© Ольга Кузьмина, Ольга Рэд, Вера Сорока, Лина Павлова, Лариса Львова, Дарина Стрельченко, Андрей Миллер, Антон Мокин, Михаил Крыжановский, текст, 2021

© Анастасия Оршанская, иллюстрации, дизайн обложки, 2021

С утра на улице зарядил мелкий ледяной дождь вперемешку со снегом, словно не апрель на дворе, а лютый февраль. Нос во двор не высунешь. Тихон без дела слонялся по подполью, без особой надобности передвигая горшки на полках. Косился на пауков в углах, не запылилась ли где паутина, не пора ли смахнуть, чтобы новую сплели? Слазил наверх, выглянул из-под печки, оглядел избу. Выметено чисто, посуду он ночью всю вылизал. На заре хозяин, не поевши, оседлал коня и ускакал по делам, а хозяйка еще с кровати не поднялась. Служанку давеча выгнала, а сама дрыхнет до полудня. Кто печь топить будет?

Тихон неодобрительно покряхтел и вернулся в подпол. Не повезло ему с хозяевами. Вроде и дом – полная чаша, а порядка нет. Обычаев не соблюдают, пустякового подарка и то никогда не подарят – ни лоскутка цветного, ни монетки с Егорием под ясли, ни хлеба куска в подпечье… Служанки то и дело меняются, привыкнуть не успеешь. И все городские, порядку не знают. Мисочку с молоком, как положено, с поклоном да приговором не ставят. Раньше хоть Митька, кот рыжий, позволял лакать из его миски. А теперь нет Митьки. Старый стал, сослепу, как котенок, в углы тыкался. Приказала хозяйка – в мешок да в реку. Принесли молодого кота – серого, полосатого. Тихон его выжил. Эх, люди, люди, человеки, никакого в вас понятия нету! Кота, да и всю скотину, в масть домовому заводят. Вот у хозяина конь Огонек, ухоженный, каждую ночь Тихон ему гриву чешет, в косицы заплетает. В конюшне порядок – хоть живи там.

И куры рыжие круглый год несутся, не болеют, не паршивеют.

На крыльце загрохотали сапоги – хозяин вернулся. Что-то закричал с порога. Хозяйка ответила – сначала сонно, потом визгливо, в голос. И понеслось по кочкам…

Тихон затосковал. Может, он сам виноват? Испокон веков порядок заведен: коли домовой с домовихой душа в душу живут, так и хозяева голубками милуются до старости. А он бобылем кукует, никак не найдет свою суженую. Хотя, казалось бы, жених Тихон завидный. Порядок в его хозяйстве – залюбуешься. Самая разборчивая домовиха не придерется. В подвале сухо, ни клопов, ни тараканов нет. Закут заповедный, от людских глаз скрытый, чистый да уютный. Все, как положено, – сундук, коврик плетеный, лавка, одеяло лоскутное. Подушки, мягким пухом набитые, Тихон сам собирал в курятнике – пушинку к пушинке… И возраст у него самый подходящий для женитьбы – сто двадцать пять зим. Вот только городские домовихи нос воротят. Им подавай жениха с домом каменным, да чтобы непременно в три этажа! А деревенские… Тихон тоскливо вздохнул. Не повезло ему с мастью. Опасаются деревенские рыжих. Прямо хоть на кикиморе женись! Только какая из кикиморы жена? Воровство одно да пакости исподтишка. Верно люди говорят: «Хорошо прядет кикимора, а рубахи от нее не дождешься».

Наверху загрохотало, зазвенело. Посуду бьют! Тихон накрыл голову подушкой, чтобы не слышать этого безобразия, не надрывать сердце. Только бы до поставца с голландским фарфором не добрались! Нравились Тихону синие картинки на больших белых тарелках: крутобокие кораблики с раздутыми парусами, мельницы, лошадки, люди, по-иноземному одетые…

Интересно, водятся ли в иных краях домовые? Сосед Минька хвастался, что как-то раз спрятался в карете и в самый центр Петербурга ездил – на Аглицкую набережную. Видел там заморского домового – в коричневом сюртуке, в белых чулках. Важного, через губу не переплюнет. Врет, небось. Какой же домовой, хоть и аглицкий, решится в чужую страну через море плыть?

Тихон пригрелся под подушкой и сам не заметил, как задремал. Проснулся от негромкого, но настойчивого стука в завалинку. Протер глаза и прямым ходом, как домовые умеют, шмыгнул из дома на двор. Эх-ма! Полдня проспал, вечереет уже.

За углом дома трижды тявкнули по-лисьи. Тихон страдальчески сморщился.

– Иикка, дурья твоя башка! Опять соседских собак дразнишь? Дошутишься, оторвут хвост!

– Это еще кто кому оторвать!

Перед Тихоном появилось сгорбленное угольно-черное существо – лохматое, с длинными руками. Мокрая гладкая шерсть резко пахла лесной прелью и зверьем. Желтоватокрасные раскосые глаза смешливо помаргивали, длинный хвост с кисточкой на конце шлепал по лужам. Иикка был еще молодой тролль, не знал, куда силу девать. Оттого и бегал на посылках из чухонских краев до окраины Петербурга. Собак он не боялся – с его-то когтями и волчью стаю одолеть можно.

– Terve[1], Тихон! Готово?

– Уже три дня как сделал. – Тихон нырнул в подполье и вернулся со свертком. Недовольно глянул наверх на непрекращающуюся морось, но звать тролля в дом не стал. Развернул холстину, показал свою поделку – деревянный сундучок с глубокой, почти сквозной резьбой.

Иикка восхищенно ахнул.

– Как ты уметь – больше никто не уметь!

Тихон польщенно зарделся. Сундучок ему заказал старейшина троллей, в подарок своей невесте. Тихон постарался, вырезал лесные узоры – листья, зверей, цветы всяческие. Троллям такое нравится.

– Аккуратно неси, не поцарапай. – Он старательно завернул сундучок и обвязал веревкой.

Иикка забросил сверток за плечи и сунул Тихону ведерный липовый бочонок.

– Мухоморовка. Как договариваться.

Тихон крякнул, принимая оплату. От бочонка пахнуло таким ядреным ароматом, аж голова закружилась. Тролль насмешливо ухнул.

– Не надумать еще к нам перебраться? Мы тебе и хутор присмотреть.

Тихон помотал головой.

– Благодарствую, мне и здесь неплохо.

– Ну, как знать. Бывать здоров, peppu[2]!

Тролль исчез. Тихон сердито засопел. Иикка прилично говорил по-русски, но любил вставлять в речь финские словечки, отчего домовой чувствовал себя дурак-дураком. Звучит зачастую до ужаса обидно, а спросишь – совершенно невинное слово. Наоборот тоже случается. Лучше не спрашивать.

Он вернулся в свой закут, пристроил драгоценный бочонок в углу. Троллий самогон из мухоморов питерские домовые ценили на вес золота. И не только домовые. Хозяин Невы иной платы за свои услуги не принимал. Обычно-то домовые стараются держаться от большой воды подальше. Но как тут удержишься, коли весь город каналами да речками изрезан? То и дело приходится на поклон к водяницам идти.

Тихон прислушался – наверху мирно журчали голоса, в щели проникал вкусный запах кофея. Угомонились, стало быть, вечеряют. Можно покамест к соседу наведаться, новости узнать.

До соседа Тихон не дошел, обнаружил кудлатого, пегого Миньку на улице, в окружении домовых и домових. Тот взахлеб что-то рассказывал.

– Пол-лавки сгорело! И в доме все – дотла! От книг один пепел остался!

Слушатели ахали и охали. Нет для домовых большей беды, чем пожар.

– Кто погорельцы-то? – спросил Тихон.

– Шотландцы с Галерной улицы, – ответил Минька. – Я там кое с кем перемолвился словечком. Энтот Арчибальд Мерлиз – как есть колдун. Из Англии своей не токмо простых слуг привез, но и еще кое-кого.

– Все англичане – чудаки спесивые, – вставил седобородый Прошка с соседней улицы. – С бесами, небось, связался?

– А то! – авторитетно заявил Минька. – Верно говорят, сколько веревочке ни виться, а конец будет. Среди бела дня налетел огненный бес, когда Арчибальда дома не было. Крышу сорвал – и в библиотеку! Ясное дело, бумага лучше всего горит. Хорошо, соседи вовремя собрались, потушили, а то бы вся улица выгорела.

На рассказчика посыпались вопросы. Больше всего домовых интересовало, выжил ли кто-нибудь из слуг-нелюдей шотландского колдуна? И усмирен ли огненный бес, или ждать новых пожаров? Но Минька таких подробностей не знал. Покачивая головами, домовые начали расходиться.

Тихон домой не пошел. В эту ночь в развалюхе на отшибе домовихи собирались на девичник. Ежели вовремя рядом оказаться, глядишь, и пригласят.

В развалюхе еще никого не было. Тихон встал на крыльце, оправил синий кафтан, потуже затянул алый кушак. Смахнул с рыжих кудрей мокрость, приосанился. И вдруг услышал, как на дальнем конце улицы залаяли собаки. Перекидываясь со двора на двор, заполошный лай докатился до окраины. На человека собаки иначе брешут. Заяц, что ли, забежал или лисица? Ветер принес отчетливый запах гари. У Тихона мурашки побежали по спине. А вдруг это бес? Или кто похуже? Мало ли кого аглицкий колдун в помощниках держал?

Тихон нерешительно потоптался, не зная, то ли домой бежать, то ли подождать и высмотреть беглеца. Любопытство пересилило осторожность. Тихон притаился под крыльцом, насторожив чуткие уши. Легкий топоток пронесся по дощатой отмостке, колыхнулся прошлогодний бурьян, и прямо на Тихона выскочил кто-то маленький, с копной спутанных, пропахших дымом белых волос.

Они одновременно вскрикнули и уставились друг на друга. Глаза у беловолосого существа оказались круглые, перламутровые, и на худеньком треугольном личике казались огромными. И очень испуганными.

«Кикимора, что ли? – подумал Тихон. – Нет, не похожа. И не лесовушка, у тех во́лос зеленью отливает…»

Простая холщовая рубаха незнакомки, вся в прожженных дырах, была испачкана сажей. Сама она дышала натужно, со свистом и хрипами.

– Помоги… – растрескавшиеся губы едва шевельнулись. – Помо…

Перламутровые глаза закатились, и она свалилась прямо на руки Тихону. Он растерянно прижал к себе невесомое тело. Куда ее? Домой? А если огненный бес за ней гонится? Или хозяинколдун? А, где наша не пропадала!

И Тихон побежал, держась поодаль от постоянных троп домовых. Ввалившись в родной подвал, первым делом уложил нежданную гостью на лавку, а сам обежал дом – сначала изнутри, потом снаружи, обводя и жилище, и все подворье охранным кругом. Сильного колдуна не задержит, но беса со следа собьет.

Хотя бы на время.

Когда Тихон вернулся, незнакомка уже сидела на лавке, обхватив себя за плечи, и тряслась так, что зубы стучали. Домовой кинулся к сундучку, достал расписную чашку с отбитой ручкой, которую хозяйка в сердцах выбросила, а он подобрал. Плеснул из бочонка.

– Глотни, полегчает.

Она глотнула. Замерла, задохнувшись. Потом задышала, допила остаток.

– Что… это?!

– Мухоморовка. – Он осторожно присел на другой конец лавки. – Тролли ее из грибов варят… Ну, в основном из грибов.

– Тролли… – повторила она. Голос у нее был странный – словно играла треснувшая дудочка. – А ты домовой?

– Верно. – Тихон осознал, что во все глаза таращится на проглядывающие в прорехи рубашки голые коленки гостьи, и смутился. – Тихон я. А тебя как называть?

– Гругаш.

Слово прошелестело камешками с осыпи. Тихон попробовал повторить. Нет, не подходило это имя девице с паутинчатошелковыми волосами и лунными глазищами.

– Ты с пожара? Из дома аглицкого колдуна?

Она насторожилась. Круглые глаза сузились.

– Слышал уже? Ты не бойся, я только отдышусь и уйду.

Тихон жарко покраснел.

– Ничего я не боюсь! Оставайся, сколько хочешь, я тебя никому не выдам.

Она улыбнулась.

– Ты добрый. У нас говорят, что встретить рыжего – к удаче. Повезло мне.

У Тихона потеплело внутри. Душа ворохнулась и запела варакушкой. Дождался! Вот оно – его счастье! Само в руки прибежало!

– Не обидишься, если я тебя Груней звать буду? – Хоть горшком назови, только в печь не ставь.

– Ишь ты! – восхитился домовой. – По-нашему говоришь, как здесь родилась. Когда только успела научиться?

– Я уже семь лет в вашей стране. – Она вздохнула. – Говорить легко, понимать трудно.

Она снова начала дрожать.

– Мне бы сажу смыть…

Тихон вскочил, засуетился.

– Сейчас воду принесу. У меня и мыльный корень припасен, и ромашка вот сушеная, голову мыть…

Он вынимал из сундука мешочек за мешочком. Положил на лавку чистую рубаху – прадедовскую, длинную, с вышивкой по подолу.

– Велика тебе будет, но можно поясом стянуть. А старую лучше сжечь.

Пока гостья мылась, Тихон прокрался наверх, набрал оставшуюся у людей с ужина еду: кусочки хлеба, полмиски каши, прихватил поломанный печатный пряник и горсть леденцов из приоткрытой жестянки. Прожженную рубаху свернул и засунул в поленья. Утром хозяйка примет ее за скрутку бересты и первым делом в печь отправит.

Вернувшись в подполье, Тихон едва не выронил свою добычу. Гругаш сидела на лавке, поджав одну ногу, и длинными пальцами расчесывала чистые, мерцающие волосы, полупрозрачной волной покрывающие худенькое тело. В подполье пахло летом.

– Рубаху… – хрипло выдавил Тихон. – Рубаху-то надень!

Она капризно сморщила острый носик.

– Я в ней утону! Ох, ну ладно, не смотри так.

Тихон отвернулся, раскладывая еду на крышке сундука. Когда обернулся, Гругаш уже стягивала широкую рубаху витым пояском. Лукаво глянула на него из-под волос.

– Какой ты застенчивый. Или не нравлюсь?

– Нравишься, – буркнул он, не зная, куда девать руки от смущения. – Угощайся вот… Чем богаты…

Сам он сумел сжевать только корочку хлеба. В голове плавал ромашковый туман. Сердце то замирало, то пускалось галопом, стоило Груне придвинуться поближе.

– Благодарю тебя за гостеприимство. – Она смела в ладонь крошки и слизнула узким розовым языком. – А теперь слушай. Не хочу, чтобы ты пострадал за свою доброту. Нет! – Она прижала палец к его губам. – Молчи! Сначала выслушай. За мной беда идет, Тихон. Огненная беда. Арчибальд Мерлиз, мой бывший хозяин, поссорился с одним из местных магов.

– С кем? – не понял Тихон.

– С колдуном, – поправилась она. – Украл у него кое-что… с моей помощью. А тот в отместку наслал огненного демона – беса, по-вашему. Ох, Тихон, какой это был кошмар! Одно хорошо, демон разрушил заклинание, которым Мерлиз меня связал. Теперь я свободна. Но демон меня ищет. Я ему сильно досадила. Так что бежать мне надо.

– Куда бежать?

– В порт. Проберусь на какой-нибудь отплывающий корабль. По воде огненный демон за мной не погонится.

У Тихона земля ушла из-под ног.

– Да как же это? – беспомощно забормотал он. – Не надо тебе в порт. Оставайся, Грунюшка! Я что-нибудь придумаю!

Она ласково погладила его по щеке.

– Славный ты, Тиша. Но демон сильнее нас обоих. Он от твоего дома одни головешки оставит.

– На любую силу управу найти можно, – возразил Тихон. – Ты вот что, ты ложись, отдыхай. А я схожу, переговорю кое с кем.

Водяники есть в каждой воде – и в речке, и в озере, и в пруду. Какова вода, таков и водяной. Хозяин Невы нравом обладал крутым, независимым, частенько спорил с самим царем морским. От их столкновений случались в Петербурге наводнения, потому домовые водяного не любили. Легко ли раз за разом восстанавливать затопленное хозяйство? Зато все худо-бедно, но умели плавать.

Тихон в обнимку с бочонком второй час мерз на гранитных ступенях набережной. С хозяином Невы он водил близкое знакомство, но в апреле водяные только-только пробуждаются от зимней спячки и оттого бывают не в духе. Докричаться до них – каторжная работа. Тихон уже осип, даже обещание мухоморовки «для сугреву» не помогло, хотя обычно одного запаха самогона хватало, чтобы приманить хозяина Невы со всей его свитой. Когда домовой уже решил, что водяники за зиму не иначе как оглохли и нюх потеряли, на ступени плеснула волна, промочив Тихону лапти. Он тихо зашипел сквозь зубы.

– Чего вопишь? – Из темной воды высунулась длинная, узкая морда. Водяной явился в обличье огромной щуки, покрытой густым, как у выдры, мехом. – Я, чай, не глухой. Тихон, что ли? Узнаю, узнаю… Доченька на твой гребень не нарадуется.

Мухоморовку принес? Дело хорошее. Говори, зачем пришел, только коротко. Занят я, дел много.

Тихон рассказал про огненного беса. Водяной подплыл ближе, задумчиво положил вытянутую морду на гранит. Тихон опасливо отодвинулся от острых, как шилья, зубов.

– Слышал я про эту историю. В воду беса заманить, стало быть, хочешь? А ты подумал, дурья твоя башка, что эдак ты меня с Папилкином поссоришь?

Тихон обмер. Гругаш не назвала имя колдуна, с которым сцепился шотландец Мерлиз. Но если это знаменитый на всю округу финский чародей Папилкин – плохо дело. Поговаривали, что он и с огнем, и с водой одинаково ловко управляется.

А бесов у него в подчинении видимо-невидимо!

Водяной шумно вздохнул и причмокнул.

– Ты чего хочешь-то? Чтобы колдуны от твоей зазнобы отстали? Ну, не красней, не красней, я вас всех насквозь вижу. Ладно уж, помогу. Пусть она завтра, как стемнеет, заманит беса сюда. И ныряет ко мне. Огненный бес в воду не полезет, а я твою Груню подхвачу и унесу подальше. Все и решат, что она утонула.

Тихон поежился.

– Вода-то у тебя ледяная…

– Не боись, не замерзнет. Я свое дело знаю. Все, иди. Мухоморовку только оставь!

Когда Тихон вернулся, Груня спала, с головой накрывшись одеялом. Тихон умиленно заулыбался. Осторожно взял вторую подушку и устроился на сундуке, но спать не стал. Сидел, чутко прислушиваясь к наружным звукам. И все думал, как они с Груней хорошо жить станут, когда избавятся от беса. Краса у нее, конечно, иноземная, непривычная, но, если обрядить в сарафан и платочек, загляденье выйдет. И смелая она, и умная. А главное – он ей понравился! Тихон даже всхлипнул от переполнявшего его счастья. Не заметил за мечтами, как утро наступило. Наверху поднялся привычный шум, но в этот раз Тихону было не до хозяев.

Груня, проснувшись, одарила его такой улыбкой, что он как на крыльях воспарил. Тут же пересказал ей слова водяного.

– Неглупый план… – Она покусала губу. – Вот только я плавать не умею.

Тихон озадаченно почесал за ухом. О таком повороте он даже не подумал.

– Так это даже лучше, – нерешительно сказал он. – Убедительнее выйдет. Водяной утонуть не даст, а холода не бойся – я тебя потом отогрею.

Она хмыкнула, глянула искоса с такой лукавинкой, что у Тихона щеки запылали.

– В смысле, в баню свожу… – забормотал он, запинаясь.

– Пропаришься…

– С тобой вместе? – Она засмеялась надтреснуто. – Ладно, пусть будет так.

– А чем ты бесу досадила? – поспешил вернуть разговор в безопасную колею Тихон.

– Я на него чашу со святой водой опрокинула. В церкви. Там крестины шли, кажется. Ох и переполоху было! Думала, все, конец демону. А он выжил, вернулся к своему колдуну, рассказал, кто у него кольцо стащил.

– Кольцо?

Она махнула рукой.

– Мерлиз – жадный сукин сын. Мало своей удачи, чужую захотел. Волшебное кольцо потребовал. Пришлось раздобыть. Уж не знаю, поможет оно ему теперь или нет? Да и знать не хочу. Мне бы со своей бедой справиться. Демон не отстанет, пока не убедится, что я погибла.

– Водяной все сделает в лучшем виде, – как мог убедительнее сказал Тихон.

Она бледно улыбнулась.

– Я посплю еще, ладно? Во сне ко мне силы возвращаются.

– Спи, конечно! – Он подсунул ей и вторую подушку. При мысли, что худенькой Грунюшке придется нырять в ледяную Неву, его самого начинала бить дрожь.

Гругаш проспала до вечера. Тихон пытался делать обычные дела, но у него все из рук валилось. До того дошло, что напугал новую служанку, попавшись ей в сенях под ноги. Когда пали сумерки, он осторожно потряс Груню за плечо.

– Пора.

Она проснулась сразу, посмотрела на него без улыбки.

– Ну пойдем. Ты держись подальше, Тихон. Не надо, чтобы демон тебя почуял.

Он только кивнул и вытащил из сундука кусок овчины.

– Завернешься потом.

Она помотала головой.

– Лишняя тяжесть, не бери. Ничего, переживу как-нибудь, мне и труднее приходилось.

«Проклятый колдун! – в сердцах подумал Тихон. – Ничего, это в последний раз, Грунюшка. Поженимся – я с тебя пылинки сдувать буду!»

Гругаш выскользнула из дома первой. Тихон помедлил пару минут и только потом поспешил следом. Беса он увидел сразу. Огненный шар завис в расчистившемся небе, как двойник полной луны. Караулит, гад! Почуял, что где-то здесь след оборвался!

Шар дрогнул, с ленивой неспешностью поплыл над крышами. Заметил! Где-то там, петляя между дворами, бежала Груня. Бес ускорился, заметался из стороны в сторону.

Тихон начал задыхаться. Не привык он к таким пробежкам. Домовые умеют сокращать дорогу, но он боялся упустить беса из виду и сквозь дома пробегал только изредка. Когда примчался к условленному месту, его пыхтение, должно быть, весь город слышал. К счастью, бесу было не до Тихона. Огненный шар спикировал прямо к уходящим под воду гранитным ступеням набережной. Тихон увидел Груню, только когда она ласточкой прыгнула в реку. Разъяренный погоней бес, брызгая искрами, метнулся следом.

«Не так должно быть!» Тихон вскочил на парапет, всмотрелся. Под водой бес превратился в подобие человека, но огонь его не погас. Было видно, как он схватил маленькую белую фигурку. Под ними в глубине что-то промелькнуло. Вмешается водяной или нет? Тихон не стал дожидаться и как стоял, так и сиганул в Неву.

Ледяная вода ожгла не слабее огня, но Тихон уже начал меняться. Домовые – оборотни из самых умелых, куда до них волкодлакам! Правда, превращаются домовые исключительно в наземных созданий. Рыжий пес, отчаянно загребая лапами, ринулся к огненному бесу и вцепился в него зубами.

«Пусти! – взвизгнуло внутри головы Тихона. – Не мешайся не в свое дело, шавка!»

Пес только сильнее сжал челюсти и потащил беса в глубину. Тот выпустил свою добычу и ударил по Тихону – как молнией прострелило. Мимо скользнуло длинное тело – водяной подталкивал бесчувственную Груню наверх. Вот и славно… Еще чуть-чуть продержаться… Пасть горела, перед глазами плыли цветные пятна, грудь сдавило.

«Проклинаю… – голос в голове слабел. – Пламенем своим проклинаю… Все потеряешь… все…»

Бесовский огонь погас, и сам бес исчез. В пасть Тихону хлынула вода, он захлебнулся. Беспомощно повел руками, превращаясь уже не по своему желанию. «Конец… Прощай, Грунюшка…»

Но тут огромные челюсти подхватили его, аккуратно сжав поперек туловища, и потащили вверх. Через несколько мгновений Тихон уже лежал на парапете, выкашливая противную речную воду. Рядом стучала зубами Груня, пытаясь подняться на ноги. Из реки послышался хохот водяного.

– Бегите! А то скоро сюда оба колдуна явятся.

– Что ты им… скажешь? – едва выговорила Груня. Зубы у нее лязгали.

– Уж найду что сказать. А следы ваши смою. Бегите!

– Б-благод-дарю… – прокашлял Тихон.

– Не за что, – булькнул водяной. – Если бы ты утонул, дочка мне не простила бы!

– Дочка? – Груня подхватила Тихона под руку и потащила за собой.

– Не было… у нас… ничего… – Он едва двигал ногами.

– Это хорошо… Ну же, Тихон, шевелись. Догонишь – поцелую!

«Откуда у нее только силы берутся?» – позавидовал он. И тут же сообразил, что лучше опять перекинуться. В шкуре теплее, чем в одежде, и сохнет она быстрее.

Гругаш взвизгнула, когда рядом с ней запрыгал рыжий заяц. К дому Тихона они примчались одновременно, но она все равно его поцеловала. А больше ничего у них не сладилось – сил хватило только на то, чтобы забраться под одеяло, прижаться друг к другу и уснуть.

На дне сундука у Тихона давно ждала своего часа прялкакорневушка. Еловая, легкая, с нарядными узорами. Небось в Шотландии таких не делают. Домовой достал прялку, придирчиво осмотрел, протер рукавом. Постоял, унимая расходившееся сердце, и решительно нырнул через заваленку на двор. Хозяева и служанка с конюхом ушли к обедне, и Груня, на таясь, грелась на теплом весеннем солнышке. Посмотрела на него с удивлением.

– Что с тобой, Тиша? Случилось что-нибудь?

– Да… Нет… – Он сглотнул. – Ты прясть умеешь?

– А ты для чего интересуешься?

– Вот, – он вытащил из-за спины прялку, – это тебе.

Гругаш взяла подарок. Осторожно потрогала резные узоры.

– Красиво. А что это означает?

– Ох ты! – Тихон всплеснул руками. – Ты ведь не знаешь! Ну смотри. Прялка – она как Древо жизни, вот тут сверху солнышко и луна. Рядом вещие птицы поют.

– А это? – Длинный палец ткнул в частые ромбы с точками.

– Это… – Тихон смутился. – Земля засеянная. Чтобы, значит, детки родились.

– Детки? – Перламутровые глаза сощурились. – Ты ко мне сватаешься, что ли?

Тихон набрал в грудь воздуха и ответил – как в прорубь сиганул:

– Сватаюсь. Пойдешь за меня, Грунюшка?

Она помолчала. Окинула его взглядом с ног до головы, как в первый раз увидела.

– Не обижайся, Тихон. Нравишься ты мне, и хозяйство у тебя крепкое. Но гругаши замуж не выходят.

– Гругаши? – Он неприятно удивился. – Так это не имя?

– Кто же настоящее имя говорит? Имя – это власть. – Она погладила прялку и вдруг улыбнулась. – А может, и скажу. Если все бросишь и со мной уйдешь.

Тихон окончательно растерялся. Огромные переливчатые глаза оказались совсем рядом, от паутинчатых волос сладко пахло ромашкой.

– Уплывем отсюда, Тиша, – шептала гругаш. – Не могу я здесь больше. Железо вокруг, решетки чугунные… Небо свинцовое, месиво снежное даже в апреле. А на Альбе круглый год тепло, зелено, утесник цветет… А летом вереск… Все поля лиловые, и медом пахнет. Найдем тебе богатую ферму, будешь жить, как брауни… И я с тобой останусь. Ты ведь мне жизнь спас, Тиша! Я этого не забуду.

– Да как же это… – беспомощно бормотал домовой, шалея от поцелуев. – Через море? Не смогу я, не проси… Здесь тоже хорошо, Грунюшка… Уйдем из города, если хочешь. К троллям уйдем, к чухонцам в деревню лесную. Там красиво! Ягоды коврами, грибы хороводы водят, валуны каменные, как в Шотландии твоей… Иван-чай цветет не хуже вереска! Грунюшка… Да что же ты делаешь?! Увидят ведь!

Он подхватил ее на руки, одним махом перенес в свой закут.

– Какой ты горячий! – Гругаш хихикнула. – Погоди, я переменюсь. Ни к чему мне пока дети.

Тихон ахнул, почуяв под ладонями чужое колдовство. Разжал руки, уронив гругаша на лавку. Попятился.

– Ты чего это?.. Ты зачем?!

– Говорю же, не время мне детьми обзаводиться. Ну что ты так смотришь? Вы, домовые, – оборотни. А мы, гругаши, по-другому умеем меняться: когда надо – женщины, когда надо – мужчины. Чего ты испугался, глупый? Так тоже хорошо будет.

Рубашка отлетела в угол. Тихон в ужасе уставился на тощее тело под копной белесых волос. Лицо у гругаша почти не изменилось, только сильнее заострились скулы. А вот остальное… – Иди ко мне… – Лукавая улыбка тоже осталась прежней.

– Я тебя приласкаю.

Тихон нашарил оброненную прялку и замахнулся.

– Я тебя сейчас приласкаю! Я тебя так приласкаю – отсюда до Альбы своей лететь будешь! Сей же час меняйся обратно!

Стыд-то у тебя есть?!

– Не смей мне приказывать! – Верхняя губа гругаша дернулась, показав острые мелкие зубы. – Мне стыдиться нечего. А ты, если любишь, примешь меня как есть!

Тихон представил, что скажут соседи, когда увидят гругаша – в разных обличьях. И застонал.

– Нет… Не смогу я так!

По закутку пронесся смерч, залепив Тихону глаза паутиной. Когда он проморгался, гругаша уже не было. Только заскулило что-то в печной трубе и сгинуло.

Тихон сполз по стене, прижал к себе прялку и завыл в голос.

– Пожар! Горим!

Крики переполошили всю улицу. Горел один из самых справных домов, пятистенок с богато изукрашенными резьбой наличниками. И по-чудно́му горел – словно огненный столп пробился из подполья, разворотил печь и вырвался через трубу. Трещала, пузырилась краска на железных листах, покрывающих крышу.

Хозяин тащил за узду из распахнутых ворот коня, а тот метался из стороны в сторону, пугаясь и ревущего пламени, и собравшейся толпы. Хозяйка в наспех наброшенной шубе прижимала к себе увесистую шкатулку и слезно причитала о погибающем добре.

Зеваки оживленно переговаривались:

– Маланья говорила, домовой ей привиделся…

– Знамо дело – к пожару! Верная примета.

– Ну! А потом выть начал. Три дня без передышки, совсем житья не стало. Вот они попа и позвали – отслужить молебен, дом святой водой окропить.

– Так с утра надо было! Кто же на ночь-то глядя отчитывает… – Ох, батюшки! А поп-то где?!

– В окно выскочил!

Из развалившейся печной трубы вырвались клубы черного дыма, закрутились с воем. Зеваки боязливо попятились. – Свят, свят, спаси и помилуй… – С нами крестная сила!

Черный дым уплотнился, принял форму зайца, оторвался от крыши и помчался по небу, застилая звезды.

– Нечистый скачет!

Люди усердно крестились, особо пугливые порскнули кто куда, подальше от обреченного дома. И только самые стойкие заметили, что пожар сам собой начал униматься, а когда прибыла пожарная бригада, погас совсем, словно не было уже в доме силы, раздувающей огонь.

В порту воняло так, что в носу свербело. Тихон высморкался, подтянул ремешок тощей заплечной котомки и решительно зашагал в сторону причала. Тому, кто все потерял, уже ничего не страшно.

– Куда прешь, дерефня? – послышался хриплый голос откуда-то сверху.

Тихон задрал голову. На пирамиде пустых бочек сидел маленький, меньше домового, человечек в огромной кожаной треуголке, в замурзанной куртке синего сукна, в полосатых вязаных чулках и черных башмаках с пряжками. Человечек курил длинную закопченную трубку, выпуская аккуратные колечки ароматного дыма.

– А в глаз? – хмуро буркнул Тихон. – Ты кто такой, чтобы честного прохожего лаять?

– Я-то? – Незнакомец докурил и не спеша выбил трубку.

– Я Клабаутерман.

– Слыхал, – кивнул Тихон.

Корабельный дух недоверчиво хмыкнул.

– И что именно ты слыхал?

Причину его настороженности Тихон понимал очень хорошо. Не все домовые признают свое родство с корабельными, хотя все они, по сути, одно дело делают. Корабль – дом для моряков, а дому без хранителя никак нельзя. Тихон слышал и о корабельных никсах, и о Клабаутермане, и о каботерах. Клабаутерман из всей этой корабельной братии считался самым серьезным и трудолюбивым: конопатил щели в обшивке, чтобы не было течи, чинил снасти, помогал с парусами… Его уважали и люди, и нелюди.

Пока Тихон сбивчиво излагал то немногое, что знал о корабельных, Клабаутерман обстоятельно набивал трубку. Закончив, убрал кожаный кисет в карман коротких штанов и снова хмыкнул, но уже без неприязни.

– Ладно, родстфенничек, гофори, с чем пожалофал?

Тихон посопел, тоскливо разглядывая корабельные мачты.

– В Англию мне надо.

– Ф Англию?! – взвизгнул Клабаутерман, выронив огниво.

– От хозяеф, что ли, отстал?

– Один я… – Тихон шмыгнул носом. – Так покажешь корабль? Я заплачу.

– Показать не трудно, – пожал плечами Клабаутерман и принялся раскуривать трубку, разглядывая при этом домового, как диковинную зверушку.

Тихон стоял, переминаясь с ноги на ногу, и медленно закипал. Все-таки надо было дать в глаз этому коротышке! Небось нарочно русские слова коверкает.

– Я даже плату с тебя не фосьму. – Корабельный выпустил красивое колечко дыма. – Ни разу еще такого чуда не фидел, чтобы домофой сам по себе решил через море перебраться! За чем тебе ф Англию, братец?

Тихон вздохнул.

– Не серчай, но это мое дело.

– Ладно, – не стал настаивать Клабаутерман. – Фо-он тот флаг фидишь? С тройным красно-белым крестом? На него и держи курс. Как раз то, что тебе надо. Груз, прафта, не мягкий – железо. Опоздал ты, братец. Только-только «Королефа Фиктория» отчалила – с пенькой и парусиной. А хочешь, я тебя на «Фельфарен» пристрою? Они пеньку, канаты и деготь грузят. Голландия, как по мне, лучше, чем Англия.

Голландия… Сказочная страна синих мельниц, нарядных домиков и маленьких лошадок с тележками… Тихон мотнул головой.

– Нет, мне в Англию надо.

– Любите фы, русские, фсе английское, – пренебрежительно фыркнул Клабаутерман. – А за что любите, и сами не знаете. Таких фысокомерных тфарей, как альбионцы, специально искать будешь – не найдешь. Хоть гругашей фозьми…

– Что?! – Тихон рванулся вверх по бочкам. – Где ты гругаша видел? Здесь? Когда?!

Голубенькие глазки Клабаутермана весело заблестели.

– Приятель тфой? Уж не тебя ли он три дня ждал? Фсе корабли ф порту перебрал и от каждого нос форотил. То имя не нрафится, то боцман косой, то паруса грязные. Так и метался, пока сегодня один купец не приехал тофары фстречать.

– Мерлиз?! – У Тихона оборвалось сердце.

– Он самый. Гругаш его как уфидел, так сразу на «Королефу» запрыгнул, и на паруса не посмотрел. Если у тебя дело срочное, можно записку отпрафить с чайкой. Фсего за рубль.

Тихон высмотрел удаляющиеся мачты «Королевы Виктории». Как быстро плывет груженый корабль? Чайка, конечно, догонит. Только нет таких букв, чтобы написать, как душа болит. А может, он еще успеет?

– Благодарствую! – Тихон потряс мозолистую руку корабельного, скатился с бочек и побежал.

Клабаутерман озадаченно покрутил головой. Чего только на свете не случается! Будет о чем рассказать приятелям за кружкой пива.

Порт не спал даже ночью и оказался настоящим лабиринтом. Тихон шнырял между тюками, бочками, бухтами толстенного каната, штабелями досок и ящиков. То и дело шарахался от пьяных матросов. И уже понимал – не успеет.

«Поклониться царю морскому… – бились в голове лихорадочные мысли. – Чтобы не потопил… Доплыть, догнать…»

Грязная вода в гавани пахла гаже речной. Тихон осмотрелся, приметил широкую просмоленную доску. Пыхтя, потащил ее к краю причала.

– Тихон!

Он решил – померещилось. Замер, не смея обернуться.

– Тишенька…

Сердце забилось пожарным колоколом. Домовой выпустил доску и несмело повернул голову. Гругаш стоял в трех шагах. Чужая матросская рубаха промокла насквозь, волосы скручены в небрежный узел.

– Ты же… – Тихон облизнул пересохшие губы, – на корабле… Спрыгнул, что ли? Как же ты? Ведь плавать не умеешь!

– Как-то сумел, – гругаш несмело улыбнулся. – Мне почудилось, что ты где-то поблизости.

Они постояли, потупившись.

– Ко мне пришел? – еле слышно спросил гругаш.

– К тебе, – еще тише ответил домовой. – Нет мне без тебя жизни. Захочешь – в Англию с тобой уплыву. А захочешь – на край света.

Он моргнуть не успел, как гругаш оказался рядом.

– Любишь все-таки… И я тебя люблю.

– Правда?

– Я никогда не лгу. Не могу лгать. – Худощавые руки об хватили Тихона за шею.

Домовой неловко ткнулся носом в мягкие волосы, каким-то чудом еще пахнущие ромашкой. Знать, такая у него судьба непутевая. И не надо ему другой.

– Корабль-то уплыл. А следующий – с железом. Тебе на нем плохо будет.

– Да что корабль! Давай лучше у троллей поселимся. Ты так красиво про их землю говорил… И я хочу еще раз попробовать мухоморовку.

Тихон задохнулся от облегчения. Нравы у троллей не в пример более вольные, чем у домовых. О лучших соседях и мечтать нельзя. И через море это ужасное не плыть!

– Вот и хорошо, – прошептал он. – Вот и ладно… А все-таки… девкой ты краше. Переменись, а?

На этот раз смех гругаша прозвучал легко и чисто, словно заиграла целая, без трещинок, дудочка.

– Алвин, – шепнула она ему на ухо. – Меня зовут Алвин[3].

Кикимора растерянно смотрела на снующего туда-сюда злющего водяного, не зная, как его успокоить.

– Нет, ну ты посмотри, глянь только, как они тут все испортили! Я пятьсот лет здесь живу! Пятьсот! И за все это время никогда не было столько мусора, как за последние три года! Ну как, как можно было так все испохабить?!

Водяной, совершенно не смотрящий перед собой, с размаху налетел хвостом на большую твердую шину от грузового автомобиля и весьма неизящно высказался по этому поводу. Кикимора покраснела и не выдержала:

– Вадя, ну что ты, в самом деле… У тебя же давление, и соль в крови повышена…

Водяной глянул в ответ так, что кикимора съежилась и замолчала.

– Соль! Соль! Да какая разница! Если все такими темпами пойдет, лет через пять озера-то не останется вовсе, а ты – давление… – Но водяной все же чуть успокоился, отдышался, и даже начал принимать нормальный бледно-голубой цвет, вместо странного иссиня-бордового. Плюхнувшись в изнеможении на кучку ила, он горестно вздохнул.

– И ведь, Кир, что самое обидное, и сделать ничего нельзя! Вот раньше как: высунулся из воды, ухнул разок, гикнул – и разбежались все хулиганы! Слухи распустили, и лет двадцать потом на версту никто не совался! А сейчас что? Только хвостом плесни, чтоб кто заметил, и тут же понабегут… как их там… их тиандры и фуфлологи эти…

– Ихтиологи и уфологи?

– Да, вот, точно! Они самые! А все тот хлыщ виноват, чтоб его! – Водяной погрозил кулаком невидимому врагу. – «Смотрите, дорогие подписчики, какое мистическое озеро затерялось в глубине леса…» У-у-у! А говорил я, топить его надо было! А ты – нельзя, нельзя… И что теперь? Каждый день теперь люди приезжают, каждый! И топчут, и сорят… Я даже на берег это выкинуть не могу, чтоб никто не заметил! На дне живого места не осталось, куда закопать. А они едут и едут!

Хозяин озера опять вскочил, схватил дрейфующий мимо пакет, вытряхнул запутавшуюся рыбку и засунул его в шину, к сотням других.

Кикимора молчала. Ей нечего было сказать, потому что ее родное болото осушили еще лет десять назад, и, если бы Водяной ее не принял, осталась бы она бездомной, да и высохла еще до исхода лета.

Тишину нарушил звук мотора и шорох шин по грунтовке.

– Вот видишь, – горько вздохнул водяной, – опять приперлись…

– Ну ладно тебе, Ваденька. – Кикимора погладила хозяина озера по холодному плечу. – Может, эти нормальные и уберут за собой… А помнишь компанию, которая все бутылки на южном берегу пособирала? А семью, которая пакеты из воды выловила? Что ты сразу расстраиваешься?..

Водяной еще раз вздохнул и проворчал:

– Вспомнила… Это было год назад! Ну давай, посмотрим… И они затаились в камышах, наблюдая за приезжими.

Из красного кроссовера вылезли, потягиваясь и разминая затекшие ноги, три человека: двое взрослых и ребенок лет двенадцати.

– Ой, фу, – сморщила симпатичное личико женщина, – насорили-то как… Костик, ну ты же обещал, что тут будет дикое место! Отдых на лоне природы! А здесь помойка какая-то!

– Люсь, ну я, когда того блогера смотрел… – виновато начал Костик.

– А, ну все, дальше можешь не объяснять, – обреченно махнула рукой Люся, – блогера он смотрел… Ты хоть проверил, сколько лет этой записи?

Костя опустил голову.

Кикимора и водяной переглянулись.

«Я знал, все из-за того хлыща!» – говорил взгляд водяного.

«Смотри, не так все плохо: им не нравится мусор», – пыталась знаками показать кикимора.

– Ну как так можно? – продолжала возмущаться Люся. – Приезжают в лес, а ведут себя как на фестивале! Будто тут есть армия персонала, готового за ними убирать!

– Поедем домой? – тихо спросил Костя.

– Да ты совсем сдурел! Мы сюда пять часов ехали! Нет уж, жарь теперь шашлык, а там посмотрим. – И Люся, взяв из багажника раскладной стул, устроилась на берегу озера, всем своим видом показывая: раз муж так ошибся с выбором места, то трудиться он должен один.

В это время оставшийся без внимания ребенок доел шоколадку и бросил обертку прямо на землю. У водяного глаза стали как блюдца; кикимора нахмурилась.

Может, родители просто не заметили?

Но нет.

Погрустневший Костик, не стесняясь, выкинул бутылку из-под пива в кучку, оставшуюся от его предшественников. Люся лузгала семечки прямо на землю, а их сын закусил шоколад чипсами и запил колой, выбрасывая мусор прямо там, где заканчивал есть и пить.

Водяной, побагровев, шумно нырнул.

– Вадя, ты что так громко? Они даже обернулись! – причитала едва поспевающая за ним кикимора.

– Кира, да пузыри я пускал на шум! Ты это слышала?

– Слышала… Ну что поделать, тоже некультурные попались – что, в первый раз, что ли?

– Не-е-ет, друг мой! Тут совсем другое! Ты слышала, как они возмущались, когда приехали? А сами?! Я могу еще понять, когда люди невоспитанными бывают. Что сказать, трудно быть человеком. Ни тебе бессмертия, ни волшебства хоть капельки. Вот и случается, что мозгов набраться не успевают некоторые, и детям нечего передать, – это все понятно. Но эти-то знают, что мусорить плохо! И осуждают тех, кто был тут до них! Это, Кирочка, совсем другое дело…

Водяной замолчал и начал снова метаться туда-обратно, на этот раз сосредоточенно огибая шину.

Через несколько минут он остановился и хмуро посмотрел на кикимору.

– Это так оставлять нельзя. Надо их проучить.

– Вадь, нельзя нам показываться! Видео запишут, в интернет выложат, и через сутки тут толпа будет с камерами, эхолотами и черт знает с чем еще! Забыл, как Несси попалась? Уж сотню лет как переехать пришлось, а они все шныряют! А Йети? До сих пор у родни в Гималаях прячется! Куда мы денемся с тобой, если нам отсюда уйти придется?

У водяного больно сжалось сердце: кикимора была права в каждом слове. Но он же хозяин озера! А какой хозяин позволит разрушать свой дом, да еще и так подло?

Несколько мгновений Кира умоляюще смотрела на водяного, но поняла: не передумает. Она тяжело вздохнула и спросила только:

– С чего начнем?

Глаза водяного зажглись озорным огнем.

– Что, не потеряла еще хватку? Есть у меня несколько идей… Но без тебя мне не справиться!

Тем временем на берегу восстановился мир. Подобревшая после шашлыка Люся согласилась все же остаться на ночевку, и даже помогла с палаткой. Недоволен был только сын Антон:

– Ма-а-ам, ну, может, домой поедем? Тут скучно… и комары…

Притаившийся в кустах водяной тут же дал команду комарам: отступаем! Ранний отъезд незваных гостей теперь в его планы не входил.

Люся дернула плечиком и ответила:

– Сына, ну что ты выдумываешь, нет тут никаких комаров. А если тебя и кусают, то потому что ты слишком сладкий. Я шоколада взяла на всех на два дня, и где он, а?

Антон вздохнул и уткнулся в телефон.

Повеселевший Костя закинул удочки, и кикимора не стала мешать улову. Через пару часов на костре весело булькала уха.

– Все, я спать! – заявила Люся.

– А уха?

– Никакой ухи, поздно уже. Утром поедим. Мальчики, отбой! Антон, ну вылези ты из телефона! И вообще, отдай его мне, я со своим на зарядку поставлю. Костя, где там это твое чудоустройство?

Семейство немного посуетилось перед сном и наконец затихло в палатке.

Первое, что сделал водяной – напустил густой-густой туман, на всякий случай. А потом кикимора тихонько подкралась к палатке и стянула все телефоны вместе с накопителем. И начала методично и с большим удовольствием пристраивать мусор, который гости озера выбросили за день.

Мелко нашинкованные обертки от шоколадок нашли пристанище в котелке с ухой, вместе с приправой из семечковой шелухи и объедками от шашлыка. Кира не поленилась выудить из кучи бутылок именно Костины и, тихонько их расколов, щедро посыпала землю у колес автомобиля, добавив для верности десяток ржавых гвоздей, а остатки стекла разложив перед выходом из палатки. Пластиковые бутылки она оплавила на тлеющем костре и распихала по карманам рюкзака, а последнюю, не удержавшись, сунула под капот незапертого автомобиля. Еще чуть подумав, напустила в машину больших кусачих рыжих муравьев.

Трудно сказать, до чего бы еще дошла ее фантазия, но внезапно раздался волчий вой. Кикимора удивилась, но поняла, что настало время второго этапа. И, прихватив трофеи в виде трех смартфонов, затихла в кустах неподалеку.

– Кость… а это что? – шепотом спросила Люся.

– Не знаю.

– А это не волки?

– Да ну вряд ли… Откуда тут волки, это ж не тайга. Наверное, собаки из какой-то деревни по лесу бегают. Может, их на ночь с цепи спустили?

– Очень много ты понимаешь в волках и где они водятся.

У тебя в школе по биологии что было?

– Тройка.

– Вот видишь?

– Тихо ты, Антона разбудишь… Вой повторился.

– Иди посмотри, что там! – распорядилась Люся.

– Ты совсем, что ли?

– А кто говорил, что тут не может быть волков! И вообще! Ты думаешь, если это волки, то их эта палатка остановит? Это как фантик на конфетке! Иди лучше костер разожги!

Костя, вздохнув и матерясь про себя, вылез наружу. И тут же взвыл, окончательно разбудив все семейство. Люся выскочила из палатки и быстро влилась в дуэт:

– А-а-а, мамочки! Что ж такое! Откуда это? Когда палатку ставили, не было ничего! Это ты сюда бутылки свои выкинул?!

– Люся, я что, совсем дурак, что ли? Я их в другом месте складывал!

– Да что ты мне врешь-то? Мы с Антоном из пластиковых пили, а палатку я собственноручно ставила, и не было тут никакого стекла! А у тебя мало того, что мозгов нет, так еще и совести! Налакается пива, а потом вспомнить ничего не может!

– Мам, пап, что вы так орете?

– Антон, сиди в палатке, тут осколки на земле! Костя! Где этот чертов фонарь? И аптечка!

– В машине, сейчас принесу… – Мужчина, охая, осторожно доковылял до автомобиля, нашарил в темноте фонарик, включил его и почти сразу же отбросил.

– Твою мать!

По фонарю, по аптечке, по всем припасам, оставшимся в машине, а теперь еще и по Косте ползали огромные муравьи. Которые совершенно не оценили попытки их стряхнуть и начали нещадно кусаться.

На вопли, шипя и морщась, прибежала Люся.

– Да что ж тебе доверить-то ничего нельзя? Чего орешь?

– Муравьи в машине!

– А на фига ты ее открытой оставлял?!

– Да кому она тут нужна?

– Ну вот, видишь, нужна, оказывается! Спасибо, хоть в муравейник не утащили! Где фонарь?

Охая и ругаясь, им все же удалось разыскать выключившийся от удара о землю фонарь и отвоевать у муравьев аптечку. А как только пара расположилась и начала обрабатывать раны, в дело вступили комары.

Водяной постарался и созвал не только местных, но и всех, кто только мог успеть долететь.

– Костя, давай быстрее, – шипела через стиснутые зубы Люся, пока муж мазал ей порезы зеленкой.

– Люся, не дергайся, я пытаюсь понять, нет ли у тебя там осколков.

– Мозгов у тебя в голове нет! На фиг я только согласилась на всю эту гребаную романтику!

«На фиг я тебя сюда взял, вместо того чтоб с Михалычем на рыбалку поехать…» – с тоской думал Костя.

– Быстрее, пока они нас в кусты не унесли! – ерзала Люся. Едва закончились лечебные процедуры, она скрылась в палатке, бросив незадачливого супруга на растерзание голодным кровопийцам.

Через полчаса семья воссоединилась, убила всех просочившихся внутрь комаров и затихла.

И опять раздался вой – еще громче, чем прежде.

– Костя, блин! Ты что, костер не развел?!

– Люся, какой костер, я там забыл обо всем… – Забы-ы-ыл! А вот волки про нас помнят! Дуй давай!

– Там комары!

– И что? Я, что ли, туда идти должна? Или сына пошлем?

Учти, я тебе второго рожать не буду!

«Я и первого не просил», – едва слышно пробормотал Костя, но наружу все-таки вылез. Надеялся, что дым от костра разгонит гнусов, но надежды не оправдались. На найденный в аптечке репеллент комары воскликнули: «О, приправа!» – и с удвоенной силой накинулись на главу семейства.

Через полчаса озверевший Костя твердо решил, что один он страдать не будет, и разбудил едва уснувшую супругу.

– Люся! Вставай! Я тут подумал: какой пример мы подаем сыну? Семья должна вместе преодолевать тяготы и невзгоды! Ты же не хочешь, чтобы потом какая-то фифа на нем всю жизнь ездила?

«Как ты на мне», – мысленно продолжил он.

Водяной, задыхаясь от беззвучного смеха, слушал перебранку о правильном воспитании детей и тревожился только об одном – чтобы Кира успела закончить до рассвета.

А до него оставалось совсем немного.

Составленный в спорах график дежурств не соблюдался: уже через двадцать минут Люся решила, что сын достаточно взрослый, чтобы последить за костром; Антон выдержал всего полчаса и разбудил Костю со словами: «я вообще сюда ехать не хотел!».

В конце концов измученные отдыхающие решили перекусить ухой и с первыми лучами солнца выдвигаться к дому.

Первым неладное заметил Антон.

– Фу, а можно я не буду это есть? – скривился он, разжевывая размокшую обертку шоколада и раскисшую шелуху от семечек.

– Сын, суп есть полезно. А этот вообще натуральный, на рыбе, которую поймал твой отец! – назидательно ответила Люся, хлебавшая только бульон.

«Странно, чешую, что ли, плохо почистил?» – молча недоумевал Костя.

А потом Люся поковырялась в миске в поисках рыбы и заметила черную шелуху.

– Костя, твою мать! – непедагогично взвизгнула она, отшвыривая еду. – Ты что, котелок не закрыл?! Туда шелуху от семечек нанесло и бог знает что еще! Ты совсем идиот? За что ни возьмешься, ничего толком сделать не можешь! Да что ты за неудачник такой!

– Да! Неудачник! И идиот! В первую очередь потому, что женился на тебе! – не выдержал злой после бессонной ночи супруг. – Как у тебя это получается? Семечки наплевала ты, а виноват я! Я место нашел, палатку купил, привез вас, шашлык приготовил, рыбы наловил, уху сделал! А вы что? А вы, конечно, молодцы, ни разу не ошиблись. Потому что не делали ни хрена!

Ходите только и ноете, как вам все не нравится!

Началась грандиозная ссора. Но водяной уже не следил за событиями, приговаривая только: «Кира, ну давай быстрее, ну же…»

– … и вообще! Еще слово – и домой пешком пойдете, я вас не повезу! – выкрикнул разбушевавшийся Костя. – Собирайтесь немедленно, и чтобы через десять минут все были в машине!

Хозяин озера, так и не дождавшийся сигнала, понял: больше тянуть нельзя.

Грянул гром. Из ниоткуда начался такой ливень, что семейство, позабыв про ссору, спряталось в машине. Через стену воды нельзя было разглядеть ничего дальше, чем на метр, но водяной все же заметил, как к палатке приблизилась тень. Он облегченно выдохнул, когда тень нырнула в озеро.

Дождь кончился так же внезапно, как начался. Сбитые с толку, гости озера собрали только самое дорогое: палатку, снасти и намокшие смартфоны – и, оставив после себя ужасный беспорядок, уехали.

Но водяной совершенно не переживал по этому поводу. Они с кикиморой, смеясь и перебивая друг друга, делились ночными событиями.

– А потом он такой: «Людмила, ты же сама говорила, родители должны быть ролевой моделью!», а сам чешется весь, – хохотал водяной. – Утром я прям боялся, что ты не успеешь!

Что ты так долго-то? Скажи, все получилось?

– Да, – сияла кикимора, – я почти сотню отзывов с левых аккаунтов оставила о том, как тут ужасно: мусор, комары, клева нет.

Фотки выложила и историю за собой подчистила! Еще жалобу хотела муниципальным властям написать: верный знак, что тут тогда лет тридцать никто не появится, да не успела уже!

– Какая ты умница! И где только этому всему научилась? – восхищенно спросил хозяин озера.

Кикимора скромно потупилась, и румянец проступил на зеленоватых щеках.

– Болото мое долго осушали, а мне что было делать-то? Вот я и подслушивала, и телефоны по ночам брала. Я и твое-то озеро через гугл-карты нашла! А как ты волков помочь уговорил? Они же клялись, что никогда с людьми связываться не станут. – Да они и не связывались… – Это ты, что ли, выл?

– Я. Какие только, Кирочка, таланты в себе не откроешь, коли нужда заставит…

Они немного помолчали, размышляя каждый о своем.

– Вадя… А как думаешь, не слишком сильно они разругались? Помирятся еще?

– Тебе что, жалко их? – возмутился водяной.

– Нет, конечно! – Кира неловко почесала спутанную шевелюру цвета тины. – А все ж таки лучше, чтобы они из-за нас не развелись…

Водяной вздохнул и, подумав, ответил:

– Они, когда уезжали, наверняка себе шины порезали. Значит, будут колеса менять, а то и помощи ждать. Может, и помирятся заодно. А если нет, и они в трудное время только сильнее разругаются – да разве ж это семья?

Спустя несколько тихих дней осмелевшие водяной и кикимора принялись наводить порядок: доставали со дна бутылки и складывали их в заранее вырытую кабанами яму; просушивали пакеты, чтобы сжечь их потом на костре, сортировали забытые туристами вещи. Но вдруг услышали до боли знакомый звук – шорох шин, причем было понятно, что машина не одна.

Переглянувшись и побледнев, хранители озера скрылись в воде.

«Неужели я где-то ошиблась?» – в панике перебирала свои действия Кира.

Из пяти автомобилей на берег высыпала компания людей, от молодых до не очень. У всех в руках были огромные пакеты, но, что удивительно, – пустые. Неожиданные гости ничего не доставали из машин, наоборот – начали собирать мусор, а плотно набитые мешки складывать в багажники.

Изумленным кикиморе и водяному пришлось заплыть поглубже, потому что самые отчаянные уже залезали в озеро и доставали мусор из воды и с илистого дна.

Молоденькая девушка, кокетливо наклонив голову, сфотографировалась на фоне сосредоточенно работающих людей. К ней тут же подошел мужчина в футболке с надписью «I Love nature» и с очень строгим выражением лица. – Леся! Мы же это обсуждали!

Девушка тут же съежилась и пропищала:

– Пал Николаевич, да знаю, знаю я: никаких соцсетей! Это так, маме показать… Ну, друзьям, может, еще… Я помню, нельзя говорить, где это место! Ни при каких условиях!

– Молодец. – Мужчина немного расслабился. – Это правило не просто так придумано. Раньше мы свою деятельность пиарили, светили везде, думали – так активистов больше будет. А в итоге все места, которые мы убрали и об этом рассказали, за пару месяцев загаживали еще сильнее, чем до нашего прихода было! Счастье любит тишину. Ты же не хочешь, чтобы тут опять стало… вот так, ради десятка лайков?

Девушка, немного подумав и тяжело вздохнув, удалила фотографию и пошла собирать развешанные кикиморой на просушку пакеты.

Хозяин озера смотрел на стремительно очищающийся берег и не мог сдержать слез. Кира стояла рядом тихо-тихо, боясь помешать. Она знала, что только так у водяных уходят лишние соли, а для Вади это будет очень полезно: у него – давление.

А потом мы уронили кран. Вовсе уронили, ну как есть! Падал он медленно и величаво. Кренился, будто большой раненый зверь. С рыком да предсмертным скрежетом заваливаясь вперед и немного набок.

Вокруг было тихо-тихо. Так тихо, как бывает только зимой под вечер в небольшом поселке.

А мы, значить, стояли на краю опушки и завороженно глядели на эту маленькую, но шибко важную для нас победу.

«Не будет здесь стройки, – подумалось. – Пока живой я, не будет». И почуял, что с некоторых пор мои мысли и слова и впрямь весомы. Такая тогда меня сила да радость наполнила. До самого краешка: двинешься – выплеснется. Точно в прорубь ухнул. Хотелось дышать поглубже, плясать и прыгать от счастья. Ну это и понятно, любой нечисти жертвоприношения что вино: будоражат кровь и, пускай на миг какой, но делают могучим, словно бог взаправдашний. А человеческие жертвоприношения, они-то во сто крат сильнее.

Выходит, крановщик-то помер. Да и те, которых леший в лесу заморочил, вряд ли вернутся. Жаль, конечно, ну да Степаныч существо хищное, ему тоже питаться надобно. И пусть люди думают, что места тут гиблые. Значит, больше не сунутся.

– Все, расходимся, – прервал мои мысли Домин. Он был среди нас самый древний и навроде как заместо старосты.

– Ты это, выручил нас всех. Кланяюсь тебе, – сказал он чуть слышно и положил мне руку на плечо. Я от того малость в снег ушел. – А за человека не горюй. Это все на доброе дело, – огладил бороду, глянул на меня так пристально-пристально своими глазами-подсолнухами (и как только не выцвели за столько лет), да и пошел, оставляя кошачьи следы на пушистом снегу. Видать было, что хотел что-то прибавить, но не сложилось. Ну да еще успеется.

А остальные наши и правда безмолвно кланялись мне и вместе с Котами тоже уходили восвояси.

Так помаленьку стемнело, и мы с Кошкой остались совсем одни. Видели, как вышел Дух того человека, что на кране сидел. Он не злой был, побродил немного и начал истаивать. Никто за ним не пришел. Значит, уже не впервой уходит, путь знает. Да и не цеплялся он совсем. По всему видать было, что притомился жить и ни за что тут уже не держится.

– Вот и зима, – сказала Кошка. Кошки, они всегда зрят в корень и попусту не болтают. – Зима, – подтвердил я.

А закрутилось все аккурат в начале весны. Такой уж порядок. Все уложено вчетверо. Времена года, стихии, углы избы. И жизнь человеческая из четвертей скроена: детство, зеленость, сила да трухлявость. Это только в сказках дурных три – число волшебное. А в жизни завсегда есть еще что-то, что глазу, может, и не видно, но душа-то чует, ее не обмануть.

Вот и вся эта история началась из-за четырех. Приехали, значить, по весне четверо городских. Да не просто городских, а столичных. И мы, все как один, беду-то эту упустили.

– Ма-а-а-ам! – Катя влетела в квартиру румяная и запыхавшаяся. А за ней стало вползать целое облако зимнего пара из подъезда. Она прихлопнула облако дверью и принялась снимать валенки, наступая одним на другой. Валенки стягиваться не желали, а желали запутывать ноги и запинаться. Но девушка справилась и побежала по коридору, сбросив шубу прямо на пол и на ходу стягивая шарф.

– Мамочка, радость-то какая! – Девушка вбежала в зал и только тогда остановилась, чуть проскользив по деревянному полу. – Нас сносят!

– Как сносят? – Ирина Владимировна от неожиданности захлопнула книгу. Она сидела в типовом угловатом кресле со старым томиком в руках.

– Мамуль, да ты не переживай! – Катя плюхнулась на ковер у маминых ног. – Приехали какие-то москвичи. Хотят покупать землю и отстраивать поселок заново. А нас под снос. Зато дадут новую квартиру в большом хорошем доме.

Ирина Владимировна вздохнула, надела очки в пластмассовой оправе и принялась искать место, на котором остановилась.

– Катенька, – сказала она, уже почти вернувшись в обволакивающий мир поэзии, – мы в нашей глуши никому не нужны. И если эти твои москвичи не полные дэбилы, то уже к вечеру отморозят носы и уедут домой.

– Так вроде бы нефть в лесу нашли, – уже не так уверенно сказала Катя.

– Нефть? – Ирина Владимировна снова нехотя оторвалась от книги и недоверчиво взглянула на дочь поверх очков. – Насколько мне известно, когда находят нефть, строят буровую, а вовсе не жилые дома. Или коммунизм все же победил, а мы с Мандельштамом все пропустили?

– Нет, мам, вы с Мандельштамом ничего не пропустили, – уныло отозвалась Катя.

Ей, как и любой девушке из поселка (которых, впрочем, можно было пересчитать по пальцам), очень хотелось вырваться из болота обыденности и ринуться навстречу блистательному будущему. Ехать к этому самому будущему она не могла, не хотела оставлять маму. Но совершенно не возражала, если бы будущее приехало само. Поэтому расставаться с перспективой красивого высотного дома, освещенных улиц и торговых центров было безумно обидно.

Нет, она любила свой поселок. Такой знакомый лес, озеро за холмом и старый теплый дом с горами книг. Любила, когда утреннее солнце медленно заползает в сервант и там заигрывает с бабушкиным сервизом. Облизывает мелкие полевые цветочки на чашках и, уже окончательно распоясавшись, устраивает целое представление в хрустальных фужерах. Любила свою кошку Росу. Пушистую, как медведь. А до того любила рыжего кота Апельсина. С ним они вместе выросли и по нему она впервые по-настоящему горько плакала. Любила и размеренность деревенской жизни. Реальные потребности и оттого бесхитростные запросы. А еще очень любила маму, строгую учительницу русского языка и литературы.

Но все вокруг твердило ей о том, что нужно куда-то стремиться и всегда желать большего. Счастье в переменах – вот что слышалось ей отовсюду. И противостоять тому не было совершенно никакой возможности.

– Ладно, мам. Будем ужинать?

Катя встала и поплелась в свою крохотную комнатку с узорчатым ковром на стене. К ужину следует переодеваться, так было заведено в доме. И даже если дом снесут, порядок этот останется незыблем.

– Не загадывай и не расстраивайся раньше времени, – крикнула ей вслед мама. И уже совсем тихо добавила: – Поживем – увидим.

Ну и я, значить, так же рассудил. Чего бежать-то вперед лошади? Да и честно скажу: после той истории с Катиной бабушкой был я, будто картошка гнилая. Всю душу тогда из меня вынули, внутри одна труха осталась. Жил я и обязанности свои выполнял. Кое-как, конечно, ну да и на том спасибо. На что-то большее даже и не замахивался. Не до того мне было.

Но уже в мае стало ясно: не отморозили носы москвичи и взялись за нас всерьез. Как только дороги принялись подсыхать, стали столичные привозить разные чудные машины. Большие и шибко вонючие. Поставили, значить, лагерь и давай деревья валить.

Тогда уж взял я кусочек мяска, конфеток побольше и побег с Кошкой в лес. Там друг мой жил, Степаныч. Я поначалу все дразнил его, мол, какой ты лесовик с таким именем, ты ж степник. Он на это крепко злился. Но и отходил быстро. Добрый он.

Было время, спас меня Степаныч. Я тогда жил в моем первом Доме, в деревне. Добрый был сруб. И люди были добрые да трудолюбивые. Избу поставили честь по чести, помолились. Бабка местная нужных травок пожгла да правильные слова сказала. И под конец, когда щели меж бревен мхом затыкивали, я и начал себя сознавать.

Озорничал, конечно, по малолетству. Игрался с людьми, но по-доброму, без дурного. За дитями ихними всегда по серьезному смотрел, за съестным, да хвори всякие отгонял. А они хоть и бранили меня иногда, но молочка в блюдце завсегда наливали.

Мало-помалу я со всей округой познакомился. Учили они меня уму-разуму, советы давали, как хозяйство вести и за людями присматривать. Да и Кошка меня обучала. По-свойски, конечно, но сдружились мы с ней крепко, просто не разлей вода. Я ей молоко отдавал, а она мне сказки рассказывала и песни пела. Хорошо мы тогда жили, ничего не скажешь. Люди даже мельницу справили, излишками на базаре торговали. И семья у них прирастала. А мы с Кошкой сидели на печи да радовались. Жили-поживали как в одной из Кошкиных сказок.

Но не вечно было сказке длиться. Кошка моя состарилась да ушла помирать. Очень я по ней горевал. Так, что с новой у нас и вовсе не заладилось. Хотя тогда-то я не знал, что это не Кошка была, а ведьма злая. Чуял обман в ней, да малой совсем был, не понимал. Думал, все тоска по старой моей подруге. А оказалось, зря я сердце не послушал. Может, иначе бы все обернулось.

В один день, значить, пришли в деревню какие-то красные. И все кругом зашептались, мол, раскулачат-раскулачат. Я думал, будет какая потеха на кулаках, но вышло совсем другое. Кошка моя, которая была совсем и не Кошка, перекинулась в девку и пошла к ихним главарям. Указала на Дом, сказала, что самый богатый. И пришли тогда эти черти все отнимать. Стали в избе гадить, все ломать и тащить в свои сани. Хозяин шибко бранился с ними, так они его и пришибли.

Я тогда напужался очень, забился под самый чердак. Но даже оттуда видал и слыхал все их зверства. Не мог не видеть, я ж сам Дом был.

Перебили они всех и взялись, значить, палить хаты тех, кто им сопротивлялся. Чтоб другим неповадно было. Некоторые из деревни им даже подмогли, но я того уже не видал. Чувствовал, как меня огонь ест. Жар такой, что замки на сундуках поплавились, а меня трясло, будто в проруби ледяной сидел. И выйти не мог, без Кота мне из дому ходу нет. Только Коты да Кошки могут проводить. А без них все, погибель.

И тут услыхал я, что бранится кто-то внизу. Да так узористо, и вроде как меня зовет.

– …ты что тут, едрыть твой корень, червяк дупловой? Хотишь, чтоб я тя как дятел вышкабячивал? Давай слезай, чай не белка в дыре-то сидеть!

Потом слышу: пыхтение. Видать, по лестнице полез да остановился.

– Э, ты, домовик, глухой, что ли?! – Еще пыхтение. – А ну слезай, а то погоришь весь к бабкиным шишкам.

Я тогда еще подумал: «Что за бабкины шишки такие?». То было последнее, что пришло в мою бестолковую башку. Опосля больше ничего и не помнил.

А Степаныч меня вытащил и к себе в лес уволок. Только уж потом рассказал, что у бабки шишки-то со страху случились. Шибко лешие огня боятся. Но пообещал он моей Кошке, что приглядит за мной и заступится, коли чего. Вот и приглядел. Да спасибо, изба была деревянная, в другую он зайти б не сумел, власти у него такой нет.

Так вот и познакомились. Меня, правда, потом еще долго припадки били. Никак я не мог без Дома. Будто душа без тела ходил. Маялся очень. Потом, конечно, и в лесу пообвыкся, но все равно томился страшно.

Хотя и веселились мы, бывало. Иногда с людьми играли. Таких красавцев на пути встретишь – и не так забалуешь. Непохожи мы были. Глаза по-разному горели: у меня больше рыжим, а у Степаныча – зеленым. Для маскировки, значить. Я ростом с годовалую елку был, а он как береза: длинный, худой да тонкий. Хоть оба и мохнатые на морду, но у меня борода окладистая, пушистая. А егоная вся в шишках-колючках. Не борода, а мох какой.

Я, сколько себя помню, в штанах и рубахе ходил, а Степаныч все чем-то лесным обрастал. Всякая хвоя да листья к нему липли. Бывало, сядет, задумается, и не видать его в лесу вовсе. Так что в прятки с ним шибко не поиграешь, завсегда в дураках выходишь. И лапки у нас несхожие. У него волчьи, когтистые, а у меня так кошачьи. Ну, не один в один как у Кошки-то, а поболе чуток. Как у тигры какой или у рыськи (мне так Степаныч рассказал, сам-то я их и не видывал).

Только вот сладкое мы оба любили одинаково. Улья грабили да потом от пчелей бегали. Ох и весело было.

Правда, недолго мы по лесу озорничали. Времена стали голодные, и ушли мы в чащобу. Больно мне было видеть несчастных таких людей. И Степаныч сам не свой ходил. Съедал их, ясно дело. Но не с голодухи, а с жалости больше.

Не знаю уж, сколько времени прошло, но однажды вечером, по весне, прибежал он запыханый весь. А глаза зеленючие и радостные.

– А ну-ка собирай свой хлам. Дом я тебе нашел. Не дом, а молодуха! Чтоб мне на шишку сесть, такого дома ты еще не видал.

Ну побежали мы, значить, к этому Дому. Долго бежали, но я совсем тогда не притомился. Знал, что ждут меня.

Выбегли к поляне. Степаныч остановился у самой кромки леса и машет мне, мол, бежи, бежи. А я пробег еще чуток и все равно остановился. Попрощаться надобно, да и увидел я его, Дом-то этот. Таких дворцов я еще не видывал: два этажа, и на кажном этаже еще по два Дома. Не деревянный, но и не каменный.

Я тогда так и не понял, что там внутри. Когда бежал, все боялся, что туда уже другого домовика зазовут, и не дождется меня Дом. А когда увидал его, понял: тут домовик сам не заведется, и никто на такое богатство по доброй воле не позарится.

Обнял я, значить, Степаныча. Он, конечно, проворчал что-то.

– Колючий ты пень, – сказал я чуть не плача, – но добрый, как котенок.

– Бежи уж, напечное ты отродье. Кошку добрую заведи да приходи в гости честь по чести. И на-ка вот, шишку возьми. А то, пока добежишь, истаешь совсем. За лесом я тебе не сторож.

– Кланяюсь тебе. Кла-а-а-аняюсь! – уже на бегу кричал я.

Ох и что это был за дом! Влез я в него, как в покойника вошел, будто руки-ноги мне чужие пришили, да еще по две пары. Не было ни жизни в том доме, ни толковой печи, ни правильных углов. Да и людей еще не было, а у меня уже все в голове ходуном ходило. Столько комнат да дверей, что мне дурно было первое время. Голова шла кругом и мутило.

И вот под вечер приехали первые человеки. Пока ждал, извелся весь. Места себе не находил. Отвык я от людей-то. Даже не знал, сколько зим мы со Степанычем по лесу бродили, никого, окромя белок да медведе́й, не встречали.

Вышла, значить, из повозки женщина с дитем. Куль, а не дите, так сразу и не разобрать – пацан али девчушка. А женщина такая статная была, одета чудно, но сразу видать, что с характером баба. Постояла, посмотрела на темные окна. Потом уложила ребятеночка да полезла открывать какой-то сверток. Я как увидел тот сверток, мне на душе аж тепло стало. Еще не знал, что там, а уж сиял он для меня пуще солнца.

Зажгла она свечу, поднялась на второй этаж, отворила дверь. Не заперто было, но сама не вошла. Сначала сверток раскрыла. А там котенок, аккурат с мою ладошку. Кроха – непонятно в чем только душа держится. Худой и грязный. Шатался весь, но порог перешагнул как полагается.

Потом уж женщина с кулем зашла, да два чемодана занесли. Женщину ту звали Мария, Мария Давыдовна, а куль назывался Ирочкой.

Мария кое-как разогрела Ирочке молока, покормила и легла спать. Прямо на полу, на дохе. Больше ж ничего не было. Но перед тем как спать идти, налила немного молочка в мисочку – меня угостила. Знаю, что меня, а не котенка, потому как молоко поставила за дверь, а дверь закрыла. Котьке тоже чего-то перепало. Одна женщина ложилась спать голодной.

Молоко я, конечно, отдал Кошке моей. Грел ее, да песни пел. Ну и про людей, ясное дело, не забывал. Холода они совсем не почуяли, оберегал, как только умел.

Так и стали жить мы с Марией, Ирочкой и Революцией. Я тогда не знал, что это за чудное слово. Не знал я и что Мария Давыдовна ярая коммунистка была и секретарь партячейки в нашем колхозе. Я ни про колхоз этот странный, ни про Ленина, ни про Советскую власть слыхом не слыхивал. Да и какое мне было дело до ихней власти? Мне главное, чтоб дома тепло и уют, вот и весь сказ.

Немного погодя приехали еще люди. Молодая семья, правда без дитев и без Кошки. Но мне тогда другие Кошки были без надобности. Я влюбленный был в Революцию. Ближе и роднее души не было на всем белом свете.

Летом, когда она малость подросла и окрепла, сводил ее в гости к Степанычу. Боялся, конечно, что он в ней ведьму признает. Но все обошлось. Поладили они, а потом так сдружились, я даже иной раз опасался, что она одичает да в лесу насовсем останется. Не ревновал я, нет. Тут другое. Мне рядом с моей Революцией покойно было. Она для меня так и светилась каким-то светом особенным. Ну вот все обыкновенное, вещи там, люди, а в ней будто огонек горел. Кажись, собаки так хозяина своего видят. Сразу по телу такая радость разливается, что разом млеешь.

Так про людей-то. Те, что приехали, законов никаких не знали, молочка не ставили. Может, по молодости, а может, из-за этой ихней Советской власти. Власть эта, как я понял, всю ворожбу навроде как отменила. Но я-то – вот, не отмененный был. Потому ко всем этим Советам относился с недоверием. Хотя, когда Ирочка подросла, Мария Давыдовна ей сказки стала рассказывать про Ленина да про всякие их коммунизмы. Я-то что, сказки дюже люблю. И хоть эти не шибко понимал, но послушать завсегда был радый.

Те, что снизу, Ефросинья Игнатьевна и Иван Иванович, тоже наподобие сказок друг другу рассказывали и все ждали коммунизма, пуще Деда Мороза какого. Тоже в колхозе работали. За зверями всякими ухаживали. Это у них называлося «ветеринары». Ну а я кланяюсь всем, кто зверей привечает. Так что и с ними мы жили дружно да весело. Пока электричества толком не было, свечи я у них воровал. А то, понимаешь ли, засядут вечером за книжки, откуда ж тут детям взяться? Но что-то у них и без книжек дело не шибко шло. Я летом им даже травки всякие собирал да в чай подкладывал. Так мало-помалу у нас в доме еще один детенок завелся.

Потом приехала бригада инженеров. Поселились они во второй квартире снизу. Четверо мужиков в одной хате – это завсегда непорядок. Жалел я их. Ни еды нормальной, ни ухода, ни ласки. Но они таких мелочей, кажись, и не замечали. Не жрали толком, а глазищи все одно горели. Еще до рассвета на стройку свою укатывали. Тоже все про коммунизм твердили. Только я, значить, все больше и больше слушал и все меньше понимал. Как же это люди хотят, чтоб все общее-то было? Чтоб все поровну? Ну вот Дом, к примеру. Он только твой должен быть. А когда дом общий, то нет в таком доме порядку. Дому хозяин потребен. И как же это так всем одинаково причитается? Кто-то вон на печи лежит, а кто-то в поле горбатится, а опосля получай поровну? Мурня какая-то, ихний коммунизм, сразу я смекнул.

Ну а про последнюю квартиру вообще ничего сказать не могу. Ничего хорошего то бишь. Вселилась туда старуха злая. Не ведьма, конечно. Хотя я сначала шибко на нее так думал. Не знаю, почему такая она недобрая была. Может, жизнь чем обидела?

Лаялась, значить, со всеми ни за что ни про что. Да только присоветовал мне Домин не гнать ее, а оставить в наставление остальным. Чтоб видали, как ныть да жаловаться плохо, коли крыша над головой есть да пропитание. И чтоб, глядя на нее, ценить умели, что у каждого за душой имеется. Так я и поступил, хоть и не по сердцу мне было. И дажить когда она остальным житья не давала, я ей не мешал. А потом и вовсе перестал заходить к ней.

Время, как заведено, шло. Ирочка подрастала, а сына Фроси и Ивана отправили к бабушке в город. В квартире по соседству инженеры сменялись студентами, такими же худыми и неухоженными. А потом, значить, грянула война, и даже таких мужиков я вовсе видеть перестал. Несколько раз квартировали солдаты. Я их подкармливал чем мог, а потом они исчезали. Вроде живые были люди, а ходили, будто призраки с погоста. Ничего доброго я в их будущей судьбе не видал. Армия неупокойцев.

Степаныч часто приводил партизан. Те были поживее, но все равно что звери дикие. Среди них довольно было и недобрых людей, но такие по лесу долго не ходили. Съедал их леший. А некоторые всю войну с ним прошли и уж не смогли вернуться в семью. Перекинулись в лесовиков и разбрелись кто куда.

Земля-то большая, места для всех хватило.

Ивана тоже забрали. Он все говорил, что только коров лечить умеет, но оказалось, что разница там небольшая. Если хочешь помочь, все едино.

А я за него просил очень. Очень его ждал. И на четвертый год дождался. Вернулся наш Ваня. Вот радости тогда было! Еды неизвестно откудова достали. Мы с Революцией ягод да грибов приволокли. Все диву давались, откуда такое сокровище взялось.

Да тут не в еде дело было, хоть и голодали мы шибко. Светились они, прям как Кошка моя ненаглядная.

Помню, Мария забежала в дом, забыла, видать, что-то. Остановилась у окошка, прямо в луче света. Да так тихо-тихо проговорила: «Спасибо». Постояла еще с минуту, встрепенулась и дальше пошла. Только светить стала еще ярче прежнего. Вот я все же думаю, что не Ленину ихнему она это сказала, да и не коммунизму.

Ну а потом, казалось бы, живи да радуйся, но в Дом за Марией пришла беда. Донесли на нее на работе. Что, мол, не Давыдовна она, а вовсе и Давидовна. Я-то разницы совсем не понял, но почуял, что плохо дело.

И однажды ночью из города приехала черная машина, глазастая такая и блестящая. Я машин до того и не видал почти. А эта хоть и красивая с виду, но запах от нее плохой, да вороны позади летят.

Мария, кажись, уже давно машину ждала. От каждого шороха просыпалась. И тогда проснулась. Подошла к окну, замерла да стала оседать, будто по голове кто шибанул.

Вышли, значить, из машины трое и пошли к Дому. Глянул я на них и узнал тех чертей, что хату мою пожгли. Морды совсем не изменились, только одежду перекинули. Время их совсем не взяло.

Понял я, что надо что-то делать. Никак нельзя их в Дом пущать. Спасибо, Степаныч научил людей морочить. Те, конечно, и не люди были, потому так запросто не ушли. Но мы с Революцией расстарались: как начали ступеньки запутывать и светом мигать. Заморочили так, что показалось чертям, будто бы дома никого и нет. Насилу прогнали гадов. А под конец уж старуха со второго этажа вылезла. Сам я не понял, чего ей понадобилось. Да только крепко попало ей от чертей этих, и померла она на третий день. Хоть и не любил я ее, а все одно жалко. Своя ведь.

Потом мы с Революцией целую неделю отсыпались, силы восстанавливали. Я до того умаялся, что нечаянно капусту в доме попортил. Прокисла вся как есть. И Революция моя с того дня все хуже и хуже стала. Сначала не хотел я замечать, думал, пройдет, перемелется. Потом уж спохватился, да поздно было. Мы со Степанычем лечить начали, но все без толку. Захворала она сильно.

Как-то вечером пришла ко мне. Уж почти совсем не светилась. Потерлись мы носами, поздоровались, и сказала она так тихонечко: «Пойду я, Домммушка. Четыре на четыре уж, вышел мой срок. Проводи меня, любимый». И голову мне на колени сложила.

Спела она мне песню, да пошли мы в путь. Я только краем глаза отметил, что и Мария Ирочку куда-то собирает. Но беда меня забрала, ничего видеть не хотел, никого спасать не мог.

Пришли мы к Степанычу, а он уж поджидал нас. Чуял.

Долго мы с ней прощались. Душа у меня рвалась. А Революция мне все мурлыкала, пока истаивать не начала. Тогда уж они со Степанычем в чащу пошли. Проводил он ее как полагается. А она мне до последнего песню пела да меж стволов мерцала. Пока совсем не угасла.

Не помню, как Домой воротился. А там так пусто, будто не в Дом я пришел, а в поле какое. И молочко мое стоит. Нетронутое.

Очень я горевал. Тогда и первые трещины по стенам пошли. А мне все едино, не хотелось без Революции моей тепла да уюта.

Наутро Мария с Ирочкой в город поехали. Я, конечно, заметил, что с вещами, но лезть не стал. К тому ж Мария вернулась еще засветло. Правда, одна.

А еще через пару лун, так же ночью, снова прикатила машина та, черная. Мария как заслышала, поднялась сразу. Тихо так, спокойно. Оделась да сумку с вещами взяла. Эта сумка уж давно у дверей была приготовленная.

Худо мне было, а все равно вышел я к троице чертей. Да так и замер. Те самые они были, только сильные и злые. Видать, крови чьей-то напились. Попытался я их заморочить, да где уж там. Они в этот раз меня видели и так приложили, что аж искры из глаз посыпали. Поганые отродья.

Когда в сознание стал приходить, рассветало уже. В квартире было пусто, тихо. Да чисто так, будто никто и не жил там никогда.

Я тогда все так и оставил. Закрыл верхний этаж и мороку навел. Людям казалось, что и вовсе один этаж в Доме. На то все силы и ушли. Но я надеялся все же, что Ирочка вернется. А в соседской квартире все так злобой пропиталось и проросло, что никого туда пускать нельзя было.

Наворожил я, значить, а сам на чердак к голубям ушел, да и уснул там. Не хотел больше ничего видеть и никого беречь. Кого надо не сберег, так чего уж теперь. Худо мне было. Хуже, чем тогда, когда заживо горел. Из такого за раз не вытащишь, чай не пламя.

Так и маялся я в том огне, пока Ирочка не вернулась. Да не Ирочка уже, Ирина Владимировна. Сама выучилась и деток, значить, приехала учить в местной школе. Зашла она в Дом, посидела, поплакала и принялась порядки наводить. Ух и пыли было, до потолка. Все пауками да грязью поросло. Я-то совсем не приглядывал.

А перед сном, как закончила уборку, так молочка налила в мисочку и закрыла ее на кухне. Кошки она не привезла, не от кого было закрывать, но обычай уж был такой.

Я ради такого дела встал, уважил хозяйку. Горе – не горе, беда – не беда, а обычай надо блюсти. Обычай же он навроде договора. Покамест все выполняют, так все складно идет, а как кто перестанет, так все на глазах и рассыплется. Люди верить перестают, а домовики уж и не смотрят как надо.

Мне вот, к примеру, все эти очки да булавки даром не нужны. Надобно только, чтоб ко мне по имени обратились да вернуть попросили. А я что – поиграл-поиграл да отдаю. И молочко, чтоб оно пропало. Несварение у меня с него, а вот поди ж, надо уважить. Так что, будь добр, выпей угощение.

И стали мы с тех пор жить-поживать. Правда, добра особо не наживали. Зато внизу поселилась еще семья с детишками. А квартиру старухи я так и не открывал. Плохо там было, нечисто. Силенок почистить так и не хватало. Кошки у меня не было. Кошка – она, почитай, половина всей силы. Да и худо мне было все одно, ходил пришибленный, доходяга.

А зим двадцать пять тому назад случилася у Ирины любовь. Красивый сам из себя. Рукастый да головастый. Вот только нехороший он был, злой.

Пошел я тогда снова совета просить у Домина. Он столько лет людей стережет да оберегает, уж подскажет, как быть. Слыхал я, он из-за моря приплыл. Русалиха в него влюбилася, да от пиратского погрома спасла. Сдружился с трюмовиком и так, значить, приплыл к нам. Может, брешут, конечно, да только все наши чуют силу в нем и мудрость, веками нажитую.

Пришел я к нему поутру, сели мы у окошка да стали за его пацанятами приглядывать. У него был самый высокий Дом во всем поселке. Ажно три этажа! С таким окромя него никто б и не справился. Он, конечно, отмахивался, говорил, мол, и вы сдюжите. Что можно и на этаж повыше с домом управиться, но больше – ни-ни. В домах выше четырех этажей домовики не водятся. Помирают они в таких домах. Не под силу им столько жизни в хату вдохнуть и за всем досмотреть.

– Что ж мне делать, дядька Домин? – спрашивал я. – Может, мне ведьму какую привести? Пусть с него зло снимет.

– Зло не порча, оно внутри сидит. Такое, брат, не снимешь.

– Ну не дело это! Уже вторая в роду – и одна. Так и себя проклянет, и всех девочек до третьего колена.

Домин огладил бороду, задумался.

– Прогони его, Доммм. Я много всякого повидал. Уж лучше пусть одна будет. Еще не старуха, может, приткнется к ней кто.

– Эх, дядька, не одна она уж, – вздохнул я. Знал ведь уже.

Она еще не знала, а я уже чуял.

– Тем более, гони его взашей. Не плачься, воспитаешь. Третье поколение на твоем веку будет, а ты сделай все так ладно, будто бы не третье, а четвертое. Не води ты им ведьм. Лучше счастья в Дом приведи.

На том и распрощались.

Сказано – сделано. За неделю и след простыл от любви от этой. Убегла вся любовь в город, только пятки сверкали. А ровно через восемь месяцев у нас появилась Катенька. И только она начала ходить-говорить, так сразу запросила котеньку. Сердце тогда у меня снова заныло, и опять я на чердак ушел. Но когда мелочь-то эту принесли, не удержался, прибег в квартиру. Кот был рыжий с белым. Малой совсем. Они его Апельсином назвали. Одна шерсть да глазища. И морда наглая-наглая. Короче говоря, подружились мы с ним. Со Степанычем они, правда, лаялись. Да только потом уж я понял, что это у них заместо игры было. Хищники – они хищники и есть.

Так и жили: Ирина Владимировна, Катенька да Котенька. Вроде и хорошо, хотя иногда и плохо, конечно. По-разному жили. А я все одно как в киселе плавал. Никого к себе близко не допускал. И крыша потихоньку гнила, да трещины росли.

Почуял, что живой, только когда лес валить начали. Бежал тогда вместе с Росой к Степанычу, и такой меня страх одолел, что колени подламывались. Прибег к нему, запы́хался совсем. А он на пенечке сидит да на людей посматривает.

Мясцо мое в карман припрятал, а шоколадку развернул и говорит:

– Раньше вот, шишкой им по лбу, человеки как человеки были. – Закинул плитку в рот и давай жевать. – Быает, прииешь одного дуака деевом, осальные тада не лезут уше. Поиают: тута лес не трошь.

Повернулся на меня – а в глазах слезы стоят. Будто речка тиной поросла. Не знал я, что ему ответить. Но рождалась тогда во мне какая-то лютая сила. Еще не понимал я, что делать надобно, но уже знал, что обязательно прогоню людей из леса. Ни за себя, ни за Дом еще не боялся. Только за Степаныча тревожно было.

Воротилися из лесу и прямиком к Домину пошли. Просил, чтоб тот собрание созвал. Думал, что всем миром поможем лесовику. Уж он-то нас выручал – будь здоров.

Собрались, значить, на Ивана Купалу. В ту ночь всякий мог из Дому выйти, даже тот, кто без Кошки жил. Долго спорили да рядили, но так и не придумали, как людей прогнать. Немного у нас было хат, но каждый думал, что его самая крайняя. Всем было жаль лесовика, да только такой уж мы народ: пока наш Дом не трогают – сидим за печкой, следим, чтоб тесто не сбегло.

И такая меня злость взяла, что сказал я им в сердцах:

– Не домовики вы, а тараканы помойные. Вас тапкой, а вы и рады. Усами шевелите да жрете пуще прежнего.

Сказал и ушел. И с тех самых пор со мной не здоровались даже. Кто позлобливее, те голубей дохлых подкидывали, больных. Мне от того никакой напасти, так, только ради обиды. А обижаться-то мне было и некогда. Вспомнили мы со Степанычем партизанские времена и давай людям работу портить. Пара человек даже уехала. Тонкой, понимаешь, душевной организации попались люди. А нам что, мы и рады. Вот только на место тех двоих через неделю новые приехали, и все сызнова закрутилось.

А в конце лета перестали мне мышей да голубей таскать. И было из-за чего.

– Доброе утро, мамочка! – Катя вышла к завтраку, сонно потягиваясь. На ней была пижама с мишкой и какие-то еще девчачьи глупости.

– Катерина, переоденься, сколько раз я тебе говорила не выходить к столу в таком виде! – строго сказала Ирина Владимировна.

– Ну ма-а-ам, это же стол, а не театр. К тому же я не королева Англии. К чему этот этикет?

– Не надо мне разыгрывать партию деревенской простушки. – Ирина Владимировна шутливо пригрозила половником. – Собирайся скорее, а то на работу опоздаешь.

Завтракали в тишине. Катя быстро нацепила свою обычную одежду и собралась уходить, но в дверях замешкалась и вернулась.

– Мамуль, ты сама не своя, молчишь все утро. Что-то стряслось?

Ирина Владимировна вздохнула, присела на табурет. Старенький и хромой, но тщательно выкрашенный голубой краской.

– Калугиных сегодня сносят.

– Это тот домишко в конце улицы? Деревянный такой?

– Это, как ты выражаешься, не домишко, а двое пожилых людей.

– Но им же дали временное жилье, а через год там уже новый дом будет.

– Ах, Катюша, ничего им не дали. Все, что дадут, их деточки захапают. А родителей в дом престарелых сдадут.

– Да что ты такое говоришь? Кошмар какой! – возмущенно отозвалась Катя.

– Кошмар, – подтвердила Ирина Владимировна. – Хоть ты меня не сдашь в дом престарелых?

– Ну-у, не знаю, – протянула Катя. – Только если ты мне позволишь завтракать в пижаме.

Ирина Владимировна снова грозно взялась за половник, но Катя проворно шмыгнула в дверной проем. Обе смеялись. Одна – сбегая по лестнице, другая – хлопоча на кухне и наслаждаясь последними днями лета и отпуска.

А я так и врос в пол. Меня будто тот половник нагнал. Да не железный, а свинцовый, пудов двадцать будет.

Побежали мы с Кошкой, да поздно уж было. От дома одни щепки остались. Через час Домин прибег и остальные, кто выйти мог.

– Домир же без Кошки жил? – спросил кто-то из наших.

– Без Кошки, – ответил Домин да стянул с себя шапку.

Странно, наверное, это виделось людям. Будто все Кошки и Коты с округи пришли попрощаться с Домом. И долго так стояли, до самой ночи. Потом разошлись.

И с тех пор голубей мне уже не дарили. Зато приходили, извинялись. Кто с гостинцами, а кто просто за советом. Да только не знал я, как беде помочь. Шалости наши человекам шибко не мешали. Они как от комаров отмахивались да дальше шли в лес и по поселку.

Мы с домовиками, конечно, партизанили изо всех сил. А со Степанычем, значить, выбирали самых негодных и уводили в лес. Я до опушки провожал, а дальше он сам морочил. Не знаю, что с ними делал. Мы о том не говорили. Может, выводил с другой стороны леса, а, может, еще чего. Но я теперь такой стал, что и сам бы за свой Дом никого не пожалел. Уже не тот малец, хватит уж, насиделся по чердакам.

Много мы дел успели натворить, но к зиме, все одно, еще три дома снесли. Все рядом с тем, самым первым, где Домир жил. Но тут уж мы наготове были. Всех домовиков Степаныч лесом увел в соседнее село. Сказал, что там есть Дома без домовых. Аккурат три штуки.

А потом привезли его. Кран. И был он выше всех Домов и деревьев в округе. Шуму-то было среди людей! Очень уж они этот кран ждали, чуть не молились на него. Первые две ночи даже сторожили его. А потом уж забросили. А я – нет. Заходил сначала к Ефросинье с Иваном. Старенькие они стали, но еще вполне боевые. Детей у них так больше и не случилось. Зато и хвори всякие обошли стороной. Но я кажный раз захаживал и морочил, чтоб думали, будто болячки их всякие одолевают. Они тогда сынку звонили, жаловались. А я дальше шел, к крану.

Сидели мы с Росой и смотрели на это чудище. Красивый и здоровый, зараза. Уважал я его. Да вот только как победить – не знал.

А Степаныч в то время все в чащу уходил. Искал там кого-то, кто может нефть попортить. Но пока таких не находилось.

Как-то вечером, как заведено, играли мы в гляделки с краном. Высокий он был да мощный. Будто дуб.

– Будто дуб, – задумчиво повторил я.

И тут как припустил к лесу! Чуть конфеты все не порастерял. Насилу нашел там Степаныча. Он как раз бельчат лазать учил.

– Бельчиха померла, так, ядрена шишка, теперь я у них навроде мамки, – сказал он, слезая с дерева. – А ты что хотел-то?

– На-ка вот конфеток и давай рассказывай, как ты тогда деревья на людей валил?

– Да как-как, плюешь, значить, на одну ладошку, потом, значить, на вторую, а потом ка-а-ак…

– Степаныч, пень ты трухлявый, а ну говори! – рассерчал я.

Облокотился он на сосну и, малость подумав, сказал:

– Плохое это дело, деревья валить. Но если уж припекло, то тут надо все по обычаю заделать. Поклонись ему, значить, сначала.

Вернулся я по своим следам. Не из надобности, просто лесная наука, она никогда из головы не выходит.

Поклонился.

– Здравствуй, Кран, – поздоровался я, как принято. – Ты прости, что жизнь твою пришел изломать. Но это не за-ради шалости, а только по особой надобности. Воля моя такова: пади передо мной.

Кран будто вздрогнул, рябь пошла, как от каменюки на реке. Да птахи слетели с железных перекладин. Сердце мое забухало, так быстро, точно у тех птах. Только на том все и закончилось. Уселся я в снег и чуть не заплакал от обиды.

– Надо бы всем вместе, – сказала Роса. – Когда все вместе, тогда и ворожить проще.

– Ты ж моя умница, – просиял я. – Что б я без тебя делал! Бежим, созовем всех наших.

Ну вот, пока мы по поселку бегали, тот человек в кран-то и залез. И чего ему только дома не сиделось? Видать, тоже что-то почуял. Сам смерти искал.

Собрались мы все вместе. Только пятеро не смогли из Домов выйти. Пришли, значить, к крану, поклонились.

Ну а дальше хором завели:

– Здравствуй, Кран, – поздоровались, как и полагается. – Ты прости, что жизнь твою пришли изломать. Но это не за-ради шалости, а только по особой надобности. Воля наша такова: пади перед нами.

Снова задрожал он да рябью пошел. Но на этот раз наклонился маленько, будто послушать хотел, чего мы там пищим внизу.

Тут уж Домин не сплоховал, начал домовые чары ворожить. Мы-то тоже кой-чего можем. Потом и все присоединились к его ворожбе.

Тогда начал железный наш враг клониться еще больше.

А потом мы уронили кран. Вовсе уронили, ну как есть! Падал он медленно и величаво. Кренился, будто большой раненый зверь. С рыком да предсмертным скрежетом заваливаясь вперед и немного набок.

Вокруг было тихо-тихо. Так тихо, как бывает только зимой под вечер в небольшом поселке.

А мы, значить, стояли на краю опушки и завороженно глядели на эту маленькую, но шибко важную для нас победу.

«Не будет здесь стройки, – подумалось. – Пока живой я, не будет». И почуял, что с некоторых пор мои мысли и слова и впрямь весомы. Такая тогда меня сила да радость наполнила. До самого краешка: двинешься – выплеснется. Ну точно в прорубь ухнул. Хотелось дышать поглубже, плясать и прыгать от счастья. Ну это и понятно, любой нечисти жертвоприношения что вино: будоражат кровь и, пускай на миг какой, но делают могучим, словно бог взаправдашний. А человеческие жертвоприношения – они-то во сто крат сильнее.

Выходит, крановщик-то помер. Да и те, которых леший в лесу заморочил, вряд ли вернутся. Жаль, конечно, ну да Степаныч существо хищное, ему тоже питаться надобно. И пусть люди думают, что места тут гиблые. Значить, больше не сунутся.

– Все, расходимся, – прервал мои мысли Домин. Он был среди нас самый древний и навроде как заместо старосты.

– Ты это, выручил нас всех. Кланяюсь тебе, – сказал он чуть слышно и положил мне руку на плечо. Я от того малость в снег ушел. – А за человека не горюй. Это все на доброе дело, – огладил бороду, глянул на меня так пристально-пристально своими глазами-подсолнухами (и как только не выцвели за столько лет), да и пошел, оставляя кошачьи следы на пушистом снегу. Видать было, что хотел что-то прибавить, но не сложилось. Ну да еще успеется.

А остальные наши и правда безмолвно кланялись мне и вместе с Котами тоже уходили восвояси.

Так помаленьку стемнело, и мы с Росой остались совсем одни. Видели, как вышел Дух того человека, ну что на кране-то сидел. Он не злой был, побродил немного и начал истаивать. Никто за ним не пришел. Значит, уже не впервой уходит, путь знает. Да и не цеплялся он совсем. По всему видать было, что притомился жить и ни за что тут уже не держится.

– Вот и зима, – сказала Роса. Кошки, они всегда зрят в корень и попусту не болтают.

– Зима, – подтвердил я.

А еще до конца весны ту дыру, с нефтью-то, признали негодной. Не знаю, уж какое колдовство Степаныч в чаще разыскал, но стали мы москвичам совсем без надобности.

Зато с города приехал внук Ефросиньи и Вани. С женой он там развелся. И вот, значить, вернулся за бабушкой-дедушкой ухаживать. А то что-то они стали на здоровье больно часто жаловаться. Отец ему все говорил съездить, да жена-ведьма не пускала.

Жена и впрямь была ведьма. Я-то их теперь за версту чую. Ну да ничего, я стариков быстро вылечу. Не болели ж они ничем. Зато Максим с нашей Катериной уже познакомился. А мы с Росой уж и квартиру на втором этаже расколдовали.

– Катюш, ты не видела мои очки? – спросил Макс. – Уже час ищу.

– У домового спроси. Скажи: «Домовой-домовой, поиграл и отдай». Меня так мама учила. А ее – бабушка. Верное средство.

– Слышь вон, домовая башка, кличут тебя, – сказал Степаныч.

Впервые он у нас с Росой гостил. Я теперь такой могучий стал, что смог его из лесу вывести да в дом запустить. Ух и налопался он конфет да сахару!

– А-а, пусть зовут, не брал я ихних очков. Сам же их в холодильник-то сунул. Занятой, понимаешь ли, человек, историк-краевед называется. Все носится с проектом восстановления Дома того, ну где Домир жил. Говорит, мол, шибко он культурно ценный был, Дом-то этот.

– Деревенский ты пень, шишку те под мышку. Лихо ты тут все устроил. Не думал, что с тебя когда толк выйдет.

– Ты сахарком-то не подавись, сучок старый, – засмеялся я. Сладко мне было, что уж там. И во рту сладко, и на душе.

Так мы и сидели до самого вечера. Вспоминали, как по лесу бродили да озорничали, все байки травили. И Кошка нам песни пела. А про то, кто нефть попортил, Степаныч так и не рассказал. Отбрехался, что в чаще всякие существа бродят, и об некоторых лучше вовсе не знать.

Допили, значить, чай и пошли обратно в лес. Шли и шатались пьяные с чаю да с шоколаду. Так и вились две дорожки следов: волчьи и кошачьи.

А за нами цельный ворох белок.

– Они за тобой теперь так всегда таскаться-то будут?

– Эти-то? Да-а, эти будут. – Степаныч улыбнулся в усы и гордо ответил: – Мамка я их.

Хорошая нынче весна выдалась. Кажись, и год хороший будет.

Уж я-то позабочусь.

Изя знал, что на свете существует множество сложных профессий. Например, шахтер. Или кондитер: Изя все представлял, как вокруг него рядами стоят торты и пирожные, а он ничего из этого съесть не может. Потому что работает. Потому что не справедливо. Еще кто-то говорил про кондуктора в трамвае – в чем именно там была вся соль, Изя не помнил, но точно где-то это слышал.

Но вот что-что, а Изя никогда не подозревал, что работать домовым окажется так сложно. Он и начал совсем недавно, а как будто бы пару веков провел с этой семьей. Все причины для ссор уже наизусть выучил и, если что, мог бы выполнять роль суфлера в этом театре абсурда.

– Да как ты мог?!.. – кричала Настя, срывая голос.

А Изя шепотом:

– Посмотри, что наделал!

– Посмотри, что наделал! – раздавался вопль.

– Да ты бы хоть раз подумала больше пяти секунд, прежде чем орать! – все так же шепотом говорил Изя за Диму.

– Да ты бы хоть раз!..

Как-то получился конфуз – Дима вдруг решил промолчать, хотя по сценарию дальше шла реплика. Изя к таким изменениям был не готов, поэтому в напряженной тишине неожиданно раздался его издевательский шепот из-под дивана:

– Это точно последний раз!

После этого тишина из напряженной превратилась в испуганную. Испугались все, Изя тоже. Пришлось аккуратно постучать по стеночке и исчезнуть. Наверняка именно после того случая Настя с Димой и начали что-то подозревать.

Навести порядок в этом доме не представлялось возможным: иногда Изе казалось, что Настю с Димой вместе держит исключительно ненависть друг к другу. Поэтому Изя чах и грустил; совсем перестал следить за своей бородой и три раза пересмотрел по телевизору какую-то мыльную оперу вместе с Настей. Плакали они каждый раз тоже вместе. Ровно до тех пор, пока Изя своими громкими всхлипами не довел девушку до истерики.

В общем и целом, домовой из Изи получался не очень хороший. Мать всегда говорила: «работать надо тихо и аккуратно», а как в такой обстановке работать тихо и аккуратно? Тем более был еще и Батон, толстый рыжий кот, и с Батоном у Изи была война. Но, кажется, война была только у Изи, потому что Батон к домовому испытывал исключительно теплые чувства: носился за Изей по всей квартире и лапами пытался зацепиться за его бороду. Изя убегал, мужественно стараясь не кричать, но удавалось не всегда, и тогда Настя с Димой тревожно переглядывались, не понимая, откуда исходят звуки.

Перемирие наступало ближе к обеду: Батон садился рядом с Изей и глядел на него таким взглядом, будто отлично понимал всю его тяжелую судьбу, целиком и полностью разделял страдания домового. В такие минуты Изя чувствовал в нем родственную душу, ему хотелось обнять кота, зарыться лицом в рыжую шерсть, насквозь пропахшую «Вискасом», и горько заплакать.

– Знаешь, – обычно говорил Дима, глядя на Батона, – это немного жутко, когда он вот так вот пялится вникуда.

Пару раз кот приносил Изе оладушки, которые крал со стола. Батон такого не ел, а Изе как раз. И даже в один день раздобыл для домового кусок засушенной рыбы. Где он ее взял, Изя спрашивать не стал. Побоялся. Есть – тоже, но кота поблагодарил.

Если уж честно, жизнь хоть и была тоскливой, но все же сносной. Настя и Дима ругались, Изя бегал от кота, гремел посудой и иногда брался стучать по батареям – то есть делал вполне подходящие домовому дела.

Но как-то в одно зимнее утро Изя понял, что все идет под откос: он подслушал (совершенно случайно) телефонный разговор.

– …Конечно, ерунда, но мне кажется, – говорила Настя, – что тут что-то неладно. Неуютно здесь.

Изя опешил.

– Как будто бы кто-то кроме нас… Да я не про Батона!

«Неуютно» – это было сродни смертельной обиде. Раньше за такое стрелялись, но у Изи не имелось при себе пистолета, да и ростом домовой не вышел.

В том фильме, который они с Настей пересмотрели три раза, это бы назвали «началом конца». Сама Настя сказала бы: «ужас», а Дима выразился бы более нецензурно – Изя его в такие моменты не очень понимал.

Но сейчас был абсолютно солидарен.

В воскресенье ужасно обиженный и расстроенный Изя, как положено, предупредил Настю с Димой о приходе гостей – скинул с кухонного стола пару ложек.

– Батон! – тут же заорал из другой комнаты Дима. – Что ты там делаешь, зараза пушистая?!

Батон поднял взгляд на Изю, сидящего на столе. Вряд ли кот понял, что его только что подставили, но подозрения явно имели место быть.

Через час, как полагалось, пришли гости. Гостя звали Саша, и она Изе не нравилась – была сильно шумной и волосы красила в зеленый, становясь похожей на кикимору. А кикимор Изя боялся. Еще, кажется, Саша не ровно дышала к Диме. Настя это чувствовала, и после визитов Саши ссоры в доме учащались. Изя сначала терпел, но в этот день настроение было поганым. К тому же, пока ели пирожные, Саша как бы невзначай обронила:

– Про домового слышали?.. Говорят, из-за него такое бывает. Шумы всякие, крики. Прям как у вас, я читала.

«Заговор», – понял Изя и с трудом удержался, чтобы не вцепиться Саше в ногу.

Действовать нужно было изящнее. Изя хотел было посоветоваться с Батоном, но тот ел кусок крема с пирожного, и ему было некогда.

Изе вот пирожных никто не давал.

На душе стало особенно гадко.

Изя ушел в спальню. Забрался на тумбочку рядом с кроватью, поднапрягся и скинул на пол небольшой светильник, и все сразу же сбежались на грохот. Кроме Батона – он остался доедать торт.

Не то чтобы Изе стало легче, но и так тоже сойдет.

Настя приложила руки к щекам.

– Никого ведь не было, – в ужасе произнесла она.

– Батон? – предположил Дима, но голос его звучал не очень уверенно.

– С нами был. Я видела.

– Домовой, – тоном профессионала произнесла Саша, поднимая светильник. – Точно домовой.

«Чтобы ты провалилась!» – хотел было крикнуть Изя, но только обиженно засопел.

Дело ясное – от Саши нужно избавляться. Слишком много знает.

Так тоже говорили в фильме – Изя запомнил. Как будто бы точно знал, что когда-нибудь пригодится.

– Что за ерунда, – фыркнул Дима, уходя из спальни, – домовой!

Настя с Сашей остались вдвоем, не считая Изи. Девушки молчали, домовой раздраженно пытался распутать свою бороду.

– Почему он только пакостит? – наконец шепотом спросила Настя у Саши.

– Потому что он домовой, – доверительно сообщила та. – А домовые – они такие.

Изя чуть с тумбочки не упал, услышав эту ерунду. Посмотрел на Настю, ожидая увидеть в ее глазах праведный гнев.

Не увидел.

И понял, что сейчас разревется от несправедливости.

Когда начали стелить на диване, Изя легко сложил два и два: Саша остается на ночь. И у него тут же появился план. Простой и изящный, как отбойный молоток. В самый раз. Нужно было делать то, что полагается всем домовым: душить. Как учили. Изя, правда, никогда таким не занимался, но рассчитывал, что его несомненный профессионализм поможет.

Начиналось все хорошо. Изя выбрал идеальное время, где-то ближе к двум часам ночи, когда все улеглись спать. Он совершенно точно убедился, что Саша уснула, и договорился с Батоном, что тот не будет мешать. Коту, правда, было не до этого – где-то в полвторого ночи он обнаружил под шкафом в спальне пакет и теперь проводил операцию по его извлечению. Шуршал целлофаном и громко пыхтел; Дима уже пару раз бросил в кота подушкой. Потом лишние подушки кончились, а вставать не хотелось, поэтому Батон со спокойной душой продолжил шуршать пакетом.

Изя залез на диван. Поглядел на Сашу. Собрался с мыслями. Сейчас нужно было колдовать – у Изи это хорошо получалось. Обездвижить Сашу, чтоб не кричала. Люди такое называют сонным параличом.

Легко. На раз-два.

Изя глубоко вздохнул и…

– Батон! – раздался вопль из спальни, и кот вылетел в гостиную, громко тормозя когтями о паркет. – Достал уже!

Изя испуганно вздрогнул и, не удержавшись, рухнул Саше на грудь. Домовой хоть и был маленьким, но весил немало, и девушка тут же открыла глаза.

Посмотрела на Изю. Изя посмотрел на Сашу.

Она закричала, пытаясь скинуть с себя домового, тот заорал в ответ – теперь они кричали вдвоем, в унисон. Изя схватился за Сашу, неудачно вцепившись ей в шею, и напугал девушку еще больше.

– Отпусти меня! – прохрипела Саша, в ужасе глядя на Изю.

– А! – взвизгнул тот. – Да черт тебя побери!

И скатился с Саши вниз, под диван. Затаился, боясь даже дышать. Было не очень понятно, кто больше напугался – он или Саша.

На вопли тут же прибежал Батон со своим пакетом, включился свет в спальне, и через пару секунд Настя с Димой уже стояли рядом, а бледная и напуганная Саша пыталась объяснить, что произошло.

– Д-д-домовой, – стуча зубами, повторяла она, – эт-то был домовой.

Батон заглянул под диван, где приходил в себя Изя.

– Все в порядке, – послышался голос Насти, – никакого домового.

А Изю никто не успокаивал. Он, одинокий и никому не нужный, сидел в пыли под диваном и старался не чихнуть. Даже у Батона есть пакет, а у Изи – совсем ничего.

– Маленький, – немного позже сказала Саша, – тяжелый.

С бородой. Лицо старое. Жуть, как вспомню…

– Нормальное лицо, – не выдержав, тихонько пробурчал себе под нос Изя. – На себя посмотри, чучело.

Батон лапой попытался достать его из-под дивана, но не достал. Попробовал еще раз.

– Что у тебя там? – спросила Настя у кота, и тот сунул сразу две лапы к Изе.

Вряд ли это был жест поддержки. Скорей, Батону надоел его пакет.

Изя перебрался подальше в угол.

Его здесь никто не любит. И никогда не полюбит. Так и будет он, бедолага, слушать чужую ругань и убегать от кота. Смотреть с Настей фильм в четвертый раз и стараться не шуметь.

И никаких пирожных.

В этом доме даже к коту относятся лучше, чем к домовому!

Изя всхлипнул и, не выдержав, тихонько заплакал от жалости к себе.

– Смотри, – сказала Настя, ткнув пальцем в строчки на экране ноутбука. – Тут написано, что домовым не нравится, когда в доме ссоры.

Дима наклонился к экрану и быстро проглядел статью.

– У Саши просто был сонный паралич. Никаких домовых.

– Но Саша сказала…

– Мало ли что она говорит, – отрезал Дима. – Почему ты вообще веришь в такую чушь?

Настя обиженно поджала губы.

– Не только домовым не нравится, когда в доме ссоры, – проговорила она себе под нос.

– Ну что за глупость, Насть? – устало спросил Дима. – Ерунда это все.

– Ссоры – ерунда? – уточнила она. – Или домовой?

– Домовой ерунда.

Настя отвернулась обратно к экрану. Бездумно пролистала статью до самого конца и вновь вернулась к началу.

– Тут написано, что они любят печенье, – сказала Настя, – и конфеты. И пряники.

– Все любят конфеты и пряники.

Настя опять обернулась к Диме. Этот ее взгляд он знал хорошо – надежда на дурацкое чудо. По мнению Димы, верить в чудо было ужасно бессмысленно, а Настя вообще верила во все подряд. Его это с самого начала раздражало.

«Я собираюсь заниматься этой фигней, – так и кричал этот ее взгляд. – Буду кормить домового, а тебе придется с этим смириться!»

Кормить домового. Как до этого вообще можно было дойти? – Давай купим ему еды?

– Тебе хочется тратить деньги на это? – немного более раздражительно, чем стоило, бросил Дима.

– Но… – начала было Настя.

– Настя, – перебил Дима, – прекращай этим заниматься.

Верить в такую чепуху просто глупо.

– Хочу и занимаюсь! – тут же вскинулась она. – Мне этого хочется, в чем проблема?

Дима недовольно передернул плечами.

– Да ни в чем. Тратишь время на эту…

– Мне перечислить, на что ты тратишь время? – огрызнулась Настя и уронила голову на руки.

– При чем тут это?

– При том, – буркнула она, явно погрустнев.

Дима хотел было ответить, но посмотрел на Настю, на экран ноутбука, потом опять на Настю – и только тяжело вздохнул.

Раньше он так не злился.

Дима не был уверен, когда все это началось – просто началось и все. Может, так всегда и происходит: со временем человек рядом с тобой становится будто бы твоей частью. И ты все думаешь, что он – это уже почти ты. Рассчитываешь, что он все поймет и без слов. И что нравится ему то же, что и тебе, и думает он так же.

А на самом деле это просто человек, и он может думать что угодно: мысли у него свои собственные. Не твои. И чувства тоже. И, может, вера в домовых.

А без слов понять что-либо вообще бывает трудно.

В конце концов, Настя на людей не кидается, банки не грабит. Верит себе спокойно в чудо – что-что, а вера в чудо раздражать никак не должна.

Дима в очередной раз вздохнул. Посмотрел на грустную Настю и вышел из комнаты.

Никогда настолько глупо Дима себя еще не чувствовал. Пока покупал эти дурацкие пряники, в голове все крутилось и крутилось, что он собрался кормить домового. На всякий случай взял еще пакетик кошачьего корма для Батона: по его мнению, это немного снижало градус абсурда. Но лишь совсем немного.

Когда кассирша пробивала товар, Диме все казалось, что она вот-вот поднимет на него голову и укоризненно скажет:

– В домовых, значит, верите. Ай-яй-яй, такой молодой, а уже крыша едет.

Но кассирша, конечно, ничего такого не сказала, и Дима вернулся домой с пакетом пряников и полной уверенностью в том, что теперь его официально можно вычеркивать из списка здравомыслящих людей.

– Что это? – несчастным голосом спросила Настя, когда Дима положил перед ней пакет с пряниками.

– Пряники, – пояснил Дима.

Немного поборолся с собой и сквозь зубы выдавил:

– Для твоего домового.

Настя подняла на него неверящий взгляд.

– Для кого? – почти что с восторгом переспросила она.

Дима закатил глаза. Настя, кажется, издевалась.

– Для домового, – выжал он из себя и буквально услышал, как скрипит под натиском абсурда его рационализм.

Настя смотрела на Диму еще пару секунд, а потом бросилась обниматься.

– Надо еще написать ему что-нибудь, – прошептала она Диме в ухо. – Чтобы не обижался.

Дима тяжело вздохнул.

– Если домовой настолько умный, что умеет читать, вряд ли бы он стал жить с нами.

Настя рассмеялась.

Ничего, конечно, в мгновенье ока не станет хорошо. Они не перестанут ссориться по щелчку пальцев, и никакая нечисть тут, наверное, не поможет. Но в конце концов Дима не просто купил пряники – он купил их для Настиного домового. А значит, не все еще потеряно.

Изя вышел из-под дивана к вечеру следующего дня. Весь в пыли, грустный и заплаканный. Раздавленный собственной ненужностью. К тому же Батон умудрился просунуть когтистую лапу с другой стороны дивана, зацепился за бороду Изи и выдрал целый клок. Ужасно больно. И обидно.

Дурацкий кот, дурацкая жизнь.

Настя и Дима куда-то ушли – куда, Изя не вникал. Он без всякого интереса обошел квартиру. Постучал по батареям, сердито пнул миску Батона. Поглядел на холодильник. На нем висели забавные магнитики в виде букв, и Изя подумывал, как бы собрать из них фразу «Идите к черту».

Он залез на кухонную тумбу рядом с холодильником, потянулся к магнитикам. Слово «Идите» получилось отлично, а вот буква «к» оказалась слишком далеко, и Изя с воплем навернулся на пол. Ругаясь, поднялся и только в этот момент заметил, что рядом стояла какая-то посуда.

Изя удивленно поглядел на нее, пытаясь вспомнить, в какой момент Настя с Димой дошли до того, что перестали есть со стола, а потом подошел ближе и увидел, что это не просто посуда, а блюдце с настоящими пряниками. Еще рядом была миска из-под молока, но все молоко, судя по всему, уже успел вылакать Батон.

Изя пригляделся. На листке бумаги было написано Настиным почерком: «Самому лучшему в мире домовому».

Пришел Батон. Поглядел на Изю. В глазах у кота никакого сожаления по поводу выпитого молока не было, но Изя на него совсем не обижался.

Он только растроганно всхлипнул, глядя на Батона, и опять разревелся.

На этот раз от счастья.

Когда пришло время идти Катюшке в девятый класс, все ее родные, которые девчонку растили и холили, убрались под земляное одеялко. Как такое случилось, у судьбы спрашивать нужно. Но только она еще ни одному вопрошающему не ответила. А люди говорили разное. Дескать, настал конец ведьминскому роду. Катюшка ведь проста и для людей открыта, ничего в ней особенного нет и, даст Бог, не будет.

Опека хотела забрать девочку и отправить в детдом, но учителя отстояли. Мол, она самостоятельная, сызмальства при огороде; в сарае полно птицы, а молоком соседки напоят, они же и присмотрят, коли что. Не оборонить бы Катюшку от чиновников, которые считали, что в казенном месте ей будет лучше, чем в родном доме, но директор школы, бывший одноклассник ее матери, сам поручился за сохранность жизни и успешное обучение девочки. Зачем ему было брать на себя такую докуку, неизвестно. Но вот взял – и Катюшка закончила девятилетку.

В аттестате – круглые пятерки. В огороде чего только нет, а все, что есть – хоть на выставку. В доме сияют окна, ворота покрашены, в заборе не шатается ни одна дощечка.

А сама Катюшка хороша, как цветок лазоревый. Не было бы отбою от женихов, если б не ее строгость к себе: на дискотеку не ходила, с классом в город на экскурсию не ездила. Не говоря уж о том, чтобы праздно шастать по поселку или прохлаждаться, сидя на лавках возле клуба. Все дома книжки читала, чтобы по осени в городское медучилище поступить; за птицей ходила, на огороде спину гнула.

Подружки-одноклассницы звали с собой, а она только отмахивалась да отворачивалась. Ребята под окном на гитаре бренчали – Катюшка носа не высовывала.

Понятно, и девкам, и парням стало обидно, что гордячка с ними водиться не захотела. Вот и решили однажды над Катюшкой поглумиться.

Утром к ней в калитку постучалась Ритка Мамедова, дебелая и разбитная молодка. Она давно закончила школу, только не пожелала учиться дальше. Осталась в районе на почте работать, хотя толку от нее было мало.

– Катька! Золотарева! – крикнула она громко, чтобы поднять засоню, если Катюшка вдруг еще сны видит.

Но Катюшка просыпалась с птицами. Вышла на крыльцо причесанная, в фартуке и с мучным пятном на щеке.

– Езжай в район, Катька! – продолжила блажить Ритка. – Там заказное письмо на твое имя.

– От кого же, Рита? – удивилась Катюшка. – Может, из училища? Так я на той неделе там была, мне про письмо ничего не говорили.

– От бабки твоей письмо, Золотаревой Клавдии Петровны, – сообщила Ритка и покраснела, но как-то странно, полосами: лоб белый, нос красный, подбородок тоже бледный.

– Риточка, так бабушка моя… она же год назад умерла… – растерялась Катюшка.

– Ничего не знаю! – рявкнула Ритка. – Не мое дело: хочешь – иди да получи, не хочешь – не иди.

И вся стала багрового цвета, будто ее черти в котле, как рака, варили.

Катюшке, наивной душе, было невдомек, что злодейка, у которой в сумке звякнула о банку консервов дареная бутылка водки, ее обманула. Бросила стряпню и понеслась в район. На своих двоих, потому что автобус еще неделю назад сломался.

А в ее калитку зашла «святая троица». Так звали братьев Святовых, злостных хулиганов и всеми проклинаемых мерзавцев. Старший, Андрюха, лет пять назад не смог даже девять классов закончить, оказался негодным и для армии, пьянствовал на родительские пенсии и случайные заработки; средний, Колян, в одном классе с Катюшкой учился, а младший, Витек, лишь во второй перешел. Несмотря на разницу в возрасте, троица вместе потребляла спиртное и курила, разоряла сады и огороды, гадила всем подряд: от старушек-дачниц до понаехавшей на каникулы молодежи.

Андрюха смело подошел к дворняге и посадил ее на цепь. Добродушный и ленивый пес не запротестовал. Потом Андрюха открыл сарай, откуда, размахивая крыльями и истошно кудахча, повалили полугодовые цыплята. Некоторые из них сразу оказались в мешке, который принес с собой старший из святой троицы. Колян так быстро и ловко взобрался на крышу, что ему позавидовали бы обезьяны. Там он открутил антенну, опять же не без ловкости рук, которая вызывала восхищение. А Витек рыбкой нырнул в небольшую форточку.

Вся операция заняла не больше пяти минут.

Андрюха постучал костяшками пальцев в окно – мол, уходим. Но младший не появился и не ответил. Андрюха поначалу не обеспокоился, лишь вполголоса выругался. Он приник к стеклу, которое блистало чистотой, всмотрелся в комнату через пенную вязь кружевной занавески. А через миг заорал:

– Колька! Брось железо, иди сюда!..

Сам вытащил из кармана странные проволочки, перегнул их и ловко отомкнул дверной замок.

Видимо, Андрюха кому-то из кино подражал, а может, по жизни навидался таких телодвижений. Сначала прижался спиной к косяку; на цыпочках, что твоя балерина, двинулся дальше; покачиваясь и пригнувшись, перебежками преодолел сени и вошел в комнату.

Колян ворвался в избу и гаркнул:

– Ну вы чо, а?

Эти слова означали и вопрос «почему тормозите?», и намек на опасность задержания, ведь дом стоял на главной улице поселка, и Коляново негодование на нерасторопность братьев.

Ему навстречу вышел бледный Андрюха и задал глупейший вопрос:

– Во дворе Витька не видал?

– Ты чо, а? – спросил Колян. Этот вопрос одновременно был и ответом, и сомнением в способностях и уме старшего: меньшой на их глазах влез в форточку.

Андрюха хотел было снова вернуться в комнаты, но из них выплыл надувной шар. Что такое воздушный шарик для видавших виды ребят, которые и от ментов не раз уходили, и от разъяренных хозяев, и в разборках уцелели? Однако Андрюха поперхнулся собственным криком, а Колян стал давиться своим же языком.

Ибо у этого шара отсутствовала веревочка, зато был лязгавший громадными зубами рот. А еще из узких, как семечки, раскосых глаз лился багровый свет. По бокам шара крутились в разные стороны лопухообразные уши, набитые курчавой черной шерстью. Ну и звуки из хищной пасти раздавались соответствующие хорошему аппетиту:

– Ам-м-м! Ам-ам!

Андрея и Коляна словно вымело из дома, пошвыряло по крыльцу и выкатило к воротам.

Ребята глянули друг на друга, хотели было уходить, но вспомнили про Витька. Как появиться дома без младшего? Да и любили они мальца, несмотря на свою отмороженность.

– Я впереди пойду, а ты меня прикрывай, – скомандовал шепотом Андрюха.

Но в его голосе была слышна паника, сам старшой обильно вспотел от страха, и рука, сжимавшая нож, дрожала. Зато заросшая трехдневной щетиной рожа полыхала огнем: какой же он гроза поселка, если его только что в пыли вываляли?

– Ты чо, а? – дрожавшим голосом отозвался Колян. Его вопрос имел смысл: какие планы на ближайшее время?

– В дом! – уточнил приказ Андрюха, и братики двинулись к крыльцу.

Никто не увидел позора святой троицы: ни вороны, пролетавшие над поселком с брюзгливым карканьем, ни заснувший на привязи пес, ни цыплята, которым посчастливилось избежать мешка. Но самим-то ребятам как забыть: вот они входят в дом, минуют сени с ларями, вениками и здоровенной вешалкой во всю стену. Пробираются в коридор, расходятся – Андрюха в комнату, Колян на кухню, зовут брата.

И тут чертова вешалка, оббивая углы и разрывая обои, срывается с места. И начинает бодать проникших в жилье под зад! И ничего этой вешалке не делается от ударов кулаками, подвернувшимся стулом и даже ножом. Изворачивается, зараза, и снова начинает в копчик долбить. Больно!

А потом, когда братья уселись на побитые места у стены, вешалка забаррикадировала выход. И вообще, стоило лишь сделать движение, подлая деревяшка начинала нехорошо подпрыгивать.

Вот уже яркое солнце заглянуло в дом, поползли по полу резные тени от занавесок, а проклятая вешалка, злобно поскрипывая, и не собиралась убираться от двери.

– Чо это она, а? – жалобно спросил Колян, и столько обиды на несправедливый наезд было в его голосе, что Андрюха вскочил. Пропадать так пропадать, а брата в обиду не даст. Кроме того, жутко хотелось по-маленькому.

Вешалка, видно, поняла решимость старшого и, сделав пару пустых выпадов в сторону братьев, со стуком по стенам понеслась на место.

Братья дернулись за ней, причем Колян так и не успел подняться, двигаясь на побитом заду и отталкиваясь ногами.

Вошла Катюшка, держа за руку Витька. Малой был доволен, умыт, причесан, в руке держал большой моток сахарной ваты, которая продавалась только в районе.

– Где шлялся? – завопил Андрюха.

– Ты чо это, а? – Колян посетовал на младшего, из-за которого пришлось беспокоиться.

– Ой, ребята, тут путаница приключилась. Витя мне был послан «личным сообщением», когда я в районе была. Я потом все объясню, – сказала Катюшка.

– Кем это послан?! – вызверился Андрюха, который ча стенько был для младших и за отца, и за мать. Родители были заняты от зари до зари: мать работала, а отец пил горькую.

– Я же сказала, что все объясню, – ответила Катюшка. – У меня кое-кто живет. Вот он и отправил. А вы-то какими судьбами в моем доме очутились?

Андрюха открыл рот, чтобы дальше возмущаться, но тут произошло нечто странное. Со старенького телевизора упала кружевная накидка, его экран вспыхнул и пошел зигзагами. Раздался противный голос:

– Обокрасть тебя захотели!

– Это правда? – спросила Катюшка малого.

– Да! – честно ответил Витек. – Я должен был деньги отыскать, Андрюха – цыпов в мешок покласть, а Колян – антенну свинтить. Нашу-то папка пропил.

– Не покласть, а положить… – растерянно сказала Катюшка. – Ребята… Моя мама ведь с тетей Марусей работала… А раньше в одном классе училась. Бабуля дядю Петю лечила от запоев. Ну что ж вы так…

В сенях завозилась проклятая вешалка. Из подпола донеслось гулкое покашливание. На чердаке вроде как циркулярку завели.

– Ну чо ты, а? – протянул Колян, затравленно оглядываясь по сторонам. Мол, сама утверждаешь, что своя в доску, и тут же наезжаешь.

– Так ты сама, – перешел в наступление Андрюха, – не водишься ни с кем, никуда не ходишь, вроде как всеми брезгуешь. Типа я такая вся неземная, городским ровня или даже выше, а вы тут, выползни из земли, голытьба, пьянь и рвань…

Из настенных часов с неподвижными стрелками и темным от времени циферблатом вылетела кукушка, реактивным самолетиком рванула к Андрюхе и тюкнула его в лоб так стремительно, что он не успел отмахнуться.

Раненый взвыл белугой, размазывая кровь.

Кукушка запорхала над Коляном, который так широко открыл рот, будто намеревался проглотить летучую тварь, а не громко зареветь от ужаса.

Но из сеней вырвалась вешалка и ринулась на кукушку, ко торая вдруг разразилась испуганным «ку-ку-ку», частотой больше напоминавшим морзянку, нежели обычные крики таких птиц.

– Нещечко, перестань! – сердито сказала Катюшка.

Вешалка и кукушка рухнули на пол, так и не вступив в ближний бой. В другой комнате громко лопнул воздушный шарик, в подполе затихло, на чердаке выключилась циркулярка.

– Значит, вы считаете, что я задаюсь? – спросила Катюшка. – Это вовсе не так. Я с вами не контачу из-за того, что хочу защитить всех от Нещечко. Вы сами видели, что оно может натворить.

– А кто это – Нещечко? – Колян вдруг задал самый длинный вопрос за последние годы жизни.

– Долго объяснять, – отмахнулась Катя. – Его бабушка ко мне приставила, когда помирала. Сказала, что оно мне будет вместо ангела-хранителя, которого у меня нет, потому что все предки занимались магией.

– Ангелов нету, – заявил Витек, рачительно подбирая упавший шмат сладкой ваты и отправляя его в рот.

– Витя! С полу – как же так? – зашлась в тревоге Катюшка, хотя ее полы блестели, как новый лед в ясный день.

– Пол – не очко в тустике. И я не нарушил правила десяти секунд, – проявил осведомленность малой Святов. – Всякие микрозябры не успели на вату залезть.

– Кто? – Катюшка стала выглядеть малость обалдевшей: незваные гости в доме, расшалившийся Нещечко – это ладно, но сыплющий неизвестной терминологией Витек – чересчур!

– Малой, Колян, нам пора! – заявил обойденный вниманием Андрюха. – Ты, Катька, нормальная чувиха, но людей нужно уважать. Нельзя на них как на столбы смотреть. Тогда и проблем не будет.

Но проблема в виде вешалки снова влетела в комнату и стала носиться над головами гостей так низко, что стали колыхаться их нестриженые волосы.

– Чо это она, а? – спросил Колян, настороженно сопровождая взглядом полет зловредной деревяшки.

– Прибрать за собой нужно, – вздохнула Катюшка. – Антенну на место поставить, во дворе порядок навести. Вы не обижайтесь, меня поначалу Нещечко так гоняло за беспорядок или сорняки в огороде, или четверки в дневнике, что я даже не высыпалась. А потом привыкла все сразу хорошо делать. Я вам сочувствую, но лучше Нещечко не злить.

Ребята и без нее поняли, что лучше не злить, и нехотя поплелись наводить порядок. Только праздный Витек, кусая вату, поинтересовался:

– Это Нещечко в вешалке сидит?

– Нет, конечно, – отозвалась Катюшка, которая пыталась поправить скрюченную кукушку. – Ни разу его не видела. Оно как-то заставляет двигаться самые разные вещи. И даже не вещи. Дым, к примеру. Он всегда не в трубу идет, а в дом валит, если я не убралась.

– Знаю, – заявил Витек, облизывая пальцы. – Нещечко – полтергейст!

– Нещечко – полтергейст! – завопил телевизор, который, как оказалось, даже не был включен в розетку – провод выстелился на полу и поигрывал вилкой.

– Нещечко – полтергейст! – разразился сквозь шум помех допотопный радиоприемник на шифоньере.

– Нещечко – полтергейст! – рявкнули колонки музыкального центра.

– Тихо! – крикнула Катюшка. – Никакого покою.

Ожил монитор компьютера. На нежно-зеленом фоне выступили алые буквы: «Нещечко – полтергейст». Динамики послушно промолчали.

– Ты, наверное, очень угодил Нещечко этим полтергейстом, – улыбнулась Катюшка. – Пойдем, я вам цыплят отдам. Все равно им переводу нет. Бабушка тете Марусе их все время отдавала. А я про это совсем забыла.

Они не увидели, что вешалка выплыла следом. Над крыльцом она перешла на другую скорость, подлетела к мешку и подцепила его крючком. Разбежавшиеся цыплята сначала выстроились в шеренгу, потом бодро промаршировали к мешку и запрыгну ли в него.

Мешок был торжественно вручен Витьку, который ничуть не удивился такому почтительному обхождению вешалки с его персоной. Андрюха еле удержался на крыше – пристроить антенну в пазы оказалось труднее, чем свинтить. Колян едва не уронил лестницу-стремянку.

Вскоре незваные, но дорогие гости отбыли со двора.

– Ты будь попроще, – посоветовал Катюшке Андрюха. Колян просто пожал плечами, потому что его коронный вопрос не вписывался в беседу. А Витек сказал, что придет завтра к полтергейсту в гости.

К вечеру на лавку возле Катюшкиной калитки пожаловала толпа, всем места не хватило. Даже Мамедова Ритка притащилась, хоть ее дома ждали двое ребятишек, муж и парализованная мать.

Молодая поросль старинного рабочего поселка с нехорошей горячностью рассуждала о том, что ведьмы как крапива – сами зарождаются там, где селятся добрые люди. И правы, дескать, были наши предки, когда их изводили. Пользы ноль, а гонору-то, гонору – иная даже и не выйдет к людям.

Можно было бы сказать, что, к чести братьев Святовых, их не было в толпе. Хотя честь тут ни при чем. Они были сурово наказаны матерью, тетей Марусей, за проникновение в Катюхино жилище. А узнала мать об этом из обстоятельного доклада Витьки. Андрюха показал было ему кулак, но младший Святов сразу заговорил о своих дружеских отношениях с полтергейстом, и мстительный порыв старшего брата сразу сошел на нет.

Молодь у Катюшкиной лавки подбодрила себя баночным пивком, бросила пустую тару под лавку и отправилась на танцы в клуб.

Из-за забора донеслось:

– Успокойся, Нещечко! Сейчас все уберу и подмету. Ну как народ узнает о тебе – что мне тогда делать?

В ответ через забор перелетело мусорное ведро. Рядом приземлилась метла.

Бабка Антипиных, которая проходила мимо, крикнула:

– Катюшка! Ты чего это инвентарем разбрасываешься?

Стремительно распахнулась калитка, показалась Катюшка, красная, точно вареный рак, потому что ей сейчас предстояло создать эпичную ложь – соседская бабка была остра умом и недоверчива, как работник банка. А врать Катюшка не любила. И не врала. Пока в ее жизни не появилось Нещечко…

– Ой, здрасьте, баба Люда, – затараторила Катюшка. – Видите, ребята у ворот намусорили. А кто убирать будет? Я, конечно. Вот и психанула. Дай, думаю, шибану им по дурным бо́шкам ведром и метлой… Чтоб знали, как пакостить возле чужих домов.

Баба Люда благостно зажмурила и без того маленькие глазки и разразилась обвинительными речами в адрес охальников, дармоедов, лентяев и мерзавцев.

Катюшка, незлобивая и вежливая со всеми, с трудом выслушала ее. Наконец бабкин душевный порыв закончился смачными плевками на рыженький песочек неширокой дорожки возле забора и энергичным растиранием старой тапкой, дырявой на носке.

– Припрутся ишшо, ты сыну моему Вовке скажи. Он их вожжами отходит. Небось не будут гадить! – победно закончила она.

– Я лучше участковому заявление напишу, – испугалась радикальности мер Катюшка.

– И не вздумай! Участковый у нас только чтоб за столом сидеть и в компуттер глядеть, – рассердилась бабка. – Мово Вовку отец покойный всегда вожжами учил. Вырос настоящий мужик, а не хлыщ!

И, досадуя на глупость с виду нормальной девки, бабка удалилась.

Катюшка быстренько все убрала и подмела.

Она и не знала, что вид чистой дорожки со следами прутьев метлы станет настоящим оскорблением для подвыпившей и раздраженной компании.

Также она не могла предполагать, что в их поселок явится «вражья морда», дочь когда-то оскорбленной и посрамленной ведьмы. Катюшкина бабка одержала магическую победу над городской колдуньей. Помирая, горожанка завещала дочери навестить Клавку и отомстить. Юная ведьма Юленька решила, что Клавка – это такая же девица, как она сама. А еще Юленька была любопытна, старательна и образованна (сданные ЕГЭ и аттестат тому свидетельство), и предстоящая месть показалась ей интересным практикумом.

Первым делом она отправилась на тусовку местной молодежи. Да, это несколько не по-ведьмински, так скорее всего мог поступить детектив. Но что поделать, современные ведьмы не глядят в зеркало и не следят за искрами огня, течением воды. Отошли они от земной магии, закрылись от нее стеной информации.

На тусовке Юленьке объяснили, что ведьма живет на улице имени Эрнесто Че Гевары, вся из себя спесивая и неприступная. Ведьма попросила описать ее внешность. И вот тут-то случился ей настоящий облом. Никто, даже из тех, кто ходил с Катюшкой в детский сад и сидел в школе за одним столом, и слова не могли молвить про то, как она выглядит.

Кто-нибудь попроще сказал бы, что молодежь лишку выпила. А Юленька сразу сообразила, что на враге – печать забвения. К примеру, если пожелают ведьму похитить, то отличить от других девушек не смогут. Захотят найти – пройдут мимо. Замыслят навредить, избить, снасильничать – в упор не увидят.

Но ведь остается ее дом! На него такую печать не поставишь. Вот туда-то и нужно идти. И хитрая Юленька в два счета уговорила самых пьяных отправиться к ведьме. Мстить за высокомерие.

Катюшка видела третий сон, когда не по-хорошему молчаливые ребята подвалили к ее дому. Серебряная от луны ночь не могла скрыть чистоту и порядок возле лавки. Это был им и укор, и вызов.

Ягодкин Степа, двухметровый дурень из Катюшкиного класса, вывернул лавку из земли и саданул ею о забор. Поселковые собаки ответили остервенелым лаем.

Глаза Юленьки сверкнули красным, изо рта вырвалось что-то среднее между шипением и словами, и все замерло: собаки, соседи, которые было выглянули на лай. Степа застыл с последней мыслью: Катюшка с ним на выпускном так и не потанцевала, а он у матери дорогой костюм выпросил. Ритка Мамедова уперлась извилинами в задачу: чего народу нужно от этой тупой Катьки, которая ни выпить, ни дать мужику не умеет. Скучная девка. Два призывника пожалели, что связались с недоумками, но до конца эту благую мысль так и не додумали. Было ли что-то в мозгу у других, осталось неизвестным.

Однако они могли видеть, как открылась калитка и заезжая городская фифа вошла в нее. Щелкнул дверной замок.

И тут из сеней вырвался поток самых разных вещей. Почему-то он обогнул по кривой фифу и ринулся прямо на местных. Убить не убил, но поколотил здорово. Особенно Ритку Мамедову – за вранье. А все так и стояли болванчиками, без движения и слов.

Юленька вошла в дом. Побитые услышали вопль известного эстрадного певца Баскова:

– Катюшка, беги! По твою душу ведьма явилась! А я с ведьмами разбираться не умею! Бе-е-е-ги-и-и!..

Улица имени Че Гевары отмерла с первыми лучами солнца. Побитые расползлись по домам. Фифа исчезла.

Витек Святов явился с визитом спозаранку. Ему нужно было многое сказать полтергейсту Нещечко.

Увы, забор, двор и дом пребывали в полном беспорядке. Видать, в кои-то годы Золотаревых обокрали. Имущество было на местах, однако сущий бардак говорил о поисках чего-то важного.

Хозяйки тоже не было. И не к участковому она отправилась – Витек бы ее в окно своего дома увидел.

Из часов высунулась кукушка и разрыдалась. Потом собралась с силами, пошевелила деревянными перьями, хвостом и изрекла голосом гениальной певицы Аллы Пугачевой:

– Катюшка от ведьмы скрылась. Где ее искать – не знаю. Нещечко только удачу привлечь умеет, от людей и природных сил оборонить. В других делах он бессилен.

Кукушка снова затряслась от рыданий, оторвалась от пружины и свалилась без движения на пол.

Явилась вешалка, побилась о стену и пристроилась горевать рядом с кукушкой. Похоже, несчастье сплотило бывших врагов.

– Что же делать, Нещечко? – спросил Витек. – Может, я чем-нибудь помогу?

В воздухе повисла прозрачная сопля и шлепнулась на пол.

– Спасибо, друг, – ответил телевизор. – Сначала мне нужно выйти из дома, а там разберемся.

– Ну так выходи, – сказал удивленный Витек.

– Не могу. Нужно, чтобы человек меня в свой дом позвал. Без этого никуда, – расстроенно отозвался Катюшкин телек. – А потом чтоб предоставил свободу.

– Да не вопрос! – радостно завопил Витек. – Айда к нам жить! И будь свободен!

– Витя, а ты точно этого хочешь? – тихо и серьезно спросил музыкальный центр. – Ты же знаешь, беспорядка я не потерплю. Не хотелось бы конфликтовать…

– Андрюха вчера сказал, что не сможет после всего жить как раньше. Собрался учиться и работать. Колян пообещал свои экзамены пересдать и пойти в ученики к механизаторам, – сообщил хлюпающим голосом Витек. – Пойдем, дорогое Нещечко, к нам!

И вышел. На полу остались два мокрых следа переживаний.

С этой минуты в доме Святовых все заходило ходуном. Люди подумали, что отец семейства, Петр, тронулся умом: он носился в одних семейниках по двору, махал руками и орал то «чур меня», то «иже еси на небеси». Других слов для избавления от напасти он не знал.

Когда он явился в магазин, все заметили свежие роскошные синяки на его лице и руках. Петр купил по обыкновению бутылку беленькой в долг. И тут произошло нечто, равное по смыслу концу света.

Святов Петр, пьяница с пятнадцатилетним стажем, вдруг вылил водку на пол!

Его друзья, правда, утверждали другое, мол, бутылку у него из рук выдернули, открыли в воздухе и перевернули! Но кто ж пьяницам поверит-то…

Петр разрыдался. Тем временем кто-то невидимый шлепнул тысячу рублей перед продавщицей Нинкой и потребовал голосом президента:

– На всю сумму колбасы, сыра, конфет и пачку чая.

Нинка деньги взяла, упаковала требуемое и уставилась на Петра.

Пакет у нее вырвали и бросили в руки Петру. Касса презрительно выплюнула пять рублей сдачи и разразилась наставлением:

– С этой минуты все покупки только для семьи. Иначе шкуру спущу.

Петр взял пакет и на полусогнутых вышел из магазина. Отправился домой, уставив залитое слезами лицо в небеса и шепча свои сакральные «чур меня» и «ежи еси». И ведь дошел благополучно, не взглянув ни разу на дорогу! Хоть в этом пошел на пользу его опыт добираться до цели, не видя ничего перед собой.

А ребята Святовы, переделав дома все дела, накосили травы для коровы и устроили в лесу совещание.

– Нещечко почему-то мамку не тронул, велел ей отдыхать неделю, – раздумчиво сказал Витек. – А я уже с ног падаю. Еще и в сарае прибираться.

– Мне так в хлеву чистить, – недовольно сообщил Андрюха.

Коля отмолчался. Но братья знали, что ему предстоит ремонтировать стульчак в туалете.

– Не выдержу, однако. – Андрюха упал спиной в колкий покос и стал разглядывать облака.

– Ты ж сам хотел жить по-другому, – заметил Витек.

– Так я думал, что папка пить не будет. И все дела… – лениво произнес старшой.

– Вот как? А у самих руки и головы на что? Валяться в травке, пока поросята в назьме плавают? – донеслось с ближайшей ели, и на ребят сыпануло иголками.

Одна из ветвей отломилась и, красноречиво помахивая колючими лапами, направилась к святой троице.

– Ну ты чего, а? – завопил Колян и рванул к дому.

В двенадцатом часу ночи под навесом над стайкой, где сох самый первый покос, приторно-душистый и усыпляющий, засветился синий огонек.

Троица братьев поняла: это сигнал. Они друг за другом по хлипкой лесенке махом взлетели под навес.

На невиданной скатерти был накрыт ужин: ржаной хлеб, исходящий паром в ночной прохладе, и вода, такая прозрачная, что ее даже не сразу можно было заметить в стаканах.

– Прошу откушать, – пропищала мышь, которая вынырнула из темноты и по-хозяйски уселась на скатерть.

Святая троица не посмела отказаться, хоть и наелась на ужин пирогов, которые приготовила их мама, не желавшая отдыхать. И странное дело, как-то сразу прояснилось в голове, а в теле прибыли силы.

– Ну? Почувствовали, что Нещечко не только по хозяйству гонять может? – довольно сказала мышь.

– Да кто ты на самом деле? – спросил Андрюха. – Не очень-то ты похож на полтергейст.

– Какая разница? – встрял Витек. – Нещечко – мой друг. Он всегда поможет в беде. И мы ему должны помочь.

К ребятам на сиявшую во тьме скатерть прыгнул их кот, которого каждый звал по-своему: Васькой, Пушком, Пуськой и просто лентяем, лоботрясом, даже тварью.

– Ну наконец-то кто-то во мне признал своего парня! – воскликнул кот. – А то все оно да оно!

Мышка тем временем порскнула в сено, кот бросился за ней.

– Продолжим, – веско произнес кувшин. – Я не полтергейст. Хотя само слово мне очень нравится. Спасибо Вите. Такие, как я, – повсюду. Мы при человеке. А как нас назовут и в каком облике увидят – без разницы. Баба Клава и Катюшка звали Нещечко. Но я согласен на Полтергейста и на Друга.

Андрюху вдруг осенило:

– Может, ты домовой?

– Может, – согласился Друг-Нещечко.

– А может, добрый дух? – даже подскочил от своего открытия Витек.

– И снова скажу: вполне возможно, – довольно ответил кувшин.

– Ты волшебник! – продолжил свою мысль Витек.

– Нет-нет! – ужаснулся кувшин. – Я только заставляю вертеться по хозяйству. Баба Клава обязала меня защищать Катюшку. Но кто я против ведьмы…

– Ну че ты, а? – спросил Колян, и все замерли, пораженные сутью вопроса: стоит ли Нещечко прибедняться, если он такого натворить может!

Да, в компании на сеновале не было ни одного, кто бы не мог натворить самых невероятных дел.

– Раз Катюха смылась, ведьма ее искать пойдет. А чтобы искать, нужно в поселке задержаться. А чтобы задержаться, нужно угол снять. Снимет угол – мы с ней в два счета разберемся, – оптимистично сказал Андрюха.

Братья что-то поняли на уровне интуиции и захихикали. Только кувшин удрученно вздохнул.

– Утро вечера мудренее! – попытался успокоить Друга Витек.

Старшой как в воду глядел: у Катькиной соседки бабы Люды объявилась жиличка. Юленька, ведьмочка-мстительница. Она, конечно, узнала о своей ошибке – язык бабы Люды мог дать фору радио- и телевещанию. Но задача стала еще более интересной, поскольку, по словам соседки, Катька в магические дела не посвящалась и была самой простой девчонкой. Кто ж откажется от дармовой победы?

Юленька сняла мансарду, обустроенную рукастым дядей Вовой. А когда, обвесившись кулончиками, на самом деле талисманами и амулетиками, отбыла на поиски, Андрюха сказал Другу-Нещечко:

– Сейчас Витек в комнате ведьмы все развалит, а ты ее там дожидайся. Понял?

Дворовая метла радостно подскочила к Андрюхе, ткнулась ему прутьями в хитрющую рожу. Послышался звук поцелуя.

– Ну ты это!.. – возмущенно воскликнул старшой. – Разрешается краба дать или по плечу стукнуть! Без вот этого самого!

Только метлы уже не было. В поселковой пыли под солнышком курчавились дымки и пахло реактивным топливом, аромат которого был Андрюхе знаком со времени тайного посещения аэродрома.

Пока баба Люда обихаживала огород и маленький садик, Витек поработал на славу: ободрал обои, разбросал вещи, скинул с лестницы постельное белье, из голландки нагреб сажи в занавески.

За окном мелькала метла, и Витек даже на расстоянии и через стекло понимал, как плохо себя чувствует Друг-Нещечко. Вот что значит привычка к чистоте и порядку!

Полный разгром заметила первой баба Люда, а не Юленька. Бабка ахнула, когда увидела трусики и пододеяльник возле лестницы, и поднялась в мансарду. От ее криков метла, которая было сунулась в открытое окно с сажевыми разводами на стеклах, испуганно бросилась назад, заметалась и улетела куда-то за трубу.

Витек, затаившись под матрацем, понадеялся, что Нещечко что-нибудь сделает для того, чтобы его не обнаружили. Зря понадеялся. И у полтергейстов есть чувства, и, видимо, страх – основной среди них. А вопли бабы Люды внушали, замораживали, умертвляли.

Быть бы Витьку поротому дяди Вовиными вожжами, но тут появилась Юленька. А уж следом за ней – метла.

Что тут началось! Нещечко заставил обеих дам крутиться по хозяйству. Да еще как: только баба Люда хваталась за веник, в него тут же вцеплялась Юленька. Только Юленька пыталась собрать разбросанное, как баба Люда выхватывала все у нее из рук. Они так здорово крутились-вертелись, что через час могли только ползать.

И тут ведьме удалось достать свой амулетик. Между попытками отобрать у бабы Люды мусор она разломила волшебную вещицу. Ее квартирная хозяйка тотчас замерла. Окаменел и Витек под матрацем.

Метла, которая раньше работала так быстро, что ее движения не было видно, чуть замедлилась, но поддала Юленьке под зад весьма энергично.

Ведьма развернулась и увидела Нещечко в новом обличье. И снова в ее голову пришло ошибочное суждение.

– Ага, вот так невинная девчонка! – заверещала она. – Метаморфичка долбаная! Сейчас ты у меня навек с прутьями на башке останешься!

И ведьма забормотала свою ведьминскую чепуху, перебирая висюльки на шее.

– Я не девчонка! – рявкнула магнитола в старой дяди Вовиной «тойоте».

Юленька на миг опешила. Потом в ее хорошеньких зеленых глазках мелькнули молнии, и она схватилась за все свои талисманы-амулеты разом.

Но и Нещечко не дремал. Метла поддала по этим амулетам, оборвала шнурки, намотала волшебные вещицы на прутья и с ревом вылетела в окно.

Юленька взвыла и бросилась было следом, но вовремя вспомнила про силу тяжести и о том, что ранее, в силу своих убеждений и веры в могущество интернета, науку полетов не изучала.

Пришлось ей спускаться по лестнице и бежать за метлой своим ходом.

А в это время, по сути за какие-то мгновения, произошло много событий.

К ногам Ритки Мамедовой, которая вернулась домой на обед и только вошла в свой двор, свалилась прозрачная ракушка.

– Мам-мам-мам! – потянулся к вещице двухлетний Риткин сынок, который почему-то еще не разговаривал.

Но это на взгляд врачей и воспитателей яслей он отставал в развитии. Сама Ритка считала, что ее ребенок весьма умен, раз держит язык за плохонькими и редкими зубами.

– На, болтун ты мой! – Ритка сунула ему вещицу. – Да в рот не тяни, хрен знает, откуда эта фиговина свалилась.

Малыш взял раковину, поднял на мать крохотные раскосые глазки.

– Взрослым не следует использовать бранные, просторечные и нецензурные слова в речи. Особенно в присутствии детей, – раздался тоненький, какой-то мультяшный голосок.

Ритка завертелась в поисках одного из тех моралистов, которым она всегда была готова дать бой словами и кулаками.

– Когда с тобой разговаривают, следует стоять прямо, смотреть в глаза говорящему, чтобы показать внимание и уважение к собеседнику! – продолжил голосок.

Риткины ноги подкосились, и она рухнула на землю.

С ней беседовал ее двухлетний сын, и, похоже, он был очень недоволен матерью!

А у магазина припарковалась машина одного из отдыхающих. Водитель направился за покупками, его подруга встала, опершись на дверцу, и заканючила:

– Купи газировки и ликерчику, коктейль сделаем легонький! Ну что ты как этот…

– Одно бухло на уме… – пробормотал ее друг. – Все бы ханку жрала, коза. Как есть коза, зачем только с ней связался.

Он ойкнул, когда на него свалилась вязанка орешков на красивом шнурке, и машинально отшвырнул ее в сторону подруги.

Когда парень вышел из магазина, спутница исчезла. Только коза с противным меканьем все лезла и лезла в салон, слов не слушала, пинков не чувствовала, елозила копытами по чехлу сиденья. А потом вдруг решила опробовать рога на водителе.

Это было не первое и не последнее исчезновение.

– Чтоб мне пропасть! – поклялся дядя Миха, запойный алкаш, в том, что последний гусь сам ушел со двора, а не пропит.

Он поймал на ладонь стеклышко и тут же исчез, чему обрадовалось его замученное семейство.

– Да чтоб ты провалилась! – вскричала тетя Оля, безуспешно пытаясь закрыть калитку и отшвыривая камешек, который попался под ногу.

Видно, калитка в первый раз со времени изготовления ее послушалась. Провалилась в глубочайшую яму возле забора.

А еще по двору детского сада забегали копии помощницы воспитателя тети Кати, которая любила говорить по любому поводу: «Мне что, раздвоиться?»

Короче, чудес в поселке случилось ровно столько, сколько было амулетиков на шее Юленьки. Она же сама колесила по улицам, глядя в небо, где на страшной высоте, похожая на соринку, носилась метла.

Часам к пяти, когда вернулся с работы дядя Вова, его матушка отмерла и поковыляла вниз, чтобы поведать сыну обо всех чудесах.

Витек тоже отмер и потихоньку улизнул.

А вернувшуюся Юленьку ждал чудовищный скандал и изгнание из мансарды.

Более того, никто из поселковых не захотел сдать ей комнатку. Или даже угол. Пришлось ведьмочке убираться в город не солоно хлебавши.

Только сделать это было непросто. И дело не в автобусе, который сломался. В дороге. Гравийка то и дело сбрасывала Юленьку в пыльный кювет или волочила по камешкам. Этими же камешками, которые время от времени поднимались в воздух, ведьмочка то и дело получала по оголенным частям тела.

Юленька отчаянно махала рукой с зажатой тысячной купюрой, но кто же возьмет в попутчицы типичную алкоголичку, которая и на ногах-то не стоит?

После особенного кувырка Юленька даже не стала выбираться из кювета. Уселась и стала размазывать по щекам слезы, потом прокричала в небо:

– Что же мне делать?! Отпусти!

– Ве-е-ернис-с-сь и з-за с-собой вс-с-се вы-ы-ы-мой! Уберри-и-ис-сь! – прозвенели ей провода.

В зеленых глазках ведьмочки появилось понимание и даже знание исторических личностей ведьминского поля деятельности. Она спросила:

– Ты Полоскун? Ну, тот дух, что за беспорядок и нестираное белье мог до смерти замучить? Или Лихо, что нерадивых хозяек изводит? А может, Анчутка беспятый, который с Самим Темнейшим знается?

Метла со свистом приземлилась рядом, ее черенок на несколько сантиметров ушел в землю.

– Я Нещечко! Друг-Полтергейст! – заявила она.

– Нещечко?! – изумленно выкрикнула Юленька. – Знаменитый дух, приносящий богатство и здоровье хозяевам дома?

– Да! – гордо откликнулась метла. – Только я ничего не приношу. Я самих хозяев заставляю вертеться.

Другу-Полтергейсту, к несчастью, не были знакомы коварные ведьминские повадки и их способности к обольщению.

– Всю жизнь мечтала увидеть Нещечко! – сказала Юленька.

И тут же восторг в ее глазах сменился холодной враждебностью. Она громко, нараспев, произнесла:

– Нещечко, иди к моей руке, злата-серебра наживать, добро умножать! Я твоя хозяйка, со мной тебе жить, без меня погибать, света белого не видать! Быстро-пребыстро подгони мне сюда любой автомобиль!

Метла не тронулась с места.

– Ну, чего ж ты? – удивилась Юленька.

– Ты про кое-что забыла сказать. Про самое, между прочим, главное! – торжественно молвила метла. – Иди домой и читай мамкины книжки, а не только Википедию! Стыдно сказать, как мало знают современные ведьмы. Летать не могут, без амулетов шагу не ступят, самыми простыми заклинаниями не владеют. Брысь отсюда в свой город!

Юленьку какая-то сила вытащила из кювета, разогнала и толкнула в спину. Ведьмочка помчалась так же быстро, как если бы летела на метле.

Люди, ехавшие в автомобилях, с удивлением смотрели, как пьяница, которую они отказались посадить в салон, на скорости около девяноста километров в час обгоняет их.

А через несколько минут во дворе Петра метла угрожала святой троице.

– Ну ты чо, а? – обиженно заорал Колян, и все поняли его чувства из-за нарушения дружеских отношений.

– Убраться у Антипиных нужно! – догадался Витек.

– Ну так иди и уберись! – рявкнул на него старшой. – Давно бы помог бабке Люде и дяде Вове.

– Ага, я обои клеить не умею! – возмутился Витек.

Андрюха хлопнул себя по бокам, вытер вспотевший лоб и скомандовал младшеньким:

– Идем! Между прочим, нам еще Катьку искать нужно.

Антипины в добрые намерения святой троицы не поверили. Поначалу. А потом работа закипела: дядя Вова одобрительно крякал и показывал ребятам, как правильно клеить обои на газеты, а дальше они уже сами крутились-вертелись. Малой Витек бросался подметать и мыть впереди бабы Люды. Она плохо перенесла соревнования по уборке с ведьмой, поэтому доверила мальцу почти все.

К вечеру ребята Святовы помогли дяде Вове во дворе и хлеву, натаскали воды в бочки. Даже чуть покосившаяся антенна теперь торчала прямо и радостно.

За такой ударный труд братья получили трехлитровую банку старого меда и тазик клубники. Они не решались брать заработанное, но горизонт был чист от метлы, тычков сзади не ощущалось.

– Дядя Вова, вы еще зовите, когда нужно будет помочь! – сурово сказал Андрюха, и троица отправилась домой.

– Сегодня не получится Катьку искать, – буркнул малой. – Все болит от работы.

– Это с непривычки, – объяснил Андрюха. – Вот я бы еще поработал!

Святовы как раз миновали Катюшкин дом.

И тут раздалось:

– Андрюша, а ты не смог бы лавку вкопать на место?

– Смог бы… – пробормотал Андрюха, остановившись. – Катька?! Ты же пропала! Ведьмы испугалась и пропала!

– Это неправда! – обидчиво сказала Катя. – Я ее ничуть не испугалась. Бабуля мне четкие инструкции оставила, как поступать в случае магической атаки. Все вышло так, как она сказала. Кстати, не видели эту Юленьку? Она мою любимую щеточку для посуды прихватила. Подумала, наверное, что это магический предмет. А щеточка-то совсем простая!

– А Нещечко… Мой Друг-Полтергейст Нещечко сказал, что ты исчезла!.. – чуть не заплакал Витек.

– Открою тебе секрет: Нещечко очень любит развлечься. Бабуля запретила ему всякие выкрутасы в доме. Вот он воспользовался ситуацией и вырвался на свободу, – объяснила Катя, высунувшись из окна. – Покуролесил и вернулся. Так меня загонял с уборкой, что руки дрожат. А лавку я не смогу на место поставить…

– Сейчас сделаю! – злобно рявкнул Андрюха.

– Чо это он, а? – удивился Колян.

– Подвиг, наверное, хотел совершить ради Катьки, – объяснил ушлый малой. – А надобности уже нет. Вот он и обозлился.

– Витя… ты не сердись на меня… – донеслось с вешалки из сеней. – Мне ж пятьсот лет. И все по избам, все по избам…

Витька прикинул, что пятьсот лет в избе – наихудшее, что может быть на свете, утер замокревший от обиды нос, оправил рубашку и сказал:

– Ладно, чего уж там!.. Завтра к тебе приду. Нам баскетбольную площадку в школе второй год не могут отремонтировать. Перетереть нужно.

– Перетрем обязательно! – весело откликнулась вешалка.

Фанерная перегородка оказалась совсем тонкой – просачивались и звуки, и запахи. Воняло железом, горячим стеклом и спиртом. А в ушах звенел визг – тонкий-тонкий, высокий, как у козы, когда тятька заносил над ней нож. Мой визг.

В руку, прижатую с той стороны перегородки, укололо что-то мелкое, но тяжелое, пригвоздившее накрепко. Я задергал плечом, уперся в перегородку. От страха прорезался голос, и визг перешел в крик, но он тут же смешался с плачем – заплакали, завыли все вокруг. В глазах поплыло; кляксами разбрызгался свет белой лампы под потолком, растеклись испуганные лица, разъехались стены. Несколько секунд я видел худую, бритую наголо девочку справа от себя, а потом поплыла и она – в белую лужу, в голодную густую мглу.

…Ощущения возвращались медленно и толчками. Холод. Шершавая мешковина под пальцами. Тихий говор. Я разлепил глаза и различил над собой висячую лампу. Внутри плескался зеленый огонь. Кто-то дергал меня за рукав или щекотал за пятку – видимо, вши; я еще плохо понимал, где начинается и заканчивается тело. А потом тюкнуло у локтя, я опустил глаза и увидел расползшееся по марле кровавое пятно. Наконец вспомнил, вспомнил обо всем, и в голове истошно закричала мама:

– Иван! Ванька! Витьку береги, не разлучайтесь!

Меня затошнило. Я плотно закрыл глаза, дождался, пока перестали плясать золотые мушки, и отполз из-под лампы в угол. Снова защекотало; теперь я понимал, щекочет пятку. Я зажмурился, глубоко вдохнул и ушел в темноту – где мама была рядом, где Витька был цел…

И снова разбудил свет. Алым цветком полыхнул из печки, откликнулся в локте, распустился внутри. На миг окошечко печи загородила тучная фигура, а следом сочно брызнули искры, свет разлился по комнате, заплясал, отражаясь в стеклах. Затрещала, сгорая, бумага. Я знал этот звук: дед охапками жег запрещенные брошюры, когда в лесу показывались разведчики.

Надзирательница, госпожа Клара, отошла от печи, и я потянулся к огню. Потянулись все, даже те, кто был слишком слаб, чтобы встать. Клара оставила у закопченной печурки еще несколько книг; одна из них показалась знакомой. Дуя на пальцы, я дождался, пока надзирательница отойдет, ухватил зеленый томик и раскрыл наугад.

«В некотором царстве. В некотором государстве. Жилибыли семеро козлят…»

Так началась наша сказка.

Книги принесли для растопки – в особенно лютые вечера надзиратели уходили к себе, а нам позволяли оставаться в комнате с печью. Мы подтягивали матрасы к огню, жались друг к другу… Вот и в этот раз, едва оклемавшись, я заметил примостившегося ко мне мелкого пацана. Малыш был свежевыбрит, и от этого уши у него выпирали вверх, совсем как у испуганного зайца. Про себя я назвал его Зайчонком.

Дежурный – тощий белобровый мальчишка в синем балахоне – подкинул в печь еще несколько страниц. По бывшему обеденному залу раскатился сноп оранжевых искр; тепло, впитываясь в кончики пальцев, прошлось по рукам, добралось до сердца, поднялось к горлу. Я прокашлялся. Проговорил:

– …семеро козлят. И был у них чудесный друг, обладавший волшебной силой…

Трое девчонок – сестры, всегда державшиеся вместе – обернулись и хором разинули рты. У одной весь подбородок был в крови: наверно, пыталась разгрызть припрятанный початок.

Я встретился с ней глазами. Губы помимо воли растянулись в улыбку. Я продолжил – уверенней, громче:

– Однажды остались семеро козлят одни, заперли двери накрепко, но волк прибежал к их домику и полез на крышу, чтобы забраться внутрь через трубу…

Самая маленькая из сестер захныкала. На нас оглянулись ребята постарше. Дежурный замер, не донеся до печи очередной листок.

– Но это заметил их друг-волшебник. И тут же бросился в лес, звать на помощь…

Я почувствовал, как в бок уткнулась стриженая голова. Знакомо защекотало пятку.

– Тропинки замело, он долго плутал среди елок…

Шрифт был крупным, на этом страница заканчивалась, и сказка обрывалась – следующий разворот криво выдрали из переплета.

– А потом-то? – напряженно спросил кто-то из старших. – Успел?

Защипало обкусанные губы. Я улыбнулся. Закрыл книгу, твердо сказал:

– Успел.

И потерял сознание.

Мы жили в восьми комнатах вдоль белого коридора: пять по одну сторону и три по другую. Общая комната с печью ютилась в тупике. А в противоположном конце, совсем рядом с дверью на волю, чернела еще одна, вечно запертая дверь. Надпись на табличке никто разобрать мог, а надзиратели никогда не входили внутрь – по крайней мере, при нас. Из щелей вдоль косяка часто несло теплом.

Ходили слухи, что это еще одна комната, где забирают кровь, – но оттуда не было слышно ни плача, ни стонов, да и мы знали друг друга наперечет: у кого и когда взяли, сколько раз, сколько осталось до десяти. Мы точно знали, что в этой комнате кровь никогда ни у кого не брали. Гораздо больше всем нам, и маленьким, и старшим, нравилось думать, что в запертой комнате шоколад. Много шоколада, целые горы в плотных целлофановых обертках, а то и в серебристой фольге, целые плитки с оттиснутым узором, с рельефной каймой, сладкие, липнущие к зубам, тающие на языке, расходящиеся в животе сытой тяжестью…

Что такое шоколад, знали все. Правда, пробовали его человека три из всей нашей ватаги. Хотя – какой там ватаги. Когда я попал в Дом призрения, нас было двадцать девять: семнадцать мальчишек, двенадцать девчонок. Но с каждым днем население таяло, по утрам мы не досчитывались то одного, то двоих, а то и троих сразу… Комнаты пустели, и на третьей неделе моего пребывания в приюте, когда кровь у меня брали уже дважды, нас осталось двенадцать. Новеньких привозили, но все они были так слабы, что исчезали быстрей, чем мы успевали запомнить их имена.

Мы знали, куда они пропадают. Мы только не понимали, почему же нельзя дать им шоколад – его ведь так много. Тятька говорил, шоколад дает силы; шоколадные плитки даже кладут в сумки сенбернаров, которые ищут людей в лесах, – чтобы человек съел, чтобы ожил, чтоб смог дойти до спасения… Но шоколада нам было не видать: в обед на стол вываливали початки кукурузы, утром давали затируху, а вечером кто что нашел, кто что отобрал, кто что накануне заханырил – тот то и ел. С тех пор, как среди растопки попалась та волшебная книга, на ужин мы ели сказки.

На второй вечер, разбирая залитые кровью фразы – видать, эти сказки читали маленьким, пока у них брали кровь, – я прочел сказку о серебряном яичке на золотой ложечке. На третий – одолел нестерпимо длинный, вытянувший все силы стишок про пряничный дом. На четвертый день меня снова водили в комнату с фанерной перегородкой, и сил к ночи не осталось совсем, но госпожа Карловна принесла мне пригоршню жмыха и велела все равно читать вслух. Из всех приютских читать умел я один, а надзирателям было на руку, что по вечерам детвора сидит тихо, а не ерзает и не воет…

Балансируя в кружащемся коридоре, я пососал жмых, выплюнул, завернул в тряпицу и сунул в карман. Вошел в комнату, сел на топчан. Уперся спиной в стену, подобрал колени к груди, разлепил губы… Зайчонок поднес мне раскрытую книгу, и я хрипло завел сказку про белую лебедушку. Буквы скользили перед глазами, лебедушка качалась на зеркальной воде, стены расступались, и река выносила нас к цветным водопадам. Лебедь распахивала крылья, поднималась к небу, и ветер обдувал не только ее серебристые перья, но и мое разгоряченное лицо.

Когда я оторвался и глянул поверх страниц, то заметил блестящие глаза, разрумянившиеся щеки. Всех нас унесло этим ветром на цветные водопады и заливные луга. Жаль было возвращаться в белый коридор, в кровавую комнату с фанерной перегородкой, жаль опускаться с просторных небес на усыпанный опилками пол. Во рту было сухо, отдавало железом; я сглотнул, продолжил… А ночью, от слабости, наконец начались галлюцинации.

Их ждали здесь пуще, чем шоколада. Шоколад – что он? Где? Да был ли он за той дверью?! А галлюцинации – настоящие сказки наяву, после которых счастливчики могли и не проснуться. Галлюцинации были выходом из крепко запертого приюта, из голодных комнат, из щелястых стен. Я ждал их наравне со всеми… И дождался.

– Ванька, – позвал тоненький голосок. Сначала показалось – мамин; но голос настойчивей, грубей повторил: – Ванек! От тьмы отделилась неширокая, не выше пояса клякса.

– Ослаб я, – прокашлялась она. Обрела очертания человечка и аккуратно, подвинув мою руку, взгромоздилась на лежанку.

– Чего молчишь? – спросил я, не зная, что еще сказать. С глюками положено разговаривать? Интересно, этот какой – «голодный» или «кровавый»?

– Домовый, – кашлянул пришелец. – Верней, домовой.

– То есть? – со вздохом и почти без любопытства спросил я. Надеялся, что, когда приходят галлюцинации, перестает хотеться есть. Вранье.

– Домовой, домовой, – повторил пришелец, с кряхтением цепляясь за мою штанину и взбираясь на колени. – Прости… Ох, прости. Немощен стал. Долго голодал. Спасибо тебе.

– За что? – усмехнулся я, закрывая глаза.

– Меня Фонькой звать.

– Афанасием, что ли? Знавал я такого… – кладя ладонь на глаза, чтобы унять горячий зуд и пятна, пробормотал я.

– Где? – оживился Фонька. – У меня братика двоюродного так кличут. Поди, у тебя дома живет?

При мысли о доме – о том, что от него осталось, – к горлу подкатил колючий и липкий ком, ладонь пришлось еще крепче прижать к глазам.

– Ты чего? – прошептал Фонька, дергая меня за рукав. – Обиделся, что ли? А? А-а…

Он тяжело, горько вздохнул, оперся о мой бок, помолчал.

Потом кивнул:

– Ясно все. Да уж, горюй-не горюй, дело не воротишь.

– Ты откуда знаешь? – едва шевеля губами, спросил я.

– От тебя гарью пахнет.

Надо же. Неужели до сих пор…

– Ты кто? – чтобы только отвлечься, спросил я.

– Сказал же, домовой. Фонька.

– А где раньше был? – сглатывая железную, горькую слюну, спросил я.

– Да в углу сидел. Ослаб же, говорю. Немощный стал. Мало радости…

«Немощный», «мало радости» – это было про нас, про всех нас. Но домовой?..

Уже не уверенный, бред ли это, я сел на лежанке, уперся руками в пол и наконец разглядел гостя. Лохматый. Небритый. В ладненькой, но потрепанной косоворотке, какого цвета – в темноте не разберешь. Худой, как и все мы тут, зато с крепкими кулаками и блестящими, узенькими глазами.

– А ты как начал сказки читать – ишь, как потянуло сразу! Народец-то ваш маленький улыбаться стал, добро, счастье… Вот я и хлебнул слегка силушки. А то думал, совсем окочурюсь.

– И давно ты тут?

– Да с рождения, считай. Определили сюды, здесь и живу. Братику-то моему, Афоньке, больше повезло, его в жилой дом посадили. А тут сначала солдатская столовая была, потом партизане жили. Теперь вот эти… кровопийцы. Ну и вы. Я бы рад убежать, такие ужасы творятся! А как убежишь, я ж домовой. Как на привязи сижу…

Фонька тяжело вздохнул, и что-то хрупнуло у него внутри. Свесил голову, потрусил пышной кругленькой бородой.

– Нечего было совсем кушать. Одно уныние… Какая тут еда, когда мальцы-то все время плачут, а командирши эти жрут да хохочут. С такого хохота проку мало, съешь – да вывернет, с души воротит…

– Ты ощущениями, что ли, питаешься? Чувствами?

– Ну да, по больше части, – поднял голову домовой. – Вот ты вечером сказки читал, сейчас любопытничаешь – мне пища. Видишь, даже к тебе прискакал, ишь ты. А ноги-то совсем уж не шли. Но, вообще говоря, конечно, еще смех люблю, улыбочки, манку, пшенку в горшочке, крупу всякую…

В последнее время я приноровился дышать ртом – так проще было справляться с головокружением. Зато теперь слюни хлынули прямо на матрас…

– Эй, эй! – встрепенулся домовой. – Чего меня слюнявишь?

– Нечего тут про пшенку, – выговорил я и отключился. Проснулся от шуршания. Кто-то тыкал мне в нос холодным и твердым. По-прежнему было темно.

– Это что?

– Ешь давай, – велел знакомый голос. Губ коснулось что- то горькое, я облизнулся и чуть не подавился. Потом наскоро прожевал, проглотил… Горько-сладко стало в горле, блеснула серебряная фольга. Я догадался.

– Шоколад, что ли? Из той комнаты?

– Из какой такой комнаты? – фыркнул Фонька. – Из моих запасов. Еще довоенный…

– А еще есть? – прежде чем я успел подумать, вымолвил мой язык.

– Нету, – развел крохотными ладошками домовой. – Прости уж… Лучше?

– Лучше, – облизав губы, прошептал я, хотя на самом деле стало только хуже: в животе ожила визгучая пила, завернуло кишки…

– Хорошо, – довольно откликнулся домовой. – А мне-то как хорошо. Хороший ты парень, Иван! Я прям сил от тебя набрался.

Он опять повздыхал, положил мне руку на лоб. Цокнул:

– Совсем слаб. Ну ладно, бывай. Завтра еще приду. Ты в меня верь. Будет день – будет пища!

И пропал.

Я обессиленно закрыл глаза. Снилась лебедушка, плывущая по черной шоколадной реке.

Руку снова прижало намертво. Иногда казалось, что за перегородкой сидит дородная тетка, жирная, как три, а то и четыре госпожи Клары, – она-то и прижимает к столу; всего-то локоть, а будто тебя целиком.

В прошлые разы я отделывался головокружением, но в этот раз стало по-настоящему худо – так, что, едва перешагнув порог комнаты, я рухнул, не добравшись до лежака: подрубило колени, и я вмазался лбом в деревянную стену. Краем глаза успел заметить у подушки серебристую обертку. Почти не глядя, сквозь алые разводы, пополз вперед.

В изголовье и вправду оказалась еще одна плитка – на этот раз я не сжевал ее так же бездумно, как первую, но только потому, что уже не мог. Просто катал на языке, как капельку масла, – а она истончалась, таяла, оставляя гладкую, сладкую горечь.

– Слушай, ты все-таки из той комнаты взял, да? – прошептал я, как только из-за ящиков в углу показался домовой.

– Да говорю тебе – старые запасы! – проворчал Фонька. – Иван, а Иван, если ты, как сегодня, плашмя будешь валяться, я ведь тоже чеботы откину. У меня тут неоткуда добро-то черпать…

– У меня кровь брали, – шепнул я, переворачиваясь на живот, чтобы лучше видеть домового. Выглядел он, конечно, неважно, даже по сравнению со вчерашним: борода клоками, под глазами – черные круги…

– Ты не лучше, – буркнул домовой. – Который у тебя раз?

– Третий.

– А-а.

– Говорят, если десять раз сдашь, дадут шоколад.

– Шоколад-шоколад! – взъерепенился Афанасий. – Кто тебе сказал, что там шоколад?

– А что там?

– Не суй нос, голову потеряешь, – пригрозил домовой, подбираясь ближе.

Я откинулся на плоскую подушку; Фонька положил мне на лоб сухую, шершавую ладонь. Со вздохом спросил:

– Легче?

– Теплей.

– Вот и славненько…

Он сидел так, наверное, с четверть часа. Видимо, было неудобно: Фонька ерзал, кряхтел, хрустел, но руки не убирал. Я сам, чувствуя, что сил прибыло, приподнялся и отодвинул его ладонь. Домовой не отреагировал; сидел, закрыв глаза, покачиваясь, шевелил губами.

– Здорово ты, – благодарно выдохнул я.

– Ты – мне, я – тебе, – чуть слышно проговорил Афанасий. – Надо только меру знать. А то… – А то?..

– А то и окочуриться недолго. – Он бесшумно хлопнул в ладоши, встряхнулся: – Дело такое, Вань. Надо тебе отсюда выбираться, а то загнешься.

– Говорят, десять раз сдашь – и отпустят…

– Держи карман шире, – сморщился Фонька. – Бежать тебе надо. Вот ты меня еще чуть-чуть добром подкормишь, и я тебе еды какой стащу. Окрепнешь – и беги куда глаза глядят.

– Я один не пойду, – сказал я, а потом сообразил, что, будь у меня возможность, сбежал бы прямо сейчас, да ноги не удержат.

– Семерых козлят возьмешь? – хмыкнул Афанасий. – Так и знал.

– Нас двенадцать.

– Скоро семь останется. Посмотри на мальцов – на ладан дышат.

– И что делать?..

– Да ничего! – рассердился домовой. – Я вас всех, что ли, вытяну, а, дружок? У меня силенок не хватит!

– Зачем вообще уходить? – спросил я, смутно сомневаясь. – Здесь крыша. И кормят… хоть как-то.

– Ага, – кивнул домовой. – А потом… – и скыркнул пальцем по заросшей шее.

– Погоди, ну кто тебе сказал…

– А ты сам-то такой дурак! – с сарказмом покачал головой Фоня. – А ты сам-то не понимаешь!

– И что делать? Я один не пойду! Правда не пойду!

– Остается сказки читать, – грустно вздохнул Афанасий.

– Далеко на сказках не уедешь.

– Уедешь. Если детишек развеселишь, я ведь тоже окрепну как следует. Тебе надо, Ванька, доверие завоевать. А я уж постараюсь помочь.

Январь лютовал вовсю. Морозило так, что замерло само время. Целую неделю стояла пустота: ни крови, ни новеньких, ни ночных визитов. Вечерами я подбирался к печке, брал зеленую книгу и исправно читал сказки. Начинал словно механизм. А потом сказка подхватывала… И что-то такое крепло не только в Афанасии, но и в нас.

Домовой тем временем оклемался настолько, что начал ходить в лес, таскать дрова – настоящие, горючие лапы лиственниц и ветви можжевельника. Можжевельник пускал высокие красные искры, и казалось, огоньки вырываются не из печи, а из-за распахнутых страниц, из-под золотистого переплета…

Как-то ночью Фонька принес хлеба – не серой губки, не черной корки, а белого, мягкого, сделанного из муки и яиц. Я прожевал кусок и побыстрей отдал остаток обратно, чтобы домовой сам разделил его между остальными.

– Дурень, поди? – хихикнул он, глядя, как я едва держусь, чтобы не вцепиться в горбушку. – Ну, разделю я. Но другим-то показываться не стану.

– Почему? – прошептал я, слизывая с пальцев хлебный запах. – Как так тебя не увидели до сих пор?

– А я только тебе показываюсь.

– Почему?

– Решил так, – усмехнулся в бороду домовой. Он вообще стал куда веселей: на щеках заиграл румянец, борода заблестела, и держаться Фонька стал прямее – а то ведь был карлик горбатый… – Давай уже, вдох, выдох, возьми хлеб да раздай. Я тебе тут не помощник. А то сам все съешь и айда.

– Сказал же, – закрывая глаза, чтобы легче было перебороть соблазн, проговорил я, – один не пойду.

– Чудо ты гороховое, – вздохнул Фонька. – Я ведь не обещаю, что еще принесу. Что толку, что все губы хлебушком обмочат? Так-то хоть ты один бы наелся.

– Давай, – резко велел я, протягивая руку. – Давай, я поделю.

Схватил, и не поделил, и съел все сам, а к ночи снова началась резь, и так двоилось в глазах, что в полночь показалось: Фонька пришел не один, а привел-таки своего братца. Но нет, Афанасий был один. Зато дергал меня так, словно десятеро домовых за бока хватали.

– Вставай, вставай, Ванька, – шипел он прямо в ухо, теребил плечи. – Вставай и топай… Плохо будет… Плохо, тошнить надо сейчас же!

– Что такое? С ума съехал?

Да будь мне в тысячу раз хуже, я со съеденным хлебом добром не расстанусь!

– Затируху вам сегодня давали… Отрава это… Я подслушал через дымоход, как Карловна ваша болтала… Вставай, Ваня! Тошнить, тошнить надо!

Почему-то я поверил мгновенно. Даже если Фонька и был моей галлюцинацией – худого он мне не сделал ни разу.

Сполз с подстилки.

– Давай, давай, – отчаянно подбадривал домовой. – Согнись и пальцы в рот…

На пол полилась затируха, зашлепал липкий мякиш, а потом горлом пошла густая желтая жижа, и я чуть не захлебнулся. Афанасий суетился рядом, хлопал по спине, охал, плакал, подставлял синенький в белый горох платок… – На… утрись… Водички?

– Водички, – прохрипел я, стоя на четвереньках. Афанасий испарился, а у меня подогнулись локти, и я плюхнулся в лужу блевотины.

– На, на… Пей… Все должно выйти, вся отрава…

– Зачем нас травят? – выговорил я, стуча зубами о жестяную кружку.

– Не всех, не всех, – выдохнул Фонька, прижимаясь ко мне теплым тельцем. – Только тех, у кого кровь больше не нужна. Дурачье, дурачье… Они, – крутанул пальцем, ткнул в потолок, – про группы говорили, про резусы… Говорили, кровь тут частая, портится быстро, про запас не схоронишь… Кормить вас всех дорого, хоть и мрете как мухи. Оставят теперь только с редкой кровью. Не тебя, Ванечек…

Я согнулся в очередном приступе; пот лил в глаза, щипало лицо, от запаха спазмом сводило желудок. Афанасий снова исчез и опять вернулся с полной кружкой, поцокал горестно, окатил водой. Бросил кружку, схватил меня за обе руки, вливая тепло. Стремительно белея, забормотал:

– Все, все… Лучше сейчас будет, лучше… Вот они дурачье… Кровь-то брать нельзя, запрет, запрет это великий. Ничем это хорошим не кончится, истают только… А они берут, да как использовать-то – не чуют. Знай переливают солдатикам своим… А на крови-то всякое волшебство бывает. Кого найти, кого спрятать, кого вовсе воротить… Кровь-то не водица…

Я проснулся от грохота. В глаза било ослепительное зимнее солнце. По коридору волокли труп. Мы и раньше слышали эти звуки, но только ночами, сквозь стон и сон. А теперь… Уносили одну из трех сестренок – тяжелые казенные башмаки громко стучали по полу. Нас осталось восемь – почти как предсказывал Фонька. Только я выжил лишний – восьмой, с ненужной своей кровью.

А потом Афанасий пропал, и меня затрясло от голода, страха и какой-то чумной, невеселой легкости. Я с каждым часом шагал все выше, уходил все дальше, и где-то далеко звенели зовущие бубенцы… Прошло кто знает, сколько дней, когда домовой влетел в мою комнату, встрепанный и потный, с горящими глазами, с зубами, выбивающими дробь. Я распахнул руки, и Фонька врезался в меня обледеневшим комом. С усов потекло.

– Где ты был? – чувствуя, как дрожит голос, крикнул я. – Ты куда девался? Иди сюда… Дай… На… надевай! Ты же сейчас растаешь просто, ледышка…

Я грел в ладонях его посиневшие кургузые пальцы, дышал на ладони, а Фонька все икал, зубом не попадая на зуб, все дергал головой куда-то назад… Наконец я догадался заглянуть ему за спину и обнаружил громадное, перетянутое полотенцем лукошко. Под полотенцем оказался хлеб. Целая корзина хлеба… А на шее у Фоньки – я заметил только теперь – болталось ожерелье золотого лука. Дрожа, домовой сунул мне в руку нож, сипло велел:

– Чисти! Хлеб я сам поделю… Накорми своих козлят. Надо сегодня уходить. Потом поздно будет. Потом никого не останется… – Да как мы уйдем? Куда?

– Я где, думаешь, пропадал? Я с братцем своим тер. Примет он вас. Только лес перейти, а у опушки он встретит, отведет домой. Ты уж ему верь…

– Как ты до брата-то добрался? Ты говорил, уйти не можешь!

– Я быстро, – опустив голову, проронил Фонька. – Силушку собрал – и… К тому же родная кровь. Тянет. Да и что уж мне теперь бояться…

Я молчал; лук источал острый, густой дух, щипавший глаза.

– Надо сегодня бежать, – утирая бороду, всхлипнул домовой. – Некуда тянуть. Накорми козлят тихонько, и будьте готовы к рассвету.

– Будем, – сказал я и принялся яростно чистить лук, стараясь не думать, что на дворе стоит злобный холод, что на всех приютских всего одна шуба на восьмерых – для дежурного, выносить помои…

В этот раз я сумел не сорваться: налепил на кусочки хлеба луковые кольца, сложил все в лукошко. Толкнул дверь, на цыпочках вышел в коридор – домовой подхватил и рассеял скрип.

Стояла тишина, только от комнаты надзирателей доносился негромкий смех.

– Пойду, – шепнул я.

– К рассвету! – напутствовал Афанасий. Он стоял, съежившись, жмурясь, крепко держась за косяк. Я словно наяву увидел, как он бежал, подпрыгивая, по рыхлому снегу, как прятался от охотников и партизан, как хрустел под ногами наст и жгучим холодом стягивало щеки… Сколько он шел по лесу?

Сколько пробыл на холоде, в своей цигейке на рыбьем меху?

Меня окатило горячей волной стыда.

– Фонька… Ты говорил, что добром питаешься, да? Добрыми чувствами?

Домовой, тяжело дыша, подозрительно кивнул.

– А если я просто подумаю о хорошем… Тебе подойдет?..

Афанасий сморщился, прикусил губу, будто малыш, собиравшийся плакать. Я шагнул к нему, подумал о самом хорошем, что помнил, сжал его ладошку. Выпалил:

– Давай! Бери!

– Ну, ну! – шепотом закричал домовой. – Тебе силы нужней будут! Ну! Уж я как-нибудь выкарабкаюсь…

Он хотел вырваться, но я не отпускал – держал крепко, чувствуя, как теплеет его рука. Фонька дергался, дергался, а потом затих, приник ко мне, пробурчал что-то – я не смог разобрать. Ночь медленно уходила, месяц плыл по дуге над железной крышей, а мы так и стояли, не шевелясь. Наконец Фонька отстранился. Вытер кулаком нос, велел:

– Иди, буди детей. Только тихонько. Я, конечно, паутинки на командирш ваших накину, но паутинка-то не каменная стенка…

Я кивнул. Крадучись пошел вглубь коридора. Услышал – тихо-тихо, на грани слуха:

– Спасибо…

Оглянулся – а домовой исчез, только тень мелькнула под окном.

Через час семеро обитателей приюта, заспанные и испуганные, собрались в сенях. Ребятня обступила меня, сверкая в темноте глазенками, жалась поближе; только две сестры стояли в стороне. Напялили на себя кто что мог: Афанасий велел взять даже одеяла.

– Идем с нами, – попросил я, сквозь узкое окно глядя, как в тонкой полоске серебрится снег. Лес чернел, выступая высокими башнями, кривыми мордами… Елки качали драконьими хребтами.

– Не робей. Скоро солнышко выглянет, – ободрил Афанасий, выжимая подол косоворотки. Жалобно добавил: – Да и как я уйду? Шлепайте уж. А я их задержу, сколько смогу, – надзиралок ваших…

Я оглянулся на мрачные стволы, на сгрудившихся малышей.

Глянул на зябко кутавшегося домового.

– Фоня. Пойдем с нами!

– Да как я уйду-то? – с отчаянием повторил Афанасий. – Я здесь привязан! Домовой я!

Его морщинистое личико сморщилось еще сильнее. Фоня зажмурился, крепко уцепился за мою руку, закапал крупными слезами. Прошептал:

– Идите уж! Шустрей, шустрей, козлята!

Я рывком распахнул дверь в ночь. Внутрь занесло ледяной пар, заклубился снег, захрустел и завыл ветер.

Я толкнул в спину Антошку.

– Шустрей! Шустрей!

Когда все семеро оказались за порогом, выскочил сам и, не прощаясь, бросился по глубокому снегу, протаптывая тропинку для малышей.

С дальнего пригорка кивала разлапистая ель – она походила на скрюченную жуткую ведьму. Я припустил еще скорей, стараясь не смотреть на черные, словно сажа, ветки, но тут из-за стволов хлынуло солнце, и белые, розовые, золотые лучи легли на снег праздничными лоскутами. Я подгонял своих козляток, то и дело оглядываясь на порог, на мерцающий огонек надзирательского окна. Когда мы отошли к самой опушке, дым из трубы повалил спиралью, и на страшный приют, спрятанный в лесах, надвинулась мгла, словно Афанасий удерживал рассвет…

Нам повезло выбраться на тропинку почти сразу. Чуть погодя раскрасневшаяся, отвыкшая от свободы детвора уже вовсю резвилась, то и дело падая в сугробы. Я не боялся, что нас услышат: пухлый снег легко проглатывал звуки. Боялся только растерять своих козлят, но далеко никто не убегал. Солнце поднималось все выше, а за стволами совсем скоро замелькали просветы и прогалины. Неужели лес кончился так быстро? Я вспоминал санную дорогу, по которой нас с Витькой везли в приют – тогда мы ехали долго, очень долго… Но может быть, теперь мы шли какой-то другой тропой, короче и ближе? Еловый бор остался позади, среди березовых колоколен уже струился печной дым. Серые столбы уходили прямо в небо – к морозу… Хорошо бы поскорей добраться до тепла…

Я спустил на землю Зайчонка, которого нес на руках, и закричал, глубоко вдыхая колючий, свежий воздух:

– Обед! Обед!

Решил, что лучше подкрепиться сейчас. Мало ли, сколько еще придется идти; мало ли, какую шутку может пошутить лес…

– Синица, – указывая на красногрудую птичку, улыбнулась Аленка.

– Снегирь, – важно поправил Антон.

Я оделил всех остатками хлеба, сунул за щеку корку.

– Долго еще идти? – угрюмо спросила одна из сестренок.

– Скоро, – пообещал я. А хлеб пробкой встал в горле: с пригорка глянула та самая ведьма-ель. Я осмотрелся, часто сглатывая, загоняя страх…

– Ой! – весело крикнул Антошка. – Вот дорога! Какая широкая!

Я обернулся, и холод наконец пробрался внутрь, вглубь, до самого сердца. Впереди расстилался утоптанный санный путь – вился, припорошенный легким снегом, а там, вдалеке, упирался в знакомые задворки…

– Мы домой пришли? – непонимающе спросил Зайчонок.

– Нет, – одними губами проговорил я и нетвердо шагнул назад.

Из-под еловых лап, как сказочный сугроб, вырос взъерошенный, побелевший Афанасий.

– Дурила! Вот дурила! Ты чего обратно пришел? – зашептал он, оглядываясь и дыша тяжело и часто.

– Заблудились! – слыша, как грохочет сердце, ответил я. – Не туда пошли, видимо… Заметила Карловна, что нас нет? Мы еще можем вернуться. Никто не узнает. А убежать уже не сможем… Найдут… поймают…

– По дороге уже грузовик едет! – завизжал Афанасий. – Выжмут вас досуха, скинут в овраг, и прости-прощай, козлятки!

А ну тикайте, тикайте быстрей!

Вдалеке заскрипела задняя дверь приюта. В морозном густеющем воздухе звуки разносились громко… Афанасий обернулся, выставил перед собой руку, крутанул кистью. Дверь с грохотом захлопнулась, заперев слабый вскрик.

– Вот что надо сделать, – суетливо велел домовой. – Я соломой ваши постели набил, чтобы раньше времени не хватились. Надо только заставить поверить, что вы там… Ну это ничего, это я смогу устроить. Вы только поспешайте. А за лесом вас братик встретит, своей защитой укроет… А я пока продержусь, ты не думай, продержусь.

Я оглядел бледного Фоньку: худенькая фигурка, мелко трясущиеся руки, сгорбленные плечи.

– Фоня… Совсем силы растратишь…

– А что мне теперь, – шепнул домовой, бросился ко мне, прижался, щекоча бородой. Закололо в носу, перед глазами поплыло, и голова закружилась так, словно на ярмарке на карусели лечу. Мелькнули красные петушки, точеные коньки, тятькины глаза, мамина улыбка…

– Иди! – крикнул Афанасий. – Не плошай больше! Идите через лес, а там полем пойдете, все легче! Ну!

Козлята мои, так и не понявшие, с кем я толкую, напуганные, жались поближе. А я все не мог сдвинуться с места.

– Ты не переживай, Ванек, я их задержку. Ты в меня верь только. Ты вот меня жалеешь – а меня это греет, – утирая глаза, пробормотал Фонька. – Силы прибавляет. Ты не переживай!

Домовой махнул рукой, улыбнулся сквозь слезы. С меня словно морок спал: по телу разлилось тепло, защекотало пятки. Проваливаясь в снег, я побежал к сосновым стволам. Между ними клубился серебристый туман, но полуденное солнце ярко светило вслед, подгоняя, подбадривая. Где-то вдалеке зашумела машина – звуки в морозном воздухе разносились далеко, громко…

Я бежал, таща за руки малышей, не разбирая дороги. Холод стучал в висках. У самой опушки оглянулся: фигурка домового рябила, раскачиваясь, но Фоня улыбался, махал и махал рукой.

Ветер донес:

– Удачи, Ванька!

Фоня махал и махал. А потом я чихнул, моргнул и, когда открыл глаза, – его уже не осталось, вокруг был только лес, густой, синий и снежный. Держась подальше от елей, ныряя в сплетения ветвей, я вел семерых козлят к теплой избушке, к хлебу и шоколаду, к брату моей галлюцинации…

Вечер пришел резко. Окрасилось алым небо, вспыхнули багровым вершины лиственниц. Сумерки опустились с крон глухим лиловым одеялом. Дневные огоньки гасли один за другим, тропа вела и вела нас по бесконечным лесным залам, и казалось, этому нет конца. Но кончился припасенный жмых, кончились силы, кончился длинный день – а вместе с ними кончился и лабиринт тропинок, стволы расступились, и мы вышли на край поля.

Высыпали звезды. Над макушками сосен висел опрокинутый месяц, совсем близко: заберись на ветку – дотянешься. Дальше, за полосой редких молодых елок светили окошки, ветер доносил сладкий и сдобный дух. А навстречу, размахивая руками, летел со всех ног крошечный человечек… – Фонька! – крикнул я.

– Ась? – отозвался он. – Ась? Фонька – это братец мой.

Меня Афонькой звать, ты смотри, смотри, нас не путай…

Ульян Воротов уткнулся взглядом в бумаги. Ничего особо интересного там не было: обычные технические документы и стандартный перечень задач командировки. «Проверить техническую возможность…», «определить оптимальное…», «обсудить с администрацией…», «разъяснить населению…», «подготовить к…», «провести предварительные мероприятия для…».

Рутина. Но все равно увлекательнее пейзажа за окном.

Новехонький, дорогой микроавтобус «Ростелекома» шатало на разбитой провинциальной дороге. Грузовая машина позади и вовсе громыхала, аки танк. Хоть бы оборудование не развалилось!

– В дальний путь собрались мы, а в этот край таежный только самолетом можно долететь… – напевал под ухом Саныч.

Ага, таежный. И в тайге Воротову доводилось трудиться, и даже во Вьетнаме – когда еще работал на «Билайн» и ставил там сотовые вышки. Пусть глухомань, но лес – это красиво, лес душу греет. А вот летние пейзажи Заполярья навевали тоску.

Одна радость, скоро покажется море. Море – тоже хорошо, даже если оно холоднее бывшей жены. Однако к морю прилагался город, где предстоит работать. А от Северска ничего хорошего никто в команде инженеров не ждал.

– Главное, ребята, перцем не стареть! – Саныч явно считал, что это свежая и остроумная шутка.

Перцем самый пожилой подчиненный Воротова точно не постарел: женщин низкой социальной ответственности умудрялся сыскать в любом захолустье. А на вид по нему и не скажешь! Саныч выглядел так, будто еще первые телеграфные линии в Российской империи протягивал. Ветеран фронта связи. Кабы не очередное повышение пенсионного возраста, сидел бы сейчас в Москве и там песни свои распевал… С другой стороны, без Саныча трудно. Молодые инженеры – сплошь оболтусы, после института каждого с нуля переучивать.

Витек, один из тех молодых, первым рассмотрел Северск и сразу высказался:

– Ну и пердь!

Грубо, но справедливо. Тем более что за пять лет под началом Воротова парнишка действительно «перди» повидал. То на Урал пошлют, то в Еврейскую автономную, то на Кавказ, то в степи. Но такую задницу великой страны и Воротов-то припомнить затруднялся…

Издалека Северск напоминал останки выброшенного на берег кита.

– О, наконец-то ловит!

Воротов вытащил айфон последней модели, глянул на экран. Ну да, мало-мальский сигнал появился – хотя даже LTE не пахнет. Чего уж о пятом поколении говорить…

– Тут интернет-то есть вообще? – Витек не утруждал себя предварительным изучением места работ.

– Ну как сказать, интернет… Радиоканал у них до областного центра. На локалках все сидят, а из мобильного если только GPRS стабилен. Насчет EDGE сомневаюсь, разве что на пригорках или верхних этажах. Билайновцы здесь шаманили в этом направлении… подробностей не знаю.

– Капец, первобытные…

– Ага. Ваше-то поколение не видало таких технологий. Начало века! – гордо вступил Саныч. – Я эти радиоканалы ставил, как щас помню, еще на первом сроке Путина… Народ кипятком писался: наконец-то ВОЛС! Все ж тогда на ADSL сидели, а кто и на простом диал-апе. Цельными районами!

Да уж, были времена! Воротов сам мысленно предался ностальгии. А жителям Северска повезло, с таких пещерных технологий – сразу в цифровые блага 6G. Дело же не только в развлечениях: без нормальной связи на удаленке не поработаешь. А нынче, после коронавируса, это важно… Скоростной социальный лифт из любого подъезда. Даже самого загаженного.

Шестое поколение мобильной связи лихо шагало по просторам матушки России: вот и до края Кольского полуострова добралось. Прогресс не может остановить даже Полярный круг.

Северное лето – как рок-звезда. Срок ему отпущен недолгий, но каждый день преисполнен жизнью. Солнце не покидает небосвод ни на секунду, день и ночь сливаются воедино. С особенной силой в эти дни хочется дышать, любить и находить красоту во всем. Изрезанные трещинами и испещренные выбоинами дороги, тротуары, взбугренные корнями тополей, теплотрассы с торчащими клоками изоляции – все это кажется не следами нищеты, а проявлением особого единения человека с природой.

Простые житейские радости летом обретают особый вкус. Для Семена Дранникова это был вкус пива «Кольское классическое». Конечно, «Кольское» – продукт не сезонный, но именно летом его можно распивать на лавочках возле дома. Когда весь двор собирается вместе, а пускаемая по кругу полторашечка становится символом дружбы и братства. Тяга к ближним в эти дни так сильна, что противиться ей решительно невозможно! Семен и не собирался. Облачившись в парадный белый NIKE, молодой человек решил направиться в магазин «МАГАЗИН» за пивом.

Для Семена это лето было последним свободным и безмятежным. Учебный год в колледже закончился, а устраиваться на Завод предстояло только в следующем. Именно Завод, с заглавной буквы. Градообразующее предприятие в Северске было сродни местному верховному божеству. Как таковому и полагается, близость с Заводом ощущалась только под куполом цеха. А вне его сердцу человеческому ближе оказывались сущности совсем другие, помельче. «Кольское», например.

Впрочем, пиво являлось отнюдь не единственной скрепой, превращающей двор в большую семью – многодетную, небогатую, пьющую, но очень дружную и любящую. Возможно, даже и не главной скрепой, по крайней мере для последних поколений северчан…

Город был усеян деревянными двухэтажками, где отцы-основатели Северска жили еще в тридцатых годах прошлого века. Такие дома можно встретить по всей России. Но если в иных местах это осколки прошлого, то в Северске они составляли действительность – нескончаемую, как солнечный свет северным летом. Да и внутреннее убранство – сплошь традиции, славное неувядающее прошлое. Величественные антикварные брежневские шифоньеры, помнящие прадедов ковры на полу и стенах. Из красного угла смотрят на жильцов Маркс, Ленин и примкнувший к ним в лихие девяностые Иисус. История!

Но в эту седую древность неприметно вошел прогресс. Каждый дворик Северска был связан своей локальной сетью, что объединяла местных не хуже «Кольского классического», белых ночей и серого моря.

Поэтому, прежде чем выйти в «МАГАЗИН», Сема поставил на закачку новый сезон популярного сериала и стукнул в чатик:

«@SEMEN-MeSsEr@: го по пиву Я создам)»

«@SEMEN-MeSsEr@: диман, ноут во двор зацепи, третий сезон поставил качаться на флэху»

Ответы можно было и не читать: чат запестрил сообщениями солидарности и одобрения. У самой двери дорогу Семену преградила бабушка Тамара.

– И кудый намылился?

– Мы пивка с ребятами попьем. Ну и Машка будет. Светка. Вечером сериал глянем, музыку послушаем…

– Сериал он глянет! Какая лбина вымахала, а ума не нажил!

Ты для Сетевика-то стопочку у монитора оставил?

Семен молча потупил взгляд.

– То-то! Сетевика не уважишь – кинчик неделю качаться будет, да небось с ошибкой. Эх, молодежь! Сетевик-то обидчивый. У Маринки Васька сей год тоже так гулять пошел: закачку поставил, стопку – нет. Думали, пронесло. А его потом из-за лагов неделю на перо в «Контр-страйке» ентом вашем сажали. Маринка людям в глаза смотреть стыдилась… Дурень! В серванте вон, дедова морошка.

– Прости! – крикнул Семен уже из комнаты, то ли бабуле, то ли Сетевику.

Стопку парень наполнил от души, а морошка-то у деда была изумительной! Закачка сразу прибавила семь процентов. Однако бабуля все еще серчала.

– Мел возьми! Ежели в клуб решите…

– Да не собирались мы, ба…

– Ты от тюрьмы да от клуба-то не зарекайся. – Бабушка протянула Семену белый мел. – Мелок покроши, в туалете Клу́бнику дорожку сделай. А то как голову закружит – проснешься со шмарой жуткой… Не лыбься, ишь харю растянул! Это пьяному все едино, а на утро… Ванька-то Наташкин – двадцатый годок только пошел, а уже и с сединой, и с триппером!

Парень взял мелок и сунул в карман, но бабушка по-прежнему преграждала выход.

– Еще пятихаточку возьми. В моцике оставь: Каретника давно не уваживали. А то движок барахлить будет…

Семен нежно чмокнул бабушку в морщинистую щеку и поспешил в «МАГАЗИН».

***

– Пацан, ты с какого сегмента?

– Он вообще из локалки?

Вопросы, которые двое молодых рабочих градообразующего предприятия задали невзрачному пареньку, повисли в воздухе. Отчего-то парни в модных белых тришках вдруг полностью утратили интерес к незнакомцу. Тот смущенно пожал плечами и засеменил прочь. Никто во дворе на эту сцену внимания не обратил.

А двор-то был полон народу: погода выдалась прекрасная, что в Северске умели ценить. Диман, лучший друг Семена, уже восседал на самой козырной лавочке между Машкой и Светкой. Те, похоже, относительно продолжения вечера в клубе не сомневались, натянули парадные леопардовые лосины и накрасились ярче индианок из кино.

– Ноут не забыл?

– А ты пивас?

– Все есть! – Семен помахал пакетом из «МАГАЗИНА».

Старшие рассказывали, что когда-то местное общество делилось по дворам и районам, но Семен с Диманом такого не помнили. При их сознательной жизни каждый житель Северска относился уже к какому-то из сегментов местной локальной сети, коих всего было пять штук, со своими хабами DC++ и игровыми серверами. Обычно все пили и гуляли вместе, но иногда «двушники» ходили драться с «пятериками» – отношения между этими сегментами исторически сложились несколько напряженными.

Сегодня во дворе хватало пацанов с третьего и четвертого сегментов, но это нормально. Они все ровные, правильные.

Семен повернул крышку, бутылка «Кольского» приятно зашипела. Полторашка пошла по кругу.

– «Пятерики», слыхал, «КаЭс Гоу» себе поставили. Мол, «Контра один-шесть» не для пацанов тема. Устарела типа.

– Чо, серьезно? Во мудаки!

– Ага. Дед Макар сказал.

Восьмидесятилетний Макар пользовался уважением во всех сегментах: самый бывалый геймер Северска. Во двор он выбирался редко – не то здоровье, зато в чате локалки каждый день травил байки о своих похождениях на «классике» World of Warcraft. У него и ник был соответствующий: «Ветеран WoW».

– Флэху-то взял?

– Так качается сериал, говорю. Как зальется, бабка флэшку с окна скинет.

– Ну добро.

Парни выпили еще, Диман по-хозяйски приобнял Машку. Подтянулись другие пацаны и пяток мелких, один из них не упустил возможность приложиться и баклахе «Кольского». Беседа потекла обычным чередом.

– А он говорит: давай раз на раз! На «Дасте», мол, вынесу тебя хоть на «слонобоях», хоть на пестах! Все поржали, конечно. Степа-то в «Контре» отец, хотя играет редко, а этот черт – ламер позорный, его даже против «пятериков» на бабло играть не берут. Говорят ламеру, мол, куда ты лезешь, дурак? А тот понты режет дальше. Ну, сыграли.

– И как?

– Как-как, вынес его Степа на двух картах всухую.

– А ламер что?

– Да ничего, слился. Мышка типа засорилась. И связь, мол, лагала. Его отмудохали потом в клубе: весь сегмент опозорил.

Обсуждение «Контры», WoW и прочих игр, популярных в Северске, могло бы продолжаться еще долго, но оборвалось неожиданным образом. Послышался писклявый голос:

– Пацаны! Гляньте в чат!

Роутеры худо-бедно раздавали Wi-Fi на большую часть двора, так что зайти в чат возможность имелась, только вот кто туда пишет, если все здесь, по лавочкам? Однако дело явно важное: народ встрепенулся, собрался вокруг вынесенных из домов ноутбуков. Послышалось роптание. – Диман, а ну-ка покажь, что там… Диман наморщил лоб. – Про вышку какую-то пишут… – Чо?

Семен посмотрел на экран.

Неизвестный пользователь в чате не имел ника, что уже выглядело странно. Еще больше удивило написанное.

«Северчане! Прошу вашего внимания! Мы все в большой опасности, это касается каждого. В город приехали москвичи из «Ростелекома». Они собираются установить в Северске вышку 6G, то есть связи шестого поколения. Высокоскоростной беспроводной интернет, аналогичный московскому».

Пока парни пытались переварить эту информацию, во дворе стояла необычная тишина. Разорвал ее скрипучий голос деда Макара, высунувшегося из окна.

– Атас!.. Это ж это! Дотянулся Билл Гейтс проклятый! Чипировать нас будут!

– Чипировать!.. Чипирование!.. – пронеслось по двору.

Между тем загадочный пользователь набирал новое сообщение. Все прильнули к экранам.

«Включите голову! Чипировать через вышки 6G никого нельзя, это глупая теория заговора. Но происходящее все равно крайне опасно: под угрозой сам дух интернет-сообщества Северска. Что такое широкополосный беспроводной интернет? Это значит – не будет больше сегментной сети, районных файлообменников, игр по локалке. Что придет им на смену? Торренты, европейские серверы онлайн-игр, даже «Нетфликс». Абсолютно бездуховные онлайн-порядки Москвы: все то, что чуждо нашему сплоченному сообществу».

– Ни хрена не понял…

– Чо непонятного? Как в Москве будет!..

Ветеран WoW схватился на сердце и исчез из окна. Трое пацанов синхронно выругались, а Машка уронила бутылку пива, испачкав лосины. Простые слова несли для северчан поистине ужасающий, можно сказать, апокалиптический смысл!

– Как в Москве!

– Да ну нахрен!

Хоть присутствующие отродясь не бывали в Москве и представление о столице имели лишь понаслышке, мнение на эту тему имелось абсолютно единое. Разумеется, Москва – место в край бездуховное, ничего там хорошего нет.

– Охренеть! Мы их кормим, значит, а они там вот такое вот говно в ответку? Да без Завода нашего Москве кирдык! Локалку у нас отобрать решили?!

– «Нетфликс»? Знаю я этот «Нетфликс». У них там все фильмы про гомосеков!

– Да не гони. Кто про петухов кино снимает?

– А вот как подключат, так узнаешь! Я эту срамотень нетфликсову в Мурманске видал… тьфу!

– Еперный театр…

– Стопэ-стопэ, пацаны! А кто пишет-то?

Очень своевременный вопрос. Поразившись новости о вышке 6G, северчане совершенно упустили из виду загадочную личность пишущего. Догадка у Семена в голове, конечно, уже мелькнула: ника нет, а зайти в чат без него невозможно. Имя при регистрации так или иначе придется ввести. Раз незнакомец от такой необходимости избавлен, то… – Диман, спроси-ка, кто он такой.

Парень, не вполне уверенно попадая по клавишам от волнения, вбил в чат вопрос. Ответ поступил мгновенно.

«Я Сетевик».

Вот теперь двор зашумел по-настоящему. С древними духами в Северске шуток не шутили.

– Сам Сетевик пишет!

– Да ладно?

– Прикалывается кто-то! Никогда Сетевика в чате не было…

– А как он тогда без ника в чат зашел?

– Бывал Сетевик в чате! На позапрошлый Новый год, как щас помню…

– Да ты «белочку» тогда словил!

– Херню несете! Сетевик это, зуб даю!

Точку в дискуссии поставила бабушка Тамара. Она появилась во дворе так же внезапно, как сам Сетевик в чате локалки. Старческая немощь совершенно не сказалась на мощи голоса Тамары, десятилетиями перекрикивавшей грохочущие станки на Заводе.

– Ироды московские, прогневали Сетевика! Не можно Сетевика обижать, как и прочих духов всех, а то – ад и погибель! Интернет они нам ставят!.. Это шо будет? Какой такой 6G? Это шо ж: у каждого дурака в телефоне тогда интернет появится?! А как уследить? Разведут же грех, аморалку, деградацию и педерастию! Не можно! Слышьте, милки? Эти, столичные, супротив Сетевика поперли!

Сетевика в Северске уважали все. Иначе известное дело: прогневаешь – и в «Контре» год сливать будешь последнему ламеру, и вместо боевика порнуха с геями скачается, и в чат сообщения бывшей сами собой отправляться начнут. Сетевик – суровее Клубника с Каретником и прочими. Каретник-то в целом добрый, а у Клубника хоть шутки смешные. Обычно… Но Сетевика злить – точно себе дороже.

Лишь одного духа в Северске боялись и уважали еще больше, но то отдельный разговор. Лучше его имя даже не произносить никогда…

Москвичи покусились на святое. Народный гнев стремительно набирал обороты.

***

«SeTeVoY0011: Масквичи сасать!»

(на прикрепленной картинке кадр из порнофильма с девушкой и шестью неграми, подпись: «МАСКВИЧКА ПОДКЛЮЧАЕТ 6G»)

«– marusya<kitty>terehina~: пусть йаду выпьют север не помойка!!111 накроем их вышку пелоткой!»

(на прикрепленной картинке кадр из мультсериала South Park: у Эрика Картмана из зада выдвигается спутниковая тарелка) «Vasek_padonak: to marusya<kitty>terehina +1 бабуля!!!»

«@SEMEN-MeSsEr@: понаехали тут. Тут им не Москва Решили нам свою дрянь ставить Думают лучше всех на пантах все важные до хохохта».

(на прикрепленной картинке фото московского рабочего с пририсованным в «Пэйнте» пенисом на лбу)

«Jon Snow: Сроду мы из Москвы их хорошего не видали.

Устроим им второй Шиес! Север помнит!»

Долго еще сети Северска бурлили от негодования. Сыпался в адрес столичных визитеров поток фотожаб и оскорблений, распаляя праведный гнев гордых северян. Копились в логах чатов все былые обиды – что подлинные, что мнимые. И вот уже во всем Северске не осталось ни одной проблемы, в которой не винили бы москвичей. Корень всех зол стал очевиден каждому северчанину, от мала до велика. Лишь одной искры не хватало, чтобы выплеснулся гнев из своей естественной сетевой среды обитания в реальный мир. Конечно же, такая искра зажглась.

«SeTeVoY0011: Завтра в 8:00 все на митинг у строительной площадки».

И понеслось.

Велика Россия, а отступать некуда. Впереди Москва. Ненасытная, бездушная. Отступи перед ней хоть на шаг – и отберет эта злая сила у тебя и душу, и свободу, и родной край. Потому северчане все как один встали намертво. Точно панфиловцы в Фермопилах, заблокировали пришлым все подходы к будущей строительной площадке. Святыми хоругвями взвились над живой цепью транспаранты. Каждый протестующий ощущал силу родной земли и благословения Завода.

Семен стоял с бабушкой Тамарой в первом ряду, крепко сжимая плакат с надписью «Нет 6G». Молодой человек был полон решимости дать врагу отпор. Однако реакция москвичей показалась ему очень странной.

Инженеры смотрели на преградившую им путь толпу с недоумением. Казалось, они искренне не понимали, почему это местные разгневались: «шестиджишники» не проявляли никакой агрессии. Мялись, точно младшеклассники на дискотеке во время медляка.

Наконец вперед вышел какой-то мужик – очевидно, главный.

– Граждане! Граждане! Минуточку. Минуточку!

Стоило отдать дядьке должное: он все-таки сумел привлечь внимание без всякого мегафона. Сильный поставленный голос человека, привыкшего руководить строительством. Да и морда у него была весьма пролетарская. Оттого, пожалуй, Семену стало еще противнее. С виду – обычный работяга, но уж больно дорогой и новой выглядела одежда. Веяло от этого человека московским достатком. А значит, он тоже жирует за счет беднеющих регионов.

– Меня зовут Ульян Воротов! Я руководитель проектов ПАО «Ростелеком». Мы приехали установить вышку новой скоростной связи! Точно такую же поставили в прошлом году в Мурманске! В соответствии с региональной программой, утвержденной губернатором. А Федеральная программа одобрена президентом…

– Вот узнает президент, какие вы программы тут делаете – будешь нам канал рыть, а не вышки строить!

– Товарищи, связь 6G абсолютно безопасна! Это подтверждено испытаниями. Вы же пользуетесь интернетом? Он просто станет быстрее и лучше!

– А Сетевик в вашей вышке-то какой поселится? Московский? – Семен узнал голос школьного учителя информатики.

Воротов то ли не понял вопроса, то ли сделал вид, что не понял. А по толпе пошел недовольный ропот. «Какие ж они тырнэтчики, если за Сетевика не слыхали?!», «Бездушный у них интернет, неживой!», «Гнать их нахрен!». Гул нарастал. А потом незнакомый Семе чахлый очкарик в прыщах крикнул: «Нет шесть-джи!»

– Нет шесть-джи!!! – дружно отозвалась толпа.

Семен покосился на очкарика: встретить в Северске незнакомое лицо не очень-то просто… Но задохлик исчез, словно не бывало.

На этот раз Воротову все же пришлось взяться за мегафон.

– Граждане, товарищи, господа! Да мать вашу!!! Москва же почему хорошо живет? В ней все есть, и зарплаты высокие, но город-то заполнен. Дышать уже трудно. А теперь времена удаленной работы. Каждый! Каждый из вас сможет удаленно хоть в Москве, хоть в Вильнюсе, хоть в Чикаго работать. И другие люди – из Москвы, Питера, да хоть из Мурманска даже – будут переезжать вот в такие вот городки. С красивой чистой природой. Нужна только связь. Связь делает всех равными! Всем будет лучше! Не только работа. Люди Гарвард онлайн заканчивают! В кинотеатры ходят! Онлайн. В магазины. Молодежи вижу много. Игры знаете сейчас какие? Все. Все через интернет!

Оратором он, положим, был и не великим, зато целил в самое сокровенное. Сравняться с Москвой. Чтобы не стекались в этот Вавилон кровные деньги тружеников глубинки. И, может, даже зашевелился бы у кого из молодежи червячок сомнения в душе… Но тут вперед вышла бабушка Тамара.

– Скоростной интернет они нам ставят! Нам ваш интернет нахрен не нужон! Сидели на радиоканале, и всем хорошо было. И фильмы ваши – говно! Сплошь про гомосеков. Сами свои нетфликсы смотрите! А игр все равно лучше «Ка-Эс» и WoW нет! Знаю я этих: поставят интернет скоростной, а потом все в жопы-то и жахаются! Сначала вышку построите, а потом гейклуб с нашим клубом рядом!

Если и были у кого сомнения, то улетучились после этих простых, но мудрых слов.

– Пошли вон!!! – взревела толпа.

Да так мощно, что уже и мегафон не помог Воротову заглушить глас народа. А громче и веселее всех кричал неприметный задохлик в очках.

Что и говорить – Северск москвичей порядком удивил. С неадекватным поведением жителей глубинки Воротову сталкиваться уже доводилось, но настолько плохо все не складывалось нигде и никогда.

– Это не наша работа! – Витек очень любил доказывать, что любого рода работа «не его». – Пусть пиарщики приезжают и разбираются с дикарями этими. У нас задача техническая!

– У нас полный спектр подготовительных задач. И сам знаешь, что в компании за пиарщики. Пришлют какого-нибудь дурака, он обосрется, а спросят все равно с нас.

Вернее, конечно, спросят с самого Воротова. Руководить проектами в «Ростелекоме» тяжко. Это Витек всегда съедет на «не моя работа», а вот Ульян делать чужую давно, к сожалению, привык. Волей-неволей надо соображать, потому что эти сумасшедшие не дадут нормально и техническую часть сделать: сегодня митинг, завтра что? С вилами и факелами придут?

Нет, работать с населением придется. Причем своими силами. – Давайте мозговой штурм. У кого какие соображения?

– С дедами и бабками говорить толку нет. Они отбитые наглухо. Все про жопы и геев…

– Еще про «сетевика» какого-то орали.

– Ага, припоминаю. Ересь какая-то.

Да уж, переговоры с той полоумной бабкой, определенно харизматическим лидером толпы, Воротов даже представить себе не мог. Впрочем, раз она так солировала на митинге – это даже хорошо. Понятное дело: провинция, консервативные порядки, уважение к старшим. Примерно как на Кавказе. А вот если бабок и дедов из уравнения исключить – перспективы виделись уже иначе. С молодежью найти общий язык проще. Молодежь хоть понимает, что такое интернет.

Этим соображением Воротов и поделился с коллегами:

– Значит, обстановка нужна правильная… чтобы без ветеранов.

– А может, в клуб к ним придем?

– В клуб…

Тусоваться на местной дискотеке – удовольствие ниже среднего, зато там наверняка в сборе весь актив местной молодежи. И никаких бабок-дедок нет точно. Идея казалась Воротову довольно дурацкой, однако и положение в целом дурацкое.

Клин клином вышибают?

– Точно! Попробуем! – Саныч, разумеется, выказал горячий энтузиазм.

Он сам-то не моложе безумной бабки с митинга, но бес в ребро вонзился со страшной силой. Небось собрался кадрить местных девок, как всегда… но и это может прийтись кстати. Пусть Саныч сделает на любимой ниве хоть что-то полезное, а не как обычно.

– А нам там не наваляют? – обеспокоился Витек.

– Не должны, – предположил Саныч.

– Ну-ну, не должны…

– С порога бить не будут. – заключил Воротов. – Если обстановка накалится, сразу уйдем. Но попробовать нужно.

Появление москвичей в клубе стало для молодых северчан неожиданностью, а вот то, что случилось дальше, никого не удивило.

Москвичи поначалу мялись, тревожно озирались по сторонам. Только Воротов, их начальник, выглядел вполне уверенно.

– Думают, бить будем!

– Да кому они нужны, бить их…

Широкого выбора напитков в центре культурной жизни Северска не предлагалось: в основном наливали все то же «Кольское», от которого столичные мажоры смешно морщились – но пили, куда деваться. Воротов курсировал по полутемному помещению, заводя разговоры с разными компаниями, а коллеги семенили за ним. Только дед, приехавший с москвичами, сразу вызвал у северчан симпатию: он-то «Кольское» хлестал с явным удовольствием, а вскоре отделился от своих и начал лихо отплясывать посреди зала.

Глядя на все это, Семен прекрасно понимал две вещи.

Во-первых, ду́хи Северска действительно злы на москвичей. В первую очередь зол, понятное дело, Сетевик, но наверняка же у духов там какая-то солидарность, как у пацанов в сегменте локалки.

Во-вторых, москвичи Клубника не уважили. Бабушка Тамара рассказывала, чем это кончается, да Семен и сам не раз видел.

Одно «Кольское», второе, третье – и вот уже к москвичам подплыли, колыхая необъятными телесами, Клавка и Зинка. Наверняка столичные видели дам совсем другими – утром сюрприз выйдет! И хорошо еще, если проявится лишь в осознании, что вчерашние пассии-то на деле страшнее атомной войны.

Хорошо бы, да вряд ли: Клавка и Зинка являлись завсегдатаями как клуба, так и кожно-венерического диспансера.

Клубник обидчивый, да. Кабы не тоньше душой, чем Сетевик…

Дальнейших событий Семен не видел, но уже на следующий день узнал обо всем из рассказов очевидцев.

Когда Клубник окончательно заморочил москвичей (да и «Кольское» сделало свое черное дело), Клавка с Зинкой решительно взяли гостей Северска за хомут и потащили в баню. Все бы ничего, однако столичные понятия не имели, как полагается в такой ситуации уважить Банника. А Зина и Клава то ли позабыли, то ли ничего не сделали сознательно. Банника понять можно! Кому ж охота за просто так в своем доме наблюдать непотребство? Ладно еще, когда девки красивые, но Зинка с Клавкой в порнозвезды никак не годились. Кроме того, к двум клубным дивам по ходу веселья присоединилась Людмила Петровна, подрабатывающая в бане уборщицей… – И чо он сделал? Ошпарил кого-нибудь?

– Да какое там ошпарил! На видео снял.

– Прямо все?

– Прямо все! Уже в локалке лежит!

Сема смотреть этот ролик не хотел, конечно, но на всякий случай скачал. Посмеялись во дворе над москвичами от души. Не смеялся только дед Макар: он загадочно улыбался. Ветеран WoW хорошо понимал вещь, пацанам в головы не пришедшую – что с них возьмешь, пацаны и есть пацаны, мозгов пока не нажили.

Все, что попадает в локалку, видит Сетевик.

Ульян Воротов проснулся с ужасающим похмельем – такого еще никогда в жизни не испытывал. Жуткая головная боль и мерзотный привкус во рту требовали незамедлительного применения минералки, но ни капли воды поблизости не обнаружилось. Зато почему-то всюду валялось сухое печенье.

Рядом с начальником инженеров лежала женщина, рассмотреть которую толком не удалось – глаза резало, будто после перцового баллончика. Туго соображая, Воротов сумел задать только предельно глупый вопрос:

– А ты чего не на работе?

– Да я, милок, давно на пенсии…

Воротов внезапно обрел удивительную прыткость, буквально вылетел из комнаты, на ходу натягивая штаны. За дверью он обнаружил Витька – одетого, с ноутбуком на коленях и очень грустным выражением лица.

– Витек… минералка есть?

– Да какая, Ульян Натанович, минералка… тут бы цианиду принять.

– Не драматизируй. С кем не случается?

– Я не драматизирую. Вот, посмотрите…

На местном полудохлом интернете видео «ВКонтакте» едваедва загружалось. Однако Воротову вполне хватило и одного заголовка:

«18+! Ростелекомовцы развлекаются в Северске! ШОК!» – Ё-ё-ё… это куда выложили? В местную группу?

– Нет у них, Ульян Натанович, местных групп. Не сидят они «ВКонтакте». Это все на наших с вами страницах. И в рабочих чатах, и по личкам всем френдам раскидано…

Следующие пять минут Воротов мог только материться, зато от души и весьма обильно. Поток его брани не был простым выражением нахлынувших чувств – напротив, яркие словесные конструкции и эмоциональные междометия выражали вполне конкретные вопросы.

Кто и как получил доступ к соцсетям Воротова и его команды? Зачем он опубликовал эти ужасные кадры? Кто видео снял? Как вообще все это могло произойти?

Ответы, как ни странно, начали поступать очень скоро. На экране ноутбука появилось диалоговое окно незнакомого Воротову мессенджера.

«Доброе утро, дорогие мои москвичи! Пишет вам Сетевик».

Что-то о каком-то Сетевике руководитель группы смутно помнил. Кто-то о нем недавно говорил… Хакер? Похоже на то.

«Нет, я не хакер, – ответил загадочный Сетевик на вопрос, который Воротов даже не озвучивал. – Я, скажем так, хранитель Северска. Один из многих. Вы, судя по всему, плохо слушали наших добрых граждан на недавнем митинге: никакая связь 6G этому прекрасному городу не нужна. У нас тут свой уклад. Он сложился давно и менять его, поверьте, никто не желает. Не мешайте нам жить. Уезжайте. Придумайте для начальства какую-нибудь отговорку».

Хотя Воротов был порядком подавлен случившимся, мириться с подобным тоном разговора он не собирался.

– Витек… набери ему ответ. Спроси, мол, иначе что? Скотина какая…

Молодой сотрудник не очень-то хотел дерзить Сетевику, однако воле начальника подчинился. Ответ пришел в чат почти мгновенно.

«Иначе что? Вы, дорогие мои москвичи, кое-чего не поняли. Я в целом добрый. Клубник и Банник тем более добрые, шалости невинные у них. Даже Каретник только чуть-чуть с тачками вашими ночью позабавился – так, чтобы на ходу остались. Потому как уезжать вам нужно сегодня же. А если не уедете – из тундры придет Песец. И он с вами разговаривать уже не станет…»

Прозвучало, конечно, странно – но на пустую угрозу совсем не походило.

Сборы у москвичей вышли недолгими. Строительство свернулось, даже не начавшись. Местные наблюдали за отбывающими машинами с гордостью истинных победителей.

– Быстро они сдулись. Ваще яиц нет… – Диман глотнул пива и передал бутылку Семену.

– Сказали, рельеф у нас тут неподходящий.

– Ага, рельеф. У Клавки с Зинкой рельеф им утром неподходящим показался!

Сема сплюнул пивом со смеху. Вышло все и правда очень лихо. Когда-нибудь эта история станет городской легендой!

– Эй, а чо это шкет твой у интернетчиков трется?

Артем, семилетний брат Димана, рассматривал что-то в руках москвича.

– Эй, ё! Дядя, ты чего маленьких обижаешь?

Диман с грозным видом двинулся к рабочему. Тот поспешно ретировался в микроавтобус.

– Шкет, че он тебе показывал?

– Да в телефоне… «Тик-Ток».

– Че-че?

– Педерастия какая-то. Под музыку рожи корчат.

Микроавтобус тронулся, увозя с собой и рабочих, и неведомый «Тик-Ток».

Северск ликовал. Во дворы выносили столы и стулья, пивные запасы «МАГАЗИНА» разобрали под ноль. Колонки выдавали забористый бит, под который молодежь будет колбаситься при свете ночного солнца. Но это немного позже. Ведь любой праздник – прежде всего ритуал и благодарность!

А благодарить было кого и за что.

Большой сочный кусок сала и бутылку пива северчане оставили в парилке городской бани. Банник – он пиво любит и сальности.

Раковины единственного в городе клуба были украшены меловыми дорожками. Впрочем, в эту ночь все дворы Северска становились маленькими клубами – и в каждом для проказника оставили свое угощение. Пусть придет, создаст движ и сам оторвется!

И конечно, не уважить Сетевика было решительно невозможно. Ведь из всех духов-хранителей Северска он сделал больше всех. Это он увидел угрозу и организовал отпор.

Семен с Диманом вели в серверную основательно упоенную Ленку. По-хорошему, уважить Сетевика следовало девственницей, но как такую в их дворе отыщешь?

– Ты, Лен, только сама весь самогон не выжри, Сетевику оставь.

– Глянуть бы на Сетевика хоть краем…

Семен осекся. На пороге стоял тот самый очкарик с митинга.

– Спасибо, хлопцы, уважили! – Сетевик принял из рук обомлевшего Семена литрушку. – А вот девчонку лучше домой сведите. Мы традицию и старину уважаем!

– Традиции – эт самое важное… А тырнет скоростной нам нахрен не нужен! – прозвучал из темной глубины серверной голос бабушки Тамары.

Парни решили не выяснять, что она там делает.

ВАМПиР налетел на дачный участок, когда Слава поливал огурцы в теплице. Услышав мерзкий шорох лопастей в небе, Слава дернулся бежать, тут же ударился головой о деревянную балку и присел, шипя и ругаясь, – теплицу дед построил под свой рост.

Дрон ВАМПиРа заложил крутой вираж и принялся жадно обшаривать сканирующим лучом незаконные посадки и постройки. На боку коптера раскрылся черный зонтик громкоговорителя:

«Уважаемые собственники дачных участков! Ведомство Антимонопольных Податей и Регуляций напоминает, что все постройки тепличного, банного, сортирного или гаражного типа, а также все зеленые насаждения, приносящие урожай любого вида, разрешают владельцу совершать обязательные добровольные фискальные платежи в систему дачного учета “Дачреестр”!»

Слава выскочил из теплицы, кувыркнулся через грядку с луком и перебежками устремился к яме с перегноем, укрытой маскировочной сетью. Над участком медленно расползалась радужная пленка оптического камуфляжа, но слишком поздно – дрон уперся лучом в покинутую теплицу и издал радостный скрежет сирены.

К яме со стороны дома стремительно бежал дед. Под мышкой он сжимал длинный потертый кофр, за которым тащился хвост толстых кабелей. Слава нырнул под низкий полог зеленой сети и приподнял ее край, пропуская следом деда; тот кубарем скатился на дно ямы и хрипло выругался.

ВАМПиР-дрон насладился зрелищем неоплаченной теплицы и принялся кружить вокруг преступных яблонь. Слава вынул из нагрудного кармана диадему и нацепил ее на голову – два бронзовых кружочка легли на щеки, три светоотражающие полосы образовали на лбу подобие короны.

Дед посмотрел на посверкивающую маску, презрительно сплюнул и сказал:

– Смотри, как бангалорские тигры скрывались, внучек!..

Он вытянул руку из-под камуфляжной сетки, зачерпнул с земли куриного помета и разрисовал лицо на манер тигриных полос, отпечатав большими пальцами на лбу и щеках подобия ложных глаз. После чего подтянул к себе черный кофр и аккуратно выставил его узкий бок из-под сетки в сторону ВАМПиРа.

Жгуты кабелей, пропахавшие в навозе глубокие борозды, низко загудели от напряжения. Кофр угрожающе молчал, но Слава почувствовал, как у него застучала кровь в ушах, а во рту появился металлический привкус. Дед прищурил один глаз и повел чемоданчиком из стороны в сторону, рисуя невидимым лучом веер, охватывающий беспорядочную траекторию дрона.

Коптер вдруг завихлял, сбивчиво жужжа чихающими пропеллерами. Спустя секунду он вошел в плоский штопор и рухнул на бетонную дорожку, расплескав хрупкие электронные кишки по кустам розовых пионов.

Кряхтя, дед выбрался из ямы с перегноем, схватил штыковую лопату и отправился добивать процессор ВАМПиРа. Вонзив лопату в центральный узел дрона, он еще раз сплюнул и показал средний палец ближайшей башне, усыпанной пузырчатыми гроздьями камер системы распознавания лиц.

Из дома раздался голос бабули:

– Старый! Старый!

Дед вздрогнул и приложил морщинистую ладонь к уху:

– А?!

– Старый, глухомань!

– А!

– Магнит со счетчика сними!

– Чего?!

– Магнит, говорю, сними!!!

– Блин, громче ори, еще не все соседи узнали, что мы электричество воруем!

– Так ты не слышишь ничего!

– А?!..

Подождав пару секунд, дед махнул рукой и полез в подвал, к домашнему реактору.

Слава, молча сидевший в яме все это время, потянулся вытереть пот со лба, но наткнулся рукой на бронзовую диадему. Он снял обруч с головы и грустно вздохнул. В яме висел запах сырой земли со сладковатым оттенком гниющей картошки; где-то под кучами вялой ботвы шуршали неведомые животные. Летние каникулы складывались совсем не так, как обещала мама.

Умывшись и кое-как оттерев запах перегноя с рук, Слава прошел в комнату. Бабуля лежала на диване и лениво листала библиотеку домашних аудиозаписей. Сидящий рядом с ней дед ткнул пальцем в один из альбомов, выкрутил регулятор громкости и довольно сказал:

– Хотите гречи? Сейчас насыплю вам гречи!

Из колонок ударила волна баса, сменившаяся монотонным битом, мерно выбивавшим воздух из легких Славы. Он недовольно поморщился:

– Опять свою долбежку включили.

– Сам ты долбежка, а это – дарк нейрофанк текстеп!

– Ой, дед, молодежь нынче такое не слушает, да, Славик? – вмешалась бабуля. – У вас сейчас слушают эти… чакры.

– Мантры, – устало ответил Слава. Вдаваться в детали и объяснять пенсионерам пост-сикх женьян было совершенно лень.

– Да, мантры.

– Суеверия это все, тьфу. Мракобесы малолетние, – отмахнувшись, сказал дед и закачал головой в такт мелодии, внезапно спрыгнувшей в относительно спокойный техно-прибой.

– Я пойду на чердаке полежу, – сказал Слава и вышел в коридор.

– Скоро ужин, не засыпай там! – повысила голос бабуля, пытаясь перекричать электронные запилы. Слава только молча повел плечами и затопал по крутой деревянной лестнице. В спину его подталкивала волна звука, ритмично выстукивающая из трещин и щелей в стенах легкие фонтанчики опилок. Теплые лучи закатного солнца, пронизывающие коридор, превратились в золотистые ленты из танцующих искорок пыли. Запахло смолой и старым ковром.

Поднявшись на последнюю ступеньку, Слава оглушительно чихнул.

На просторном чердаке, наполненном все тем же посверкивающим мельтешением частиц в прогретом воздухе, были только узкая лежанка и малый круг призыва. Потеки парафина от свеч оставили по всему полу небольшие кратеры разных цветов.

Слава прикрыл за собой дверь и медленно прилег на смятую постель. Тут, наверху, стариковской музыки почти не было слышно, но стоило только коснуться твердой поверхности, и в тело тут же проникали укачивающие, свербящие вибрации звука. Перевернувшись на другой бок в седьмой раз, Слава не выдержал, встал и зажег круг.

Полистав свой тощий гримуар, он помедлил, после чего поставил в центр круга зеркало и тонкую черную свечу. Затем прокашлялся и зачитал нараспев:

– Кармическое прокси призываю я, попы-антимаги не узнайте меня, мичхами дуккадам. Энергию мужскую предлагаю я, жаждущие демоны, услышьте меня, намо-хо-мани. Оплачиваю силой своей, к…

Слава запнулся, оглянулся на прикрытую дверь и прислушался. После чего достал из кармана свежую картофелину и нож. Разрезав клубень, он легонько полоснул ножом по безымянному пальцу, оставил кровавый отпечаток на желтой поверхности корнеплода и бросил его в середину круга.

Затем продолжил:

– …кровью своей, привязываю дарами земли к дому своему, пока служба помощника моего не будет исполнена. Этан Буддхану сассанан.

Круг призыва мгновенно вспыхнул, исторгнув из досок пола столб пламени до потолка. Слава зажмурился, а когда открыл глаза, сначала не понял, что же вдруг заполнило комнату.

Большую часть чердака занимали изломанные серые крылья. Они содрогались и трепетали, пытаясь порвать ржавые цепи и оковы, щедро усыпавшие оперение. Под крыльями, упирающимися в потолок, обнаружился их обладатель – рыцарь, закованный в тяжелые белые латы; эмаль, покрывающая металл, потускнела и растрескалась, обнажая кроваво-красную ржавчину. Рыцарь молча опирался на короткое золотистое копье, воткнутое в центр круга. Рядом с ним стояла скала.

Нет…

Слава медленно, покрываясь мурашками, опознал в массивной глыбе сплошного черного камня огромный башенный щит; вся его поверхность была изрезана запутанными барельефами. Глаз отказывался следить за скачущими линиями узоров, постоянно срываясь на мутное, расфокусированное пятно в центре щита. Спустя пару секунд пятно вдруг прояснилось, выплыло из камня, сгустившись в голую человеческую фигуру, распятую на щите вниз головой.

Рыцарь распрямился и почти воткнулся в потолок тонкими рогами – две ребристые ветки поднимались над головой почти на метр. Из-под шлема внезапно донесся спокойный и чуть грустный женский голос:

– Склонись, сосуд греха, прими свою судьбу со смирением. Я дарую тебе быструю смерть. И, пусть тебя ожидают вечные муки, ты не услышишь плач колоколов, скорбящих об участи твоих близких.

В низком контральто потрескивали нотки горящих углей. Слава потер бровь и принялся листать гримуар. После чего он нахмурился и сказал:

– Ни черта не понимаю. Я загрузил в астрал мужскую энергию. По контракту воплотиться должен был суккуб. Пока что от суккуба я вижу только женский пол. Или… – Он прищурился и оглядел массивную фигуру вызванного демона, полностью покрытую латными пластинами. – …Или под этими доспехами все-таки скрывается что-то суккубово. Я такое в старых аниме видел. Покажи свое тело, приспешник, по велению нанимателя!

Рыцарь помедлил, словно размышляя, стоит ли выполнять приказ. После чего неспешно стянул латную рукавицу. Перчатка отвесно рухнула на пол и впечаталась в доски, плеснув на древесину черной кровью. Обнажив руку, демон протянул ее вперед: сросшиеся пальцы загибались тремя черными когтями, чешуйчатая мертвенно-бледная кожа исходила паром и дымом, сочащимся из многочисленных трещин и разрезов. Глубокие раны подсвечивались изнутри вечно горящим огнем, сплетаясь с густыми линиями татуировок. Объемные мышцы бугрились и содрогались спазмами постоянной боли, словно стремясь прорвать кожу и сбежать с костей.

Слава нервно почесал лоб и сказал:

– Л-ладно… стоп, сценарий эротических аниме отменяется. Хотя, думаю, и на такое найдется свой любитель, но я все же рассчитывал на стандартного, блин, ванильного суккуба, понимаешь? Объяснись, порождение тьмы! И доспехи больше не снимай.

Натянув рукавицу обратно, порождение тьмы гордо проговорило:

– Пред тобой, сгусток стыда, воплотилась сама Фурия Сонелония, высший демон, один из генералов Армии Тьм… – рыцарша запнулась и чуть тише продолжила: – бывший генерал Армии Тьмы, низвергнутый в суккубы рукой самого Абаддона за непослушание и высокомерный нрав. Привязанная мужской энергией, силой крови и картош… дарами земли к этому дому, я обещаю служить тебе, хрупкому вместилищу души, пока твои желания не будут удовлетворены.

Переварив услышанное, Слава прикрыл глаза ладонью и тихо застонал. После чего спросил, не открывая глаз:

– И сколько ты еще будешь суккубом?

– Двадцать тысяч лет.

– Ох, ладно, пойди убей там… Соседского петуха, он мне спать мешает, и можешь проваливать.

– Во-первых, суккуб принимает только желания, подпитанные мужской энергией и страстным вожделением. Во-вторых, Абаддон лишил меня сил, так что просто пойти и что-то сделать я не могу. Ну, петуха убить могу. Копьем. Но это не освободит меня от призыва.

– Ну и что же ты тогда можешь, бесполезный расход моего астрального трафика?

– Могу составить план атаки твоих войск на врата Рая. Или вдохновить на жестокую битву твоих слабых, убогих бойцов. Наполненные гневом моим, сокрушат они врагов, выжгут глаза пленникам, опустошат крепости и поля, наполнят реки кровью, а твою казну – золотом… Но только если это будет подкреплено мужским вожделением. Это немного запутанная ситуация.

Слава представил деда, наполненного мужским вожделением и атакующего с лопатой наперевес стройные ряды свеклы, и снова застонал. После чего буркнул:

– Развоплотись пока что, кислых щей отставная генеральша. А я подумаю.

Чердак мгновенно опустел. Слава рухнул на лежанку и уткнулся лицом в пыльную, пахнущую застарелым потом подушку. И без того ужасные каникулы теперь превратились в настоящий ад.

Проснулся Слава от громкого стука в дверь. Из-за тонкой перегородки послышался голос деда:

– Кринжеслав, вставать пора! Пойдем, поможешь нам с бабкой талончик взять.

Быстро накидав в желудок яичницу с помидорами, Слава вышел на крыльцо дачи и удивленно уставился в молочно-белую пелену, накрывшую поселок плотным одеялом. Футболка тут же влажно облепила тело; холодный, дымный воздух драл горло и забивал ноздри запахом травы, земли и выхлопных газов. Судя по туману, солнце еще не взошло.

Слава обернулся к деду:

– Куда мы собрались в пять утра, блин?

– Не кудакай, палатку бери лучше. В администрацию мы идем, брать талончик на электронную очередь в больницу. Выдачу талонов с семи утра открывают.

– Ты ради двух часов ожидания палатку берешь?..

Бабуля подергала Славу за рукав и трескучим голосом сказала:

– Ох, внучок, вы, городские, совсем там избалованные. Талончики на места в электронной очереди тут раз в месяц раздают. Выдавать начнут в семь утра послезавтра.

В утренней тишине ботинки особенно громко хрустели по гравийной дорожке. Бабуля вцепилась сухой лапкой в локоть Славы и еле переставляла ноги, но это было только к лучшему – рюкзак с палаткой и спальными мешками давил Славу к земле, отдавая болью в колени. Туманный океан не желал расходиться, заключив путешественников в хрупкий пузырь прозрачного воздуха, медленно двигающегося вместе с ними.

Спустя полчаса молчаливого путешествия из тумана впереди выплыла длинная вереница палаток, окруженная сияющими экранами, парящими в воздухе. На экранах мельтешила цветная сумятица, дополненная какофонией сотен играющих одновременно мелодий и говорящих голосов.

Дед подошел к одной из палаток и, оглянувшись через плечо, отлистал владельцу – хмурому мужчине в засаленном пуховике – несколько старых нечипированных купюр. Мужчина молча кивнул, сноровисто свернул свою палатку и скрылся в тумане. Дед убрал деньги и сказал Славе:

– Ну все, пришли, разворачивай хоромы наши. А я неплохое место у стоялы купил. Пару дней посидим в развлекочереди – глазом моргнуть не успеешь, как к терминалу государственных услуг доберемся!..

– Ох, только не развлекочередь, блин, – сказал Слава и уже привычно застонал.

К развернутой палатке тут же подплыл ближайший экран. Слава злобно втыкал колышки в землю, краем глаза поглядывая на орущую с монитора рекламу, – миловидная девушка предлагала зрителям новый способ имплантации эгъе саль: вместо силикона или собственного жира мешочки на нижних веках создавались астральными пиявками, постоянно перерабатывающими небольшие порции плохой кармы. Восхищенный удобной и ловкой идеей, Слава сам не заметил, как перетащил свой спальный мешок поближе к экрану.

Около полудня по очереди вдруг покатилась волна шума. Слава отвлекся от обязательного добровольного экзамена по просмотренной рекламе и огляделся по сторонам. Вдоль толпы неторопливо парил прозрачный купол на платформе; внутри теснилась пухлая гора плоти, задрапированная в черную ткань. Где-то наверху мясного шара гнездилась маленькая лысая голова.

Вслед за ховеркаром несся гул голосов – клиенты развлекочереди высыпали из своих палаток и пытались докричаться до пассажира:

– …вода, вода-то аж фиолетовая!..

– Нейроман Смеагорлович, ну как же так?..

– …мы написали обращение, собрали подписи – мост-то, где подвижки?

– …до магазина час пешком тащиться…

Обитатель мобильного купола благосклонно кивал направо и налево, но толпа внезапно набрала критическую массу и перекрыла ему дальнейший путь. Увидев это, чиновник остановился и повернулся лицом к собравшимся людям:

– Господа… Граждане! Соотечественники! Ваше беспокойство понятно, поверьте, я же и сам тут живу, с вами. Спасибо, что проявили активную гражданскую позицию и собрали подписи в пользу установки моста через Брезгливицу. В благодарность каждый поставивший подпись под обращением получит почетную отметку и десять баллов в социальный рейтинг.

Сидевший рядом со Славой дед прошипел ругательство и крикнул:

– Ну и где мост?

Мясная гора в костюме с удивительной ловкостью повернулась на звук и сказала:

– Очень, очень хороший вопрос! Дело в том, что, согласно статистике, на каждую семью в нашей стране приходится по полтора личных ховеркара. А значит, установка моста экономически и статистически не обоснована.

– …да как это не обоснована?!..

– Это в столице жируют, у нас-то нет ничего!

– …ну и где мои полтора ховеркара?

– Граждане!.. Народ! Я прекрасно вижу, какая у вас ситуация, я же тут, с вами, можно сказать, в одной лодке, ха-ха. Но что я могу поделать? Все приказы, весь бюджет спускается сверху, а там уже все рассчитано. Если компьютерный анализ показал, что необходимости в мосте нет, значит, моста пока не будет.

Развернувшись, чиновник решительно поплыл прямо на толпу. Все еще недовольно ворча, но чуть притихнув, люди разбредались обратно по палаткам, освобождая летящему пузырю дорогу.

Бабуля передала Славе крышку от термоса с горячим чаем и сказала:

– Вот, Славик, тебе урок – никогда не верь государству.

– Но ты, блин, сама за Смеагорлыча голосовала!

– Ай, ладно, – ответила бабуля и махнула рукой, – это ж так, соцрейтинг пофармить. Все равно мой голос ничего не значит.

Слава молча уставился на чай, дымящийся в крышкекружке. В легком травянистом запахе чабреца и мяты ему почудился смрад серы и пепла.

В доме стояла усталая, жаркая тишина – старики отсыпались после похода за талончиком. Слава лежал на постели и бездумно смотрел в далекий потолок чердака, заложив руки за голову. Тело ныло и скрипело от ночевок на жесткой земле, но мозг отказывался спать.

Со вздохом повернувшись на бок, Слава шепнул в сторону круга призыва:

– Сонелония… Генерал Сонелония, чек-чек, ты еще здесь?

В воздухе негромко завибрировал спокойный женский голос:

– К сожалению, да, мой унылый и безвольный повелитель чердачных мух.

– Нарисуй мне план атаки на врата Рая в виде голой женщины. Еще пара недель на проклятой даче, и эта женщина начнет мне нравиться, вот ты и освободишься.

– И сколько у тебя войск?

– Хм-м… Ну, дед. И бабуля, но она плохо ходит, так как больная.

– Это будет крайне абстрактная голая женщина.

Сонелония проявилась в центре круга и взяла прямо из воздуха свиток пергамента и угольную палочку-карандаш. Пока она сосредоточенно шуршала по бумаге, Слава смотрел в окно, следя за замысловатыми траекториями дронов, снующих под облаками. Неподалеку, в проемах между деревьями и домами, серебристо поблескивала река.

Не отрывая взгляда от неба, Слава задумчиво спросил:

– А бесплатные советы бывший генерал выдает?

На секунду шуршание прервалось. Рогатый шлем повернулся в сторону юноши:

– Если они в пределах моей компетенции – да. Могу показать, куда воткнуть нож школьному хулигану.

– Стоп, нет… Ну ладно, может быть. Потом. Но я о другом.

– Спрашивай, кожаное вместилище бактерий и клещей.

– Каких еще клещ… Короче, слушай. Армия на марше должна же как-то пересекать реки, так?

– Разумеется.

– То есть ты разбираешься в постройке переправ, понтонов и прочих мостов?

– В определенных рамках да.

– Сможешь как-то помочь нам с дедом построить мост через реку Брезгливицу? Чтобы я мог по нему обрушиваться смелыми и самоубийственными атаками. На деревенских девушек, конечно.

Забрало латного шлема молча повернулось к окну. Слава, затаив дыхание, ждал ответа. Спустя долгую минуту размышлений демонесса грустно сказала:

– Нет, не получится. Моих нынешних сил недостаточно, а твоя обреченная армия в лице немощного старца не покорит эту реку.

– Ч-черт.

– Но мы можем обратиться к местной администрации.

– Да уже пробовали. Нейроман Смеагорлыч, будущий наполнитель твоих котлов, вместо финансов выделяет один только желудочный сок.

– Нет-нет, я имею в виду астральную администрацию.

Духов-хранителей этих земель.

Слава вскочил с постели и подбежал к окну. Выглянул наружу, пристально посмотрел на раскинувшийся перед ним пейзаж; повернулся к демонессе и возбужденно сказал:

– Неужели тут еще сохранился кто-то? Где? Ты сможешь с ними связаться?

– Смогу. Но для этого нам нужно попасть в лес.

– Отлично. Наконец-то моя обреченная армия пригодится.

Из комнаты на первом этаже раздавался неравномерный храп бабули. Слава аккуратно прокрался мимо закрытой двери и вошел на кухню, где обнаружился дед. Старик неподвижно сидел за столом, подперев рукой щеку; на столе перед ним громоздились банки Биткока-койла. Услышав шаги, дед повернулся к двери и сказал:

– Славик, я понимаю, что тебе тут очень скучно, ты ж городской. Но и ты нас, стариков, пойми, нам же помирать скоро.

Бабуля вот еле ходит уже, хоть ты побудь с ней-то, мамка твоя совсем ездить перестала. Раз в год только тебя и видим.

В нетрезвом голосе деда послышались слезы. Пойманный врасплох Слава потряс головой и торопливо ответил:

– Ну ты чего, дед, блин, нормально мне тут! Вам еще жить и жить, пенсию еще даже платить не начали!.. – Слава на секунду замялся и неловко добавил: – Прости. Слушай, у меня к тебе вопрос есть.

– Чего такое?

– Сможешь меня провести через экологический барьер?

Дед вскинул голову и оживился, его глаза загорелись. Понизив голос, он спросил:

– Что, затеваешь рейд на лесхоз? Давно пора.

– Д-да, что-то типа того.

– Сегодня в час ночи пойдем. Я отключу сектор барьера, а бабуля нас из дома прикроет от спутников.

– Бабуля?!

– Ну а то ж! Мы ж с ней во второй пусанской мусорной бригаде познакомились.

– Ох… Все, в час ночи, понял.

Проснувшись от толчка в плечо, Слава уставился на демона перед собой и чуть не вскрикнул. Во тьме чердака висело синекожее лицо ракшасы с выступающими клыками и длинными, роскошными усами. Изо рта людоеда донесся голос деда:

– Вставай, внучек, пора рейдить.

– Тьфу, блин, меня мракобесом называешь, а сам как якшагана нарядился.

– Что б ты еще в психологической войне понимал, Славик!

Хакать надо не компьютеры, а умы людей.

Слава зажег свечу и окинул взглядом необычайно бодрого деда. Маска ракшасы была единственным ярким пятном в полумраке; остальная одежда, непроглядно черная, походила на помесь кимоно с тактической экипировкой. Многочисленные складки ткани и ремешки превращали силуэт человека в странную, деформированную фигуру, действительно смахивающую на низенького демона.

Потрясенно рассматривая удивительный наряд, Слава наткнулся взглядом на выступающую из складок рукоять катаны, но только молча закатил глаза.

На улице моросил небольшой дождь, почти туман, – взвесь мельчайших частиц воды просто висела в воздухе, невидимая, но мгновенно превращавшая одежду в мокрую половую тряпку. Дед удивительно быстро шуршал травой где-то впереди; маска ракшасы ярким маяком летела над морем клевера, указывая путь. Слава пытался не отстать, обреченно чувствуя, как вода хлюпает в носках кроссовок.

Пробежка сквозь влажные поля закончилась у длинной стекловидной стены, видимой только благодаря нереальному голубому сиянию. На ее поверхности проступили висящие в воздухе буквы:

Не обращая внимания на голо-табличку, дед подбежал к иллюзорному забору, выхватил катану и вонзил ее в землю прямо у границы свечения. Только после этого Слава заметил длинный шлейф проводов, уходящий от рукояти меча в глубины складчатых одеяний.

Дед выдал протяжную череду клацания по нарукавной микроклавиатуре. Участок забора замигал и окрасился в ярко-салатовый цвет. Вместо предупреждающей таблички высветилось большое стилизованное граффити с надписью:

«Glitch’OK».

Слава не удержался и фыркнул:

– Гличок? Серьезно?

– Ну что такого-то. Мне пятнадцать лет было.

– Я думал, у вас тогда модно было называться МегаРазрушитель2010 или что-то вроде этого.

– Это для нубасов и скрипткидди, внучек. Бангалорские тигры все-таки покультурнее.

– Ладно… Гличок… сколько у меня времени?

Лохматая голова ракшасы задралась к небу и покрутила носом по сторонам.

– Если бабка удержит орбиту, то час.

– А если не удержит?..

– Ты поймешь, когда бежать, по звуку выстрелов.

В голосе деда впервые за лето послышалось искреннее оживление и веселье. Слава, невольно заразившись настроением, без лишних раздумий шагнул в темную чащу.

Найдя просторную полянку, Слава достал из кармана слегка помятую черную свечу и воткнул ее в землю, присыпав основание камешками. После чего легкой рысью пробежал по кругу, рисуя палочкой в земле тонкую линию. Замкнув круг, он выступил за его границу и прошептал:

– Так нормально, Сонелония?

– Да, отлично.

В центре поляны взметнулся к темному небу столб пламени, из которого вышел рогатый рыцарь. Оплетенные цепями крылья взмыли выше древесных крон и – дернулись обратно в спазме боли. По лесу пронесся порыв потусторонних криков, но тут же развеялся облачком белого пепла.

Сонелония медленно огляделась и начала говорить:

– Парма, великая коми-пермяцкая тайга, забери свое эхо, чтобы слышен был голос мой! Медведь-богатырь Кудым-Ош, прошу защиты твоей, прикрой меня щитом своим от лесного черта Ворыся и его слуг. Я пришла только с разговором.

Лес вокруг внезапно забурлил призрачной жизнью. С удивлением Слава вертел головой по сторонам, пытаясь уследить за странными, разнообразными существами, выскакивающими из самых неожиданных мест. По веткам деревьев вокруг поляны расселись черти, духи и бесы. Под ними по снегу сновали мелкие лесные звери, то и дело пугаясь далекого собачьего лая. Слава рефлекторно протер глаза, но снег никуда не пропал – он поднимался прямо из земли, выступая на кочках и собираясь в сугробы под кустами.

Сонелония с размаху обрушила башенный щит в лесную почву, вызвав небольшое землетрясение.

– Услышь меня, Рудная Матерь-Земля, хозяйка Медной Горы! Отпусти слугу своего, медного Полоза, ко мне на разговор. Камнем камень вызываю я, скалой скалу приглашаю я, металл о металл ударяю я.

Глыба щита дрогнула и треснула пополам снизу вверх, аркой открыв небольшую пещеру. Демонесса тут же вонзила в щит копье и резким движением обломила древко.

– Меняю золото на медь, честную сделку предлагаю!

Золотистое лезвие копья мягко поплыло и расплавилось, впиталось в камень, вспыхнув напоследок сгорающим огрызком рукояти. Из непроглядно темного разрыва в щите раздалось позвякивающее шуршание чешуи. Спустя несколько томительно долгих секунд из пещеры показалась темно-коричневая лента с дерево толщиной, покрытая прожилками серого и зеленого. Лента ползла и ползла, пока не заполнила всю поляну спутанным лабиринтом обдирающих траву и кору щитков.

Из клубка поднялась плоская голова змеи – ни глаз, ни рта или ноздрей, только сплошной металл. Полоз повернулся к Сонелонии:

– Чего тебе нужно, прислуга человека? Сотни лет люди не обращались к нам.

Голос змея оказался сухим, равнодушным и, к разочарованию Славы, вполне обычным. Как будто полоз специально решил проигнорировать традиционное шипение и злоупотребление звуком «с-с-с» в речи.

– Я честно оплатила медь золотом! – сказала Сонелония, гордо выпрямившись, – я слаба, но и ты стар и слаб. Ты ответил на приглашение, а значит, должен выслушать просьбу.

– Невероятная наглость. Почему со мной говорит тень людских грехов и страданий? Пусть человек говорит сам за себя, как это было всегда.

Демонесса молча повернулась к человеку и кивнула в сторону Полоза. Слава оттер пот со лба и сделал шаг вперед:

– Кх-м… Дух-хранитель этих земель… В общем, тут есть одна река, Брезгливица – ну вы ее знаете, очевидно. А рядом с ней – поселение людей. Вот, хотелось бы через нее перекинуть мост. Каменный, раз уж вы… Такой дух, ну сами понимаете…

– Я могу сделать мост, но река – это хозяйство щукиводяного Вакуля. Чем ты оплатишь нам заказ, человек?

– Не знаю… Что вы принимаете? Кровь? Мою энергию, молитвы? Думаю, я могу принести в жертву небольшое животное.

Собравшиеся вокруг поляны существа недовольно зашумели. Полоз дернул тупоносой головой, и воцарилась мертвая тишина. Помолчав мгновение, змей сказал:

– Глупое предложение сделано по незнанию, я понимаю. Вот моя цена: раз в год в течение десяти лет ты, человек, будешь работать с землей и водой голыми руками, вкладывая свой труд и пот в Парму для Рудной Матери.

Слава лихорадочно облизал губы, после чего осторожно спросил:

– А выращивание картошки входит в категорию работы с землей и водой?..

– Земляные яблоки… Чужое растение из чужих стран. Ничего о нем не знаю. Олысь, подходят ли земляные яблоки?

Из лесной темноты на поляну важно проковыляла огромная лягушка. На спине у нее сидел маленький седой старичок с невероятно сморщенным лицом; в руках он постоянно перебирал клубки мохнатой шерсти. В этих клочках Слава с возмущением опознал свой когда-то утерянный носок. Откашлявшись, старичок напыжился и проговорил:

– Картофель, конечно, знаю, зна-аю. В землицу сажаеца прямо, да. И поливаеца, как положено, да-а. Когда дождиком, а когда и люди поливают. Все честно, значица, в землю – труд, из земли – корнеплод.

– Спасибо, Олысь. Да, человек, земляные яблоки подходят. Десять лет, не забудь.

– Я согласен…

– Я прыгну через реку, когда шар Шонды поднимется на небосвод. Думаю, ты заметишь мой каменный след, человек. А теперь иди, не стоит тебе задерживаться в этих местах по ночам.

Пока бесконечная медная полоса скрежетала обратно в расколотый щит, Слава с любопытством разглядывал жителей леса. На одной из ветвей сидела прекрасная обнаженная девушка, сине-зеленую кожу которой укрывал только длинный полог светло-русых волос. Она беззаботно болтала ногами, переговариваясь с коршуном на соседней ветке. Слава во все глаза уставился на нимфу и зашептал:

– Сонелония, аврал, полундра, срочный вызов. Можешь познакомить меня вон с той дриадой?

– А это желание подкреплено мужским вожделением? – так же шепотом спросила Сонелония.

– Черт побери, да. Трех суккубов порвет. Повезло, что ты такая большая.

– А-ха, смешной узелок плоти и похоти, – прошептала Сонелония. И уже во весь голос обратилась к сидящим на ветках духам: – В страхе перед силой хранителей этой земли я забыла упомянуть, что мой хозяин – великий и храбрый воин, яркий факел воли и веры, достойный объект для астрального единения с любым желающим духом. Например, с вами, ведява таежных болот.

Услышав имя зловредного духа, Слава побледнел и хлобыстнул себя рукой по лбу. Ведява же, увидев его реакцию, усмехнулась, прикрылась завесой золотистых прядей и исчезла. Слава облегченно выдохнул:

– Все, ладно, хватит приключений, нас там дед Гличок ждет.

Обратно к дому Слава добежал быстрее деда, отчего тот только удивленно присвистнул.

Наутро, взлохмаченный и заспанный, Слава спустился на кухню, где уже суетилась у плиты бабуля. Кофемашина размеренно клокотала кипятком, откашливаясь в подставленную чашку. Вдохнув полной грудью запах кофе и гренок, Слава уселся на скрипучий стул и потянулся к тарелке.

– Мне можно без варенья, бабуль? А где дед?

– Опять побежал вейп курякать, зараза! – пожаловалась бабуля. – Еще позавтракать не успел, а уже принялся свою соску сосать, представляешь?

С улицы донесся голос деда:

– Вы только гляньте, построили-таки!.. Эй, выходите, мост построили!

Слава выбежал на крыльцо и прищурился на реку, приложив ладонь ко лбу козырьком.

Над зеркалом реки черной массивной радугой выгнулась арка каменного моста. Несмотря на видимую тяжесть и грубость, мост висел в воздухе невесомым, изящным росчерком, опираясь только на берега. Неотесанный камень бугрился и выпирал в самых неожиданных местах конструкции, словно кипящая пена, застывшая в полете; по верху моста шла гладкая, широкая дорожка.

С берега на берег суетливо бегали рабочие с инструментами и деталями перил в руках. Около них уже крутился заключенный в пузыре Нейроман Смеагорлович, командуя монтированием огромного блестящего билборда: «Установка моста организована по инициативе партии “Едим лососину”».

Слава ошалело покрутил головой и прошел обратно на кухню. Все семейство дачников уселось завтракать.

Задумчиво потыкав вилкой в гренку, Слава сказал:

– Дед, ты семенную картошку не продавай пока. Я каждый год буду приезжать, так уж и быть.

Старик хитро прищурился на внука, отпил кофе и спросил:

– Что, внучек, Парма тебя позвала, да?

– К-кто?..

– Никто, ешь давай. Потом пойдем бункер чистить, тушенку менять пора.

После завтрака Слава поднялся на чердак. Постояв у слегка мерцающего круга, он сказал в пустоту:

– Как-то неудачно все вышло. Все желания куда-то не туда и не так: за мост картофельной каторгой расплатился я, а профит с этого получил Смеагорлыч. Ты прямо джинн какой-то. Да и оружие твое жалко.

– Не переживай, гнусный пузырек первородного греха, – разнесся в воздухе тихий голос Сонелонии, – будут еще желания и возможности. А оружие суккубам и не нужно.

– Но доспехи ты все равно не снимай пока.

– Угу.

– Просто предупредил.

Внезапно раздался стук в чердачное окно. Слава удивленно вскинул брови и осторожно подошел к раме: по другую сторону стекла парила ведява. Облако золотистых волос неторопливо плескалось в воздухе, движимое невидимыми водоворотами. Светло-зеленое лицо ведявы покрывал небольшой румянец, придавая ее щекам оттенок охры. Она помахала изящной рукой с длинными когтями и спросила:

– Можно войти?..

Глаза Славы невольно опустились вниз, пока в его сознание вползала мысль: если полог длинных волос теперь плещется над головой, то тело… Да. Так и есть. Покраснев до корней волос, он зажмурился и наощупь открыл окно.

Опустевший круг призыва за его спиной потух, и только в воздухе растворился последний тихий смешок с нотками треска горящих углей.

Спасибо нашим друзьям: Даниле Белову, Вере Сороке, Алексею Пешехонову, пользователям Svet, Китайский лётчик Джао Да и Robert Greenberg, поддерживающим журнал «Рассказы»!

Благодарим всех, кто помогал нам в работе над выпуском: Веру Сороку, Романа Арилина, Артема Кельманова, Ольгу Рэд, Ольгу Кузьмину, Алекса Тойгера, Андрея Волковского и Дину Рубаненок.

Terve – финское приветствие, дословно переводится, как «здоро́во!»

Peppu – финское ругательство – «задница».

Кельтское имя Алвин имеет два варианта: Alwyn – женское; Alwen – мужское.