Авторы: Дарина Стрельченко, Евгения Кинер, Олег Савощик, Сергей Седов, Екатерина Годвер

Иллюстрации и обложка: Евгений Енотов

Составитель: Максим Суворов

Корректор: Дина Рубанёнок

Крафтовый литературный журнал «Рассказы» – это уникальный проект, в котором истории русскоязычных авторов обрамлены рисунками современных диджитал художников. Сами рассказы отбираются редакторским коллективом наравне с таргет-группой, состоящей из читателей журнала. Таким образом достигается максимальные качество и уровень работ.

Крафтовая литература, 2020

– Обожжешься! Обожжешься, Оля!

– Не кричи! – шепнула она, склоняясь над багровой, шедшей мелкими пузырьками почвой. – Спугнешь… Сейчас… Сейчас лопнет…

– Оля!

– Сейчас!

Пузырь схлопнулся, завоняло, брызнули искры, и на секунду полыхнуло все кругом – а потом на Гевесту клочками опустилась привычная сероватая мгла. Оля победно вскинула кулак, второй рукой на весу удерживая лопатку с рассыпчатым грунтом.

– Проба взята!

– Дурочка… Могла же обжечься!

– Да тут слабенькие совсем пузыри, глубины-то никакой. Зато включу в кандидатскую анализ гевестской почвы.

– Хочешь, видать, чтоб я вдовцом остался…

– Ну не ворчи, не ворчи. Надо тебя кормить уже, чтоб не ворчал. Пошли на базу. Замерз?

– Конечно замерз. Я, в отличие от тебя, руками огонь не собираю…

Резкий, мыльно-пряный запах прорвавшегося газа быстро рассеялся в белых хлопьях аммиака – своим неспешным кружением они походили на земной снег. На плоскогорье хлопья таяли не долетая до почвы, зато на пригорке, где стояла база, намело почти по колено.

У кромки холма Оля оглянулась. До самого горизонта матово блестели фумаролы, шипели и вспыхивали над густо-бордовой почвой пузырьки эргория, а сверху глухим колпаком опускалось беззвездное фиолетовое небо. Во все стороны, насколько хватало глаз, дыбились холмы и чернели горячие котлованы; только впереди, как оазис в гевестской тундре, сияла усыпанная прожекторами база.

Когда они добрались до дома, облака набухли и стали густого сливового цвета – предвестие бури. В натопленном бункере было душно. Пахло консервами, куревом, вареной картошкой, чаем и шерстяной одеждой, которую разложили сушить.

– Однажды ты приедешь сюда, – забирая у Оли шубу, пробормотал Игорь, – а здесь будет город. Настоящий, как Москва или Питер. И мы пойдем гулять по разводным мостам, по красивым широким улицам, купим мороженое и сядем в скверике под сиренью.

– Романтик…

– Явились! – Валька, геолог-гевестовед, просунул голову между занавесок, отделявших тамбур от жилого отсека. – Шустрее, молодожены, а то останетесь голодными.

По случаю свадьбы, хоть и случившейся на Земле еще перед отлетом, накрыли шикарный ужин: кроме тушенки выставили клюквенный морс, пирог из размороженного теста и драгоценный, нарезанный на прозрачные дольки лимон.

– Будьмо! – провозгласил Валька, опрокидывая в рот кружку морса. – За первую семью на Гевесте!

– За будущие города, – весело кивнул Игорь.

– За будущие скоростные звездолеты. Чтобы разлуки были короткими, – вздохнула Оля.

– За энергию! – хором произнесли все трое, и морсу пришел конец.

Сообщение о том, что на Земле вводят первые ограничения, пришло на следующий день – Оля как раз сидела в тряской кабине заходившего на взлет разведывательного экспресса.

Игорь тоскливо переглянулся с Валей. Тот, необычно мрачный, повел подбородком в сторону бурлящего лавового поля в котловане. Негромко сказал:

– Ничего-ничего. Не зря мы их собираем. Земля нам еще в ножки кланяться будет.

Игорь машинально кивнул и проводил глазами взмывший в небо мобиль – компактный, сигарообразный и слепяще-белый, уносивший Олю к далекой Земле, заканчивать аспирантуру.

Привет, княгиня!

Как долетела? Не соскучилась? Помню, в детстве мы летали с отцом на Венеру – в один конец три месяца. Я тогда вернулся, а мама меня не узнала, сказала папке, что он увез настоящего Игорька, а привез не пойми кого, обросшего, замурзанного… Они поругались, мама не хотела, чтобы отец брал меня с собой. А он сказал, что инженер – с детства инженер… Мы ведь с тобой не будем так ругаться, Оль, правда?

У нас тут, пока ты летела, вырыли котлованы под первые дома. Все инженеры в две смены: днем в поле, вечером стройка. С Земли запрос на новую партию эргория, строим второй ангар под баллоны. Расскажи хоть, что там у вас за ситуация. А то связь до сих пор через пень-колоду, сигнал ползет, как почтовый лайнер. Но ничего, мы с Валькой этот приемник починим, когда посвободней станет. Чтоб нам с тобой поболтать, ага? По межпланетной связи.

Ладно, Оленька, пора идти. Там уже шуршат в тамбуре, шкуры откидывают – пришла ночная группа, сейчас спать завалятся. Я сегодня на стройку. Как только ветер стихнет, начнут заливать фундаменты. У нас с тобой будет квартирка в самом центре. Как узнаю, где точно, вкопаю баллоны у дома, чтобы почва оттаяла. Хочу весной посадить сирень, чтоб к твоему приезду вырос сквер.

А теперь серьезно. Газ вывозят гигантскими партиями. Значит, дело на Земле худо либо к тому стремительно идет. Береги себя, Оля, и постарайся запастись аккумуляторами, сколько сможешь.

Прилечу домой – махнем с тобой в Карелию, на белые ночи. Это вечно фиолетовое небо уже с ума сводит.

Пиши, княгиня.

Привет, Игорек! Прости, что с задержкой: такой хаос творится… Я даже рада, что ты пока на Гевесте. У вас хоть тепло там на базе и свет круглые сутки.

С энергией перебои – сегодня третий раз пойду на почту, может будет открыто. Первый раз поехала сразу, как прилетела, но письмо не приняли: говорят, нет энергии. Вчера заходила – вообще закрыто, темнота, тишина. Только вахтерша, помнишь, та жуткая бабка, глазами сверкает. Сумеречное такое царство по всему городу. Хотя в Москве, говорят, все нормально, никаких сбоев.

…Игорек, это я снова, пишу, пока в очереди на почте. В 5-й раз пришла, ты там, наверно, с ума сходишь. Прости, мой хороший, никак не могла отправить. Похоже, у нас кранты с электричеством и вообще с энергией. Вчера опять была авария на атомной станции; говорят, их закроют все. В новостях сказали, запасов энергии достаточно, но в интернете пишут, где-то уже целые области обесточены почти полмесяца. Я видела снимок с МКС: Земля наполовину черная. Самое вирусное фото. Прости, что как курица лапой, зовут, примут письмо! Целую!

Привет, княгиня!

Чего не пишешь? Переживаю. Пришлось уломать Вальку по своим каналам узнать, приземлился ли твой рейс. Приземлился, мы тебя даже в списках сошедших пассажиров нашли. Правда, потратили на это полнормы месячной передачи. Шучу.

Ладно, ладно, прости, я знаю, что ты написала. Не могла не написать. Долго письма идут в нашу серебряную тундру… Опять вчера выпал снег. Мы были в поле, сжижали эргорий, и как повалило. Даже на фумаролах стало холодно. Пришли на базу как серебряные крабы в блестящих панцирях.

Смех смехом, но слушай, Оля. Это опять рубрика «Атеперьсерьезно». У нас чем-то заболели пять человек – температура, сыпь. Илья говорит, разновидность ветрянки, но кто его знает, какие тут вирусы летают. Если дойдет до десяти, Гевесту временно закроют на вылет, только дальнобойщиков будут впускать-выпускать. Вчера мы на всякий случай перечитали протокол – в худшем случае, чтобы не занести болезнь на Землю, нас могут закрыть на два года. Это справедливо, конечно, но… В общем, мало ли эта бредятина случится, ты помни, что я с тобой рядышком.

На плане видел нашу квартиру. В твою комнату уже заказал с Земли оригами, зеркала, журавлики, вот это все, как ты любишь. Не знаю, правда, когда теперь приедет. Ладно, фиг с ним, главное, ты приезжай сразу, как защитишься. А то боюсь, как бы потом с этим не было сложностей. И пиши, милая моя, пиши, пожалуйста.

Привет, Игорек… Печатаю и даже не знаю, когда удастся отправить. Интерпочту в нашем районе закрыли, и по всему городу, насколько знаю, тоже; местная пока работает, но как местной отправишь на Гевесту? Алла Викторовна утром сказала, что отправила посылку сыну Юпитери-экспрессом из какой-то конторки в центре, где раньше продавали авиабилеты. Я попробую туда добраться.

Помнишь, раньше шутка ходила – если закроют метро, восемьдесят процентов людей не найдут дорогу домой? Очень жизненная шутка. Плохо без метро! Добираюсь до института на перекладных, а вчера видела мужчин на лошадях. Вот смешно: осваиваем Солнечную систему, а на улице мужчины на лошадях. Кстати, о Солнце: вчера устроили пикет у мэрии с требованием увеличить использование солнечной энергии. Охрана разогнала, конечно. А потом сказали, что уровень загрязнения атмосферы не то чтобы критический, но уже не пропускает достаточно солнечных лучей. Ох, Игорек… Страшно все это. Я рада, что ты сейчас на Гевесте, вдали от этой чехарды, у вас там энергии завались… Единственный минус эргория – этот запах мыльный. Фу, как вспомню, прямо воротит.

Слышала разговоры, что поддерживать гевестский проект, импортировать оттуда газ – очень дорого, что проект хотят закрывать, как только Земля выйдет из кризиса. Может, конечно, так и будет, но точно не в ближайшее время: аккумуляторы с пометкой «Гевеста» просто повсюду, кишмя кишат. Не уверена, что можно быстро их чем-то заменить.

А так-то ничего. Дают свет трижды в день. Когда бываю дома в это время, успеваю быстренько поесть приготовить про запас, кипятка набрать… В общем, нормально, могло быть хуже – как во всяких фантастических рассказах про постапокалипсис. Знать бы еще, что с тобой. Почему не пишешь? Я не верю, что не пишешь, просто все эти проволочки с почтой… Зато потом получу от тебя пачку писем разом.

Знаю, ты терпеть не можешь, когда я развожу панику. Так что не буду ничего разводить. Ходят слухи, что то ли на Гевесте, то ли на Ганимеде появилась новая болезнь, что будут закрывать планеты. Точно не знаю – интернета нет, телевидения тем более. Если все-таки получится отправить письмо – чиркни, пожалуйста, как вы там, как ты там, мой хороший. Обнимаю тебя, Игорек мой, князь мой Игорь. Попробую завтра по пути в институт заглянуть в ту авиаконтору. Может, примут письмо, так что не удивляйся, если будет с юпитерианской маркировкой.

Жду не дождусь, когда приедешь. Нарисовала бумажный календарь, вычеркиваю дни до конца твоей вахты. Как в старые добрые времена, да?.. Очень романтично.

P.S. Не вышло с конторкой – закрыто. Но я нашла другой способ – опять спасибо Алле Викторовне, вот уж старушка-моторчик. Оказывается, при определенной ловкости рук, открывающих кошелек (ага, снова кошельки, банкоматы-то не работают) письма все еще можно отправить грузовым рейсом. Почтовые-то все перекрыли. Еще узнала, что с Гевесты не выпускают разведочные партии, инженеров, строителей – всех, кто живет дольше недели. Пишу, а внутри ледяно и каменно. В голове не укладывается, как будто дурной сон.

P.P.S. Не помню, писала или нет – мне отложили защиту. Из-за всей этой ситуации куча оптимизаций, сокращений, слияний… Наш институт слили с НИИ высоких энергий, теперь прохожу свою почвоведческую практику в лаборатории, где пытаются синтезировать эргорий, чтоб не возить его через полкосмоса. Хорошо бы и правда его побыстрей синтезировали. А то холодно зверски, топливо запретили совсем, чтоб не усугублять загрязнение. Свет дают трижды в сутки по часу, правда не по проводам, как обычно, а тоже аккумуляторы выдают. Обычное электричество осталось только в больницах, во всяких таких заведениях, и то только там, где ветряки есть. А аккумуляторы – такие фиолетовые коробочки, и на боку по шву штамп «Импортировано с Гевесты». Я понимаю: газ, перед тем, как превратить в энергию, десять раз сложили-разложили-сжижили-прокалили, но все равно представляю, что это ты собрал и передал мне.

Привет, княгиня!

Как ты там? Я знаю, ты не стала бы вот так все обрывать, но что за препоны такие не дают тебе ответить? Иногда кажется, что я дважды в месяц просто швыряю листочки в черную бездну.

Помнишь, мы в детстве растягивали жвачки? Жевали-жевали бесконечно, они становились такие серо-розовые, липучие, безвкусные, и мы из них вили веревки. Тянешь, тянешь – и никак не рвется. Похоже на мое терпение сейчас. Я так устал без тебя, так соскучился, все вокруг серо-бурое, как та резинка. Но ниточка не порвется. Не переживай.

P.S. Представь, к Вальке летит жена. Беременная. Сюда, на Гевесту, где, простите, даже водопровода еще нет в большинстве строений. Я не знаю, как назвать этот идиотизм. Валек ходит – улыбка до ушей. Идиот.

Ее же не выпустят потом отсюда. Просто не пустят обратно на Землю, и все.

Игореша, привет, хороший мой.

Холодно без тебя в квартире, в кровати. Я переселилась в институт – несколько старых залов переделали под общежития, чтобы сотрудники не тратили время на дорогу. Добраться домой стало большой проблемой: конка дорогая, пешком очень долго. К тому же фонари не работают, на улицах мародеры, маргиналы – совсем как во времена Великой депрессии… В институте оставаться гораздо безопасней, да и веселее – хотя бы человеческое общение. Из нашего дома давно все съехали.

Комнату я закрыла, завинтила краны, только вещи кое-какие забрала, но так – все как всегда. Даже телефон свой оставила – что с него теперь, все равно не зарядить. Я постараюсь заглядывать периодически, проверять, протирать пыль – чтобы все всегда было готово к твоему возвращению. Ох, Игоречек, как я тебя люблю и как соскучилась по тебе! Не хотела писать о грустном, но как-то само выплескивается… Я знаю, тебе не до этого сейчас. Но это совсем как у Брэдбери в «Земляничном окошке»:

«У тебя работа тяжелая, ты строишь город. Когда человек так тяжело работает, жена не должна ему плакаться и жилы из него тянуть. Но надо же душу отвести, не могу я молчать…. Почему-то, как проснешься в три часа ночи, отбоя нет от этих мыслей. Ты меня прости».

Вчера меня такая тоска взяла, Игорек, что я пошла в библиотеку, в художественный отдел, и с аккумулятором разыскала этот рассказ. Глупо на такое тратить энергию, но… Перечитала, и вроде бы ты стал понятней, понятней стало, зачем ты там. Хотя все равно кажется: почему ты? Ведь на Земле миллионы мужчин, тысячи инженеров. Почему именно ты – там? Если бы ты не полетел на Гевесту еще тогда, до всего этого, жили бы сейчас вдвоем в нашей квартире. Да, без света. Да, лапшу и брикеты бы разогревали на аккумуляторе. Да, здесь холодно, и страшно, и ночами нет отбоя от этих мыслей, но – я так хотела бы, чтобы ты был здесь, Игорь!

Пока искала Брэдбери, наткнулась на «Повесть о настоящем человеке» – помнишь такую? Там Комиссар говорил: письма на войне похожи на лучи звезд. Иногда звезда уже умерла, погасла, а письмо все еще идет сквозь космос, сквозь черноту… Почему ты не отвечаешь?

Прости. Не пишется о хорошем. Тяжело, Игорек. Да и все равно я почти не надеюсь, что ты это прочитаешь. Больше года уже – ни одного письма.

Вот я проснулась среди ночи. Чернота хоть глаз выколи, как на юге, когда мы ездили на сезон черешни – без фонарика даже из комнаты не выйти, такая густая мгла. Вот я проснулась – и никак не могу уснуть, отбоя нет от этих мыслей. Ты меня прости.

Оля

Олька, привет!

У нас за два месяца не прибавилось ни одного заболевшего. Надежда мала, но кто знает, чем черт не шутит – вдруг откроют! Я ведь почти два вахтовых срока тут просидел, может быть отпустят, еще и сверху оклада накинут… Заживем, Олька!

Не помню, писал тебе или нет – дочку Валькину назвали Варварой. Мелкая, совсем махонькая, рыжая-конопатая, как сам Валька. Непонятно, как она тут будет расти – с самого рождения всякие патологии. Но делать нечего, как-то выкручиваются. Все мы тут как-то выкручиваемся. Им в порядке исключения разрешили перебраться в дом. Еще не достроили ничего, внутри сарай сараем, но электричество провели. А вообще, Варька у нас теперь дочь полка: все-таки свежее веяние, хоть какой-то привет с Земли…

Помнишь, я обещал, что выращу сирень к твоему приезду? Все ждал, молчал, думал: будет росток побольше, сфоткаю, пришлю тебе карточку. А сегодня ночью торкнуло: какая карточка, если и тексты-то не доходят? Так что словами опишу: моя великая тайна, первая сирень на Гевесте. Лучшая сирень на Гевесте! И знаешь почему? Потому что единственная.

Сложная шутка, да? Ладно, прости. Но она такая крохотная… Растет у меня пока под колпаком, пока не цветет: ботаники сказали, что лет через десять только в первый раз зацветет. Но все равно – зелень. Ты всегда хотела завести цветы дома, вот пусть сирень тебя дожидается.

Ладно, княгиня, закину конверт в ящик и пойду спать. Очень устается. Ни на что сил нет. Смотрю иногда на эту сирень и думаю: ха, да захиреет, поди, до твоего приезда…

Люблю тебя, моя княгиня.

Привет.

Так глупо здороваться с человеком, который тебя не слышит. Мне все чаще кажется, что я разговариваю со стеной. Чтобы преодолеть это чувство, повесила твою фотографию – и почему раньше не догадалась?

У нас прямо под окнами запустили ветрогенератор; я так надеялась, что станет немного полегче с электричеством, но в итоге всю мощность отдали роддому по соседству, а у нас только стекла вибрируют, и жутко шумно. Голова болит не переставая, ибупрофен не достать, схожу с ума. Думаю вернуться в квартиру – в институте из-за генератора стало практически невозможно. Ночью еще можно спать, но лаборатория освобождается именно ночью, так что вся моя работа с десяти вечера до пяти утра. Пока закончу, пока доберусь до своей раскладушки, уже опять начинает гудеть…

Я застряла тут, кажется, навечно. Давно уже никаких разговоров о защите кандидатской – да кому сейчас нужно это занюханное почвоведение, когда так все смутно. Меня приписали к лаборатории, которая занимается очисткой аккумуляторов. Спасибо бывшему научнику, похлопотал, а то бы осталась безработная совсем. Мы тут как полезные мусорщики – снимаем с использованных аккумуляторов оставшиеся крошки энергии и собираем их. За две-три смены удается набрать до шести сотых киловатта! Это лампочке почти на час.

А вчера узнала, что можно купить билет на Гевесту. К нам прямо в жилые комнаты пришел какой-то жук – сначала предлагал цветочные композиции, а потом начал всучивать билеты. Мол, Гевеста – светлое будущее, на Земле всем скоро конец, скоро Земля превратится в лед и вот это вот все…

Но, во-первых, не уверена, что по его билету долетишь до Гевесты. Может быть, где поближе очутишься. Во-вторых, у меня в жизни не было столько аккумуляторов, сколько он просит. В-третьих… ну, прилечу я. А где ты? Я ведь даже не знаю, где ты. Может быть, на Земле уже давно.

Руки опускаются, Игорь. Мне кажется, я живу только воспоминаниями. Страшно думать, как раньше провожали на войну – там ведь еще меньше было надежды. Наверное.

Привет, княгиня!

Давай поднимем стаканчик чаю. Девять лет на Гевесте, девять лет со свадьбы, девять лет не виделись. Налей там мне тоже черного чайку или чего покрепче. Пакетик можно не вынимать.

Я вчера заходил к Валентину – Варька уже большая, ходит в школу (правда, там пока всего-то пять учеников). Вся комната у них в детском барахле, хотя все, конечно, своими руками – все эти столики, игрушки и прочее. Нескоро еще сюда начнут импортировать с Земли такие нестратегические товары. Хотя, с другой стороны, доставили на днях мой заказ. Помнишь, я говорил, что выписывал тебе зеркала и журавликов? Вот, приехали, столько лет спустя. Я эти бирюльки отдал Варьке. А тебе закажем новые. Да и вдруг ты разлюбила уже всю эту мелочевку…

Накормили, напоили меня у Вальки, поигрался с Варварой. А потом вернулся в свою берлогу на базе. Надо уже тоже перебираться в город. Так надоел этот холостяцкий быт – хочется приходить в запах пирогов, духов, а не этих шкур шерстяных холодных.

Я люблю тебя, Олечка, я так тебя люблю, и я так мечтаю о том дне, когда ты приедешь, и у нас будет свой дом, такой же, как у Вальки, и даже лучше. Иногда такого себе навоображаю! А потом снится во сне. Просыпаешься – а за окнами опять ветрище, и багровые вонючие фумаролы, и красный песок скрипит на зубах даже зимой.

Люблю тебя, Оля.

Здравствуй, Оль.

Спасибо Вальке – я точно знаю, что ты на Земле и что с тобой все в порядке. Я не очень хорошо поступил: не выдержал и заставил его опять связаться со спутником, отследить твой смартфон. Забавно, да – отсюда можно при желании отследить конкретного землянина, но нереально без помех настроиться на новости или канал связи.

Что там у вас творится, мы по-прежнему толком не знаем. Ну, проблемы с энергией, ну, пытаются синтезировать эргорий – и все, никаких подробностей. Дальнобойщики, которые забирают газ, с нами не разговаривают, как будто мы чумные. У нас болеет триста семнадцать человек, никого стационарных с планеты не выпускают. Тупо, тупо, как тупо все! У меня послезавтра кончается десятая вахта, если бы не эта чепуха, я бы уже летел к тебе!

Оля. Вот еще что меня томит. Не могу терпеть, напишу. Ты – мнительная подозревака, я – мнительный ревнивец, так что… Не знаю, что творится на Земле, не знаю, как ты, что ты, знаю только, что на момент написания, судя по геолокации смартфона, ты сидела дома. Выдумывать, напраслину возводить не хочу, но мыслям не прикажешь. Прости меня, милая моя, если ошибаюсь и подозреваю напрасно (глупо, напрасно, сам знаю, но в голове сидит червяк и трещит: она начала встречаться с другим… ты еще тридцать лет и три года просидишь на Гевесте… на хрена ей такой муж…). Прости дурака. Но, Олечка, вот в чем дело: я тебя очень, очень люблю, больше жизни люблю, больше Земли, больше всех на свете. Я тебя десять лет не видел, а люблю только еще крепче. Но ты, пожалуйста, знай вот что: ты свободна. Будь там счастлива на Земле. Я так надеюсь, что у вас там наладится с энергией, с электричеством… С Гевесты эргорий по-прежнему забирают огромными фурами, «Крытый фургон» увез столько баллонов, что из них энергии получится шестьдесят гигаватт. У нас даже прорабов сняли со стройки – всех отправили в поле, сжижать газ. Спина болит, зараза. А ты не пишешь, Олька. Вот я и нервничаю (что там нервничаю – с ума схожу, на стенку лезу!), что ты, наверное, завела себе кого-то. Я стараюсь не думать так, но… червяк, помнишь? Олечка, живи, будь счастлива, а я буду смотреть на тебя отсюда и радоваться. На всякий случай – вдруг ты вернула девичью фамилию – княгиней не называю.

Пишу вдогонку. Только что сунул контрабандой предыдущее письмо дальнобойщикам. Надеюсь, успею и эту приписку.

Прости меня, милая моя. Я написал, а теперь мучаюсь, что обидел тебя этими своими предположениями глупыми… Оленька, как бы там ни было, ты, если захочешь, чиркни пару строк – я все равно буду рад, как бы там ни было! Если этот гипотетический он существует – очень надеюсь, что он приличный парень.

Привет, Игорь!

У меня новости – сумасшедшие. Во-первых – круглая дата: написала тебе триста пятьдесят писем. Так надеюсь, что хоть одно дошло. Иногда снится, что спускаюсь по лестнице, а из почтового ящика торчит бумажное письмо – как раньше посылали, в таком конвертике с индексом…

Во-вторых – двенадцать лет с тобой не виделись. Но это ничего. До знакомства мы с тобой двадцать лет порознь жили, так что и это переживем.

Запястье ноет страшно: разморозили мою кандидатскую (представляешь!), приходится восстанавливать материал, подгонять, доделывать, и почти все пишу от руки. У ноута остались три запасных аккумулятора, но я их берегу: мало ли, до защиты так и не наладят энергию, придется показывать презентацию со своего ноутбука. Так что пишу ручками, как первоклашки на чистописании, а потом оцифрую на кафедре – в последнее время нам энергию почти не урезают, потому что… Бам-м! Бом-м! Фанфары! Третья и самая невероятная новость: возможно, мы нашли выход из кризиса.

Помнишь, я увезла с Гевесты образец почвы для кандидатской? Сначала завертелась, закрутилась, а потом некогда и незачем уже было с ним возиться, я его куда-то засунула и сама забыла. А недавно, когда обрадовали, что кандидатскую размораживают, я раскопала его и оставила на столе. Пошла договориться с лабораторией насчет спектрального анализа. А когда вернулась… Захожу в кабинет, и просто сразу в нос шибануло: тот пряный, как у кориандра, запах, но с такой мыльной, пыльной ноткой… Эту вонь забыть нереально. Я сразу к химикам: говорю, берите пробу воздуха, пока не выветрился! Они взяли, проверили… Ага. Это он и был. Тот газ с Гевесты, который безуспешно пытаются синтезировать на Земле.

Камеры наблюдения не работают, так что пришлось восстанавливать кое-как, по памяти, что происходило в кабинете. Оказывается, пока я выходила, проводили какие-то испытания и включили свет на десять минут. А я лампочку на столе давно уже не выключаю, пока в институте, – когда свет по расписанию, я всегда за столом. Ну вот… лампа нагрела гевестскую почву. И выделился эргорий. Оказывается, в почве есть особый элемент, который и обуславливает при нагревании выделение газа. Странно, да – ученые так долго бились над тем, чтобы синтезировать сам газ, и никто даже не подумал, что дело может быть в почве. Еще выяснилось, что синтезировать эргорий на Земле сейчас в принципе невозможно – на планете просто нет таких элементов. А вот особый элемент почвы (его пока назвали Эрго113, по году открытия) воссоздать можно. У нас уже есть пробный образец, и из него уже удалось получить газ! Ну а из газа – энергию… Больше того: чем выше температура нагревания, тем больше выделяется эргория. Если бросить Эрго113 в огонь, выделится почти полтора кубического метра газа!

Если все пойдет хорошо, скоро Земля выйдет из кризиса. Ты только подумай! Снова свет, когда захочешь. Тепло в доме. Снова можно будет вскипятить чайник, выпить кофе когда угодно, хоть среди ночи. Снова метро заработает, батюшки мои! Снова будут фонари на улицах, можно будет пользоваться телефоном – мой-то сколько лет дома пылится! Я пыталась зарядить аккумулятор теркой о шерсть, но только совсем испортила. Хотела отнести в мастерскую, а потом подумала – на что мне телефон, если зарядить все равно не хватает электричества? Даже то, что дают несколько раз в сутки, – лимитированный объем. Так что, только представь, – всему этому конец, снова нормальная жизнь!

Пиши, Игорь, ну хоть строчечку напиши, как в той старой песне. Напиши, пожалуйста. Ну ты же такой умница. Ну пожалуйста, придумай, как передать хоть словечко. Напиши «Олька-подозревака», мне уже хватит.

Не могу отделаться от дурацкой мысли: зачем я это строчу, зачем эти триста пятьдесят писем, если ты не отвечаешь? Может, не получаешь, а может, просто не хочешь отвечать… Прости.

Я их ненавижу, Игорек. Ненавижу. Если бы я знала, кто принял это решение. Если бы я знала, к чему приведет эта почва под лампочкой! Да лучше бы еще сто лет искали другой источник!

Они обосновывают это тем, что инфекция с Гевесты ни в коем случае не должна попасть на Землю. Но я уверена, там никакой инфекции уже нет! Либо она не так опасна, как пытаются представить. Это просто полная информационная блокада – никаких новостей о гевестском проекте, о сотрудниках, об ученых… Я начинаю подозревать, что твои письма не доходили все время не потому, что были перебои с почтой и вообще с энергией. Их просто не пускали! Наверняка комитет давным-давно вынашивал такой план: выкачивать с Гевесты эргорий, пока на Земле не найдется другой источник, а потом законсервировать планету, чтоб был этакий анклав, куда можно свалить, если что!

Вернее, не анклав, а тюрьма. На Гевесту теперь планируют посылать политических заключенных. Знаешь, как раньше декабристов ссылали в Сибирь или по пятьдесят восьмой статье на Колыму. Абсурд! Абсурд! При чем тут инфекция? Просто Земле больше не нужна Гевеста, не нужен эргорий! Зачем поддерживать такую дорогую инфраструктуру по его добыче, стройку, поля, погрузки, сжижение, хранение, транспортировку, обслуживающий персонал, если можно просто закрыть проект – карантин! Открестились! На, боже, что мне негоже!

Я буду выступать за возобновление сообщения с Гевестой, Игорь. Это ужасно. Коллеги твердят, что это во мне личный мотив играет, что ничем хорошим это не закончится… Слушай, ну ведь я вправе хотя бы узнать, что с моим мужем? Меня на улицах узнают – а о тебе я не знаю ни слова, ни полслова.

Ужасно, что ты там, Игорь! В конце концов, бесчеловечно – вот так оставлять там людей, без связи… Никто так и не знает, что действительно творится на Гевесте. Ходят слухи, что из-за инфекции вы там мутировали… Игорек, я не верю. Я верю другим слухам: что у вас все хорошо. Что вы строите новые города. Что у вас там есть теплые базы, бани и, может быть, даже пляжи, и виноград растет крупный и сладкий, как у нас на Кавказе, и у вас даже лучше, чем на этой ханжеской Земле.

Люблю!

P.S. С энергией почти наладилось: полсуток свет стабильный, полсуток – как повезет, но по сравнению с тем, что было… Интернет появился, стало гораздо проще узнавать новости, вот только они хорошо поработали с сетью, пока не было энергии: интернет стал как локалка, обкорнанная цензурой.

Прости меня за все, Игорек. Я люблю тебя. Я буду бороться до конца, сделаю все, что смогу, чтобы этот идиотский, самый бесчеловечный в новейшей истории закон о несообщении с Гевестой отменили.

Привет, Оль.

Мы сегодня впервые за кто знает сколько лет поймали земные новости. Слушали тридцать секунд. Узнали, что у вас все-таки синтезировали эргорий, причем давненько, а значит, у Земли больше нет проблем с энергией. А значит, вкладываться в Гевесту больше нет смысла. Мы подозревали подобное уже давно; пока еще нам кое-что присылают – семена по мелочи, лекарства, материалы, – но в воздухе висит, что вот-вот прекратят. Что ж, может быть, нас все-таки пустят домой. Хотя в это, конечно, не верится.

Оля…

На самом деле, мы тут уже давно смирились, что на Землю не вернуться.

Да ни хрена мы не смирились. Оля!

Давно достроили дом, в котором мне выделили квартиру. Начинаем строить парк. В центре, на Лысом холме, будет целый гектар под стеклянным куполом – там так тепло будет, что на входе поставят гардероб. Можно будет гулять в футболке. Будет даже прудик – совсем как на Земле. Я этого прудика жду, как не знаю чего. Можно будет притворяться, как будто на море поехал, в Аджимушкай или в Анапу: белые раковины, рыжие скалы…

Иногда я сплю, и мне снится, что ты тут. Только ты все такая же маленькая, темненькая моя Олька. А я-то теперь здоровый мужик, бородач, настоящий дровосек, краснощекий, зарос и заматерел. Ты меня и не узнала б, наверное, если б увидала, Олька.

Привет, Игорек. Приятно снова печатать: отвыкла от клавиш.

Не помню, говорили или нет – элемент официально назвали Эрго115; не по году открытия, а по году обнародования. У Земли больше нет проблем с энергией – тоже официально. У нас все благополучно, уже почти как раньше. Все у нас тут хорошо, Игорь, а меня высылают на Гевесту. Статья – подрывная деятельность, действия, направленные на незаконное изменение установленного общественного порядка и государственного устройства.

Тебе не смешно? Мне – да. За что боролась, на то и напоролась. Хотела возобновить нормальное сообщение с Гевестой – пожалуйста, лети туда сама.

Страшно, Игорь. Сидя на Земле, я могла воображать, что там все хорошо. Что ты жив. Что на Гевесте прекрасные цветные города и добрые люди, тоскующие по Земле и отрезанные от нее по мановению каких-то параноиков. А теперь, когда мне предстоит лететь… А что, если там пустота? Та же самая база в поле багровых пузырей, тот же давящий колпак вечной ночи, тот же аммиачный снег? Мне сказали, финансирование свели к минимуму, лишь бы поддерживать жизнедеятельность тех, кто остался, кого Земля не желает принять. Официальная версия – по-прежнему страх занести на планету новый вирус.

Здесь я могла притворяться, что с тобой все хорошо, что ты не отвечаешь по какой-то объективной причине. Я их столько выдумала, причин – блокнота не хватит. Признавалась себе, что ты не отвечаешь, потому что завел другую. Это я переживу… Но… вдруг я прилечу и увижу, что тебя просто… нет. Нет, нет, нет, князь мой.

Игорек, я вылетаю через месяц на почтово-грузовом лайнере; его тут называют МУЛом – межпланетным универсальным. Точно в насмешку: он медленный, как не знаю что. Говорят, будем лететь почти три месяца. Это в то время, когда можно за неделю добраться!

А помнишь наш разведывательный экспресс? Как там воняло топливом! Надеюсь, в почтовом хоть так не будет, все-таки почти двадцать лет прошло. В общем… В общем, скоро увидимся. Пишу это – рука дрожит, и внутри все дрожит, кипит от страха. Никакой надежды, никакого предвкушения. Только страх.

Я передам письмо с одним новым знакомым. Если предположить, что все прочие письма до тебя почему-то не доходили – это точно должно дойти.

Хожу последнюю неделю, как будто внутри – ни черта, одни камни.

Ну как ты там, Олька моя? Никак не могу бросить тебе писать. Прихожу со стройки, с поля, с базы, из парка (представляешь – уже открыли!), еще откуда – и тут же думаю: сяду-ка я к столу письма тебе писать.

Пишу-пишу, на ответ не надеюсь – к этому-то я привык. А тут вдруг сообразил: я ведь уже забыл, как ты выглядишь. И ни одной фотографии. У нас тут появился местный интернет, но, конечно, никаких земных ресурсов. Я попытался нарисовать тебя по памяти. Самое обидное – не знаю, похоже вышло или нет. Валька говорит, нет.

Нельзя так долго держаться за призрак. Валька говорит, я сбрендил. С другой стороны, он говорит, что все мы тут сбрендили, и на Гевесте только через поколение появятся адекватные люди, которые не видели этого фортеля Земли: сначала выкачать эргорий, чтоб самим не умереть, а потом закрыться от нас и бросить. Ничего. У нас тут уже свое все. Как-нибудь. Как-нибудь. Только без тебя тяжело – вот к чему я никак не привыкну.

Все, заканчиваю. Надо отвыкать от писем. Буду поэтапно: буду писать все реже и короче.

– Нет, ну это надо!

Валька поперхнулся. Изо рта брызнули крошки. Кашляя, сунул газету Игорю.

– Почтово-грузовой лайнер! Вот что они нам прислали впервые за три года! Письма из прошлого просто! Ты прочитай…

«…из-за поломки межпланетный универсальный лайнер совершил вынужденную посадку на орбитальной станции Венеры. Ремонт длился около полугода…»

– Полгода! Бедняги, – вздохнул Игорь. – На полгода зависнуть в космосе… Как у них ресурсов-то хватило.

– Так грузопочтовый же лайнер. Видимо, какие-то грузы были с собой. Может, консервы, – предположила заглянувшая в комнату Варвара.

– Нам? – усомнился Игорь.

– На Юпитер. МУЛ летит на Юпитер, на Гевесте будет только промежуточная остановка в шлюзе, – объяснил Валька. Голоса у отца и повзрослевшей дочери были удивительно похожи – если не смотреть, даже не понять, кто говорит. – А что, если там реально почта? Он же за три года письма привез! А может, и больше. Пойдешь на почтамт?

– На что мне.

Сказал – а внутри все равно задрожал, съежился выгоревший комок, оставшийся от надежды.

– А я пойду, – весело сказал Валька. Вот неунывающий… – Варвара, айда со мной? Посмотрим заодно на новый аэропорт…

– А я не пойду, – разозлившись, бросил Игорь. – Мне, знаешь ли, никто не пишет.

– А вот и не угадал, – ошарашенно и осторожно произнес Валентин часом позже. – Твоя Оля. Вот. Письмо… Тебе… Сказали, лежит давным-давно…

«…Я передам это письмо с одним новым знакомым. Если предположить, что все прочие письма до тебя почему-то не доходили – это точно должно дойти».

Что-то внутри вспыхнуло, взорвалось, как тот пузырек с газом в их первые дни на Гевесте.

Восточные горы заливало алым маревом, в воздухе пахло эргорием, но мылкий, острый дух перебивали ароматы из парка – перезимовавшей хвои, реки и молодой зелени.

«Скоро, поди, сирень зацветет».

А потом накатили тучи, стало зябко, пришла глухая и холодная предрассветная тишь. Девятнадцатилетняя Варвара ежилась рядом – уставшая от долгой зимы, нарядилась в платье, выскочила с голыми руками. Игорь стянул пиджак, накинул ей на плечи; Варя улыбнулась. Тоже прибежала за почтой – пришла пораньше, чтоб потом не толочься в аэропорту во время рейсов. Все службы на Гевесте до сих пор ютились под одной крышей: и почтамт, и банк, и аэропорт…

…МУЛ уже сел. Игорь видел, как белое брюхо вспарывает лиловое небо, еще издалека уловил хриплый треск двигателей. С посадки прошло четверть часа, но не может же так долго… она… да где вообще все пассажиры?

– Почтовый мул, – пробормотал Игорь, ощупывая непривычно голый подбородок. – Почтовый мул…

– Что, Игорь Иванович? – встрепенулась Варя.

– Да так… сам с собой… – выдохнул он. – Пойдем, может, зайдем?

А сам просто не мог стоять на месте: не было сил. Последняя капля терпения сорвалась с кончика носа.

Елки – маленькие, хилые, но все-таки самые настоящие земные елки, прижившиеся на Гевесте, – выстроились у входа, как часовые. От долгого стояния на холоде ноги занемели, Игорь вошел в аэропорт, морщась от разбежавшихся по икрам иголок. Проковылял к стойке регистрации; в голове разрастался шум, он видел, что регистраторша шевелит губами, но разобрать ничего не мог.

Варя дернула за рукав. Он обернулся…

Шум порвался с бумажным грохотом – образовалась дыра, как будто со стены сорвали кусок обоев. А там… в этой белизне…

– Игорек, – услышал он растерянное, знакомое-знакомое.

Рванулся, закрутился на месте, все поплыло, как в детстве на карусели…

Она ухватила его за руку, и он наконец поймал, вдохнул, прижал к себе, сдавленно пробормотал:

– Привет, княгиня…

Время большого снега закончилось. Он растаял, будто и не лежал повсюду целых шесть месяцев. Растекся лужицами черной воды, которая быстро высохла, оставив на земле трещины. Настала пора Великой пыли.

Долину словно обсыпали мелким порошком, он висел в воздухе, оседал на одежде, забивался в складки кожи, делая выражения лиц более жесткими. Серебристая пыль скрипела на зубах, хрустела, падая в костры, вилась водоворотами у ног при малейшем движении. Она покрыла высокие конусы зимних домов так, что те стали казаться холмиками, маленькими копиями далеких гор.

Ночью Аша лежала на ковре рядом с матерью в наглухо завешенном жилище и слушала, как снаружи тонко шипит серый ветер, пытаясь найти щель и просочиться внутрь. Забиться в уши, глаза, нос, наполнить легкие и задушить во сне. Но девочка не боялась, она слушала этот шелест с рождения. Ее народ мог выжить только здесь, в Долине пыли – тонкой границе между землей Вечного холода и Лесом.

Утро выдалось спокойным, лишь небольшой ветерок несся над землей, заставляя пыль двигаться волнами, как воду в луже. Серая муть, клубившаяся в воздухе, осела, и над горами взошло яркое белое солнце. Под его лучами все засверкало, словно покрытое кристалликами льда. Аша щурилась, но не смотреть было невозможно, сияние шло отовсюду. Мать, выбравшаяся из дома вслед за дочерью, тоже остановилась, завороженная блеском обычно тусклой долины. Затем она озабоченно вздохнула и принялась собирать с земли глиняную посуду. За ночь пыль, движущаяся за надземными течениями ветра, отполировала все горшки дочиста.

– Свет – это знамение, – задумчиво проговорила она, вытирая миску подолом длинной юбки. – Сегодня Кетх вновь будет читать знаки и скажет, не пришло ли время отправляться в путь. Вода-то почти кончилась.

Разрешения шамана сняться с зимней стоянки ждали с тех пор, как сошел снег, но тот медлил. Чертил символы, которые тут же уносил ветер, бродил по серой пустоши, пытаясь найти смысл в следах, оставленных многоножками, ворочал черные камни на дороге. Но пыль не говорила с ним, и Кетх лишь недовольно качал головой. Приход солнца – точно знак, это чувствовали все и потихоньку принялись собирать вещи, но так, чтоб шаман не заметил, без его слова им все равно никуда не двинуться.

В ожидании Аша решила пойти проверить ловушки. В натянутых между камней тонких сетках, привлеченные кусочком сушеного мяса, застряли несколько сколопендр, маленькая ящерица и множество больших сизых жуков. Ящерицу девочка отпустила, хоть та не принадлежала к священным. Пусть подрастет, а из остальных получится хороший ужин. Одну сколопендру Аша раздавила камнем и положила на землю в знак благодарности за добычу. Пыль, влекомая ветром, медленно окутала подношение, будто проглотила.

Когда Аша вернулась в стойбище, все уже собрались вокруг дома шамана. Он сидел на корточках возле входа и опять чертил что-то перед собой длинной отполированной палкой. Сегодня он надел высокую прямоугольную шапку и множество опаловых амулетов, переливающихся в солнечных лучах. Девочка залюбовалась красивыми камнями, эти камни тоже как пыль – серые или белые, тусклые и мутные. Но стоит солнечному лучу осветить их – вспыхивают голубым и оранжевым, будто языки пламени. Разглядывая амулеты, Аша чуть не пропустила миг, когда знаки, начертанные Кетхом, вдруг зашевелились и превратились в какой-то иной символ. Послышались удивленные возгласы, и хотя девочке показалось, что это просто ветер сдул часть написанного, все очень заволновались.

Шаман внимательно оглядел символ и вздохнул.

– Пыль сказала свое слово. В этом году нам придется непросто, ритуал будет нарушен. Но ждать более благоприятного времени уже нет смысла.

Толпа вокруг вновь забеспокоилась, слова Кетха внушали тревогу. Но такова воля пыли, а значит, такова судьба, ее не изменить. К вечеру в стойбище свернули полотняные стены домов, разобрали очаги, уложили все на давно приготовленные повозки и в сумерках двинулись в путь. Трекки – гигантские серебристые ящерицы, впряженные в возы, хорошо видели в темноте и выучили дорогу наизусть, двигаясь по одному и тому же пути из года в год.

Мать, сидя в повозке, держала вожжи и подгоняла ящериц, хотя в этом не было нужды. Засидевшиеся в загонах трекки мчались так быстро, как могли. Двигались ровным рядом, не сбиваясь с пути и не отставая друг от друга. Аша видела – им нравится бежать, замечала возбуждение и радость, вызванные скоростью, на лицах кочевников. Мать, одетая в длинную накидку с тяжелыми рукавами, повязала лицо новым платком, чтобы легче дышалось, но капюшон сняла. Пыль осядет в волосах, и ее придется долго вычесывать, но так сделали многие, им хотелось почувствовать ветер, какой бывает только в начале пути.

Аша сидела рядом и тоже радовалась. В этом году она уже стала достаточно взрослой, и ее пустят посмотреть на ритуал. Эти мысли наполняли и страхом, и восторгом одновременно. Она увидит странных лесных людей, знакомых ей раньше только по сказкам. Говорят, те опасаются жителей пустоши, но не встречаться они не могут. Лесной народ никогда не доберется до Края самостоятельно, а люди пыли не выживут без их подношений.

Время ритуала приближалось.

Через несколько дней караван добрался до равнины, поросшей кустами, похожими на пучки желтых волос. Они колыхались и громко шелестели, пугая привыкших к тишине трекков. Кетх приказал разбить лагерь. В этом месте следовало сложить большой костер, чтобы лесные люди узнали об их приближении. Огонь будет гореть целый день, и в путь они двинутся лишь завтра.

Охотники отправились добыть какой-нибудь дичи, вблизи леса водилось много крупных зверей. Им повезло, неподалеку от лагеря они наткнулись на следы раненого топоса. Серо-желтый зверь повредил одну из своих тонких ног и теперь волочил ее, путаясь в ветках кустов. Приготовленное на костре мясо оказалось очень вкусным, а главное – его было много. Людям пыли редко удавалось наесться досыта.

Мать поджарила несколько кусков и, после того как они с Ашей поели, велела отнести оставшееся шаману.

– Знаю, он уже получил достаточно. Если не захочет, пусть отдаст пыли. Надеюсь, она поможет благополучно завершить ритуал и добраться до Края.

Девочка понесла тяжелую миску к жилищу Кетха. Он сидел у входа один – давно стемнело, и все разошлись спать. Длинным прутиком шаман чертил на земле какие-то символы и вздыхал. Увидев Ашу, он покачал головой и указал на целый ряд тарелок с мясом, стоящих немного поодаль.

– Я так напугал вас пророчеством? Этого много и для меня, и для подношений…

– А правда случится что-то плохое? – тихо спросила Аша, усаживаясь рядом.

– Как бы я ни спрашивал, пыль показывает одно и то же – двое потерянных. Один у лесных людей, другой наш…

Девочка уставилась в ряды закорючек, которые под ветром шевелились, как жуки.

– Как тут можно что-то понять? – удивилась она.

– Придет время, и, может, ты тоже услышишь голос. Для кого-то он как тихий невнятный шепот, для других как шелест сухой травы. Для меня – как бой барабана, потому я не могу пропустить ни слова.

Аша кивнула и, спохватившись, что обещала матери не задерживаться, поспешила домой.

Утром на горизонте появился черный дым. Лесные люди послали ответный сигнал. К вечеру караван доберется до границы пустоши, а значит, ритуал пройдет на закате.

Аша заметила перемены в соплеменниках, те стали сосредоточенными и молчаливыми. Они переодевались в серебристые одежды, надевали украшения из опалов и высокие шапки. Явиться к месту церемонии следовало уже готовыми. Мать достала из сундука накидку с капюшоном, завернула в нее Ашу, заплела пепельные волосы в множество кос, а поверх пристроила обруч с молочно-белыми камнями.

– Ты ведь пойдешь в этот раз с нами… – задумчиво проговорила она, расправляя ткань на плечах дочери.

– Что мне нужно будет делать?

Аша знала, что происходит на церемонии. Лесные люди звали их жрецами смерти, погонщиками усопших или пастухами душ. Ведь они забирали всех, кто умер за год, и увозили к Краю, где отдавали пыли. Та поглощала их, растворяла, после чего души возрождались вновь. Пыль хранила в себе частицы всего, жившего на свете, все возникло из нее и возвращалось обратно. Кетх постоянно говорил об этом. Но как именно проходит ритуал, девочка не знала. Ее, вместе с несколькими другими детьми и стариками, оставляли в лагере, стеречь пожитки и дары, полученные от лесных людей. К Краю племя вело за собой лишь мертвецов.

– Первый раз ты просто посмотришь, ничего делать не придется. Да и нет там никаких сложностей. Только не вздумай заговорить с кем-нибудь или засмеяться.

Аша кивнула, снаружи послышались крики – Кетх созывал всех, пора было отправляться.

Караван из пустых повозок отправился к чернеющему вдалеке лесу.

Это выглядело как столкновение миров. Блестящая серебристая равнина резко переходила в стоявший ровной стеной лес. Огромные темные деревья покрывал сизый мох, длинные ветки настолько переплелись, что между ними почти не осталось просветов. Взгляд Аши словно ударялся об эту преграду. Она почувствовала, будто вокруг становится тесно, лес тянулся схватить ее кривыми ветвями, дышалось тяжело, хоть караван только приближался к месту встречи. Под деревьями собралась толпа. Сначала они показались Аше зверьми: из-за бесформенной одежды из кожи и шкур, длинных черных волос и бород казалось, что они покрыты мехом. Лишь на головах женщин колыхались белые покрывала из какой-то легкой ткани.

Мать почувствовала беспокойство дочери и взяла ее за руку, стало полегче. Глядя на своих, она поразилась контрасту. А ведь ее народ тоже должен показаться лесным жителям странным и, наверное, страшным… Люди верхом на гигантских ящерицах, возникшие в сверкающем облаке посреди бескрайней равнины. Совсем другие – высокие, худые, в длинных серых одеждах, расшитых дымчатыми камнями, они сами казались порождениями пыли.

Трекки с телегами встали немного поодаль, их погонщики двинулись вперед и остановились напротив лесного народа. Каждый остался на своей стороне, не перешагнув границу. Аша поняла, что дышать ей стало трудно не только от страха. Воздух возле леса был настолько сырой, что казался густым. Она сразу вспомнила рассказы матери, как некоторые из племени в годы большого голода уходили к лесу в поисках пищи, а вернувшись, долго не жили, умирали, слабея и закашливаясь от неизвестной болезни.

Минуту стороны оглядывали друг друга, а потом зашевелились. Кетх вышел вперед, слегка поклонившись толстому мужчине в шапке из бурого меха.

– Приветствую тебя и твой народ, Атунай! Мы явились, как и год назад, чтобы проводить ваших мертвых к Краю…

– Вы не слишком торопились в этот раз, – недовольно скривился тот. – Мы ждали вас раньше.

Он махнул своим людям, и из леса выехали несколько возов, груженых мешками с вяленым мясом, сушеными ягодами, толченым зерном и крахмальным корнем. Много припасов. Такого количества хватит надолго, даже если охота будет неудачной. Аша успела рассмотреть и белое полотно, из которого у них шили почти всю одежду, становившуюся серой от пыли после первой же носки.

Двое мужчин приняли повозки у края леса и повели туда, где отдыхали трекки. Шаман проследил за ними взглядом, махнул рукой, и его племя выстроилось вдоль границы. Кетх что-то тихо зашептал, и Аша увидела, как серебристые облачка пыли, словно волны, начали накатывать на кромку леса. Женщины в белых покрывалах вышли вперед, каждая держала в руках какой-то сосуд, простые глиняные горшки или красивые стеклянные, кто-то нес бутылки или берестяные короба. Глядя на один прозрачный сосуд, Аша увидела внутри серый порошок.

«Пепел, – подумала она. – Прах».

И тут же радостно выдохнула. Она-то уж представила, что сейчас придется смотреть на разложившиеся тела мертвецов, умерших за весь год. А пепел – это хорошо, пыль легко смешается с ним, растворит в себе и создаст что-то новое.

Своих мертвых они не сжигали, увозили к Краю сразу же. Племя было настолько мало, что смерти, как и рождения, случались очень редко.

Женщины приносили все новые сосуды, пустые повозки быстро заполнялись.

«Как же много мертвых… А как много, наверное, у них живых…» – с изумлением думала девочка.

Вдруг кто-то сунул и ей в руки бутылку. Большую, зеленого стекла, запечатанную воском. Аша подняла голову – перед ней стояла молодая женщина с красными глазами. По таким глазам видно – они плакали много дней.

Аша легонько поклонилась и по примеру остальных направилась к повозкам. Порошок внутри тихо пересыпался в такт шагам, но вдруг бутыль дрогнула. Девочка с изумлением поглядела внутрь – пепел шевелился, будто живой. Внезапно в его движении возник человеческий глаз, который поглядел прямо на нее.

Аша вскрикнула и уронила бутыль. Та разбилась, и прах поднялся темным облаком, на секунду образовавшим фигуру человека, которую тут же унес ветер.

Со стороны леса послышался громкий крик.

– Этиль! Этиль! Что ты натворила? О, я же чувствовала, он никогда не вернется…

Аша, бледная от ужаса, обернулась. Женщина, что подала ей зеленую бутылку, билась у края пыльной пустоши, воя в голос и царапая руки.

Остальные застыли, пораженные. Но вот несколько женщин кинулись успокоить и увести убитую горем подругу, по толпе пробежал недовольный рокот, и Атунай заголосил:

– Она… Она убила его! Лишила возможности возродиться! А Тинна, его жена, как она переживет это? На ее глазах… Девчонку нужно наказать! Убить ее тоже!

Теперь уже кочевники заволновались. Вперед вышел Кетх и поднял руки в примирительном жесте:

– Она будет наказана. Но не убита. По законам Долины пыли и ритуала, она отправится искать потерянного, пока не найдет. Если во время поисков погибнет, так тому и быть.

Лесные люди недоверчиво глядели на шамана. Напасть в открытую они опасались, да и что будет, если завяжется потасовка? Эти серые чужаки просто уйдут, бросят их мертвых, и вернутся ли после?

Кетх видел их колебания и подал знак своим людям отходить. Сам он еще раз встал перед лесом и, вновь подняв руки, заговорил:

– Как я сказал, так и случится. Ритуал будет исполнен до конца. Мы, как и вы, не хотим нарушать порядок.

До Аши эти слова долетали уже издалека, мать быстро уводила ее от леса. Она взяла дочь за руку, потому что от слез та ничего не видела…

Повозки ехали по неизвестной Аше дороге до самого вечера. Людей с ними осталось немного, большая часть отправилась вместе с провиантом в основной лагерь. Девочку с матерью Кетх приказал взять с собой, и она с ужасом ждала, когда же ее изгонят.

У вечернего костра, так и не дождавшись, она наконец спросила об этом. Ответом стали улыбки. Шаман подошел и обнял ее за плечи.

– А ты не поняла? И весь день боялась? Аша, никто тебя не выгонит. Дети у нас такая редкость… Да и раньше бывало, что мы разбивали какой-нибудь сосуд в дороге. Это не важно. Судьба. Рано или поздно душа найдет путь куда следует, просто немного поплутает. Я так боялся, что лесняки кинутся на тебя, ведь пыль предупреждала, что пропадут двое, по одному с каждой стороны. И слава ей, что помогла этого избежать!

Сначала девочка почувствовала такое облегчение, будто выпила воды после долгой жажды. Она вновь оглядела сидящих у костра – те продолжали улыбаться, занимались своими обычными делами, словно ничего не случилось. Но у Аши в голове еще звучал крик той женщины: «Этиль! Этиль!» Даже если шаман прав, и потерянная душа когда-нибудь доберется до Края, каково ей будет одной, в бескрайней серой пустоши?

У костра Аша сидела тихая, не слушала разговоры, оглядывалась во мглу, пыталась уловить хоть какое-то движение. А когда все устроились на ночлег, насыпала в заплечную сумку сушеных ягод, погладила уснувшую мать по голове и тихо двинулась в темноту. Она быстро найдет этого Этиля. Он не мог уйти далеко.

Уходя в ночь, Аша была уверена, что поступает правильно. Вина давила, и отправиться на поиски казалось единственным вариантом. Но к утру, когда темнота начала таять, растворилась и Ашина решительность. Она вдруг осознала, насколько огромна долина, когда ты одна. И еще то, что даже если найдется дух Этиля, вернуться в лагерь уже не получится, за ночь все следы стерлись. Куда ни глянь – вокруг лишь голая равнина, застывшая волнами пыли.

«Вот и я теперь буду бродить здесь, как Этиль, – думала Аша. – Ну и пусть, сама виновата»

Плакать Аша не стала, после еще пить захочется. Она вспомнила, как искал дорогу Кетх, когда племя сбивалось с пути. Сейчас девочка, как и он, опустила руки на землю и постаралась прислушаться. Теплая пыль текла под пальцами, Аше показалось, что она слышит легкое шипение или шепот, и направилась туда, откуда шел звук. Вскоре на пути стали попадаться знаки – странные закорючки, совершенно ей непонятные.

«Почему я никогда не спрашивала у Кетха значение символов?» – морщилась она, пытаясь осознать, что говорят знаки. Но пройдя дальше, она увидела.

Размахивая хвостом и загребая лапами, перед ней ползла ящерица. Красивая голубая спинка блестела на солнце. Ее следы и оказались странными символами. На ходу у ящерицы то отрастала, то исчезала третья пара ног, когда ей приходилось взбираться на невысокие холмики. Пальцы на лапах удлинялись, цепляясь за землю, или расплющивались, наступая в зыбкую пыль.

– Ну вот, – обиженно сморщилась Аша. – И на что я только надеялась?

Она села на землю и, надувшись, посмотрела на химеру, принявшую вид ящерицы. Та принадлежала к священным, очень редким порождениям пустоши. Кетх говорил, что химера – само воплощение пыли и может превратиться во что угодно, хоть чаще и остается ящерицей. Встретить такую вроде бы к удаче… Но что толку, если ее даже съесть нельзя?

Ящерица тем временем подошла к сумке и потянула край на себя, всем видом говоря: ей нужно то, что внутри.

– Бери, – вздохнула Аша, высыпая перед ней горстку сушеных ягод. – Может, поможешь мне как-нибудь? Подскажешь, как найти потерянную тень?

Химера не мигая поглядела на девочку, отчего та почувствовала холод, ползущий по спине. И вдруг, резко подпрыгнув, ящерица вцепилась ей в ногу.

– Ай! Ты чего? – только и успела крикнуть Аша, но тут перед глазами поплыли черные пятна, ноги онемели, и все погасло.

Аша пришла в себя, когда красное солнце уже клонилось за горизонт. И первое, что девочка увидела – оказалась она сама. Полускрытое пылью тело лежало, неестественно раскинувшись на земле. На нем сидела голубая ящерица-химера.

Девочка подняла руки, они оказались прозрачными, как дымка. Руки-тени.

Вскрикнув от отчаяния, Аша кинулась к ящерице.

– За что? Я же покормила тебя! Почему? – Ей хотелось заплакать, но у тени это не получалось.

Морда химеры неуловимо изменилась, взгляд стал осмысленным, внимательным, почти человеческим.

– Потому что ты все равно умрешь здесь. Сейчас или позже. Но раз уж попалась мне на пути, хотя бы не придется долго мучиться без воды. И с твоей просьбой все теперь проще. Тень может найти только другая тень…

Смысл слов не сразу дошел до Аши, настолько ее поразило, что химера вообще разговаривает.

– Это тебя я слышу? – наконец спросила она, так и не поверив до конца.

– На этой стороне все разговаривают, точнее всех можно понять. Хотя некоторые из ваших шаманов умудряются кое-что понимать и там. Немного, правда…

Тень девочки заметалась, не зная, что делать. Да, вот так и сбылось предсказание Кетха. Они всегда сбываются. И почему только она ушла?

Ящерица продолжала спокойно наблюдать за ней.

– Страх сейчас – это нормально. Но пройдет день, а потом еще день, и ты смиришься, – задумчиво произнесла она. – Может, двинемся в путь прямо сейчас? Кстати, можешь звать меня Хоки, полное имя для тебя слишком сложно…

Аша яростно посмотрела на ящерицу. Как же она ненавидела сейчас эту Хоки! Но та, ничего не заметив, медленно двинулась по струящейся пыли, прямо в сторону заходящего солнца.

Продолжая злиться, девочка пошла следом. Больше ей ничего не оставалось.

Не желая разговаривать с химерой, Аша разглядывала пустошь. Теперь она стала совсем другой. Звонкой, беспокойной, наполненной жизнью. Девочка слышала, как прорастают под землей семена желтой травы, шелестят чешуей змеи, проползая в норах, шуршат крылья летучек. Отовсюду раздавались голоса тысяч существ: многоножки, песчаные ежи, черные жуки и шестикрылки… Аша понимала их всех.

– Кто-то идет, – пищала маленькая сколопендра.

– Никого, – отвечала ей большая. – Это тень. Просто облачко пыли.

Вдруг девочка услышала жуткий вой. Кто-то заунывно тянул одну тоскливую ноту.

– Ну вот, – показала удлинившейся лапкой ящерица. – Эта? Быстро нашла, да?

Аша увидела на земле силуэт человека. Тень сидела, обхватив колени, и раскачивалась из стороны в сторону. Но даже издалека было заметно, что это не Этиль, а какая-то длинноволосая девушка.

– Это не тот! – воскликнула Аша. – Но откуда она здесь? Я же разбила только одну бутылку!

– Ха, – усмехнулась ящерица. – В этот раз одну. А в прошлом году? А раньше, за много-много лет? Помню, однажды ваша телега вообще перевернулась, так и не добравшись до Края. К тому же многие умирают, так и не попав в руки погонщиков.

– И они все бродят здесь? Так и не нашли дорогу? Но Кетх говорил…

– Может, кто-то и дошел, но это скорее редкость. Дар водить мертвецов есть только у вашего народа, вы сроднились с пылью, она в ваших легких и вашей крови. Остальные ведут себя здесь как безумные и не понимают, что умерли.

– Тогда возьмем ее с собой! – воскликнула Аша.

– Ну уж нет! – возмутилась Хоки. – Я не собираюсь таскаться по пустоши с толпой ненормальных духов!

Но Аша уже шла к девушке.

– Не бойся, – проговорила она. – Я из погонщиков. И я тебя выведу отсюда.

Девушка недоверчиво поглядела на мутную Ашину фигурку, ничего не сказала, но, склонив голову, пошла следом.

Маленький караван шел по пустоши третий день. Впереди Хоки, за ней Аша, а следом еще десяток теней. Напуганные и потерянные, за весь путь они не сказали ни слова, похоже просто разучились. Но девочку они понимали и слушались, жаль лишь, что Этиль им так и не встретился.

Аша, немного боясь идти среди молчаливых теней, пела песни. Голос ее нравился пустоши, шестикрылки жужжали в такт музыке, змеи тарахтели трещотками на хвостах, даже сама пыль, казалось, кружилась водоворотами в ритм песни.

Хоки учила находить путь, и Аша уже видела, что пыль движется по черной земле будто ручьями – каждый звучит по-своему. Они соединялись, перетекали друг в друга, и нужно было не потерять тот, что вел их. До Края оставался еще день. Так, по крайней мере, утверждала ящерица. Но к ночи погода вдруг испортилась. Небо закрыли темные тучи, поднялся ветер, сносивший легких духов как пучки сухой травы.

Дождь в этих местах – редкое явление. Но если он случается, то это не просто гроза – это буря. И сейчас все указывало на то, что тучи просто так не уйдут.

Животные зарылись глубоко в песок. Их голоса умолкли, над пустошью повисла непривычная тишина.

– Мы не можем идти дальше, – покачала головой Хоки. – Вас просто смоет, разнесет в разные стороны. А если я намокну, перестану менять форму.

– Нужно добраться до тех больших камней, – предложила Аша. – Там можно укрыться от ветра.

– Может получиться, – согласилась ящерица и быстро потрусила в сторону черных скал.

Им повезло, между камнями удалось найти засыпанную сверху расщелину, в которой они спрятались, как в пещере. И вовремя. Небо вспыхнуло молниями, окрасив серую пустошь в фиолетовый цвет, по земле затанцевали дождевые капли. Сначала они катились ртутными шариками, не в силах смочить пыль, но вскоре по равнине заструились ручьи, собираясь в маленькие речки.

Аша видела дождь второй раз в жизни. Ощутить его она не могла, но смотреть было страшно. Хоть вода и не попадала в пещеру, от сырости тени притихли, замедлились, отяжелели, будто их дымчатые тела пропитались влагой. Аша посмотрела на свои руки, те стали не такими прозрачными, как раньше. Хотелось закрыть глаза. Хоки же напротив, металась, пытаясь загнать всех поглубже в пещеру.

– Нет! Не засыпайте! Вода для вас опасна, знали бы вы, сколько теней растворил дождь!

Аша, слишком обессиленная, поняла лишь, что ее подопечным грозит опасность. Но сделать она ничего не могла, бурю не остановить.

Вдруг очередная вспышка молнии высветила вдали чей-то силуэт. Аша вгляделась. Сквозь струи дождя, тяжело двигаясь и будто растекаясь, шагала еще одна потерянная тень.

Сонливость резко оставила девочку.

– Смотри, – крикнула она Хоки. – Она растает? И прямо у нас на глазах! Ей нужно помочь! – девочка вскочила и выбежала наружу.

– Стой! – кинулась вдогонку Хоки. – А эти? Я не смогу вести их без тебя! Они меня не послушают…

Спеша добраться до тени, Аша не успела заметить, что ящерицу смело порывом ветра, прямо в один из ручьев. Вода унесла ее прочь.

Тень тоже разглядела Ашу и двинулась навстречу. Но расстояние оказалось слишком велико. Глянув вниз, девочка увидела, что ноги теряют форму, стекая как тающий воск. Другая тень выглядела еще хуже, идти у нее больше не получалось.

Всего в десятке шагов от цели Аша в бессилии опустилась на колени и, положив руки на мокрую пыль, попрощалась с ней. Вдруг ей показалось, что она чувствует тепло, и в тот же момент между двумя тенями ударила молния. Будто огонь пронзил Ашу, возвращая ей силу. Каждая частица дымного тела взметнулась вверх, засветилась, превратив ее в сияющий призрак. Она подняла глаза: то же самое случилось и с потерявшимся. Перед Ашей стоял мираж – молодой темноволосый парень, силуэт которого она увидела когда-то мельком. Этиль. Свет начал гаснуть, девочка испугалась, что силы опять исчезнут, и под дождем они пропадут насовсем. Но тут Этиль резко шагнул вперед, подхватил ее на руки и побежал туда, где прятались остальные.

Только утром, когда дождь закончился, и воздух стал не таким сырым, Аша смогла подняться. И заметить, что Хоки с ними нет. Девочка обшарила всю пещеру, звала химеру, но бесполезно.

Выйдя на равнину, Аша посмотрела вдаль, пытаясь найти знакомую мелкую рябь – их дорогу. Пыль, сырая после прошедшего дождя, не шевелилась, застыв плотной мертвой коркой. Девочка положила на нее руки, пытаясь почувствовать движение, хоть несколько частиц, несомых ветром сквозь пальцы.

Сзади подошел Этиль. И присел рядом с Ашей. Говорить он тоже не мог, но казался гораздо живее остальных. Наверное, потому, что ходить по пустоши ему пришлось гораздо меньше. Он тронул гладкую, твердую как камень землю и попытался разрыть слипшуюся пыль. Но для тени это оказалось не под силу.

Аша встала на ноги и посмотрела вдаль. Куда идти? Ветер несся над равниной с прежней силой, но серебристых ручьев, указывающих путь, больше не было. Тени собрались вокруг девочки и молча глядели на нее. Аша заволновалась. Скоро они станут как прежде – безумными, дикими, размытыми. И она с ними. Разучится говорить, потеряет память. А ведь идти осталось так мало.

Этиль вдруг снова резко присел к земле, подставив руки под дующий ветер. Пальцы словно начали таять. Частицы мелкой пыли понеслись вдаль.

– Стой! – выкрикнула Аша. – Как? И зачем? Слишком рано! Если ты растворишься, не дойдя до Края…

– Смотри… – послышался тихий голос.

Аша обернулась, не сразу поняв, кто говорит. Тени для нее оставались беззвучны. А пыль она понимала – и теперь знала, как звучит голос Этиля. Рука его указывала туда, куда тонкой струйкой неслась пыль, и это была их дорога.

– «Частицы всего, жившего на свете», так вроде говорил Кетх, – прошептала Аша. – И мы тоже пыль. Проложим себе путь сами. Нужно только перестать чувствовать себя человеком…

Она подняла руки и, вспомнив, как размывал ее тело дождь, попыталась раствориться так же. Тело ее рассыпалось, вплетаясь в поток, где уже был Этиль. Остальные тени последовали их примеру. Они не перестали существовать, но теперь слышали друг друга, чувствовали мысли. Недолго привыкая к своему новому состоянию, они кружились на месте, пока порыв ветра не подхватил и не понес их дальше.

Почти лишившись формы, слившись темным облаком, они летели над землей. Равнина уже пересохла, трещины расширились и вновь растеклись серебряными ручьями, которые смешивались с черным дымом теней, и неслись вперед.

К Краю.

Конец пути они заметили издалека. Плоская равнина резко обрывалась глубоким оврагом, с высоты которого пыль летела, словно водопад. Внизу, казалось, бушевал океан или кипела вода в котле. Волны цветных песчинок – графитово-черных, кристально-прозрачных, золотистых и бурых – смешивались в серые водовороты. Над всем этим летали тени, погружались в глубину и исчезали. Крутящиеся столбы поднимались высоко над поверхностью, словно смерчи, перемешивали пыль и пепел, поднимая их к самому небу.

Тени отделялись от облака, их одну за одной ветер уносил вниз. Последним ушел Этиль. Перед тем как исчезнуть, он обернулся и улыбнулся девочке. Аша осталась одна и тоже шагнула вперед, к самому обрыву, почти прозрачная, но спокойная. Она пришла куда нужно. Она – погонщик мертвых, нашла путь и все сделала правильно. Вдруг один из смерчей, словно живой, двинулся к скале и склонился над ней. Из его вращающейся глубины возникло белое лицо, похожее на маску с темными пустыми глазницами.

– Я готова, – прошептала Аша, собираясь зажмуриться и исчезнуть.

Губы существа чуть дрогнули, но глухой голос раздался откуда-то из глубины.

– Нет. Однажды ты вернешься. Но сейчас, научившись слышать, ты станешь водить караваны мертвых еще многие годы.

Из смерча вытянулась рука, похожая на лапу химеры, и коснулась девочки. А потом рот на белом лице-маске широко раскрылся, выпуская наружу ветер. Он налетел на Ашу, сбил с ног и поволок от края обрыва.

Придя в себя, кашляя и захлебываясь от набившейся в нос пыли, пытаясь очистить глаза, она протирала лицо – и тут поняла, что чувствует его. Руки – обычные, живые, человеческие. Волосы, грязные, выбились из платка, но снова стали настоящими! Лицо – ее прежнее, теплое…

– Постой! – закричала Аша куда-то вверх, ища глазами то существо. – Что мне теперь делать? Остаться здесь? Искать тени? Вернуться к своим? Нет, как? Я ведь умерла…

– Вот и Кетх так же орал, когда полез в скалы, а потом грохнулся оттуда, – послышался знакомый голос. – Как и многие другие из ваших… Но как иначе они стали бы слышать тени?

– Хоки, – усмехнулась девочка, увидев перед собой голубую ящерицу-химеру.

На песке перед Ашей появились символы, которые тут же сами собой сложились в слова:

«Я слышу тебя. Мы ждем. Возвращайся».

Девочка улыбнулась.

И пальцем вывела в пыли несколько знаков:

«Кетх, передай маме, я иду домой».

– Я тут уже, поди, годков десять, – хрипел старик. Его тяжелое дыхание заглушало шум волн снаружи. – Только вон оно как, старый совсем сделался. Ноги с трудом волоку.

Марко тоже вздохнул. Поднялся на одну ступеньку, остановился. Еще на одну. Хотелось пнуть дряхлого смотрителя в спину, заставить поторопиться. Казалось, винтовая лестница бесконечна. Марко посмотрел вниз, на потемневшие доски третьего этажа. Там кухня, на втором – жилые комнаты, первый отдан под кладовую. Выше третьего лишь две с половиной сотни ступенек к фонарной – сердцу маяка.

Марко мог бы взбежать по ним даже не запыхавшись, но впереди – тяжелое шарканье старика, растянутое в вечности.

«Как он не свалился еще с такой верхотуры? – подумал Марко. – И чего к старому Висмару в городе все с таким уважением? Он же развалина!»

Чтобы отвлечься от сгорбленной спины перед собой, приходилось рассматривать странные знаки, расставленные на стене через каждые десять ступеней. Он таких никогда не видывал – будто ребенку дали прутик, и тот нарисовал случайные каракули на песке. Марко провел пальцами по белой кладке: края каракуль гладкие, как морские камушки.

Хотел поначалу спросить у старика, но подумал, что, если тот начнет говорить, подъем никогда не закончится.

– Ну вот оно… Вот! Смотри, – сказал смотритель, когда они наконец добрались до верха.

Марко шагнул к краю площадки, подставил лицо морскому ветру. Свежесть наполнила грудь, дышать разом стало свободней.

– Ты к краю того, не подходи так, – скрипнул старик за спиной. – Высота голову закружит, попривыкнуть надо.

Марко его не слушал, не смотрел на низкие перила, едва доходившие до колен. Только туда, где беспокойное море касалось горизонта. Море, такое близкое и нестерпимо далекое. Марко почувствовал, как начинает щипать в носу, и стиснул зубы сильнее. Не хватало еще плакать перед стариком.

Внизу кричали чайки.

– Да ты не туда смотри, малец, сюда смотри. Тебе говорю!

Марко рывком обернулся, зыркнул исподлобья. Его нос сморщился, как у оскалившейся собаки.

– Мне пятнадцать! – рыкнул он.

– Мне и дед твой мальцом будет, – хмыкнул смотритель. – Да не серчай ты, не обиды ради. Глянь, чего покажу.

Старик повернулся к устройству в центре площадки. Марко нехотя подошел ближе, заглянул в неглубокую бронзовую чашу. Там тлел единственный кусок угля. Со стороны моря к чаше крепился выпуклый диск, собранный, как мозаика, из мутных кусочков стекла.

– Это Гильем! – Старый Висмар дернул подбородком и даже как-то стал выше, выпрямившись.

– Кто? Где? – Марко обернулся к лестнице, но там никого не было.

– Ой балда, да вот же! – Смотритель показал обломанным ногтем на кусок угля. – Ты не слыхал легенду о великом Гильеморе Горящем?

– Я не слушаю сказок… – буркнул Марко.

– Ах да, тебе же пятнадцать, – старик покачал головой с улыбкой на тонких губах. – Тучи собираются, скоро станет совсем темно. Сегодня раньше зажжем.

Марко осмотрелся, площадка была пуста: ни мешков с углем, ни склянок с горючим маслом, даже дров нет. Дрянной старик не мог сразу озаботиться необходимым и сейчас пошлет его обратно? Забыл или решил погонять новичка?

Старый Висмар вытянул дрожащие руки над чашей, прикрыл глаза. И сказал:

– Гильем, гори!

Уголь зашипел, брызнул искрами и вспыхнул. Кончик огненного языка хлестнул полукруглую крышу. Марко отшатнулся, прикрывая глаза от яркой вспышки.

– Волшебство?! – попытался он перекричать рев огня.

Пламя успокаивалось, опускалось ниже, пока не сравнялось в размерах с обычным костром. Осталось ровным, несмотря на порывы ветра, но все еще слишком ярким, так что глаза слезились. Его свет проходил через стеклянный диск и собирался в единый поток, прямой, как копье, устремленное к волнам. Только сейчас Марко заметил, что само стекло зеленое и окрашивает в зеленый проходящие через него лучи.

– Ему ни ветер не страшен, ни дождь, – заявил смотритель, глядя на разинутый рот парня.

– Почему зеленый?

– Что видишь под нами? – Старый Висмар кивнул в сторону моря.

– Скалы. – Марко не обернулся – знал, что из воды, куда показывает старик, торчат острые камни, столетиями разбивают прибой в густую пену.

– А сколько они душ погубили, знаешь? Белый свет говорит идти прямо, но если корабль пойдет на нас, то разобьется, – монотонно, растягивая каждое слово, объяснял смотритель. – Красный значит забирать влево, но там лишь отвесный берег. Видишь зеленый – забираешь вправо, это единственный путь в залив, чтобы не сесть брюхом на береговые зубы. Знаешь, где право, где лево?

– Знаю! – вновь насупился Марко.

– Смышленый малец, – старик цокнул языком. – А грамоте обучен?

Марко фыркнул.

– Зачем здесь грамота? Я вообще здесь зачем? – Он отвернулся от старика к морю. – Я думал, вам нужен помощник, чтобы уголь таскать, за огнем следить или еще для какой-нибудь настоящей работы. А здесь даже этого нет! Огонь горит сам собой, а я… мне тут только тухнуть остается!

Голос дрогнул, и Марко замолчал, сжимая кулаки и мелко подрагивая. Жилистый и долговязый, выше самого старика, он в свои годы был готов к настоящему труду. Мужскому.

– Да работа сыщется, как не сыскать! – сказал старый Висмар. – За стеклами смотреть, от птичьего дерьма протирать. На ступенях пылюки как в склепе скопилось. А мышиным дерьмом все углы кладовой забиты. Коли еще готовить сумеешь, цены тебе не будет! Так что не стухнешь. Я тебя в город буду за продуктами пускать. А главное…

Старик поднял палец и выдержал паузу.

– Главное – Гильема зажигать! Я скоро сюда и не дойду. И в журнал записывать: какое время, какая погода, сколько горел… Потому грамота и нужна. У меня глаза не те, что прежде.

– Угу, – буркнул Марко.

– Ну пойдем, пойдем, – старик повернулся к лестнице. – Покажу нашу комнату.

Марко поплелся следом. Проходя мимо чаши, задержался на миг; пламя больше не резало глаза, светило мягко, не издавая ни звука. Новому помощнику смотрителя показалось странным, что он совсем не чувствует жара. Он осторожно протянул руку.

И коснулся холодного металла.

Когда Марко распределили помощником на маяк, он не знал куда деться от взглядов остальных детей из барака. Их зависть, казалось, может накрыть его горячей смолой, выжечь нутро. И только сам Марко не понимал, чему тут завидовать? Ведь столько ребят попало в подмастерья к достойным людям с улицы ремесленников; кого-то, кто постарше, даже забрали на обучение в стражу! Но все твердили ему: ты вытянул короткую соломинку – для парня из приюта работа в маяке та еще удача.

Побег Марко не планировал. Да и что там планировать, вышел за дверь и ступай своей дорогой, старик-смотритель не сможет остановить. Знать бы, куда идти. Вернуться в город и слоняться без крова, пытаясь наняться в помощники какому-нибудь капитану? Рискованно, в случае неудачи без денег так и останешься попрошайкой из бедных кварталов. Ремесленники тоже не берут подмастерьев с улицы. Можно, конечно, попробовать походить по тавернам, где хлещут эль путешественники и странствующие рыцари, напроситься в оружейники, подкопить золотых…

Одно Марко знал точно – он ни за что на свете не привяжет свою жизнь к этому маяку. Скука и серость до самой старости… Нет!

Первые несколько дней у Марко не было возможности как следует все обдумать, старый Висмар не соврал – работы хватало. Драить полы, избавляться от плесени и пыли на этажах, готовить еду… К вечеру помощник смотрителя валился без сил.

Возможность выдалась, когда его послали в город за продуктами, а в кармане позвякивала парочка выделенных под это дело золотых. Марко трижды сворачивал с дороги на рынок, но всякий раз возвращался. Начинать путь с воровства у старика не хотелось.

Ночами старому Висмару не спалось, и он принимался говорить. Поначалу уставший Марко сопел себе под нос, пытался закрывать уши и повыше натягивать одеяло, но со временем стал все чаще вслушиваться, и однажды поймал себя на мысли, что не может заснуть без тихого, хрипящего голоса с соседней койки.

Смотритель рассказывал о далеких землях и морях, о народах, что живут по ту сторону света. О красивых женщинах и виртуозных бойцах, о невиданных животных и непобедимых армиях. Марко не знал, сколько правды в тех байках, но рассказы тревожили его, манили морской солью на губах.

– Так что там с Гильемом? – спросил одним вечером Марко и отложил перо.

– Я думал, ты уже и не спросишь. – Старый Висмар проверил запись в журнале и удовлетворенно крякнул. – Над почерком надо еще поработать, но в целом годится.

Марко вышел из-за стола и вернулся к своей кровати. Сел и принялся стягивать сапоги.

– Гильем был первым чародеем при дворе старого короля. Слышал о таком?

Парень пожал плечами.

– Гильем был первым, потому что был лучшим. Лучший чародей огненной стихии, которого видывал мир! Когда по королевству прошла волна восстаний, он отказался по приказу короля жечь деревни недовольных. И тогда король приказал сжечь его самого. На костре.

– Сжечь огненного чародея? – Марко криво улыбнулся.

– Такова прихоть безумца, – старый Висмар покачал головой. Он сидел на кровати напротив и растирал болевшие суставы. – Другие волшебники выкачали из него силу, он больше не мог пламя-то подчинять. Это было здесь, неподалеку. Чуть ниже по левому берегу.

Марко лег.

– А дальше? – спросил он, глядя в потолок.

– Костер сгорел дотла, одна зола осталась. Но кто-то заметил, что в золе той не тухнет один-единственный уголек. Кусок того самого столба, к которому привязали беднягу Гильема.

– Так там его душа… или как?

– Никто не знает. – Старик потянулся и задул свечу. Долго укладывался, кряхтя и ворочаясь. – Старого короля вскоре изгнали, а Гильем с тех пор здесь, служит своему народу даже после смерти. Указывает путь.

– Ерунда какая-то, – сказал Марко. – Если он может гореть сам по себе, зачем здесь мы? Оставили бы его и днем, и ночью…

– Так нельзя, – ответил старик серьезно. – Слышишь? Нельзя оставлять Гильема одного. Ему тоже нужен отдых, и без людей в башне он перестает гореть. То проверяли.

– Кто?

– Знамо кто, смотритель былой.

– Ты его знал? У него учился?

– Не, – старик закашлялся. Отдышался, только потом продолжил. – Что с ним сделалось, знать не знаю, я тут сам во всем разбирался.

Марко ежедневно чистил и протирал стеклянный диск в фонарной и заметил, что все чаще задумывается о душе человека в вечно тлеющем куске угля. По своей воле она там оказалась? И есть ли у нее выбор, или она такой же узник, как и Марко?

Помощник смотрителя все чаще задерживался вечерами у огня, касался холодного пламени. Желтые языки лизали его кожу, не оставляя следов, лишь легкое покалывание в пальцах.

– Вот только я не заперт, – сказал однажды Марко, глядя в чашу. – И все изменится.

– Точно, не заперт.

Помощник обернулся. И как он не заметил старика на лестнице, тот же хрипит так, что и в городе должно быть слышно! Старый Висмар пытался отдышаться, прислонившись к перилам.

– Это не твоя клетка, – сказал он. – Но здесь твое место. Ты – будущий смотритель.

– Ха! Вот уж где мечта, – огрызнулся Марко и проследил за зеленым лучом, уходящим во тьму.

– А о чем ты мечтал? – спросил старик.

– Стать мужчиной! Плавать в дальние страны, посмотреть свет. Как ты когда-то. Я хотел служить своему королю и сражаться за него! Я хотел быть… быть смелым, а не так, не это.

Марко говорил, переходя на крик, но, глядя на спокойное лицо старика, не выдержал, отвернулся. Плечи парня поникли.

– Подойди, – прохрипел смотритель за спиной. – Ну же.

Марко посмотрел на протянутый цилиндр. Помедлил, но все же взял трубу из покрытых желтыми пятнами рук.

– И куда мне смотреть? – спросил он, протирая линзу краем рубахи.

– Туда, – указал старик. – Где два огонька в темноте.

Марко поднял трубу и всмотрелся в ночь. Огни, на которые указывал старик, оказались фонарями на носу и корме небольшого фрегата.

– Корабль, – сказал Марко.

– Видишь, да? А они видят наш огонь. Ты гляди, гляди.

– Зачем это? – поморщился Марко. – Что в нем необычного?

– Люди на этом корабле сегодня останутся живы благодаря нам. И на всех кораблях, что видят наш свет. Это очень поганый участок, Марко, и лучший капитан не пройдет в залив без ориентира. Уж поверь старому морскому бродяге. – Старик говорил тихо, временами останавливаясь, чтобы хлебнуть больше воздуха. – Быть смелым – это не только опасности в приключениях и звон мечей. Быть смелым – это делать то, что должно. Даже когда не хочется. Делать, потому что от этого зависят чьи-то судьбы.

Смотритель зашаркал к лестнице. Марко не смотрел на него.

– Завтра я дам тебе зажечь Гильема, – бросил старый Висмар через плечо.

Когда начинается сезон бурь, огонь следует зажигать чаще, и гореть он должен дольше. Но Марко уже несколько недель не подходил к Гильему.

– Война, будь она не ладна, – говорил старый Висмар, задыхаясь. – Старый король прятался долгие годы, собирал силы… Теперь он вернулся.

Лицо смотрителя блестело, как от морских брызг. Последнее время его все чаще одолевала ночная лихорадка, подняться в фонарную уже не хватало сил. Старик теперь хрипел громче, ему требовалось все больше усилий, чтобы сделать вдох.

Залив закрыли. Из города пришел приказ следить за приближающимися кораблями в ясную погоду, когда раскрашенный в белые и зеленые полосы маяк мог служить проводником и без огня. Следовало повернуть линзу в обратную сторону, зажечь Гильема и подать сигнал на берег. Вот только уже много дней плотные тучи скрывали небо. День сравнялся с ночью, и различить потухший маяк с воды вряд ли кто-то мог.

Марко стер себе руки, выдраивая каждый дюйм башни, боясь остаться без дела хоть мгновение. Ведь тогда в голову вновь лезут мысли о побеге, о том, чтобы записаться в королевское войско.

Но может ли он оставить старого Висмара одного сейчас?

Толстая кладка не спасала от тяжелых раскатов грома, казалось дрожат сами стены. Марко далеко не сразу услышал звон колокольчика на входе, и когда спустился, в дверь уже колотили кулаками и сапогами. Через порог переступил городской стражник, проем осветила вспышка молнии.

– Срочное донесение смотрителю маяка, – сказал он, снимая промокший плащ.

– Я передам. – Марко протянул руку.

– Я сказал – смотрителю, – отрезал стражник. Капли с его черной бороды летели на пол. – Веди давай.

Когда они поднялись на второй этаж, старый Висмар долго всматривался в письмо, его губы едва заметно шевелились. Старик пододвинул поближе свечу, ковырнул ногтем застывшую печать.

– Значится, я должен зажечь маяк в назначенный час? – сказал он наконец.

– Приказ пропустить королевские суда, – кивнул чернобородый и взъерошил густые волосы, такие же черные, разве у висков тронутые сединой. Повернул песочные часы на столе, чтобы видеть засечки. – Я прибыл заранее.

– Я в свое время столько печатей подделывал, малец, а эта кажется всего-навсего детской шуткой. – Смотритель глянул чернобородому в глаза.

– Что ты хочешь сказать, старик? – процедил тот.

– Хм, ну… – Старик еще раз осмотрел письмо, покрутил его в руках, потер пальцами. – Бумага хорошая, плотная. И мягкая.

– И что это значит?

– Значит, ты можешь подтереть ею свою подхвостицу!

Когда чернобородый достал кинжал, Марко дернулся, но получил удар кулаком в живот и упал на колени. В глазах потемнело, из груди пропал воздух. Его подняли и посадили на табурет рядом со стариком.

– Я сюда не просить пришел, – сказал чернобородый. – Когда скажу, ты зажжешь огонь, или я выпотрошу щенка у тебя на глазах.

Стражник остался стоять над пленниками, поглядывая на песок в часах. Марко осмотрел его исподлобья: одна рука сжимает рукоять меча, другая ловит кинжалом отблеск свечи. Взгляд парня скользнул по комнате в поисках того, что могло бы сгодиться за оружие. Может, старый Висмар уже придумал, как им выкрутиться, и подаст знак? Но старик не отрываясь следил за чернобородым.

– Я тебя помню, – сказал смотритель. – Зольц, генерал старого короля. Да ты должен сапоги в благодарности целовать за возможность патрулировать улицы и не висеть в петле! А ты хуже крысы, всплыл, как вонючее…

Марко посмотрел на Висмара, тот никогда не позволял себе ругаться при помощнике.

– Заткнись, старый, у меня терпение-то заканчивается, – оборвал Зольц. – Я не буду говорить спасибо узурпатору. Тот, кого ты зовешь старым королем, – истинный правитель, и я присягал одному ему.

– Твой истинный король довел страну до кровавых мятежей…

– Я не собираюсь сейчас спорить с тобой о политике. Заткнись, тебе говорят!

Острие кинжала приблизилось к старику.

– Кого мы должны впустить в залив? – спросил Марко. – Войско старого короля?

– Ты хоть понимаешь, сколько крови прольется этой ночью? – Смотритель со свистом втянул воздух. – Понимаешь?

– Вся кровь, что прольется во имя справедливости…

– По той же справедливости сожгли Гильема? – перебил Марко и получил по лицу раскрытой пятерней. Голова его дернулась, парень чуть не слетел с табурета. Скула налилась болью.

– Что ты знаешь о Гильеме, щенок? Твой наставник рассказал, что стало с предыдущим смотрителем? Зачем на стенах защитные руны, а?

Марко молча потирал горящую щеку. Молчал и старый Висмар.

– Вижу, что не рассказал, – оскалился Зольц. – Ну да я расскажу. Силы в том куске угля осталось куда больше, чем может показаться. Чтобы ее сдержать, пришлось наложить защитные заклинания на эту башню. Но даже тогда ублюдок Гильем не подчинился и испепелил смотрителя. И только старому другу удалось его укротить, да, Висмар? Не сделай узурпатор из чародея мученика, уже давно бы выкинули в море волшебный уголь.

Чернобородый наклонился к Марко, схватил его за затылок, притянул к себе.

– Но вот единственный, кто может управиться с духом Гильема, стареет. Ему нужен преемник, и он выбирает тебя. Что в тебе такого, пацан? – Зольц несколько мгновений изучал разбитое лицо Марко, повернув его ближе к свету. Помощник до боли вцепился ногтями в табурет, сдерживаясь, чтобы не вгрызться зубами в смуглое лицо, не выдавить пальцами холодные глаза. Останавливала сталь в паре дюймов от шеи. – Как я сразу не заметил, ха! Надо же.

Стражник убрал руку.

– Ты знал Гильема? – Марко повернулся к старику.

– Расскажи ему. – Зольц отошел и сел на кровать.

Старый Висмар покачал головой и глубоко вздохнул.

– Знал, – прохрипел он. – В молодости, когда Гильем еще не был первым чародеем, мы ходили под одним парусом. Всяких передряг насмотрелись. Огненный чародей на корабле? Все насмехались… До поры. Именно там, посреди чужой стихии, когда на сотни миль вокруг одна вода, он познал мастерство. Научился использовать силу до последней капли.

– Вздор! – крикнул Зольц. – Как же, в море научился! Почему ты не рассказываешь, старик, как на самом деле он обрел такую силу? О сделке с демонами! Не рассказываешь, какой ценой…

– Это навет, дурные слухи… – Смотритель закашлялся.

– Гильем долго водил нашего короля за нос, – сказал чернобородый. – Я был там, видел его лицо, когда он узнал. Узнал, что делает его первый чародей с детьми, чтобы поддерживать могущество. Со своими детьми! Я был там и видел гримасу отвращения на лице короля, и тогда, в тот самый миг, я зауважал его как никогда раньше. Когда он приказал сжечь скота.

– Нет, это неправда, я не верю! – мотал головой старик. Его губы дрожали. – Он не мог…

– Что же ты не рассказываешь дальше, а? Скажи, что не всех детей Гильема постигла страшная участь. Что нашлась служанка, которая рискнула жизнью и спрятала одного из младших сыновей. Где спрятала, Висмар, а?

Марко почувствовал, что хочет на улицу, в грозу, под ледяные капли. Грудь сдавило.

– В тот день я возвращался с рынка другой дорогой, – тихо сказал старик. – Проходил мимо приюта и увидел… Думал, показалось. Но нет, это был ты. Это лицо я бы узнал и на пороге смерти. Лицо Гильема, совсем как тогда… Когда он был молодым. Я месяцами ходил к настоятельнице, Марко, выпрашивал твое распределение сюда. Только тебе по силам эта работа, маяк должен гореть!

Марко закрыл ладонями уши, прижал посильнее. Очнулся, только когда его пнул Зольц.

– Время!

– Веселее, ублюдки, мы с вами ломаем ход войны! – Зольц перекрикивал бурю. – Давай, Марко, разверни линзу.

Ветер хлестал площадку, заливал дождевой водой. Лишь чаша оставалась сухой в любую погоду. Если бы они зажгли маяк раньше, с берега могли заметить и забить тревогу.

Подъем отнял у старого Висмара последние силы, он едва держался на ногах и хватался за низкие перила фонарной.

– Не… не могу, – хрипел он.

– И не нужно, – ответил чернобородый. – Марко, ты же можешь зажечь огонь?

Помощник облизнул мокрые губы. В горле пересохло. Поднял руки над углем.

– Давай!

«Нужно сказать: Гильем, гори, – думал он. – Я делал это много раз. Гильем, гори. Только и всего».

– Чего ты ждешь?!

– Марко! – позвал старый Висмар. – Ты слышишь? Я хочу сказать, ты очень смелый малец. Ты смелый!

Марко видел дрогнувшую улыбку старика. Видел, как тот толкает Зольца в грудь, к самому краю, и стражник взмахивает руками, пытаясь устоять, одна нога его приподнимается, и он едва не переваливается через перила. Видел, как смотритель наваливается снова, и как входит ему под ребра кинжал. Как стражник разворачивает старого Висмара и перебрасывает через ограждение, в ночь.

Слышал шум волн внизу и далекие раскаты грома.

А потом схватил уголь и побежал.

– Стой! – послышалось за спиной. – Куда, гаденыш?!

Марко летел по лестнице, перепрыгивая ступеньки, рискуя покатиться кубарем и сломать себе все кости. Руки кололо ледяными иглами.

– Погоди, слышишь?! – кричал Зольц позади. – Марко, остановись! Его нельзя выносить из маяка, его нельзя выносить!

Марко бежал, и уголь в его руках рассыпался яркими искрами. Когда оказался внизу и выскочил за дверь, под дождь, в ладонях осталась лишь хрупкая зола, но искры между пальцами никуда не исчезли.

У башни мокла лошадь, можно вскочить на нее, скакать в город, предупредить… Марко бросился в сторону, прочь от дороги. Побежал вдоль высокого берега, по грязи и камням, сам не понимая куда и зачем. Боль в руках усилилась, вокруг запястий летали огоньки. Ветер бил в правое плечо, толкал к морю. Глаза заливало водой, в редких вспышках молнии едва можно было разобрать, что под ногами.

Когда грудь обожгло от нехватки воздуха, Марко споткнулся, полетел на мокрые камни, сбил ладони в кровь.

– Вот ты где, отродье, – услышал за спиной. Крепкая рука потянула на себя, поставил на колени. – Куда… куда бежал?

Зольц с шумом втягивал воздух, совсем как задыхающийся старик.

– Где? – Стражник встряхнул парня одной рукой, как набитое соломой пугало. – Где уголь?

Замахнулся кинжалом.

Марко схватил мокрую бороду, и из рук его вырвалось пламя, слизало с головы стражника черные волосы, а затем и кожу. В нос ударила едкая вонь жженой шерсти и плоти.

Марко пополз, царапая локти о камни, в ушах все еще стоял последний крик Зольца.

Марко не останавливался, его тянуло дальше, он поднялся и пошел к обрывистому берегу. Понял, что его ведет, но не мог остановиться.

– Нет, пожалуйста, – бормотал он. – Не надо.

Маяк далеко, и теперь его охранные заклинания не действуют на Гильема. Мстительного Гильема, казненного из-за клеветы… Или злобного чародея, пошедшего на страшную сделку. Теперь уже не важно.

Сильнейшего властелина огня, которого видывал свет.

– Не делай этого, отец! – Марко подошел к краю. Ветер бил в спину, грозясь сбросить на острые камни.

Искры между пальцами из рыжих стали желтыми, затем расцвели зеленью. Если с моря увидят непривычный сигнал, могут заподозрить.

– Ты меня слышишь? Папа! – кричал Марко. – Они уплывут! Не дождутся сигнала и уплывут! Не рискнут пройти в залив без маяка в такую бурю!

Но если увидят пламя – возьмут правее. К башне и острым скалам.

– Дай им уплыть, прошу!

Руки потянулись к небу сами собой.

«Смелость – это делать то, что должно».

Холодные капли дождя смешались с горячими слезами.

«Особенно, когда от этого зависят чьи-то судьбы».

С кончиков пальцев взметнулась ввысь струя зеленого огня.

Обязанность смотрителя – не дать кораблям разбиться.

Марко сделал шаг.

Тьма отступила вместе с выблеванной на гальку водой. От горечи во рту живот свело судорогой. Марко прополз еще немного и повернулся на спину, хватая ртом воздух и дождевые капли.

Он не запомнил падения – удар о воду, и больше ничего. Выполз сам, или выбросили волны? И какой шанс, бросаясь с обрыва, пролететь не коснувшись камней?

«Короткая соломинка, – напомнил его внутренний голос интонациями старого смотрителя. – Ты же понимаешь, они все равно найдут способ пролить кровь. Ты спас их сегодня, но завтра они вновь пойдут на смерть».

Марко посмотрел на руки. Покрасневшая кожа вздулась волдырями, между пальцев вновь заметались искры.

– Нет! – крикнул Марко. – Я сказал – нет! Или, клянусь всеми богами, я брошусь обратно в море и буду плыть навстречу волнам, сколько хватит сил. И ты не остановишь меня.

Искры погасли, но жар из ладоней никуда не делся. Затаился, как хитрый краб в песке, поджидая жертву.

Берег исколол Марко всю спину. Парень с трудом сел, вытер горячей рукой соленые брызги с лица. Поднял один из черных камешков: поверхность гладкая, как линза маяка, обманчиво безопасная. Хочется гулять по ним босиком, чувствовать пальцами ног… Пока один из таких камешков-осколков не вопьется острой кромкой в плоть.

Гильем не пустит сына обратно к маяку, к защитным знакам их общей тюрьмы. Дух чародея будет бороться, Марко был уверен, пока вновь не подчинит его или не сожжет дотла.

Макро крепче стиснул зубы, крепче сжал гладкий камешек в руке. Провел острой кромкой по тыльной стороне предплечья. Кожа отозвалась огнем, но то было не пламя Гильема.

Марко сидел и вырезал на руке знаки, которые намертво отложились в памяти, пока он месяцами работал в башне щетками да тряпками. Всего восемь каракуль, они повторялись на стенах тем чаще, чем ближе к фонарной.

Восемь. По четыре на каждое предплечье. Пока у него еще есть силы бороться, пока Гильем не понял что к чему. Марко переложил камень в другую руку, липкую и ослабевшую. Подумал: что будет, если одних рун не достаточно? Если горячей крови, которую смывает холодная дождевая вода ему на ноги, не достаточно.

То ли от слез, то ли от морских брызг щипало глаза. Марко продолжал резать по памяти.

Неровно. Неаккуратно. Как ребенок прутиком на песке.

– С виду ты парень крепкий. Путь к южным землям, может, и осилишь, – бородач еще раз осмотрел молодого человека напротив и грохнул пустой кружкой о стол. – Но я уже набрал команду. За выпивку спасибо.

Что-то напоминало в капитане старого Висмара, только моложе и прямее: то ли голос с хрипотцой – мужчина явно налегал на табак сверх меры, то ли прищур внимательных глаз.

– Я могу быть полезен не только юнгой, – сказал Марко и стянул тонкую перчатку.

Перчатки и длинные рукава рубахи даже в жару. Теперь только так. Капитан глянул на следы ожогов – словно кожу стянули с запястья, а затем прилепили обратно как получилось. Моряк даже не поморщился, в его глазах впервые мелькнуло любопытство, и он подался вперед.

– Неужели?

Королевской награды за то, что не пустил врагов в залив, хватило пересечь несколько границ и на четыре недели пути к открытому порту чужого государства. Подальше от войны, которая уже набирала обороты: старый король потерпел неудачу в море, но намеревался взять свое на суше.

«Гильем, гори», – подумал Марко, и ровное пламя окутало его пальцы без звука и боли.

«Уголь упал в море. Старый Висмар схватил его, и они свалились вместе», – сказал тогда Марко людям короля. Пряча и прижимая к себе израненные руки, чувствуя, как намокает от крови плотная ткань.

Сейчас у башни новый смотритель. Маяк должен гореть, даже если это будет вонючее пламя от масла.

– Огонь? – усмехнулся капитан. – Чародей огня на судне? Мальчик, ты понимаешь, что мы ходим по морю? А море – это вода, много недель одна вода вокруг, куда ни посмотри. Огонь… – Бородач вытянул руку вверх. – Вода, – вторую руку вниз. – Смекаешь?

– Да.

– Не надорвешься ли?

Марко продолжал смотреть в загорелое лицо. Под его взглядом тлела борода капитана.

– Проклятье! – вскочил тот, хлопая себя по губам, пытаясь сбить искры с волос под носом. – Довольно, я сказал! Понял я, понял уже, потянешь…

Капитан тяжело дышал, уперев руки в боки, и снова смерил Марко взглядом.

– Не отвяжешься, да? Ладно. – Моряк провел рукой по лицу – еще раз убедился, что борода потухла. Повернулся и отодвинул занавеску, отделяющую их стол от общего зала портовой корчмы. Крикнул: – Больше выпивки, да поживее!

Вернулся за стол и принялся набивать трубку.

– Слыхал я байки об огненном чародее на корабле. Говорят, дело спорилось. Может, и у нас что получится. Запамятовал я только, что с ним стало… Куда плывем, знаешь?

Марко кивнул. Далеко, и его это устраивало.

– В тех землях до нас еще никто не бывал, дело может быть опасным. – Капитан выпустил облако дыма и покосился на штору. – Якорь мне в дышло, где пойло? Ладно, слушай сюда, что нас ждет…

«Быть смелым – значит делать то, что должно», – говорил старый Висмар. Говорил потому, что переживал за каждый корабль, что миновал острые скалы и входил в залив. За своего друга, которого могли бы убить второй раз, если бы не нашлось смотрителя, способного усмирить его силу.

Свой долг перед стариком Марко исполнил. Теперь он слушал подробности о грядущем приключении и улыбался. Теперь он смелый.

Ведь чтобы идти за мечтой, смелость воистину необходима.

В доме одна комната и три больших окна, по одному на каждую стену. В них всегда видно вечно серое небо, а также плечи и головы тех, кто стоит снаружи. Тех, кто сумел протолкнуться к окнам. В любое время дня и ночи несколько взрослых, косматых и грязных, глядят на нас с той стороны пустых оконных рам. Их можно понять – жизнь взрослых очень скучна. Большую часть времени они топчутся на одном месте. Их много, гораздо больше, чем свободного места. Они стоят так близко друг к другу, зажаты так плотно, что даже развернуться в другую сторону – уже целая история. Поменяться с кем-нибудь местами – событие. Вот и все развлечения: любуйся затылком соседа, заросшим лицом соседа, ухом соседа, а если ты вдобавок маленького роста, то, скорее всего, вообще ничего не увидишь. Будешь тыкаться носом в чью-то заросшую рыжим волосом грудную клетку, в плечо, в лопатки. Мне это тоже предстоит: когда исполнится тринадцать, меня выставят наружу. Я перестал расти в восемь лет. Теперь все называют меня Кар-Лик.

Так что места рядом с окнами самые лучшие, козырные, как говорит Третья Няня. Взрослые, которым удалось застолбить их за собой, обычно не хотят их покидать. Защищают яростно, как вороны в книжках для малышей защищают свои гнезда. Не знаю, бывают ли вороны на самом деле. Я бы посмотрел.

Взрослые с той стороны окон считают, что им везет. У нас в доме не так уж много всего происходит, но это лучше, чем ничего. Нас девятнадцать, не считая Няни, смотреть на нас гораздо интересней, чем пялиться в чужой затылок.

Наша комната вытянутая. Справа корыто, железное колесо на стене и табуретка Няни. А еще люк на крышу и дверь наружу. Слева, между трех окон, наш лежак. Он так расположен, что ни из одного окна до него не дотянуться. Те, что снаружи, частенько тянут к нам руки. От скуки, с дури, из любопытства – я не знаю и не понимаю. Если бы у меня была такая возможность, я бы никогда никого не касался.

Нас девятнадцать, и почти все свое время мы проводим на лежаке – дощатом и занозистом. Мне одиннадцать лет, и мое место – второе справа.

Лет в пять или в шесть я просил Няню, тогда еще Первую, чтобы она разрешила мне лечь с краю. Чтобы пришел волчок, кем бы он ни был, и унес меня в «волесок», чем бы это место ни было. Но никто меня, конечно, с краю не положил – по краям лежат самые старшие. Впрочем, на моей памяти волчок ни за кем так и не пришел. Справа от меня, на краю лежака, место Зо-Зо. В апреле ему исполнится тринадцать, он получит оранжевый дождевик и кожаные подошвы на завязках. Мы все хором прочитаем благословение, Няня обнимет его, снимет с шеи ключ, щелкнет замок, и Зо-Зо уйдет наружу. Первое время он будет стоять прямо за дверью, и мы иногда сможем с ним переговариваться, будем смотреть друг на друга сквозь щели. Потом его оттеснят, он с кем-нибудь поменяется, постепенно он будет уходить все дальше, и мы о нем забудем.

Вот только Зо-Зо не хочет уходить. Внешний мир его пугает, он мечтает остаться в доме навсегда. После тринадцати внутри могут находиться только Няня и калечные – те, кто не может подняться на ноги. Первая Няня как-то сказала, что если не вставать с лежака, не ходить, не тренировать ноги, то мышцы ослабнут, и человек не сможет стоять на ногах. Конечно, она собиралась нас напугать, чтобы мы усерднее тренировались, но Зо-Зо увидел в этом возможность остаться. С тех пор уже в течение трех лет он пропускает тренировку на колесе, отдавая мне положенные ему полчаса в надежде на то, что в день Ухода он не сможет встать на ноги.

И я кручу колесо целый час вместо тридцати минут. Мне нравится. Колесо приделано к стене, и, чтобы на него забраться, надо подтянуться на руках, поставить ноги на холодные стальные педали и крутить, крутить, пока не выйдет время. Это лучший час в день, чистый восторг! Тело поет от усилий, а главное, в это время я в каком-то смысле один. Зо-Зо не тыкает в меня локтем, маленькая Чонка не ползает по мне – туда и обратно, туда и обратно, Слю-Ня не шепчет мне на ухо свои глупости, я не чувствую ни одного липкого прикосновения (помывочные дни случаются редко, ведь у нас только одна бочка для дождевой воды, и набрать впрок не получается), поэтому шестьдесят минут на колесе для меня драгоценны. Иногда Слю-Ня и Пу-Зо отдают мне свое время. Они не собираются оставаться дома, как Зо-Зо, просто они ленивы. Им не нравится крутить колесо. Я их не понимаю.

Те, кто остался дома после того, как им исполнилось тринадцать, живут под лежаком и никогда оттуда не выходят, даже в туалет. Возможно, у них там своя выгребная яма. Мы с ними не разговариваем, и не только потому, что нам запрещено: многие пробовали, но никто им так ни разу и не ответил. Говорят, перед тем как они уползают под лежак, Няня зашивает им рты. Они ведут себя так тихо, что если бы мы не находили около лежака пустые миски по утрам, то думали бы, что они там совсем умерли. В байку про зашитые рты я не верю – через носы, что ли, они кашицу едят?

Я даже думал: где-то под лежаком есть тайная дверь в полу, и они все через нее куда-то вышли. Думал, пока прошлой весной один из тех, кто жил под лежаком, не умер. Еда из его миски не исчезала в течение двух дней, а на третий его труп вытолкнули наружу. Он был очень бледен, сед и стар. Няня скормила его тело Прядильцу в погребе. С тех пор Зо-Зо мечтает занять его место.

Зо-Зо выдумал целую систему сигналов – царапанья и постукивания – и заставляет нас ее учить. Он уже придумал все самые нужные слова и каждый день сочиняет новые. Он говорит, мы будем переговариваться, он говорит, это будет весело. Зо-Зо думает, что умнее всех остальных до него, он думает – с ним все будет по-другому. Но я в том не уверен. Весело не будет. Когда Зо-Зо заползет под лежак, он просто исчезнет из нашей жизни.

В месяц дождей мы моемся каждый день. Наша бочка на крыше всегда полна, воду можно не экономить. Мы слезаем с лежака, даже Зо-Зо, который то ли уже действительно не может встать на ноги, то ли мастерски притворяется – он ползет на локтях и коленях. Все выстраиваются вокруг ободранного корыта, ждут, подпрыгивая, приплясывая, изнывая от нетерпения, вопят и прикрикивают на того, кто моется.

– Что пятки трешь, все равно добела не отмоешь!

– Эй, что на свое пузо уставился – всем мыться надо!

– Чонка, не играй с мылом!

– Посмотрите на Зо-Зо! Сидит – грязь из пупка выковыривает! Вылазь уже, увалень!

Я не кричу со всеми. Не потому, что мне не хочется скорее влезть в корыто, просто сам я буду мыться настолько медленно, насколько смогу. Если была бы возможность залезть в корыто последним, я бы всегда был в конце – последнего не торопят. Но Няня сама назначает нам очередность, и я последним не бываю никогда.

Я залезаю в корыто и ложусь – я маленький, помещаюсь. Раздается целый хор возмущенных голосов, но я закрываю левое ухо пальцем, а правым и так ничего не слышу, потому что два года назад напихал в него воска и повредил какую-то перепонку внутри.

Теперь я практически не слышу того, что мне кричат. Осталось только закрыть глаза и ненадолго остаться одному в теплой воде. Медленно намыливаю икры, сначала левую, потом правую, мыло выскальзывает и тонет, я поднимаю его, на ощупь нахожу железный кувшин и неспешно, в несколько приемов лью себе на голову пахнущую железом воду. Я знаю, что мне не дадут довести процесс до конца. Каждая секунда моего одиночества в теплой воде и резком запахе мыла может стать последней.

В этот раз я успеваю вымыть ноги и живот, прежде чем крепкие руки Няни выхватывают у меня кувшин, поднимают рывком, ставят на ноги и намыливают, намыливают, трут так, что из глаз выступают слезы. После на меня опрокидывают целое ведро холодной воды.

Я вылезаю из корыта, мокрый, вода с волос заливает глаза. Возможно, меня сейчас поколотят, такое уже случалось, но в этот раз все просто хохочут, тычут в меня пальцами. Видимо, Няня что-то такое про меня сказала, веселое, от чего потом со щек несколько дней не сходит стыдная краска. Она так умеет. Вот только я ничего не слышал. И мне плевать.

Первую Няню убил Прядилец в погребе. То ли она сделала ему больно, слишком резко потянув нить, то ли увлеклась шитьем и забыла про время, оставшись в погребе до пяти утра, чего делать ни в коем случае нельзя. В это время Прядилец начинает охотиться, даже если сыт – так он устроен, такой у него инстинкт.

Первая Няня была веселая. Она, наверное, больше всех любила нас, детей. Постоянно сюсюкалась, лезла целоваться, а я не мог полностью вытереть с лица ее слюни, только размазывал рукой. Зато она читала нам книжки. Их у нее было пять.

Первая ненавидела отпускать подросших детей наружу, долго плакала, когда провожала Жах-Лю. Вышила ей на дождевике узор из синих ягод. А на следующий день Первую убил Прядилец.

Вторая Няня не любила слов, просто молча заботилась о нас. Говорила только самое необходимое и с объятьями не лезла. Она мне нравилась больше всех, но пробыла она у нас недолго. Сверху, как всегда, сбросили контейнер с едой, но отчего-то промахнулись мимо приемной площадки. Контейнер проломил крышу, прямо над табуреткой Второй. Было очень страшно. Старшие пытались приподнять контейнер и вытащить Няню, но у них ничего не вышло. Даже когда мы все вместе, позвав малышей, стали его наклонять, нам это не удалось.

Третью Няню сбросили только через неделю. К тому времени у нас закончилась еда, а контейнер мы открыть не смогли. Вторая Няня носила ключ от него на веревке на шее, но то, что от нее осталось, находилось под контейнером, и ключ тоже.

К тому времени, как появилась Третья, вонь стала нестерпимой. Но новая Няня оказалась решительной, у нее на шее висел свой ключ. Она построила нас в цепочку, и мы начали доставать из контейнера банки с кашицей и протертыми кишками шарообразов. И когда контейнер опустел, старшие и Няня сумели положить его на бок.

Большинство наших не смогли смотреть на то, что осталось от Второй. Я тоже хотел отвернуться, но почему-то не сумел. Стоял столбом и глаз с нее не сводил. Время стало тягучим и медленным, а окружающий мир – ясным и четким, как ноябрьский день в момент внезапного солнца. Я смотрел на раздавленное тело и понимал: вот он, финал, конец моей, конец всех наших жизней. Жить на лежаке, есть, ползать, крутить колесо, слушать чужие глупости, торопить сидящего в корыте, в тринадцать надеть подошвы, натянуть на глаза капюшон дождевика и до конца жизни стоять снаружи, глядя в чей-то затылок. А потом вот это. Вся, вся наша жизнь – раздавленный труп. Просто мы не заметили, потому что еще не начало вонять.

Конечно, слова я придумал позже, когда подрос и чуть поумнел, но то мое ощущение было и страшным, и точным. И стоит мне только попытаться вспомнить этот момент, как оно возвращается, нимало не ослабев.

Шнурок на шее Второй был порван. Три ключа на проволочном кольце валялись рядом с изломанной рукой. И прежде чем их заметил кто-нибудь кроме меня, я решительно наступил на связку ногой. Отступил на три шага, волоча ногу, шаркая по полу, а потом согнулся, словно у меня скрутило живот, и медленно вытащил ключи из-под пятки, зажал в кулаке. Тогда я не мог объяснить себе этот поступок. Задним числом придумал, что ключи – память о Няне.

Я долго думал, куда бы мне их деть. У нас не было ни своих вещей, ни места, где бы мы могли их хранить, ни одежды, в которой можно было бы что-то спрятать. Единственное, что я смог придумать, это подняться, когда все уснут, а Третья спустится в погреб, чтобы проверить Прядильца. Тихо, не дыша, я соскользнул на пол, встал на четвереньки и засунул ключи под лежак с внутренней стороны ножки. Был риск, что живущие под лежаком найдут и заберут мое сокровище, но я надеялся, что им это неинтересно. И оказался прав.

Тело Второй отдали Прядильцу, запах выветрился, наша жизнь продолжилась.

Третья Няня была самой огромной из всех. Я вообще никогда не видел таких больших взрослых. Высокая и широкая, она с трудом могла протиснуться между нашим лежаком и стеной. Ни один взрослый из тех, что смотрели в окна, не смел протянуть к ней руку.

Маленьких нянь вообще не бывает. В самые холодные дни зимы, когда у взрослых снаружи изо ртов идет пар, она должна ложиться сверху и согревать нас всех. И новая Няня честно выполняла свою работу. Третья подминала нас всех под себя, становилось теплее, но мне было невмоготу. Я ненавидел это время. Третья была тяжелой и душной. Я задыхался, хватал ртом воздух и кусал пальцы так, что на них потом еще долго оставались красные дуги от зубов. Все, чтобы не закричать. Казалось, я растворяюсь в окружающих меня липких телах, что вообще больше никакого меня нет, а мы – часть какого-то многорукого, многоногого чудовищного существа, страшного, как тысяча Прядильцев, как бездумные глаза взрослых по ту сторону. Существа, которое никогда, никогда не остается одно, потому что у него много дрожащих, копошащихся тел.

Время от времени я терял контроль. Тогда я бился, кусался и требовал, чтобы меня выпустили. Если бы Третья позволила мне вырваться, я сполз бы на пол и тихо замерз там, прижав колени к груди, но Третья не давала мне освободиться. Она просто приподнималась, била меня по шее ребром ладони. И я вырубался.

Если попросить у Няни табуретку, можно глядеть в окно поверх голов взрослых. Когда у Третьей было хорошее настроение, она разрешала каждому из нас глядеть наружу по десять минут. И можно было выбрать окно, в которое будешь смотреть.

Чаще всего выбирают северное. С той стороны пролегает шоссе, по которому ездят бульдозеры с прицепами. Те, что возят молочных китов. Никакого расписания у них, похоже, нет, поэтому увидеть их мы можем только случайно, если нам подмигнет удача. Мне вот повезло три или четыре раза.

Чаще мы заставали проезд кита теснясь на лежаке. Тогда мы слышали восторженные вопли и крики боли, тарахтение и дребезжание, а потом начинался молочный дождь.

Тем, кто стоит снаружи, места не хватает никогда, поэтому многие вынуждены стоять прямо на шоссе, толпа их просто выталкивает. С одной стороны, они всегда получают свою долю китового молока, у них всегда круглые животы, они никогда не голодают, тогда как тем, кто стоит дальше, приходится ловить каждую каплю, толкаться, подпрыгивать, распихивать соседей локтями. Причем все это вовсе не гарантирует, что ты наешься. Так что стоящие рядом с шоссе всегда в выигрыше.

С другой стороны, далеко не все успевают увернуться, убраться с дороги, когда бульдозер с китом проезжает мимо.

Я все же думаю, что у того, кто ведет бульдозер, нет цели задавить как можно больше взрослых. Третья как-то раз заметила, скривив рот, что если бы водитель только захотел, то поехал бы в десять раз быстрее, гнал бы и давил, гнал бы и давил… На самом деле ему нет дела до окружающей его бесконечной толпы. Он выполняет свою работу и не считает попавших под ковш.

Взрослые разбегаются в стороны, расталкивают друг друга, падают, по ним идут другие. Возможно, в давке по обе стороны от шоссе гибнет больше людей, чем бульдозер увозит в ковше.

Зато на уцелевших дождем льется китовое молоко. Кит на прицепе, огромный, наверное в три наших дома, поставленных друг на друга, раскачивается и дрожит. Фонтан, бьющий из отверстия в белой с красными прожилками спине, поднимается высоко в воздух, молоко струями падает вниз, в протянутые руки, пригоршни, в распахнутые рты, стекает по волосам и бородам, течет по земле, смешивается с грязью, собирается в мутные лужи. Наконец бульдозер с прицепом и китом скрывается вдали, увозя с собою всех, кто не умел и не хотел вовремя уйти с дороги. Взрослые за нашими окнами облизывают пальцы, хлопают друг друга по плечам. Они пережили сегодняшний день, возможно переживут и завтрашний.

Я смотрю в окно. Вопли стихли. Люди снова заполнили шоссе, начинают собирать тела раздавленных. Три или четыре взрослых поднимают труп над головами и бросают его в сторону, на головы других соседей, те подхватывают его и перебрасывают дальше. Это повторяется и повторяется. Тела словно бы уплывают на волнах, будто кусочки грязи в корыте, после того как ты уронил мыло.

Я думаю: «А что бы было, если бы кто-нибудь взял и не стал драться с другими за лучшую струю молока, а вместо этого ухватился бы за задний борт только что проехавшего прицепа, подтянулся и лег рядом с колыхающимся белым китом. Он бы ехал и ехал, ехал и ехал, увидел бы много домов, за его спиной остались бы тысячи залитых китовым молоком взрослых, и все это время он был один, почти что совершенно один, потому что кит настолько огромен, что просто-напросто не считается, а от случайных взглядов можно и отвернуться».

А что, если бы я сам запрыгнул на прицеп? Что, если бы это я смотрел, как исчезает вдали мой дом? Если бы это я лежал под боком у кита, закрыв глаза, и не было бы никого, кто мог бы заговорить со мной?

Вот только я вряд ли когда-нибудь смогу провернуть такое. Я же три года не расту. Когда придет моя очередь выйти за дверь, моя голова окажется на одной высоте с животом среднего взрослого. Меняться местами, пробиваться сквозь плотную толпу – не для меня. Скорее всего меня быстро убьют, случайно или со зла. Таким, как я, не место ни снаружи, ни внутри. А если случится чудо, и я выживу, пробьюсь, проползу, пройду сто двадцать метров до шоссе – все равно, как только начнется давка и люди хлынут в разные стороны, спасаясь от ковша, меня раздавят одним из первых…

– Когда людям не хватает еды, воды и места под солнцем, – говорит Третья, внезапно оказавшаяся рядом, – тогда каждый из них готов идти по головам. И это понятно – либо ты по ним, либо кто-то другой по тебе.

От ее слов у меня в голове вспыхивает молния.

– Что?! – Я медленно поворачиваю к Няне лицо, срываясь на крик. – Что вы сказали?

Няня молча закатывает мне оплеуху. Беззлобно, для порядка. Нельзя повышать голос на взрослых.

– Говорю – либо ты, либо по тебе…

Мне нужно не это, а то, что она сказала раньше. Но я не переспрашиваю, я уже сам вспомнил ее слова, а не только смысл, который она вкладывала в них.

Я слезаю с табуретки, хотя, судя по цифрам на бледном циферблате под потолком, у меня есть еще четыре минуты. Заползаю на лежак, ложусь лицом вниз. Остальные хохочут и лупят меня по спине и плечам. Они думают, я плачу из-за оплеухи.

– Нытик! Нытик! Левый глазик вытек!

Глупые дураки! Кто будет плакать из-за того, что его ударили? Мне просто надо, чтобы никто не видел моего лица. Я как тот человек из сказки: он нашел жемчужину, зажал ее в кулаке и никому не показывает, разжимая пальцы, только когда все вокруг него уснут, чтобы любоваться ею в одиночестве.

Идти по головам. Третья сказала – идти по головам. Я маленький, легкий и ловкий. У меня может получиться.

Второго апреля я просыпаюсь первым. Взрослые по ту сторону окон дремлют, кто-то свесил голову на грудь, кто-то прислонился лбом к пустой оконной раме, кто-то завалился на соседа. Редкий момент, когда на меня не направлен ни один взгляд. Мне странно и свободно. Небо светлеет. Все становится объемным и значительным, кажется сейчас я что-то пойму. Что-то важное. Но тут один из этих типов за окном открывает глаза. У него седая клокастая борода и глаза навыкате. Он трет их веснушчатыми кулаками, а закончив, смотрит на меня в упор, долго, равнодушно и бездумно. Я морщусь и отворачиваюсь, минута озарения проходит. Начинается день. Он принадлежит Зо-Зо. Сегодня он должен получить одежду и выйти наружу.

– Встань, Зо-Зо! – торжественно говорит Третья.

Все наши столпились за ее спиной, глазеют, шушукаются, ждут. Зо-Зо чуть приподнимается на локтях и картинно падает. Няня хмурится и хрустит костяшками пальцев.

Она трижды ставит его на ноги, и столько же раз он валится на пол. Последний раз он чуть не разбивает себе голову об угол лежака. Третья всегда знала про план Зо-Зо и про то, что он несколько лет не вставал с кровати, только в туалет и в корыто, на четвереньках. Знала, но не вмешивалась. И теперь она делает вид, будто не понимает, что происходит.

– Ты что, мало занимался на колесе?

У нее нехорошая улыбка. Третья подходит к стонущему на дощатом полу Зо-Зо, выворачивает ему руку и давит на локоть.

– Вставай, – говорит она, – а то сломаю твой пухлый окорочок.

Остальные постепенно выходят из-за ее спины и обступают Зо-Зо. Я опускаюсь на колени, и мне становится хорошо видно его лицо. Сначала он стискивает зубы и терпит, потом начинает стонать. Постепенно стоны превращаются в крики.

– Не надо! Отпустите! Пожалуйста! Няня!

На это невозможно смотреть, это невозможно слушать. И я уже открываю рот – наорать, наорать на Третью, и будь что будет, но в этот момент Зо-Зо прекращает кричать и подмигивает мне. И тут я осознаю, что за все время он ни разу даже не попытался удержаться на ногах. Все силы, вся воля Зо-Зо направлены на то, чтобы остаться в доме.

Хруст. Третья отпускает руку Зо-Зо. Та безвольно падает.

– Твоя взяла, – холодно замечает Няня, – ты останешься, будешь жить под лежаком. Отправишься туда, как только срастется рука. Странный выбор, конечно, но делай как знаешь.

Няня спускается в погреб и через минуту возвращается с длинной палкой и аптечным чемоданом на колесе. Сама сломала Зо-Зо руку, сама же будет ее лечить. Все наши плотно обступают их с Зо-Зо, им интересно, они смотрят во все глаза и ни на что больше не обращают внимания. Я стою снаружи и дрожу, потому что знаю, точно знаю, что сделаю прямо сейчас.

Падаю на пол, засовываю руку под лежак, и сердце подскакивает к горлу – ключей нет, кто-то их нашел, взял, украл. Да нет же, вот они, с другой стороны! Ты все перепутал, глупый Кар-Лик. Хватаю связку, прячу в кулак, поднимаюсь. Сверху на лежаке – дождевик и подошвы, приготовленные для Зо-Зо. Хватаю их как можно будничнее, иду к лестнице на крышу. Ни Няня, ни дети не оборачиваются. Даже взрослые в окне на меня не смотрят. Они толкаются и пытаются приподняться повыше, чтобы лучше рассмотреть, что там Третья делает с Зо-Зо. И только лупоглазый с клокастой бородой лыбится, глядя на меня. Вставляю ключ в замок – не тот, второй даже не пролезает в скважину, третий. Замок тихо щелкает, и я обеими руками выталкиваю крышку люка наверх. Она открывается бесшумно – пару дней назад Третья смазала петли. Одежду Зо-Зо кидаю вперед себя, следом ныряю сам. Вываливаюсь на крышу, переворачиваюсь, аккуратно закрываю люк. Замок остается с той стороны. Сверху крышку держит только одна хлипкая задвижка. Вряд ли она даст мне много времени. Как только меня хватятся, максимум, что у меня будет – это пара минут. Будем надеяться, что мое отсутствие заметят не сразу.

Я пытаюсь натянуть дождевик – это непросто, если ты никогда раньше его не надевал. Путаюсь в рукавах, в каждый из которых могло бы поместиться две моих руки. Пытаюсь одновременно смотреть на дорогу, слушать, что творится внизу и сражаться с пуговицами.

Случайно сталкиваю с крыши лежащие рядом подошвы. Раздаются недовольные возгласы. Естественно, подошвы шлепнулись на голову кому-то из взрослых. Мое время стремительно тает. Рукава безнадежно длинны: одежда была приготовлена для высокого и толстого Зо-Зо, никак не для меня. Подтягиваю и подворачиваю их как могу. И тут я слышу с той стороны люка скрипучий голос взрослого. Догадываюсь чей.

– Там у вас мальчик на крышу залез, по лестнице.

Все-таки этот пучеглазый меня сдал.

– Какой еще мальчик? – раздраженно кричит Третья. – Заткнись и отойди от окна, бесполезный мяса кусок!

Как будто он может отойти. Он накрепко зажат другими взрослыми. И молчать он, похоже, тоже не собирается. Когда еще получится поучаствовать в поимке глупого ребенка?

– Маленький, черноволосый, – обиженно бухтит он, – схватил одежду – и в люк, я все видел, я за ним следил!

Начинается галдеж. Что-то кричит Третья, но я уже не слушаю, и так понятно, что пучеглазый отнял у меня почти все время.

Небо в тучах. Нависло над головой. Огромное, темное. Все-таки из окон не оценить, как его много. Оно тянется и тянется во все стороны. Кручусь на месте. Везде, везде, со всех сторон, до самого горизонта шевелится, колышется море взрослых. Море – Вторая показывала книжки – песок, волны, пена… Очень похоже, только вместо голубой воды головы, головы, головы. То тут, то там темнеют островки домов. Интересно, весь мир такой? А что там, откуда приезжает бульдозер с китом на прицепе? Все точно так же? И что там, куда он уезжает?

Я не могу понять, где проходит шоссе. Взрослые стоят слишком плотно. Я слышу, как скрипит лестница с той стороны. Толчок. Третья пытается открыть люк. Звякает задвижка.

На самой границе видимого поднимается пыль. Раздаются вопли, шум мотора и лязг. Это бульдозер. Приближается, давит не успевших освободить дорогу.

Резкий и сильный удар снизу. Крышка подпрыгивает, но задвижка пока держит. Еще удар. Сломает ли Третья мне руку? Или оторвет ногу, чтобы я больше никогда не нарушал порядок?

Подхожу к краю. Сажусь. Крыша не высока. Если я повисну на руках, мои ноги коснутся плеч лысого взрослого подо мной. Он меня не видит и не слышит. За спиной от сильного удара дверца люка со стуком распахивается.

– Кар-Лик, дрянь такая! Иди сюда!

Отталкиваюсь и прыгаю. Босые ноги попадают точно на плечи лысого взрослого. Он вскрикивает от неожиданности, а я делаю неуверенный шаг, переставляю ногу, а потом бегу – по плечам, по головам, наперерез бульдозеру, к белому киту, заливающему всех своим молоком. И уже ясно, что мне не успеть. Я недооценил его скорость и переоценил свою. Подо мной кричат, ругаются, запоздало пытаются схватить за ноги. Если я споткнусь, задержусь, здесь мой побег и закончится.

От проезжающего бульдозера словно расходятся волны, передние напирают на задних, пытаясь уйти с дороги кита. Сверху льется молоко, моя нога скользит, я перелетаю через чью-то голову и падаю на шоссе позади прицепа. Вскакиваю и бегу, бегу за ним. Не совсем похоже на тренировку на колесе, ноги заплетаются, и я падаю носом вниз. Обдираю колени о твердое покрытие шоссе. Поднимаю голову. Это самые медленные секунды из всех, что я проживал. Да, толпа – море. Две огромные волны слева и справа готовятся сомкнуться надо мной. Выживших взрослых выталкивают обратно на шоссе. Почему они не пытаются влезть на прицеп? Им не интересно? Их не привлекает возможность остаться в одиночестве, хотя бы ненадолго?

Пока в голове проносятся мысли, тело берет управление на себя, подскакивает и летит над асфальтом, догоняет прицеп, подпрыгивает и повисает на руках. Идет молочный дождь, все кричат, а я подтягиваюсь, извиваясь всем телом, и заползаю на доски. Рядом со мной дрожащий бок кита. Красные прожилки и темные пятна. Я закрываю глаза… Мир качается, море волнуется и уносит меня все дальше и дальше…

Его зовут Семнадцатый Пастух, и другого имени у него нет, но я предпочитаю называть его Наставником. Он что-то вроде Няни для шарообразов. В его стаде четыре с половиной миллиона особей. Я бы не смог объяснить, насколько это большое число, но кажется, они заполняют все. Они действительно похожи на шарики на ножках. Вытянутые мордочки, маленькие черные глазки. Работа Пастуха в основном заключается в том, чтобы гонять над стадами маленькую тучку. Шарообразы дождя не любят, тоненько кричат, прячут головы, зато там, где он пролился, очень быстро растет новая трава. Поливать землю надо часто, потому что шарообразов очень много, а едят они почти постоянно.

Кроме того, каждые три дня Наставник должен загонять часть стада в Переработочную. Я там не бываю, и Наставник не требует. Там автоматическая линия, превращающая живого и теплого, жалобно мекающего шарообраза в консервную банку с датой производства и сроком годности на этикетке. Когда я понял, что всю жизнь питался тушеными кишками этих жалких и бестолковых животин, меня вырвало.

Порой Наставник бывает занят в Переработочной, тогда я занимаюсь поливом вместо него. Но основная моя работа – находить шарообразов, заболевших чернявкой. Ее переносят какие-то местные мошки. Если вовремя не обнаружить и не изолировать больное животное, оно заразит всех шарообразов вокруг. Те в свою очередь – соседей, а соседи – своих соседей. Если вовремя не пресечь болезнь, может погибнуть большая часть стада.

Первые симптомы болезни – чернеют ноги. Сначала снизу, около копыт, дальше темные разводы поднимаются наверх. Когда начинает темнеть шерсть, болезнь уже нельзя остановить. В самом начале моей работы здесь я пропустил очаг заболевания, а потом увидел на снимках с дрона черный двадцатиметровый круг. Шарообразы в его центре были мертвы, ближе к периферии животные не могли подняться на ноги, а крайние еще спокойно паслись, но уже вовсю заражали других. Всего погибло несколько тысяч шарообразов. Жесткий урок и хорошая демонстрация важности моей работы. Я тогда подумал, что все взрослые за стенами моего бывшего дома тоже могли болеть и разносить заразу. Лечил ли их кто-нибудь? Удалял ли источник заражения?

Наставник ничего о том не знает. Он живет здесь больше двадцати лет, подобно мне убежав из дома на бульдозере. Здесь его встретил Пастух за номером шестнадцать и сделал своим помощником. Все эти годы мой Наставник следил за шарообразами. Жизнь его текла медленно и однообразно, побег из дома так и остался единственным большим событием в его жизни.

Прошло пять лет, как я живу на Пастбище. Я так и не вырос, впрочем теперь это не важно. Мне больше не с кем себя сравнивать. Семнадцатый и сам ненамного выше меня, а моим шарообразам все равно.

У Пастуха есть библиотека. Так называется книга с меняющимся содержимым. Открыв ее на первой странице, можно выбрать тему, которая интересует, и тыкать наугад в одну из тысяч книг списка. Пастух научил меня читать. За первые полтора года я освоил все, что мне нужно было знать – о шарообразах и их болезнях, заучил наизусть устройство техники на Пастбище, так что теперь способен отремонтировать буквально все. Теперь я читаю только для удовольствия.

Книги в библиотеке старые, в них нет ни слова о том, что окружало меня в детстве, что происходит со мной сейчас, как устроен мир. Хотя в том, что он устроен плохо, я никогда не сомневался. Люди не должны жить рядом. Не должны драться за очередь к корыту. Не должны касаться друг друга, смотреть друг на друга – потому что тот, на кого смотрят, в этот момент не может быть полностью собой. Если бы я придумывал мир, я бы сделал огромное море, а в нем острова. На каждом острове – человек в огромном доме с тысячью комнат. И эти острова плавали бы, их носило бы волнами. А когда два острова встречались и проплывали мимо друг друга, их хозяева махали бы друг другу с вершин самых высоких башен. И радовались бы – как хорошо, что кроме нас есть еще и другие люди. А потом острова расходились бы, скрывались вдали, и хозяева островов возвращались к своим занятиям. И только вспоминали, что вот есть в мире еще один остров кроме моего, на нем живет другой человек, похожий на меня, и как это здорово.

Жить на Пастбище было в тысячу раз лучше, чем в доме, но и здесь я никогда не был один. Шарообразы были повсюду, а я всегда был окружен шарообразами. Они лучше, гораздо лучше людей, потому что ничего не требуют, не заговаривают с тобой, им не надо отвечать, им нет до тебя дела. Но ты им нужен, им без тебя не выжить. С ними я никогда не бываю один.

Посреди Пастбища одиноко торчит решетчатая дверь. Вокруг нее, как и везде, пасутся шарообразы. Над ней светящийся кружок в металлической раме, а в нем цифра семь. Очень странно – дверь в отсутствии стен. Я спрашивал Наставника: зачем она, для чего? Но он только хмурился и говорил, что не знает. Через год, проходя мимо, я заметил, что цифра в кружке изменилась – семерка сменилась шестеркой. Я побежал к Наставнику, но он не заинтересовался, пожал плечами и ушел в Переработочную. С тех пор каждый год цифра менялась. Шестерка превратилась в пятерку, пятерка в четверку, четверка в тройку. В тот год Наставник попросил звать меня Напарником, но я отказался. Моя жизнь была однообразна и, если бы не книги, безумно скучна. А когда над дверью засветилась цифра два, Наставник привел мальчика, маленького, светловолосого и ошалелого. Так же, как я, он убежал из дома, так же, как я, он приехал вместе с китом. Так же, как и я, он остался у ворот Пастбища, когда бульдозер растворился в воздухе. Вот только встретил его не я.

– Вот и смена пришла, – заметил Наставник.

Через два месяца, когда мальчик освоился, Наставник привел меня к железной двери с цифрой наверху.

– Прости меня, – сказал он, – все это время я врал тебе. Я кое-что знаю про эту дверь. Мне рассказывал мой Наставник, предыдущий Пастух. В нее можно войти. И за ней ты найдешь то, что больше всего хочешь. Одиночество – сколько пожелаешь. Прости, я знал, что ты уйдешь, если я скажу, а я и так еле справляюсь с работой и… не хочу оставаться один с шарообразами.

Я даже не стал делать вид, что верю ему, слишком нелепо это прозвучало. Кто в здравом уме не захочет остаться один? Все лишь терпят друг друга, потому что у них нет выбора. Потому что в мире нет места, где человек может оставаться наедине с самим собой.

Но я не стал возражать, просто покачал головой. До меня постепенно доходил смысл его слов. Одиночество. Море, океан одиночества. На всю мою жизнь.

Между тем мой Наставник опустился на колени. Над колыхающимися спинами шарообразов виднелась лишь его голова.

– Прости меня, хоть и нельзя такое простить. Я все украл у тебя…

– Не надо, Наставник, – сказал я, – не говори так. С тобой и шарообразами мне было лучше, чем дома, гораздо лучше. У меня впереди жизнь. Годы, наполненные одиночеством.

– Нет. – Наставник закрыл лицо руками. – Нет и нет…

Раздался негромкий треск, и двойка над дверью сменилась единицей.

– Вот так, – сказал Наставник, – до того, как Верхний мир наполнится, остается год. Дверь ведет туда, это точно – я видел, как в нее вошел Шестнадцатый Пастух. Верхний мир давно пуст, те, кто жил там, ушли сюда, в Нижний.

– Зачем?

– Чтобы выжить. Шестнадцатый точно не знал, что случилось, но в какой-то момент в Верхнем мире стало невозможно жить. Слишком грязно. Тогда они спустились сюда. Ждать, пока наверху все очистится. Шестнадцатый говорил: первое число над дверью – триста двадцать пять. Отчет времени.

– Интересно, насколько там грязно? – проговорил я тихо. Меня колотило.

– Уже ни насколько. Верхний мир чист. Через год все: и Пастухи, и Ремонтники, и Няни, и те миллиарды, что просто стоят, выйдут через эту дверь. Выйдут и наполнят мир, пустующий более трехсот лет. Прости меня, я ведь знал, о чем ты мечтаешь. Если бы я сразу сказал правду, у тебя было бы целых семь лет одиночества. Самого полного. А теперь – год, только год.

Мы долго молчали. Мне вспомнилась книга, которую я прочел две недели назад. Младшему сыну нельзя было есть конфет, у него была какая-то болезнь, при которой запрещено сладкое. Я не знал, что такое конфеты, но они явно было запредельно вкусным лакомством, и младший мечтал о них. В конце концов он вылечился, и мать приготовила ему сладкий подарок на день рождения – мешок конфет. Но старший брат ночью съел почти все, осталось только несколько карамелек на донышке. Однако его братишке было плевать. Он набил ими рот и был счастлив. Как и я.

– Ничего, – сказал я, – двенадцать месяцев до конца, это же целая вечность. Мне хватит с головой при условии, что прямо сейчас я останусь один.

Ржавые петли двери заскрежетали, когда я аккуратно закрыл ее за собой.

Я думал найти себе дом, а получил целый город из камня и стекла. Не уверен, что за отпущенные мне двенадцать месяцев сумею обойти его, хотя я много хожу и никогда не ночую в одном месте дважды. Мне не нужно заботиться о пище – в подвалах полно морозильных складов, забитых едой, мне столько и за десяток жизней не съесть. Залитые светом залы со стенами из цветного стекла, ажурные колонны, переплетающиеся под потолками в десяток моих ростов, балконы и галереи, кованые мостики между корпусами, так высоко, что кажется, ты уже в небесах. Впрочем, до облаков бесконечно далеко.

В садах фонтаны с фигурами птиц и животных, которых я никогда не видел и уже не увижу. Но мне почти не грустно – фонтаны работают. Никого не осталось, а они пускают вверх разноцветные струи – для меня. К концу июня на деревьях появились первые плоды, и я перестал ходить на склады. Я просто срываю их по пути, а когда устают ноги, нахожу скамейку, мраморную лестницу, беседку или поваленный ствол. Вытягиваюсь и ем, обливаясь соком. Косточки я всегда зарываю в землю. Мне нравится думать, что из них могли бы вырасти новые деревья.

Я никогда не забываю, что к началу декабря все здесь погибнет. То есть не погибнет, а наполнится взрослыми, но это то же самое. Мне почти не грустно. Но когда я моюсь в искрящихся струях фонтана, я слышу голоса…

– Что ты намываешься, вылезай давай!

– Эй, мелкий, да что тебе там мыть, не выдумывай!

– Копуша, нечего на струи смотреть – всем мыться надо.

От этого нельзя укрыться, заткнув уши. Голоса звучат у меня в голове. Они гасят радость, лишают купание удовольствия.

– Вон! Вон отсюда! Вас здесь нет, вы все, все остались далеко и давно!

Они не слышат. Их невозможно усовестить. Все чаще я ощущаю спиною взгляд. Взгляд тех, кто ушел под лежак, в пыльную темноту. Они молчат, потому что Няня зашила им рты, но смотреть зашитые рты не мешают. И тогда мне становится неуютно в самых красивых садах, и я ухожу, почти убегаю из мозаичных залов, сбегаю по ступеням винтовых лестниц высоких башен, куда забрался, чтобы посмотреть, как солнце поднимается, освещая город. Меня перестают радовать заросшие пруды, неожиданно обнаруженные за колючими изгородями. Я постоянно чувствую их присутствие, и оно отравляет мое прекрасное, волшебное одиночество.

А ночью, застегнув спальник и уставившись в небо, я долго борюсь со сном. Потому что как только глаза начинают слипаться, кто-то принимается ползать по мне, туда и обратно, туда и обратно. Кто-то шепчет мне в ухо глупости, пахнет потом и давно немытым телом, мое лицо в слюнях, а потом Няня, огромная и тяжелая, как кит, наваливается сверху. Я кашляю, задыхаюсь и не могу выговорить ни слова. И только шепчу, без звука, одними губами:

– Я хочу быть один. Хочу быть один…

Старший лейтенант Костан Кроу сел в холодное кресло, поежился: кондиционер держал температуру 18 ℃ и ни десятой больше. В кабинете постдиагностического приема не пахло ничем, после душной летней улицы от этого делалось тревожно и муторно. Тут и не было почти ничего: выкрашенные бледно-голубым стены, три коричневых кресла для тех, кто пришел с родственниками, монитор, белоснежный стол со стопкой бумаг и робот.

– Вирус Миловича-Дакса подтвержден. – Пластиковое лицо андроида ничего не выражало. – Министерство Здравоохранения выражает вам соболезнование.

– Повторите, – сказал Костан. – Пожалуйста.

Это был уже второй, контрольный анализ, и все же невозможным оказалось просто принять услышанное.

В свои двадцать восемь Костан не привык «просто принимать» то, что ему не нравилось. Избегать или бороться, лучше – бороться. Но теперь враг разрушал изнутри его собственное тело.

– Вирус Миловича-Дакса подтвержден, – отчеканил робот. – Министерство здравоохранения выражает вам соболезнование.

«Могли бы хоть из милосердия посадить сюда человека, – с бессильной яростью подумал Костан. – Но человек бы от такой работенки свихнулся. Поэтому они держат здесь робота. По соображениям целесообразности…»

Мир в его голове дробился и рассыпался на осколки. Вирус Миловича-Дакса! Нейротоксичная экваториальная лихорадка! Как, откуда? Да какая теперь разница!

Лечение безнадежно больных в прошлом веке забирало слишком много ресурсов, личных и государственных, выбивало из рабочей колеи родственников, ломая им здоровье, иногда необратимо. Теперь же смерть строго регулировалась законом.

Он, Костан Кроу, был гражданином класса 5-А и не имел права на паллиативную медицину.

Он не завещал тело Институту Вирусологии и не имел права на неприятную, но долгую естественную смерть.

Его должны были подвергнуть эвтаназии. В самое ближайшее время.

– Сэр Кроу, вам известны ваши права? – бесстрастно спросил робот.

– Я желаю воспользоваться правом на отсрочку, – с трудом ворочая онемевшим языком, произнес Костан.

– Я должен уведомить вас, что…

– Я коп, чертова железка, и знаю законы! – перебил Костан. – Не трать мое время на болтовню.

– Подпишите требование на отсрочку и согласие на изъятие амнестического модуля. – Робот пододвинул к нему чрез стол пережиток прошлого – два заполненных мелким шрифтом бумажных листа. – И я провожу вас к специалисту.

Костан расписался, не вчитываясь: буквы расплывались перед глазами. Робот провел его в кабинет с картинами на стенах и мягким, обхватывающим тело диваном. Было тепло, электронный термометр показывал 23 ℃, но Костан чувствовал, что его по-прежнему трясет. Дело не в кондиционере – вирус, проклятый вирус!

Здесь за столом сидел живой человек, штатный психотерапевт или кто-то вроде.

«Надо было слушать мать», – с ненавистью подумал Костан, глядя на его округлое, с жирком на щеках лицо. Надо было стать врачом, хотя бы вот таким недодоктором – тогда он имел бы прививку. Хотя бы ученым или писателем: тогда бы его лечили, оттягивали конец, давая продолжить важную для общества работу. Надо было хотя бы жениться: семейным при вирусе Миловича-Дакса давалось пять дней отсрочки. Но маленький Костан Кроу не хотел быть врачом, ученым или писателем. Он не блистал в учебе, но хорошо успевал в спорте и хотел быть крутым и полезным обществу – поэтому пошел в полицию.

Работа ему нравилась. Еще месяц назад он был отличником службы, выбивал в тире десять из десяти, но в начале недели головная боль, озноб и промахи заставили его выйти на больничный. Теперь, когда вирус все быстрее разрушал мионевральные синапсы, делал его неспособным точно стрелять и быстро бегать, закон давал лейтенанту Кроу, как бессемейному гражданину 5-А, не более суток отсрочки перед обязательной эвтаназией – естественная смерть в случае вируса Миловича-Дакса противоречила принципам гуманизма. Пользоваться отсрочкой не рекомендовалось, но и не возбранялось, так как вирус на ранних стадиях передавался только через кровь. Больному даже полагалась минимальная медпомощь: одна доза противовирусного препарата, три ампулы общего обезболивающего, упаковка легких стимуляторов и снотворное… В законе о целесообразности медицинской помощи было место милосердию и толике уважения к свободе человеческой личности и религиозным нормам.

Костан молчал, психотерапевт тоже молчал, глядя на него пустыми глазами. Такими же, как у андроида. «Доктор Джук Кимбли» – было написано на бейдже, небрежно прицепленном к белому халату. Штатный психотерапевт городского Дома Скорби, или попросту Усыпалки.

– Мать вашу, док, разве вы не должны мне что-нибудь сказать? – через минуту взорвался Костан. – Утешить, показать кино про то, какое благо – последний укол и какие бы муки ждали меня, если бы не наше гуманное общество…

– Если хотите. – Доктор Кимбли вальяжным жестом потянулся к кнопке, чтобы включить монитор.

– Нет, – быстро сказал Костан. – Не хочу. Просто выньте из меня эту штуку, – он постучал себя по затылку, – и я пойду.

Ему вдруг стало легче.

– Вам, вероятно, известно, что модуль, называемый «Эйч-Си», не уничтожает нежелательные воспоминания, а только глушит их. То есть выборочно препятствует активации энграмм, воздействуя на синаптические связи в вашем мозге, – устало сказал доктор Кимбли, и Костан понял, что глаза у него не пластиково-мертвые, а тоже усталые, и «здоровый» румянец на пухлых щеках – следствие гипертонии или еще какой дряни. У доктора была поганая работенка, но вряд ли должностная инструкция позволяла ему часто задействовать «Эйч-Си».

– После извлечения воспоминания будут возвращаться, – продолжил Кимбли. – Не все, не сразу, но будут. Ассоциативно. Ваш мозг станет случайно или намеренно обращаться к моментам прошлого, что может оказаться травматичным для психики.

Костан рассеяно кивнул. Его никогда не интересовали механизмы работы мозга, однако он знал, что полицейских с поврежденным модулем перво-наперво вводили в медикаментозный сон. «Эйч-Си» – детище компании «Биотех-фьючерз», амнестический модуль «Happy Childhood» – вместе с личностным идентификатором в обязательном порядке вживляли всем гражданам, достигшим совершеннолетия. Захотел – и забыл, как одноклассники подкинули дохлую крысу в ранец, а папаша расколотил матери об голову бутылку, содержимое которой та вылила в нужник. Вот тебе и счастливое детство…

Захотел – забыл про то, что утром пригорела яичница, и как в вагоне дурно пахнущий верзила засадил локтем под ребро. И те, кто рядом, тоже как будто позабыли на время – «Эйч-Си» взаимодействовали между собой через спутник. Забывать о выговоре от начальника и других серьезных вещах было себе дороже, но жизнь состояла из мелочей – «Эйч-Си» это подтвердил и доказал свою экономическую целесообразность. За счет небывалого снижения частоты стресс-ассоциированных заболеваний и происшествий продолжительность жизни увеличилась в среднем на десять лет в первом же поколении. Людям стало житься проще и счастливее.

Стоил «Эйч-Си» недешево, и в том числе поэтому его извлекали у тех, от кого ожидали самоубийства или других действий, из-за которых модуль мог оказаться поврежден. Такова была общепринятая практика, однако она до сих пор вызывала споры: одни считали отключение «Эйч-Си» негуманным, другие возражали, что его наличие делает отсрочку бессмысленной, ведь «Эйч-Си» позволяет забыть о самом факте предстоящей кончины.

– Хотите кофе? – предложил доктор Кимбли, по-своему расценив взгляд Костана, остановившийся на кофемашине. Или доктору самому его захотелось?

– Нет, спасибо, – мотнул головой Костан. Шок понемногу проходил, внутри просыпался любопытный и внимательный полицейский. Он был еще жив, у него оставался еще один день. Целый день! Из которого он надеялся выжать все, что только возможно, прожить его до последней секунды, сохранив здравый рассудок.

Плаксивый голосок на задворках сознания требовал искать выход, бежать… Но Костан не собирался слушать. Вирус убивал так или иначе, поэтому все, что ему оставалось – это умереть достойно. Как мужчина, без истерики.

– Я хочу скорее отсюда выйти, – сказал Костан. – Но сначала просветите меня, док: как вы относитесь к проблеме извлечения «Эйч-Си»? Целесообразность оправдывает антигуманность? Или не все так страшно?

– Я сопровождаю пациентов на последнем уколе, вижу их до и после отсрочки, – сказал Кимбли. – Если бы противники «Эйч-Си» из Лиги Памяти хоть неделю проработали на моем месте, у нашего правительства не было бы никаких проблем с Лигой. «Эйч-Си» – чудо науки.

– Но вы ответили только на половину вопроса, – заметил Костан.

– А мой коллега когда-то поставил вам только половину возможных прививок. По соображениям целесообразности – но экономическим или медицинским? – доктор Кимбли развел руками. – Ведь не экономикой единой. От введения вакцины возможны осложнения, а риск заразиться в вашем случае был невелик… «Гуманность или целесообразность» – иногда ложная дилемма, а иногда нет. Завтра мы с вами встретимся снова, и у вас будет собственный ответ на ваш вопрос. А мой вам будет до лампочки.

– После введения инъекции загорается световой сигнал? – хмыкнул Костан.

Доктор Кимбли усмехнулся:

– Я рад, что вы не ноете и не хнычете, а шутите и задаетесь вопросами, о которых не задумывались прежде, господин Кроу. Но ответы лучше искать не здесь. Пойдемте, я провожу вас к дежурному хирургу. Он сделает то, что необходимо.

– С вживлением «Эйч-Си» борются дураки, – сказал Костан, вставая. – Ведь никто не заставляет его использовать. Если им надо за что-нибудь бороться, почему бы не за увеличение отсрочек или вообще за отмену обязательной эвтаназии, а, доктор?

– Может быть, как раз из-за «Эйч-Си», а, сэр Кроу? – Тучный Кимбли с трудом выбрался из кресла.

«Как же глупо, – подумал Костан, наблюдая за Кимбли, и ему тотчас сделалось тошно и стыдно от своих мыслей. – Как же нелепо!»

Этому немолодому, нездоровому человеку еще предстояло жить и жить, а он – молодой, сильный, крепкий – завтра должен стать мертвецом.

– Ложь, что члены Лиги не пользуются «Эйч-Си». Уверяю, иногда пользуются, – сказал Кимбли. – Как и все люди, они забывают то, что хотят забыть – поэтому забудут и то, как вы не хотели умирать раньше срока, и вас самих…

Он подтолкнул Костана к выходу из кабинета.

Костан стоял в тени рекламного куба «Биотех-фьючер», отойдя два десятка шагов от уродливой громады Усыпалки, и жадно вдыхал горячий уличный воздух. Мимо проносились кургузые смарт-авто, электробусы и такси. Над головой, чуть в стороне, гудел монорельс…

Операция по отключению и извлечению «Эйч-Си» заняла всего четверть часа: все было автоматизировано до мелочей. И еще час ушел на восстановительные и косметические процедуры: плоская железная коробка, прилаженная к черепу, встала на место, но теперь она была пуста. Костану даже казалось, будто под ней гуляет ветерок. Получив укол противовирусного и дозу стимулятора, он вышел наружу. У него оставалось двадцать два часа.

Постояв немного в тени, Костан решил пройтись по улицам пешком: просто так, куда глаза глядят. Но уже через несколько минут с досадой понял, как сильно переменился город за те несколько лет, что он избегал прогулок. Или переменился он сам?

Взгляд цеплялся за навязчивые рекламные голограммы. Сбивали с мыслей рев трассы и жужжание монорельса, раздражали удалые ездоки на электроскейтах и моноколесах, обгонявшие или мчащиеся навстречу – все в деловом квартале куда-то спешили, лучились занятостью, нужностью, здоровьем.

Костан посмотрел на часы: двадцать один час сорок пять минут. Все же он заставил себя пройтись пешком до следующей остановки электробуса, мимо голограмм и ретро-витрин, протолкнуться через какую-то толпу, выражавшую протесты не то против «Эйч-Си» и киборгизации, не то против ее дороговизны… Когда-то в прошлом он любил так гулять, но сейчас прогулка не приносила удовольствия, не взывала к воспоминаниям.

Лишь одно тусклым всполохом возникло в памяти, когда Костан добрел до остановки: провальная слежка за парнем, которого подозревали в связях с Неуловимым Беком, хакером из Лиги, зарабатывавшем на обнародовании «забытой» коммерческой и личной информации и на других противозаконных вещах. Все шло неплохо, пока не случилась глупая перепалка на задней платформе электробуса из-за лишних сантиметров пространства. Костан вспомнил, как крикливая тетка зажала его в угол, оглашая площадку нецензурной бранью, сорвав операцию, да еще оцарапав руку застежкой от сумочки, которой пыталась огреть его по лицу… Тетку следовало арестовать за хулиганство, но тогда он представил, как появляется в отделе с упирающейся бабой вместо Бека-хакера, и просто сошел на следующей остановке. Чтобы пару минут спустя – спасибо «Эйч-Си»! – обо всем забыть. Неприятный был случай.

«Вирус, – подумал Костан. – Уж не тогда ли я его получил? Если тетка только приехала откуда-нибудь с экватора… или была заодно с тем парнем и Беком… Но куда ей! И не разыскивать же ее? А след Бека мы опять потеряли».

У него оставался двадцать один час, и ему не хотелось тратить время на скандальную тетку и расследование, которое он все равно не успеет довести до конца, на преступление, которого, вероятнее всего, просто не было. Не хотелось видеть коллег, которые предпочтут забыть его еще прижизненно… Разве что напарник мог оказаться в этом ряду исключением.

Возможно, подумал Костан, Джим даже посчитает нужным расследовать его заражение и гибель, а может, и нет. Если захочет связаться – то свяжется сам…

Костан достал смарт-коммуникатор и вызвал ретротакси с человеком-водителем, через пять минут подкатила черно-рыжая машина.

– Пожалуй, я всегда был плохим полицейским. Но только сейчас это понял, – сказал Костан, ныряя в прохладу салона. Водитель, смуглый мужчина с сединой в ухоженной бороде и хищными, почти черными глазами, взглянул насмешливо из-под козырька фуражки.

– Если я окажусь плохим водителем, сэр, вряд ли мы успеем что-то понять. Куда едем?

– Куда-нибудь в зеленую зону. На твой выбор. – Костан устроился на мягком сидении. – Где сейчас отдыхают люди, которые могут позволить себе хороший отдых?

– В Тайт-гардене таких больше всего. – Таксист дал газу. – Если, конечно, не учитывать кладбища. Когда у вас укол, завтра? Или еще поживете?

– Откуда вы… – Костан напрягся, но в следующую секунду вновь откинулся на сиденье: это не имело значения. – Завтра.

– Я всякое видал, – сказал таксист. – У людей, потерявших «Эйч-Си», глаза отличаются. Вы все будто что-то ищете, но сами не знаете, чего боитесь больше: найти или не найти. Ищете и боитесь, после вашего страха хоть салон проветривай.

– Вы не очень-то вежливы, – хмыкнул Костан.

– Те, кто заказывает ретротакси, платят не за вежливость. – Таксист заложил вираж, и машина выехала на скоростную трассу. – А как раз таки наоборот, сэр.

– Костан. Старший лейтенант Костан Кроу, – сказал Костан. – Бывший лейтенант.

– Саид, – коротко представился таксист. – Как бы там ни было, удачи вам в поисках, сэр Кроу. Как говорили в старину: ищущий да обрящет!

На стоянке перед зеленой зоной Костан распрощался с таксистом, записав на комм его визитку, и ступил на плавящуюся под солнцем площадку для пассажиров.

Вход в Тайт-гарден встретил говором толпы, музыкой, вездесущей сверкающей рекламой. Но за воротами стало тише: только ветер шумел в верхушках деревьев, и со стороны детских аттракционов доносились крики и обрывки простеньких мелодий.

Сперва Костану хотелось уединиться где-нибудь в глухом уголке, но сейчас, повинуясь смутному зову памяти, он зашагал на звук. Прошелся около игрушечного монорельса, постоял перед малышовой каруселью, глядя, как проплывают мимо пластиковые смарт-кары, лошади и драконы. Для малышни все было интересно и привлекательно, все таило в себе толику волшебства, и не было нужды долго помнить о разбитых коленках – они забывались безо всякого «Эйч-Си». Когда-то так же дело обстояло и для него.

Но к синякам и ссадинам детские беды не сводились.

Костан вспомнил, как стоял у такой же карусельки, или у этой самой, а рядом ссорились отец и мать. Ссорились сильнее обычного. А потом отец ушел. Даже вещи из дома по требованию матери забирал не он сам, а какой-то его друг. Года через два им сообщили, что отец погиб в авиакатастрофе. Костан вырос, получил «Эйч-Си» и забыл тот солнечный летний день, ссору и почти забыл отца, высокого сутулого мужчину с вечно нахмуренными бровями, который по-своему любил его. Гулял с ним по тенистым дорожкам, рассказывал про далекие страны – он работал стюардом в пассажирской авиации – щедро сдобренную сказками полуправду.

«У меня осталось двадцать часов в будущем, – подумал Костан, бредя прочь от карусели. – И сотни часов в прошлом, которые я забыл, вычеркнул, выкинул, потому что не хотел боли. А в них – события, чувства… люди. Теперь они снова мои, эти часы. Так, доктор Кимбли?»

Костан четверть часа бродил среди могучих деревьев и аккуратно подстриженных газонов, углубляясь в парк. Затем на безлюдной аллее присел на лавочку. Воспоминания больше не возвращались, но безотчетная грусть все сильнее овладевала им. Казалось, он чувствовал чужое, теплое прикосновение к плечу, словно кто-то сидел на лавочке рядом. Но когда Костан оборачивался, видел лишь зелень разросшегося ракитника.

– К дьяволу! – выкрикнул он, вставая. От резкого движения закружилась голова. – К дьяволу.

Он принял таблетку стимулятора и уверенным шагом направился к павильонам «взрослой» части парка развлечений. Кричащая вывеска сулила «настоящее сафари» – интерактивный тир в декорациях африканской саванны.

– Сегодня неудачный день? – спросил Костан у скучающего администратора, надевая сенсорный комбинезон. Очереди в павильон не было.

– Сейчас в моде вещи пожестче, но перепрофилироваться – деньги нужны, – вздохнул администратор. – Какой вам уровень?

– Средний, – сказал Костан. – Хочу быть как все.

Когда спустя четверть часа Костан стягивал с себя пропотевший комбинезон, администратор выглядел гораздо более заинтересованным, глаза его жадно блестели.

– Отличный результат, сэр! – воскликнул он. – Вижу, вы знаете толк в охоте!

И наклонившись ближе, прошептал:

– Что скажете насчет настоящего сафари?

– С роботами в львиных шкурах и высушенными газонами? – уточнил Костан, показав полицейский значок. – Или вы подстригли траву в настоящей саванне, чтобы не портила вашим горе-охотникам обзор?

«Отличный результат» был на порядок хуже того, что он смог бы показать еще совсем недавно, хотя, возможно, в сравнении с другими посетителями тира его показатели и правда были хороши.

– Ничего противоречащего закону, сэр!

Разом растерявший весь интерес администратор вручил ему положенный приз и поспешно выпроводил из павильона. Костан усмехнулся и достал комм.

Когда он дошел до выхода из парка, машина уже ждала: очевидно, Саид рад был возможности заработать в обход фирмы.

– Хорошо отдохнули? – спросил он, когда устроился внутри. – Выглядите довольным.

– Держи, это тебе, на память. – Костан поставил на приборную панель серебристую статуэтку льва. – Давай хорошенько прокатимся по городу. Проведи мне экскурсию, как будто я приезжий. А потом… Потом отвези в какой-нибудь приличный бар, где можно прилично надраться.

Озадаченный таксист плавно стартовал с места.

– Зачем? – все же спросил он спустя пару минут.

В самом деле, зачем было тратить время на такую ерунду?

– Просто хотел выпустить пар, – сказал Костан. – И убедиться в том, что это все не кошмарный сон и не ошибка, и дрянь в моей крови действительно убивает меня… Иначе недолго сойти с ума и провести остаток жизни пуская слюни над несбыточными надеждами. Но я сыт по горло самообманом.

А еще он надеялся потратить вдвое меньше времени, но вирус брал свое.

– Таких дают только лучшим. Вы даже сейчас остались хорошим стрелком, сэр Кроу. – Саид посмотрел на льва с некоторым уважением. – Я сохраню его и скину вам пять процентов от цены экскурсии. Откуда начнем?

Юркие робокары уступали старомодному такси дорогу. Город мелькал за окнами – кричаще-яркий в центре и однообразно-безликий на окраинах, переполненный людьми, машинами, рекламой. Саид кружил по улицам почти три часа, но важные воспоминания не возвращались, только всякая ерунда, о которой – Костан скривился – нормальный человек мог бы забыть и без «Эйч-Си».

Бар, куда в конце концов привез его таксист, назывался «Пуля».

– Есть слушок, что нынешний владелец выиграл заведенье в русскую рулетку, – зловещим шепотом произнес Саид. – И до сих пор предлагает сыграть особым клиентам.

– Я ищу воспоминания, а не револьвер, чтоб застрелиться, – равнодушно сказал Костан. – Оружие у меня есть и свое.

Табельное он сдал перед выходом на больничный, еще не зная, что не вернется больше, но в домашнем арсенале кое-что имелось.

– В моей юности тут любили собираться бывшие копы. – Саид разблокировал двери не раньше, чем убедился, что оплата поступила на его счет. – Может, и вы когда-то бывали… Кстати, тут делают отличные коктейли, рекомендую! – выкрикнул он, уже отъезжая от стоянки.

Но «Пуля» не показалась Костану знакомой. Бар был дорогой, большой и оттого выглядел малолюдным, хотя примерно половина столиков была занята. Вряд ли тут когда-то собирались ветераны – скорее, владелец отстегивал Саиду и другим таксистам процент за привезенных клиентов. Среди посетителей было немало туристов, то и дело слышалась иностранная речь.

Полумрак, приглушенный блюз, выцветшие фотографии вдоль стен – от этого тоска в груди сделалась осязаемей, глубже. Костан устроился за стойкой и заказал себе двойной бренди. Затем повторил.

Вряд ли стоило сочетать алкоголь с таблетками: руки слушались чем дальше, тем хуже. Но дышать стало легче.

Захотелось курить, он спросил у бармена сигарет, пепельницу и, вспомнив рекомендацию Саида, коктейльную карту.

«Когда я бросил? – подумал он, затягиваясь терпким дымом. Первый приступ кашля прошел, и теперь он смаковал забытое ощущение приятной щекотки в горле, горечь табака на губах. – И чего ради: чтобы в двадцать восемь лет заразиться проклятым экваториальным вирусом, от которого нет лекарства?»

Коктейли в «Пуле» назывались женскими именами: Саманта, Елена, Клэр, Валетина, Джулия, Фиона…

Джулия! Костан поперхнулся дымом и расплескал остатки бренди. Все закачалось перед глазами. Жестом он подозвал бармена.

– Смешайте мне… Саманту, – попросил он. Хотелось избежать пошлости. Насколько вообще можно было ее избежать в этом глупом баре.

Он раздавил окурок в пепельнице.

Джулия. Ее звали Джулия. Это она… Она училась на врача, из-за нее он завязал с табаком и травкой.

Вместе с воспоминаниями возвращалась и боль: хрупкая фигурка в чужих руках, испуганный и раздосадованный взгляд, длинные, бесконечно длинные гудки…

После которых он решил все забыть.

Одним махом он допил «Саманту» и попросил повторить.

Когда-то алкоголь пили, чтобы забыться, заполнить пустоты – ему же нужно было вспомнить, растормозить обленившийся за годы жизни с «Эйч-Си» мозг и не рехнуться.

«Джулия… – Костан раскурил третью сигарету, не замечая, что вторая еще дымится на краю пепельницы. – Как ты могла? Как я мог? Безумный, бесчестный мир…»

Он пил. Слушал блюз, не глядя больше на часы, и снова пил. А когда вспомнил все до последней цифры – взял комм и набрал непослушными пальцами номер.

– Костан? Ты? – спросил растерянный голос с той стороны, одновременно такой родной и такой далекий.

– Это я… Привет. Как дела?

Он не ожидал, что Джулия возьмет трубку, и понял, что не знает, о чем говорить. Джулия молчала.

– Учишься, работаешь? – спросил он. – В городе или уехала?

– Год назад закончила интернатуру, оперирую в больнице Святого Петра… Хорошо, что сегодня не моя смена. – Голос Джулии стал тверже. – Костан. Если ты вспомнил меня, значит, твой «Эйч-Си»…

– Изъят, – сказал он. – Вирус Миловича-Дакса. Завтра у меня эвтаназия, и я безобразно пьян, прости. Мы можем увидеться?

– Где ты? Я сейчас приеду. Только не уходи никуда…

Костан протянул комм бармену, чтобы тот назвал адрес, и уронил голову на стойку.

«Джулия…» – незатушенная сигарета на борту пепельницы дымила ему в лицо, но он не находил в себе сил пошевелиться.

Должно быть, он отключился на время, потому что в следующую минуту Джулия уже сидела на высоком табурете рядом, смотрела мимо него на нетронутый бокал «Саманты» и говорила страшной, горькой скороговоркой:

– Это ведь была ошибка, Костан… С тем парнем мы когда-то мутили, на первом курсе. А тогда встретились случайно, и в голову ударило… Но ничего не было, ничего серьезного! Я просто не знала, как объяснить… А потом ты… Ты не дал мне и шанса оправдаться! И все рухнуло. Я пыталась, но ты меня не узнавал, и я сама забывала, зачем пришла…

– Я помню… теперь помню, – сказал он. Джулия действительно пыталась связаться с ним, приходила к его подъезду, но «Эйч-Си» делал эти визиты бесполезными.

– Это все проклятый модуль! – она яростно ударила кулаком по стойке. – Он не дал мне объясниться, забрал время, которого больше нет…

– Это все я, – мягко поправил ее Костан. – У тебя тоже был выбор, но ты не забыла меня.

– Люди в прошлом веке были мудрее нас, – сказала Джулия. – Они понимали, что вводить в искушение – дело дьявола, но грех больший, нежели грех человеческий – искушению поддаться… Мы с тобой виноваты оба. Но настоящий преступник, – она коснулась пластины под волосами, за которой скрывался «Эйч-Си», – здесь.

Бармен принес ей коктейль, кажется «Джулию» – она никогда не боялась показаться пошлой или смешной.

– Я ничего не забыла, – сказала она. – Потому что любила тебя.

– Эгоистично с твоей стороны говорить мне об этом сейчас. – Костан смотрел, как она цедит коктейль. Бар вокруг расплывался, однако ее лицо – острые скулы, точеный нос с едва заметной горбинкой, глубокие карие глаза – казались необыкновенно четкими. – Но я тоже эгоист. И тоже люблю тебя, всегда любил. Прости…

Она наклонилась к нему и поцеловала. Опомнившись, он попытался оттолкнуть ее, но она перехватила его руку:

– Я врач, у меня есть прививка. Но не понимаю… Как ты мог заразиться?

– Не важно, – он снова приник к ее губам. Кое-какие соображения у него появились, но не хотелось размышлять об этом прямо сейчас, и так слишком много времени было потеряно. – Давай поедем куда-нибудь еще? Мне не нравится это место.

– Поехали к тебе. – Джулия вздохнула – или всхлипнула? – и отодвинула недопитый коктейль. – Или ко мне? Если тебе станет хуже, у меня в домашней аптечке есть пара хороших нелегальных препаратов…

– К тебе, – сказал Костан. – Я хочу посмотреть, как ты живешь сейчас. Хочу увидеть, узнать… больше.

Он набрал номер и минут через пять – удивительно быстро – Саид подогнал машину.

– Злая ирония, – сказала Джулия, пока они ехали через сверкающий неоном город. – Наш враг вернул мне тебя, а его электронное сердце бьется в считанных метрах от места, где остановится твое…

– Ты о сервере, интегрирующем данные с «Эйч-Си» в городе? – с удивлением спросил Костан.

– Сервер в Усыпалке. Прямо под залом, где проходит эвтаназия, – сказала Джулия. – Это точно.

– Где не ходят чужие и никто не будет искать… Хорошо спрятали! – он улыбнулся. – Давно ты состоишь в Лиге Памяти?

– Вступила спустя два месяца после того, как ты ушел, – серьезно ответила она. – В систему-интегратор встроена защита. Если сервер выйдет из строя, для избегания конфликтов из-за выборочной амнезии сработает предохранитель. И все «Эйч-Си» в городе отключатся. На время, до восстановления и перезагрузки системы, но… возможно, этого времени хватит, чтобы люди перестали хотеть забывать?

– Возможно, – он поцеловал ее. – И сколько же стандартных электромагнитных гранат, по расчетам Лиги, нужно, чтобы вывести сервер из строя?

Джулия отстранилась.

– Сверху нет защитной плиты, – сказала она. – Возможно, хватит и одной. Но ты же не собираешься?..

Он поймал ее взгляд. Она не лицемерила: как будто сама не понимала, что подталкивает его. Джулия, сколько он ее помнил, всегда была очень искренней и очень целеустремленной, даже отчаянной.

Чем дальше, тем происходящее все более и более складывалось в ясную картину.

Саид в эту поездку был молчалив и незаметен, как робот, и это было весьма любезно с его стороны.

– Поговорим обо всем потом, – сказал Костан. – Проклятье, я не видел тебя четыре года, от всей жизни осталось каких-то полсуток, и я не собираюсь тратить время на разговоры об «Эйч-Си»! Проклятый модуль и так забрал у нас достаточно.

Он открыл форточку, и в холодную тишину салона вместе с теплым летним ветром ворвался шум автострады, запахи разогретого пластика и металла, сгоревших стейков из прижавшегося к трассе ресторанчика, обрывки музыки.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Я понимаю тебя… Мне кажется, понимаю, и хочу, чтобы все было не зря. Но мне надо подумать.

Джулия ответила недоуменным взглядом и собиралась что-то спросить, но он закрыл ей рот поцелуем.

«Be thankful just for what you've got, – доносилось из ресторана снаружи. – If love's your guide, you've got a lot…»[1]

Крохотная квартирка Джулии осталась почти такой же, какой Костан ее помнил: разбросанные в беспорядке е-карты, книги и блокноты, кактусы на окне, широкий матрас на полу – Джулия не признавала кроватей.

Почти такой же, но в знакомую обстановку вплетались – пылью в углу, обертками от сэндвичей под столом, засохшим цветком в вазе – новые, тоскливые ноты: так выглядело и пахло одиночество, еще не ставшее в тягость, но уже глубоко пустившее корни и впрыснувшее в жизнь яд безразличия к самому себе.

– Ты хвасталась аптечкой, – сказал Костан. Он почти протрезвел, действие стимулятора кончилось, и вирус – или плохой бренди? – давал о себе знать дрожью и подступающей дурнотой.

– Так странно видеть тебя здесь, – сказала Джулия. – Странно и страшно. А ведь сама столько раз представляла, как ты снова войдешь… Что я за дура!

Она долго копалась в препаратах в нижнем ящике стола, а когда подняла голову, на ресницах у нее блестели слезы.

– Никто не рождается умным и смелым. – Костан сел на край матраса. – Мы живем и учимся… Но чтобы учиться по-настоящему, нам нужна память – та самая, которую мы обманываем…

Аптечка в самом деле оказалась хороша: вскоре он уже чувствовал себя вполне сносно, а следующие три часа провел так, как последние четыре года не мог и мечтать.

Потом они долго лежали в темноте и молчали ни о чем. Потом Джулия наконец задремала. Костан осторожно выбрался из-под одеяла и включил комм. Поколебался последний раз и набрал номер напарника.

Джим не подвел, он помнил его и все, что нужно было помнить.

– Ты прости… Нам сообщили в конце дежурства, я не позвонил сразу – не придумал, что сказать такого, правильного, да еще чтоб ты захотел слушать. – Несмотря на поздний час, Джим явно еще не ложился. Голос его звучал расстроено. – Решил, что утром заеду к тебе и провожу… на процедуру, тогда и попрощаемся по-людски.

Костан невольно улыбнулся: это было очень похоже на Джима – из всех путей выбрать самый прямой и притом самый сомнительный.

– Не надо, – сказал Костан. – Лучше увидимся сейчас, я продиктую адрес и встречу тебя на улице… Но у меня просьба – захвати мощную «электронку» на таймерах. У тебя ведь есть?

– Есть, но… какого?.. – Джим осекся.

– Утром заеду домой, хочу надежно стереть архивы, – сказал Костан. – Если задним числом спишешь в расход по операции поимки Бека, тебя не прижмут… Просто привези, Джим. И забудь обо всем. Обо всем. Пожалуйста.

Джим молчал добрый десяток секунд.

– Хорошо, – согласился он. – Давай адрес.

Джим приехал, собранный, серьезный, отдал требуемое, крепко пожал руку и уехал без лишних слов, слез и сентиментальных глупостей. Костан не сомневался, он выполнит просьбу – даже если не задействует «Эйч-Си», не будет слишком глубоко рыть в этом деле.

Оставалось едва ли не самое неприятное: объясниться с Джулией по поводу дальнейшего плана. «Пациентам» перед уколом приходилось раздеваться, так что пронести электромагнитную бомбу в зал можно только внутри тела. Но она была слишком велика, чтобы проглотить…

Когда Костан поднялся в квартиру, Джулия уже не спала.

Она сидела в углу, сгорбившись и завернувшись в одеяло, слушала и позволяла себя убедить.

– В прошлом солдатам приходилось хуже, – говорил Костан. – У них не было хороших лекарств. Но я читал, что, получив в брюхо снаряд, некоторые парни собирали с земли кишки, заталкивали их назад и шли в медчасть, иногда по пять километров… А у меня есть ты, твои золотые руки и твоя аптечка. И пройти мне надо всего ничего. Немного лишней боли и крови – небольшая цена.

– Это ведь не твоя война, – глухо сказала Джулия. – Ты всегда говорил, что у человека есть выбор, использовать или не использовать «Эйч-Си».

– А сейчас, отделавшись от «Эйч-Си», я понял, что есть лишь иллюзия выбора. – Он бережно взял ее руки в свои. Ладони у нее были ледяные. – Потому что, совершая его, мы тотчас забываем, что отдали. Не помним, сколько часов и дней, сколько хорошего стерли вместе с болью из своей жизни… Теряем возможность учиться и становиться лучше – теряем сами, забираем у других… Ты и твои друзья правы в том, что эту штуку, – он постучал по пластине, – нужно ограничить или убрать. Это не моя война, но я помогаю вам по доброй воле. Буду держаться мужественно и пристыженно, как положено неудавшемуся самоубийце, – никто и не заинтересуется повязкой.

– Неужели ты совсем не боишься? – Джулия подняла на него покрасневшие глаза.

– Я очень боюсь, – Костан криво усмехнулся. – Но я уже приговорен к смерти, а эта битва делает ее ненапрасной, это тот стержень, ухватившись за который я могу смотреть на часы и сохранять самообладание… Не трусь и ты! Все будет хорошо.

– Нет, Костан… – Джулия встала и медленно, словно преодолевая невидимую преграду, побрела к столу. Одеяло упало с ее плеч, обнажая тело. – Уже не будет. Тебя больше не будет, нигде… Какое уж тут хорошо!

Мысленно он не мог с ней не согласиться.

– Никто не знает, что ждет там. – Костан откинулся на подушки, любуясь ею – женщиной, которую он любил, женщиной, которой предстояло вскрыть его, как поросенка, и положить внутрь бомбу, женщиной, которая была куда отважнее и коварнее, чем она сама о себе думала.

– Но тут, – сказал он, – хорошо. Пусть тут будет не «хорошо», а «правильно». Все будет правильно.

– Не вышло у самурая харакири, – заявил Костан доктору Кимбли, едва того увидел. – То есть не вышел из меня самурай… Придется государству потратиться на инъекцию. И лучше бы поскорее, ох!

Джулия сделала все как надо, но пульсирующая боль пробивалась даже сквозь наркотический туман, так что ему не приходилось притворяться. Повязка на животе набухала кровью. Последний час он помнил смутно: как приходил в себя после операции, как прощался с Джулией, как из роботакси сделал последний звонок с поручением Саиду, которому пожалел пачкать салон.

Зато из двадцати ступенек лестницы, ведущей к входу в Усыпалку, он запомнил каждую…

Но внутри все пошло как по маслу.

Как только он предъявил талон, его проводили к Кимбли, а тот уже взял руководство процессом в свои руки.

– Не видите, пациент страдает после попытки суицида! – категорично заявил Кимбли паре сотрудников, заикнувшихся об обязательном осмотре. – Ему назначено на десять, промедление противоречит принципам гуманности! И, думаю, в нашем случае можно обойтись без душа…

Костан встретился с ним взглядом: в пластиковых от душевной усталости глазах доктора сейчас горела искра ожидания и любопытства. Возможно, он был заодно с Лигой, возможно, просто предчувствовал что-то – так или иначе, Кимбли играл на его стороне.

Совсем без душа было «не принято», так что перед тем, как облачиться в казенную пижаму, Костан обтерся влажным полотенцем.

Страху больше не оставалось места – даже от самых простых движений боль была такая, что предстоящий укол казался избавлением. В кресло Костан сел с улыбкой облегчения, подставив руки под фиксаторы.

– Спасибо, док, – сказал он. – Вы были правы.

– В чем же? – удивился Кимбли.

– Я пришел к своему ответу. А ваш мне стал до лампочки.

– Рад за вас, – серьезно ответил Кимбли. – Самурай-сан.

Он отступил в сторону, давая техникам продолжать подготовку. Смертельный укол делал робот, но сначала все надо было настроить под рост и вес «пациента».

Со своего кресла Костан видел лишь часть электронного табло, и вот наконец цифры «59» сменились двумя нулями.

Он ничего не почувствовал, когда один из техников вдруг отшатнулся, схватившись за голову. Через мгновение мужчина вернулся к работе, но руки у него дрожали. Второй медбрат-техник побледнел.

– Доктор Кимбли, что-то не так… Мне не по себе, – жалобно пробормотал он.

– Я объясню вам, что не так, – сказал Кимбли. – Уже десять часов, а пациент все еще мучается, поторопитесь!

– Но протокол…

– Живее! – рявкнул Кимбли. – Запускайте эту штуку.

«Сработало, – подумал Костан, когда первая игла вонзилась в руку. – Все-таки сработало!»

Сознание стремительно угасало. Он еще почувствовал вторую инъекцию – за миг до того, как какие-то люди с криками вбежали в зал, видел лицо Кимбли, как будто смятое улыбкой. Он улыбнулся в ответ и закрыл глаза.

Кто-то звал его, тащил с кресла, выкручивая руки, бил по лицу и требовал реанимации – но было уже поздно.

Саид толкнул незапертую дверь и вошел в квартиру. Джулия посмотрела на него и снова уставилась в окно.

– Раз ты узнаешь меня, – сказал он, – то план сработал.

В легком бежевом костюме с галстуком в тон – вместо шоферской фуражки и ливреи – он казался бизнесменом средней руки, хотя в действительности сбережения его были гораздо более внушительны. Не многие могли позволить себе купить и содержать личное ретро-авто. Джулия в линялом домашнем халате на голое тело выглядела старше своих лет, больной и разбитой. Она не плакала – слезы закончились вместе с действием «Эйч-Си» – но лицо ее стало будто восковым.

– Если хочешь знать, он звонил мне, – Саид сел на табурет, взял оставленные Костаном сигареты и щелкнул зажигалкой, закуривая. – Чтобы сказать, что все понял: про то, что его заразили наши, что ты использовала «Эйч-Си», чтобы стереть себе память… Повторил, что любит тебя и что действует в здравом уме и по доброй воле. И чтобы ты себя не винила, потому как у тебя не было выбора.

– Мне предоставили выбор: сыграть в эту игру или дать ему умереть просто так, – тихо сказала Джулия, все так же глядя в окно. – Выбор без выбора.

– Мне никогда не нравились такие самоуверенные крутые парни, – Саид глубоко затянулся сигаретой. – Особенно когда из-за них плачут красивые женщины. Но надо отдать ему должное: он был смел, как лев, и силен, как буйвол, раз на своих ногах взошел на эшафот со вспоротым животом.

– Прекрати тут курить, – сказала Джулия. – Ты – не он, и я не переношу дым.

– Я бы мог сказать, что наши соратники и Бек принесли его в жертву по соображениям целесообразности. – Саид сделал вид, что не слышал замечания. – Потому что они – продукт нашего беспамятного общества, общества «Эйч-Си»… Возможно, такие слова утешили бы тебя, но это была бы ложь. Во все времена одни приносили в жертву других. Просто лейтенант Кроу слишком близко подобрался к Беку, оказался не в то время и не в том месте. И все, что мы теперь можем сделать для твоего друга, Джулия – это помнить его и хранить благодарность.

– Все, что мы можем – помнить, – эхом откликнулась Джулия. Сбросив оцепенение, с кошачьей грацией подошла к Саиду и выдернула у него из пальцев сигарету. – Не смей. Тут. Курить!

– Так уже лучше, – он улыбнулся в ответ на ее гнев.

– Если мы хотим вернуть память обществу, нельзя тонуть в личных воспоминаниях. – Джулия глубоко вздохнула, словно пыталась вобрать в себя ускользающий запах табака и прошедшей ночи. – Выйди, пожалуйста, дай мне одеться.

Саид встал.

– Поторопись, нас ждут большие дела. А я пока наведу тут порядок.

Он сунул сигареты в карман пиджака и отправился на кухню собирать окровавленные простыни.

Редакция журнала выражает благодарность Даниле Белову, пользователям Svet, Лидер Чувашии и Китайский лётчик Джао Да, поддерживающим проект «Рассказы»!

Благодарим Алекса Раена, Елену Астахову, Ли Расен, Илью Фогелля, Светлану Кощееву, Silk_worm, benzodicianoamin, Анастасию Шевченко, Антона Александрова, Владислава Ефремова, Илью Подковенко, Lolpolicel, Владимира Беляева, Андрея Грешнова, Аллана Лекса и Романа Арилина, принявших участие в данном выпуске.

Выражаем благодарность проекту «Terra Forma» и желаем его организаторам покорения новых высот.

И конечно, хотим сказать спасибо нашему корректору Дине Рубанёнок и художнику Евгению Енотову, чьими усилиями сборник имеет столь благодатный вид!

Только что ты прочел двенадцатый выпуск «Рассказов». Ровно год как мы старательно отбираем лучшие фантастические истории, какие нам удается найти в русскоязычном пространстве. Мы убеждены, что имена многих авторов, украсивших страницы журнала своими работами, еще не раз прозвучат на арене отечественной и, вероятно, даже мировой литературы. Благодарим тебя за то, что разделил с нами это незабываемое, фантастическое приключение! #журналрассказы

Наша страница ВК: https://vk.com/rasskazy_zine

Instagram: https://www.instagram.com/kraftlit_rasskazy

Поддержать проект: https://boosty.to/rasskazy

Будь благодарен за то, что ты получил. Если любовь – твой проводник, то ты получил много. («Be Thankful», Sarah Connor)