– Я вроде как не совсем пьяный, – Альберт снял очки, протер их об импортный пуловер и вернул на нос с выраженной горбинкой, – но, хоть убей, не понимаю, где мы находимся.

– Не дрейфь, мы от Бродвея совсем недалеко ушли. Погуляем немного да назад выйдем. – Стасик, который от полноты и несходящего румянца всегда казался веселее и беззаботней, чем на самом деле, не слишком уверенно огляделся.

– А ты знаешь, где это самое «назад»? – Тревожный голос Альберта прокатился по пустой питерской улице, на которой была ночь, был поникший старомодный фонарь, не хватало лишь аптеки.

Стасик огляделся, прислушиваясь. Не шуршали, перескакивая с асфальта на мостовую, такси, водители которых всегда были готовы продать загулявшим гражданам из багажника водку или коньяк. Не подвывали «все, что в жизни есть у меня» «Самоцветы» из приоткрытой по случаю летнего вечера форточки. Молчаливые двухэтажные здания в стиле классицизма осыпали с фронтонов старую штукатурку, и, кажется, это был единственный слышимый звук, когда смолкали разгоряченные голоса ребят.

– Саш, ну хоть ты-то его успокой. – Стасик повернулся к задумчиво тянущему в сторонке «самца» товарищу.

Саша молчал, лица его не было видно. Лишь когда он затягивался, алое зарево захватывало часть тонких губ и сильного подбородка. Неспешно докурив, Саша отбросил окурок, откатил повыше горло водолазки, поддетой под клубный пиджак, и выдохнул:

– Как-то быстро похолодало…

Альберт уже шагнул к нему, чтобы завести свою тревожную шарманку, но позади раздались звонкие шлепки кед «два мяча» – вернулся Володя.

– Ничего, – выдохнул гонец, метя брусчатку несуразными клешами. – Ни таксистов, ни таксофонов, ни живой души. Несколько кварталов обежал, не могу обратную дорогу вспомнить, места незнакомые.

– А за что тебе тогда заплачено, проводник хренов?

Альберт взмахнул руками, хотел еще что-то добавить, но захлебнулся неразборчивым ругательством и стал бродить вокруг фонаря, словно боясь окончательно покинуть круг света. Стасик непонимающе водил головой из стороны в сторону. Саша растер зябнущие ладони, откинул прядь некомсомольски-длинных волос, снова подкурил и, лязгнув «зиппой», уверенно зашагал по улице. Все понимали, что он не знает дороги, но не хочет подать виду.

Улица на глазах становилась у́же, с губ товарищей то и дело срывался пар. Дома́ вокруг ветшали, коринфский ордер на фасадах сменился ионическим, а после и вовсе исчез; лишь гнутые сандрики превращали окна в изумленные глаза под вскинутыми бровями. Каждый чувствовал застывший в них немой вопрос: «а вы с какого района, ребят?». Стоявшие вдоль дороги фонари напоминали перегоревшие спички.

Несколько раз Стасик пытался заговорить то в шутку, то всерьез, но его будто никто и не слышал. Саша шел вереди, не оборачиваясь. Следом нетвердо шагал Альберт, сжав губы до синевы, словно пытаясь удержать плещущийся внутри страх. Замыкавший шествие провожатый Володя выглядел абсолютно безучастным.

Прежде прямая улица принялась змеиться, отчего было не понять, кончится она когда-нибудь или нет. А самое неприятное – нельзя было угадать, не выйдет ли кто навстречу из-за следующего поворота. Впрочем, чем уже становилась улица, чем сильнее дул навстречу пронизывающий ветер, тем больше хотелось товарищам встретить хоть кого-нибудь. Даже местных пролетариев. Ничего, Володька им свой – договорится. И деньги не жалко отдать, лишь бы не били да вывели к людям.

Обогнув очередной угол, Саша отступил в сторону, и отстающие увидели наконец мягкую желтую точку, качавшуюся посреди напластования теней. Дома поползли в стороны, оттесняемые парком. Товарищей встречал абрис голых черных ветвей на фоне сине-беззвездного неба, шелест сухой листвы под ногами и выплывающий из глубины парка тяжелый особняк.

Одинокий фонарь горел над крыльцом, но внутри было темно. Альберт приник лицом к небольшому окошку рядом с дверью, приложил ладони, пытаясь разглядеть хоть что-то, и тут же закричал глупым, страшным криком. Стасик инстинктивно сделал шаг назад, едва не скатившись со ступеней, даже Саша на мгновение присел. Только Володя стоял и тупо сверлил глазами дверь, отворившуюся мгновение спустя.

Можно было ожидать чего угодно. Что на пороге объявится, сжимая огарок свечи, мрачный дворецкий из позапрошлого века. Или зловещий призрак, звенящий цепями. Или пустоглазое порождение инопланетной природы, которое не успеешь описать, потеряв власть над своим рассудком…

Но за дверью стоял обычный мужичок, которому могло быть одинаково сорок и шестьдесят. Брит почти налысо; на пальцах правой руки, сжимающих большой туристический фонарь, наколки, левая спрятана за пазуху. Одет в вытянутый, с сигаретными пропалинами на груди спортивный костюм.

– Чего балуемся, молодежь?

– Заблудились, – выдохнули разом Альберт и Стасик.

– А известна ли вам этимология этого слова? – улыбнулся мужик, демонстрируя поржавевшую фиксу и недостаток зубов. – Не надо блудить, тогда и не заблудитесь.

– Мы не хотели вас тревожить, – вступил Саша. – Нам бы телефон найти. Знаете, где есть поблизости? Мы отблагодарим.

– Э, – отмахнулся мужик, – мне спать все равно не положено. А телефон есть, заходите.

Он пропустил товарищей вперед, запер дверь и, светя гостям под ноги, принялся командовать.

Прямо. Направо и по лестнице вниз. Теперь прямо и вверх. Мимо колоннады, по центральной лестнице. Налево. Здесь порог будет. Говорил же, растяпа. Нашел очки? Небось, в университете учился? Сразу видать. Налево. Еще раз. Пропусти. Мужик ключом отпер дверь, из-под которой пробивалась полоска света, и они оказались в большой комнате, захламленной с удивительным изяществом.

У правой стены стоял большой шкап, у левой – лавка, стол и стул. Большую часть стола занимал раритетный граммофон, рядом с которым притаился телефон, еще более допотопный. Хозяин кабинета указал одной рукой на лавку, а другой – на телефон.

Пока товарищи усаживались, Саша взялся за отполированную трубку странной формы и осторожно поднес к уху, как любой другой поднес бы змею. Трубка молчала. Саша несколько раз нажал на рычаг и приложил динамик вплотную к уху, надеясь расслышать гудки, но неожиданно услышал бравурный перелив саксофона.

– Алло! Алло!

– Да ты не разоряйся особо. – Хозяин аккуратно, как у ребенка, отнял трубку и положил ее на рычаг, после чего продемонстрировал свисавший со стола оборванный провод.

– Что это значит? – Саша побледнел и подобрался, губы его разлетались и тут же смыкались, как механическая гильотина. – Вы говорили, у вас здесь телефон.

– Так тебе телефон или звонить? – искренне удивился мужик.

– Но я слышал… – Саша покосился на оборванный провод и устало выдохнул. – Чаем хоть напоите нас?

– На всех кружек не наберется, к тому же сдается мне, не чай вам нужен.

Мужик обернулся к шкапу и распахнул тяжелые створки. На левой полке высилась обелиском непочатая бутылка «охотничьей», вокруг которой, как идолопоклонники, грудились низкие стопки на тонких ножках. Но внимание изрядно продрогших друзей привлекла не водка. Пока хозяин мешкал с сервировкой, расправляя на столешнице старую газету, все товарищи уже толпились перед шкапом.

Внутри кроме бара оказалось некое подобие каталога с секциями, плотно утрамбованными аккуратными пожелтевшими конвертами. Каждая секция была пронумерована или подписана. Дюк Эллингтон, Майлз Дэвис, Чарли Паркер… Трусоватый обычно Альберт, как завороженный, протянул руку и достал первый попавшийся конверт. Внутри был плотный листок рентгеновского снимка, где поверх бледно-голубого переплетения костей сворачивалась в тугую спираль канавка звуковой дорожки.

– Это же джаз на костях… – прошептал Стасик; румянец схлынул с его щек.

– Откуда такое богатство, хозяин? – обернулся Саша к мужику, продувающему рюмки и протирающему их пыльной вехоткой.

– Я здесь не хозяин, а всего лишь сторож. Можете кликать Генриховичем. А пластинки эти мне привез один опальный гэбист. Как старому джазмену, в знак уважения.

– Вы джазмен? – недоверчиво рассмеялся Саша.

– А что, рожей не вышел?

– Если на прямоту, то типаж не совсем тот.

– А я ведь с Утесовым выступал. «Веселые ребята» видели? Да не таращьтесь так, выпейте лучше.

Ослушавшихся не было. Альберт, передернув кадыком, едва удержал крепкую в себе, Стасик раскраснелся с удвоенной силой, Володя выпил, как воду. Саша же швырнул в себя стопку и уже на вдохе нетерпеливо-недоверчиво спросил:

– Это ж сколько хотите сказать вам лет? Семьдесят?

– Точно не помню, но, может, и поболе, – усмехнулся-отмахнулся Генрихович. – А вы что, джазом интересуетесь?

– Не интересуемся, играем! – вставил Стасик.

– Дай угадаю, ты барабаны мучишь, еврейчик – пианист, главарь, которого от важности раздувает, на саксе. А ты? – Сторож повернулся к Володе. – Ты чьих будешь?

– А я на танцах баян рву, – отстраненно-печально протянул парень.

– Занятно. Прямо клуб по интересам собрался. – Генрихович налил еще по одной, но теперь выпил тоже.

– Не боитесь, что вас за такую коллекцию прихлопнуть могут? – Саша с нежностью провел пальцами по корешкам конвертов.

– Никому не нужен ваш джаз. Ни партии, ни слушателям, ни вам самим. Вижу, как смотрите на масти мои и наверняка напридумывали, что меня за антисоветскую музыку на севера сослали. Ну, это теперь мода. Похлеще джаза. Только от саксофона до ножа я дошел сам. – Неуловимым движением Генрихович выхватил из-за пазухи небольшую финку. – Видал? То-то же. Но вы ведь не грабить старика пришли?

– Нам бы такси или дорогу к метро… – Стасик опять сменил цвет лица.

– Не ездят сюда такси. Выйти без меня, пожалуй, тоже будет затруднительно. А я, пока дежурство не сдам, отсюда ни ногой. Пересидите до утра, а по светлому авось выпетляем. Сейчас там ни зги и наверняка уже снег.

– Июль месяц на дворе, какой снег? – возразил Саша, но почему-то непроизвольно поежился.

По лицам товарищей было видно, что они не будут возражать. Что не хочется им в безвыходную темноту, а хочется только тепла этой странной комнатки, бодрящей «охотничьей» и… музыки, которая тихо играла у каждого в голове. Сторож, как будто не заметив Сашиного несогласия, продолжил.

– А чтобы не заснуть, можем байки травить. Страшные. И про музыку, конечно. Раз мы тут сплошь джазмены.

– Может, поставите что-нибудь из коллекции лучше? – боязливо попросил Альберт.

– Не поставлю и вам не советую. Но пусть это будет началом моей истории. Все-таки положено, как принимающей стороне, рассказывать первому. Вы присядьте, а ты, деловой, угости папироской.

Генрихович протянул руку к извлеченному Сашей из кармана «самцу», отломил фильтр, прикурил от своей спички и заговорил.

Дело было во времена расцвета истории с «джазом на костях». Один паренек, у которого не было знакомых врачей и, видимо, ума, решил собрать свою фонотеку весьма экзотическим способом. Он ходил на рентген. Записывался к хирургу, поочередно жалуясь то на ногу, то на руку, то на позвоночник. Потом бежал на толкучку, где на его же костях за дополнительную плату ему нарезали музыку. Время тогда другое было. Хочешь играть джаз – играй, но вот достать пластинки… Это теперь ваши папаши их из-за бугра чемоданами прут…

Одним словом, когда паренька просветили буквально со всех сторон, врач догадался, что дело нечисто, но глубины аферы представить себе не мог. Тогда юный меломан принялся ходить по зубным да по флюорографиям, наконец стал выпрашивать снимки у друзей и коллег после профосмотра. А потом заболел. Тяжело. Буквально сгорать начал. Лежал только да одну за другой слушал пластинки – сил переворачивать и опускать иглу пока хватало. Но никакой жалости к себе у него не было. Для паренька произошедшее было абсолютно естественным ходом вещей – он уплатил по счету самым дорогим за самое дорогое.

В один день по слабости своей забыл он вытащить кипятильник из розетки. Вода выкипела, кружка перевернулась, и случился пожар. Каким-то чудом паренек все-таки проснулся, огляделся и понял, что снимки с его внутренностями, с музыкой, которая была важнее всяких внутренностей, горят. Плавятся, стекают с полок, собираются в лужицы на полу. Не смысл его жизни, а сама его жизнь – ведь каждый снимок понемногу высасывал из него здоровье.

Паренек, конечно, вместо того чтоб пожарных вызывать, бросился жар из огня таскать, да все зря. Пальцы его облепляла, обжигала до кости вязкая пластмасса, застывая неснимаемой перчаткой. С верхних полок текло на голову и плечи. Отчаявшись, он бросился в двери и тогда заметил, что последняя пластинка осталась на патефоне. Негнущимися пальцами паренек аккуратно снял ее, спустился по лестнице, сел на засыпанную снегом лавку и закричал так, что весь дом проснулся. А потом умер, баюкая на груди уцелевшую пластинку. По-хорошему, их бы вместе похоронить, но вмешался случай.

Не знаю, кто именно посмел у мертвеца из пальцев вытащить «кости». Скорее всего, загулявшая шпана или запасливые соседи. Знаю одно – пластинку приберегли для случая, как редкий трофей, и поставили на какой-то пьянке. Той же ночью случилась поножовщина, один погиб. На следующий день девчонка из той компании с моста сиганула. Еще одного хлопца в психушку увезли. А тем временем пластинка пошла по рукам. И след за ней. Недобрый.

Благо чекисты у нас не дремлют, по своей биографии знаю. Опросили они этих беспредельщиков, один другого безумней, и каждый пластинку ту самую упоминал. Только вместо музыки, говорят, на ней был крик нечеловеческий, истошный записан. И всякий, кто этот крик услышал, хоть краем уха, никогда больше от него отвязаться не мог – ни днем, ни ночью. Россказням страшным никто, конечно, не поверил. Конфисковали пластинку. А так как мы при материализме живем, нашелся один капитан, который решил всем продемонстрировать свое презрение к этой легенде. Надо рассказывать, что дальше было?

В конце концов попала пластинка к моему знакомому гэбисту. Руководство же не на шутку возбудилось. Под этим соусом объявили войну «джазу на костях». Из суеверия ли, из прагматических соображений – не суть. Так у моего знакомца целая коллекция образовалась. И вот она здесь. Хотите фокус?

В абсолютной тишине Генрихович подошел к шкапу и, порывшись, извлек отдельный коробок, оттуда – конверт, а из него – «кости». В два шага он оказался у граммофона и накинул пластинку. Игла опускалась мучительно медленно, пока в последний момент не уперлась в Сашину ладонь. Парень скривился и аккуратно отвел иглу в сторону; на ладони выступила капелька крови.

– После ваших историй, товарищ Генрихович, что-то совсем слушать перехотелось.

– Хорошую, выходит, я историю вам рассказал, ребята. Напужал. Но я сам не безумный. – Сторож блеснул фиксой. – Эта проверенная. Впрочем, как хотите. Кто следующий? – Он обвел взглядом притихших ребят.

Стасик безостановочно, словно пытаясь затереть грязные пятна, наглаживал колени, Альберт хлопал длинноресничными глазами, Саша нервно облизывал ладонь; один только Володя сидел, равнодушно глядя в бездну шкапа. Генрихович разлил поровну остаток «охотничьей» и выпил, никого не дожидаясь. Потом встал, закрыл шкап на замок и спрятал ключ за пазуху, к финке.

– Но учтите, я ж вам как сознательным комсомольцам, по секрету все говорю. – Сторож приложил палец к губам и свел брови на манер женщины с плаката «Не болтай».

– Нет, это все какая-то ерунда, уж простите. – Саша вскочил с лавки и, забыв выпить, зашагал между ящиков.

– Ерунда, сынок, сущая ерунда. Смеху ради выдумал на ходу. И ты что-нибудь выдумай. Тебе продолжать, коли ты у этих соколов за старшего.

Саша бросил взгляд на японские котлы, которые показывали ничего.

– Черт, батарейка, – пробормотал он про себя, потом поднял голову и продолжил вслух: – Хотите историю? Что ж, пожалуйста.

В начале века объявился в Новом Орлеане – а чем для джаза ценен этот чудесный угнетенный американский город, надеюсь, никому объяснять не нужно, – убийца. Про него по сей день ничего толком не известно. Он врывался в дома с огромным топором наперевес, порой буквально прорубая себе дорогу. За это его прозвали Дровосеком. Производил он на потерпевших такое ужасающее впечатление, что даже выжившие не могли припомнить его отличительных черт.

Наших доблестных чекистов в Америке не было, а потому местные полицейские лишь руками разводили. Дровосек же после каждого нападения слал фараонам язвительные письма, представляясь не менее чем созданием ада. Казалось, Дровосеку было совершенно безразлично, на кого нападать – на мужчин и женщин, стариков и младенцев, беременных и увечных. При чем здесь джаз? Подождите, самая интересная часть истории, о которой мало кто из ныне живущих слышал, ждет вас впереди.

В конце концов убийца настолько обнаглел, что стал назначать время нападения на своих будущих жертв. Но куда любопытнее другое. В одном из писем он обещал пощадить всякого, у кого дома будет играть джаз. Это привело к тому, что в назначенный срок весь квартал, где происходили убийства, превратился прямо-таки в фестиваль молодежи и студентов: народ выставлял в окна граммофоны и патефоны, у кого их не было – напрашивался в гости или шел в переполненные дансинги, где выступали живые артисты. Считается, что в эту ночь Дровосек пощадил своих жертв за послушание. Официальная история на этом заканчивается. Вскоре все убийства прекратились, а у полиции так и не было подозреваемых. Только легкомысленные нью-орлеанские музыканты написали по горячим следам «джаз Дровосека».

А вот что рассказал мне один торгпред. Они тогда долго выпивали у отца в кабинете, а потом отца сдернули на очередной аврал. Так я остался один на один с пожилым мужчиной, который был прилично старше отца. С гостями мне полагалось быть учтивым и смиренным, потому я приготовился выслушивать занудные нотации, но торгпред неожиданно заинтересовался моей коллекцией пластинок. Оказалось, он в молодости был к джазу неравнодушен и служил в Америке. Уже догадались, куда однажды занесла его судьба?

С сопровождающим от американской стороны торгпред гулял по вечернему Новому Орлеану, и ноги сами вели его в злачные черные кварталы. Американец упирался, но отказать не мог. И вот они зашли не то в бар, где играли джаз, не то в дансинг, где наливали. Белыми в этом месте были только они.

Удивленный хозяин выделил им столик в углу и пристально следил за странными посетителями. Сопровождающий вертелся как на иголках, торгпред же был похож на ребенка в «Детском мире». Слышавший прежде всякий джаз и полюбивший его всей душой, он впервые понял суть этой музыки лишь тогда. Понял, что джаз в записи – как красотка на фотографии: можно восторгаться, но по-настоящему полюбить нельзя. Джаз – музыка живых и для живых. Непредсказуемая и неуправляемая. У торгпреда на глазах создавался мотив, который никогда не существовал до этого дня и никогда не мог быть повторен больше.

Он был до того очарован, что не заметил, как отошедшего в туалет сопровождающего перехватила группа крепких черных ребят и настойчиво подтолкнула к выходу. Когда концерт закончился, торгпред понял, что сидит посреди чужой страны, в толпе разгоряченных негров, совершенно один. И в этот миг на стол опустился стакан с бурбоном, а на пустовавший стул рядом сел хозяин заведения.

Он долго и недоверчиво расспрашивал торгпреда о его жизни и о такой непонятной любви белого к настоящему джазу. Наш герой, конечно, ему прочитал коммунистическую мораль, а после распитой бутылки и размягчившей душу беседы предложил помочь «хлопковому поясу» отделиться от США. Короче говоря, собеседники нашли друг друга. Когда пришла очередь откровенничать хозяину, он открыл торгпреду подлинную историю Дровосека.

Они с убийцей познакомились в этом же баре. Тот был уже почти старик, а на коленях его лежал саксофон, который Дровосек ласково и беспрестанно поглаживал. Из его сбивчивого рассказа можно было понять, что Дровосек до череды ужасных преступлений был самым обычным, не слишком удачливым джазменом. Днем надрываясь на тяжелой работе, вечерами он пытался выдуть из купленного на многолетние сбережения саксофона хоть что-то, похожее на музыку. И сходил с ума от бессилия. Однажды он краем уха услышал легенду про обряд перекрестка. Встав на пересечении дорог, можно было обменять свою душу у дьявола на что угодно. И Дровосек решился.

Он взял саксофон, пошел в полнолуние на пустынный перекресток и… жизнь его круто изменилась. Теперь Дровосек мог зарабатывать на хлеб музыкой, сливаясь с инструментом в блаженном экстазе. Но, как известно, за все приходится платить. Поэтому, отыграв очередной концерт, Дровосек шел убивать, практически теряя контроль над собственным телом, однако сохраняя трезвый рассудок. Его руки резали, кололи, рубили без промедления…

Никаких писем он, конечно же, не писал. Но именно письма вернули погружающегося в кровавое безумие Дровосека к жизни. Поначалу он не обращал внимания на перепечатки чванливых строк в газетах. Но требование слушать джаз пробудило в нем интерес.

Дровосек видел в темноте, слышал на мили окрест, и нос его через типографскую краску дотянулся до чернил письма, уцепился за тонкую ниточку запахов, свитую из дорогого парфюма, пармской ветчины и кубинских сигар. Аромат привел Дровосека в богатый квартал, к дому… владельца звукозаписывающей компании. И тогда убийца прозрел. Он понял, что его кровавая жатва – всего лишь навоз для хитрого белого дельца, который пачками скупал черных певичек и начинающих музыкантов, продавая их голоса – нет, их души, – втридорога.

В ночь, когда в бедном квартале вовсю играли джаз, Дровосек ворвался в дом дельца и забил того насмерть своим саксом, на котором не осталось ни вмятинки. Так как дело происходило в богатом районе и обстоятельства были совсем не похожи на обычный почерк Дровосека, никто не уловил связи этого убийства с другими. Сам же преступник опомнился уже на перекрестке. На том самом перекрестке. Он больше не чувствовал клокочущей ярости где-то внутри, но вместе с ней ушла и щекочуще-саднящая истома предвкушения непролитой музыки. Он припал губами к саксу, ударил пальцами по клапанам… Все было зря. С тех пор его наказанием было носить онемевший инструмент и память о всех совершенных убийствах.

Договорив, Дровосек попросил хозяина налить ему рюмку бурбона. Когда тот вернулся, старик сидел недвижимо – хозяин не сразу понял, что он мертв. Дровосека похоронили, а саксофон остался в баре – хозяин, заплативший за похороны, повесил его над стойкой. Прикасаться к инструменту было запрещено много лет. Это стало непререкаемо настолько, что, когда много лет спустя хозяин снял со стены саксофон и протянул его торгпреду, в переполненном дансинге стало тихо, как на кладбище. Минутой позже слегка потрепанный сопровождающий ворвался в зал вместе с отрядом полиции. Негров разогнали, хозяина арестовали, а торгпред поневоле стал обладателем страшного инструмента.

Я, конечно, спросил тогда, всерьез ли старик рассказал мне эту историю, на что он лишь пожал плечами, посоветовал быть осторожней в своих желаниях и внезапно засобирался.

Года два спустя мне довелось побывать в гостях у торгпреда. Он уже отошел от дел и вел полузатворническую жизнь в одной из высоток. Вместе с отцом они удалились для короткого разговора; я же, только войдя в гостиную, увидел висящий на стене саксофон. Инструмент просто приковал мой взгляд, я… кажется, даже немного возбудился от его призывных изгибов. Он объединял в себе женское и мужское начало, как чудесный гермафродит. Если я закрою глаза, могу представить его в мельчайших деталях даже сейчас. Да, так и есть, помню.

Не помню только, как оказался у стены, как придвинул к ней подвернувшийся под руку пуф, как взобрался на него, снял сакс со стены и почти успел прикоснуться к нему губами. Зато я помню пощечину, которую отвесил мне вырвавшийся из кабинета торгпред. Ни до, ни после никто не смел бить меня так. Но где-то в глубине души я знал, что полностью заслуживаю этого. Не знал мой отец, который навсегда поставил на хорошем знакомом крест. Говорят, он отказал ему в возможности достать импортное обезболивающее, когда старика съедал рак. Впрочем, на этом история Дровосека и его саксофона закончена. Я никогда его не увижу и, честно говоря, очень рад этому.

Саша наконец подошел к столу, махнул водки и тяжело опустился на лавку.

– Кто знает, сынок, кто знает… – задумчиво проговорил Генрихович. – Но спасибо за историю, не подозревал в тебе такого Цицерона.

Саша не ответил, губы его сжались так плотно, что, казалось, кто-то стер рот ластиком с его лица.

– А у меня тоже есть история! – На лице Стасика читались одновременно восхищение и испуг; он вытянулся, как ученик на уроке, и заговорил.

Я не стану даже намекать, от кого ее услышал. Скажу только, что теперь он большой военный. Вот.

В войну дело было. Отряд белорусских партизан отправился на рейд в фашистский тыл. Партизан этих фрицы боялись как огня, поэтому решились уничтожить их любой ценой. Собрали, значит, побольше солдат, и майор повел их в лес, где партизаны укрылись. Но даже превосходство числом не слишком придавало уверенности. Темные, вековые, необжитые чащобы порой страшнее пуль. День за днем петляли фрицы по лесам. Наконец им улыбнулась удача – почти выследили они партизан, вышли к опустевшему лагерю. Вот.

Обыскав лагерь, они собирались двинуться дальше, но раздался из самой глубины леса гордый бой барабана. Майор дал команду обороняться, ожидая атаки, однако звук наоборот стал постепенно отдаляться. И тогда фрицы бросились следом. А барабанщик был неутомим, держал ритм днем и ночью. Но главное – никогда не останавливался. Несколько дней фрицы провели в изматывающем марше, а он все колотил, будто одержимый. Продираться сквозь дебри становилось труднее с каждым часом, под ногами земля размягчалась, пока не превратилась в настоящее болото. Вот.

Фрицы уже не рады были своему плану, однако повернуть назад не могли – неба над головой не видно, карты врут, стрелка компаса указывает только туда, где бьет неутомимый барабан. Идти все тяжелее, топь кругом, еще и туман спустился. А потом барабан умолк. И воцарилась тяжелая тишина. Словно сердце, своим биением направлявшее группу, умерло, замолкло. И эта тишина стала сводить фрицев с ума. Они перестали слушаться приказов: разбредались по болоту, тонули, почти не сопротивляясь и не спеша помочь ближнему, травились болотной ягодой. Вот.

А потом из тумана появилась фигура совсем юного мальчишки. На шее его болтался пробитый барабан, пальцы сжимали остатки палочек. Проклял мальчик уцелевших фрицев по матери и скрылся в лесу. Бросились фашисты следом, но уже поспеть не могли. Один только осатаневший майор шел по его следу до самого лагеря. Там он нашел мальчишку лежащим без чувств. Схватил его и поволок к своим. Мальчишку допрашивали, пытали, но он ничего не выдал. В углу стоял его лопнувший от немыслимого напряжения барабан. Наконец, поняв, что ничего им из пленника не выбить, они решились на страшную месть. С мальчика заживо сняли кожу, а потом натянули ее на барабан. Вот.

Следующим утром как снег на голову свалился фрицам тот самый партизанский отряд. Чтобы спасти товарищей, мальчишка вызвался отвлечь врага. Теперь же партизаны пришли за мальчиком. Когда обнаружили они истерзанного друга, не осталось в их сердцах пощады – убили партизаны всех уцелевших фрицев. Потом похоронили мальчика, а барабан, напоминавший им о друге, забрали с собой. Говорили, звук его стал с тех пор сродни раскатам грома – резким, трескучим, оглушительным. Фрицы же содрогались, услышав что-то хоть чуть-чуть напоминающее барабанный бой.

Вот.

Стасик раскраснелся, как уголек, – казалось, он ждал аплодисментов. Но все были недвижимы, и пришлось ему сесть на прежнее место, чтобы Генрихович назначил следующего рассказчика.

– Ну, продолжать тебе, жертва государственного антисемитизма.

Альберт не сразу понял, что обращаются к нему, поэтому ответил Саша.

– Не надо этого. Он наш. Ну, в хорошем смысле советский. Почти русский.

Альберт лишь недоуменно сверкнул очками на заступника.

– Да мне-то какая разница? – усмехнулся Генрихович. – Просто я тут сижу при всех своих талантах и образованиях, а его папашка небось стройтрестом руководит. Не так, скажешь? А всё жалуются.

– Раз уж вас так интересует, почему евреев всегда беспокоит один только намек на погром, – вскинулся Альберт, – я расскажу вам одну историю.

Все произошло в один из бесчисленных еврейских погромов на юге царской Украины. О точном времени и месте я нарочно умолчу, равно как и о национальности погромщиков, потому как происходили погромы тогда часто, всюду и почти по одинаковому сценарию. Кто честнее – били в лице евреев своих деловых конкурентов, кто изощренней – искали повод в виде ритуальных убийств. Впрочем, некоторые обходились и без сколько-либо внятной аргументации. Это могли быть русские, украинцы, грузины, молдаване, казаки или даже греки…

В тот день весь город оказался на улицах. Где-то пыталась дать отпор еврейская самооборона, кто-то спешил за помощью к равнодушно наблюдающим насилие полицейским, кто-то просто спасался бегством, забыв обо всем. Погромщики врывались в лавки, рассовывали по карманам копеечный товар, пили любое найденное спиртное. Ежесекундно звенели выбитые стекла, треск нарастающего пожара заглушал крики людей. Дело, конечно, было не в грабеже, это был механический рефлекс. Им хотелось унижения, крови. Изнасилования были не следствием возбуждения, а лишь проявлением жестокости.

И поверите вы мне, если я скажу, что был в городе один человек, который ничего этого не слышал? А это истинная правда. Он был пианист. Отказавшись пойти по стопам отца-ребе, он изо дня в день тренировал свою блестящую технику. Пианист был так одержим, что, садясь с утра за рояль, не вставал порой до самых сумерек. Даже когда инструмент не издавал звуков, музыка, скопившаяся у него в голове, заслоняла весь мир. Выстрелы за окном были для пианиста не громче хлопушек, крики – не назойливей детских считалок.

Когда погромщики вошли в комнату, пианист ничего не услышал. Он не слышал, как стучали по паркету каблуки, как незваные гости удивленно перешучивались и бесцеремонно шарили по шкафам. Не обонял смрад сивухи и самосадного табаку. В мире музыки это было попросту невозможно. Вернула его в наш скорбный мир жесточайшая боль в пальцах и кистях. Пока двое, схватив, удерживали пианиста, третий раз за разом наваливался на тяжелую крышку всем весом, давя руки несчастного.

Ничего не понимающий пианист выл. Но выл не от боли. Не только от нее. Он знал твердо и наверняка, что никогда больше не сможет играть. Выл так страшно, что погромщики не стали его добивать и поспешили уйти. Пианист же, не понимая до конца, зачем это делает, забрался в рояль, лег прямо на струны, прикрывшись, насколько это было возможно, крышкой. Он думал, что обязательно умрет, что рояль станет для него гробом. А еще пианист молился, трогая искалеченными пальцами струны и прося забрать вместе с его жизнью жизни погромщиков. Он переходил с русского на идиш, а проклятия его становились все страшнее.

Пианист, конечно, выжил. Я видел его руки, его пальцы. Они принадлежали моему деду. А каждый из погромщиков вскоре после трагедии кончил ужасной и необъяснимой смертью. Первому начисто отпилили голову рояльной струной. Второго нашли изрешеченным сотней металлических штырей, в которых узнали рояльные колки – вирбели. И если гибель первых двоих еще можно списать на убийство, пусть и изощренное, то третьего обнаружили в запертой изнутри комнате. Его словно пережевали огромные челюсти, оставив бесформенный мешок, набитый костями и мясом.

Альберт снял очки, потер раскрасневшиеся глаза и закончил:

– По этой причине разговоры о всяком, пусть только гипотетически возможном, насилии, все евреи мира воспринимают одинаково.

Альберт, кажется, собирался продолжить, но его прервал долгий раскатистый смех Володи. В полной тишине он смеялся так долго, что на глазах его выступили слезы. А после и сам смех перешел в рыдания.

– Что ж, – подытожил Генрихович, – у нас осталась еще одна история. Давай, Володя, соберись напоследок.

В моей истории не будет никакой мистики. Почти. Бывает, что жизнь куда страшнее пересказанных через третьи руки историй. Потому что она здесь и сейчас. Жила на свете девочка Валя. Из простой, можно сказать бедной семьи. Наивная, доверчивая. Красивая простой, глубокой красотой. Работала, училась на вечернем. Вся жизнь у нее была впереди. Знала Валя, что отучится она на отлично, что будет у нее дом или квартира, нашим государством всякому труженику гарантированная, что будет любимый муж и будут дети. Чрезмерно ли было ее желание? Нет. С большою долей вероятности так и было бы. Потому что училась она на отлично, работы не боялась; и был у нее друг. Друг, души в Вале не чаявший.

По выходным друг этот играл в клубном ансамбле на баяне. Для души играл, не для денег. А в понедельник вставал и шел на завод. И тоже был жизнью своей почти что доволен. Тоже знал, что впереди у него только хорошее. Но бывают и между близкими людьми обиды. Хотела Валя пойти в ресторан, послушать столичный джаз. А другу ее тогда не до ресторанов было, копил он на колечко и на свадьбу, чтобы по-человечески. К тому же взыграла в нем творческая ревность, не без этого. Одним словом, пошла Валя в ресторан с подругой.

И вскружил ей голову не то джаз, не то коктейль «карнавал», не то угостивший ее коктейлем красавец-саксофонист Саша. Хранившая душевную и телесную чистоту Валя не видела ничего дурного в том, чтобы принять приглашение и немного поговорить о музыке с Сашей и двумя его друзьями, Стасом и Альбертом. Валина подруга сперва согласилась отправиться в гостиницу неподалеку, но уже у дверей сказала, что ей пора домой. Вале же было одинаково неловко и оставаться одной, и отказываться от приглашения. Она сказала, что задержится буквально на полчаса. Но ребята раз за разом давили на жалость, льстили, подливали…

А потом изнасиловали ее. По очереди.

Вернулась Валя домой с червонцем, который вручил ей напоследок Саша. Рассказала эту историю матери, а пока та бегала в милицию, повесилась в чулане. Вечером ее друг, баянист Володя, осознав, какую ошибку совершил накануне, пришел свататься. С цветами. С кольцом.

Когда он ворвался в гостиницу, номер был пуст. В милиции поначалу зашевелились, но, узнав имена подозреваемых, быстро свернули расследование. Так уж вышло, что все они были детьми людей чересчур влиятельных, а доказательств у семьи погибшей не было никаких.

Три года Володя не мог жить. Сначала пил, потом лежал в психбольнице. Там он и встретил человека, рассказавшего ему про Дом вечного джаза и давшего адрес с несуществующей улицей на мятой бумажке. Володя ему тогда не поверил. Но первое, что он увидел после выписки, – была ресторанная афиша.

Да, это были они. Как ни в чем не бывало Саша, Стас и Альберт готовились выступить в том же ресторане. На вокзале троицу встретил увлеченный джазом восторженный и дураковатый провинциал Володя. Он таскал их чемоданы, бегал в магазин, обещал экскурсию по городу – все, лишь бы приобщиться к прекрасному. У Володи был с собой цианид, был нож. Он выбирал, как и когда кончит этих гадов, но неожиданно заметил указатель с названием той самой несуществующей улицы. И понял, что сегодня ему не придется марать рук.

Володя обвел взглядом троих товарищей. Генрихович следил за происходящим с нескрываемым интересом. Первым смог заговорить Альберт.

– Я не насиловал. Я был против.

– Практиковал непротивление злу насилием? – ухмыльнулся сторож.

– Не всегда плохие поступки совершают плохие люди, – медленно проговорил Саша, словно сам не верил в свои слова. – Мы дураки были молодые. И ничего не знали о судьбе этой… Вали.

– На самом деле ее звали Лидой, – тихо сказал Володя. Вы даже имени ее не запомнили.

– И что теперь? – Стасик вскочил с лавки, половину его лица заливал горячечный пурпур, половина была белой, как простыня. – Думаете, можете нас запугать?

– Никто не будет никого запугивать, – спокойно ответил Генрихович. – И убивать не будет.

– А зачем тогда этот спектакль? – В словах Саши было больше усталости, чем вызова.

– Затем, что перед нашим выступлением хорошо бы душу очистить. Чтобы ничего не тяготило, чтобы только полет, импровизация, счастье. – Генрихович поднялся со своего стула. – Идем!

Он отпер дверь и вышел первым, за сторожем проследовал Володя. Лишь тогда, опасливо перешептываясь, выглянули в темный коридор Саша, Стасик и Альберт.

– Не отставайте, здесь без меня опасно, – крикнул Генрихович и свернул за угол.

Шли они впотьмах как будто целую вечность, пока сторож жестом фокусника не отворил двери в огромную концертную залу. Зрительские места пустовали, на залитой же светом сцене выстроились в ряд инструменты. Саша дрожащими руками поднял сверкающий сакс, который узнал бы из тысячи. Стасик перекинул через шею ремень барабана и погладил потемневшую кожу в пятнышках мальчишеских родинок. Альберт опустился на банкетку перед гробоподобным роялем, на пожелтевших клавишах которого отчетливо виднелись следы замытой крови. Володя взял свой старенький баян. Генрихович подошел к стоявшему на авансцене рекордеру и водрузил на него чистый рентгеновский снимок.

Стоило сторожу нажать на кнопку записи – и четверка заиграла разом, без раскачки. Генрихович сел, свесив ноги с края сцены, и мечтательно закрыл глаза. Музыка была прекрасна. Она фланировала от легкомысленности к напору, от жизнерадостности к меланхолии. Ее хотелось слушать не дыша, остановив сердце, мешающее идеальному ритму, и в то же время хотелось вскочить, чтобы танцевать под нее до изнеможения. Музыка останавливала время, стирала весь мир за пределами зала. Она стирала память о прошлых неудачах и тревожные предвкушения грядущих. Хотелось, чтобы она не кончалась никогда.

Первым стал задыхаться саксофон. В прямом смысле. Генрихович обернулся и увидел, как ожесточенно пытается Саша вдуть воздух в инструмент, но на самом деле раздувается сам. Глаза парня выкатились из орбит, шея расплылась, как у больного базедовой болезнью, живот и грудь надулись так, что водолазка задралась почти до шеи. Сакс ревел пожарной сиреной – Сашины пальцы продолжали исправно нажимать на клапаны. А потом Саша лопнул, как мясная хлопушка, разбрызгивая в стороны мелкую красную морось.

Остальных музыкантов объял ужас, даже с лица Володи сползло прежнее равнодушие, но было видно, что они уже не могут остановиться.

Следующим был Стасик. Палочки лопнули у него в руках, и Стасик с громовым грохотом принялся биться в барабан, ставший как будто каменным. Было видно, как ладони его окрасились кровью, доносился хруст костей, но барабанщик не сбавлял силы ударов, под которыми его конечности укорачивались, как карандаши под натиском точилки. Когда бить стало попросту нечем – из плечей Стасика торчали теперь бессильные культи – он опустился на колени и принялся бить в барабан лбом. Нескольких ударов хватило, чтобы голова его расплылась забытым на подоконнике плодово-ягодным мороженым. Но даже после этого Стасик – точнее, то, что от него осталось, – пытался из последних сил броситься на барабан грудью.

Альберт понял, что будет следующим, из глаз его брызнули слезы, и в этот же миг рояль, как огромная лягушка, проглотил его. Пока челюсть крышки трамбовала тело внутрь, не поместившиеся ноги по-кукольному вздрагивали в такт музыке. Высосав из жертвы все, что было можно, рояль срыгнул на пол горсть костей, выглядывавших из прорех кожаного колобка.

– Ну что, Володя, пришла пора оплатить долг, – лукаво подмигнул парню Генрихович.

Володя все шире разводил в стороны меха баяна, и вслед за ними раздавалась его грудная клетка. Трещали кости, трещала одежда. Наконец ребра разошлись так сильно, что кожа между ними лопнула, и в прорехе показалось еще бьющееся сердце. Мгновением спустя все было кончено.

Сторож снял с рекордера готовую пластинку и вышел из залы. Через закрытые двери он слышал нарастающий гул аплодисментов. В кабинете Генрихович положил «кости» в конверт, подписал его и отправил в шкап. После этого вымыл рюмки, достал из ящика в углу новую бутылку «охотничьей», взамен поставив пустую тару. Сторож хотел было присесть, но чуткое ухо расслышало несмелый стук в дверь. Дежурство в Доме вечного джаза никак не кончалось.

Алина умерла. Как глупо! И непонятно, что хуже – лежать на полу собственной кухни и знать, что пролежишь так еще долго, пока не протухнешь, запахом не протечешь к соседям, которые и забьют тревогу, или понимать, что смерть вовсе не конец ощущений. Стало только хуже, Алина по-прежнему все чувствовала, но не могла пошевелить даже пальцем или закрыть начинающие сохнуть глаза. Ничего.

С мамой она дежурно созванивалась на Новый год, и следующий звонок планировалсяне скоро, на Восьмое марта. Ах нет, мама может позвонить еще семнадцатого февраля, когда Алине исполнится тридцать четыре. Должно было исполниться, неудачница!

Ноги мерзли, задница тоже. И совершенно не вовремя обострился слух. Она даже не могла скрипеть зубами от раздражения, которое вызывает неплотно закрытый кран. Капает совсем немного, но каждый раз бьется о стоящую в раковине немытую посуду. Прекрасно просто, люди найдут не только ее распухший вонючий труп, но и грязную посуду в раковине, в комнате тоже бардак, да и трусы она сегодня надела удобные, а не красивые. Она же не собиралась куда-то идти. В некотором роде и не пошла.

Алина хотела рассмеяться своим сумбурным глупым мыслям, но мертвое тело и это не позволило.

К смерти вообще дано приготовиться не многим, но настолько быть неготовой надо уметь. Хорошо хоть, корм кошкам сыпется автоматически и хватит там надолго. «Боже, благослови изобретателя автоматических кормушек, если ты есть, конечно». Алина находилась в том состоянии, когда уже начинаешь сомневаться в существовании бога. Словно в ответ на ее мысли, из коридора послышались кошачьи шаги. Это, наверное, в каких-нибудь сказках кошки ходят бесшумно. Или просто Алине достались неправильные кошки, которые топали, как маленькое стадо. В любом случае сейчас все четыре заявились на кухню.

Алина не видела их, ей вообще доступен был лишь плохо прокрашенный со следами кисти потолок. И спасибо за эти следы, иначе совсем с ума бы сошла! Но, несмотря на это, она точно знала, где какая из кошек.

Трехцветная «дворянка» Фрося остановилась у входа на кухню и деликатно ждет, когда ее позовут. Не дождешься, милая, не в этот раз. Самая старшая из Алининых кошек, подобранная «на счастье» в подворотне еще котенком, Фрося отличалась королевским воспитанием и совершенно не кошачьей скромностью. Сибирская Беатриска-Ириска сразу побежала есть, да с таким шумом, словно кошечку держали взаперти и вот наконец-то допустили до еды. Персидская Луша забралась на ноги раскинувшейся на полу хозяйки и свернулась клубком подремать. Эта кошка засыпала где угодно, и она вряд ли вообще заметит когда-нибудь, что хозяйка умерла. И наконец – Банни. Новенькая в их женском кошачьем царстве.

Банни Алине привезла подруга прямо из Японии. Строго говоря, «неправильного» бобтейла Катя привезла для себя. Ездила учить язык и за приключениями, а нашла жениха и вот такую кошечку с длинноватым для бобтейла хвостом. Подарок жениха. Так что, выправив все документы для перелета, она повезла Банни домой. Жених должен был приехать следом, но что-то не сложилось. Катя не объясняла, а Алина не спрашивала. На кошку у Кати началась сильная аллергия, да и глаза подарок мозолил, надрывал разбитое сердце. Не в силах помочь подруге утешиться из-за потери вероломного японца – ну не сильна она в утешениях! – Алина легко взяла кошку, сменив какое-то очень японское имя на домашнее имя любимой героини Сейлор Мун.

Банни была кошечкой умной, исправно ходила в лоток, ела любой корм и не драла обои. А что хвост длиннее, чем у любого бобтейла, – так Алине кошки не для выставок, а для души.

И вот сейчас Алина лежала и слышала, как Банни подходит к ее руке и с мурчанием трется о тыльную сторону холодной ладони. Не успев умилиться такой преданности новенькой, Алина почувствовала шершавый кошачий язык на коже.

Сначала ей было даже приятно, теплый зверь методично проходился языком по руке. Но потом она поняла, что Банни лижет в одном и том же месте, а шершавый язык дарит не ласковые прикосновения, а проходит как наждак, сдирая кожу, пролизывая ее до мяса и глубже, к кости.

«Да она меня жрет! – с опозданием сообразила Алина. – Ладно хоть не с лица начала».

Картина распухшего вонючего трупа перед глазами обрела еще больше красок: теперь он был обглодан до костей. Как знать, может, остальные кошки тоже присоединятся к Банни, когда поймут, что сухой корм – это сухой корм, а хозяйка все-таки может и испортиться…

От этих мыслей Алину замутило, боль в руке стала невыносимой, а тошнота комковато подбиралась к горлу.

«Как же глупо я умерла! – с отчаянием подумала Алина. – Стоп. А как именно я умерла?».

Эта мысль, тошнота, боль – все смешалось во взрывоопасную смесь, которая буквально подкинула Алину в воздух, и она рывком села. На кровати.

Размышлять об этом было некогда, она бегом помчалась в туалет, чудом не споткнувшись о вышедших на шум в коридор кошек, где наконец и облегчила бунтующий желудок, низко наклонившись над унитазом. Потом Алина долго полоскала рот под краном и вытирала руки, набираясь смелости зайти на кухню. Сон был слишком яркий. Она, может, и отравилась суши, но этим объяснялась тошнота, никак не остальное.

Отругав себя за трусость, Алина набрала мамин номер.

– Что-то случилось, Алиночка? – Голос мамы был встревоженным. Еще бы, они не созванивались без повода… дай вспомнить сколько. Пару лет точно. С тех пор как разругались из-за того, что Алина вместо мужа и детей завела еще двух кошек в компанию к Фросе. И мама не хотела понимать, что Алина просто не желает, как все, заводить семью просто «чтобы было». Мама в сердцах сказала, что лучше бы она залетела и вышла замуж, а потом развелась через полгода, как пара ее подруг, и этого Алина простить не смогла.

Но сейчас ей не хотелось быть в квартире совсем одной. И она позвонила маме.

– Нет, мама, просто хотела узнать, как у тебя дела, – как можно аккуратнее ответила Алина, носком ноги толкая дверь в кухню.

Капает кран на грязную посуду. На столе крошки и недопитый чай. Больше ничего. Под ногами пронеслась Ириска и бросилась к еде. Луша с мурчанием начала тереться о ноги, Фрося со скорбным выражением на морде застряла у входа, переминаясь с лапы на лапу.

– Хорошо у меня все. – Голос мамы все еще звучал нервно, но уже спокойнее. – Ты как? Как здоровье? Работа?

Алина стиснула зубы и досчитала мысленно до десяти. Еще одна любимая мамина тема. Она не понимала работу фрилансера. Алина же видела в ней единственный минус – в случае чего ее не найдут до семнадцатого февраля, и только.

– Все хорошо, – обтекаемо ответила она, пообещав себе ни в коем случае не поссориться с мамой в этот раз. Она же не импульсивный подросток, а взрослая женщина, в конце концов!

Нажала кнопку на чайнике и села за стол. Зажала телефон между плечом и ухом и потерла кисть. Почему-то ее жгло, словно все нервные окончания были оголены. И мурашки, словно она отлежала руку.

– Мам, а отчего рука может сильно болеть? Будто жжет, – прервала она мамины расспросы, которая в меру тактично, не иначе как тоже решила ни за что не ссориться, пыталась найти причину Алининого звонка.

– Это туннельный синдром! – Даже по телефону было слышно, что мама обрадовалась. – По телевизору рассказывали, что такое бывает от постоянного сидения за компьютером.

Алина закатила глаза, радуясь, что мама ее не видит. И так ведь каждый раз.

– Во-первых, не из-за компьютера, а из-за мышки, – терпеливо пояснила она. – Во-вторых, ты даже не спросила, какая часть руки. Может, плечо.

– И что же, плечо? – ехидно спросила мама.

– Нет, – пришлось признаться Алине. – Как раз рядом с запястьем.

Она выслушала народные рецепты лечения такой древней напасти, как туннельный синдром, и наконец-то попрощалась. Одно хорошо, нахлынувшее раздражение не оставило места для ужаса, заполнившего Алину после пробуждения настолько, что впору было им захлебнуться. Так что дальше день пошел по накатанным рельсам: она сходила в магазин, поработала, сварила обед, вечером уселась перед телевизором в компании кошек: толстая Луша на коленях, скромная Фрося притулилась в ногах, а Банни и Ириска расположились на спинке дивана.

Она и вовсе бы забыла про страшный сон, если бы не продолжающая беспокоить рука. Алина время от времени терла больное место, а после ужина даже погрозила пальцем Банни, мол, безобразница какая, разве тебя плохо кормят? Банни непонимающе моргнула янтарно-желтыми глазами и махнула хвостом. Пришлось ей поверить.

А потом Алина умерла. Ей было тепло и уютно в постели на чистых простынях, с теплым одеялом и в красивой кружевной сорочке. И все портило то, что, даже такая красивая и аккуратная, она была совершенно точно и беспросветно мертва.

Конечно, Алина первым делом подумала, что это снова сон. Хорошо было бы ущипнуть себя, но вот беда – руки не слушались, как и ноги тоже. Даже сердце непослушно молчало, а глаза в этот раз были закрыты. Тем не менее, когда рядом кровать мягко прогнулась под кошачьим весом, Алина точно знала, какая кошка запрыгнула прямо к ее лицу. Хотя по тому, как прогнулась кровать, можно было ошибиться.

Вес кошек Алина знала до грамма – не из-за того, что была такой уж психованной кошатницей. Просто ее кошки облюбовали умные весы, которые сама Алина невзлюбила за совершенно неумную честность. Когда тебе уже за тридцать, каждые лишние сто граммов веса ощущаются как дополнительные годы. Но весы были куплены самостоятельно, своими вот руками, и выбросить их было стыдно. А кошкам то ли нравились яркие цифры, то ли гладкость весов, но сидели они на них по очереди ежедневно и по нескольку раз. Фрося с Банни были легче других, меньше четырех килограммов, да и то Фрося никогда не взвешивалась после еды. Умная кошачья женщина.

А вот Банни весила всегда три с половиной килограмма, хотя Алина и кормила всех кошек хорошо. Впрочем, сейчас Алине это не помогло, она все равно была мертвой, а Банни… Банни была очень голодной.

Она лизала подбородок, пролизывая кожу до мяса, но скоро осмелела и принялась кусать Алинины губы, пытаясь оторвать кусочек за кусочком. Сильная боль ничуть не помогала Алине в этот раз снова проснуться, да и было ли это сном? За губами последовали щеки, Банни урчала, мяла мягкими передними лапками шею мертвой Алины, ласково терлась носом, пачкая его в крови, а потом тыкаясь этим же носом в закрытые веками глаза, продолжала лизать и грызть щеки, скулы.

Даже когда Алина все-таки проснулась, она не сразу открыла глаза, все еще не веря, что боль почти прошла, а ее лицо по-прежнему целое. Так же не открывая глаз, она осторожно потянулась рукой пощупать губы, которые нещадно кололо, словно после уколов, и наткнулась на мягкую шерсть сидящей на груди Луши. Глупая кошка напугала ее, сдавив своим немаленьким весом грудь и вызывая кошмары! Алина с облегчением рассмеялась и тут же накрыла ладонью рот – больно.

Она долго смотрела на себя в зеркало, потом на Банни, кротко умывающуюся на окне. Погрозила пальцем ей, а потом и толстушке Луше – для профилактики. И позвонила Кате.

– Привет, что-то случилось? – сразу на ее приветствие встревоженно ответила Катя. Кажется, это новый тренд, в котором Алина не разбиралась, – беспокоиться о ней лишь по факту звонка.

– У меня все прекрасно, – уверила подругу Алина, придирчиво разглядывая лицо в зеркале. Она открыла рот, подвигала челюстью и вытаращила глаза. Лицо болело, будто она провела все мыслимые и немыслимые процедуры, начиная с массажа и иглоукалывания и заканчивая пилингом. А выглядело при этом совершенно обычно.

– Как насчет посидеть у меня? Возьмем суши, винишка, поболтаем.

– Я не против, только давай выйдем куда-нибудь? – Голос Кати стал виноватым. – Ты помнишь, моя аллергия…

– Помню, да. – Алина поморщилась, и это снова отдалось болью. Интересно, а у нее могла вот так начинаться аллергия? Или аллергия всегда сопли и сыпь? Надо хоть в интернете поискать, что ли. – Давай тогда в нашем любимом суши-баре «У реки»?

– Отлично. – Катин голос повеселел. – И ты хоть выйдешь наконец. А то со своей работой и едой на заказ небось солнца неделями не видишь!

– Да-да, – кисло ответила Алина. Она вышла из ванной комнаты, устав разглядывать себя в зеркале, и подошла к окну. Накрапывал дождь, редкие прохожие кутались в плащи и поглубже надвигали капюшоны или прятались под темными блестящими зонтами. И почему, интересно, Алина предпочитала проводить время с кошками дома?

Но встретиться с Катей все равно стоило, они не виделись уже пару недель, а Алина очень тщательно планировала общение с родственниками и друзьями. Поэтому и рассталась с последним парнем: он слишком любил спонтанно завалиться в гости, позвать на вечеринку или пропасть на неделю. Алина предпочитала все планировать, да и как объяснить человеку, который твою работу считает бесконечным отдыхом на диване, что встать с пресловутого дивана ты сможешь глубокой ночью, когда отправишь выполненное задание заказчику?

Против воли Алина снова себя накрутила и разозлилась. Плохая погода, ноющие рука и лицо добавили огоньку к постоянно тлеющему раздражению. Взять себя в руки удалось только в самом суши-баре. Мальчик-официант неожиданно для Алины узнал ее, посадил за любимый столик и сразу принес фирменный коктейль. Приятно, черт возьми, много ли нужно человеку!

Катя опоздала. Как обычно, впрочем. Алина не спешила утешать подругу после пропажи ее японского жениха еще и по этой причине. Боялась ляпнуть, что японцы любят пунктуальность и аккуратность. Как и работодатели, которые у Кати менялись с незавидной регулярностью.

– Ты плохо выглядишь, – заявила Катя раньше, чем села. – Тебе стоит начать ходить на йогу вместе со мной. И медитативные практики – это нечто. Я просто заново родилась!

– И тебе доброго вечера, – миролюбиво ответила Алина, с которой второй коктейль совершил чудо не меньшее, чем обещанное Катей от модных практик. К тому же наверняка сама Катя раньше, чем через месяц, поменяет йогу на что-то еще более модное и развивающее. Они это проходили много раз, Алина перестала поддаваться на очередные приглашения.

Некоторое время они молча выбирали, что заказать, и только после этого вернулись к разговору.

– Но ты и впрямь плохо выглядишь. – Катя заискивающе улыбнулась, будто и впрямь понимала, как неприятно это слышать. – Что случилось?

– Работы много, да еще сплю плохо, – отмахнулась Алина. – Кошка еще твоя…

– Что с ней не так? Заболела? – Катя заинтересованно нагнулась вперед, ближе к Алине. – Или дерет обои, шипит на других кошек?

– Да ничего из этого. – Алина натужно рассмеялась. Рассказывать про сны ей расхотелось. – Спит на кровати, а не на лежанке, а Луша знаешь какая ревнивая? Вот и бегают всю ночь, гоняют друг друга.

– А-а… – Алине показалось, или Катя была разочарована?.. – Я в кошках не разбираюсь, если честно. Спасибо, что ты ее приютила, а то жалко. Так не вовремя эта аллергия!

– Это точно, не вовремя, – согласилась Алина. Она с тоской поняла, что говорить им с Катей не о чем, приходится мучительно подыскивать общую тему, которая не затухнет сразу после пары слов. Но таких не находилось.

– Снова в Японию не собираешься? – наугад попыталась Алина и, судя по помрачневшему лицу Кати, снова промахнулась.

– Не напоминай даже, – процедила Катя с таким лицом, словно именно Алина уговаривала ее поехать в Японию и влюбиться там в вероломного японца, который так и не приехал за ней в Россию. – Почему кому-то все, а кому-то ничего?

Алина давно уже не пыталась понять, к чему относится этот крик души, что вырывался из Кати с завидной регулярностью, и вместо этого подозвала официанта ради третьего коктейля. Настроение поднялось достаточно, чтобы белый шум, в котором периодически мелькали слова вроде «самодисциплина», «тайм-менеджемент», «медитация» и «визуализация успеха» проходил мимо ее ушей. Когда все ее участие в диалоге сократилось до редкого поддакивания, разговор пошел живее. И если бы так не болели лицо и рука, Алина и вовсе была бы довольна. Вместо этого она то и дело украдкой касалась губ и щек, а когда Катя сделала паузу, чтобы вдохнуть, поспешно подозвала официанта с расчетом.

Коктейли немного притупили и раздражение от бессмысленной встречи, и страх. Но они вернулись дома. Стоило Алине закрыть дверь квартиры, как она поняла, что боится наступления ночи. Такого с ней раньше не случалось.

«Еще пару бокальчиков вина, и посмотрю хорошее кино», – произнесла она вслух и покачала головой. Вот так, да? Начинает разговаривать сама с собой… Или с кошками?

Банни с мурлыканьем потерлась о ноги, то ли успокаивая, то ли выпрашивая еду. Алина наполнила миски и погладила начавшую с урчанием есть кошку.

«Надеюсь, ты наелась достаточно и не собираешься…» – Алина запнулась.

Она не знала, как это произнести вслух, пусть даже обращаясь к кошке. Не собираешься меня есть? Кусать? Пугать? Банни муркнула в миску, даже не отрываясь от еды, и чуть дернула длинноватым для бобтейла хвостом, мол, не мешай.

Алина пожала плечами и наполнила ванну. Ароматные соли и пена должны были расслабить ее измученное тело. Может, и боль прошла бы.

Узнать это Алине не удалось, потому как она снова умерла. Она лежала у края ванны, не иначе как поскользнувшись на гладком кафеле, и размышляла, лучше или хуже умереть тут.

С одной стороны, она совершенно голая. С другой – зато чистая и не в старых немодных трусах. Лампочка мигнула и погасла, Алина без особой надежды попыталась поднять руку или хотя бы пошевелить пальцем, но… ничего. Умерла так умерла. И без света ей приходилось просто лежать и таращиться в темноту.

Дверь в ванную комнату Алина не закрывала – какой в этом смысл, если живешь одна. Теперь же, слушая тихие кошачьи шаги, она об этом жалела. Как и о том, что не завернулась хотя бы в полотенце, а обернула им волосы. Что толку в этом полотенце на голове, если она все равно умерла?

Мягко-мягко – если бы не кафель, и не услышишь, – Банни подошла к Алине. Ткнулась теплым носом в колени, двинулась выше. Будь Алина жива, она бы сдвинула ноги и еще прикрылась руками, но мертвым недоступна такая роскошь.

Если бы Алина после смерти могла дышать, она бы вздохнула с облегчением, когда кошка прыгнула на живот. Слишком мягкий, чтобы не стесняться его, слишком нежный, легко обгорающий на солнце, сейчас он горел от энергичных размашистых касаний жесткого, как терка, языка кошки. Впрочем, в этот раз у Банни было куда меньше терпения, и она перешла к укусам, вгрызаясь в разнородную мякоть, недавно бывшую животом Алины. Боль перекликалась с зудом, когда внутренностей касалась кошачья шерсть, и Алина не понимала, что ее мучает больше – нестерпимая боль, от которой хотелось кричать в голос, или это ощущение, когда кошка просовывает голову внутрь живота и касается разлохмаченных краев раны своей отвратительно мягкой, щекочущей шерстью.

Когда Алина очнулась, неожиданно одетая, на диване перед телевизором, а не в ванной, она несколько минут кричала от отголосков той боли, что терзала ее только что. Свернувшаяся в комок на диване и баюкающая свое никогда не знавшее серьезного недуга чрево, Алина рыдала в голос и не сразу поднялась, чтобы открыть дверь, когда в нее позвонили.

Она с трудом добралась до двери, придерживая живот так, словно внутренности вываливались наружу.

– Алина, все хорошо? – Обеспокоенный сосед – как его хоть звали? Гена? Гоша? – заглянул в квартиру, быстро обежал глазами высыпавших в прихожую кошек. Будто рассчитывал увидеть кого-то, кто напал на Алину. Ей стало стыдно.

– Да ничего страшного, просто живот болит. – Алина с трудом разжимала губы. Она даже не удивилась, когда Гена-Гоша прямо от дверей позвонил в скорую помощь. А потом по-хозяйски сел на пуфик в прихожей. Ждать.

Алина же сдалась. Сны снами, но так сильно болеть могло что угодно. Вдруг отравилась суши на встрече с Катей? Или вообще перитонит.

Ключи она оставила соседу, который клятвенно пообещал кормить кошек. Трясясь в автомобиле скорой помощи, Алина думала о том, что, наверное, и хорошо побыть в другом месте. Полежать в больнице. Она никогда раньше не лежала в больнице! В больницу принято носить апельсины – это все, что ей вспомнилось полезного.

Усталая врач не смотрела на нее, и Алина быстро набрала сообщение.

«Привет, Слава. Принесешь мне апельсины в больницу?» – И щелкнула отправить.

Ответ пришел тотчас, словно Славик ждал ее сообщений. Глупость, конечно. У них так толком ничего и не вышло. Алина не хотела на тот момент серьезных отношений, а Славик не хотел по утрам уезжать домой. К тому же Катя все уши прожужжала, что он недостаточно хорош для того, чтобы менять свою свободу на возможность гладить ему рубашки, и Алина с этим согласилась, конечно.

«Что случилось?»

«Где ты?»

«Чем могу помочь?»

«Адрес больницы и список, что привезти!» – Слава бомбардировал ее сообщениями так быстро, что на беспрестанное жужжание обернулась врач и укоризненно поджала губы.

«Пока еду в скорой. Не знаю. Напишу», – ответила Алина.

Телефон жужжал и в больнице, но там Алину постигло разочарование. Оказалось, всех поступивших сначала обследуют и лишь потом кладут. Рентген, УЗИ, кровь, моча – обычно Алина сдавала это несколько недель после того, как получала талончики. Здесь же через полчаса были готовы результаты.

Ничего.

Прекрасная кровь, идеальная моча, роскошное УЗИ и просто превосходный рентген.

– Вы можете остаться в больнице, – протянула врач таким неуверенным тоном, что Алина сама потянулась за бумагами об отказе от госпитализации. Чего место настоящих больных занимать…

Только добираясь назад на такси, она набрала Славе:

«Еду домой. Ложная тревога». – И пожалела, что не осталась в больнице.

«Поужинаем, чтобы отметить это?» – тотчас прилетел ответ и подмигивающий смайл.

Алина задумалась. Ужин будет с вином, праздновать так праздновать. А там – поцелуи и секс, а у нее даже после обезболивающих уколов все еще страшно болит живот. И губы. Губы так и не перестало колоть. Коснуться больно.

«Лучше в субботу, много дел». – Она тоже приложила смайл, чтобы показать, что не просто снова сдает назад, а просто переносит встречу.

Славик ответил смайлом и понимающе замолчал, а Алина почувствовала себя гадко, словно котенка пнула. Чего за ней никогда не водилось, конечно.

Дома она забрала у соседа ключи, покормила кошек, перегладила всех по очереди, даже Банни, которую совершенно не хотелось брать на руки после всех этих реалистичных снов. Впрочем, кошечка не выглядела обиженной и, когда Алина села за работу, расположилась рядом с ноутбуком. Машинально погладив свернувшуюся клубком кошку, Алина открыла файл с заданием. Работа не шла, и она оправилась в поисковик, без особой надежды вбивая «кошки опасность Япония».

Первая пара статей была совсем не о том, а вот дальше…

«Ба-кэ-нэ-ко», – по слогам четко произнесла Алина, в упор глядя на спящую Банни… Она бы не заметила, если бы не смотрела так пристально. Но ухо кошки дернулось, а потом она словно затаила дыхание.

Алина покачала головой и принялась читать.

«Огненные шары… Вес один кан… Может съесть хозяина и занять его место», – бормотала Алина себе под нос и снова посмотрела на кошку. Та, словно почувствовав взгляд, открыла глаза и сладко потянулась, как умеют кошки.

«А если я прямо сейчас возьму и уеду к Славику?» – жалобно спросила Алина.

Кошка смотрела не мигая.

Алину затрясло, словно дома резко похолодало. Она с силой ущипнула себя, и теперь жгло не только лицо, руки и живот, но и ногу. Иногда во сне ты не можешь убежать, даже если страстно этого желаешь… Но почему сейчас Алина чувствовала себя так же? Она могла двигать руками и ногами, могла набрать номер Славика и попросить ее забрать. Да что там говорить, она могла сейчас поднять ноутбук и ударить им Банни. И бить до тех пор, пока та не перестанет шевелиться. Хотя нет, тут она преувеличила. Убить своими руками живое существо Алина не в состоянии.

Словно насмехаясь над мечущейся Алиной, Банни снова потянулась и широко зевнула, давая разглядеть и острые зубы, и розовый язык.

– Я просто хочу знать – почему, – тихо произнесла Алина. – Я же не такая, как там описано. Я была хорошей хозяйкой.

Янтарные глаза Банни впились в Алину.

А когда Алина провалилась в них, она поняла, что не умерла.

Она лежала лбом на клавиатуре ноутбука, но не видела даже расплывающихся от близкого расстояния букв. Зато все теперь знала.

Прошлое. Никакого жениха. Как и аллергии. А вот кошечку с нежелательно длинным демоническим хвостом Катя приметила сразу. И с самого начала хотела привезти ее Алине. На что надеялась? Да хоть на что-то. Чтобы те, «кому все», наконец получили по заслугам. Или хотя бы Алина, бессовестным образом выглядевшая счастливее самой Кати. Без медитаций и лечебного голодания!

Настоящее. Прямо сейчас Катя строчила сообщения. Она столько времени потратила, убеждая Алину, что Славик ей не пара, теперь оставалось немного. Но мужчины народ упертый. Вот и этот снова отказался от приглашения поболтать в баре. Сказал, что повезет Алине апельсины. И ведь привезет!

Алина на мгновение задохнулась от надежды, но та тотчас проскользнула между пальцами, как вода. Не успеет.

И мама, что гипнотизировала телефон, не решаясь позвонить «просто так», все-таки наберет номер, но ответит ей уже не Алина.

Просто так вышло, не стоит плакать. Мама ничего не поймет, а что сердце заноет – это на погоду. Снова обещали тоскливый дождь до утра.

Будущее. Банни вовсе не злая, она просто бакэнэко, что тут поделаешь. Она съест хозяйку до последнего кусочка, больше нечему будет болеть. А потом отомстит, как умеет только кошка. Катя не получит Славу, кошке он нужнее, чтобы гладил за ушком, целовал в нос и воспитывал котят. Погорит Катина квартира, не стоило связываться с демонами, даже если это кошки. Особенно если кошки. Придет в гости, будет плакать, про Банни спросит. Убежала Банни, дверь открыли – она и прошмыгнула. Алина гостью не пустит, у нее мужчина в доме, нужно его кормить, ласкать и позволять себя любить. Узнает Катя, что такое, когда «кому-то ничего». А маме Банни будет привозить котя… внучат. Замуж Алина-Банни выйдет, двух или трех ребят родит. Все будет как у людей. Кошка всегда хотела, чтобы как у людей. И мама Алины хотела. Все счастливы.

Алина бы хотела ответить, что не все. И что месть Кате ей совсем не нужна, она сама хотела бы маме на звонок ответить, Славу дома ждать, жить, дышать, плакать.

Но даже плакать Алина больше не могла. Пока она у з н а в а л а, Банни ела. Быстро, аккуратно. Как обещала, до последнего кусочка.

Алина умерла.

Город таял. На закате, в багровом мареве, дома казались оплывшими восковыми свечами. Не знаю, было ли им вправду жарко? От котельных, плюющих в небо паром, от раскаленных днем и ночью плавилен. Тут и камень не выдержит.

«Это все проклятые железки! Слишком много проклятых железок!»

Так говорили люди. Мне бы очень не хотелось, чтобы я и другие, как я, были виновны в том, что под стенами серыми складками ложатся каменные потеки.

Чего тогда сто́ит моя ежедневная работа? Заменить шестерню тут, смазать проржавевший механизм там, но при этом одним своим существованием уничтожать сам город?

Сегодня окна опустились еще ниже.

Можно было даже заглянуть в них, не вытягивая шею. Хотя на первых этажах жилых кварталов уже давно не загорается свет. Пустые квартиры, будто люди боятся, что растают вместе с полом.

– Во имя Великой Машины, ох…

Чей-то горячечный шепот и судорожный вздох окрасили тишину звенящего проулка. Здесь не было ни баров, ни магазинов, так что вечерами мало кто попадался. Только припозднившиеся жильцы окрестных домов да другие роботы-помощники, завершившие смену. Но этот голос принадлежал человеку. Женщине.

– Всеблагой Джеймс Уатт и святой подшипник, как же… ай…

Я повернул голову на звук. Моя основная задача – ремонтировать, но благополучие людей остается приоритетом. Всегда, что бы ни случилось.

Женщина оказалась маленькой – хорошо, если достанет макушкой мне до пояса. Ребенок. Одной рукой она тяжело опиралась о стену магазина часов, другой обнимала себя поперек тела. Кажется, ей было плохо. Ведь разве сгибаются вот так, почти вдвое, когда хорошо себя чувствуют?

– Мисс, вам требуется помощь? – окликнул я ее.

Девочка сразу вскинулась, начала искать глазами говорившего. Меня. Ее лицо на миг осветилось надеждой – помогут! Я помедлил. Люди не очень любят, когда мы слишком близко, а последнее время трогать их без нужды и вовсе запрещается. Но сейчас-то нужда есть!

Я кинулся вперед, хотя еще не знал, что́ на самом-то деле могу сделать для нее. Самое малое – помочь добраться до врача, если у нее какие-то повреждения. Чинить людей мы не обучены, только механизмы.

Вдруг она дернулась и, уставившись на меня во все глаза, замотала головой. Прижалась спиной к оплывшей стене.

Я замедлил шаг. Она почему-то казалась напуганной. Должен ли я… Ведь она едва держалась на ногах и точно нуждалась в помощи. Почему же боится? Что пугает ее? Я осмотрелся, но здесь были только мы. Выглядел ли я как-то угрожающе? Обычный робот-помощник, идущий со смены с ящиком инструментов. Ну конечно…

– Вам не нужно бояться, это обычные клещи. – Я коснулся инструмента и удержал на нем пальцы, будто говоря: нет, это не дикий зверь, а ручной. – Я вам помогу.

Шаг в ее сторону. Девочка съежилась, глядя на меня исподлобья. На вид она не была ранена. Аккуратное платье, синее с белым корсетом; чистые волосы темными кудрями по плечам. Не беспризорница, каких никто не жалеет. Такой вообще здесь не место. Разве что она из дома умалишенных, вот и ведет себя странно, – но он почти на другом конце города, сама бы девочка оттуда не добралась.

– Не нужна мне твоя помощь, уходи! Уходи! Уходи!

Она выкрикивала по слову на каждый мой шаг. Однако я был обязан позаботиться о ней. Убедиться, что ничто не угрожает жизни. Когда я дотронулся, девочка вскрикнула. Будто моя рука добела раскалена в печи.

– Не трогай меня!

Люди ведь не должны так себя вести? Они могут не очень-то любить нас, не здороваться в ответ. Но не избегать, не бояться. Что с ней не так? Я склонил голову, изучая девочку. Шейные шарниры неприятно скрипнули, будто я смазывал их не вчера, а лет десять назад.

– Ты делаешь мне больно, – тихо, медленно произнесла она.

– Но я даже не касаюсь вас, мисс. Вам нужен врач. Позвольте, я…

– Нет!

Девочка попыталась оттолкнуть меня, но едва ее руки коснулись моего торса, она вскрикнула от боли. Я будто бы даже видел искры – золотые с зеленым. У меня внутри неприятно скрежетнуло.

Как от магии.

Но нет, это нельзя. Да и слишком много в городе механизмов, чтобы она работала. Я схватил девочку за плечи – ей наверняка было чудовищно больно. Как и мне. Руки с трудом сгибались в суставах.

Магия.

И если так – эта девочка опасна. Я не должен позволить ей…

Она попыталась вывернуться, проскользнуть под моими оцепеневшими руками. Но я успел перехватить. Непослушными пальцами вцепился в черные кудри. Дернул на себя.

Если эта девочка – маг, то ее я защищать не должен. Она уже не считается человеком. Наоборот, она враг, которого следует…

Я приложил ее головой о стену.

Девочка сразу перестала вырываться. Стекла на землю, будто тоже таяла, как город.

Кровь, совсем настоящая, отпечаталась на сером кирпиче. Как мало… В людях должно быть больше, намного больше крови. Что-то не так. Но я не мог это выяснить здесь. Слишком темно, слишком открытое место. Если кто-то пойдет и увидит меня с ней – не дадут объяснить.

Я поднял девочку на руки и пошел, как мог быстро. Моя каморка была совсем рядом, нужно только не попасться никому на глаза. Будут ли ее искать? Оставляет ли кровь за нами красный пунктирный след? Нет, все, что натекло из раны на голове, впиталось в волосы, и они стали еще темнее.

Почти пришли.

В отличие от людей мы никогда не запираем двери. У нас нечего взять, к нам незачем заходить посторонним. Поэтому я легко толкнул дверь плечом и внес девочку внутрь. Положил ее на пол, отодвинув ногой инструменты. Она не шевелилась, а когда встал на колени рядом с ней, не уловил даже слабого дыхания.

Что-то блеснуло в волосах, там, где они слиплись от крови, словно кто-то запечатал их красным сургучом. Я потрогал рану, поддел пальцем кожу.

Металл.

Внутри – металл. Такой же гладкий и прохладный, как тот, из которого сделан я. Но разве это возможно? Почему она выглядит как человек, а под кожей – робот, и вся воняет магией?

От моего прикосновения она зашевелилась, а потом застонала. Громко, слишком громко. Я не мог позволить, чтобы кто-то услышал, нашел ее здесь. На что она способна? Какую опасность может нести? Людям, городу…

Я ударил ее гаечным ключом на пятьдесят. Сильно. В лицо. Такого не выдержит механизм даже в стальном черепе. Девочка больше не шевелилась.

Вот так.

Я должен узнать, что она такое.

У меня не было подходящих инструментов, чтобы аккуратно вскрыть кожу, но зато имелись пилы, молотки, зубило… Я быстро выяснил, что она вся ненастоящая. Немного сложнее и тоньше, чем я, но слишком похожа. Так же, как ее лицо и тело внешне походили на человека.

Пока я не вскрыл грудную клетку.

Там без приводов, креплений и осей висел стеклянный шар. На миг у меня даже рябь пошла перед окулярами. Внутри него метались зеленые молнии в облаке тумана. Чистая магия, от которой каменели суставы пальцев. Дотронуться до шара было чем-то немыслимым, невозможным.

Я выдернул его резким движением. Молнии померкли, стали ползать внутри вялыми червями. Но сердце все еще жило, я чувствовал, хотя без физической оболочки, без каких-то невидимых связей, которые я оборвал, – мои механизмы заставили его испуганно скукожиться.

Я покрутил шарик в руке. Я не понимал, что это такое, и не знал, могу ли показать его хоть кому-то.

Нужно избавиться от тела.

– Люди когда-нибудь боялись тебя?

Эльза-35 не сразу поняла, что я обратился к ней. Нас иногда ставили в пару на сменах – мы, наверное, могли считаться кем-то вроде друзей. Но такие разговоры между нами никогда не случались. Я мог попросить передать инструмент или отметить, что ей сегодня особенно тщательно отполировали корпус. Но ничего подобного не спрашивал никогда.

Она продолжала смазывать петли на двери парового дилижанса, будто ничего не слышала. Ее стальные пальцы работали четко и отлаженно, не задержавшись ни на секунду. Мне пришлось повторить вопрос. И теперь Эльза-35 ответила:

– У них нет причин бояться меня. – Ей даже не пришлось задуматься. – Мы созданы для помощи и защиты. Мы не способны причинить вред человеку.

Я дотронулся до кармана своего рабочего комбинезона. Оставить стеклянное сердце девочки в каморке я не мог, и теперь оно, притихшее, лежало рядом с моим. Вернее, там, где могло бы находиться мое сердце, будь я человеком.

– Это правда, – согласился я. – Но люди не всегда ведут себя рационально. Некоторые нас избегают или не хотят, чтобы мы к ним прикасались…

– Я не понимаю твоих разговоров. Если тебя мучают странные мысли, сходи в мастерскую на техосмотр. Три месяца назад ко мне тоже приходили странные мысли. Я нашла в мусорном баке книгу и зачем-то забрала домой. Даже начала читать. В мастерской, к счастью, все исправили, и больше ничто не мешает работе. Кстати, тебе уже обновили программу?

Меня вызывали на обновление, но, когда подошла очередь, мастер заболел, и мне велели подойти позже. Я не подошел, и про меня забыли, но Эльзе, конечно, рассказывать о таком не стоило.

– Нет, меня не мучают странные мысли. Я… – Нужно было поделиться хоть частью правды. Эльза не станет вредить мне, если этим не навредит людям. – Я встретил человека, который боялся меня. Не хотел, чтобы я подходил. Боялся прикосновения, будто это больно.

Почти правда.

– Может быть, ты не рассчитал силу? Людям бывает больно, если сжимать или давить.

– Нет, – ответил я, – я точно знаю, что ничего такого не делал. Так с тобой случалось когда-нибудь подобное?

Эльза отвлеклась от работы и теперь стояла, склонив голову набок. Она очень серьезно относилась ко всему, это мне в ней нравилось. Я не сомневался, что сейчас она прогоняет в голове все встречи за последние дни, недели, быть может даже месяцы.

Прохожие, до этого чинно шедшие мимо, не удостаивая нас взглядом, теперь оборачивались. Думаю, им не нравилось, когда роботы разговаривают друг с другом. Вообще, когда роботы разговаривают.

Эльза подумала еще немного и медленно покачала головой. Но вдруг замерла. У нас почти нет мимики, но Эльзу я знал давно и кое-что понимал по движению ее окуляров. Сейчас она будто ушла в более глубокие ячейки памяти.

– Если и так, я не придавала этому значения. Один момент мне все же запомнился. В «Бешеном ките» я помогала отладить плиту. Когда я тянулась за инструментами, то оказалась слишком близко к повару, и тот отшатнулся. Я думаю, что просто случайно задела его. Скорее всего, твои наблюдения несущественны.

– Да, так и есть, спасибо тебе за помощь.

Эльза еще немного посмотрела на меня, прежде чем вернуться к работе:

– Твое поведение сегодня необычное. Я рекомендую тебе пройти техосмотр, иначе я буду вынуждена сообщить в отдел контроля.

– Я пройду, – ответил я.

Мне пришлось очень сильно подумать, что я действительно это сделаю. Когда-нибудь. Явная ложь была за рамками нашей программы.

После смены я не вернулся в каморку. Было еще не слишком поздно, трактир наверняка открыт. «Бешеный кит» – это в доках, далеко, но я вчера работал неподалеку. Могу сказать, что недостаточно безупречно выполнил задачу, а протокол предписывает быть точным даже в мелочах. Еще одна не-ложь. Сложно сделать абсолютно идеально. И все же лучше бы никто не стал спрашивать.

Но пока можно было не беспокоиться. Долгие километры заводского района на меня даже не посмотрят. Здесь я – один из сотен, только форма другая, но роботам-рабочим нет до нее дела. Людей на этой территории не бывает, слишком жарко – печи выбрасывали пар, который может обварить до костей. Казалось, сам кирпич корпусов не землисто-рыжий, а цвета горящих углей с заточённым внутри огнем. И он растекается по брусчатке, как нигде широко. Так, что потеки с противостоящих строений почти соприкасаются.

В этом месте уже не сомневаешься, что именно жар печей убивает город. И если так, если и сами люди знают, то почему же не избавятся от плавилен, заводов? От нас.

«Здесь очень больно».

Я не услышал – почувствовал. Разве можно чувствовать слова?

Наверное, на механизмы жара тоже влияет плохо. Не зря здесь работали только совсем старые модели.

В доках воздух смешался с сумерками, из багряного превратился в индигово-синий. Вдалеке рабочие перекрикивались с чайками и друг с другом. С потрепанного плаката на стене рыбной лавки на меня смотрел строгий мужчина в военной форме, в руках он сжимал обломки амулета. А над картинкой надпись: «Магия – яд». Мне нравились эти плакаты, от них становилось спокойнее.

«Бешеного кита» я нашел быстро и сразу понял, насколько пустой была моя затея. Внутрь мне не войти, разве что дожидаться закрытия, когда все будут выходить, но мне не известно даже, как выглядит этот повар. А буду стоять тут без дела – начну привлекать слишком много внимания.

Разложив инструменты, я принялся выправлять покосившийся почтовый ящик. Из трактира, слегка пошатываясь, вышел человек. Его трость неритмично постукивала по камням все ближе, ближе. Я шагнул назад, будто хотел критически осмотреть свою работу. Рассчитал точно, чтобы задеть его. Он охнул и отскочил так резво, будто до этого не ковылял еле-еле.

Ему больно или просто испугался?

Второй раз уже не проверить, нужно было делать наверняка. Я встал недалеко от черного хода, оттуда не выходят посетители – только персонал. Официанты обычно молодые, повар должен быть старше.

Уже достаточно стемнело, чтобы я мог не изображать деятельность, а просто ждать. Тем более в подворотне ходили только голодные кошки. Я для них был не интереснее крышки от мусорного бака.

Повар вышел последним, принялся запирать замок. Может, это был даже не он, но тогда я уже в любом случае пропустил нужного человека. Стоило попробовать хотя бы на ком-то.

Скорее всего, я ошибался. Девочка была просто магом, пробравшимся в город. Очень повезло, что я наткнулся на нее и устранил. Если есть другие, они прячутся и уж точно не работают в трактирах.

Так я рассуждал, приближаясь к человеку. Он был высоким, почти как я. С жилистыми предплечьями, видневшимися из-под закатанных рукавов изжелта-белой рубашки. Рыжие с проседью усы недовольно встопорщились, когда повар увидел меня, стоящего сразу за порогом. Он открыл рот, наверняка чтобы отчитать, но я опередил его. Схватил за запястье – очень бережно, чтобы не сделать больно:

– Простите меня, сэр, – обратился к нему.

Нам не следовало начинать разговор первыми, тем более с прикосновениями. Слишком непочтительно, оскорбительно даже. Но все другие способы еще хуже или не годятся вовсе.

Я ощутил ток в пальцах. Я уже знал, какого он цвета, и все равно внимательно смотрел на лицо человека. Человека ли?

Он был в ярости, но это не все. Его перекосило, он дернул свою руку из моей, шипя и ругаясь. Я сжал сильнее, хотя пальцы едва слушались. Знакомое уже чувство окаменения поползло к локтю.

Такой же.

Наполненный магией, опасный.

Он мог сопротивляться, пока я боялся ему навредить, теперь же у него не было шансов. Люди – настоящие люди – очень слабые, их тело хрупкое. Оно не способно противостоять той силе, которую они сами же создали. Поэтому мы должны беречь их и защищать. У непонятных людей из механизмов и магии тот же порок.

Этот человек оказался крепче. Он перехватил мое предплечье двумя руками, дернул с подкруткой. Что-то треснуло в локтевом суставе, и пальцы разжались. Освободившись, маг с силой оттолкнул меня, и я отлетел назад, к стене.

Но мы были в городе, и город был на моей стороне. Враг понимал это и кинулся бежать. Я бросился следом, поврежденная рука болталась и гремела о туловище. Рывок – и я схватил его за плечо, развернул к себе. Ему от меня больнее, чем мне от него. Я вдавил пальцы ему под ключицу. И когда он скорчился в болевом спазме, я с силой ударил его лбом в лицо. Маг упал, подергивая руками и ногами.

Я смял его шею.

Больше он не дергался. Можно ли его починить так, как мы чиним друг друга? Я не знал, но мне захотелось сделать так, чтобы чинить было нечего.

Я ломал, коверкал детали, эту тонкую, красивую сеть шестерней, поршней, сочленений. Если бы она не приводилась в жизнь проклятой магией, то была бы произведением искусства, которому поклонялся каждый из нас. Кто их создал, зачем? Что они такое?

Я боялся остановиться, пока целым не остался только шар из стекла. Сердце. Не знаю, почему оставил девочкино, но больше так делать не собирался. Я положил находку на мостовую, поднялся на ноги. И раздавил.

Колкий, болезненный хруст. Из-под стопы пошел зеленоватый дымок, завился, точно вензель из-под пера леди. От него мои голени надсадно заскрипели, и я чуть не упал. Магия, искря, стелилась по земле, наползала на стену дома. Мне показалось, что камень чавкнул, и по нему стекла жирная серая капля.

«Думаешь, теперь ты всех спас?»

Тот же голос, который чувствуешь. В этот раз он будто насмехался. Я не стал ему отвечать. Зачем отвечать тому, чего нет?

Но я действительно так думал. Я спас. Уничтожил еще одно порождение магии. И теперь я не сомневался в том, что оно несет городу вред и разрушение. Я видел сам, что магия сделала.

Если мне попались эти двое, наверняка по городу разгуливали и другие. Их тоже нужно уничтожить.

В мусорке я откопал вчерашнюю газету и тайно принес домой. Я надеялся, что благодаря мне в городе осознают опасность. После повара и девочки я нашел других. Нашел и уничтожил. Но в газете было странное. Я несколько раз перечитал заголовок заляпанной красным соусом передовицы:

«Серийные убийства людей».

Людей. Разве они не видели? Я больше не прятал останки, они не могли не видеть! Разве не ясно, что это…

Дверь в каморку я так и не запирал, поэтому Эльза вошла ко мне беспрепятственно и неожиданно.

– Тебя не было на смене пять дней, – сообщила она то, что я, конечно же, знал и без нее.

Что это? Беспокойство, обязанность или предупреждение?

Даже если последнее, я не мог появляться на работе с поврежденной рукой. Все было плохо. Маг умудрился не просто повредить сустав – отошла и погнулась защитная пластина. Такую травму не получить во время починки вентиляции или замены масла. Три дня я пытался раздобыть детали и восстановить руку своими силами. А потом… Потом я был занят очищением города.

«Истреблением», – злобно прошептало внутри меня.

Я уже понял, что за голос это был. Чей голос.

«Именно так поступают с вредителями». – Зачем я ответил? Но и делать вид, что ничего не слышу, больше не получалось.

– У тебя неисправность? – Эльза разглядывала меня в упор. Я не заметил, как она приблизилась.

– Я был на других объектах, – ответил я на реплику, которая уже, кажется, прозвучала целую вечность назад.

– Тогда почему мне не поставили замену?

– Возможно, произошла ошибка?

– Ошибка на протяжении пяти дней? – уточнила она.

Сможет ли она проверить? Станет ли это делать? Раньше все для меня было намного проще, а теперь эти вопросы, размышления и сомнения вынуждали совершать непривычно тяжелую мыслительную работу. И получалось плохо.

– Мне это неизвестно. Я просто выполнял свои обязанности. Какие еще могут быть причины?

– Я не знаю. – Кажется, Эльза засомневалась, и ее напористость поубавилась. – Ты задавал странные вопросы, а потом пропал. Ради безопасности людей я должна сообщить в отдел контроля.

– Твоя бдительность похвальна. Уверяю, все, что я делаю, – это тоже только ради безопасности людей. Ты можешь не беспокоиться.

– Хорошо. Тогда ты тем более должен понимать необходимость осмотра. В случае неисправности мы не всегда в состоянии адекватно оценить свое состояние. Я сообщу в отдел.

Нет, этого никак нельзя допустить. Вряд ли при осмотре выявили бы проблемы, но если они узнают, что я не появлялся на смене… Если свяжут с убийствами в последние дни…

Я не боялся наказания, я боялся, что без меня некому будет спасти город. Они ведь так и не поняли.

Эльза развернулась, чтобы уйти.

Что, если рассказать ей? Не поверит. И убить при ней кого-то, похожего на человека, чтобы доказать, – не позволит. Нет, она сейчас уйдет и все испортит. Нельзя этого допустить. В дверях я окликнул ее:

– Подожди. Ты не могла бы помочь мне? Нужно отрегулировать подвижность локтевого сустава, я не могу дотянуться.

Это была правда. Мне удалось починить сустав, хотя выправить пластину я так и не смог, но рука сгибалась медленнее, чем раньше. Слишком тонкая нужна настройка, самому с таким не справиться. Эльза, к счастью, не стала задавать вопросов, она вернулась и сняла покореженный щиток с моей руки. Наклонившись, она принялась подкручивать сустав.

– Видела, кто-то сорвал антимагический плакат у моего дома?

– Какой плакат?

Там было написано: «Встретил мага – убей», но я не стал пояснять. Вдруг Эльза решит, что я становлюсь не просто странным, но и опасным. Что меня нельзя оставлять. Выждав, когда она закончит, я резко выбросил локоть назад. Я хотел, чтобы он угодил ей в левый окуляр. Но промахнулся.

– Тебе следует быть осторожнее, – сказала Эльза.

И ушла.

Нужно было брать инструменты и бежать, прятаться.

В городе слишком много роботов. Может, повезет и найти среди них одного не смогут.

– Что ты за существо?

Я сжал горло тощего юноши в ярко-желтом шарфе. Им не нужно дыхание, как и мне, но шея все равно хрупкая и уязвимая. К тому же там находился механизм, отвечающий за речевую функцию. Если надавить в правильном месте, маг не сможет кричать.

Вторую руку я впечатал в его грудь. По моим наблюдениям, маги слабеют тем сильней, чем ближе я к сердцу.

– Я человек, – сдавленным голосом ответил он.

– Ложь. Что ты? Отвечай!

– Я человек.

– Какой же ты человек? – Я вогнал нож ему между ребер. – Человек бы ни за что не выжил после такого, верно?

Я смотрел ему в глаза. Там не было смерти, только страх. Этот маг и правда похож на человека. Абсолютно всем – мимикой, речью, движениями. Всем, если не заглядывать внутрь.

– Я… человек, – повторил он, будто с десятого раза я наконец должен поверить. – Человек.

«Ты не веришь ему или не хочешь верить?»

Опять она. Не стану отвечать. Я не знаю, чего она добивается своими вопросами. Надо было сразу разбить ее, как остальных.

«Может быть, ты просто не знаешь, какими должны быть люди?»

Я знал, видел в книгах. У людей внутри мышцы, органы и кости, а не это. Я сделал надрез вниз и вправо. Маг что-то прохрипел, когда я погрузил пальцы внутрь и выдернул стеклянный шар.

Я уже уничтожил десятки таких, а окна домов все равно опускались ниже и ниже – скоро каменные потеки захватят мостовую. Люди винили нас, а все оказалось проще. Город машин не выдержал магии, которую пронесли в своих сердцах эти существа. Он растает весь, как свеча, если я не преуспею. Несмотря на мои старания, каждый день находились новые маги. Будто кто-то их создает быстрее, чем я успеваю убить. Я должен стараться лучше или…

Маг с распахнутой грудью лежал почти как живой. Мертвые люди не выглядят так. Они бледные и пустые. А этому можно было прикрыть шарфом дыру, и он сошел бы за спящего. Но говорить уже не мог. Жаль.

«Он не сказал бы тебе».

Я и забыл, что совсем такая же всегда рядом со мной. И она-то говорить способна.

«Может, тогда ты мне скажешь?» – спросил я.

«Скажу что? Откуда мы беремся? После того, что ты сделал и продолжаешь делать, – ни за что».

«Зачем ты тогда вообще со мной разговариваешь?»

«А ты уверен, что я говорю с тобой? Что я вообще говорю?»

Я ощутил нечто, похожее на смех. Наверное, ее слова могли бы вызвать у меня сомнения, но роботы-помощники не сходят с ума. И все же она ничего мне не скажет.

Я сжал в пальцах стеклянный шар – пока еще не ее шар. И раздавил. Знакомый дымок опутал пальцы, парализуя механизмы. Осколки посыпались на тротуар. Один, крупный, остался на ладони, и я заметил на нем что-то…

Раньше я давил их ногой и не разглядывал то, что оставалось. А сейчас, дождавшись, когда дым ушел и пальцы снова смогли шевелиться, я перевернул осколок. На стекле – тонкие и едва заметные – были начертаны буквы. Вензельные «Б» и «Л», свитые вместе, как плети виноградных лоз.

«Что значат эти буквы?»

Сердце девочки молчало. Потом, будто нехотя, она повторила:

«Ни за что».

«Я узнаю так или иначе».

«Уж точно не от меня. С чего мне говорить тебе то, что может погубить всех нас? Ты ошибка, ты… Сломанный! Неправильный! Я говорю с тобой, потому что больше мне ничего не остается».

Я слишком вслушивался в нее и поздно понял, что ночь давно не обернута тишиной. Шаги. Сначала беспечные, потом будто настороженные. Крики и свист.

Я бросился бежать, хотя не слишком для этого предназначен.

– Это он! Точно, смотри, рука!

«Держи», «стоять» настигали меня через темные улицы. Значит, Эльза все же доложила. Или это случайность? Я бежал так быстро, как умел, как позволяли мои знания проулков и сквозных чердаков. Если бы меня догнали, я бы не смог сопротивляться, причинять вред. Поэтому – бежать.

Нельзя, чтобы меня поймали сейчас, когда я почти нашел источник. Я свернул в заводской квартал. Затеряться среди механических рабочих, дежуривших днем и ночью. Жаль, что у меня теперь есть отличительная черта.

– Сюда!

Из-за угла наперерез вылетели двое. Я развернулся – там, метрах в двадцати, была пожарная лестница. Добравшись до нее, я полез вверх. Второй этаж, третий, крыша. Когда пересек ее, люди уже поднялись по лестнице и ринулись ко мне.

Прыжка вниз я не выдержу, хоть и прочнее их. Впереди – широкие трубы до соседних корпусов. По таким отводят воду из литейных.

Достаточно широкие, чтобы я смог удержаться. Достаточно горячие, чтобы преследователи не рискнули лезть за мной.

Я добрался до другого корпуса, видел, как люди снова начали спускаться. Но они потеряли слишком много времени. Им уже не догнать.

«Тебя все равно поймают».

«Не раньше, чем я уничтожу вас всех».

«Тогда тебе понадобится много, очень и очень много времени, тупой ты робот».

«Я не спешу».

Пустая бравада. Сегодня мне показали, что теперь все станет сложнее. Маги станут осторожнее, за мной будут охотиться. И домой возвращаться нельзя.

Нужно убивать быстрее. Столько, сколько смогу, чтобы завтра город таял хоть немного медленнее, чем сегодня.

«Ты пожалеешь об этом, – из сердца девочки звучала не угроза, она будто просто сообщала факт. – Знаешь, мы ведь не так сильно с тобой отличаемся…»

Не так сильно отличаемся… Она издевалась или всерьез? Мы ничем не похожи, даже несмотря на механическое нутро. И я не считался человеком, и сам себя не считал. А они… Я спрашивал каждого, кого убивал. Снова, и снова, и снова:

– Что ты?

– Я человек.

«Я человек» – они не знали другого ответа, будто искренне верили, что, несмотря на содержимое, могут являться людьми только на основании внешней оболочки.

У меня не было такой оболочки. А если бы была? Стал бы я считать себя человеком? Чем мы похожи?

Почему ее слова засели во мне?

В этом отсеке складских помещений, где я прятался, держали аммиак. Людям здесь – смерть, а я могу жить сутками. Я принес сюда мага, и он тоже жил. Может, в этом мы схожи? Но это же доказывает, что человеком маг быть не может. А если может, могу ли и я себя им считать?

Нет.

И все же – что, если внутри меня тоже лежит стеклянный шар? Или что-то подобное… Чем больше я касался, убивал, разбивал, тем меньше страдали мои механизмы от близости магии. Я будто… привыкал.

Если я решусь разобрать себя и проверить, обратно уже самому не починить. Может, этого добивалось сердце девочки? Хотела сломать меня моими же руками?

Но ведь я могу проверить иначе.

Сегодня, если я верно посчитал, смена заканчивалась в восемь. Значит, сейчас самое время…

Дверь она, конечно же, не закрывала, так что я смог проникнуть в ее жилище и приготовиться. И когда Эльза вошла…

– Ты не должен причинять вред себе подо…

Я не уверен, продолжали ли еще работать мои заводские установки. Тогда все было просто. Помогать и защищать людей, город. И я защищал людей и город. Но если для защиты нужно причинить вред? А если тот, кто не является человеком, считает себя таковым?

Я отключил Эльзу до того, как она успела поднять тревогу. Мы с ней из одной серии. Абсолютно одинаковые по устройству. Осталось только узнать, одинаковые ли мы с магами.

Я снял обшивку, стараясь действовать аккуратно. Эльза не враг, и я не хотел повредить ее. Когда тело обнаружат, то смогут собрать и снова вернуть к работе.

Мы с ней были исполнены куда грубее, чем маги. Как мог осторожно, я извлекал шестерни и поршни, наполнявшие грудной отдел Эльзы.

«Что же ты хочешь найти там?» – с откровенной издевкой спросило девочкино сердце.

Я не отвечал. Я уже видел, что за деталями ничего нет. Никакого стеклянного шара с вензелем букв.

Наверное, именно в таких случаях люди испытывают облегчение – когда не подтверждаются самые страшные ожидания. Я бы не хотел быть некрасивой версией мага. Не хотел быть тем, из-за кого умирает город.

И все же почему он продолжает таять?

Я перебил, возможно, сотни или даже тысячи… Если первых я помнил, то остальные стали просто изломанным металлом и битым стеклом. Они никогда не кончатся, если я не найду начало.

«Что такое «Б» и «Л»?»

«Я же сказала, что не буду помогать тебе».

Другие тем более не скажут. Почему-то я решил, что ее проще разговорить, ведь она почти жила через меня. Но мы не друзья и даже не враги. Пригрозить ей было нечем. Что я могу отнять у той, кого больше нет? Или…

«Если ты мне не расскажешь, я сделаю вот так…»

Я достал ее сердце-шар из кармана и слегка надавил на стекло. Да, на нем тоже были эти буквы. Аббревиатура от названия места, где их сделали? Инициалы мастера-мага?

Она молчала, и я надавил пальцами сильнее. Железо неприятно проскребло по тонкому стеклу. Насколько она ценит свою недо-жизнь?

«Я все еще не знаю, почему вообще не разбил тебя. Ответ может стать единственной причиной тебя сохранить».

«Тебе все равно туда не попасть», – нехотя отозвалась девочка.

– Это не твоя забота. Говори, что это такое? – зачем-то я произнес это вслух. Причем слишком громко. Осекся, прислушался. Нет, вряд ли кто-то слышал.

«Берта и Луис», – выждав длинную паузу, сказала девочка.

– Что «Берта и Луис»? Не тяни время, я не передумаю.

«Это название, железная ты дубина. Там то, что ты хочешь найти. Но не мечтай попасть внутрь. Таким, как ты, там не место, ты и шагу внутрь не ступишь! Ну что, помогла я тебе?»

Я ощутил надломленный, болезненный смех. Наверное, ей казалось, что вопреки всему она победила. Я не стал говорить, что она действительно помогла.

Но с моей рукой я в самом деле не мог просто так явиться куда бы то ни было. Надеюсь, Эльза не слишком огорчится, я позаимствую у нее кое-что…

С исправной рукой и новым идентификационным номером я мог идти по улице не таясь. Но все равно вжался в стену, когда из переулка появился патруль. Два вооруженных робота, наверняка после обновлений. В последние дни их стало много, проверяли других роботов. Искали меня.

Конечно, мне можно не бояться осмотра – отсутствие Эльзы обнаружат еще не скоро. У меня было почти двое суток до того, как кто-то найдет ее разобранную в своем доме. Внутри неприятно скребло от содеянного, но ведь Эльза не человек. В конечном итоге я забрал у нее руку не для себя, а чтобы спасать город. Осталось совсем немного…

Тревожно взвыла сирена в доках.

Патруль скрылся за оградой, и я быстро перебежал дорогу. Сердце девочки, пусть и неохотно, направляло меня. Дома́, когда-то такие стройные и геометричные, напоминали раскисших на солнце улиток. Восстановятся ли они, когда я покончу с магами? Или лучший исход для людей – что просто не станет хуже?

Люди…

Где все те люди, ради которых я стараюсь? Улицы пустые, пустынные. Опустошенные? Будь я человеком, мне хотелось бы кричать в них, заполнить хотя бы звуком своего голоса. Но я не был человеком.

А еще я не встретил по пути ни одного антимагического плаката. Я бы даже решил, что на самом деле стал странным, сумасшедшим. Что просто придумал их. Но стены помнили. Хранили драные белые прямоугольники, на которых еще недавно…

«Мы пришли», – безрадостно сообщила девочка.

Клиника «Берта и Луис».

Самое обычное серое здание с металлической вывеской. Дом так осел, что кусты фиолетовой гортензии под окнами доставали макушками почти до второго этажа. Когда я шел сюда, думал, что девочка может обмануть, но теперь четко видел – это здесь. И чувствовал тоже: магия била в меня волной, замедляя шаг; сердце девочки ликовало.

Наверное, стоило подождать. Затаиться и вернуться ночью, когда клиника будет закрыта. Может, получилось бы влезть через окно второго этажа, но сама мысль о том, что это место просуществует на несколько часов больше… Что кто-то может остановить меня!

Я двинулся прямо к главному входу. На мне больше нет ни одной приметы настоящего меня. Другая рука, другой номер. Никто не сможет узнать…

Звонок колокольчика над головой, когда я переступил порог. Они сделали новый вход – по лестнице, ведущей сразу на второй этаж. Чистый, лавандового цвета коридор, наполненный внутренним свечением и неуловимым движением. Прохладный свежий ветерок сам по себе гулял от одной стены до другой. Здесь не было и следа того внешнего угасания, что коснулось города. Это место жило, хоть эта жизнь и была мне омерзительна.

Женщина за высокой белой стойкой подскочила:

– Что ты здесь… – Она нахмурилась, покосилась на мужчину в черном жилете, который резко поднялся со стула.

– Я сопровождаю леди, – ответил я и извлек сердце из кармана.

«Вот ты урод!»

Женщина так и замерла, стоя с приоткрытыми губами. Я бы проверил и ее, убил бы, если б потребовалось, но сейчас важнее было уничтожить источник.

– Вам не назначено! – выпалила она и снова сделала знак глазами мужчине.

– Это слишком срочно, чтобы ждать, – сказал я. – Вы же сами видите.

Она ничего тут не решала, я понял это. Поэтому, не дожидаясь, пошел вглубь коридора. Она побоится остановить, как и боится разрешить.

Подсказки девочки больше не требовались. Я чувствовал, как магия жжет нутро, знал, куда повернуть, чтобы идти стало еще тяжелей, а суставы скрипели от натуги. Там что-то… Там центр всего.

Я вломился в одну из комнат – длинную, как ангар. Вдоль стен, точно копья в оружейной, стояли тела. Мужские, женские, детские, смуглые, белые, с рыжими, черными, седыми волосами. Все разные. С разными глазами под закрытыми веками. Похожие на спящих людей, но не спящие, конечно.

Я знал, кто это. Кем они станут.

Как же их много… Почти столько же, сколько я убил. Но уничтожать еще и этих нет смысла. Где-то здесь настоящая причина всего, и я должен ее найти.

Девочка молчала. Она наверняка не верила, что я смогу попасть внутрь, но ее помощь уже не требовалась. Вот, прямо здесь…

– Сюда нельзя, кто…

Мужчина в халате преградил мне вход. За его спиной высилось какое-то оборудование. Я бы даже решил, что там лаборатория, но слишком воняло магией. Другой робот уже валялся бы обездвиженный, тяжелый, как кусок чугуна. А я мог идти. Неужели действительно уже сам сплелся с проклятым волшебством? Когда все закончится, мне нельзя будет существовать дальше, и это правильно – разменять себя на жизнь людей, жизнь города.

– Да как ты…

Мужчина в халате не успел закончить, я слишком хорошо научился их уничтожать. Только тело глухо стукнулось об пол. Я переступил – не время вырезать и разбивать сердце.

Помещение и правда напоминало лабораторию. Высокие колбы с зеленым дымом, провода или что-то их напоминающее, ходящие вверх-вниз поршни. Магия, магия, магия – все пронизано ею. А еще…

У дальней стены стояли две кушетки. Я не мог различить, кто на них. На каждой лежало по телу, так похожему на человеческое. Но я уже видел комнату с пустышками, наверняка их как-то наполняют подобием жизни, чтобы выпустить в город. Вся эта магическая цепь имеет только одно назначение – обманывать, внедрять своих, подтачивать город день за днем. Вредить людям.

Я начал с той огромной колбы. От моего удара по стеклу пошла трещина, ветвясь, как вспышка молнии. Магический дым ядовито потянулся по полу. Я раздирал сплетения проводов, разбивал, ломал, что можно сломать. Уничтожить все в этом уродливом гнезде!

Мне некогда было осторожничать. Я знал: сейчас на грохот сбегутся те, что остались внизу. Но это уже не имело значения. Главное – я сделал то, что собирался. Уничтожил.

Однако прежде, чем они одолеют меня, я хотел увидеть, как же здесь создают этих механических магов. Откуда берутся эти безупречные подделки. Я ринулся к койкам.

Странно, тела на них сильно отличались. Один, на дальней, был полностью неподвижным, как те пустые куклы в хранилище. Его грудь была раскрыта, будто ждала, когда туда что-то вложат. Я знал что.

А второй… Второй был другой. Морщинистый, со старческими пятнами на руках, выложенных на простынь, которой было прикрыто его худое тело. И он дышал. Часто и поверхностно, будто спал и видел дурной сон. Он выглядел, как… Я быстро приблизился. Нет, он не мог быть… человеком. Я тронул его запястье – зачем? – все равно не умел слушать пульс. Но я почему-то не сомневался, что он живой – по-настоящему живой. И это подтверждал беззвучный смех девочки внутри меня.

Вдруг человек приоткрыл глаза и задергал седой головой. От нее ползли провода, в изголовье стояла еще одна колба с зеленым дымом, соединенная толстой трубочкой с виском.

Я проследил взглядом за проводами, уползавшими от койки к какому-то устройству. Там, на распорке, лежал стеклянный шарик. Заполненный наполовину.

– Я уже там? – хрипло зашептал человек.

Мне нечего было ему ответить.

– Меня перенесли? Все уже гото… – Его глаза дико завращались, но на это ушли все последние силы. Голова откинулась набок.

Тело на соседней койке все ждало и ждало. Напрасно.

Я оглядел лабораторию. Все, что я там наделал. Остатки зеленого дыма уползали в приоткрытое окно. Ничего не восстановить.

«Это правильно, что они решили не признавать вас, – ехидно сказала девочка. – Какой из тебя человек, а, бракованный?»

Я достал ее сердце-шарик. Так хотелось расколотить его, хохочущее и злое. Но я не должен причинять вред людям.

Особенно тем немногим, что еще остались. Благодаря мне. Из-за меня.

Город таял…

Заказ поступил на мобильник в самое неподходящее время – через четверть часа после того, как Штырь ширнулся. Дурь еще не успела увлечь его за собой в мир сладкой вседозволенности, так что Штырь сумел осознанно прочитать полученное СМС и вникнуть в его содержание.

«Лев 21 з Какжитуха тчт 300 11 14 д» – для человека непосвященного или случайного выглядело полнейшей бессмыслицей. Для исполнителя же СМС было инструкцией, четкой и исчерпывающей. «Лев» означал зону отчуждения железной дороги близ станции Левашово. «21 з» – распоряжение доставить товар не позже девяти вечера назавтра. «Как житуха?» было паролем, который назовет встречающий. «Течет» – отзывом. 300 тысяч рублей – компенсацией за труды. Оставшаяся информация описывала товар как таковой. Заказчику понадобилась девочка в возрасте от одиннадцати до четырнадцати лет. Ни кому именно понадобилась, ни в каких целях, Штырь не знал – его это не касалось, да и не заботило. Его дело маленькое: добыть, доставить, получить заслуженный куш и забыть обо всем вплоть до следующего заказа.

Штырь матюгнулся вслух – времени на все про все было в обрез. Миг спустя он уплыл в нирвану.

В шесть вечера координатор разослал СМС: «Стоп. Найден. Погиб». Полевую группу «Лиса-12» питерского поискового отряда «ЛизаАлерт» сообщение застало на прочесывании последних метров лесного квадрата.

– Прими, Господи, – Иерей перекрестился и уронил руки, – раба своего…

Он забасил слова молитвы, остальные трое, потупив взгляды, молчали. Четырехдневный поиск в лесном массиве под Мгой закончился. И, как случалось не раз, закончился трагически – отправившегося в лес за грибами и не вернувшегося домой пожилого дачника нашли мертвым.

– Царствие небесное, – Иерей перекрестился вновь. – На все воля Божья. Пошли.

Иван Кравцов, позывной Иерей, был старшим группы. Священником, расстригшимся после того, как пять лет назад погибла дочь и истаяла от горя жена. Авторитетом рослый, плечистый, с лопатообразной смоляной бородой Иерей пользовался безоговорочным. Был он надежным, безотказным и обстоятельным. Видавший виды джип-внедорожник, единственное в группе транспортное средство, принадлежал ему. За руль Иерей сигал минут через пять после оповещения о начале очередного поиска. За час одного за другим подбирал напарников, после чего гнал джип безостановочно, так что к месту сбора «Лиса-12» прибывала, как правило, одной из первых.

По окончании поиска Иерей развозил напарников по домам и, вернувшись, на форуме «ЛизаАлерт» оставлял стандартную, предписанную Уставом запись: «Малая, Гек, Прапор, Иерей дома». Подпись с номером мобильного телефона и меткой «24/7/365» добавлялась автоматически. Цифры означали, что на связи старший группы «Лиса-12» двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять в году.

На обратном пути помалкивали, как бывало всякий раз, когда поиск завершался по факту смерти разыскиваемого. Или когда найти пропавшего не удавалось вовсе. Неудачи были частью добровольной, неоплачиваемой, изматывающей работы. Частью, привыкнуть и смириться с которой так и не удалось.

– До скорого, – пробормотал поджарый, жилистый Прапор, когда джип притормозил на Обводном. – Не раскисайте. В следующий раз повезет.

Он выбрался из салона наружу и упруго, размашисто зашагал прочь. Разменявший шестой десяток, бывалый, выносливый отставной прапорщик пограничной службы, позывной Прапор, считался в отряде человеком железным.

На углу Лермонтовского и Садовой с напарниками попрощалась Маша Лозинская, позывной Малая. Она и в самом деле была мала ростом: метр с фуражкой, как однажды определил Прапор. Еще была она резка в движениях, хладнокровна и решительна, как и подобало многократной медалистке в соревнованиях по практической стрельбе. Со спортивным наградным «Викингом», максимально приближенным умельцами к боевому, Маша не расставалась.

На Литейном Иерей высадил Гека. Странных, неприкаянных, неустроенных, неприспособленных чудаков в «ЛизаАлерт» хватало с лихвой. Тех, кто готов был, получив сообщение от инфорга, бросить все и мчаться сломя голову невесть куда на поиски пропавшего незнакомца. Тех, кто, прочитав СМС: «Стоп. Найден. Жив», – не стыдясь напарников, плакал от счастья, хотя спасенного или спасенную знал лишь по фотографии. Геннадий Тарасов, позывной Гек, был одним из самых чудаковатых. Нескладный, неуклюжий, недотепистый, вечно хватающий ушибы и гематомы студент-недоучка обузой для напарников, однако, не был. Недостатки искупались бесстрашием и особым, необъяснимым, на грани реальности чутьем. Именно Гек два года назад вывел группу к заброшке на краю болота, где обустроил себе логово похитивший десятилетнего мальчика маньяк-педофил. Он же, Гек, на подступе к этой заброшке успел оттолкнуть в сторону Прапора за мгновение до выстрела из проема покосившейся входной двери. И он же первым нырнул в этот проем, когда маньяк, расстреляв по залегшей группе ружейный магазин, принялся перезаряжать.

– Знаешь, Иерей, – сказал Гек, выбравшись из внедорожника наружу, – завтра случится что-то, я чую. Поганое что-то. И обернется оно скверно.

Иерей помолчал.

– Для нас? – уточнил он. – Для нас обернется?

– В том числе и для нас.

– Что ж, – Иерей перекрестился. – На все воля Божья. Ступай, храни тебя Господь.

Разлепив глаза, Штырь первым делом уставился на часы. Было полдесятого утра. В окно молотил проливной октябрьский дождь. Вернувшийся из нирваны организм просился обратно и терзал болью голову.

«Пзк», – мигнул пятой по счету неотвеченной эсэмэской мобильник.

Сообщение означало «Подтвердите заказ», и с минуту Штырь маялся, борясь с навязчивым желанием послать заказчика ко всем херам. Затем, собрав ошметки воли, отправил подтверждение и поплелся в ванную. Матерясь вслух, укротил бунтующий организм холодным душем, прибил головную боль ибупрофеном и сунул ноги в кроссовки.

Заказ был далеко не первым, и с предыдущими Штырь неизменно справлялся. Времени, однако, оставалось в обрез, а погода тому, что предстояло проделать, мягко говоря, не способствовала. Кляня дождь и слякоть, Штырь трусцой добежал до автостоянки и с облегчением нырнул в уютное нутро серой неприметной «тойоты». Завел двигатель, с минуту прикидывал план действий, затем тронулся.

Качество товара заказчика не интересовало: ни внешность, ни здоровье, ничего, кроме возраста, поэтому все предыдущие жертвы Штыря были из беспризорников. Уговаривать бездомного голодранца или голодранку сесть в машину долго не приходилось – как правило, достаточно было показать пару-тройку пятисотрублевых купюр. Дальнейшее было делом техники: отъехать в безлюдное место, товар оглушить, связать, заткнуть рот кляпом, перетащить в багажник и, тщательно соблюдая правила движения, доставить куда следует. На этом риск и опасность заканчивались. Бездомные, брошенные дети были никому не нужны. Об их исчезновении не заявляли в полицию, их не разыскивали, и волноваться об их судьбе было некому. Пропал никчемный оборванец и пропал – дело обычное. И для малолетних дружков пропавшего, и для взрослых бомжей и наркоманов, временно деливших с ним кров – подвал, чердак, заброшку или канализационный колодец.

До двух пополудни Штырь безостановочно колесил по городу. Дождь не унимался. Дворники едва справлялись, сгоняя небесную хлябь с лобового стекла. Ветер рвал зонты из рук редких прохожих. А места, облюбованные для сборищ беспризорными попрошайками, обезлюдели. Непогода загнала бездомных в норы. Не было ни души ни под арками вонючего проходного двора на Второй Советской, ни в заплеванном скверике на Охте, ни на захламленном строительным мусором пустыре в Девяткино. Нигде.

К четырем пополудни Штырь изрядно занервничал. Не выполнить заказ было нельзя. Предшественник, у которого Штырь унаследовал бизнес, после того как однажды подвел заказчика, прожил недолго.

В шесть вечера не оправдалась и последняя надежда – Купчинская окраина. Найти беспризорницу не вышло, осознал Штырь. Теперь придется брать первую попавшуюся девчонку. Это было опасно, смертельно опасно, даже если удастся затащить товар в машину без свидетелей. Пропажу станут искать, и кто знает, как долго будет тянуться и как далеко продвинется розыск. Штырь заставил себя мобилизоваться. С учетом времени, что он потратит на пути в Левашово, на дело оставалось часа полтора, не больше.

На город пали вечерние сумерки. Дождь наконец подустал и пошел на убыль. Штырь погнал машину вдоль городской окраины. Через полчаса ему повезло. Метрах в сорока по ходу дорогу пересекала одинокая девчоночья фигурка. Штырь огляделся по сторонам. Слева сплошняком шли тускло освещенные приземистые строения, по всему видать склады. Справа – линия гаражей, вдоль нее пустырь, ближайшие жилые пятиэтажки метрах в двухстах.

Безлюдно.

Штырь дал по газам. Когда «тойота» поравнялась со ступившей на пересекающую пустырь тропинку соплячкой, резко затормозил. Выскочил, в три прыжка настиг худосочную, русоволосую малолетку, с маху всадил кулаком в висок. Девчонка коротко вскрикнула, стала заваливаться, продолговатый, вычурной формы футляр отлетел в сторону. Штырь подхватил падающее тельце, волоком дотащил до машины, швырнул на пассажирское сиденье и прыгнул за руль.

Сообщение от инфорга поступило за час до полуночи, когда Иерей, помолившись, уже собирался на боковую. С минуту он вчитывался в лаконичные скупые строки. Затем набрал Гека.

– Общий сбор, – бросил в трубку Иерей. – Ты как?

– Я в деле, – немедленно отозвался абонент. – Подробности?

– Катя Чистякова, тринадцати лет. Шла из музыкальной школы домой. Не дошла. Сбор в час сорок пять в Купчино, угол Складского и Гаражного. Обзвони остальных и выходи, я через десять минут подъеду.

– Принято.

Иерей наскоро переоделся, навьючил на плечи рюкзак со снаряжением и двинулся на выход. На пороге на секунду остановился. Оглянулся на иконы в углу. На ум пришло вчерашнее предостережение напарника.

– Помоги, Господи, – обратился к лику Спасителя Иерей и осенил себя крестом. – На тебя, милостивца, уповаем.

В четверть двенадцатого он подобрал Гека, в полночь Малую, еще через четверть часа Прапора. К месту сбора поисковая группа «Лиса-12» прибыла в полном составе за десять минут до срока.

Курьер проехал мимо припаркованной у заброшенной железнодорожной ветки «тойоты» раз, другой. На третий он притер «Газель» к обочине, выбрался наружу и вразвалку зашагал к рельсам.

– Как житуха? – осведомился Курьер у сидящего за рулем лохматого молодчика с кривоносым, костистым мурлом.

Лохматый молодчик бормотнул «течет» и суетливо вылез из машины. Курьер распахнул заднюю дверцу «Газели», помог загрузить в кузов тщедушную, жалкую, связанную по рукам и ногам малолетку с залепленным липкой лентой ртом.

– Гонорар, – потребовал лохматый, когда справились.

Курьер выудил из-за пазухи три стопки пятитысячных купюр в банковской упаковке.

– Здесь триста, – констатировал он. – Расчет?

– Расчет. – Лохматый рассовал стопки по карманам и потрусил к своей машине.

Курьер дождался, пока он отъедет, неспешно выкурил сигарету и уселся за руль. Все прошло гладко, осталось лишь доставить товар Дамиру, получить честно заработанное и отвалить. Остальное Курьера не касалось. Его дело маленькое: принял товар, загрузил, привез, выгрузил – и большой привет. Что за товар, значения не имеет. Вчера, например, это были клети с кроликами, позавчера – барашек и жирный хряк, а третьего дня вообще освежеванная олениха. Дамир держал загородный элитный ресторан и понимал толк в мясе. Зачем сегодня вместо свежатины ему понадобилась девочка, Курьер, конечно, догадывался. Однако догадываться – это одно, знать – другое. Курьер предпочитал не знать. Может, заболела официантка. Или посудомойка на кухне. Или уборщица. А возможно, Дамиру надоела нынешняя шалава и настала пора сменить ее на новую курву. Курьеру без разницы. Излишним любопытством он не страдал, да и профессия к тому обязывала.

Две сотни добровольцев «ЛизаАлерт» искали Катю четверо суток. Поиск не прекратился и когда восвояси убрались полицейские оперативники, и когда отвалило МЧС. Лишь на пятое утро приказом координатора поисковые группы были распущены. «Лиса-12» осталась.

Добровольцами был неоднократно осмотрен каждый клочок земли в десятикилометровом радиусе. Прочесаны сотни подъездов, подвалов и чердаков. Опрошены тысячи жильцов близлежащих районов и не меньшее количество пришлых работяг. Никто ничего не видел, не слышал, не знал. Обнаружить удалось лишь заляпанный грязью футляр со старенькой скрипкой внутри. И все.

– Еще раз. – Прапор расстелил на траве карту района, когда с места сбора отвалил последний добровольческий экипаж. – Вот ее маршрут. Здесь она пересекла Складской проезд. Здесь нашли скрипку. Похититель предположительно двигался по Складскому по направлению к Гаражному. Предположительно на машине. О машине ничего не известно. О похитителе тоже ничего, кроме размера кроссовок. Опрошены все, у кого есть глаза, уши и язык. Боюсь, что…

– Нет, не все.

– Что? – Прапор уставился на Гека. – Что ты сказал, Геша?

Нескладный, неуклюжий студент-недоучка не ответил. Его унылое, конопатое, с вислым носом лицо замерло, будто закаменело. Застыл, уставившись в пространство, взгляд. Напарники молча ждали – так бывало и раньше. Гек чуял что-то. Что-то особенное, запредельное, никому другому не ведомое.

– Не все, – медленно повторил Гек полминуты спустя. – Есть еще один. Кто-то незнакомый, недобрый. Там, у гаражей.

– Гаражи были осмотрены сотни раз, – засомневалась Малая. – Откуда там этот недобрый?

– Не знаю. Но он есть.

– Пошли, – решительно скомандовал Иерей. – У гаражей делимся на две пары и прочесываем по новой. Где его искать?

– Не знаю. Где угодно. Везде.

Получасом позже Прапор с Малой «незнакомого и недоброго» обнаружили. Им оказался оборванец лет пятнадцати от роду, неимоверно чумазый, вонючий и тощий.

– Нахер пошли, – приветствовал добровольцев-спасателей оборванец. – Срал я на ваши вопросы.

– Тогда, может, нам лучше пойти в жопу? – с интересом уточнила Малая. – Раз уж ты срал.

– Да хоть в жопу, мне похер.

– Не богохульствуй, отрок божий, – укорил оборванца подоспевший Иерей. – Брань – большой грех.

– Ты поп, что ли?

– Почти. Трешницы хватит?

– Чего? – не понял оборванец. – Какой трешницы, попик?

– Трех тысяч рублей, – за Иерея ответил Прапор. – Если поможешь нам, деньги твои.

– Гонишь?

– Нет. Гадом буду. Зовут тебя как?

На чумазой физиономии образовалась улыбка.

– Лехой. У вас пожрать есть?

Час спустя выяснилось, что Леха беспризорник не простой, а идейный. Так же как и некий Колян.

– Воля – это когда все идут нахер, – обозначил идейное мировоззрение Леха, – особенно мусора. Ты сам по себе, и все тут.

В теплое время года Леха с Коляном жили как короли – сразу в дюжине гаражных подполов, которые соединили, пробив между ними подземный ход. С холодами переселялись в канализацию.

– Говно вонючее, зато теплое, – объяснил Леха. – И крысы под землей пожирнее будут.

– А живете на что? – в лоб задал вопрос Иерей. – Воруете?

Леха потупился.

– Подворовывали, – признался он. – В гаражах дохера всего. Канистру с бензином толкнешь – два дня прожить можно. Хозяин часто и не заметит. Или на соседа, мудак, подумает. Про нас-то никто и не знал, мы тихо жили, аккуратно. Колян был…

Леха осекся и умолк.

– Что значит «был»? – встревожилась Малая. – Где сейчас Колян?

Леха насупился, утер чумазой ладонью рот.

– Где-где, – буркнул он и кивнул на Иерея. – Его спроси. Может, в раю. Может, наоборот.

Минувшей весной Коляна заманили в машину и увезли. Обратно он не вернулся.

– Тот самый пидор, что и пацанку, – угрюмо проговорил Леха. – Я в подполе сидел, в щель зырил. Он прямо напротив затормозил, сука. Вытащил ее, связал, запихал в багажник и увез, гондон. Как Коляна.

– Как он выглядит? – быстро спросил Гек. – Внешность описать можешь?

Леха почесал нестриженные соломенные патлы.

– Ботва как у меня, – неуверенно проговорил он. – Только черная. Носяра кривой, видать в махаловке перебили. Морда ящиком. Не знаю я.

– А машина? – подался вперед Гек. – Машина у него какая?

– Серая. Не волоку я в тачках. Но такую же показать могу. В гараже стоит, вон в том.

– Номера не запомнил? – без особой надежды спросил Гек.

– Знал бы, запомнил. А так… Нахер они мне усрались.

Иерей переглянулся с Прапором.

– Леха, сынок, – предложил тот, – а давай ты с нами пойдешь.

Леха вскинулся.

– Хер тебе, – выпалил он. – Бабло гоните и угребывайте. Или ты гнал про бабло? А еще на гада божился, сука.

– Божатся не на гадов, а на святые образа, – строго сказал Иерей. – Деньги отдадим. Но сначала ты меня выслушаешь. Этого ирода надо найти. Во что бы то ни стало найти. Пока девочка еще, быть может, жива. Колю уже не спасти, а ее можно. Нам жизни не будет, покоя не будет, пока есть надежда, в том перед Господом нашим клянусь. И ты, если не супостат и не Каин какой, нам поможешь. Ты ведь узнаешь его, если увидишь?

С полминуты беспризорник, уставившись в землю, молчал.

– Мусорам не сдадите? – буркнул он наконец.

Иерей с Прапором переглянулись вновь. Вопрос был серьезным. По закону парнишку полагалось доставить в местное РОВД и сдать следователю. По жизни – нет. Как работает неповоротливая бюрократическая машина, в «ЛизаАлерт» знали не понаслышке. Преступника полицейские, наверное, разыскать сумеют. Но девочку спасти – нет. На это элементарно не хватит времени.

– Не сдадим, – осенил себя крестом Иерей. – В том даю слово.

– Поедем, сынок, – поднялся на ноги Прапор. – Поживешь пока у одного из нас. У кого хочешь.

– В натуре, что ль?

– В натуре, в натуре, – подтвердила Малая. – Позволения нам спрашивать не у кого, мужей-жен-детей у нас нет.

– Нету? – удивился Леха. – А чего так?

– Да так, – вздохнула Малая. – Работа такая. С семейной жизнью не совместимая.

– Работа? – Леха недоверчиво хмыкнул. – Да кто вы вообще?

Иерей расправил плечи.

– Никто, – пробасил он. – Мы спасаем людей. Не за деньги. За так.

Дамир любовно разложил в жестяные лохани свежую парную человечину. Девчонка была, конечно, несколько худосочна. С другой стороны, постное мясо полезно для здоровья, а к здоровью дорогие гости, которых Дамир ждал к вечеру, относились с уважением и пиететом.

Дорогих гостей он принимал в одиночку – распустив персонал и закрыв ресторан для прочей публики. Лишние люди в таком деле недопустимы. Дамир лично готовил, лично встречал, лично обслуживал и провожал лично. Он и девчонку зарезал сам, освежевал и аккуратно сложил в полиэтиленовый мешок кости и требуху. Завтра он самолично отвезет мешок в лес и зароет в укромном месте. Глубоко зароет, так, чтобы никто не нашел. А пока… Дамир потер короткопалые, заросшие буйным волосом ручищи. Пока что он приготовит изысканный ужин. Гостям ужин обойдется в копеечку. В дорогую копеечку – хватило бы на покупку загородного особняка с приусадебным участком, бассейном, гаражом и сауной. Только зачем Дамиру еще один особняк? Он лучше вложит копеечку в дело. Отец Дамира был ресторатором, дед был ресторатором, прадед… Сыновья тоже будут рестораторами – для старшего он уже присмотрел подходящее местечко в Зеленогорске. И для остальных найдет, не поскупится – Аллах свидетель.

Дамир сноровисто разделал корейку, вырезку, окорок и грудинку. Хорошее мясо, нежное. Хватит и на плов, и на жаркое, и на отбивные, и на рулет. С приправами и пряностями, по фамильным, переходящим от отцов к сыновьям рецептам. Правда, отец, дед и прадед угощали посетителей в основном бараниной, но время не стоит на месте. Не его, Дамира, вина, что дорогие гости предпочитают традиционным блюдам экзотические. А где, кроме как у Дамира, отведаешь настоящих деликатесов?

Напевая себе под нос, он приступил к готовке. Стопка фотографий обнаженной девичьей тушки за пару минут до смерти скромно лежала на журнальном столике в углу. В полный рост, лицо в профиль, лицо анфас, плюс фрагменты тушки, включая интимные. Дорогим гостям любопытно, как выглядело то, что они едят. Когда ужин закончится, снимки Дамир сожжет.

Владельца серой «тойоты», лохматого, чернявого, с перебитым носом и сорок третьим размером обуви, искали две недели. С утра до вечера, пока от усталости не валились с ног. Искали впятером, попарно и по одиночке, на Охте и на Ржевке, у Гостинки и Апрашки, в Старой деревне и на Средней Рогатке, в Щемиловке и на Гражданке, в Гавани и на Петроградской стороне. Везде, где ютились или выходили на промысел бездомные, брошенные, сбежавшие дети.

– Вроде как был такой, – лениво ковыряя спичкой в зубах, сказал рыжий, с побитым оспой лицом оборвыш с Малой Охты. – Светку забрал и увез, урод.

– Не Светку, а Нинку, – поправила рыжего востроносая пигалица в ветхих обносках. – Светку азеры грохнули, на Финбане.

– Точно. Попутал я. Нинку он увез, гнида. С концами.

– Видели его, – хором подтвердили белобрысые и курносые братья-погодки с Удельной. – Жопник это. Пацанские жопы любит. Ростику пять кусков предлагал, если очко поставит. И Сане. Саня согласился, больше его не видели.

– Это номер горячей линии «ЛизаАлерт», – протянул визитку Иерей. – Здесь же мой телефон. Если еще раз увидите его…

– Держи карман шире, поп, – хмыкнул Леха. – Разбежались они тебе звонить. Во-первых, им не из чего. Во-вторых, им похер.

С каждым новым днем Леха, поначалу отнесшийся к поиску с энтузиазмом, все больше мрачнел, дерзил и бранился. Он трое суток прожил у Иерея, перекочевал от него к Малой, день спустя от нее – к Геку и, наконец, осел у Прапора, который был, по Лехиным словам, тоже шизик, но аккуратный.

На утро пятнадцатого дня Леха сбежал. Вместе с ним сбежали прапорщицкий мобильник, часы, охотничий нож и полевой бинокль.

– Деньги хотя б не взял, – уныло проговорил Прапор, когда «Лиса-12» собралась у Иерея решать, что делать дальше. – Хотя какие там деньги – пенсия, гроши. И травмат не тронул, хотя мог бы. Часы жалко. Командирские, наградные.

– Ошиблись мы, – подытожила Малая. – Надо было пацана сразу ментам сдать. Может, и был бы толк. А так… – Она махнула рукой. – Сколько же несчастных детей этот гад извел?

– За год по меньшей мере восьмерых, – подсчитал Гек. – Плюс Катя. В живых ее уже, конечно, нет. Как и предшественников.

Он умолк, и наступила тишина. Пропавшие и не найденные, согласно Уставу «ЛизаАлерт», в отряде считались живыми. К жертвам похищений, однако, уставной принцип был мало применим. В живых маньяки, педофилы и торговцы человеческими органами потерпевших не оставляли.

– Опростоволосились мы, – признал Иерей. – Прости, Господи, рабов своих грешных. Все, сворачиваемся. Дальше искать нет смысла. Да и отдохнуть надо. Я, к примеру, к вечеру едва на ногах стою.

Заказ поступил наутро, едва Штырь, выставив вон шалаву-одноночку, опохмелился и со вкусом заел водку икрой.

«Диб 21 з Котчас чсвнет 300 12 15 м», – значилось в сообщении.

Штырь обрадовался. Заказчик давал без малого двое суток – времени вдоволь. Правда, на этот раз ему понадобился мальчик – жаль, с пацанами больше хлопот. Товар предстояло доставить в Дибуны. На пароль «Который час?» отозваться «Часов нет». Гонорар и крайний срок не изменились.

Штырь отправил подтверждение и принялся собираться. Лучше всего, если удастся добыть и сбагрить товар уже сегодня.

Иерей отложил в сторону Евангелие, поднялся, рассеянным взглядом окинул захламленную, неухоженную холостяцкую квартиру. Трагедия пятилетней давности сломала, искалечила отца Иоанна, амбициозного и перспективного священника белого духовенства. Веру он не потерял, но цель утратил. Смирение, благоденствие, достаток и покой стали вдруг не важны, их место заняли другие приоритеты: отмщение, возмездие, справедливость. Похоронив жену и дочь, отец Иоанн снял рясу и покинул клир. Спасение христианских душ отошло в прошлое, его место заняло спасение попавших в беду людей.

Сущность, однако, не поменялась – новоиспеченный мирянин Иван Кравцов остался человеком не от мира сего, так же как прежде отец Иоанн. Розыску невернувшихся, исчезнувших, пропавших он отдавал всего себя, исступленно и истово, как ранее церковным утреням, вечерням и всенощным.

Вскоре выяснилось, что Господь не оставил милостью бывшего своего слугу. Кто, как не Создатель, свел добровольца поисково-спасательного отряда «ЛизаАлерт», позывной Иерей, с напарниками. Такими же непрактичными, неустроенными и одержимыми, как и он сам. Людьми породы 24/7/365, особенной. Той, что на связи двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять в году.

Иерей вновь взялся за Евангелие, но продолжить чтение помешал телефонный звонок.

– Вижу его, – сообщил запыхавшийся голос в мобильнике. – Слышь, я его вижу.

– Кого? – Иерей опешил. – Кого видите? Кто говорит?

– Кто-кто… Леха. Вижу этого. Вот он, гад.

Иерей вскочил на ноги.

– Ты где?

Секунду-другую Леха молчал. Затем выпалил скороговоркой.

– Слышь, поп, я сейчас к нему сяду, понял?

Иерея пробило испариной.

– Не вздумай, – заорал он в трубку. – Не смей!

– Засохни. Я к нему сяду. Потом позвоню.

– Прошу тебя, Христом-богом прошу, – взмолился Иерей. – Не…

– Не бзди, поп. Сказал, позвоню. А если нет, вот номер тачки. Записывай.

Леха выпалил номер и разъединился.

Непослушными пальцами Иерей нашарил в адресной книге телефон Гека.

– Общий сбор, – рявкнул в трубку он. – Прямо сейчас. Я выезжаю.

Полтора часа спустя полевая группа «Лиса-12» в полном составе прибыла к ограждающему брошенную стройку дощатому забору на окраине Комендантского. Серая «тойота» притулилась в тупиковом проезде между конусообразной кучей строительного мусора и наполовину развалившейся сторожевой будкой. Леха, сидя на капоте, сосредоточенно возил грязным пальцем по экрану мобильника.

– Здорово, шизики, – поприветствовал он высыпавшую из джипа спасательную группу. – Ну, чего делать будем?

Прапор метнулся к «тойоте», заглянул в наполовину опущенное водительское окно.

– Ты его что, грохнул? – повернулся он к беспризорнику.

– Такого грохнешь, – проворчал Леха. – Оклемается, бычара здоровенный. Я его биноклем по жбану приложил. Три раза, для верности. На, держи, – выудил он из-за пазухи измаранный запекшейся кровью бинокль. – Хорошая вещь. И мобилу забирай, нахер она мне не нужна. Часики твои я толкнул, извини. А нож можно себе оставлю?

– Можно, – кивнул Прапор. – Будь моя воля, я б тебя целым арсеналом наградил в придачу. Заслужил, нечего сказать.

– Ладно. Ну я потопал?

– Подожди, – попросил Гек. – Надо решить, что с этим делать. Если в полицию сдавать, понадобятся свидетели. Но ты ж в свидетели не пойдешь, верно?

Леха хмыкнул.

– Конечно нет. Я что, придурок?

– Нечего нам в полиции делать, – согласился Иерей. – Сами заварили кашу, сами расхлебывать будем. Там, – кивнул он на серый автомобиль, – не человек. Там ирод, супостат, нелюдь. Мы воздадим ему по делам его. Но сперва с него спросим.

– Вот это правильно. – Леха смачно сплюнул, утер рот рукавом. – Я тогда с вами пойду. За Коляна спрошу. Он, сука, мне за Коляна ответит.

Штырь пришел в себя и миг спустя понял, что влип по полной. Его, связанного по рукам и ногам, тащили на носилках по лесной тропе. Сосны по ее сторонам хмурились в слабых еще вечерних сумерках. Роняли последнюю, ноябрьскую листву березы. Было зябко и стыло. И отчаянно страшно – по опыту Штырь знал, что, раз тащат в лес, шансов уйти живым не много.

– Тяжелый, гнида, – донесся до Штыря басовитый голос. – Долго еще? А то я уже подзабыл.

– Минут десять, – отозвался кто-то невидимый. – Передохнем.

Носилки довольно бесцеремонно бросили на тропу и столпились вокруг. Собрав волю, Штырь унял страх, сосредоточился. Сквозь смеженные веки пересчитал похитителей. Их оказалось пятеро.

Не мусора, оценил внешность каждого из пятерых Штырь. И, по всему, не братва. Что же это за банда? Выглядят как лохи, одна вообще баба. Рэкетиры-любители, не иначе. Беспризорный гаденыш у них вместо приманки.

«Недоумок, – выругал себя Штырь, – надо же было попасться на примитивный трюк».

Стало быть, его закроют в подполе и начнут под пытками сдаивать деньги. Штырю и самому приходилось заниматься подобными делами, еще в девяностых, юнцом. Выходит, все не так плохо. От вымогателей можно откупиться, это Штырю тоже было известно не понаслышке. Он отдаст хату, тачку, бабло в обмен на жизнь. Хотя тачку они и так забрали. Не важно: главное, что убивать его явно нет смысла.

– Да он очухался. – Сутулый, конопатый, с вислым носом задохлик, явный лох и задрот, присел рядом со Штырем на корточки. – Штырев Валерий Иванович, не так ли? Или документы у тебя подложные?

Штырь разлепил губы.

– Не твое дело, – пренебрежительно бросил он. – Или ты мент?

– Нет, – помотал головой задохлик. – Не мент. Я гораздо хуже. Давайте развяжем ему копыта. Сам потопает, а то руки отваливаются тащить его, борова.

– Нет, не сбежишь, – рослый старик с длинным, жестким лицом и стального цвета глазами перерезал стягивающие ноги Штыря веревки. – Даже не пытайся: пристрелим. Вставай. Вставай, я сказал! Пошел!

Десять минут спустя Штыря втолкнули в темную, ветхую бревенчатую избу с земляным полом и швырнули в угол. Старик зажег фонарь, посветил остальным, пока те усаживались на лавку у рассохшегося дощатого стола.

– Знаешь, где мы? – пробасил плечистый бородач. – Впрочем, откуда тебе знать. Здесь раньше жил твой, можно сказать, коллега. Педофил-растлитель, издевавшийся над несчастными детьми. Хочешь знать, что с ним сталось?

Штырь не ответил. Не рэкетиры, понял он. Тем несчастные дети до звезды. Это другие. Другой масти. Непонятно только какой.

– Не любопытный, значит, – констатировал бородач. – Ну я тебе и так расскажу. Мы его взяли. Здесь, на этом самом месте. И сдали в полицию. Он получил пожизненное. Но с тобой мы поступим иначе. Знаешь как?

Штырь вновь не ответил, он лихорадочно пытался сообразить, с кем имеет дело. Сообразить не удалось.

Беспризорник поднялся, неспешно приблизился, с размаху всадил ногой в драном ботинке Штырю в лицо. Затем присел на корточки.

– Коляна помнишь? – процедил беспризорник. – Коляна из Купчино, он сел к тебе в машину у гаражей. Это был мой брат. Что ты, сука, с ним сделал?

Вот они кто, понял наконец Штырь. Мстители. Родня и кореша малолетних терпил. У него похолодело внутри. От таких не откупишься: бабло их не интересует. В лучшем случае сдадут ментам. В худшем…

Штырь ощутил горячую струю, оросившую низ живота – от страха не выдержал сфинктер.

– Ч-что вам от м-меня надо? – запинаясь, выдавил он.

– Правды, – подала голос тощая мелкая сучка. – Ты похитил десятки детей. Что ты с ними сделал?

– Н-никого я н-не похищал.

Штырь замолчал. Он долго молчал – всю ночь и до следующего полудня. Молчал и когда беспризорника выставили из избы вон, чтоб не смотрел. И когда на руках не осталось пальцев. И когда выкололи правый глаз. И когда переломали ребра. И когда обухом топора перебили коленные чашечки. Он терял сознание, выныривал из забытья, проваливался в него вновь и опять выныривал, но молчал. Заговорил Штырь, лишь когда бородач рывком содрал с него брюки, затем трусы, а старик ухватил за мошонку и занес нож.

За полчаса Штырь рассказал все. Всю правду, без утайки. И о заказах, и о системе связи, и о том, как добывал товар, доставлял его и сдавал. Он уже плохо понимал, что происходит, и мечтал лишь, чтобы его оставили в покое. Неважно как, лишь бы унялась боль, рвущая остатки тела на лоскуты.

– Последний вопрос. – Бородач ухватил то, что осталось от Штыря, за грудки, вздернул. – Как подтвердить, что товар у тебя? Как? Говори, ну!

– Эсэмэс, – выдавил Штырь. – Цифры. Время встречи.

Бородач отпустил его, и Штырь бесформенным кулем завалился на пол. Как мелкая наводила ствол, он не видел. Боли от пробившей висок пули не почувствовал.

– До крайнего срока еще шесть часов, – сказал Иерей, когда добрели до запаркованных у лесной опушки машин. – Мнения. Предложения. Высказываемся по очереди. Геша!

Гек вскинул голову.

– Мы не должны были этого делать, – выпалил он. – Не должны были пытать, убивать. Мы теперь…

– Достаточно, – прервал Иерей. – Маша, ты!

Малая потупилась.

– Он прав, – тихо, едва слышно проговорила она. – Там, в лесу, я об этом не думала. И когда стреляла, не думала. Око за око, зуб за зуб, так ведь по христианским канонам? А теперь… Теперь до меня дошло. Чем мы лучше Штыря?

– Егор! – обернулся Иерей к Прапору.

Тот помолчал, затем неторопливо, тщательно проговаривая слова, сказал:

– Вы не убивали людей. А я убивал. Не раз. На границе случается всякое. Я исполнял свой долг. Так вот: совесть меня не мучила. И уж точно не мучает теперь.

– Что ж, моя очередь, – Иерей привычно перекрестился. – Мы преступили закон. Сначала по мелочи – не сдали полицейским парнишку. Сегодня по-крупному – пытали и казнили супостата Штырева. Обратного пути у нас нет – мы преступники. Но выбор есть. Мы можем разойтись по домам и закончить на этом. Или попытаться взять к ногтю того, кто придет за товаром, а дальше – как Спаситель сподобит. Решение за каждым из вас. Но прежде, чем вы его примете, я хочу вам кое-что рассказать. Лидочке было двенадцать, когда ее похитил такой же нелюдь. Нашли ее через месяц. Знаете, что от нее осталось? Меньше, чем от Штырева, гораздо меньше. Мою дочь резали по частям. Вынули почки, печень – на продажу. А затем стали кромсать ради забавы, пока не преставилась. Тех, кто это сделал, так и не нашли. Так вот: я не знаю, куда попали дети, похищенные Штыревым, и что там с ними сделали. Но я узнаю. Чего бы мне это ни стоило. И с божьей помощью рассчитаюсь. Заплачу сполна – столько, сколько смогу. Все. Теперь решайте.

– А на меня вы, значит, хер клали, – подал голос Леха. – Или как?

– Прости, – Иерей виновато сморгнул. – Мы привыкли решать вчетвером, о тебе я как-то и не подумал. Высказывайся, пожалуйста. И, если можно, без брани.

– Против этого, второго урода, у вас ничего нет, так? Предъявить ему нечего. Свидетелей тоже нет, только Штырь, жмурик. Срок в девять. Подгоняйте тачку на место. Прапор сядет за руль, меня сунете в багажник. И на передаче его возьмете. Дальше сами решайте. Хотите – ментам сдавайте. Хотите – как со Штырем.

Курьер проехал мимо «тойоты», припаркованной у прохудившейся железнодорожной стрелки. Водила за рулем был не тот, что поставлял товар в последние месяцы. Замены поставщиков случались и раньше, но Курьер насторожился. По нажитому в горячих и не очень точках опыту, помноженному на профессиональную осторожность, он знал, что смена привычного на новое всегда опасна. Секунду-другую Курьер колебался, затем выудил из кармана мобильник и набрал Дамира. С полминуты напряженно ждал, но дождался лишь предложения оставить сообщение на автоответчике.

Курьер бросил мобильник на пассажирское сиденье, выдернул из подмышечной кобуры «беретту», поставил на боевой взвод, сунул в карман плаща и развернул «Газель». Поравнялся с «тойотой», приоткрыл водительское окно и небрежно спросил:

– Который час?

Водитель встрепенулся, выбрался из салона.

– Часов нет.

Курьер помедлил. Водила ему не понравился – слишком стар для такой работенки. С другой стороны – отзыв правильный, да и не его это дело. Курьер выпрыгнул из кабины, обогнул «Газель», распахнул заднюю дверцу кузова.

Водила открыл багажник. Вдвоем они вытащили оттуда связанного по рукам и ногам оборвыша с заткнутым тряпкой ртом.

– Бабки, – потребовал поставщик.

Курьер отступил на шаг, сунул руку в карман плаща. Требовать гонорар до того, как товар перегружен, было не по понятиям. Кроме того, с товаром происходило что-то не то. Миг спустя Курьер понял, что именно. В глазах у связанного пацана не было страха. Ни на йоту, ничуть.

– Не понимаю, – бросил Курьер. – Какие еще бабки? Я вам ничего не дол…

Визг тормозов за спиной оборвал фразу. Тренированный в критических ситуациях навык сработал мгновенно – Курьер выстрелил сквозь полу плаща, метнулся в сторону, перекатился в падении под прикрытие «Газели» и выдернул из кармана ствол. Наметанным глазом он успел оценить обстановку: лже-поставщик выведен из строя, скорее всего убит. Связанный оборванец не опасен. Но из джипа-внедорожника наружу уже вымахнули три силуэта – два крупных, мужских, и мелкий, девчоночий.

Курьер вскинул ствол навстречу набегающему бородатому здоровяку, но выстрелить не успел. Краем глаза он уцепил девчоночью фигуру, вынырнувшую из темноты справа, в пяти шагах. Курьер рывком развернулся и опоздал – пуля пробила запястье, «беретта» отлетела в сторону. Повторный выстрел разворотил ребра и разорвал сердце.

Ресторан, ресторан, ресторан, навязчиво думал Иерей, гоня «Газель» по Зеленогорскому шоссе. Перед смертью убитый звонил в ресторан «У Дамира», и сейчас вызовы на его мобильник раз за разом поступали оттуда. Элитное заведение в репинской курортной зоне. Уютное, уединенное место на берегу залива. Обильная реклама в Сети. Изысканные блюда, нетрадиционная восточная кухня по семейным рецептам.

Ярость и ненависть мутным, замешанным на крови маревом застилали Иерею глаза. Что делали с похищенными детьми, больше не было для него секретом. Так же как для умостившегося на пассажирском сиденье Гека и для остальных, томящихся сейчас в кузове. Тайной это осталось только для Прапора. Он тоже был в кузове – с простреленной головой, завернутый в брезент.

На полной скорости Иерей гнал по трассе «Газель». Проскочил Солнечное, Репино, левым поворотом вымахнул на ведущую к заливу Вокзальную. До цели оставалось минут десять, не больше.

– Там смерть, – бесстрастно сказал вдруг Гек. – Мы все там умрем. Я чую.

Иерей ощерился, лицо его стало страшным.

– Пускай, – выдохнул он. ¬– Пускай так.

Мобильник убитого смолк, вызовы прекратились.

К десяти вечера Дамир изрядно занервничал. Шайтан его попутал задремать перед предстоящей бессонной ночью и таким образом пропустить звонок от Курьера. На ответные вызовы тот не отвечал и запаздывал вот уже на четверть часа.

Конечно, телефон – вещь не слишком надежная, шайтан знает, чем там набито его нутро. Предки Дамира прекрасно обходились безо всяких телефонов и горя не знали. И все же… Все же…

На этот раз дорогие гости вместо традиционного ужина решили отведать изысканный завтрак в утренних сумерках, при свечах. Дамиру предстоит хлопотать всю ночь, чтобы успеть к рассвету. Работенка и так нервная и ответственная, а тут еще нежданные проблемы с поставкой.

Дамир заставил себя успокоиться, мобилизоваться. Если Курьера замели на поставке, здесь скоро могут появиться менты. Их Дамир не боялся – прямых улик против него нет, а Курьер не тот человек, который станет давать показания. Но даже если станет – дорогие гости выручат. На их должностях отмазать скромного ресторатора не составит труда.

Однако кто знает, что на самом деле могло произойти в Дибунах. Кто знает, почему запаздывает и не отвечает на звонки Курьер. С минуту Дамир колебался. Лишние свидетели в его деле чрезвычайно опасны. Но сейчас личная безопасность важнее. Да и, в конце концов, Иса и Тофик – люди надежные, верные, а главное – земляки. У обоих боевое прошлое – за плечами карабахский конфликт. Такие задешево не продадут.

По опыту Дамир знал, что продать могут задорого. Другого выхода, однако, не было. Он позвонил и вызвал охрану.

– Приготовьтесь, – рявкнул Иерей. – Мы на месте.

Он сбросил скорость и свернул на подъездную дорожку. Вот он, ресторан, аккуратное одноэтажное здание, обнесенное клумбами с увядшими хризантемами. В двух окнах по обе стороны от входной двери свет, остальные затемнены. Иерей выключил фары, на малой скорости подвел «Газель» к крыльцу и дал гудок.

Входная дверь приоткрылась, в проеме мелькнула грузная, приземистая фигура. Миг спустя Иерей вышиб ногой водительскую дверцу, выпрыгнул из кабины, метнулся на крыльцо и с «береттой» в руке ввалился внутрь. За его спиной из «Газели» высыпали остальные трое.

Иерей с размаху ввалил рукоятью «беретты» в лицо низкорослому, жирному и плешивому коротышке. Подхватил, не позволяя упасть, втолкнул в освещенное помещение, упер ствол в висок.

– Кто еще здесь? – рявкнул он. – Отвечай, убью!

– Н-никого, – пролепетал коротышка. – Н-никого нет.

– Ты Дамир?

– Д-да.

– Где каннибалы?! Где, спрашиваю? Ну!

Коротышка не ответил. Иерея обдало смрадом: от страха Дамир обделался.

– Дай-ка я. – Маша оттеснила напарника, всадила, ломая зубы, ствол «Викинга» Дамиру в рот. – Тебя спросили, где твоя клиентура. Сколько их? Когда их ждать? Отвечай! Считаю до трех. Раз, два…

– Утром, – давясь, пробормотал Дамир. – Приедут утром. Вчетвером. Не убивайте меня. Пожалуйста. Я заплачу. Все отдам, Аллахом клянусь! Только не…

Малая выстрелила. Пуля разворотила Дамиру нёбо, пробила мозжечок, разнесла затылочную кость.

– Готов. – Леха подскочил, плюнул на мертвеца. – Козел гребаный, сука, урод. Надо сваливать или…

Он не договорил. В дверном проеме мелькнули человеческие фигуры. Автоматная очередь скосила Гека, зачеркнула пулями Машу.

Иерей вскинул «беретту», выстрелил раз, другой. Смуглый, чернявый молодчик рухнул в дверном проеме навзничь. Второй, заросший щетиной, со зверообразным лицом, рывком перевел на Иерея автоматный ствол. Леха метнулся вперед, грудью нарвался на очередь. Иерей выронил пистолет из пробитой пулями руки, завалился набок.

Все, осознал он, сейчас добьют.

Его не добили. Оттуда, где умирала, исходя кровью, Маша, грохнул выстрел. Выпущенная из «Викинга» пуля вошла автоматчику в переносицу, вышибла из него жизнь.

Иерей пришел в себя, когда за окном стало светать. Превозмогая терзающую тело боль, ползком добрался до автоматчика, выдернул «Узи» из окоченевших ладоней. Распластавшись на пороге, чудом удерживая сознание, Иерей ждал. И лишь когда на подъездной дорожке показался роскошный, отсвечивающий позолотой лимузин, набрал номер горячей линии «ЛизаАлерт».

– Здесь Иван Кравцов, позывной Иерей, – прохрипел в трубку он, – старший группы «Лиса-12». Нахожусь в Репино, ресторан «У Дамира». Группа вступила в бой с шайкой каннибалов. Напарники Георгий Седых, позывной Прапор, погиб. Мария Лозинская, позывной Малая, погибла. Геннадий Тарасов, позывной Гек, погиб. Алексей… Просто Алексей, позывной Леха, погиб. Прощайте, храни вас Господь.

Иерей разъединился. Дождался, когда из лимузина выбрались четверо, перекрестился и стал стрелять.

Япошка никак не хотел выметаться: стоял в сенях и возмущенно пучил свои узкие зенки. Вадим уже начал терять терпение.

– Шуруй давай!

– Что есть «шуруй»?! Я не знаю, что такое «шуруй»! Вы сдавать дом до весны!

– Я же сказал, деньги возвращаю. Забирай и… – «шуруй» явно не помогало донести мысль, поэтому Вадим попробовал подобрать адекватную замену: – …вали нахрен!

– Я не понимать, что вы мне говорить! – Япошка сорвался на поросячий визг. Его бледная кожа покрылась красными пятнами.

Вадим сгреб придурка за отворот овчинного тулупа – к слову, в нём япошка выглядел так нелепо, что в любое другое время Вадим от души поржал бы, но сейчас у него от злости закипала кровь – и с силой встряхнул. Каи-сан («Или Капа-сан? Точно из меню суши-бара, какое-то Капа-маки») только придушенно пискнул.

– Я повторю медленно, – процедил Вадим. – Собирай вещи и уезжай. Деньги – вот. – Он не без сожаления сунул перетянутую резинкой тонкую пачку налички в карман тулупа.

– Мы же договориться, – обреченно возразил япошка. Было видно, что он уже сдался, отступил и теперь вяло блеял, скорее, от безысходности. – Я не закончить!

– А мне жить негде – у всех свои проблемы! Так что собирайся и на выход с вещами.

– Вы должны предупредить, – вяло бубнил Каи-сан. – Раньше, раньше!

Он без конца мямлил что-то на японском, пока безголовой курицей носился из угла в угол, хаотично сгребал по всему дому книги и грузил чемоданы в багажник своей серебристой «тойоты». То и дело порывался зайти в стоящую неподалеку от дома баньку – кимоно там свое забыл, что ли? – но так и не сподобился. Последним выволок старый саквояж с истертой и растрескавшейся кожей. Рядом с потрепанными ручками Вадим заметил нанесенные тушью черные японские кракозябры.

– Не всё найти, – опять заныл япошка. Он переоделся и теперь красовался в длинном сером пальто, слишком холодном для русской зимы. На плечи был небрежно наброшен синий шарф. Именно таких франтов Вадим по молодости поколачивал по подворотням. – Нужно еще время, прошу. Можем завтра?

«Дай человеку хотя бы съехать нормально, – зазвучал в голове Вадима злющий голос Ленки. – Он-то в чем виноват?».

– Никаких завтра, – отрезал Вадим.

– Но это важно! Это нельзя! Это… – Япошке явно не хватило словарного запаса, и от отчаянья он начал лопотать на английском.

– Зря стараешься, я по-английски не шпрехаю, – хмыкнул Вадим. Его терпение лопнуло, и, не взирая на возмущенный писк, он выдрал из рук япошки саквояж, швырнул его в «тойоту» и захлопнул багажник. – Все, хватит, надоел уже! Деньги тебе вернули, что еще надо?

Каи-сан разразился гневной бранью. Даже выезжая с подъездной дорожки на узкую улочку садоводства, япошка продолжал зло вопить в опущенное окно.

– Вы жалеть! Жалеть! – визжал он до тех пор, пока машина не скрылась за поворотом.

Дом пах незнакомо и странно: исчез знакомый привкус пыли, выветрился старый-добрый затхлый душок, пропал терпкий аромат древесины. Теперь комнаты провоняли искусственной гадостью, как когда Ленка навтыкала по всей квартире новомодных вонючих палочек и подожгла. От приторно-сладкого смрада свербело в носу и слезились глаза, так что Вадиму пришлось открыть окна нараспашку по всему дому.

Он редко бывал здесь со смерти своих стариков: бревенчатая двухэтажная развалюха полнилась призраками прошлого. Они таились в разношенных батиных тапках, сиротливо стоящих в сенях на полке для обуви; в связанной маминой рукой белой салфетке, украшающей обеденный стол. Даже на кирпичную печь Вадим теперь смотрел с непривычным, бесящим чувством тоски: когда-то давным-давно он складывал ее вместе с батей. От одной только мысли об этом сводило в груди и отчаянно хотелось выпить.

– Проклятая баба, – буркнул он в пустоту.

Буркнул почти без злости – с утренней стычки в офисе все чувства будто бы выжгло. Но обида еще осталась: если бы не Ленка, он ни за что не вернулся бы в этот дом. Если бы не Ленка, он никогда не сдал бы его япошке или кому-либо еще. Если бы не Ленка, все сейчас было бы как раньше.

Она словно услышала его мысли – мобильник завибрировал, и белые буквы на экране сложились в слово «Жена». Вадим нахмурился: пора бы уже переименовать этот контакт. Вот только на что заменить? «Ленка»? «Бывшая»? «Невозможно-угодить»?

– Чего надо?

– Я же просила! – Динамик взвизгнул знакомым истерическим писком – Ленка всегда переходила на ультразвук, когда злилась. – Я же говорила тебе не трогать господина Каи-сана!

Вадим молчал. Бабе всегда нужно дать выговориться. Пока не прокричится хорошенько, слушать не станет.

– …почему ты вечно такое вытворяешь? Мало того что это попросту не по-людски, так он сейчас такой отзыв на сайте оставит, что больше никто и никогда этот дом не снимет!

– Никто и никогда его больше не снимет, потому что ты сейчас же снесешь объявление.

В глубине души Вадиму до сих пор было стыдно за то, что дал себя уговорить. Тогда он успокоил себя тем, что в век крутых коттеджей с модными саунами и дорогущими купелями никто не позарится на скромную двухэтажную халупу в обыкновенном садоводстве. Кто же знал, что Ленка раскопает этого япошку? Видите ли, узкоглазый писал книгу – что-то там про сравнение русских и японских бабаек – и решил «чувствовать русский дух, ощутить настоящий деревенский жизнь и зима в России», как говорилось в его сообщении. Вадим только хмыкнул. Деревенская жизнь – это сарай с дыркой в полу вместо толчка, а не человеческий туалет с септиком, но разве ж можно объяснить разницу холеному иностранцу, который подмывает задницу на светящемся и поющем унитазе?

– Я думала, ты захочешь оставить дополнительный источник заработка.

– А ты не думай. У тебя плохо получается.

За коротким возмущенным вздохом наступила тишина – Ленка бросила трубку.

И отлично. Пусть злится, пусть обижается. Ему хотелось, чтобы ей было больно. Больнее, чем ему.

Потребовалось несколько ходок, чтобы перетащить всю жрачку из машины в дом. Запас макарон, сосисок, тушенки и пельменей разложил быстро, дольше возился с бряцающими пакетами с водкой и тяжелыми упаковками пива. Вадим как раз спускался по скрипучим ступеням крыльца за последними стяжками темного баночного, когда его вдруг окликнул чей-то хриплый голос:

– Эй!

На почерневшей от времени лавке рядом с домом сидел дед. Его пышной шевелюре можно было только позавидовать – у Вадима-то на макушке уже давно проклевывалась плешь. Спутанные и высеребренные годами вихры дополняла такая же неопрятная окладистая борода: вся голова и лицо старика буквально тонули в нечесаных волосах. Среди седых колтунов проступала лишь узкая полоска морщинистой плоти с носом-картошкой и темными щелочками глаз. Одет он был в валенки и серо-черное тряпье, которое Вадим видел только на страницах школьных учебников.

– И где тебя черти носили, а? – пробасил старик.

От неожиданности Вадим растерялся. Лицо деда казалось ему знакомым, но он никак не мог припомнить ни имени, ни откуда тот мог взяться. Может, сосед? Как будто бы нет: по правую руку, отгороженные лишь кустами крыжовника и черной смородины, проживали Карповы – тихие дачники чуть за сорок. Весной и летом они приезжали каждые выходные и благополучно пропадали с первыми холодами. Слева, по другую сторону символической низенькой изгороди, обитали Ивановы, большое семейство с двумя крикливыми сопляками. В отличие от молодняка с детьми, старшие Ивановы жили здесь всю зиму, и их-то морщинистые физиономии Вадим ни с кем не перепутал бы.

– Пустил всякую шушеру в дом! – не унимался незнакомец.

– Дед, тебе чего надо?

Старик потряс кулаком в воздухе – руки у него были на удивление крупные, мясистые, все усыпанные темными пигментными пятнами – и рявкнул:

– Мне надо, чтобы ты всякую шелупонь заморскую держал подальше!

«Вот старый хрыч!» – пронеслось в голове у Вадима, но вслух он ничего не сказал. Стариков обижать – последнее дело. Тем более этот, похоже, был не в ладах с башкой.

– Дед, меня жизни учить не нужно. Иди-ка ты домой. – Вадим спустился к машине и нырнул за последними стяжками пива. Придерживая банки рукой и подбородком, кое-как захлопнул распахнутую пасть багажника. – Где живешь-то? Может, проводить?

Он обернулся, но лавка уже опустела: старик исчез, будто никогда и не было.

Вадима разбудила настойчивая вибрация телефона: смартфон ползал по приставленной к кровати табуретке и дребезжал. Он поднес экран к глазам и сбросил звонок. И еще раз, и опять, и снова.

– Задолбали, – пробурчал он.

Спал плохо. Одна из металлических пружин старой кровати проступала через тонкий продавленный матрас и больно впивалась в спину. Вадим часто просыпался – ему все чудилось, что дом скрипит, стонет, оживает топотом маленьких ножек. А когда все же снова проваливался в сон, тонул в пивном мареве ночных кошмаров. Из клубящегося мрака ему являлась парящая в воздухе голова Ленки с обвиняющим взглядом и поджатыми губами; слышался скулеж молокососа с работы и гневные вопли Сергеича; в тумане потных сновидений блуждал тот странный дед со знакомым лицом. Он без конца тряс неестественно здоровыми кулаками и вопил жутким голосом: «Поднимайся на бой с японскими захватчиками!».

Вадим с кряхтением сел и потер виски. Откуда только взялся этот старик, и еще интереснее – куда пропал? Не мог же он с кошачьей ловкостью за несколько мгновений умчаться в закат? После его исчезновения в стиле Дэвида Копперфильда Вадим даже осмотрел дом – думал, что чокнутый дед слишком буквально воспринял фразу «Иди-ка ты домой» и пробрался внутрь. Но нет, там старика не оказалось. Вадим заметил только необычный мокрый след в сенях – чуть более вытянутый и широкий, чем все остальные. И все же тот вполне мог принадлежать и ему самому: он нехило натоптал снега, пока разгружался.

За завтраком мобильник завибрировал снова, и на этот раз Вадим взял трубку: на Ленкины звонки он отвечал всегда.

– Мне звонили с твоей работы, – сказала она вместо приветствия. Жена давно перестала здороваться, еще до того, как фальшиво-печальным тоном объявила, что хочет развестись. – Рассказали о вчерашнем… инциденте. Вадь… – Ласковое обращение плетью хлестнуло по натянутым нервам. Вадим стиснул зубы. – …Ты зачем набросился на мальчишку?

Мальчишка, ага. Высоченный прыщавый лоб чуть за двадцать – Вадим в этом возрасте уже вовсю пахал на заводе. Зарвавшийся молокосос думал, что может закатывать глаза и дерзить только потому, что какого-то хрена больше зарабатывал и болтал на своем птичьем языке – у Вадима кровь закипала от всяких непонятных словечек вроде «аффилиаты», «инаппы», «софт скиллы» и «брейнштормы». Это должна была быть обычная встреча с уволенным пацаном: как сотрудник службы безопасности, Вадим нежно напоминал, что случится, если желторотый решит слить базу конкурентам или вздумает поделиться с кем-то коммерческими тайнами компании. Но вспышка ярости накрыла его, стоило только надменному придурку открыть свой поганый рот.

Всего один удар по морде, а сколько крику и возни.

– А тебе какое дело? Ты мамка, что ли, моя, что тебе, как со школы, звонят и жалуются?

– Ты же знаешь Сергеича. Он просто волновался, что ты не выходишь на связь.

С этим не поспоришь: хороший мужик, старой закалки. Да только и он вчера орал, как псих, будто конец света наступил. Сам отправил в принудительный отпуск – «башку проветрить», – а теперь, видите ли, разволновался. Вадим опять начал злиться.

– Послушай, ты же явно не справляешься со всем этим… стрессом, – так и не дождавшись никакой реакции, продолжила Ленка. – Я понимаю, что тебе сейчас непросто. Поверь, мне тоже тяжело. Но давай не будем делать глупостей?

Вадим угрюмо молчал. Тяжело ей, как же. Сама решила сбежать, а теперь строит из себя…

– Ты можешь вернуться домой, пока не подыщешь себе подходящее жилье. Я же говорила, не нужно было выгонять Каи-сана. У тебя есть время. Если нужны деньги на съем, я могу одо…

– В ЗАГСе свидимся, – перебил Вадим и отключился.

Во время разговора все его силы уходили на то, чтобы сдержать гнев, и теперь он зловонным гноем прорвался наружу: Вадим пинком опрокинул табуретку и одним ударом разметал по полу пустые банки из-под пива.

– Проклятая баба! – в бессильной ярости прорычал он.

Жили же нормально, как другие люди живут. Работали, раз в неделю занимались сексом, раз в месяц ходили в кино. У Ленки – книги, карьера и подружки; у него – рыбалка, футбол и пивко перед телеком. Иногда говорили о детях, как о чем-то неизбежном и пока еще далеком, но вроде бы нужном.

Кто из напомаженных крыс надоумил ее, что должно быть по-другому? Кто натрындел в уши про путешествия, новые впечатления, какой-то гребаный «совместный личностный рост»? И вот уже привычный Ленкин бубнеж больше не касался немытой посуды и очередной баклажки пива. Теперь она завела новую шарманку, с песнями вроде «нам надо чаще выбираться из дому» и «давай попробуем что-нибудь новое». Вот что бывает, если жениться на бабе помладше: это поначалу она заглядывает в рот, восхищается настоящим мужиком и слушается, а потом извилины клинит, и все, пиши пропало!

Вадим год терпел, надеясь, что жена перебесится и угомонится. Но когда Ленка попыталась затащить его на какую-то пидарастическую бачату, не выдержал и рявкнул так, что задрожали стекла – нормальные мужики не крутят жопой на танцах! Вот тогда-то, когда она осеклась и замолчала, он впервые заметил, какими холодными стали ее глаза. Вот тогда-то…

Над головой скрипнули половицы. Вадим замер от неожиданности.

Звук повторился снова, еще отчетливее. Казалось, что кто-то медленно и осторожно вышагивает наверху, в спальне, будто пытается нащупать брод в мутных речных водах. И вдруг пол затрещал, застонал: нечто принялось наворачивать круги и носиться из одного угла комнаты в другой. «Залез кто? – лихорадочно соображал Вадим. – Кошка, что ли?». С ночи окно оставалось приоткрытым, так что местный хвостатый вполне мог пробраться внутрь, чтобы погреться. Он почти убедил себя, что в дом действительно забрался кто-то из кошачьих, когда сверху послышался смех.

Детский, заливистый, оглушительно громкий. Вадиму будто ледяной водой за шиворот плеснуло.

На негнущихся ногах он приблизился к лестнице и застыл, напряженно вслушиваясь. Мысли метались в голове обезумевшей стаей птиц, но одна голосила громче других: откуда в доме мог взяться ребенок? Любые логические объяснения рушились песочными куличиками под пято́й хулигана. Вадим сам не понял, в какой момент вытянул из угла метлу, выставил древко перед собой и начал медленно подниматься наверх.

Снова смех, на этот раз приглушенный, будто в шкафу притаился карапуз. Хотя затылок и шею еще холодило страхом, Вадим вдруг разозлился. Взрослый мужик с метлой наперевес при свете дня крадется по лестнице, как напуганный мальчишка, – совсем, что ли, мозги пропил?! Он в три шага взлетел на второй этаж и взревел:

– Кто здесь?!

Все стихло: ни шагов, ни хихиканья. Он рванул дверь в спальню – пусто. Рывком распахнул скрипучие дверцы шкафа и не без опаски заглянул под кровать: почти ждал, что оттуда на него бросится какой-нибудь мелкий зверек. Но нет, только комки пыли на рассохшихся досках, пустая банка пива у стены да какая-то книжулька с кракозябрами на корешке – явно япошкина.

– Что за шутки? – еще раз грозно повторил Вадим.

Тишина. Он вернулся в коридор и, поколебавшись, осторожно толкнул дверь в комнату родителей.

По приезде Вадим снял замок со спальни – вешал, чтобы япошка не сунул свой желтый нос куда не просят, – но зайти так и не решился. Он и сейчас замер на пороге, напряженно всматриваясь. Комната еще хранила едва уловимый запах батиного одеколона и маминого крема с эвкалиптом. Все было так, как запомнилось Вадиму, – и уродливые цветочные гардины на окнах, и покрывало в цветастых заплатках на постели, и даже недочитанная книга на маминой тумбочке. И все же теперь от родительской спальни веяло чем-то… чужим. Даже полумрак по углам казался неестественно густым. Какой-то незнакомый, сладковатый запашок щекотал ноздри.

– Есть кто?

Хриплый призыв остался без ответа. Никого. Только кожу обсыпало мурашками: Вадим все никак не мог избавиться от ощущения, что кто-то таращится на него из пустоты.

Колокольчик над дверью противно звякнул. Грузная женщина за прилавком оторвалась от толстого томика сканвордов и расплылась в улыбке.

– Ба, какие люди!

– Здоров, теть Галя.

Вадим, конечно, опросов не проводил и лично не проверял, но отчего-то не сомневался: всеми сельскими магазинами по всей необъятной родине всегда заправляли женщины одного склада – толстые, с длинной грудью и круглым лицом. Такой была и тетя Галя. Она давно уже разменяла седьмой десяток и вполне могла зваться бабой Галей, но приставка «теть» приклеилась к ней намертво и стала частью имени.

– Давненько не виделись. Какими судьбами занесло?

– В отпуск приехал. Соли продайте, – попросил Вадим и побежал взглядом по полкам со всякой снедью, не зная, чего бы еще взять.

Соли и правда почти не осталось – так, жалкая щепотка на дне солонки, – но и без нее пока можно было обойтись. Вот только после утреннего происшествия Вадиму захотелось выбраться из дому. В тесной полутемной зале сельского магазина, где пахло всем и сразу – мясом, выпечкой, пивом и даже чуточку навозом – ему почему-то было спокойнее, чем в родных стенах.

– Один, без крали своей?

– Один.

– И что, только за солью пришел? – удивилась теть Галя.

– Ну и поздороваться еще, – буркнул Вадим. «Прицепилась же». – Как здоровье? Как дела идут?

– Как-как… Хиреем, что уж тут. Все теперь городские, почти никто зимовать не остается. Как-нибудь помру тут за прилавком, а хватятся только на третий день, – теть Галя хохотнула. – Потом приходят вот такие, как ты, не берут ничего. Хоть наценки делай, хоть скидки, а если никто ничего не покупает, только помирать с голодухи и остается.

– Скажете тоже… Две пачки чипсов дайте, сметана-лук. И пирожков, три штуки. Те, что с мясом.

– Уже лучше, – одобрительно кивнула теть Галя.

Старуха долго не унималась: пока упаковывала пирожки, все перечисляла, кто переехал в город, кто продал землю, а кто – вот уж настоящие предатели! – теперь ездят закупаться в крупные сетевые магазины и больше к ней не заглядывают. Так увлеклась тирадой, что даже протянутую купюру не брала. В итоге Вадим оставил деньги в пластиковом блюдечке, буркнул «мне пора» и сбежал, не дожидаясь окончания речи.

В одном теть Галя была права: садоводство и правда опустело. Пока Вадим плелся домой, ему повстречался только незнакомый мужик с псиной, да какая-то сидящая на крыльце бабка проводила его подозрительным взглядом. На участке, некогда принадлежавшем друзьям родителей, разобрали дом: рядом с высохшими яблонями осталась лежать только припорошенная снегом груда прогнивших досок. Куда ни погляди, вокруг одно безлюдье, запустение и сугробы.

Вадим уже заворачивал на свой участок, как вдруг заметил промелькнувшую тень в окне у Ивановых. «Хоть кто-то еще остался», – пронеслось у него в голове, а в груди шевельнулось чувство, отдаленно напоминающее радость. Он никогда не был близок с кланом Ивановых – ни со старшими, ни с младшими – но знал их много лет. Они оставались той тонкой ниточкой, что связывала его с деньками, когда еще были живы его старики.

«Надо поздороваться», – решил Вадим и зашагал к дому соседей.

Он поднялся по ступеням крыльца и трижды постучал по выкрашенной в синий цвет двери. Подождал, помялся на пороге. В глубине дома слышалось какое-то шевеление, но открывать ему никто не торопился. Старикам, конечно, нужно время, чтобы дошаркать до дверей, но не столько же! Вадим уже начал злиться – то ли на покусывающий нос морозец, то ли на себя самого. Он еще раз постучал и уже почти развернулся, чтобы уйти, – не хотят никого видеть, ну и не надо! – как дверь наконец распахнулась.

– Э-э-э… вы кто такая? – удивленно брякнул Вадим.

На пороге стояла незнакомая молодая женщина. Первыми в глаза бросились ее длинные черные волосы. Они темной волной струились по плечам и ниспадали до самого пояса – такое роскошество Вадим видел только на картинках к русским-народным сказкам и в мультиках. Темные, чуть раскосые глаза смотрели изучающе, с легким прищуром. Его слова заставили незнакомку чуть улыбнуться уголком губ:

– Сами пришли ко мне и еще спрашиваете?

Говорила женщина чисто, но что-то в ее интонации и манере речи ясно указывало, что язык для нее не родной. «Походу, узбечка», – решил Вадим. Между тем незнакомка сложила руки на груди и внезапно нахмурилась:

– Вы-то кто такой?

– Я? Сосед. – Вадим кивнул на свой дом. – Ивановых пришел проведать.

– Прежних хозяев?

– Как прежних? – тупо повторил Вадим. Теть Галя ничего не говорила о том, что Ивановы продали свою землю.

– Ну так. Нет их здесь больше.

Повисло неловкое молчание. Вадим не знал, что сказать, а незнакомка выжидающе смотрела на него и все больше хмурилась. Наверно, уже жалела, что открыла дверь: она была маленькой, хрупкой, в нелепом желтом платье в пол – легкая добыча для такого здоровенного бычары, как он. Даже оглянулась куда-то в дом – может, ждала, что сейчас на помощь придет муж? Или думала о том, успеет ли забежать внутрь и закрыться на щеколду?

– Звиняйте за беспокойство, – буркнул Вадим и пошел прочь.

Ему хорошо был знаком этот настороженный взгляд. Так и Ленка смотрела на него при первой встрече. Крупный, широкоплечий, с быдловатым лицом – все будто ждали, что он отожмет мобилу или сделает что похуже. Ленка не сразу разглядела в нем человека. Сколько пройдет времени, прежде чем кто-то еще даст ему шанс?

Вадим уже заходил домой, как вдруг краем глаза заметил шевеление: что-то промелькнуло в маленьком окне бани. Нечто расчертило стекло серой кляксой и тут же пропало. Сколько Вадим ни вглядывался, сколько ни щурился – ничего. Окошко как окошко. «Может, блик какой?» – подумал он. Заходить в баню и проверять ему решительно не хотелось.

– Показалось, – пробурчал он себе под нос и захлопнул за собой дверь.

Вадим и забыл, какой это балдеж – смотреть телек без вечного бубнежа над ухом. Когда никто не пересчитывает, сколько банок пива выпито, и не выклевывает мозг из-за чипсовых крошек. Мелкие обломки картофельных пластинок запутались в волосах на его груди и разбросаны по полу, и никто – никто! – не нудел и не закатывал из-за этого скандалы.

«К такому легко привыкнуть». Вадим откупорил еще одну банку и смачно рыгнул. Он всегда говорил, что ядреная картофельно-пивная отрыжка – признак отличного вечера. Не хватало только одного, но и тут он не стал кукситься и впадать в уныние. Мобильный интернет ловил паршиво, так что обошелся и без порнухи – фантазия у него всегда работала что надо.

Следующие пара дней прошли спокойно. Вадим увяз в старом батином кресле перед телеком и утонул в потоке фильмов, передач и всего того дерьма, что сжирает день в два счета. Ел и пил от пуза и не утруждал себя уборкой: он получал какое-то извращенное удовольствие от того, что нарочно промахивался мимо мусорки, строил Пизанскую башню из немытой посуды и оставлял крошки и грязь повсюду. Вадим так и видел, как Ленка взорвалась бы от ярости при виде этого свинарника.

Дом все еще жил своей жизнью: скрипел, стонал, всхрипывал странными звуками, как старый больной дед, доживающий последние, не самые лучшие деньки. Изредка Вадим снова слышал топот маленьких ножек и тихий смех, но старался не обращать на это внимание. Он почти поверил, что в родных стенах поселился домовой, – не зря же бабка все его детство бубнила про «домовой-домовой, поиграй да отдай». Ну или же пиво и водка окончательно свернули ему мозги.

На третий день Вадим решил попариться: телек уже начал надоедать. Баня встретила его затхлостью и неприятным душком – воняло то ли застоявшимися сточными водами, то ли плесенью. Осмотреться не успел – от злости жаром обдало лицо: весь дровяник оказался разворошен. Поленья, лучины и даже газеты для растопки в беспорядке валялись на полу.

– Проклятый япошка! – прорычал Вадим. Вот почему этот пришибленный гад порывался зайти в баню! Зачем только было устраивать погром?

Убираться не стал, только смел все поленья и растопку на сторону, чтобы расчистить проход. Разбухшие от времени оконные рамы открывались плохо: Вадим чуть не выломал их к чертовой матери, пока пытался распахнуть окна в предбаннике и душевой. Крохотное оконце под потолком в парилке и вовсе заело намертво: все брусья и стекло были перемазаны какой-то серой мутью, отдаленно напоминавшей застывшую смолу.

Но самым неприятным открытием стала лужа слизи в углу душевой. Вадим не сразу заметил студенистую жижу – к ней его вывела вонь. Вот откуда несло сточными водами и болотной гнилью! Серо-коричневые сгустки влажно поблескивали на потемневших досках. В мутных комках Вадиму мерещились кровянистые прожилки.

– Какого хрена этот Сука-сан здесь делал? – пробормотал он себе под нос.

И все же вонючая дрянь не отбила у него желание попариться. Вадим сбил жижу мощным напором воды из душа, без сожаления залив весь пол. Затопил печь, подготовил таз – осталось только заняться веником и прикупить у теть Гали вяленой рыбки к пивку.

Две ели за домом высадил еще батин батя. Вадим его не застал, но ему казалось, что он как будто знал деда: именно он научил батю, как срезать еловые ветки, как сделать удобную ручку, как запарить веник так, чтобы потом оставалось только крякать от удовольствия. В их семье нехитрая мудрость передавалась от отца к сыну не одно поколение. Пока Вадим ловко орудовал ножом, он никак не мог отделаться от мысли: будет ли кому передать свой опыт?

– Что это вы делаете?

Вадим вздрогнул; с верхних раскидистых лап ему за шиворот сыпануло снегом. Чертыхнувшись про себя, он обернулся. По другую сторону изгороди стояла новая соседка и с любопытством смотрела на него.

– А на что похоже? Ветки для веника режу.

– Для веника? – Темные брови непонимающе дрогнули.

«Вот прицепилась…»

– В баню собрался, – пояснил Вадим и отвернулся, возвратившись к делу.

Но соседка и не думала уходить. Она молча наблюдала за ним, склонив голову набок и кутаясь в потертый черный пуховик. «И чего ей надо? – размышлял Вадим, очищая нижние концы ветвей от хвои и лишних веточек. От елового аромата приятно кружилась голова. – Делать, что ли, больше нечего?». А потом вдруг задумался – может, она тоже тут одна и ей просто одиноко?

– Давно вы сюда перебрались? – спросил он.

– Недавно.

– Занесло же в такую подмышку мира. Одна?

Соседка замялась, прикусила губу. Тонкие пальчики уцепились за темную прядь волос, принялись нервно поглаживать мягкий локон. «Долбоящер, не пугай девочку», – мысленно обругал себя Вадим. На вид ей нельзя было дать больше тридцати, может и того меньше – такая же пугливая, как Ленка в начале пути.

– Не бойтесь, я ж так, разговор поддержать. Меня Вадим зовут. А вас?

Она колебалась, будто не хотела говорить.

– Фаина.

– Фаина? – расхохотался Вадим. Он сомневался, что это настоящее имя. Скорее прозвище вместо какой-нибудь Гульнары или Фатимы. – Это кто ж вас так обозвал?

– Не нам решать, как именно нас назовут, – заметила соседка. Даже улыбнулась уголком губ, ни на грамм не смутившись.

Зато Вадим внезапно устыдился своей реакции. «Понятно теперь, чего не хотела говорить такому болвану, как я. Из какого только леса вышел?»

– Вы не дуйтесь, я так… Дурак просто. Давайте на «ты», а? Я рад знакомству, честно. В отпуск вот приехал, одичал за несколько дней, вот и несу всякую пургу. – Он подхватил ельник, собираясь уйти, и вдруг неожиданно для себя самого выпалил: – Хочешь в баньке попариться? Не бойся, ничего такого. Я по первому разряду парю, видишь сколько лапника приготовил? Можно будет пивка хряпнуть, рыбки сейчас прикуплю… Так что, пойдешь?

– Бань-ка, – Фаина покатала слово на языке, будто пыталась распробовать незнакомый фрукт. – Нет, в баньку не пойду. Не моя территория. – И рассмеялась таким звонким, заразительным смехом, что Вадим невольно рассмеялся вместе с ней.

– Можем тогда чайку на днях попить, – не сдавался он. Что-то подсказывало ему, что соседка хочет сблизиться и просто не знает, как это сделать. – А то чего поодиночке-то куковать. Вместе веселее.

– Это можно, – согласно кивнула Фаина.

– Вот и договорились. – Вадим неловко махнул рукой на прощание, чуть не уронив охапку ельника, и заковылял обратно к бане.

Приготовления не заняли много времени: уже через пару часов он впервые плеснул на каменку водой из котла и присел, пережидая первый натиск обжигающих клубов пара. Щедро залил водой полок и растянулся во весь рост: от жара задеревенелое тело расслабилось, сделалось податливым и щедро отдавало пот. Хвойный аромат почти вытеснил странноватую вонь: Вадим дышал полной грудью и, прикрыв глаза, слушал, как потрескивают в печи дрова.

– Благодать, – протянул он. Так всегда говорил батя, и сказать то же самое в этот момент казалось правильным.

Дважды прерывался на пивко и вяленую воблу; пот с мокрых прядей и кончика носа без конца капал на расстеленную газету. Вадим так и видел, как кривилась бы Ленка – будто лимонов пережрала. «Баня – это про здоровье, а не про бухло и всякую вредную гадость!» – всегда говорила без-пяти-минут-бывшая-жена.

Он вдруг задумался о том, как не похожи между собой улыбчивая, скромная Фаина и вечно недовольная и не знающая, когда вовремя заткнуться, Ленка. Быстро отогнал непрошеную мысль – пора было как следует попариться.

Разопревший в кипятке еловый веник получился что надо: размягченные хвоинки мягко жалили кожу. Вадим не стал торопиться: сначала легонько почесал себя – походил веником вдоль спины и боков, похлопал по пузу и ногам. Скоро он уже от души хлестался и с особым удовольствием матерился и охал.

Уже стемнело, когда Вадим, воровато оглянувшись, выглянул из бани. Ни души. Он босиком выскочил наружу и нырнул в ближайший сугроб. Не смог сдержать возбужденный гогот: обернутое вокруг бедер полотенце сползло, и ледяные иголочки пронзили все тело. Ойкая и чертыхаясь, он обильно растер быстро багровеющую кожу снегом и, подпрыгивая, вернулся обратно в баньку.

Голова кружилась, во всем теле разливалась пьянящая легкость. Вадим жадно припал к последней баночке пива. Некогда отличное пойло согрелось и теперь по вкусу напоминало ослиную мочу. Он смял банку и отбросил ее в сторону, расплескав остатки по полу. Шагнул к парилке, поскользнувшись на чем-то склизком. Рванул дверь, вошел в натопленное адское чрево, снова ливанул воды на раскаленные камни. Пока Вадим лез на верхний полок, каменка шипела ему в спину и клубилась. Обессиленный, он на миг прикрыл глаза…

…Из блаженной пустоты Вадима выдернула боль в руке – такая мучительная, какой он никогда не испытывал раньше. Она заволокла его зрение серо-белым туманом, но даже в океане блеклых вспышек он успел рассмотреть метнувшуюся в сторону крупную красную тень. Вадим готов был поклясться, что слышит цокот когтей по доскам, но скоро все звуки окончательно растворились в его оглушительном вопле. Рана горела огнем: чудовищная резь пробирала до самой кости. Он прижал руку к груди, скатился с полока и вывалился из парилки, растянувшись на полу.

– Какого… какого…

Слезы застилали глаза, и сквозь мутное полотно он с трудом разглядел окровавленное предплечье. Руку будто наждачкой обтесали: лоскуты кожи повисли вымоченными кровью тряпицами. Ему почудилось, что края раны курятся дымком.

– Сука, – прохрипел Вадим.

Заснул и обжегся? Обварил руку о каменку? От боли в голове все мутилось. Он елозил голой задницей по полу и тщетно пытался опереться здоровой рукой и подняться.

Ну точно, об каменку. Как еще? Заснул, чмо пьяное, раскидал руки во все стороны, зацепил… Нет, нет, не может быть! Разве смог бы дотянуться? Только если пальцами, а не всем предплечьем, и то…

Только на улице, пока он, голый и дрожащий, в накинутом на плечи батином бушлате ковылял к дому, Вадима будто кипятком окатило.

Каменка стояла по правую руку. Жуткая рана изуродовала левую.

Спал паршиво – даже хуже, чем в первую ночь. Боль рыболовными крючками пронзала руку, вытягивала Вадима из сонного затишья в замутненную мýкой реальность. На неумело намотанных бинтах проступали свежие кровавые пятна. Он метался, не находя себе места в постели, пытался убаюкать пылающее предплечье и без конца тонул в беспросветном мраке.

Окончательно проснулся на границе ночи и утра, когда небо только-только стало сереть. В спальне все еще царил полумрак. Рука пульсировала, но больше не ослепляла болью. Вадим лежал на спине и старался не шевелиться, боясь нарушить временное перемирие.

Что это было? Как он мог так покалечиться? Что это было? Как он мог так покалечиться? Вадим точно был в бане не один: какая-то багровая, вытянутая хрень метнулась в сторону, оглушенная его криком. Нечто скребло о доски, цеплялось за дерево когтями. Вадим плохо запомнил этот звук, но даже смутного воспоминания было достаточно, чтобы вдоль позвоночника побежали мурашки.

Или все херня? Он выпил не так уж много, но достаточно, чтобы башка начала играть с ним странные штуки. В конце концов, что было больше похоже на правду: травма по пьяни или чудовище в бане? Рассказать кому, так точно в дурку упекут и фамилию не спросят. Ленка первая скажет, что допился до белочки – ей только дай повод…

«Значит, сижу на жопе ровно», – решил Вадим. Еще минуту назад он подумывал вернуться в город, в «травму». Но стоило только представить недоверчиво-снисходительную рожу какого-нибудь сосунка с купленным дипломом, как от злости начинало жечь грудь. Рука не так уж сильно болит. Сменить повязку, и делов-то.

Пора было подниматься. Вадим осторожно повернулся набок и уставился в чьи-то глаза.

Под одеялом на самом краю кровати лежал ребенок.

Вадим окаменел.

Темные, остриженные под горшок волосы, карие глаза, пухлые щечки и курносый нос – на вид пацану было лет пять. Он захихикал, прикрыл лицо ладошкой и нырнул под одеяло с головой.

– Какого хрена… – просипел Вадим.

Он резко сел – руку опять прострелило до темных мушек перед глазами – и отдернул одеяло в сторону.

Никого. Мальчишка исчез.

Вадим сполз с кровати, перетряхнул ее всю – даже сбросил на пол подушки и стянул простыню. Пусто. Ребенок как сквозь землю провалился. Да и был ли он здесь, вообще?

– Да что же это…

Пошатываясь, Вадим спустился в кухню и жадно припал к бутылке воды. Наверху что-то грохнуло, и он вздрогнул: прохладные струи потекли по подбородку, закапали на грудь.

«Совсем кукуха поехала!». Смех и топот слышались теперь в спальне родителей, Вадим вздрагивал от каждого звука. Он осел на пол, прижал ладонь к виску. Ему чудилось, что кто-то с размаху бьет молотком по его черепу, вколачивает жутковатое хихиканье в лобную кость. Шум наверху набирал обороты, пока не оборвался так же резко, как начался. Вот только звенящая тишина не успокаивала: Вадим никак не мог заставить себя открыть глаза.

Он уже почти не сомневался в том, что окончательно долбанулся.

– Беда-беда… – проскрипел кто-то.

«Это белка, – решил Вадим. Внутри него бултыхался и переворачивался ледяной ком. Во рту разливалась мерзкая горечь. – Белка, твою мать. Просто дыши. Скоро все пройдет».

– Глаза-то открой, охламон, когда с тобой разговаривают.

За столом сидел тот самый дед со знакомым лицом, который повстречался ему в день приезда. Все такой же лохматый и всклоченный, в том же тряпье и валенках. Вот только теперь его лицо было залито слезами: блестящие дорожки расчертили морщинистые щеки, маленькие капли поблескивали в бороде.

– Напустил всякой шушеры, – прокряхтел он и всхлипнул. – Мокрый из-за тебя сгинул.

Вадим никогда не верил в бога, но его пальцы сами собой сложились в щепоть. Сердце глухо колотилось в груди. Он осенил чужака крестным знамением и, заикаясь, пробормотал:

– Изыди!

– Я не нечистая сила, олух! – рассвирепел старик. Он вскочил на ноги, с грохотом опрокинув стул. – Я помочь тебе пытаюсь, дурья твоя башка! Пойми ты, если я пропаду, то и ты сгинешь! Эх, что толку с таким дурнем разговаривать!

Дед махнул рукой и плюнул себе под ноги. Миг – и растворился в воздухе. Исчез, будто кто-то влажной тряпкой стер его со школьной доски.

Несколько минут Вадим молча таращился в пустоту, а затем встал и выудил из подвесного шкафа непочатую бутылку водки.

Когда Вадим снова открыл глаза, то не сразу понял, где находится и что происходит. Доски холодили голую спину: он валялся на полу в спальне, среди разбросанных подушек и скомканного одеяла. Башка раскалывалась, во рту будто табун кошек нассал, мир кружился долбаным хороводом. Мобильник надрывался, звон дрелью ввинчивался в проспиртованный мозг, прошивал до рези в глазах.

Встал не сразу – рука все еще горела. Покрытые бурыми и желтыми пятнами бинты намертво присохли к ране. Он попытался вспомнить, менял ли повязку, но так и не смог. Зато точно пил, это да. Вадим ощущал призрачный привкус горькой во рту, помнил, как опрокидывал стопку за стопкой, пока не начал прикладываться напрямую к горлу. Помнил, как начало темнеть. Кажется, он обоссался, пока пытался заползти по ступенькам наверх.

За окном снова посветлело: белое полотно снега бритвой полосовало глаза. Неужели прошел целый день? Телефон все еще вибрировал и исходил раздражающим писком. Вадим нашел мобильник на табуретке. На экране опять белело слово «Жена».

«Херовый будет разговор». Прежде чем ответить, он доковылял до окна, не без труда распахнул раму и высунул голову наружу. Морозный воздух сразу покрыл все тело гусиной кожей.

– Слушаю, – прохрипел он в трубку.

– Господи, Вадь, что у тебя с голосом?

– Нормально все. – Он подавил рвотный позыв. – Чего надо?

Ленка замолчала, будто собиралась с мыслями. Вадим не торопил: он прижался виском и щекой к стеклу и пытался избавиться от тумана в голове. Баня, пацан, дед – все ему привиделось, ведь так? Похмелье пройдет, и все будет чики-пуки.

– Послушай, тут кое-что произошло… Нам надо встретиться. Когда ты вернешься в город?

Он молчал.

– Давай я сама приеду? Это важно. Я не хочу обсуждать это по телефону.

«Передумала». Вадим ждал радости, злости, злорадства – хоть каких-то эмоций. Но все чувства затмевала пульсация в руке и тупая ноющая боль в висках.

– Ну чего ты молчишь? – Мольба в голосе сменилась раздражением.

Но Вадим уже не слышал Ленку. Все его внимание было приковано к крохотной фигурке, бредущей в снегу.

Ребенок! Тот самый!

На мальчишке не было ни единой нитки: он босиком брел по участку Карповых и, кажется, плакал – его плечи вздрагивали. Странно, но Вадим не слышал ни звука – ни хныканья, ни скрипа снега под его ногами.

– Я перезвоню, – буркнул он в трубку и отключился. – Эй, пацан, погоди! – завопил Вадим и застонал – собственный крик кувалдой прошелся по мозгам.

Но сопляк даже не оглянулся. Пошатываясь и утопая в сугробах, он упрямо ковылял прочь.

– Стой!

Пока Вадим мчался вниз, стены бросались на него, а ноги заплетались. Когда запрыгивал в ботинки, ему послышался чей-то голос: «Пусть проваливает на все четыре стороны!». Помотал головой, пытаясь избавиться от наваждения, набросил бушлат и шагнул в холодный декабрьский день.

Мальца и след простыл, причем буквально: сколько Вадим ни смотрел, так и не смог найти ни следа на снегу. Мальчишки не оказалось ни у Карповых, ни на следующем брошенном на зиму участке. Насколько хватало глаз, Вадим видел только снег, деревья, соседские дома и сараи. Ни души. Разозлившись и окончательно закоченев, он потащился обратно к дому.

– Что-то потерял? – услышал он насмешливый голос.

Фаина стояла у изгороди, все в том же пуховике и с непокрытой головой – ее угольно-черные волосы шелком блестели на солнце.

– Пацана тут не видела? – без особой надежды спросил Вадим.

– Нет. А должна была?

– Да нет, это я так… Показалось.

Он вдруг понял, что выглядит как настоящий алкаш: из-под полы бушлата торчали голые волосатые ноги, на башке гнездо, зенки небось воспаленные, налитые кровью. Вадим искал на лице соседки то отвращение, которое в последние месяцы частенько видел у Ленки, и почему-то не находил.

– Мы говорили про чай, а ты пропал. Приглашение отменяется?

– Почему, можно. Можно не только чай. У меня и водка есть. Хочешь?

Вадим нащупывал границы, нападал. В какой момент Фаина скривится? В какой миг решит, что он быдлан и свинья? Она снова улыбнулась – куда радостнее, чем он ожидал.

– Меня водкой не напугаешь. Только у тебя пить не буду. Хорошие девочки к незнакомцам в гости не ходят, и к себе не зовут. Как насчет нейтральной территории? – Фаина кивнула на чуть покосившуюся заснеженную беседку на своем участке.

– Странная ты, – хмыкнул Вадим.

«Хорошо, что не ко мне, – решил он. – Дома срач и хрень какая-то. А так, может, и перегаром не очень вонять буду». Еще раз посмотрел на ожидающую его ответа соседку и выпалил:

– По рукам!

– Что ты сделал с моим домом? – прорычал Вадим в трубку. – Что ты сделал со мной?!

Вчерашний вечер возвращался к нему урывками. Фаина пила так, что ее таланту позавидовал бы и Сергеич. И ела так же – не как вечно клюющая салаты Ленка, а как баба с нормальным аппетитом. Они сидели в беседке, пили, закусывали рыбой и жареными пельменями и говорили черт знает о чем до тех пор, пока не стемнело. Вадим помнил, что спрашивал, как ее занесло в эту глушь, но, хоть убей, не помнил ответа. Не помнил он и того, на чем они расстались и как он вернулся домой.

Даже до спальни не дополз. Проснулся на кухне, под столом, с маминой белой салфеткой на затылке. Все вокруг было перевернуто вверх дном: один стул разломан, на полу осколки посуды вперемешку с разорванными упаковками из-под жрачки, смятыми банками и пустыми бутылками. Холостяцкие запасы почти опустели: куда-то исчезли макароны и тушенка, закончилось почти все бухло. Все это и слон бы не смог сожрать в один присест, так что богатое воображение тут же нарисовало Вадиму живописную картину: вот он таскается по участку и засаживает снежные просторы макаронинами и кусками мяса.

Но самым жутким открытием стал валенок в сенях.

Валенок в маленькой лужице крови.

– Говори, зараза японская! – завопил он в бессильной ярости.

Вадим чувствовал, что разум ускользает от него. При виде крови он даже проблевался – его рвало желчью, водкой и пельменями до боли в желудке. Нюней он, конечно, не был, но это… Неужели он что-то сделал с Фаиной? Она валенки не носила… Или носила? Как Вадим ни старался, не мог вспомнить, во что была обута соседка. Ужаса добавляло и то, что, как он ни колотил в синюю дверь дома Ивановых, Фаина не вышла. Обиделась, куда-то ушла или… Он старательно гнал эту мысль прочь.

«Когда я проснулся, крови на руках не было». Он еще раз взглянул на свои ладони. Заскорузлые, мозолистые еще со времен работы на заводе, с полосками грязи под криво стриженными ногтями, и все же без крови.

– Я говорить, вы – жалеть, – наконец ответил Каи-сан. Он говорил тихо – так тихо, что Вадим почти перестал дышать, пытаясь расслышать его. – Я не успевать забрать. Теперь поздно.

– Приезжай и забирай все, что нужно! Я какую-то твою книжонку нашел… Забирай, а? Это какая-то хрень. Я не понимаю… – Вадим вдруг осознал, что плачет. Впервые в жизни ему стало по-настоящему страшно. До ужаса. До блевоты. Так, как не было страшно в бане.

– Вы видеть мальчик? – вдруг спросил япошка.

– Да, видел, да!

– Мальчик не страшно. Не бойтесь. Мальчик – как ваш почтенный господин. Он охранять. Пока дома дзасики-вараси, там удача.

«Что ты несешь, Сука-сан проклятый, – хотел сказать Вадим, но во рту пересохло. – Я видел, как пацан свалил». Вместо этого он молча слушал, как япошка старается подобрать слова.

– Скажите, дома есть грязь? Запомните, грязь – плохо. Сначала он ест грязь. Потом – человек.

– Кто? – прохрипел Вадим. – Мальчик?

– Нет, другой. Аканамэ.

– По-русски со мной говори! – рассвирепел Вадим. – Я не понимаю! Псина японская, ты собираешься приезжать и убирать за собой все это дерьмо?! Это ты натворил, тварь желтомордая, тебе и разбираться!

Каи-сан тоже взорвался руганью. Он что-то вопил то ли на японском, то ли на английском – Вадим все равно не понимал ни слова. Потом добавил:

– Грязь убирать! – И бросил трубку.

Вадим издал рев раненого медведя и запустил мобильником через всю кухню. Он влетел в стену и шлепнулся на пол экраном вниз. Корпус пересекла длинная изломанная трещина.

– Ненавижу!

Про какую еще грязь чесал этот убогий писака? Уборку, что ли, нужно навести или что? Бред какой-то.

«Валить отсюда нужно». Вот только за руль точно пока садиться нельзя – он до сих пор еще был пьян и еле волочил ноги. Вадим потер макушку. Он ни на грош не верил япошке, но ничего умнее придумать все равно не смог.

Проблемы возникли еще на этапе сбора бутылок. Магазинные пакеты оказались забиты под завязку почти сразу, а под раковиной и рядом с ведром целлофановых мусорников не нашлось. Сам он их, конечно, привезти с собой не догадался. Оставалось надеяться, что родители были более запасливыми. Вадим обшарил все ящички в кухне, от безысходности сунулся даже в сервант. Стоило ему потянуть скрипучую дверцу, как с полок тут же посыпалось какое-то барахло. На ногу бухнулся толстый томик.

– Твою мать! – взвыл Вадим.

Хотел пнуть от злости, но тут же узнал потрепанную обложку. Семейный альбом.

Сам не понял, как принялся листать хрупкие страницы с аккуратно наклеенными фотографиями. С большинства карточек пялилась его собственная щекастая морда. Он пролистал к началу – туда, где хранились редкие фото еще молодых стариков. Улыбающиеся, счастливые. Вместе и навсегда, не то что они с Ленкой.

Вадим перевернул следующую страницу и замер.

С испещренной трещинами и изломами желтоватой фотокарточки на него смотрел тот самый бородатый дед.

– Антиполицай есть у вас?

– Ба, Вадимка, не просыхал, штоль? – изумилась теть Галя.

От него и правда несло водярой за километр, он сам это чувствовал. Ему бы проспаться хорошенько, да только как можно дрыхнуть, если даже яйца от страха сводит? Он почти остался ночевать в машине, но в последний момент передумал: боялся или замерзнуть к хренам собачьим, или сжечь весь бензин. Так что спал в своей постели, с молотком на прикроватной табуретке. Ну как спал – вздрагивал от каждого шороха и все тянулся к деревянной рукояти. Водочный туман потихоньку рассеивался, однако после бессонной ночи соображал Вадим все равно туго: невидимое сверло вкручивалось в виски.

– Так есть или нет?

– Вроде завалялась пара штучек. – Теть Галя пошарила под прилавком и выложила на пластиковое блюдо маленькую желто-красную упаковку. – Проспись, касатик, конфетки при такой похмелюге не помогут.

Вадим молча сунул ей деньги. Теть Галя, конечно, права, да только он больше не мог оставаться в этом доме. Фаина как сквозь землю провалилась, а после того, что он узнал о деде…

Домовой. Лохматый старикан был домовым, в этом он был уверен почти на все сто. Настоящий, всамомделишный, как из сказок. Вадим до позднего вечера сидел на улице, ковыряясь в разбитом мобильнике. Интернет ловил все так же хреново, но нагуглил он предостаточно. Если верить разным сайтам, выходило, что домовым мог стать кто-то из умерших членов семьи, и креста эти существа не боялись, так что все сходилось. Вся околесица, что нес дед, вдруг обрела смысл. Откинувшийся родственничек сразу понял, что япошка притащил с собой каких-то тварей и пытался предупредить, а до него, дурака, не дошло.

Но и с домовым под боком спокойнее не становилось. Бежать, мчать без оглядки! Он в такой блудняк не вписывался. Вадим даже всерьез подумывал о том, чтобы спалить баню. Какая бы японская дрянь там ни поселилась, встречаться с ней лицом к лицу он не собирался.

– Погоди! – Теть Галя остановила его уже в дверях. – Ты Ивановых не видел?

Вадим непонимающе уставился на продавщицу.

– Они что-то перестали приходить, я волнуюсь. Коля каждый второй день за пирожками забегает как штык, а тут пропал. Не навещал стариков, пока водкой баловался? Я все собираюсь, да поздно магазин закрываю, устаю, сил нет до вашей улицы топать. Может, заболели, температурят?

– Так они же продали свой участок и уехали…

– Кто тебе сказал? – удивилась теть Галя. – Глупость какая, они бы мне точно рассказали! Проведай их, хорошо? На сердце что-то неспокойно.

Вадим не собирался стучать – он всерьез вознамерился выломать дверь, но сначала решил все-таки подергать ручку. Перехватил поудобнее молоток здоровой рукой, раненой потянулся к металлической скобе. К его удивлению, дверь сразу поддалась.

– Есть кто? – спросил он сиплым шепотом.

В глубине души надеялся, что сейчас из недр дома выбежит разъяренная беспардонным вторжением Фаина и отходит его полотенцем. Лучше краснеть и оправдываться, чем все то, что успело нарисовать его воображение.

Внутри стояла гнетущая, кладбищенская тишина. Вадим медленно продвигался вглубь дома, тревожно озираясь и ни на миг не опуская молоток. Из захламленных сеней прошел в такую же загроможденную главную залу. Пошарпанная мебель, какие-то ящики, книги кругом – всякой рухляди здесь было предостаточно. В затхлом воздухе ощущалась липкая сладость. Пахло совсем не по-стариковски: приторный смрад забивался в ноздри и горло, пускал по коже здоровенные мурашки. Несло и чем-то еще: Вадим точно знал этот запах, но поехавшая башка не могла распознать его наверняка. Он лишь чувствовал, как поднимаются волосы на загривке, как снежным комом нарастает паника.

А потом вдруг понял.

Кровь.

«Вали отсюда нахрен!» – вопил внутренний голос. Но он все же сделал еще два шага – ровно столько, сколько было нужно для того, чтобы все-таки отыскать Ивановых.

Первая груда костей – желтых, как зубы курильщика со стажем, – лежала на пыльном ковре у обеденного стола. Короткий ворс напитался кровью; то тут, то там заплатами торчали длинные пряди седых волос. Рядом валялись обрывки одежды – в ворохе тряпья Вадим разглядел длинную юбку в мелкий цветочек и разодранные коричневые колготы. Чуть поодаль, около кресла, были разбросаны останки Николая Иванова: он узнал их по лоскутам штанов и раздавленной оправе очков. На обглоданных костях почти не осталось мяса: они чуть поблескивали, будто покрытые лаком. Весь пол усеивали зубы и мелкие осколки – похоже, тварь раздробила старикам черепа и разбросала их повсюду, как шелуху от семечек.

Вадим развернулся и побежал.

Спотыкаясь и падая – по пути где-то в снегу обронил молоток, – он добрался до машины. Рванул дверь и уже запрыгнул внутрь, как вдруг вспомнил, что ключи остались в доме.

– Твою мать!

Он в ярости ударил по рулю. Судорожно нащупал пальцами ручку двери. Обмер.

На подъездной дорожке появилась Фаина.

Она не шла, а будто плыла по снегу и наледи. Длинные темные пряди волос змеями извивались у ее лица. Фаина торжествующе улыбнулась, обнажив зубы, – от этой улыбки у Вадима заледенела кровь.

Если бы мог, он уже вдарил бы по газам и переехал эту жуткую лыбящуюся тварь. Отчаянно матерясь, Вадим надавил на ручку двери и вывалился наружу. Увязая в снегу, он бросился к дому. Сердце колотилось в горле, ритмично отдавало где-то в ушах и даже в глазах – темные вспышки заволакивали зрение.

– Куда же ты? – донесся до него насмешливый голос.

Он и сам толком не знал. Дрожащими пальцами заперся на щеколду – будто это могло остановить чудище, которое в труху растирало кости! Схватил тесак для разделки мяса и забился в угол, выставив перед собой оружие и тяжело дыша.

Она выломила дверь одним движением, вынесла вместе с косяком. Вплыла в залу темным лебедем: осколки неубранной посуды чуть слышно хрустели под ее ногами.

– Изыди! – заорал Вадим.

«Может, это все еще белка?» – мелькнуло у него в голове. Он не доверял тому, что видит, и все же лихорадочно размахивал ножом. И молился, хоть и не знал ни одной молитвы.

Тварь разоружила его за долю секунды: змееподобные пряди выстрелили вперед, обвились вокруг рукояти и с силой рванули тесак из его пальцев. С глухим стуком нож упал к ее ногам.

– Что ты такое?..

– Я? Футакучи-онна.

– Что? Кто?

Она улыбнулась и покачала головой, будто разговаривала с неразумным ребенком. Один из локонов по-хозяйски распахнул дверцу подвесного шкафа и выудил оттуда последнюю уцелевшую банку тушенки. Похожее на красавицу чудовище повернуло голову. Волосы на ее затылке расступились.

Вадим закричал.

Плоть на ее голове раскрылась пятью крупными лепестками, обнажив багровое зубастое нутро. Через частокол острых клыков перевалился длинный склизкий язык: он забрал консервы из «лап» пряди и закинул внутрь. Жуткая пасть сомкнулась, жадно зачавкала, затем сплюнула истерзанную жестянку на пол.

– На вашем языке футакучи-онна значит «женщина с двумя ртами», – улыбнулась Фаина.

– Так это ты… ты зубанула меня в бане? – задыхаясь, пробормотал Вадим.

– Нет, конечно. Я же сказала, это не моя территория. Там поселился аканамэ – он выжил вашего банника и тихо сидел там, креп и набирался сил, пока ты не вздумал попариться. Надо поблагодарить тебя – ты оставил там дивный свинарник, а аканамэ любит грязь. И, конечно, людей. – Со стороны окна послышался мерзкий скрежет, будто кто-то царапал стекло когтями. Вадим задрожал. – Вот, кстати, и он – я пригласила его присоединиться.

Ее пряди метнулись к окну и дернули шпингалет. Створка распахнулась, и через узкий подоконник перевалилось новое чудище.

Знакомый цокот когтей по дереву заставил Вадима еще раз захлебнуться криком. Багровое, словно обваренное кипятком, существо ловко передвигалось на четвереньках: чудовище ящерицей пробежало по стене, забралось на потолок и спрыгнуло оттуда на пол, приземлившись рядом с футакучи-онной. Из-под засаленных, темных лохм сверкнул одинокий желтый глаз с вертикальным зрачком. Тварь зашипела, вывалила длинный, как у хамелеона, язык и принялась с аппетитом слизывать с пола талый снег и осколки стекла.

– Пацан! Мальчишка! Деда-а-а! – истошно заорал Вадим.

Его разум впервые за несколько дней прояснился: он уже знал, что пропал, но все еще отчаянно сопротивлялся этому знанию.

– Зря кричишь, – равнодушно заметила тварь, которую он называл Фаиной. – Твой предок был достаточно глуп, чтобы выдворить отсюда дзасики-вараси. Ты знал, что он приносит удачу и защищает дом в обмен на невинные шалости? Защищает дом от таких, как мы.

Аканамэ отвлекся от мусора: его впалый живот уже раздуло. Он облизнулся, заляпав лишенную губ прорезь для рта пузырящейся черной слизью, и в стремительном прыжке бросился вперед. Зловонный язык полоснул Вадима по лицу, и его ослепила уже знакомая боль. Он заревел во всю глотку и рухнул на пол, зажимая рану рукой. Аканамэ отскочил в сторону, что-то с аппетитом жуя.

Сквозь агонию Вадим понял, что тварь вырвала у него кусок щеки.

– А потом за стопкой водки ты пригласил меня в дом, – продолжала футакучи-онна. Теперь и она наступала – ее волосы уже опутывали Вадиму ноги. Он давился острым от металлического запаха крови воздухом; неуклюже пятился спиной назад, но упирался в стену. – И спал, пока я пожирала твоего домового.

Она упала на колени перед ним. С тошнотворным щелчком ее шея развернулась на сто восемьдесят градусов. Разверзнувшаяся зубастая пасть дыхнула на Вадима мертвечиной и с утробным рыком вгрызлась ему в живот.

Он забился в предсмертных конвульсиях. Аканамэ уже снимал с него один лоскут кожи за другим, но Вадим почти не чувствовал боли, соскальзывая в багровое небытие. Он видел перед собой лишь улыбающееся человеческое лицо футакучи-онны, которое почти с нежностью говорило:

– Никто тебе не поможет.

Вадим плыл во вселенском эфире, кочевал во времени и пространстве, гонимый теплыми морскими течениями, пока его не разбудил родной голос.

Ленка.

Он открыл глаза.

Сначала не видел ничего, только смутные очертания и силуэты. Чужие голоса доносились до него невнятным эхом. Но чем дольше он слушал, тем больше слышал.

– …почему так дешево?

Плотная пелена истончалась, исчезала. Вадим узнал кирпичную печь и связанную маминой рукой салфетку.

– …несчастный случай полгода назад.

Грузная и кудрявая, как баран, женщина была ему незнакома, и ее спутник-дылда с недовольной физиономией тоже. Зато Ленкино лицо притянуло его, как маяк. Несчастное, изможденное, и в то же время странно раздавшееся.

– Вы называете убийство несчастным случаем?

– Зачем спрашиваете, если сами все знаете?! Берете или нет?

Вадим знал эту интонацию. Ленка злилась, пыталась подавить эту злость, но она сочилась из каждой поры ее тела. Теперь он видел ее так отчетливо, будто стоял на расстоянии вытянутой руки.

Видел, как она прижимала ладони к раздувшемуся животу.

Мир взорвался мириадом искр. Так вот о чем она хотела рассказать при встрече! Вадиму хотелось кричать от радости, но у него не было голоса; хотелось кружить ее в объятиях, но у него не было тела.

– Нам надо подумать.

Да, у него не было рук и ног, не было голоса, но невиданная сила распирала все его существо. Вадим обрушил свою ярость на незнакомцев, разозливших его жену, мать его ребенка. Невесть как он подхватил их убогие тушки и выставил за дверь, сбросив вниз по ступеням крылечка. Новая входная дверь с грохотом захлопнулась за их спинами. Он обернулся к Ленке.

Она стояла белее снега, пряча беременное пузо в колыбели объятий.

– Не бойся, – прошептал Вадим. – Я позабочусь о тебе и ребенке.

Кажется, она не услышала его. Зачем-то начала колотить кулачками в дверь и плакать. Он хотел отереть ее слезы, но не смог. И пусть. Выпускать ее в жуткий враждебный мир он не собирался. Ленка и дитя были в безопасности только с ним. Она точно не ощущала того, что ощущал он: японские твари куда-то убрались или, может, сгинули – Вадиму не было до этого дела. Отныне дом был в безопасности и под его защитой.

Под защитой домового.

Спасибо, что прочел новый выпуск литературного журнала Рассказы, посвященный даркфикшну (мрачной прозе). В его составлении приняло участие много людей. Фокус-группы, состоящие из читателей со всех стран СНГ, оценивают присылаемые произведения разных авторов, и только самые лучшие из них попадают на эти страницы. Надеемся, что наши старания не проходят даром. Если выпуск тебе запомнится, спасибо за это нашим авторам и читателям отборочной группы. Если по каким-то причинам выпуск не оставит ярких впечатлений – это только наша вина. Как бы то ни было, нам приятно, что ты выбрал журнал «Рассказы» для своего досуга. До новых встреч!

#журналрассказы

Мы в сети

Интернет-магазин: kraftlit.ru

Наша страница: vk.com/rasskazy_zine

Поддержать журнал: boosty.to/rasskazy

Подписной индекс на сайте Почты России: ПМ637

Спасибо нашим друзьям: Даниле Белову, Алексею Пешехонову, Чингизу Мингазову, пользователям Svet, Китайский лётчик Джао Да, Robert Greenberg и Инкогнито, поддерживающим журнал «Рассказы»!

Благодарим всех, кто помогал нам в работе над выпуском: Антон Александров, Вячеслав Куракин, Ксения Гордиенко, Светлана Капулина, Дарья Тищенко, Федор Батулин, Алина Бондаренко, Ярослав Бондаренко, Юлия Капустина, Виктория Усова, Sasha Smith, Назар Мельник, Дарима Мархаева, Оксана Ларьева, Лариса Кравцова, Свет Лучистый, Оксана Цыбульник, Алина Исмагамбетова, Ярослав Степанов, Ольга Любимова, Анна Лоскутова, Даниил Дементьев, Елизавета Обухова, Андрей Петухов, Юлия Коньшина, Алекс Веагур, Виктор Смирнов, Константин Зелин, Дмитрий Фролов, Лилия Тарасова, Лика Родионова, Мария Лысых, Алекс Раен, Ли, Тимур Валеев, Степан Мандюк, Рина Фролова.

Без вас мы не смогли бы творить чудеса.