание с моим мужчиной.

– Класс. Ну а теперь ты расстроена, – констатирует Итан. – Винс, у тебя явный сбой в реакциях. Я нужен тебе как никогда. Соглашайся.

– Уинифред, – шепчу я.

– Из, иди ко мне, давай, обними старика, – не дожидаясь ответа, Итан сгребает сестру в охапку, смяв разом и платье, и безупречный пучок. Изабель брыкается, но Итан так крепко сжимает ее, что ей не остается ничего другого, кроме как обмякнуть и примириться с судьбой.

– Не плачь, Изи-бизи. Хочешь номер? Эта красавица – девушка Маркуса. Я с ним потолковал, и теперь он покинет радары вас обеих.

– Что?! – карие, как у брата, глаза округляются. Изабель пятится за спину Итана, боясь моей реакции.

– Представь, что Маркус – это пылинка на твоем лобовом стекле. Ее нужно просто смахнуть, чтобы открылся ясный обзор. Такие разочарования с сердцем иногда случаются, Изабель. Но это непременно значит, что ты на пороге большой любви, – я говорю совершенно искренне, представляя, что обращаюсь к своей пятнадцатилетней сестре, которой все еще нужна вера в сказку.

– Как и ты? – встревает Итан.

– Не заинтересована.

– Принимаешь мое предложение?

Вздыхаю и поворачиваюсь к Итану лицом. Мы совершенно не смотримся вместе. Он больше и значительно выше меня. Ему приходится склонять голову, чтобы мы смотрели друг другу в глаза. Он улыбается. Почти все время улыбается.

Мой единственный потенциальный спутник на вечер мамы.

Легкомысленный, несдержанный, наглый, красивый болтун.

Конечно же, он заслуживает вполне однозначного ответа на свое предложение.

Но…

– Принимаю.

– Итан Эдриан Мерсер. Звучит ну очень дорого, молодец Винни! – хихикает Вивиан. Развалившись поперек моей кровати с планшетом вместо того, чтобы писать реферат по естествознанию, сестра изучает биографию парня, с которым я познакомилась на улице и который сегодня ведет меня… на прогулку. Он посчитал это необходимым этапом подготовки к субботнему вечеру. Я же совершенно не горю желанием гулять. На улице холодно, Лондон кутается в снегопады, совершенно не планируя переодеваться к скорой весне. Вид из окна на белоснежный Гайд-парк далеко внизу нравится мне гораздо больше блужданий по его сугробам. Во что я ввязываюсь? Зачем?

«Ты знаешь, зачем». Чтобы не подвести маму. Чтобы быть с ней и быть сильной.

Без Итана это невозможно, потому что Маркус, надежный, проверенный Маркус, соскочил. А одна я даже не смогу переступить порог зала, переполненного людьми, не то чтобы там находиться несколько часов кряду. Не смогу.

– Уинифред Амалия Мерсер, – не унимается Вивиан. – Великолепно. Ему двадцать, он богат, красив, как бог, и он ведет тебя на свидание. А после – на вечер в День святого Валентина!

– Вивиан, это деловое соглашение, – предпринимаю попытку пресечь фантазии своей сестрички, но это, конечно же, невозможно. Романтичная натура, которая хранит под кроватью стопки любовных романов, которые засоряют ей голову и сеют цветы ложных надежд на мужчин.

– Да, да, в результате таких соглашений пары обычно женятся и заводят детишек, – хихикает она.

– В твоих книжках!

Мне в спину прилетает подушка с логотипом в форме золотого веера. Очередное напоминание о том, что это не дом.

Вот уже почти год мы живем в отеле «Мандарин Ориентал», похожем на замок для принцесс, с башенками, колоннами, эркерными окнами и балюстрадами. Но мы не принцессы. Больше нет. Два года назад мы действительно были тремя очаровательными бездельницами из большого дома, которые жили, словно в сказке. Папа сдувал пылинки со своих девочек. Берег каждую из нас, как самый капризный цветочек из оранжереи. Мы получали все, что хотели, не задумываясь как. Небо всегда было безоблачным. Солнце теплым. А потом у папы разорвалась аневризма аорты.

Один день. И его не стало. Быстро, внезапно, чудовищно страшно. Он просто упал и больше не поднялся. Я даже не знала, что такое возможно. Папа был здоров как бык. Сильный, спортивный, успешный.

Мама осталась у руля его строительной компании. Мама, которая не знала о бизнесе ничего. С командой сильных специалистов ей пришлось срочно отращивать когти. Мне, как старшей дочери, нужно было экстренно взрослеть. Но я была в ужасе! Твердая почва под ногами в один миг стала зыбучими песками.

Нельзя положиться ни на что, нужно рассчитывать только на себя. Быть взрослой и достаточно сильной, чтобы маме не пришлось справляться в одиночку. Не отвлекаться. А есть еще Вивиан. Она всегда будет младшей, той, кто нуждается в любви и заботе.

Папа был очень дружен с хозяином «Мандарин Ориентал». По старой памяти он выделил нам семейный люкс на предпоследнем этаже, избавив от уборки, стирки и готовки. Обеспечив круглосуточную охрану и уход. К тому же мы не могли оставаться в своем доме. Доме, где папа, выпив свой утренний кофе одним воскресным днем, просто упал замертво.

– Ты знаешь, что он профессионально играет в регби? – вопрос Вивиан выводит из задумчивости.

Кисточка с пудрой замирает в воздухе. Какой кошмар. Итан решил вычеркнуть абсолютно все пункты из списка «приемлемого парня»?

– Погоди! – Вивиан подлетает ко мне, чтобы внести свой вклад в макияж. – Добавим побольше румян, ты слишком бледная. Целыми днями сидишь над своими учебниками по бизнесу.

– Если сегодня в колледже нет занятий, это не значит, что можно бездельничать. Вторник – день самообразования, Вивиан. Тебя это тоже касается. И… это мой последний учебный год. Весной – выпускные экзамены, а в ноябре – вступительные в Оксфорд, ты же знаешь. Я не могу провалиться, – вздыхаю я.

– Можешь! Дети не должны решать проблемы родителей.

– Но мама не сама навлекла на себя необходимость управлять империей папы.

– Но она могла бы передать управление в проверенные руки, а сама остаться владелицей! – Вивиан не сдается.

Я вздыхаю. В этом споре длиной в два года нет и не будет победителя. Мама выбрала такой путь, значит, мы пройдем его вместе.

– Ты имеешь право на свою жизнь. Не нужно быть сильной двадцать четыре часа в сутки. Снова восемнадцать тебе никогда не будет, Винни. Ты даже в баре ни разу не была.

Ясные серо-зеленые глаза Вивиан пытливо смотрят на меня через отражение в зеркале. Мы с ней как двойняшки, только у нее тон волос уходит в русый, а я совсем блондинка. У нас даже прически одинаковые: челки-шторки и каскад из локонов, которые мы крутим друг другу по утрам. Носы-кнопочки и пухлые губы, острые папины подбородки и симметричные родинки на щеках. Думаю, мы красотки. Но красотой мир не спасти. И жизнь тоже.

Звонок портье сообщает, что к нам хочет подняться некий Итан Мерсер. Мы с Вивиан взволнованно переглядываемся. Сестра реагирует быстрее. Маленьким ароматным торнадо она проносится по моей гардеробной, выкидывая на кровать теплые легинсы, пушистый свитер, белую шапку и новую белую шубу букле. А еще угги и варежки со снежинками.

– Одевайся! – шипит она, прикрывая дверь в мою спальню. – Я задержу его светской беседой.

Последняя угроза мотивирует меня как нельзя лучше.

Натягивая свитер, я слышу знакомый низкий голос. Сердце вздрагивает от волнения. Замираю на месте, ведь я не согласовывала никакие беспокойства. Что за глупости. Мы не волнуемся. Все в рамках сделки.

Я похожа на снеговика в своем одеянии, но мне хотя бы будет тепло.

– Какие у тебя планы на мою девочку, дружище? – доносится до меня из-за двери. – Ты знаешь, я отлично обращаюсь с луком и стрелами.

О боже…

Я вылетаю из спальни с уггами наперевес.

– Вивиан!

Сестра довольно хихикает, поощряемая улыбкой Итана. Ох… как же он хорош собой. Есть что-то хулиганское в его шапке, сдвинутой на затылок, и расстегнутой коричневой дубленке. Думаю, это последняя коллекция Boss.

Прислонившись к дверному косяку, Итан обводит меня взглядом карих глаз, не пряча радости и интереса.

– Приветствую, леди! Готова?

– Нет.

– Чудесно! Идем скорее!

Стоит мне приблизиться, Итан хватает меня под локоть и увлекает за собой к лифтам под счастливое хихиканье Вивиан.

– Полегче! Мы не договаривались на физический контакт! – ворчу я, оказавшись в кабине. – Личные границы! Отойди на шаг.

– Прости, – сопит Итан, пятясь.

Когда с тихим писком двери разъезжаются в стороны, я уже готова отказаться. Эта прогулка – пустая трата времени, которого у меня нет. Я не могу спускать заветные часы на бесцельное шатание по зимнему парку, мне нужно учиться.

– Итан, – вступаю я, но он не дает договорить, нырнув вбок к стойке портье.

Озадаченно провожаю его взглядом, чтобы увидеть большое и пушистое белое облако с торчащими ушами и парой блестящих черных бусинок-глаз. Облако поднимается и, перебирая передними лапами, словно в игре на рояле, счастливо улыбается. До этого момента я даже не подозревала, что собаки умеют улыбаться. Пес издает низкое вибрирующее «бау-у!» и бодает Итана в колено, неустанно махая хвостом. Портье передает ему поводок, Итан проверяет карабин на кожаном ошейнике пса и гордо шествует ко мне. Когда пес тычется мне носом в ладонь, понимаю, что дороги назад нет.

– Винни, познакомься, это Клауд[38]! Клауд, это Винни.

Я даже его не исправляю. Опускаюсь на корточки перед псом, который ластится ко мне, как к своей хозяйке. С самого детства я мечтала о собаке, но у Вивиан аллергия на шерсть, так что я и не заикалась.

– Клауд! – притормаживает пса Итан, когда тот лезет ко мне целоваться. – В очередь, приятель!

Я смеюсь из-за шершавого языка, который проходится по моей щеке, и не сразу реагирую на реплику Итана.

– Шутка! Шутка, – примирительно вскидывает он свободную руку в ответ на мой грозный взгляд.

– Ты хорошо откормил этого шпица, – замечаю я, когда мы выходим на улицу под снегопад.

– Ух ты! Она еще и шутить умеет, Клауд! – смеется Итан, а пес издает на сей раз громкое счастливое «бау-у!». – Это самоедская собака. Любитель холода и снега. Я взял его в качестве запасного аэродрома вообще-то. Предполагалось, что все внимание будет уделено мне.

– Зачем? – интересуюсь я. – Можно подумать, тебе мало внимания достается, Итан-регбист.

– У-у-у, меня гуглили, приятно.

– Нужно же было понять, о чем с тобой разговаривать, – пожимаю плечами я.

– Неужели о регби? Мамочки, я не готовился!

Ну это просто невозможно. Чувство, что я иду гулять с огромным ребенком. Не сдержавшись, я фыркаю и закатываю глаза.

– Уинифред Леклер, дочь Саманты Леклер, ты что, только что фыркнула?! – вскрикивает Итан. – Вот это прогресс! Часа не прошло! Что же будет дальше?

Оставляю этот эмоциональный всплеск без ответа. Завидев парк, Клауд целенаправленно следует к нему и тянет поводок так сильно, что я едва поспеваю за длинными ногами Итана. Заметив, что я отстаю, он оборачивается, молча предлагая мне руку. Помедлив и отстав еще на пять шагов, я все же цепляюсь за него.

– Гляди, совсем не страшно, леди, – улыбается Итан.

Сейчас примерно полдень, в парке практически нет людей. Белоснежные нетронутые дорожки, еще не расчищенные от снега, огромные пушистые шапки сугробов. Тишина такая, словно ваты в уши затолкали. Ни единого дуновения ветра. А снег все падает и падает, медленно, заботливо укрывая землю, возможно, в самый последний раз. Черные голые ветки словно оделись в белые перчатки на каждый-каждый пальчик. Невинная непорочная чистота природы завораживает и наполняет сердце спокойствием, которого оно не чувствовало давным-давно.

Это настоящая сказка уходящей зимы. Отпустив руку Итана, я медленно обхожу вокруг своей оси, и снежинки кружатся вокруг моей белой шубы, словно нити на мантии Снежной королевы. Я смотрю на белые-белые кроны спящих дубов, а когда опускаю голову, понимаю, что Итан смотрит на меня. Без улыбки. Без нервозности из-за моей остановки. Он просто смотрит. И от этого взгляда мое сердце обволакивает неведомое прежде тепло.

Я чувствую себя пробудившейся ото сна. Ведь я почти не видела эту зиму. И прошлую тоже. Вбираю полные легкие чистого морозного воздуха и прикрываю глаза. На веки тут же опускаются пушинки, обжигая льдом.

– Бау-у!

Я вздрагиваю и опускаю голову. Нетерпеливо переступая с лапы на лапу, Клауд тянет руку застывшего на месте Итана.

– Извини, дружище, – очнувшись, улыбается тот и отстегивает поводок. Издав еще одно, победное, «бау-у!», Клауд прыгает в сугроб. Снежные хлопья взмывают высоко в воздух, пока белоснежная собака вспахивает белоснежное поле.

– Готова идти? – тихо спрашивает Итан.

Киваю.

Бежать больше не нужно, но я вижу, как отодвигается его локоть. И я снова беру Итана под руку.

– Расскажешь о себе? – предлагает он. – Прости, я не погуглил. Пожелал первоисточник.

Вздыхаю. Вот за что не люблю свидания. За неизбежность анкетирования. У меня есть выученный тезисный ответ на этот вопрос, так что я вдыхаю поглубже, чтобы выпалить его и закрыть эту тему.

– Меня зовут Уинифред Амалия Леклер. Мне восемнадцать лет, родилась в графстве Йорк, но с детства живу в Лондоне. Любимый цвет – baby pink, напиток – ледяное просекко, любимые цветы – эустомы. Готовлюсь к поступлению в бизнес-школу Оксфорда, чтобы…

– Эй, эй, леди, притормози, – смеется Итан, сбивая меня с мысли. Я рассерженно сдвигаю брови. Что за неуважение? – Я же не замена Маркусу, у нас сделка. Ты попрощаешься со мной уже в субботу. Я здесь, чтобы ты вытащила кол из задницы, помнишь? И немного побыла собой. Расслабься, – он мягко похлопывает меня по варежке в снежинках. – Расскажи, какую собаку ты хотела бы завести?

– Как ты узнал, что…

– Увидев Клауда, ты согласилась быть Винни.

Виновата. Что ж. Придется играть в эту игру.

– Сиба-ину. Я всегда хотела сиба-ину.

– Что? У них же характер маленьких сучек! – смеется Итан. – Ты видела эти недовольные моськи? А как они показывают клыки и скалятся, когда бесятся?

– Похоже на меня, – выдаю я.

Итан довольно улыбается.

– Им для счастья нужен только один хозяин. Второй всегда запасной.

– Что ж, наверное, я тоже буду однолюбом, – вырывается у меня. Но я тут же прикусываю губу, ругая себя за излишнюю откровенность. Перебор.

– Это прекрасно, – тихо отвечает Итан. Он идет, склонив ко мне голову, чтобы как-то нивелировать разницу в росте. Настоящий атлант, который не расправляет плечи, чтобы я не чувствовала себя от него слишком далеко. Возможно, эта маленькая деталь и развязывает мой сдержанный и послушный язык.

– Не уверена, что в моем сердце много любви или огня. Легче быть Снежной королевой.

Особенно когда видишь, как твой любимый отец, главный мужчина твоей жизни, падает замертво.

– Думаю, просто нужно встретить того, кто принесет тебе огонь, Винни, – отзывается Итан, остановившись.

– Зачем? – шепчу я, встречаясь с пытливым и внимательным взглядом темно-карих глаз.

– Чтобы согреться, – чуть слышно отвечает Итан.

В воздухе повисает звенящая тишина. Я слышу грохот своего сердца, вижу, как снежинки ложатся на темную челку Итана. На мои щеки. На его ресницы.

Рука Итана взмывает в воздух, но ее намерение мне узнать не суждено. Браслет на запястье вибрирует, внимание Итана тут же переключается на него.

– Клауд кого-то погнал, – сообщает он. – Надеюсь, это белка, а не чей-то чихуахуа… – обреченно добавляет Итан. – Клауд! Клауд! Ко мне, мальчик!

В ответ из дальних кустов доносится восторженное «бау-у!», и большая белая туча вылетает на дорожку. Угостив пса лакомством и стряхнув с морды комки снега, Итан возвращается ко мне. Уже сам берет мою руку и возвращает ее себе под локоть. Я смиряюсь со своей участью и больше не сопротивляюсь. Ни ему, ни его вопросам.

– Твой любимый аромат?

– Духов?

– Нет, вообще. Какой запах заставляет тебя почувствовать счастье?

Я иду, глядя перед собой, пытаясь вспомнить хоть что-то.

– Я не люблю кофе. Мне отвратителен вкус. Но его запах, который вдруг доносится из пустоты… дарит ощущение дома и безопасности. Когда рано утром просыпаешься не от будильника, а от шкварчания кофемашины и терпкого, настойчивого аромата папиной первой за утро чашки эспрессо.

Потом эта чашка упадет на пол и с тихим одиноким звоном разлетится на осколки, как и вся моя жизнь. Однажды рано утром.

Боль и обида стискивают сердце так сильно, что я не могу нормально дышать. Знакомое оцепенение пробегает по нервам.

– Ты это специально, да? – отстраненно спрашиваю я Итана. – Травишь мне душу?

Меня будто окатывает ледяной водой с головы до ног. Выдергиваю руку и разворачиваюсь в сторону выхода из парка.

– Уинифред, о чем ты? Что не так, скажи мне?!

– Задаешь нужные вопросы, чтобы списать мое поведение на травму после гибели папы и выставить себя суперпсихологом? Гребаный садист.

Я почти перехожу на бег. Итан не пойдет за мной, у него Клауд носится по сугробам.

– Прости, я не хотел! Уинифред! Постой! – Итан с легкостью обгоняет меня и преграждает дорогу. – Я не знал! Я ничего не гуглил! Просто хотел понять, почему из тебя сочится такая печаль!

– Сочится? Я что, гнилая груша?!

– Уинифред!

– Да! Папа умер! Сварил себе кофе и умер! У меня на глазах, у меня на руках! – мой голос срывается на крик. Я последний раз кричала разве что во сне. А теперь этот крик острым лезвием режет ватную тишину Гайд-парка. – Под моими пальцами его сердце стукнулось в последний раз. И у меня нет никаких гарантий ни на что в этом мире. У меня еще двое близких. Я больше не хочу никого пускать в свое сердце, потому что не могу потерять кого-то еще! Понял ты?! Человек с улицы, который пытается лечить того, кто об этом не просит!

Совсем обалдев, я толкаю Итана в грудь. Раз, второй. Громила стоит, не покачнувшись.

– Я этого не переживу, ясно? Сердце закрыто. Заморожено. Эту правду ты хотел? Получи! Мне пора домой. Увидимся в субботу!

Пихаю его снова и разворачиваюсь, чтобы уйти, но Итан ловит мои варежки и толкает меня к себе на грудь.

– Да ни хрена! – рявкает он. – Я тебя обидел. Извини.

– Мне все равно, незнакомец.

– Нет. Послушай меня, – его голос снова смягчается. – Все кончено, Уинифред, но нужно идти своей дорогой и проживать данную тебе жизнь, – Итан легонько поддевает мой подбородок, вынуждая посмотреть себе в глаза. – Рисковать и пускать людей в свое сердце, чтобы оно стучало и радовалось. Чтобы в момент отчаяния был тот, кто снова и снова будет разжигать огонь и не даст твоему сердцу потухнуть. В этом и есть смысл. В путешествии, а не в пункте «б».

Итан отрицает предпоследний пункт в списке «приемлемого парня»: ненавязчивость.

Он смотрит на меня, а его большой палец поглаживает мой подбородок. Кажется, мы оба молчим уже несколько минут. Я – осознавая услышанное, он… не знаю почему. Учитывая, что его рот довольно часто открывается, когда об этом не просят.

– Не убегай, – шепчет он. – Посмотри, какой красивый снегопад.

Правда. Снег повалил еще сильней. Задул ветер, и теперь снежинки кружатся в сложных танцах, перелетая с ветки на ветку. Небо кутается в облака, и под их тяжестью становится темнее. Итан цепляет набегавшегося Клауда на поводок, и мы вместе бредем сквозь метель к другому выходу из парка.

– Твоя любимая книга? – неожиданно спрашиваю я.

– «Тайная история» Донны Тартт.

Я присвистываю. Итан тихо смеется.

– Ожидала чего-то банального, типа комиксов или Диккенса из школьной программы?

– Если ожидала бы, не стала спрашивать. Почему она?

– Потому что она помогла мне остановиться. Я обожал регби, и мне позарез нужно было пробиться в сборную. Я номер второй, хукер, меня травмировали чаще всего, но я возвращался на поле снова и снова. Мне было все равно, я хотел играть. И у меня круто получалось. А потом второй номер бостонской команды, против которой мы играли на юношеском чемпионате, сломал мне четыре ребра и выбил из игры на полгода. Когда я вернулся на поле, вышел из схватки. Сам. Буквально. Выпрямился и отошел. Что-то во мне замкнуло. Я испугался боли. Впервые за годы любимой игры я понял, что наигрался. У меня началась настоящая депрессия. Между баром и библиотекой я выбрал второе. И вот мне в руки попала «Тайная история». У нее очень много смыслов и подтекста. Но я понял ее так: слепое обожание может привести к страшным последствиям. И нужно уметь вовремя остановиться. Найти в себе на это силы. Проигрыш тоже может спасти жизнь.

– Ты не проиграл. Ты еще можешь вернуться, – тихо говорю я, не зная, как выразить благодарность за ответное откровение.

– Знаю. Я дал себе год. Половина прошла.

– И довольно успешно. «Мерсер» выглядит потрясающе.

Итан отмахивается.

За его рассказом мы сворачиваем на Гросвенор-Плейс и тормозим у бара «Библиотечные мыши». Итан многозначительно ухмыляется.

– Какое совпадение. Замерзла? Нос у тебя красный, Винни. Зайдем погреться? И я провожу тебя домой, обещаю.

– А как же Клауд?

– Все нормально, он с нами, я знаю хозяина, – заверяет Итан. – Ты чего?

– Я ни разу не была в баре.

– Хочешь, он будет у тебя первым? – с шутливой проникновенностью спрашивает Итан, кивая на дверь. Не могу сдержать улыбку. – Умница, тебе очень идет.

Бар в духе старого Лондона – битком, несмотря на рабочий день. Все места за столиками заняты, нас провожают к деревянной барной стойке. Мужчины смотрят хоккей. Шумят, толкаются и галдят, убеждая меня в том, что в бар я больше никогда не пойду.

– Извини, – виновато морщится Итан. – Это единственное место, куда пускают с собакой.

– Все нормально.

Кого я обманываю. Меня немного потряхивает от количества народа вокруг.

Зато Клауда все устраивает. Усевшись в уголке у моего стула, он счастливо дышит, свесив набок розовый язык. Хозяин наливает ему полную миску воды и, с разрешения Итана, дает кусочек вяленой говядины.

– Пойду закажу глинтвейн, бармен крутится в углу под теликом, – говорит мне на ухо Итан, чтобы перекричать довольные возгласы мужчин, отмечающих забитую шайбу.

Я остаюсь одна с Клаудом под боком. Провожаю взглядом темноволосую макушку и нервно потряхиваю ногой. Знакомая дрожь уже треплет мои нервы. Воздух сгущается, в уголках глаз появляются темные пятна. Не нужно было сюда заходить.

Итан наблюдает за приготовлением наших напитков, периодически поглядывая на экран. Он выделяется на фоне остальных гостей массивной фигурой и божественной физиономией. Сосредотачиваюсь на нем, как на единственном знакомом лице, чтобы не свалиться с высокого стула.

Паника подкатывает к горлу. Я чувствую, что не могу нормально дышать. Меня кто-то случайно задевает плечом, и воздух в легких заканчивается. Черные зайчики пляшут перед глазами, я цепляюсь за барную стойку. Чувствую, как мне в ногу тычется что-то мокрое и горячее. Клауд. Прости, дружок, я не чувствую рук, чтобы тебя приласкать.

– Бау-у! Бау-у! Бау-у! – Клауд заходится тревожным хриплым лаем. Он звучит как призыв о помощи. Словно он требует ее, потому что я сама не могу. Сквозь лихорадочные прыжки черных зайчиков вижу, как в мою сторону стремительно движется огромное тело в темно-бордовом свитере. На плечи ложатся широкие ладони и легонько встряхивают.

– Винни, прием! Что с тобой?

Ты не одна.

– Дыши, дыши!

Не могу, я не пойму, как…

– Вдох, давай же, смотри на меня! Вдыхай! – Итан заслоняет собой всех вокруг. Больше никого нет. Как в самый разгар снегопада. Я вижу только его неприлично красивое лицо, его карие лучистые глаза, его губы, что-то мне говорящие, и, наконец, судорожно хватаю губами воздух.

– Умница! – выдыхает он, и я вслед за ним. Обмякнув на стуле, прикрываю глаза.

– Забыла сказать. Я боюсь толпы.

– Понял, значит, на метро кататься мы не поедем, – с облегчением усмехается Итан. Явно забывшись, он привлекает меня к своей груди. В нос ударяет густой и пряный аромат. Вероятнее всего, это Saint Laurent, но для меня он навсегда останется ароматом большого и доброго «неприемлемого» парня. Тело пышет жаром через свитер, и я слышу глухие частые удары сильного сердца в его груди.

– Вот зачем нужен партнер на вечер, – тихо говорит Итан. От его низкого приятного голоса вибрирует грудная клетка. – Я там буду, Винни. Не отойду ни на шаг, – обещает мне парень, которого я знаю меньше суток и которому зачем-то верю. – Буду так громко дышать тебе в затылок, что ты будешь слышать мое дыхание лучше, чем свое, обещаю.

В этот момент я чувствую, как от моего сердца без разрешения отваливается корка льда.

В рамках делового соглашения мы с Итаном за последние пять дней сходили на ужин, трижды выгуляли Клауда и теперь возвращаемся из кино.

Не помню, чтобы я столько времени проводила с кем-то, кроме сестры, в последние два года. Молодые люди, с которыми я встречалась, нужны были для выходов в общество в знак поддержки мамы. Я могла с кем-то поужинать, могла позволить поцелуй в щеку. Но Итан выходит за все рамки. Это самое большое вложение моих сил ради единственного вечера.

Но завтра все и закончится. Вечеринка – в субботу, вывеска – утром в воскресенье. Как договорились.

Мы идем по Бромптон-роуд к моему отелю. Он светится, как картинка на поздравительной открытке, из-за изобилия подсветок и ярких огней.

– Ты спал, – нарушаю я затянувшееся молчание. – Я видела, тебя размазало на сцене расставания.

– Не было такого, леди! – отмахивается Итан.

– Было, было! – смеюсь я, легко толкая его в бок. – Ты очнулся, когда он выскочил из машины и закричал: «Подожди! Я все вспомнил, я люблю-ю тебя, мой солнечный свет!»

– Ф-фу, – пыхтит Итан, – как цинично ты говоришь «я люблю тебя», Винни.

– Что поделать, это тебе нужна была мелодрама на День всех влюбленных, – улыбаюсь я.

Итан запускает руку в свои волнистые волосы, и я слежу за небрежным движением его длинных пальцев.

– Чувак потерял память, он каким-то чудом вспомнил любовь всей своей жизни! – Итан тормозит у входа в отель и устанавливает меня лицом к себе. – Это же невероятно. Он чуть все не испортил!

– Итан, не нервничай, это просто кино. В жизни она бы его и ждать не стала, – не удержавшись, я похлопываю его по плечу.

Итан страдальчески стонет.

– Как цинично!

– Твоей девушке очень повезет с тобой, Итан. Ты настоящий романтик. И у тебя большое сердце.

– Я умер или это реально комплимент от самой дочери Саманты Леклер? – оживляется он.

– Это обычная констатация факта. Спокойной ночи! – улыбаюсь я напоследок.

– До завтра, – подмигивает мне Итан, не двигаясь с места.

– Почему ты не уходишь?

– Жду, когда это сделаешь ты, – отвечает он, шагнув в мою сторону.

– Я ухожу.

– Давай, – Итан делает еще один маленький шаг ко мне.

И я ухожу.

– Дуреха! Ты прощелкала тот самый момент! – обрушивается на меня с порога. – О, боги Олимпа! Я взываю к вам с просьбой о капельке мозгов для моей безнадежной сестры! – страдает Вивиан, пока я снимаю пальто.

– О чем ты?

– Он хотел тебя поцеловать! А ты куда слиняла?!

Так-так… кто-то снова шпионил с балкона.

– Мы прощались.

– Прощалась там только ты, Винни, – сурово отрезает Вивиан. – Итан хотел тебя поцеловать.

– Тебе стоит поменьше читать романы и побольше – учебник математики, – отрезаю я и ухожу к себе.

У меня в душе творится неведомо что. Слова Вивиан всколыхнули сонное царство моих эмоций. Неужели он действительно хотел меня поцеловать? Лежа без сна в постели, я думаю об Итане. О его доброте. Легком нраве. Любви к Клауду. Я думаю о его руках. О глазах: искренних, заинтересованных. О том, как вкусно он пахнет.

Своенравный.

Красивый.

Добрый.

Глубоко чувствующий.

Не прячущий эмоции.

Надежный.

Забавный.

Заботливый.

В голове сам складывается список «неприемлемого парня». Неприемлемого, потому что именно такой человек заставляет меня чувствовать. Пробуждаться от спячки. Мне это не нужно. Хорошо, что завтра все закончится.

С самого утра «Мандарин Ориентал» стоит на ушах. Только лишенный всех органов чувств не догадался бы, что сегодня за праздник. Пирожные в виде сердец, песни о любви в холле, портье в костюме Купидона, готовый пронзить любого своей поролоновой стрелой, валентинки, подсунутые под каждую дверь, и огромная корзина эустом, которую доставляют в наш номер к полудню.

Мои любимые цветы. Кружевные белоснежные лепестки у цветочков-колокольчиков похожи на охапки снежинок, укрывших зеленую траву. Вивиан пищит от восторга, ища в цветах валентинку. Мама отставляет свою огромную кружку чая с лимоном и присоединяется к сестре. Мое сердце стучит в ногах от странных желаний и догадок. Подойдя к своим любимым женщинам, заглядываю в корзину и среди белоснежных эустом нахожу единственную розовую. Осторожно подцепив стебель с хрустящими листьями, я тяну ее из корзины и следом извлекаю валентинку, привязанную лентой.

– «Omnia vincit amor, et nos cedamus amori», – с придыханием читает подоспевшая Вивиан. – «Уинифред от Итана»!!! А-а-а-а-а!!! А-а-а-а-а! Мамочки-и-и-и!

Таким образом Вивиан делает меня глухой на одно ухо в восемнадцать. Она пускается в дикую пляску с лентой от валентинки, а я присаживаюсь на спинку дивана, не доверяя ногам, и смотрю на надпись от руки. Его руки.

– «Любовь побеждает все, и мы любви покоримся», – тихо говорит мама, обнимая меня за плечи. – Вергилий.

– Твой коллега? – интересуется ошалевшая от эмоций Вивиан. Кто-то явно успел навернуть коробку шоколадных конфет перед завтраком, и теперь сахар ударил в голову.

– Боже, Виви, не позорься! – смеется мама и подсаживается ко мне. – Солнышко, что с тобой? Валентинка не от того человека? – мама ласково гладит меня по волосам и заправляет прядку за ухо.

– От того самого! У кого-то скоро будет настоящий па-арень! Лю-лю-лю! – Вивиан сходит с ума.

– Не будет, что за вздор, – дрожащим голосом отвечаю я, сжимая стебель своей розовой эустомы. – Я не могу себе это позволить!

– Милая, почему? – взволнованно спрашивает мама, и я, тихо застонав, заглядываю ей в глаза. Такие же серо-зеленые, только видевшие больше лет.

– Потому что я нужна тебе и папиной компании. Потому что я не хочу больше чувствовать боль потери.

– Моя дорогая! Спустя целых два года ты смогла мне это сказать. А нужно-то было встретить того, кто заставит твое сердце биться, – мама всхлипывает и прижимает меня к своей груди. От ее пижамы пахнет миндальным кремом и домом. Любовью. – Я справлюсь с папиной компанией сама. Ты мой ребеночек, и больше всего я хочу для тебя счастья и любви. Чтобы ты снова смеялась. Давала волю чувствам. Если Итан – тот самый, скорее открой ему свое сердце! Моя милая, да ты просто светишься последние дни! Взгляни на себя, ты таешь. Этот парень принес в твое сердце весну. Любить не страшно! Совсем нет. Любовь дарит нам самые яркие в жизни эмоции. Без нее была бы полнейшая темнота.

– Но ты потеряла свою любовь! – вскрикиваю я.

– Не потеряла, – мама слегка отстраняется, и одинокая слезинка скатывается по ее щеке. – Вы с Виви – продолжение моей любви. А значит, она будет жить вечно.

Вивиан в слезах забирается к маме на колени, на которых не помещается, и утыкается лицом ей в шею. Обнимая обеих, мама баюкает в своих руках не только нас, но и воспоминания о папе.

– С сегодняшнего вечера больше не приходи на мероприятия компании, если только сама не захочешь, Винни. Тебе нужна своя жизнь. Мамочка взрослая и справится со всем сама.

– А я говорила! – рыдает Вивиан.

– Хочешь, отдохни и сегодня?

– Нет! – рявкаю я, заставляя смеяться их обеих.

Мне нужно попрощаться.

За сопливыми мелодрамами, любезно включаемыми Вивиан, коробками конфет и пирожными в форме сердечек время до вечера пролетает незаметно. Ехать никуда не нужно, праздник устраивается в банкетном зале нашего отеля, так что я тяну с переодеванием до последнего.

Вивиан, которую не берут с собой из-за возраста, ускакала на вечеринку к подружкам, мама, облаченная в потрясающее черное платье-футляр, уже внизу, командует организаторами, а я стою перед зеркалом в спальне, в последний раз окидывая себя взглядом.

На мне – красное платье, которое я купила в день знакомства с Итаном. Купила для вечера с Маркусом. Сдержанное, уравновешенное. Соответствующее случаю. Я собрала волосы в пучок и сделала спокойный макияж. По-деловому. Как нужно.

Беру клатч. Взгляд в сотый раз возвращается к корзине эустом, мирно колеблющихся от моих метаний. Пора идти.

– Да к черту.

Рывком тяну молнию вниз и выпрыгиваю из платья. В одном белье марширую в спальню Вивиан и распахиваю дверцы ее бездонного шкафа. То, что мне нужно, нахожу почти сразу. Множество слоев нежно-розового фатина, расшитого маленькими полевыми цветами с зелеными стеблями, взмывают в воздух и перекочевывают ко мне. Быстро, чтобы не передумать, я влезаю в платье и с облегчением вздыхаю, когда молния на атласном корсете застегивается до конца. Расправляю юбки длиной чуть ниже колен и завязываю фатиновые ленты в бантики на плечах. Распускаю волосы и вправляю розовую эустому в новую прическу. Меняю туфли на босоножки и добавляю на скулы хайлайтер.

В этот момент происходят одновременно две вещи: стучат в дверь, и я решаю переодеться обратно.

Бегу открывать, ожидая увидеть посыльного с очередной партией валентинок для Вивиан, но…

– Итан.

У меня сердце чуть не останавливается. До чего же великолепен этот парень. Таким нужно на законодательном уровне запретить надевать смокинги. Черная ткань обтягивает широченные плечи и крепкую фигуру. Белоснежная рубашка подчеркивает загар. Темные волосы аккуратно уложены.

Но больше всего в этом «неприемлемом» парне меня поражает то, как он смотрит на меня. Его взгляд, потрясенный, буквально ошарашенный, проходится по моему телу с такой внимательностью, что я ощущаю его, словно нежное прикосновение. Когда Итан достигает моего лица, в карих глазах читается искреннее восхищение. Он прижимает руку к сердцу и ничего не может сказать.

– Дай мне пару минут, я переоденусь! – нарушаю я затянувшееся молчание.

– Нет! Нет, прошу, не нужно! – вскрикивает Итан, выходя из ступора. Он ловит меня за руку и осторожно тянет на себя через порог номера, подальше от спальни с красным платьем на полу. – Ты так красива, что я чуть не утратил способность разговаривать. Твоя мама послала за тобой.

Все, что я могу сейчас, – это смотреть на свою ладонь в его большой руке. Итан мягко поглаживает мои пальцы своими и осторожно сжимает.

– Идем?

– Да… – хриплю я. Ничегошеньки не соображаю. Вообще.

Несколькими этажами ниже нас встречает настоящее извержение вулкана под названием «святой Валентин»: столько розового и красного не увидишь за целый год. Сердца спускаются с потолка красивыми гирляндами, конфеты в форме сердец украшают подносы, официанты с бордовыми сердечками вместо платков в петличках пиджаков снуют с бокалами розового игристого. Это неофициальное мероприятие, так что деловые разговоры не ведутся. Стенд с новым маминым проектом торгового центра окрашен в розовый цвет, а милая девушка в наряде ангела раздает брошюры потенциальным арендаторам площадей.

Кажется, я должна поздороваться со всеми, но мама, поймавшая мой взгляд из другого угла зала, качает головой: «Отдыхай». Гостей прибыло очень много, но сегодня толпа меня не пугает. Я обмякаю в руках Итана, который, как и обещал, не отходит от меня ни на шаг.

Мы шутим, участвуем в нелепых конкурсах и выигрываем билеты на колесо обозрения, которые я прошу отдать Изабель.

Вечер в компании Итана пролетает незаметно. Слишком быстро.

– День святого Валентина закончится через несколько минут. Наше соглашение истекает, Винс, – шепчет Итан поверх моей головы. – Какой праздник влюбленных без танца?

– Это уже чересчур, – со смехом протестую я.

– Фредс, давай. Последние пять минут, будь умницей! – не унимается Итан, увлекая меня к танцующим. – Давай потанцуем на прощание, – снова шепчет Итан, обнимая мою талию и привлекая к себе. Плавно покачиваясь со мною в руках, он терпеливо ждет, когда я сдвинусь с места, внимая первым аккордам «Until I Found You»[39].

Я сдаюсь этой настойчивости и тянусь к его плечам. Неловко переступая под завораживающий голос Стивена Санчеса, поющего красивые слова о любви, я поднимаю на Итана глаза и забываю обо всем на свете. О всех своих правилах, о сдержанности, о нежелании любить. Под ласкающим взором карих глаз мое сердце раскрывается, как цветок. Лепесток за лепестком. Обнажаясь, теряя броню. Не замечаю, как мои руки с плеч смещаются к его шее и нежно обнимают. Итан льнет ко мне, притягивая к себе на грудь. Это уже совсем не танцевальное объятие. С каждым словом песни наши лица друг к другу все ближе. По мере того, как нарастает и раскрывается мелодия, мое сердце бьется все сильнее.

Тихо-тихо, одними губами, Итан начинает подпевать. Ноги остаются на произвол судьбы. Они переступают сами, и лишь потому, что я до сих пор не свалилась, понимаю, что они продолжают функционировать.

Итан кружит нас и медленно прижимается лбом к моему. Мы так близко, что я чувствую его мягкое дыхание на своих губах. Слова песни ласкают слух и пускают по телу томительную дрожь. Не в силах бороться с нахлынувшими чувствами, я закрываю глаза, доверяя этот танец и всю себя Итану.

– Как тебе День святого Валентина, Винни? – севшим голосом спрашивает он, когда песня идет на спад.

– Ты сделал, что обещал, Итан. Спасибо тебе, – шепчу я, не открывая глаз и осторожно поглаживая его горячую шею над воротничком рубашки.

– Что будет дальше?

– Буква «М» над входом в «Мерсер», конечно же.

– Я спрашивал о другом, – отвечает Итан.

Я открываю глаза. Дыхание перехватывает от желания, читаемого в карих глазах.

– Ты у нас главный по мелодрамам, тебе и решать, – чуть слышно говорю я.

– Тогда, – Итан обнимает меня покрепче, – я наклоню тебя назад в такт мелодии…

Неуверенно улыбаясь, я прогибаюсь в спине с его помощью, а Итан склоняется ко мне, почти касаясь губами моих, и шепчет дальше:

– А когда прозвучит последний аккорд, я подниму тебя обратно к своей груди и поцелую.

– Отвечу тебе, как циник, Итан. Плевать на последний аккорд.

Подцепив за лацкан смокинга, я толкаю его на себя и прижимаюсь к раскрывшимся губам. Тихо зарычав, Итан сгребает меня в охапку и, распрямившись, отрывает от земли. Наши губы ласкают друг друга в первый и последний раз. Ничего больше не имеет значения. Я наслаждаюсь его губами и нежными уверенными ласками языка. Итан с легкостью держит меня на руках, обжигая теплом своего тела. Символично звучит «Yesterday» группы The Beatles, напоминая о том, что этот день остается позади. Пора возвращаться в реальность.

Мы обрываем поцелуй, когда чувствуем, что теряем контроль. Вновь прижавшись лбом к моему, Итан выдыхает и медленно опускает меня на пол. Я по-прежнему обнимаю его за шею.

– Что ж, Уинифред, дочь Саманты Леклер, – с мягкой улыбкой шепчет он возле моих губ. – Я никуда не исчезаю, и ты знаешь, на что я буду любоваться завтра утром и где. – Потеревшись носом о мой, он выпрямляется, и мне приходится его отпустить. – Но должен предупредить тебя. Я неугомонный. Не пускай меня в свое сердце, потому что иначе я его растоплю.

Слишком поздно, Итан.

Слишком поздно.

Я иду в «Мерсер», чтобы убедиться, что буква «М» в форме моста действительно украшает фасад над входом. Только поэтому и ни по какой другой причине. Я совсем не убегаю из дома от сестры и мамы, которые пищали от восторга из-за моего выхода в образе феи в фатине и жаркого поцелуя с регбистом. Вздор. Мне просто интересно взглянуть на букву «М». Мы с Итаном слишком разные, чтобы быть вместе.

Сияющая на февральском солнышке, изящная золотая «М» короной украшает вход в «Мерсер». Смотрится органично и минималистично, как и обещалось. Теперь картинка стала цельной. Я довольно улыбаюсь и обхожу ресторан, чтобы посмотреть на него с улицы. И, может быть, зайти на горячий шоколад.

Но заходить нет никакого смысла. Я вижу то, что вижу. В том же самом окне, за тем же самым столиком.

Парень, который целовал меня в эту полночь, сидит в компании брюнетки в синем свитере. Она смеется и чокается с Итаном бокалом шампанского. Треплет его по волосам и щелкает по носу.

Она красавица. Только это снова не я.

Отчаяние сжимает горло так, что я не могу нормально вдохнуть. Обхватив себя руками, я не в силах ступить ни шагу. Что-то горячее обжигает мне глаза и стекает сначала по одной щеке, затем по другой. Снова, снова и снова.

На ватных ногах я отворачиваюсь от этого ненавистного окна, чувствуя себя использованной и выброшенной мимо мусорного ведра.

– Красивая пара, не так ли? – слышится знакомый низкий голос за спиной.

Он еще и издевается надо мной?

– Не так ли! – рявкаю я.

– Винс! Я же шучу! Поверить не могу, что ты пришла! Иди же ко мне скорее! – Итан хочет развернуть меня к себе, но я не даюсь, лягнув мерзавца локтем. Хочу убежать, но он просто обхватывает меня за живот и отрывает от земли. Забыв, что тягаюсь с регбистом на отдыхе, пробую вырваться, но в результате лишь безуспешно колочу ногами по воздуху, зажатая в тиски сильных рук.

– Катись к своей девушке, обманщик! Ты такой же, как и Маркус! – рычу я сквозь слезы.

– Какой еще девушке? – Итан теряет бдительность, и я успеваю лягнуть его в колено. Сердито зарычав, он подтаскивает меня к окну. – Этой девушке? Это же моя сестра!

– Не ври, я помню, как выглядит Изабель.

– Плохо же ты гуглила обо мне, Винс. Даже обидно. Родители настрогали мне трех сестер. Эта старшая. Ей двадцать. Посмотри, у нее ноздри как у хрюшки.

Девушка в окне ничего не слышит, но радостно машет нам, призывая зайти внутрь. Увидев мое свирепое лицо, она вытаскивает из сумочки помаду и пишет на салфетке «Сестра!».

Эмоции уже захлестнули меня, так что слезы не остановить. Итан опускает меня на землю, и я даю себя развернуть.

Заключив в широкие ладони мое лицо, Итан склоняется ближе и осторожно проводит большими пальцами по дорожкам моих слез.

– Ты плачешь.

– Да, я плачу! Из-за тебя, Мистер Громила! – всхлипываю я, не имея возможности остановиться.

– Боже, моя девочка, это первые и последние твои слезы из-за такого придурка, как я, – с жаром шепчет Итан, покрывая поцелуями мое мокрое соленое лицо. – Я никогда не обману тебя, Винни. Мать моя, сколько же в тебе помещается слез…

– Это капель, – шмыгаю носом я. – Ты разморозил мое сердце, вот и забирай.

– С огромной радостью и удовольствием, Уинифред Леклер.

Итан счастливо улыбается и, подхватив меня на руки, привлекает к своим губам.