Пацан не внушал доверия. Он был слишком молодой – лет двадцати, а то меньше! – слишком опрятный, слишком дорого одетый. А еще эти татуировки на шее и руках…

Калинкину было сорок семь, и он давно убедился, что молодое поколение слишком тупое для серьезных дел. Какие у них сейчас проблемы? Душевные травмы оттого, что их не любили мамы? Аллергия на молоко? Девушка не умеет делать глубокий минет? Плюнуть и растереть. Калинкин никогда бы в жизни не задумался о подобном. На свое двадцатилетие он разбил дужкой от кровати череп собственному отчиму. Вот это проблема, да?

Тем не менее пацан стоял перед ним и медленно посасывал розовенькую электронную сигарету. Дочь называла их «свистками», а у Калинкина были более крепкие выражения.

– Кого-то еще ждем?

– Есть такое дело. Задерживается один, – кивнул пацан, пуская пар ноздрями.

Возле метро «Лиговский проспект» было, по обыкновению, многолюдно и шумно. Как будто ярким летним днем здесь собрались все туристы города. Духота стояла страшная.

Калинкин часто ездил в Питер по делам, и каждый раз старался как можно быстрее убраться из центра. Здесь было грязно и суетно. Может, туристы и находили какую-то красоту среди соборов, узких улочек, желтых домов, среди рек и каналов, но Калинкин видел только разруху, отсутствие ремонта и окна коммуналок, которые безошибочно определял по старым рамам и чахлым занавескам. Из одной такой коммуналки он и сам сбежал в пятнадцать лет, а потом бывал редко, с неохотой, чтобы проведать мать и в очередной раз убедиться, что город на Неве – совсем не для нормальной жизни.

«Город, где я не был счастлив».

Калинкин нащупал в кармане льняного пальто сложенный вдвое конверт. Подарок дочери на день рождения. В конверте был сертификат на экскурсию со странным названием «Эхо мертвых музыкантов». Дочь знала, что когда-то Калинкин слушал старый русский рок, и сделала такой вот подарок. Правда, не знала, что он терпеть не может экскурсии. Но что взять с молодого поколения?

Калинкин бы никуда не пошел, если бы не дал дочери обещание прислать фото. В планах на день было: экскурсия, стрижка (а то длинные седые волосы делали его старше лет на десять, хотелось «ежик»), ужин в аэропорту и самолет, уносящий к любимой дочери в Мурманск. Идеально.

Возле татуированного пацана стояли еще двое: девица лет двадцати в длинном белом сарафане и белых же тапочках и мужчина, похожий на парикмахера, или как их там сейчас называют? Его подбородок скрывала декоративная черная бородка, а слева на виске была выбрита буква «А», как будто разрезанная молнией. Калинкин лениво разглядывал их, погруженный в собственные мысли. Иногда приятно было ничего не слышать вокруг.

Из толпы вышла и направилась к ним женщина. Массивная золотая цепь на шее, а еще затертая бандана «Король и Шут», закрывавшая волосы, выдавали в ней далеко не юную неформалку.

Она что-то сказала, глядя на Калинкина.

‒ Что?

– Извините, я же правильно пришла? – спросила женщина, затем вытащила из кармана широких джинсов клочок бумажки, развернула его и показала Калинкину. На бумажке было отпечатано название экскурсии, время и адрес.

– Вы не ошиблись, – сказал пацан. – Сегодня посмотрим с вами интересное место возле Обводного канала. Эхо мертвых музыкантов.

– Почему оно так называется? – спросил Парикмахер.

– Это мы узнаем в процессе. Ну, все в сборе. Позвольте представиться, меня зовут Стас. Я буду вашим гидом по этому замечательному месту. Пойдемте, друзья.

Он быстро зашагал по тротуару.

– Кто-нибудь из вас бывал в Питере раньше? – не оборачиваясь, спросил парень.

Выяснилось, что бывали все, кроме женщины с золотой цепью на шее. Билеты в лучший город Земли ей подарили коллеги на день рождения. Женщина, которую звали Софьей, работала бухгалтером в Калуге и выезжала из города только дважды в своей жизни. Теперь вот оказалась здесь, поселилась в прекрасной гостинице на Чернышевской, ела на завтрак круассаны, три вида сыра, запеканку и даже яичницу с ветчиной. Происходящее напоминало ей сказку.

Никто Софью не просил рассказывать так много, и особенно с таким воодушевлением, но она не затыкалась еще минут десять. Калинкин в конце концов убавил громкость и погрузился в свои мысли.

Дочь написала в мессенджере: «Ну как?» (три смайлика, черт бы их побрал).

Он ответил, что все в процессе (без смайликов) и в который раз за год ощутил себя стариком. С тех пор как в прошлом декабре умерла жена, а дочь переключила всю свою любовь и внимание на него, Калинкин стал понимать, как же сильно он отстал от современного мира. Дочь училась на психолога, ходила в модные стенд-ап клубы, оттачивая мастерство бессмысленной, но смешной болтовни, читала сотни полезных книг по саморазвитию, успеху, счастью и всему такому прочему. Сбрасывала Калинкину ссылки на разные статьи, видео, смешные картинки из интернета – и постоянно требовала его реакции.

Он втянулся, да. Но время от времени испытывал грусть и раздражение. Потому что слишком много пропустил в жизни, чтобы успеть наверстать. Самое разумное, что он мог сделать, – это ответить дочери взаимностью. Вот и старался.

Пацан вывел их по мосту через Обводный канал, мимо метро, к старому району, узнаваемому, но вместе с тем незнакомому. Типичные желтые доходные дома теснились друг к дружке, образовывая внутри знаменитые дворы-колодцы. Первые этажи давно занимали офисы и коммерция, но выше, за потрескавшимися рамами в объятиях тусклого света до сих пор в большинстве своем теснились в коммуналках никому не нужные люди. Трагично, как в текстах восьмидесятых.

«Прикуривай, мой друг, спокойней, не спеши».

Остановились у арки, огороженной решетчатыми воротами. Парикмахер, запустив руки в карманы клетчатых брюк, задрал голову и разглядывал козырек на парадной неподалеку. Девушка в сарафане все это время копошилась в телефоне и сейчас тоже не оторвалась от увлекательного занятия.

– Вы влюблены? – спросил у нее Стас.

– Что? – На щеках девушки расплылся румянец. Она обвела взглядом их маленькую компанию и неловко хмыкнула. – Неприлично так спрашивать, вообще-то…

Пацан нагловато улыбнулся и посмотрел на Калинкина.

– А вы злитесь, – сказал он.

– Может, начнем уже? – буркнул Парикмахер.

Пацан перевел взгляд на него и улыбнулся еще шире:

– Вы – пока загадка. Но это здорово. А вы – радуетесь. Безмятежно и всецело.

Последнее он произнес, разглядывая Софью, и Калинкин мрачно подумал, что надо было идти в парикмахерскую вместо экскурсии. Пользы было бы больше.

– Отличные ингредиенты, – продолжил пацан. – Чем примечательна настоящая, живая музыка? Она умело скрещивает нотки злости, влюбленности, грусти и радости. Слушая Майка Науменко или группу «Кино», вы могли одновременно плакать и смеяться, в момент загрустить или…

Он картинно – пожалуй, даже слишком картинно – взмахнул руками и показал окружающим ключ. Видимо, от ворот в арку.

– Пойдемте, друзья. Я покажу вам самое удивительное место Петербурга.

Конечно, она была влюблена. И это, вообще-то, классная история. Лидочка училась на филфаке в Псковском государственном, как раз закрыла третий курс, и – признаться честно – с мальчиками на факультете было не очень. Не то чтобы Лидочка искала себе кого-нибудь, но подруги по общаге уже давно бегали с парнями то в кино, то в клубы, то мотались в Питер на разные фестивали, а она если куда-то и бегала, то только в библиотеку и обратно.

И вот три недели назад познакомилась.

Мужчину звали Германом, он был на двенадцать лет старше Лидочки, и, что примечательно, она ни разу не видела его вживую. Герман оказался в ее жизни потому, что Лидочка не смогла найти в библиотеке нужные материалы по современной коммуникации русского языка в иностранной среде и полезла на специализированные сайты за поиском информации. Там-то и наткнулась на Германа, который раздавал всем желающим ссылки для скачивания старых дипломных работ по теме. Конечно, не бесплатно.

Лидочка долго не сомневалась и выкупила сразу несколько нужных работ. Тут-то Герман и написал ей в личку. Спросил, может ли прислать ссылки бесплатно, потому что такой красивой девушке совершенно незачем платить.

Завязалась беседа, которая быстро вышла за пределы сайта, сначала в ВК, затем в мессенджеры. Герман был умным, начитанным, интеллигентным и дико интересным собеседником. Лидочка влюбилась через неделю. А чуть позже Герман предложил встретиться.

Он жил в Питере и, как полагается джентльмену, оплатил ей дорогу туда и обратно, а также проживание в гостинице на Чернышевского. Лида согласилась не раздумывая. Герман выбрал дату, купил билеты, и потекли томительные, но счастливые дни ожидания. Пожалуй, единственным, что омрачило первую встречу, стал внезапный корпоратив у коллеги Германа, куда его позвали прочитать презентацию. Именно в тот день, когда Лидочка примчала на поезде в летний солнечный Петербург.

Герман много извинялся, грустил, надиктовывал десятки минут голосовых сообщений, но отказаться от просьбы друга не мог.

«Мы увидимся вечером! – говорил он приятным баритоном взрослого и уверенного в себе мужчины. – Я организую тебе досуг, чтобы не скучала! А потом сразу в театр, моя хорошая!»

Досуг Герман организовал экстравагантный – экскурсию в центре города. Лидочка, конечно, бывала на экскурсиях в Питере, но на такой ни разу.

Прежде всего ее удивило название. Потом маршрут – шли по Лиговскому, через Обводный и сразу за метро нырнули в старый район. Укрытый от центральных улиц, проспектов и оживленных трасс, он оказался запущенным и грязным. Вовсю расползлись трещины, белые шрамы осыпающейся штукатурки, ржавые осколки труб и даже клочья мха вокруг изношенных рам.

Один из экскурсионной группы – суровый мужчина с длинными седыми волосами, закрывающими уши, вообще непонятно как здесь оказавшийся, – кривился, разглядывая арку. Другой мужчина, с аккуратной бородкой, наоборот, выглядел заинтересованным и будто бы старался запомнить каждую мелочь, каждое слово Стаса.

Сама же Лидочка почти не отрывалась от телефона. Она вела текстовой репортаж для Германа.

«Стас только что провел нас через арку. Говорит, мы идем в культовое место петербургских музыкантов восьмидесятых и девяностых. Даже включил песенку “Ленинграда”, хотя зачем она здесь?»

«Тут пахнет… очень старо. Кругом грязно. Знаешь, как будто к бомжам идем, честное слово. И света мало».

«Дамочка с золотой цепочкой вся радостная, фотографирует, задает много вопросов. Раздражает прям. Бандана из прошлого века. Кто сейчас носит банданы?»

Герман отвечал время от времени, но большей частью молчал. Видимо, погрузился в водоворот мероприятия. Впрочем, это не мешало Лидочке писать ему много и часто. Это уже вошло в привычку.

– Не отвлекаемся, милые мои! – сказал Стас, глядя на Лидочку. ‒ Мы почти пришли. Посмотрите налево. Видите окна на третьем этаже? В той квартире два месяца жил не кто иной, как Егор Летов, да-да. В восемьдесят шестом, что ли. Если мы остановимся на минутку и прислушаемся, то можем услышать эхо его прекрасного голоса.

Он действительно замолчал, жестами призывая всех соблюдать тишину. Лидочка написала:

«Атмосферненько. Но я слышу только, как где-то скрипит форточка или окно. Кто такой вообще этот ваш Летов?»

Простояли в тишине с полминуты, после чего Стас направился через двор к еще одной арке. Лидочка вспомнила, что в Питере вообще местами с планировкой была полная катастрофа. Одни дома теснились к другим, к ним достраивали третьи, потом протягивали вереницу похожих домов и закругляли где-то на третьей улице, из-за чего возникали такие вот лабиринты дворов с множественными арками, водящими случайных прохожих за нос среди однотипных строений.

После одной арки почти сразу свернули в другую. Лидочка написала:

«Мы идем уже минут десять, а вокруг только дома и дома. Даже машин не слышно».

Солнце сюда почти не совалось, поэтому воздух казался сырым и прохладным.

В конце концов остановились на овальной площадке из неровного асфальта. Со всех сторон окружали дома в четыре этажа. От обилия узких темных окошек рябило в глазах. Стены местами были изрисованы граффити, а местами окружены мусором.

– Вот и пришли! – сказал Стас. – Минуточку внимания, друзья. Смотрим все на меня, не отвлекаемся. Уважаемая возлюбленная, оторвите носик от телефона. Спасибо. Итак. Расскажу легенду, связанную с этим местом. Вы же знаете, все экскурсии начинаются с легенд, иначе они не были бы никому интересны. Посмотрите вокруг, что вы видите? Правильно, темные окна, закрытые наглухо форточки, задернутые шторы. Тишина. Ни единого живого человека. Если вам кажется, что дома заброшены, то так и есть. Потому что здесь давно никто не живет. Дома не в аварийном состоянии. Никого не расселяли насильно. Люди просто ушли отсюда. Знаете почему?

– Говорите чуть громче, – попросил седоволосый.

– Люди боятся смерти, – продолжил Стас, скрестив татуированные ладони на груди. – Как и все животные, люди чувствуют смерть и стараются убраться от нее подальше. Мало кто живет возле кладбищ или тех мест, где погибло много людей, верно? Мы подсознательно обходим стороной какие-то кварталы или районы, не приходим на определенные улицы. Потому что чувствуем смерть и боимся ее. Так вот, друзья. Легенда гласит, что на этом клочке земли, где мы с вами находимся, умирали музыканты. О, нет-нет! Дайте мне закончить! – воскликнул он, увидев, что мужчина с аккуратной бородкой открывает рот.

Лидочка громко хмыкнула. Разве что Софья выглядела радостной, готовой впитывать каждое слово экскурсовода.

– Никто не умирал тут физически! – сказал Стас. – Я говорю про духовную смерть! Про последний ментальный вздох.

Лидочка написала:

«О, у нас тут эзотерика и экзорцизм пошли. Я такого еще не слышала на экскурсиях».

– Это место силы. Перед тем как раствориться в небытие, музыкант оказывался здесь. Испускал последний вздох, эхом разносившийся между стен, отскакивающий от окон, улетающий в серое петербургское небо.

– Зачем? – спросил мужчина с аккуратной бородкой. У него был чуть хрипловатый и грубый голос. Как у актеров из дешевых телесериалов, играющих оперов.

– Что зачем? – не понял Стас.

– Зачем нам эта история? Что за ней последует?

Стас улыбнулся и ответил:

– О, уважаемый! Вы увидите нечто удивительное. Здесь место силы. Представляете, есть фрукт. Например, яблоко. Оно растет на дереве и собирает питательные соки для того, чтобы прокормить своих детей, то есть косточки. Потом приходит некто, например Бог, и срывает яблоко. В тот самый момент оно умирает. Но не сразу. Питательные соки еще есть в нем и будут храниться какое-то время. А наш Бог несет яблоко, скажем, в соковыжималку. Что происходит дальше? Плоть яблока уничтожена, кожура выброшена, косточки размолоты. А в стакане – питательные соки. Для Бога. То же самое с талантливыми людьми. Они всего лишь яблоки. Это место – соковыжималка. А соки…

– Для Бога! – закончился Софья радостно. – Как это поэтично!

– Все в Петербурге поэтично, – заметил Стас.

Лидочка написала:

«Нам сейчас затирали какую-то претензионную чушь о Боге! Почему о Боге люди начинают думать только среди разрухи и запустения?»

– И все же, почему именно это место? – не унимался мужчина с аккуратной бородкой. – Оно имеет какое-то специальное значение? Откуда оно появилось? Почему именно здесь?

– Вы что, не готовились к экскурсии? – вспыхнула вдруг Софья. – Вам ничего не известно о потустороннем?

Стас вскинул руки над головой и вдруг громко крикнул:

– А ну-ка, тихо, друзья! Внимание! Слушайте продолжение легенды!

Все затихли. Хотя на экскурсию происходящее мало походило, Лидочка тоже отвлеклась от телефона и посмотрела на Стаса. Тот продолжил негромко.

– Так же как после выжимки сока от яблока остается кожура, так и от музыканта остается кое-что. Его эхо. А вернее, звук последнего вздоха. Он никуда не девается, застревает в нашем мире… летает то тут, то там, от одного окна к другому. Некоторые считают, что это не просто вздох, а последние слова. Кто-то слышит бормотание. Кто-то целые предложения. Была одна дамочка, которая слышала крик Цоя и пару матерных. Такое тоже бывает. Не суть. Главное-то что? Главное, что вы сейчас в том месте, где можете сами услышать эхо мертвых музыкантов. Послушать. Осознать…

– А вот вы сказали про Бога, – снова нетерпеливо перебил мужчина с аккуратной бородкой. – Вы уверены, что это именно Бог? Вдруг питательные силы музыкантов забирает что-то другое? Аномалия, например. Или некие другие силы.

Стас, коротко улыбнувшись, приложил вытянутый указательный палец к губам:

– Сейчас все узнаете. Не торопитесь.

Софья прикрыла глаза, расставила в стороны руки, ладонями вверх, и беззвучно зашевелила губами, словно читала молитву.

Седовласый мужчина как будто ничего не слышал и разглядывал темные окна.

Тот, с аккуратной бородкой, убрал руки в карманы куртки, которая, к слову, была не к месту жарким летним днем.

Герман внезапно ответил: «Не отвлекайся на меня. Получай удовольствие».

Поначалу Лидочка слышала только собственное дыхание и шум ветра. Потом что-то скрипнуло. Форточка. Зашелестела газета, подхваченная ветром. В лужу тяжело шлепнулась потрепанная влажная книга.

Снова скрип.

Распахнулось окошко на третьем этаже справа. Потом еще одно, на четвертом, под ржавым козырьком крыши. Резко хлопнула форточка. Лидочка едва успевала вертеть головой.

И вдруг, как от порыва ветра, окна распахнулись все, зазвенели стеклами. Выпорхнули из темных квартир встревоженные занавески. Посыпались листы бумаги. А еще горшок с цветком сорвался с подоконника, упал на асфальт, разбившись в дребезги.

Лидочка вздрогнула и внутри головы, не ушами даже, а сознанием услышала чей-то тяжелый вздох. Он рассыпался на сотни одинаковых вздохов и затрепетал отголосками эха в черепной коробке. Заметался.

Тяжелый вздох мертвого музыканта. Лидочка почему-то сразу поняла и приняла. Руки неосознанно взметнулись к голове, ладони прижались к вискам. Под кожей пульсировало эхо.

Вздох. Вздох. Вздох.

Стас сделал шаг в сторону, как будто выходя из невидимого круга. В его руках появился предмет, похожий на небольшую деревянную шкатулку. Он вынул из нее гитарный колковый механизм, гриф. У соседки Лидочки по общаге был парень-музыкант, который, как-то напившись, долго и обстоятельно рассказывал окружающим устройство акустической гитары. Поэтому Лидочка сразу поняла, что это.

Стас положил шкатулку у ног. Провернул верхний левый колок, глядя точно на Лидочку.

За глазами у нее что-то болезненно дернулось. Она вдруг увидела перед собой крохотную сцену, тускло освещенную единственной лампой, болтающейся на шнуре. Увидела десяток зрителей. Потертые кресла. Мужчину с гитарой, сидящего на стуле, нога на ногу. Тот наигрывал медленную мелодию. Что-то не получалось. Мужчина хмурился, тянул руку к колкам, натягивал струны одну за другой. Вместе со струнами что-то натягивалось внутри Лидочки. Неприятно и больно.

Мужчина крутанул колок с особой силой – и одна из струн лопнула с тяжелым мертвым эхом, разнесшимся в темноте и устремившимся внутрь Лидочкиного сознания. В те глубины, где затаилась душа.

Лидочка упала на колени, продолжая сжимать голову ладонями. Отзвуки эха метались внутри головы, проталкиваясь глубже и глубже.

Стас проворачивал один колок за другим, переводя взгляд на участников экскурсии. Кривая улыбка исказила его рот.

Лидочка закричала, так сильно, что заболели челюсть и горло.

Из разбитых окон вокруг сыпались стекла, сверкая на солнце, и падали, звеня, на мокрый асфальт.

Люди корчились рядом.

Софья – в экстазе, размахивая руками, как сломанными ветками.

Седовласый – в судорогах, ударяя ладонями себя по ушам.

Только мужчина с буквой «А», присев на колено, лихорадочно заталкивал что-то в уши. Лицо его сделалось пунцовым, на виске дрожала набухшая толстая вена. Он запустил руку в карман куртки, вытащил пистолет и направил на Стаса.

– Останови все это!

Этот крик Лидочка услышала даже сквозь звенящее эхо внутри себя.

Стас посмотрел на мужчину, взялся за второй слева колок и провернул.

В следующий момент Лидочку скрутило от чудовищной боли. Как стоматолог касается иглой оголенного нерва, так и эхо мертвого музыканта зацепилось за Лидочкину душу и потащило ее вверх, по пищеводу, раздирая внутренние органы. Она почувствовала, как ломается от напряжения нижняя челюсть.

Что-то метнулось мимо Лидочки в сторону мужчины с пистолетом. Громыхнул выстрел.

Лидочка упала на землю, разгоряченной щекой в приятную прохладу грязной лужи, и вроде бы потеряла сознание. Или умерла.

Антон, давно прокуривший оба легких, попросил сигаретку.

У Кирилла при себе были только самокрутки, заготовленные впрок. Одной поделился, протянул спички. Антон долго возился, прикуривая, чиркал, ругался, потом затянулся и тут же заговорил, выпуская слова вместе с белым дымом.

– В общем, это Обводный. Где-то за метро. Сигнал слабый, забивается психами из диспансера через дорогу от. В папке есть информация. Я бы не совался на твоем месте, брат. Несерьезно это – на танк с голой жопой лезть.

Они стояли у старого кирпичного здания, вплотную прилегающего к бывшим «Крестам». На всех картах здание относилось к корпусу «Крестов», но на самом деле таковым не являлось. Правда, об этом мало кто знал. Плотный поток автомобилей на набережной создавал привычный фоновый шум, какой здесь был с утра и до поздней ночи. Как-то Кирилл встрял в пробку аж в три утра.

– И что мне делать? – спросил Кирилл, разглядывая прогулочный катер, плывущий по Неве. На катере пьяная толпа пела песни и фотографировалась.

Антон затянулся сильно, так, что огонек добрался до ногтей.

– Я все понимаю, брат. Мне тебя не остановить. Но давай осторожнее, хорошо? Не прыгай с головой, подожди. Я рапорт составлю, подам куда надо, постараюсь пнуть. Может, в три-четыре дня уложимся.

– Три-четыре, – хмыкнул Кирилл. – Скажешь тоже.

Лето стояло жаркое, непривычное. Может быть, если бы не такая погода, в Питер не приехала бы давняя подруга жены из Владимира. Обычно она выбиралась в гости ближе к осени, но тут нестерпимо захотела посмотреть на летний город, стонущий от духоты, жа́ра и захлебывающийся солнечным светом. Примчалась, утащила жену на прогулку по городу, а потом обе они бесследно пропали.

Телефоны оказались отключены, домой никто не пришел, и спустя сутки Кирилл рванул к брату в конторку. Почему-то Кирилл изначально был уверен, что происшествие не из рядовых. А значит, Антон мог помочь.

Конторка возле «Крестов», где трудился старший брат, занималась поиском паранормальных разломов в Северо-Западном округе. На сленге разломы назвали «швами». Антон много не рассказывал, но как-то по пьяни прямо на салфетке за столом начертил Кириллу несколько схем: вот настоящий Петербург, а вот его Изнанка. Тут мы, реальный мир, а тут – все, что с обратной стороны, антиподное, нереальное. Миры сшиты между собой крепкими нитями. Но иногда швы расходятся, и появляются дыры. Через эти дыры проникают в наш мир разные нехорошие существа (Антон выразился более нецензурно, конечно). И вот существ надо отправлять обратно, а швы собирать заново и укреплять.

Предчувствия Кирилла не обманули. Через два дня Антон позвонил и попросил подъехать. Теперь у Кирилла под мышкой торчала папка с распечатками, Антон курил – хотя это было ему противопоказано еще лет шесть назад – и деликатно покашливал.

– Изучи внимательно. Но не лезь, – попросил Антон снова. – Мы тут сами, опытные. Я потороплю.

Кирилл не ответил. К Антону за долгую работу в органах он обращался раза три, и всегда по распоряжению вышестоящего начальства. Конторка по внутренней службе помогала с делами загадочными и необъяснимыми. Один раз Кирилл даже заходил внутрь и минут тридцать топтался в ожидании в обшарпанном предбаннике, где из мебели была только скамейка, а на стене висел плакат, то ли стилизованный под старый, советский, то ли действительно древний: на плакате девушка, одетая в короткий белый халатик и с покрытой платком головой увлеченно зашивала грубую серую ткань, лежащую на ее красивых ногах. Надпись гласила: «Товарищ, будь старателен! Делай шов по ГОСТу».

Сейчас ситуация была личная. Кирилл чувствовал несвойственное ему давление в области сердца, желание прямо сейчас сорваться на Обводный и все выяснить.

Но он сдержался, поблагодарил брата и поехал домой.

Уже вечером изучил распечатки. Из материалов выходило вот что: шов порвался среди доходных домов на Лиговском и быстро распространился по улице Боровой, в сторону железнодорожной станции. Где-то там, в дворах-колодцах, образовалась дыра, и из нее вылезло что-то пока еще не идентифицированное. В конторе эпизод зафиксировали, но из-за бюрократических проволочек заявка на заделывание шва до сих пор висела в обработке, и никто к дыре не совался. По внутренним источникам рекомендовано было установить наблюдение, чтобы ничего лишнего не просочилось наружу. Но, видать, лишнее не только просочилось, но и успешно действовало.

На паре листов шли заметки от руки, написанные Антоном. Он объяснял, что «потустороннее» из другого мира работает по стандартной схеме. Создает приманку для определенных людей, потом завлекает их к дыре и… что-то с ними делает. В зависимости от целей и задач. Иногда люди остаются в живых, но ничего не помнят. Иногда пропадают безвозвратно. А иногда их находят по частям.

Дочитав до этого места, Кирилл понял, что́ будет делать дальше. Потому что если жена сейчас лежит где-то, разделанная на части, то он должен найти ее первым. Или спасти.

Просочившиеся потусторонние силы использовали лазейку, которую Антон и его люди пока не нашли. Но когда найдут? Сколько времени будет упущено?

Кирилл отправился на Обводный. В кармане куртки устроился табельный «яковлев». Кирилл понятия не имел, зачем ему оружие в такой ситуации, но привычно успокаивался, сжимая в ладони холодную рукоять.

Прогулялся от метро до Боровой, нырнул сначала в кирпичные хрущевки, потом под арку в дома-колодцы. Бродил полночи в летнем сумраке, вглядывался в пустые черные окна, курил под тусклыми фонарями, прислушивался к вою ветра. Кирилл не знал, как вычислить потустороннее и уж тем более что он будет делать, если столкнется с ним. Боялся заглядывать в мусорные баки.

Часа в четыре утра, когда уже посветлело, вернулся домой, принял душ и дочитал заметки Антона до конца. Там-то и наткнулся на интересное: описание приманки.

Около метро «Лиговское» несколько дней подряд возникала экскурсия. Некий молодой человек собирал людей, которые получали приглашения от своих друзей и родственников. Откуда брались приглашения, кто их рассылал – неизвестно. Группа набиралась из трех-четырех человек, и экскурсовод отводил их к дыре. Возвращался он один.

План – глупый, но эмоциональный – возник сразу же. Кирилл снова рванул из квартиры, с «яковлевым» в кармане, на этот раз прямиком на Лиговский.

В первый день никого, похожего по описанию, не обнаружил.

На второй же почти сразу заприметил паренька с татуировками на шее и на руках, подошел и, старательно изображая наивного туриста, спросил, здесь ли собирают группу на экскурсию по странным местам Петербурга.

Парень вынул из уха клипсу наушника, улыбнулся и сказал:

– Вы правильно пришли. Я тот, кто вам нужен. Зовите меня Стас.

Кирилл хотел действовать сразу же – то есть прижать недоноска, ткнуть стволом под шею и вытащить из него всю необходимую информацию, но тут подошла девушка в белом сарафане, а почти сразу за ней – мужчина, похожий на бывшего зэка, но с длинными седыми волосами.

Кирилл решил, что, возможно, так даже лучше. Он сможет проследить за экскурсией от начала до конца, а уже на месте, где-то в домах-колодцах, выяснить все, что нужно. Трезвый расчет и разум отступили на второй план.

Когда двинулись по Лиговскому к мосту через Обводный, Кирилл написал Антону. Предупредил.

Антон отреагировал быстро. Не стал задавать вопросов, а снова попросил не лезть на рожон и сказал, что постарается в ближайшие сорок минут организовать ударную бригаду швей. Звучало немного нелепо, но Кирилл старшему брату доверял. Тот сначала делает дело, а уже потом по косточкам разбирает косяки, если нужно.

Свернули в желтые домики за Лиговским – и началось. Чертовщина с арками насторожила сразу. Кирилл знал, что не могли дома тянуться вширь на такое расстояние. Пространство знатно искривилось. Не было тут и заброшенных или расселенных построек, однако же, чем дальше углублялись в дебри узких дворов, тем явственнее чувствовалось вокруг запустение.

И затем… Кирилл нутром почуял, что оказался где-то на краю дыры… а то и вовсе в эпицентре потустороннего. Стас стал кривляться, рассказывать байки про Бога и соковыжималку, и это окончательно разозлило.

Еще бы пару минут, и Кирилл, наплевав на остальных, стал бы выбивать из парня сведения о пропавших жене и подруге. Но пары минут, как оказалось, в запасе не было.

Произошло нечто.

Антон предупреждал в своих заметках. Но одно дело – прочитать на листе бумаги, а другое – увидеть и услышать в реальности.

«Судя по описаниям, потустороннее идентифицируется как “Паразит17”».

Эхо мертвых музыкантов отразилось от окон, метнулось через распахнутые форточки и размножилось в осколках разбитых стекол. Оно атаковало, целясь в сознание людей, забирая себе ту эмоцию, которую они принесли с собой.

«Потустороннее не имеет плоти. Это фантазия. И у людей оно забирает не физическое, а духовное. Эмоции. Мысли».

Кирилл присел на колено и торопливо выдернул из кармана заранее заготовленные беруши. Стал заталкивать глубже, пресекая звуки.

«Проникает через уши или глаза. Тут главное вовремя определить тип заражения. Для защиты глаз – очки с сильными диоптриями. Для ушей – беруши».

Очки выпали, звякнув об асфальт. Кирилл увидел рядом с собой девушку в сарафане. Она держалась за голову и распахнула рот так, что вывихнутая нижняя челюсть болталась на уровне шеи. Кожа и мышцы в области скул порвались. Сарафан был уже не белый, а кроваво-грязный.

«В данном случае “Паразит17” собирает эмоции – страх, злость, грусть, любовь и так далее. У него есть цель – стать сильнее и могущественнее. Разными способами».

Бригада швей должна быть здесь минут через двадцать. Или через сто. Откуда ему сейчас знать?

Вихрь эха метался по двору. Ветер рвал занавески, выламывал рамы, разбивал стекла.

Кирилл чувствовал, как сквозь беруши глухо бьются потусторонние звуки. Он выдернул из кармана пистолет, наставил ствол на Стаса.

– Останови все это!

Стас повернулся. Он был весел и расслаблен. Кирилл понял: надо стрелять на поражение. Иначе никак.

Краем глаза заметил движение справа, успел отреагировать. На него бежала Софья. Из ее глаз, изо рта и ноздрей шла густая темная кровь. Кирилл выстрелил и увидел, как в шее Софьи, под подбородком, образовалась небольшая аккуратная дырочка.

Софья запнулась о корчащуюся в судорогах девушку в сарафане, а потом упала на Кирилла и подмяла его под себя. Кровь брызнула ему на лицо, затекла за шиворот. Он увидел Стаса, который неторопливо крутил колки на грифе, будто что-то настраивал. В беруши настойчиво стучались отклики эха.

– Вы не понимаете! – кричала Софья, выплевывая слова вместе с кровью. – Вы станете вечностью в этой прекрасной мелодии! Им нужна музыка! Им нужны эмоции! В Изнанке грустно, серо и тихо!

Она била Кирилла – хаотично и слепо – кулаками, не давая ему встать. Кирилл бил в ответ рукоятью пистолета, целился в висок, но Софья будто не чувствовала его ударов.

– Мелодия вечности порождает эхо в нашем разуме! Отголоски мелодии поселяются в голове навсегда!

Бригада швей! Где же она?!

Софья ударила его в нос, и Кирилла захлестнула боль. Что-то хрустнуло внутри головы. Он заорал, попытался сопротивляться что есть сил. А пальцы Софьи выдергивали его волосы, царапали лицо и вдруг метнулись к левому уху, забрались внутрь и резко выковырнули измятую берушу.

Кирилл почувствовал, как внутрь головы устремилось эхо, разорвав барабанную перепонку. Боль была страшная, на изломе. Кирилл взвыл. А Софья уже добралась до второго уха и засунула холодный влажный палец внутрь.

Потустороннее проникло в Кирилла. А потом вынуло из его души мягкие струны любви, протащило по пищеводу через рот и, в легком трепете предвкушения, преподнесло к ногам того, кто умел настраивать гриф.

Она узнала о существовании Изнанки еще три года назад, когда впервые наткнулась на паблик о потустороннем и прочитала первые истории очевидцев.

Конечно, в паблике выкладывали якобы выдуманные истории по одной и той же вселенной, как было сейчас модно, но Софья сразу поняла, что для выдумок эти истории слишком уж наполнены несущественными подробностями, деталями и скрытыми отсылками. Если прочитать каждую историю по два-три раза, то становится понятно, что люди рассказывают правду.

Швы расходились по всему свету. Люди натыкались на потустороннее в обычных подмосковных городках или в экзотических африканских поселениях, в Америке и в Польше, в центре Петербурга и на окраинах Лондона. Те, кому удалось выжить, пытались донести правду, но – как это часто бывает – им не верили, либо затыкали рты, либо…

Почти год изучая Изнанку на разных ресурсах, Софья пришла к выводу, что власти разных стран тоже о ней знают и стараются всеми способами превратить информацию в бред, выдумки или чушь. А когда не получается, избавляются от свидетелей. Ничего удивительного. Так было всегда и везде, посмотрите любой документальный фильм о пришельцах, призраках или вампирах.

Софья и сама, загоревшись историями об Изнанке, стала рассказывать о ней всем и всюду, переписываться на форумах с единоверцами, устроилась модератором сразу в трех пабликах и набрала приличный материал на своей страничке в социальной сети.

Правда, ей не давал покоя один момент. Она чувствовала себя лжецом, когда доказывала сторонним людям о существовании Изнанки. Потому что сама не была там, не видела швов и не общалась с потусторонним.

Кто-то сталкивался с Кукушкой, откладывающей яйца-фантазии прямо в человеческое сознание.

Кто-то спасся от червонного червя, заставляющего людей верить, что их голова раздуется и лопнет, как воздушный шарик.

Кто-то выжил при нападении черничного дятла, выклевывающего дыры в воспоминаниях.

Софья не могла похвастаться ничем, и это ее расстраивало. Вернее, будем честны, Софья злилась и чувствовала неполноценность при общении с очевидцами Изнанки. Она стояла на ступеньку ниже, а хотела встать вровень.

Поэтому, когда в личку написал некто по имени Герман (судя по фото – совсем еще молодой человек, с дурацким пушком под носом) и сообщил, что хочет отправить ее к одному из разошедшихся швов в Петербурге, Софья долго не думала. Кто на ее месте отказался бы?

Спустя сутки она уже выскочила из «Сапсана» и полетела по Лиговскому на крыльях радости.

Стас ей сразу понравился. А вот остальные из экскурсии – не очень. Герман предупреждал, что другие люди ничего не знают об Изнанке и потустороннем. Они были выбраны для того, чтобы заправить струнами души музыкальный инструмент.

«Кто там будет, в потусторонней дыре?» – спросила Софья накануне отъезда.

«Гитарист! – ответил Герман. – Знаете, истинная музыка рождается из эмоций, переваренных не разумом, а подсознанием. Эта музыка отпечатывается в памяти людей, и благодаря ей они живут. А вы станете нашим летописцем».

О, как ей хотелось именно этого!

Пока шли к потустороннему, Софья болтала, не могла сдерживать эмоции, а еще наблюдала за теми, кто пожертвует струны своих душ. Больше всего ее настораживал седовласый. Он походил на мента, а значит, мог вмешаться в самый неподходящий момент. На всякий случай Софья пристроилась рядом.

Уже среди желтых домиков она почувствовала ауру Изнанки. От волнения задрожали руки, перехватило дыхание. Софья представляла, как рассказывает эту историю в стотысячном паблике в ВК. Ну и пусть ее обвинят во лжи и скажут, что это глупая выдумка. Она-то будет знать. И ее друзья и знакомые по переписке – тоже!

Стас остановился и произнес речь. Софья поняла, что вот сейчас случится незабываемое! Она пытливо вглядывалась в лица остальных. Осознал ли хоть кто-нибудь, что они священные жертвы? Успели ли обрадоваться, или помолиться, или попрощаться?

Седовласый смотрел по сторонам, не слушая. Влюбленная красотка не отлипала от телефона. Мужичок с выбритой буквой «А» на виске не сводил взгляда на Стаса, будто хотел задать много вопросов, но выжидал. Напряженный он какой-то.

А потом случилось пришествие.

Софья чего-то подобного и ожидала: вихрь, эхо мертвых музыкантов, разбитые окна, шум ветра. Как прекрасно и поэтично! Мир Изнанки всегда казался ей граничащим с безумием. А где безумие – там красота!

Первым упал на колени седовласый, зажимающий уши ладонями.

Потом девушка в сарафане закричала так, что у нее порвалась кожа на скулах.

Софья не ожидала, что потустороннее коснется ее. Герман обещал, что Софья будет почетным наблюдателем. Но звуки эха разорвали ей уши, выкололи глаза и вырвали язык. Острые, острые звуки.

Короткая, но яркая боль сбила Софью с ног. Она ослепла и оглохла – но лишь на мгновение. Потому что потустороннее вытащило струны радости из ее души, а взамен дало другое зрение и другой слух.

Мир изменился. Старые заброшенные дома вытянулись на несколько этажей, похорошели. В окнах заблестел масляной свет, а из труб повалил дым. Потянуло гарью. Вместо осколков из окон посыпался пепел.

А из самой Софьи, из ее горла, из ноздрей, ушей и глаз полилась музыка.

Она увидела, что мужичок с выбритой «А» на самом деле был чертом с рогами и хвостом. Как на картинках к повестям Гоголя. Тянулся, проклятый, к пистолету. Хотел уничтожить музыку. Уничтожить Изнанку. Он целился в Музыканта.

Софья не удержалась, бросилась к нему. Дурачок! Не понимает своего счастья!

Черт выстрелил, проделав в Софье еще одну дырку для музыки. Она не почувствовала боли, но почувствовала злость.

Дома вокруг нее искрились эхом. Из окон лилась мелодия. Пепел, оседая на лицах, чертил ноты.

А Музыкант, улыбаясь, натягивал струны душ, чтобы сыграть для города новую песню. Потому что этот город не может без музыки. Люди не слышат ее, но чувствуют. Напевают про себя, выстукивают каблуками по мостовым, пальцами по кривым перилам старых парадных, через форточки и при помощи козырьков крыш. Без музыки здесь не выжить.

Софья упала на черта и заставила его отдать свою струну. А потом убила. Задушила, как животное, чтобы он больше никогда не мог стрелять в беззащитных.

Поднялась. Торжествующе заковыляла к Стасу. Почему-то сил осталось мало. Из Софьи как будто вылились все жизненные соки вместе с радостью и музыкой. Это все дырочка под шеей виновата.

Софья хотела спросить, можно ли дотронуться до струн, что свисали из колков грифа, но не успела: подкосились ноги, хрустнули колени, и она упала на холодный асфальт, лицом в пепел. Только это ведь был не пепел, а осколки.

Где-то раздались выстрелы и крики. Ветер взвыл, а эхо мертвых музыкантов в испуге заметалось по окнам.

Что-то пошло не так. Но Софья уже не заметила. Она была мертва.

Бригада швей действовала быстро и профессионально, как обычно.

Прошло минут десять, а реальность уже была заштопана. Отголоски потустороннего «X-119 (Щ)», или Эхо, как его называли в простонародье, разлетелись по дворам домов-колодцев и нашли свою смерть в водосточных трубах, открытых форточках и мусорных баках. Оставшись без подпитки, они больше не могли забираться в людей и стали безопасными.

А вот с Музыкантом («CV-11-N») пришлось немного повозиться. Он почти натянул струны человеческих душ на гитарный гриф и при появлении швей попытался дать отпор, наиграв несколько потусторонних мелодий. Два сотрудника в итоге получили легкие ранения. Музыкант, воспользовавшись моментом, скрылся в арках, выбежал к Обводному каналу, раскидав по дороге нескольких случайных прохожих, а затем перемахнул через ограждение и оказался в воде. В новостях потом писали об очередном сумасшедшем Петербурга, который под влиянием аномальной жары решил немного себя охладить. Еле спасли.

На самом деле его, конечно, не спасли, а утопили под ближайшим мостом. Этих тварей из Изнанки никогда не оставляли в живых.

Антон погоню за Музыкантом пропустил. Он остался возле тела младшего брата. Достал у Кирилла из кармана самокрутку и спички, закурил, сидя на холодной ступеньке черного входа.

Мертвый Кирилл смотрел в серое петербургское небо. По сравнению с остальными трупами, он выглядел еще более-менее, и хотелось верить, что не сильно страдал перед смертью. А ведь говорил ему не соваться. Почти наверняка в этом крохотном дворике среди мусора, под крыльцом, в подвалах, в пустых квартирах найдутся тела других пропавших без вести. Вскрытие опытными патологоанатомами из конторки покажет, что умерли они из-за множественных рваных ран внутренних органов, вызванных протаскиванием эмоциональных струн из душ. Вот так официально и сюрреалистично.

Антон знал, что никогда не привыкнет к подобному.

Надо было подниматься, но он хотел докурить последнюю самокрутку брата.

Тела мертвых женщин выглядели страшно. Как будто им сломали все косточки, выпотрошили и вывернули наизнанку. Непонятно было, какого они возраста. Рука одной из них крепко сжимала телефон. И кровь. Много крови повсюду.

Антон неторопливо затянулся, как обычно, чтобы огонек дотронулся до кончиков ногтей.

Интересно. Он готов был поклясться, что видел в руках у Музыканта гриф с четырьмя колками.

Но трупов и струн было только три.

А ведь пацан с самого начала ему не понравился…

Когда началась вся эта непонятная заварушка с гитарным грифом, звоном стекол и странными звуками, похожими на эхо, Калинкин решил, что всё – здесь-то он и останется навсегда. В вонючем, зассанном, грязном дворе Петербурга. Примерно в таком дворе он и начинал свою жизнь, когда мама выводила его из коммуналки под серое питерское небо.

Мама говорила: «У тебя десять минут, Глеб. Подыши воздухом, погуляй, и идем домой».

У нее не было времени водить сына на детские площадки или куда-то еще. Только когда появилась бабушка, Глеб впервые обнаружил, что за пределами домов-колодцев есть огромные проспекты, площади, высокие соборы и широкие мосты, а окна квартир не всегда выходят на другие окна. Но это случилось через десять лет после его рождения. К тому времени он, кажется, насквозь пропитался запахом коммуналок, черных лестничных пролетов, сигаретного дыма. Умереть здесь… ирония. Дочь, пожалуй, даже не поймет, какой нелепый подарок устроила отцу.

Он почувствовал боль в левом ухе и крепко зажал его ладонью. Правое не слышало ничего еще со времен, когда отчим угодил по нему тяжелой армейской бляхой.

Ветер разъяренно набросился. Дома склонились над Калинкиным, распахивая черные пасти окон. Он видел за каждым окном ненавистную коммуналку… а еще увидел, как мужик с буквой «А» на виске заталкивает себе беруши, и понял, как можно спастись.

Калинкин вырвал из левого уха слуховой аппарат, зажал уши ладонями. Теперь он был стопроцентно глух. Звуки рассыпались вокруг него, не проникая в разум. Кто бы мог подумать, что травма из детства спасет ему жизнь.

Мир превратился в карикатуру, в немое кино. Калинкин много лет привыкал к этой своей глухоте, но в конце концов понял, что и в ней чувствует себя комфортно.

Не убирая рук от ушей, он отполз на коленках в сторону овальной арки.

На его глазах из девушки в сарафане вылезла окровавленная тонкая струна и подлетела к пацану, который старательно вставил ее в колок и стал натягивать.

На его глазах у женщины с золотой цепочкой на шее пошла кровь из ноздрей и рта.

На его глазах задушили мужичка с выбритой «А» на виске.

И потом же на его глазах какие-то люди в медицинских масках, черных перчатках и в оранжевых жилетках строителей стали выпрыгивать из всех щелей, как блохи.

Тут Калинкин и побежал прочь. Он углубился в арку – ожидал, что выскочит в еще один похожий двор, но оказался вдруг у Обводного, ближе к Выборгскому вокзалу.

От яркого солнечного света, не похожего на затхлое освещение внутри дворов, Калинкин едва не ослеп, остановился, зажмурившись. Под веками бегали черные пятнышки. Он не услышал и не увидел татуированного пацана, выскочившего из арки следом за ним. Пацан врезался в Калинкина, уронил того на землю, а вместе с ним еще двоих случайных прохожих, вскочил, бросился к ограде и прыгнул, не задерживаясь, в воду. За ним попрыгали люди в оранжевых комбинезонах строителей.

В глухой тишине все происходящее напоминало сцену из старого черно-белого кино с Чарли Чаплиным.

Калинкин встал на корточки, собирая мысли в кучу. Надо было убираться отсюда. Сердце колотилось бешено, и Калинкин чувствовал, что еще чуть-чуть – и он запросто свалится с инфарктом. Не тридцать годиков все же. Но тем не менее он нашел в себе силы, поднялся и заторопился через мост, в сторону метро Пушкинской.

Шел минут двадцать, потом все же сел на ступеньках какой-то кафешки отдохнуть.

Проверил телефон. Дочь спрашивала, как ему экскурсия по музею дореволюционного оружия. Просила фотографии.

Оружия, значит…

Он не знал, что за чертовщина произошла во дворе старых доходных домов, и от этого злился. Отдохнув, заковылял дальше. Сделал большой крюк по городу и через полтора часа оказался на Невском проспекте у отеля «Москва».

Там же купил дешевый слуховой аппарат. Мир снова наполнился звуками, и эти звуки были привычными, человеческими. Никакого эха мертвых музыкантов.

Еще через несколько часов Калинкин отправился в аэропорт. Все это время переписывался с дочкой, пытаясь выяснить, где она покупала билеты на экскурсию. Дочка была искренне уверена, что Калинкин сходил в музей оружия. Откуда взялся странный конверт в его кармане, она не знала. А он не мог взять в толк, как же умудрился вляпаться в подобное. Может, это отчим виноват? Решил отомстить за то, что Калинкин упек его за решетку на пятнадцать лет? Кажется, он выполз из тюрьмы год назад. Такие, как отчим, не умирают…

Сердце все еще колотилось. Мысли крутились тяжелые.

Уже в салоне самолета Глеб почувствовал невероятную усталость и попытался задремать.

Кое-что не давало ему покоя.

Гриф с тремя окровавленными струнами. Когда татуированный пацан врезался в Калинкина, гриф отлетел на обочину, в траву. Калинкин взял его, поднимаясь, и сунул под пальто. Зачем? Кто бы знал… Нес с собой, чувствуя странную вибрацию в такт собственным шагам. Потом завернул в пакет и несколько слоев тряпки. Хотел выбросить, но сдержался. Запихнул в сумку. Наверное, хотелось выяснить подробности, что же это такое.

Ни в рамках метро, ни на осмотрах в аэропорту про гриф никто не спросил. Сумка успешно отправилась в багаж.

Что это за вещь?

Потустороннее – вот ответ.

Татуированный пацан хотел сыграть что-то. Для чего? Какая у него была цель? И что будет, если приладить четвертую струну?

В душе будто что-то болезненно натянулось. Как там сказал пацан?

«Вы злитесь».

Точно. Именно этой струны и не доставало. Злости.

Нестерпимо хотелось добраться до дома и проверить. Калинкин не знал зачем. Иногда желания не требуют объяснений. Они просто есть.

Заслышав крики, Федор поднялся из-за стола, потянулся, разминая спину. Подошел к окну. По асфальту шагали двое конвойных, между ним брел человек в сером. «Из наших, – нервно, с досадой подумал Федор. – А все туда же».

Он отодвинул шпингалет, приоткрыл форточку. В комнату ворвался стылый зимний ветер, а с ним – многоголосый рев. Граждане высовывались из окон, трясли транспарантами, свистели и выли. Дети размахивали флажками.

– Осинён! Осинён, с-скотина!

«Так еще и осинён!» – ахнул Федор, схватил прислоненный к стене флаг и распахнул окно. Принялся махать, реветь так, что ледяным огнем продирало легкие:

– Осинён! Осинён, скотина!

Крик волной катился вслед конвою, рикошетя от заборов и стен. Когда солдаты и осиненный свернули за угол, голоса и флаги с минуту колыхались над улицей, а затем, словно улитки, втянулись в жилые ячейки. Федор тоже убрал свой флаг, закрыл окно. Понял, что продрог, и бросил в камин два брикета – поменьше, полегче. Оглядел, оценивая, стопку топлива: до конца месяца с лихвой. Можно даже слегка шикануть, за «Крылья грусти» и топлива, и перловки, и специй подвезли полторы нормы.

Завернувшись в халат, Федор вернулся к печатной машинке. Привычно заломило поясницу; он потер друг о друга ладони, подул на пальцы, занес их над клавишами. Что у нас там?.. «Готовы к выстрелам в свою судьбу». Звучит хорошо, звучит народно! Но что, если добавить туда вот эту сцену – с конвоем, с рукоплесканиями и флажками из окон, с ревом и гулом? Прекрасно. Очень хорошо выйдет… Очень правильно.

Он принялся печатать, забыв про поясницу, про смог, не обращая внимания на «Марш Терновника», доносившийся от соседей.

На секунду представил себя там – внизу, на улице, между закованных в шинели конвойных. По спине пробежали мурашки; Федор сглотнул, защелкал с удвоенной скоростью, не заботясь ни об ошибках, ни о ежечасных упражнениях для остроты зрения. Этот крик над улицей, знамена, скрывавшие лица; и окна, и флаги, и это море серого полотна, как зеркало не то асфальта, не то неба. И ледяной крик в горле, и лютое осуждение, и мурашки, и чужие руки, сжавшие локти…

«Его вели между домов, между высоких стен, от которых эхом отражались крики. Он шел, опустив голову, и, казалось, высматривал в трещинах асфальта оправдание для себя или причины, побудившие, помутившие его на столь безумное и столь страшное. Под локтевым сгибом, откликаясь на впившиеся пальцы, пульсировала кровь – яростными толчками. Левой лопаткой он очень ясно ощущал приставленный штык. Горели щеки, хотелось пить. Он втягивал воздух – тот проходил через легкие, резко пах газами и землей. Все внутри обострилось: все его восприятие, мысли и нервы. И так податливо, так легко и ловко двигалось тело, так отчетливо напоминало, что оно живое, в преддверии позорного, скорого конца…»

Федор тряхнул рукой, на миг испугавшись, на миг всерьез почувствовав себя там. Перечитал напечатанное. Вскочил, качая головой, бормоча. Неплохо, неплохо… Председатель будет доволен… Обязательно…

Он сунул листы с текстом в приемный лоток. Пока те шуршали под сканером, размолол желуди, залил кипятком, всыпал специй и принялся ходить по комнате, потягивая кофе, наблюдая, как заполняется капсула. Сердито одернул себя: ну кто говорит «комната», что за анахронизм? Ячейка! Сота.

Брикеты горели плохо, пламя чадило, желудевый кофе остыл быстрей, чем обычно.

Звякнула, сигналя о наполнении, капсула.

– Январь, – сказал себе Федор, сделал последний глоток и поднял глаза.

Кофе пошел носом. По спине словно гвоздем провели. Капсула мигнула синим.

Чашка задребезжала, разбилась о пыльный пол где-то в другом мире. Федор яростно тер щеки, смотрел на капсулу, не моргая. Та, почти белая, медленно наливалась серым. Показалось. Показалось, черт возьми.

Никаких больше конвойных в текстах. Никаких впечатлений!

Чувствуя слабость в ногах, Федор опустился на кровать. Халат развязался, холод лез под рубаху. Капсула светилась слабым, но ровным серым сиянием. Федор снял ее трясущимися пальцами, запустил в капсулоприемник и, забыв погладить на счастье, нажал кнопку. Фильтр затрещал привычно и весело. Секунда, свист… Тишина.

Звякнул будильник «Каша». Федор сварил перловку, сунул первую ложку в рот, медленно успокаиваясь. Крупа показалась безвкусной; он добавил специй. Лучше не стало, и Федор всыпал еще. Да что за подвоз нынче – что топливо, что крупа! Он тряс солонку над тарелкой до тех пор, пока перловка не заблестела, покрывшись слоем серебряного песка.

– Так-то лучше.

Федор прикончил кашу, а потом, несмотря на кофе, едва добрался до кровати, уснул и проспал до утра.

День он начал со сдобренного специями кофе и текста «Лучше б автор совсем не трогал». Капсула наполнилась приятно-серым с серебристой искрой, Федор вложил ее в приемник, провел по стеклу пальцем и нажал кнопку. Капсула улетела. Зазвенел будильник «Клуб».

Клуб артели располагался недалеко от дома: три остановки паровика, три минуты пешком, три лестничных пролета.

Ветер снаружи бушевал хуже вчерашнего; в салоне паровика было тесно. На раскисшей тропинке от остановки к клубу Федора облаяла пронумерованная конвойная псина. Замерзший и раздраженный, он нырнул в высокую арку, толкнул дверь… Стоило войти в соту и ощутить пыльный запах нагретых фильтров и чернил, как Федор понял, что успокаивается. Его принялось окутывать умиротворение – будто завитки чернил, если капнуть их в воду. Федор представил, как выпьет кофе, согреется. Огляделся. Вон она, на ладони: круглая сота со стульями в чехлах, с абажуром под серым шелком, с мешком желудей и рядком жаропрочных стаканов на стойке. Знакомая и привычная, почти как дом. Лучше, чем дом.

– Федя! – весело поздоровался председатель. – Удачно, что ты пораньше. Поможешь подготовиться? Столы сдвинуть, кипяточек поставить…

– Да не вопрос. А что такое? К чему готовимся?

Председатель подмигнул, рукавом смахнул крошки со стойки:

– К нам сегодня гранд-дама. Генеральская жена.

– С чего такое почтение?

– С дружеским визитом, – ответил председатель. Федору показалось, что улыбка его – несколько напряженная. Весь он, всегда румяный и кругленький, скукожился; даже жемчужина в брошке потускнела. – Давай, раскочегарь бойлер, и в камин кидай что найдешь.

– Нам еще до конца месяца растянуть…

– Ничего, растянем.

Федор покрутил клапаны подведенных к бойлеру труб, покопался в брикетах, выбрал пять покрупней. Все они были разного размера, но похожей формы: кубы и прямоугольные параллелепипеды; кубы, впрочем, реже. Иногда Федор задумывался, почему все брикеты не делают одинаковыми – наверняка и перевозить было бы проще. Думал даже напечатать об этом текст. Скажем, «Октябрь перловых городов» – про сезон, когда начинают топить после лета, и первую порцию топлива авторам развозят по летним заслугам: сколько напечатал за теплый сезон, столько получишь на холодный.

Федор аккуратно сложил в камин все пять брикетов. Последний размером напомнил солидную бумажную стопку первого в его жизни длиннотекста: про мир, где каждая капсула выходит идеально-серой, почти жемчужной. Федор отряхнул руки и протянул к расшалившемуся огню.

За двадцать секунд до будильника «Начало встречи» явился последний артельщик из их района. А ровно в полдень дверь отворилась, и порог перешагнула девушка в серой меховой шубе и серебристых туфлях.

Гостья сняла шляпу, ступила в луч лампы и оказалась немолодой уже женщиной, седой, хоть и без морщин («Ранг-то у ней “Серебро”, наверно, – подумал Федор, впрочем, без всякого раздражения. – Не ниже…»).

– Здравствуйте, Эстель Квантильяновна! Как добрались? Не замерзли?

– Не замерзла, спасибо, – улыбнулась генеральская жена с нездешним именем Эстель, с ожерельем из крупных жемчужин и с кружевной шалью поверх серого платья.

«Маренго. Шифер, – тут же по привычке мысленно описал Федор. – Голубовато-серый…» И вздрогнул, озираясь. Всплыла в памяти вчерашняя мигнувшая капсула, стало зябко; он отошёл подальше от генеральской жены, обнимая себя за плечи. Снова что-то ледяное продрало до мурашек – будто внутренностями по терке, да что ж это такое…

– Ты чего? – шепнул Виктор. – Белый, будто покойник.

– Холодно, – пробормотал Федор.

Виктор сунул ему стакан с кипятком. В эту же минуту председатель преподнес гостье оловянную чашечку с натуральным кофе.

– Уютно у вас, – улыбнулась Эстель Квантильяновна и села в кресло. Артельщики обступили ее, кто-то протянул сигаретку, поправил подушку. – Расскажите, чем живете? Какие у вас радости, какие печали?

– Потихоньку живем, Эстель Квантильяновна, – ответил председатель. Водя рукой по соте, принялся рассказывать: – Вот тут сидим, обсуждаем тексты. Там вон машинки у нас очень удобные – кто хочет, может прямо отсюда работать, капсулоприемники у нас с новейшими фильтрами. У многих и дома-то таких фильтров нет, какие у нас стоят…

Гостья кивала, улыбаясь одними губами. Взгляд у нее был грустный и теплый. Федор сам не заметил, как поставил куда-то стакан, подвинулся ближе. Будто теплей было от гранд-дамы, светлее.

– А там, значит, ведомость, кто сколько текстов напечатал сверх нормы, – продолжал председатель. – Показатель хороший: в среднем по три в месяц на человека.

– По три? – подняла брови Эстель Квантильяновна. – Вот это да! А жемчужные были за последний год?

– Целых два! – Председатель выпятил грудь, будто сам написал оба жемчужных текста. – У Мавродия Константиныча «Правила игры в землян» в «Известных новостях» публиковали. А у Федора Александрыча «Крылья грусти» Алюминиевую статуэтку взяли – во как! Федя, иди, иди сюда!

Чьи-то руки вытолкнули Федора в круг света, к самому креслу. Эстель Квантильяновна взглянула ему в лицо. «Руки какие белые… пальчики… платочек…» – подумал Федор с незнакомой, тоскливой нежностью. И тут же прошибло по́том, и опять мелькнула перед глазами вчерашняя капсула.

– Какие вы молодцы, – тепло похвалила Эстель Квантильяновна. Пожала руку Мавродию, сжала красные, натруженные пальцы Федора. Уважительно посмотрела на мозоли: – Много печатаете?

Он кивнул. Выпалил, будто кто за язык дернул:

– Даже буквы кое-какие на литерах стерлись.

– Это легко поправить, – улыбнулась Эстель Квантильяновна. Глотнула кофе. – Для передовых наших авторов разве жалко? Мне муж говорил, уже кончают налаживать новую линию на заводе. Будут выпускать сверхпрочные печатные машинки, такие, что даже литеры с подогревом. Вот пусть вам выдадут опытный образец, Федор Александрович. Николай Иннокентьевич, распорядитесь?

– Так, так, – суетливо закивал председатель. – А на каком это заводе, позвольте уточнить?

– Концерн «Агат-Антрацит».

– Не слыхал… Тот, что у старого Хранилища, что ли?

Эстель Квантильяновна побледнела ни с того ни с сего. Качнула головой:

– Нет-нет. В том районе ничего не строят, там собак бродячих полно.

А Федор подумал: уж не то ли Хранилище, где заготавливали раньше брикеты, а потом раз – и перестали? Да и что там хранили прежде – кто его знает; радиацию какую-то, говорят. Цирконий. Еще говорят, что авторы, из самых старых, те, что в Первой артели работали, как раз в Хранилище сидели – без тепла, без света, капсулоприемники и те были без фильтров…

– …Испарения, захоронения отходов от прежних производств, – говорила меж тем гостья. – Подумывают вовсе местность законсервировать.

– И правильно, – горячо одобрил председатель. – А насчет машинки – устроим!

– А еще какие у вас проблемы, какие вопросы, господа авторы? – спросила Эстель Квантильяновна, обласкав взором столпившихся артельщиков. – Я за тем и пришла, чтобы узнать, чем можем помочь вам. Может, условия труда улучшить? Оборудование? Паек?

Артельщики молчали. Сколько им раз говорили – и на пленумах, и на летучках, и на скромных междусобойчиках: на вас весь город, вся энергия; все производство на вашем сером веществе! Цеха, заводы, тепло в домах, кофемолки, перловарки, обувные станки, ткацкие фабрики – всё на вас!

Сколько раз им так говорили – казалось бы, гордиться, гоголем ходить («Это кто такой, гоголь?» – «Не кто, а что. Гусь такой сероперый, на хуторах у холмов водится»). Но с каждым разом только скромней хотелось сделаться, только упорней трудиться. Вот и выходило, что в среднем в месяц три текста сверх нормы на каждого!

– Не стесняйтесь, – подбодрила Эстель Квантильяновна. Подвинулась на самый краешек кресла, принялась растирать руки.

– Подтопите-ка, ребятки, – велел председатель. А гостье сказал: – Вы уж не обижайтесь, скромные они. Выдумать – чего только не выдумают, а голос поднять, внимание на себя обратить – ни-ни, стесняются. Такая наша братия… А проблем у нас, Эстель Квантильяновна, и нет, можно сказать. Так, мелочи, издержки производства – куда без них, у кого их нет. Вот разве что…

– Что? – внимательно спросила гостья. – Рассказывайте, Николай Иннокентьевич, не стесняйтесь.

– Архетипы, – неохотно выдавил председатель, и артельщики помрачнели, запереглядывались. Кое-кто посмотрел на него с укором: ну зачем так, зачем сор-то из избы?

– А что – архетипы? – заинтересовалась гостья.

– Дело в том, что в ли… в текстах существует всего тридцать шесть архетипов. Тридцать шесть конструкций, знаете, как бы верхнеуровневых. А все остальное уже на них крутится. И нового ничего не напечатаешь, не выдумаешь. Ну, героя назовешь иначе, ну, заголовок тексту другой дашь. А глобально-то, изнутри-то – все то же. И оттого, что каждый день столько текстов печатается – не только ведь мы печатаем, сколько по городу авторских артелей! – слабеет, слабеет серое вещество. Вот раньше – два в квартал было жемчужных текста! А теперь и двум в год рады-радешеньки.

Эстель Квантильяновна слушала, не перебивая. Все крепче сжимала перчатки – из чего, интересно? Не шерсть, не шелк. Красивая какая материя: ворсистая, с отливом…

– И что же? – наконец спросила гостья. – Как думаете с этим справиться?

– Да вот, изучаю помаленьку, – вздохнул председатель. Потеребил брошку. – Классифицирую… Думаю. Из других артелей председатели помогают.

…После ухода Эстели никакого заседания уже не вышло. Не клеилось обсуждение, особенно дрянным казался желудевый кофе, не хлопали ящики с бумагой, не стучали машинки. Покурили да разошлись, вздыхая.

Федор замешкался, складывая брикетики у камина: любил, когда все стояло ровно, все на виду. Закончив, обернулся. Увидел, как председатель курит в форточку. Смотрит в переулок, в который свернул нарядный локомобиль, увезший жемчужную Эстель из их серых будней.

– Не в гости она заходила, – произнес председатель упавшим голосом. – Проверяла.

– Кого проверяла? – спросил Федор.

– Нас. Меня, – отозвался Иннокентий без всякой интонации. Потеребил мочку уха и уставился вдаль.

– Если проверяла – зачем же ты ей про архетипы выложил?

– Да знала она и так. Они ведь мне и ли… материалы передали, чтоб сообразил, значит, что делать. Чтоб придумал что-то.

– Что за материалы? Скажи. Может, вдвоем придумаем.

Председатель погасил сигарету о подоконник.

– Да что теперь… Поздно уже. Да и тебя зачем в это впутывать? Ты печатай, печатай. Вторую статуэтку возьмешь – переселят куда повыше. – Председатель вздохнул, перевел взгляд с неба на потолок. – Иди, Федя, домой. Иди.

Федор пошел. Пошел, постукивая подошвами по асфальту, пиная носками смерзшиеся комки. Вдыхал холодный запах – терпкий, сигаретно-бесснежный. В первый раз, кажется, не торопился к паровику, в первый раз с тоской подумал о доме. О соте. О – ячейке. О «чей – я?».

Сам себе удивлялся – вяло, негромко.

Вернувшись, не захотел ни перловки, ни специй. Забыться бы, да сон не шел. Выйти бы, да холодно на улице. Согреться бы, да внутри холодно, холодно и колко внутри.

Сел за машинку. Заправил лист, передвинул каретку. Пальцы сами побежали привычно, ловко. Пощелкивали литеры, звенела в конце строчек каретка – легко печаталось, светло. Глянул на бумагу – ишь ты, накатал сколько! Вчитался – и пальцы онемели. Будто кол в позвоночник вогнали.

«Серый шелк. Горький кофе. Ласковые глаза. Кружевная шаль».

Федор перевел остекленевший взгляд на название.

«Озябшие душистые руки».

Сидел с секунду, раздавленный не страхом – ужасом. Затем схватил лист, искрошил в мелкие клочья, клочья бросил в камин, все брикеты, что попались под руку, сунул сверху, яростно зашуровал кочергой, разбрызгивая искры, шипя, дуя на пальцы. Снова бросился к машинке, закатал рукава, принялся строчить, строжайшим образом следя за каждой буквой.

«Он шел по асфальту, выглядывая в трещинах не то оправдание себе, не то причину, затуманившую голову, лишившую покоя, будто дымкой окутавшую… И вставало, вставало в памяти: как летели по небу облака, как просвечивали легкой голубизной по каемке. И голуби, полоща крыльями, поднимались, кружили… Ладони потеплели, будто сам взял в руки голубя: сизое тельце вибрировало, внутри, под крыльями, под перьями, перекатывались волны клекота. Он вскинул руки и отпустил птицу в небо, и сам задрал голову, глядя в летящие облака…»

Никакого больше не было шелка, взгляда, кофе, никакого атласного, нежного, кружевного – ни словечка! А все равно просвечивало, проскальзывало так, что и вчитываться не надо…

А капсула, капсула позвякивала уже, напоминая: скоро сдавать норму. Скоро вставлять в капсулоприемник.

Федор, потея, выхватил второй лист, разорвал снова. Опять в камин, опять кочерга, искры… Обожженными пальцами отщелкал третье начало, запрещая себе думать что об Эстели, что о вчерашнем конвойном, что о запахе настоящего, вареного кофе – горьком, крепком, с ног сбивающем… Что об этих голубях – пришло же некстати, откуда только воспоминание? С детства, что ли, когда еще бывал в деревне? Небо там – бесконечное, а трава какая!.. Сочная, шершавая, изумру…

А ну хватит! Вон! Вон!

Федор ударил по столу, прикусил щеку изо всех сил. Руки замелькали над клавишами.

«Нитка дней» едва-едва дотянула до трех листов. Федор сунул их в лоток, запустил загрузку в капсулу. Пальцы дрожали. Если сейчас мигнет… если только мигнет… Ох, не думать!..

Капсула заполнилась серенькой жижей и весело звякнула. Цвет был – что сумерки над Мусорным ручьем, слабый-слабый. Но все-таки серый. Федор снял капсулу, поднес к приемнику – а та возьми да и посиней прямо в ладони. Федор моргнул, рука дернулась, капсула полетела на пол – разбилась. Голубые брызги поскакали по доскам: сколько-то в кювету с луком попало, сколько-то на запасные брикеты, сложенные у стола. Федор глядел на это, замерев, будто небо упало, не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Верещал капсулоприемник: норма! Норма не выполнена! Паровик на остановке у дома засвистел так, что уши заложило. И опять кого-то повели по улице, и заорали из окон:

– Осинён! Осинён!

А Федор, глядя на брызги на полу, понял, почему так кричат, понял и осел в голубоватую лужу. Осинён, значит. Что ж делать-то. Что ж делать-то теперь?

В дверь постучали. Федор одурел от ужаса: если только увидят у него такое… если только увидят… Не сразу сообразил, что стучат к соседям.

Как только стихли голоса – будто опомнился: встал на четвереньки, рукавами, коленями судорожно растер лужу. Смахнул капли с брикетов, посмотрел на лук – впиталось уже; ну и шут с ним, главное, не видно. Рубаху скинул, затолкал в жестяной таз. Туда же швырнул мыло. Опустил руки – показалось, будто в кислоту сунул. Чувствуя, как пот змейками, ужами горячими бежит по спине, принялся яростно стирать подол, рукава. Следом закинул брюки, стоял, согнувшись над тазом, в одних кальсонах, под верещание приемника, а в голове металось: выстирать. Высушить. Рапортовать, что капсулу разбил, что болен. Специй выпить и спать, спать… Наутро встать и двойную норму выдать. Клуб пропустить. Тройную норму!

Выстирал. Развесил у камина. Рапортовал про капсулу, про простуду. Приемник замолчал наконец, капсулу обещали завтра привезти новую. Федор забился под одеяло голым, дрожа. Уснул под крики с улицы, в белой луже фонарного света. А когда проснулся наутро, первое, что увидел, – сиреневые шары на окне. Некрупные; газету сложить в комок – как раз такие получатся. Пушистые, с мелкими цветками по шапке, и шел от них острый и сладкий запах.

Федор выбрался из-под одеяла. Подошел к окну. А кювета-то гд…

Ахнул.

«Шут с ним», как же! Вот что выросло вместо лука из-за этой синей жижи поганой!

Суетливо оглядел пол, ощупал непросохшую рубаху, брюки. Нет, с этими все в порядке. Что еще? Руки? Нет, на руки не попало… Огляделся, успокаивая сердце. И опять ахнул, только бесшумно уже, безнадежно. У стола, вместо топливных брикетов, стопкой лежали размокшие плоские коробки с ровными дырочками, будто ожогами от кислоты. Федор нагнулся, салфеткой взял верхнюю коробку. Та разошлась по шву прямо в руках. А из нее, как цветок из бутона, выглянуло…

Федор и не знал, как назвать это. Та же коробочка, но поменьше. И неровная какая-то, негладкая. Со всех боков зеленая, с одного, узкого, – желтоватая. Так же салфеткой Федор подхватил эту маленькую коробочку. А она возьми и раскройся – будто птица крылья распахнула. А внутри, внутри!.. «Длиннотекст», – безошибочно определил он.

Разум еще молил: «Выбрось! Выбрось сейчас же!». А глаза уже вовсю бегали по строкам (и позвякивала в голове автоматически каретка):

«– Руку круглее, Алекс. Как будто держишь яблоко. Вот так…

Учиться надо долго и вдумчиво – она всегда говорила это детям. Только с годами, только через слезы и отвращение, через стертые пальцы и часы за инструментом появляются мысль и любовь – разве что ученик не гений. Сашка был не гений. Но он был фантастически упертый, амбициозный звездолов, и Клара Игоревна часто вздыхала в учительской:

– Был бы помладше, взяла б на Чайковского».

Федор глотал строки жадно, расширившимися глазами скользил вперед, вперед, скорее, будто отбирали, будто тепло внутри разливалось от этих слов… Чайковский какой-то… Яблоко. Что это – яблоко?.. А гений, а любовь – это как?

Он опомнился, когда застучали в дверь. На этот раз – к нему.

«Капсулу привезли», – пронеслось в голове. Федор рывком затолкал то, во что превратились брикеты, под кровать, накинул халат, бросился к дверям.

«Лук!»

Лук, шары эти сиреневые, туда же спрятал, под кровать, завесил одеялом. Распахнул окно настежь – тут же стылые серные запахи ворвались, вытесняя острый и сладкий.

Открыл дверь.

…В тот день он пропустил клуб, но не сделал не то что тройной – даже дневной нормы. Расковырял брикеты, задернул шторы, заперся; скрестив ноги, уселся, навалившись на дверь, с «коробочными длиннотекстами» – одним, другим, третьим…

Когда запищал капсулоприемник, Федор снова рапортовал, что болен, что принимает специи, идет на поправку, но сегодня нормы выдать еще не может. Когда застучали по лестнице шаги возвращавшихся с льнозавода соседей, Федор заткнул пальцами уши, шевеля губами:

«– Антон! – Я вцепилась ему в плечи, прижалась к груди, чувствуя, как наконец подступают слезы. – Как я буду без тебя?

Он помолчал. Осторожно обнял и, покачивая, как маленькую, ласково прошептал:

– Не волнуйся. Я всегда с тобой. Я всегда в твоей голове, Бемби…»

Федор плакал на этом рассказе про Бемби. Плакал, когда читал про письма, которые не доходили до адресатов из-за каких-то чудовищных расстояний в каких-то совершенно непонятных районах города… Или даже не города? Он впервые задумался, существует ли что-то там – за хуторами, за линией застав по холмам.

На корешке одной из «коробочек» оказалась карта, но ни остановок паровика, ни артельных клубов там не было. А было что-то огромное, не вмещавшееся в сознание, совершенно невероятное. Федор читал, нутром чувствуя, что делает что-то не так; чувствуя, что все быстрей, быстрей катится куда-то вниз и в темень; и чувствуя вместе с тем, что на него смотрят ласковые грустные глаза Эстель Квантильяновны и ее душистые озябшие пальцы гладят его по руке.

Сказаться больным на третий день Федор уже не мог. Поднявшись, тщательно спрятал и лук, и коробочные длиннотексты. Закатал рукава халата, размешал в кофе полбанки специй и сел за машинку. Закрыл глаза. Воскресил в памяти Виктора, председателя, товарищей по артели. Пробежался мысленно по самым удачным строчкам своих «Крыльев грусти».

Залпом выпил тепловатый кофе. Занес руки над клавишами и принялся набирать текст.

Синяя.

Синяя.

Синяя.

Снова синяя.

Предательски синяя, пронзительно синяя капсула сияла, звенела, просясь в ладонь, – предпоследняя из оставшегося недельного запаса. Если он разобьет и ее – а он разобьет ее, потому что фильтр капсулоприемника не пропустит такую капсулу, и тотчас, тотчас застучат по лестнице сапоги, и Федора поведут по улице с криками «Осинён! Осинён, с-скотина!» – так вот, если он разобьет ее, у него останется только одна капсула, только завтрашняя норма – это не считая того, что позавчера и вчера он не выдал ничего, и сегодня не выдаст тоже…

А если он не выдаст сегодня – к нему точно придут.

Значит, он должен сделать серую капсулу сегодня во что бы то ни стало. А завтра правдами и неправдами выклянчить у председателя еще хотя бы одну. Правдами. Неправдами. Пусть даже напомнив о том случае, о котором поклялся себе забыть: о том, как мелькала председательская капсула преступной, лазурной голубизной…

Федор зарычал, швырнул синюю капсулу в камин – пламя полыхнуло, все вокруг озарилось лиловым, голубым, нежно-сиреневым, – и рухнул за машинку, вытащил из ящика старые-старые наброски тех времен, когда еще только приняли его в авторскую артель и он недельные нормы выдавал за день. «Не рвись, – усмехнулся над ухом кто-то. – Береги идеи». «Зачем?» – спросил он тогда. «На синий день», – ответили ему и захохотали. Федор помнил ответ, помнил хохот, а смысла не понимал.

Но теперь – понял. И с помощью старых черновиков добыл слабую-слабую серенькую жижу – ни то ни се, ни рыба ни мясо, что такое мясо, откуда я знаю про мясо, это опять из коробочек, нельзя о них сейчас думать, а то ничего не получится, нельзя, нельзя!

…Он долго, минуту, две держал капсулу на ладони. Колыхалась сероватая жижа, перекатывались пузырьки воздуха. Но ни тени синей не было, ни блесточки. Руки подрагивали, когда Федор вставлял капсулу в приемник. Занес палец, чтобы погладить стеклянный бок… Суеверно тронул и нажал кнопку, а потом без сил рухнул на кровать в нетопленой комнате, пропахшей острым, сладким, медовым – это слово он тоже узнал из коробочки, такое мягкое, золотое на вкус…

Всю ночь Федор видел золотые цветы до неба, алое солнце, белые облака, сизых птиц, рубиновую землянику в траве. Он не знал, что это, и виделось ему, что земляника – красные бусины, рассыпанные в изумрудных травах, росших на бескрайних лугах.

Он проснулся в поту, голодным, сжимающим в горсти невидимую землянику, и вспомнил вдруг, что в воскресенье клуб не работает, а капсул у него больше нет.

Звякнул будильник.

После того как скользкая, пересыпанная специями перловка исчезла в мусоропроводе, Федор попытался задавить тошноту чашкой кофе. Затея эта была такой же безнадежной, как и поход по улицам в надежде найти случайно пустую, целую капсулу.

Можно было отправиться к клубу Пятой артели, порыться в снегу в канаве. «Пятым» недавно поставили самые новые фильтры; по слухам, они блокировали каждый шестой текст, а длиннотексты не пропускали вовсе. Не прошедшие фильтрацию капсулы капсулоприемники сплевывали в канализацию, а трубы вели в канаву у стены. Конечно, капсулы там полные, но можно попробовать выли…

Да зачем выливать? Капсулы, не прошедшие фильтры Пятой артели, наверняка проглотит его собственный старенький домашний фильтр. И не надо будет крошить специи в желудевый кофе, не надо будет запахиваться в халат и вымучивать серый текст!

– Прекрасно, прекрасно, – шептал Федор, натягивая кальсоны и сапоги. – Председатель будет доволен…

Он нервно обошел комнату, проверяя, не оставил ли что на виду; оторвал и сунул под пальто наудачу перышко лука. Лиловые цветы уже опали, и медовый запах ушел, но луковые стрелки после синей капсулы не желтели, не жухли – так и стояли сочно-зелеными, нацеленными в серые небеса.

Уже у дверей Федора остановил телефонный звонок. «Узнали», – мелькнуло в голове. Очень спокойно, очень медленно пересек Федор комнату. Твердой рукой взял трубку.

– У аппарата Федор Осинин, Третья артель авторов, ранг – «Мрамор».

– Ты чего так официально? – удивился председатель. Удивился, впрочем, как-то рыхло, одним голосом. И велел: – Приходи в клуб. Сейчас.

– Воскресенье же, – механически проговорил Федор, чувствуя, как сердце от облегчения едва не выскакивает ликующе из груди.

– Приходи, – повторил Николай. Тихо, едва разборчиво добавил: – Езжай скоростным. А не будет скоростного – беги.

Сердце замерло – а потом перестукнуло невпопад и забилось часто-часто, захлебываясь. Федор опустил трубку на аппарат, выдохнул и вышагнул из ячейки в холодный январь, в серое утро с непотухшими звездами.

Сота клуба встретила пустотой. Скрипели половицы. Крепче обычного пахло карболкой и штукатуркой. Моргали в сонном режиме капсулоприемники, поблескивали пустые свежие капсулы на следующую неделю. Федор поднял воротник, сунул руки в карманы; отгородиться хотелось от этого сияния, от моргания и жемчужного блеска.

Председатель стоял у окна. Услышав, как хлопнула дверь, обернулся. Посмотрел на Федора рассеянно, безнадежно. Федор хотел было поздороваться, спросить: что за нужда такая – в воскресенье в клуб? Но в камине треснул, разломившись, уголь, Федор глянул машинально в огонь – и вскрикнул, скрутился, будто прихватило резью или камнем запустили в живот. Выдохнул:

– Это… что? У тебя откуда… коробочки?

– Книги это, Федор, – ответил председатель буднично и спокойно, до дна спокойно, мертвецки. – Книги это называется.

– Книги, – повторил Федор одними губами. Слово на вкус показалось рассыпчатым, как печенье. Как крошечка бархатного пирога со сливами, пробованного когда-то в деревне у прабабушки-ростовщицы. – Откуда у вас?

– А ты, значит, видал их, да? Ну так и думал, – бесцветно проговорил председатель. – По показателям твоим видно.

– Что? Что видно? – вскинулся Федор. – По каким еще показателям?

– Да по капсулам же, Федя! – с внезапным раздражением воскликнул Николай. Подошел к камину, нагнулся, взял в руки толстую маленькую коро… книгу. «Книга», – повторил про себя Федор, смакуя. – Тексты твои бледней и бледней в последнее время, едва фильтры проходят. Знаешь же, наверно: я по всем артельщикам статистику веду, у кого какая интенсивность цвета. Бледнеет твой, Федя. А ведь жемчужины выдавал когда-то. Куда делось?..

Федор молчал. Председатель молчал. Старые-старые часы молчали: давным-давно они не шли, только дежурный каждые полчаса перерисовывал тушью стрелку; некому было в воскресенье.

– Вон куда делось, – сказал наконец председатель и щелкнул ногтем по обложке книги. – Все от них. Что у тебя, что у Сашки, что у Левы, что у Антошки…

Сашки. Левы. Антошки.

Имена отдались эхом; Федор напрягся, сжал виски, пытаясь вспомнить – что же они затронули, имена эти? Что там такое внутри тревожное екнуло, пробрало до печенок даже поверх страха?

Сашка… Лева… Антон.

– Сашка! Лева!.. Антон! Это их в Тринадцатую перевели!

– …что у меня, – тихо закончил председатель, не отвечая на Федоров крик. Ткнул в книгу: – А это, смотри – «Морфология волшебной сказки». Помнишь, на архетипы я Эстели жаловался? Вот, прислали мне полный перечень. Чтобы я, значит, прочитал и что-то новое выдумал. Всем председателям такое задание дали. А как? Как?! Они, – председатель махнул на книги у камина, обвел рукой соту, дернул головой на окно, а потом задрал куда-то к потолку подбородок, – они, значит, не выдумали, а я, значит, возьми да выдай? Да как, как? Как, Федя, я тебя спрашиваю?

– Не знаю, – прошептал Федор.

– Не знаешь… – протянул председатель. – А показатели падают. У всех падают. А у тебя – больше всех! И клуб пропустил. Норму не сдавал три дня. Федя…

Председатель вынул из «Морфологии» замусоленную бумажку, отчеркнул ногтем:

– Видишь? Показатель твой. Семнадцать ноль одна. А те, у кого ниже семнадцати… У Сашки вот меньше семнадцати стало перед тем, как перевели. И у Левы. И у Антона.

Федор не смотрел на бумажку; смотрел на председателя. Смотрел молча, распахнув глаза, чувствуя, как тяжелеют ноги и руки, как чугунный шар вызревает внутри и пытается задавить сердце. Как нарастает в ушах шум, нарастает с треском, с грохотом, с горячей волной и лопается оглушающе-резко, и кажется, что вытекает кровь, липкая и теплая, красная, яркая, а когда останавливается и становится тихо, в соте клуба Третьей артели авторов раздается:

– Беги, Федор. Беги.

– Капсулу… дай…

И ноги сами выносят на улицу, тащат вперед податливое тело и стучащее сердце, возносят на империал[1], ссаживают на верной остановке, вталкивают в ячейку, останавливают посредине и дают сердцу сигнал: включись! Сердце включается. Федор трясет головой, прижимает изо всей силы ладони к груди, потому что больно так, будто кашлял, кашлял и едва не выкашлял легкие вместе с дымом, смогом, душою.

Хрустнула, ломаясь под пальто, стрелочка лука. Брызнул луковый сок.

Федор подскочил к холодному ящику под окном, вынул хлеб, крупу сколько осталось, ссыпал в карманы. Две коробочки («Книги») сунул туда же – самые маленькие, самые легонькие, черную и синюю.

А затем сел, как был, в пальто за машинку, вставил капсулу и напрямую, минуя приемный лоток, принялся за текст. За «рассказ», как это называли в книгах. Рас-сказ.

Час спустя – уже налипли на стекло бельма сумерек – бережно убрал капсулу во внутренний кармашек. Халат бросил в камин. Лук сунул за пазуху. И сошел по лестнице, ступая неслышно, не чувствуя онемевшими пальцами ни холода, ни боли, вдыхая только слабый-слабый медовый запах.

Вышел. Оскользнулся на мерзлом камешке. Взмахнул руками, поймал равновесие за хвост, как в книгах ловили синюю птицу, – и побежал, будто полетел на коньках по ледяным дорогам, а птица тащила его на хвосте, освещая путь.

Сумерки наливались туманом; последней вспышкой, разрывая его на миг, полыхнуло лиловое солнце. А потом солнце проглотила черная река, и чернота выплеснулась из берегов, затопила город, людей и тени. И никто до самого утра не мог бы в этой черноте отыскать Федора – даже он сам.

Он бежал, шел, брел на ощупь за птицей, и ныли пальцы – «Отчего ноют, я ведь литеры не жму?», и болела голова – «Отчего болит, я ведь о длиннотексте не думаю?», и что-то внутри тянуло, щемило, и от боли этой взбухало все тело, и устало было, и больно, и зябко, и удивительно сладко, вот как если бы съел он те лиловые луковые цветы. И если бы съел – обязательно разглядел бы, как горят в этой тьме, в этом раскинувшемся небе громадные птичьи перья: алые, золотые, зеленые.

…Под рассвет Федор вышел к окраине. Чернота вернулась в берега и посерела, солнце белым шаром выкатилось и зависло, подрагивая, над рекой, делающей изгиб у хутора, мельчающей, продрогшей. Куда было дальше – Федор не знал. Ушел бы на те далекие планеты, о которых прочел, да кто его знает, где туда дорога? Ушел, ушел бы туда, где чай, где яблоки, где любовь и гений… Но как туда доберешься?

Да и вон уже люди, фигуры на холме – серые, серые… И нет птицы, чтоб тащила вперед. И нет уже сил ни бежать, ни ползти даже. Нет сил…

Федор с тоской вытащил капсулу, посмотрел сквозь нее на солнце. Золотое-то какое оно в этой сини, в пронзительной этой синеве, в квинтэссенции, в эпитафии! Плещется в капсуле, будто рыбка. А вокруг – серые волны, белые гребни захлестывают, облизывают каменные стены какого-то дома, сборища ячеек, полчища сот.

Федор перевел взгляд на дом. И озарило («Осенило», как в книгах писали): Хранилище. То самое, где делали прежде топливо, где Первая артель работала еще до того, как выстроили для авторов отдельные соты, холодные клубы.

– Гражданин Осинин! Стоять! За оказанное сопротивление ранг будет понижен с «Мрамор» на…

«…как раз в Хранилище сидели – без тепла, без света, капсулоприемники и те были без фильтров…»

Серые фигуры спускались с холма цепочкой – а Федор стоял в низине, сжимал капсулу, и будто бы горловину мешка стягивали шнурком. И будто бы дышать даже становилось трудней. И будто бы самые остатки смысла вытесняли, выдавливали, стягивая шнурочком, из его тела.

– Стоять! Капсулу положить на землю! Ранг понижен до «Гранит»!

Федор засмеялся хрипло, поднял еще раз капсулу на солнце, пальцем через стекло дотронулся до синего неба, желтого солнышка – и шагнул в провал, черневший там, где была дверь у Хранилища.

– Ранг понижен до «Известняк»! – донеслось снаружи. А внутри было сумрачно, свет проникал сквозь пыльные стекла, сквозь пустые проемы. Хранилище глядело ими, будто глазами, дышало на Федора гулкими коридорами, эхом, пылью. Шуршало под ногами, шепталось, трещало и искрило тихонько. Федор подумал, старая проводка, но опустил глаза и понял: шуршат оболочки коробочек, кожурки топлива. Вот, значит, почему Хранилище. Книги тут хранили… И делали из них горючие брикеты каминные…

Позади грохнул выстрел. Федор взвизгнул, понесся скорей, не разбирая дороги. Вспыхивало под ногами; скользко было бежать по пыли и катким кожуркам, темно, весело; снова выстрелили – и Федор заорал от страха, предсмертного отчаянного задора.

Споткнулся о железку. Упал. Просвистело что-то над головой; говорят, в тех, кого «осинило», стреляют сонными пулями. Может, как раз такая?..

И ведь даже если поднимется, не успеть уже убежать.

Федор еще крепче сжал капсулу. Хотел раздавить – и такой жалостью окатило сердце, что перевесило страх. Прольется синева и сгниет на этих половицах в белой плесени, в серой пыли. Нельзя. Нельзя!

Вопили, мчались к нему, слабый свет рябил в мельтешении шагов и криков.

Федор тяжело повернулся к стене, набок, скосил в пол глаза. Когда добегут – лучше уж их не видеть…

Блеснуло перед самым лицом.

Знакомо, холодно екнуло в желудке; вот ведь, надо же как, подумал Федор. Кряхтя, извернулся поудобней.

– Ранг понижен до «Пыль»!

Ишь, совсем рядом уже. Ничего, ничего; если это не то, то уж все равно где, сколько; а если то, что он думает, – то ему и секундочки хватит.

Да. Оно. Капсулоприемник. Пыльный («Ранг понижен до “Пыль”!»), непривычно широкий, старой-старой модели. И все-таки – исправный: моргнул, когда Федор его коснулся, гляди ж ты…

– Осинён! Осинён, с-скотина! – раздалось в пяти шагах. Первый из серых бежал в отрыве, впереди остальных; со страстью, с жаром скакнул вперед зверем – и об ту же железку запнулся, что и Федор, повалился сверху. И, пока не пришел он в себя, появилась у Федора одна секундочка.

Федор вложил капсулу в приемник. Безнадежно, с нежностью тронул стекло пальцем и нажал кнопку.

Еще секундочку ничего не происходило, а потом капсуловод засосал капсулу, небо на миг полыхнуло синим во все окна, во все разломы – а потом всадили в Федора сонную пулю, и чернота снова вышла из берегов, и никому в этой черноте было до него не добраться – даже ему самому.

По скользкому асфальту печатали шаг конвойные. Между ними ступал человек в сером. С реки шел стылый ветер – дул, свистел по молчавшим улицам.

Граждане, дети, взрослые выходили из сот; глядели на конвой задумчиво, а затем переводили взгляды: одни – в небо, другие – друг на друга.

Федор тоже глядел на граждан – глядел, пока штык не ткнулся в лопатку: под ноги, мол, смотри. Но прежде чем опустить глаза, Федор заметил, как мальчик в пальтишке выронил серый флажок, да так и не поднял.

«Разве нормальный человек пойдет работать ночным сторожем? Только лузер. Или маньяк», – припечатала в чате девица с утиными губами.

«Дура недалекая. Ночной сторож – работа мечты. Круче только санитар в морге», – сердито настрочил Сева.

Не дожидаясь ответной реакции, он торопливо заблокировал девицу и засобирался на смену. За окном уже пару часов как стемнело, комнату освещали только экран монитора и разноцветная светодиодная гирлянда, виноградной лозой вьющаяся по занавеске.

Каждый год было одинаково странно наблюдать, как с течением праздников из этих ярких лампочек исчезает что-то неуловимо волшебное. Причем исчезает всегда в три этапа: с наступлением Нового года, затем Рождества, и вот теперь, с приходом Старого Нового года, выветривается последняя толика магии. Светодиоды горят так же ярко, теми же цветами – красным, синим, зеленым, желтым, но… как-то без толку. Впустую, что ли?

Распихав по карманам пуховика ключи, документы, телефон, наушники, авторучку и – самое главное! – судоку, Сева вырубил компьютер, выдернул из розетки гирлянду, на ощупь обулся в темноте и вышел из квартиры. Спускаясь на лифте, он сросся с наушниками, включил «Boney M» и в метель из подъезда шагнул уже под теплый вокал Лиз Митчелл:

Зима торжествовала, злорадно скаля ледяные зубы. Вьюжила, будто орала в лицо. О том, что настало ее беспросветное время – праздники позади, а самые крепкие морозы и сильные снегопады только начинаются. Время снимать украшения, выбрасывать елки и не надеяться ни на что.

Сева не злился на зиму, вот уже два года он жил с этой холодной стервой на одной волне. Наплевав на непогоду, пошел длинной дорогой, через парк, и все высматривал в кустах золотистый хвост. Высматривал скорее по привычке, машинально, ни на что не надеясь. Ведь хвоста уже два года как не было.

Никому не нужные заваленные снегом скамейки. Затравленные метелью фонарные столбы, едва источающие свет. Промороженные насквозь скелеты-деревья. И круглый циферблат зависших в воздухе, словно вросших в черноту, механических часов. Время близилось к восьми.

Сева грустно усмехнулся и прибавил шаг, сворачивая в сторону школы.

На посту у раздевалок, рассевшись вокруг обогревателя, ждали трое: дневной охранник Антоха, одна из учительниц и стриженая девчонка лет восьми-девяти на вид. Девчонка торчала в смартфоне и более ничем не интересовалась, а вот учительница, наоборот, сразу засуетилась вокруг Севы, безостановочно поправляя то очки, то волосы.

– Вы простите, пожалуйста. Я понимаю, вы не обязаны. Просто мне уже надо бежать, а Сашенькин папа в пробке застрял. – Слово «папа» прозвучало с интонацией «козел». – Это на полчаса, не больше. Присмотрите за девочкой. Мне действительно нужно идти.

– Ей на свиданку надо, – встрял Антоха и, размашисто расписавшись в журнале, пожал плечами. – Пятница.

На правах дневного охранника он был в курсе школьной жизни. Сева вот, к примеру, таких нюансов не знал, да и знать не хотел. Никаких историй, никаких проблем, никакого общения. Затихшая школа, пустые коридоры, запертые двери, потушенный свет – вот его работа. А не то, что сегодня.

– Ладно, присмотрю, – выдавил Сева и, опасливо покосившись на девчонку, подумал: «С санитаром морга такого бы точно не случилось».

Иногда сто́ит лишь согласиться на что-то нежеланное, навязанное, как тут же всё вокруг волшебным образом успокаивается, рассасывается, затихает. Но это обманчивое затишье. Затишье перед бурей, потому что тебя уже втянули в чужую историю и добром эта история вряд ли кончится.

Учительница спешно засобиралась, едва Сева сказал «ладно». Рассеянно поблагодарила через плечо, доставая из сумочки чирикающий телефон. Звонил, вероятно, ухажер.

– Там еще полбутылки, сам знаешь где, – доверительно шепнул Антоха и тоже ушел, заматываясь на ходу шарфом.

Сева запер дверь, затем повернулся к уткнувшейся в смартфон девчонке. Хотел что-нибудь сказать, но ничего не придумал и просто уселся рядом. По-хозяйски подкрутил обогреватель, а потом, чуть поразмыслив, подкрутил назад.

Блаженную тишину опустевшей школы теперь нарушало лишь деловитое сопение девчонки. В общем-то, негромкое, но какое-то чужеродное, непривычное, неприятное. Поэтому Сева, прежде чем погрузиться в судоку, надел наушники и включил музыку – дежурство началось.

«Семь. Пять. Четыре. Снова семь. Здесь пока непонятно – или два, или четыре. А вот тут девятка, без вариантов. Восемь. Пять. Два. Здесь либо три, либо шесть. Так, поглядим, шестерка уже была – значит, три. И рядом подряд – два, один. Смешно. Как обратный отсчет. Ой…»

От неожиданности Сева вздрогнул и выматерился одними губами, увидев, что девчонка таращится в упор. Уставилась, смотрит не моргая, будто инопланетянин, сканирующий незнакомую форму жизни. Круглолицая, волосы светлые, стриженые, а глаза голубые-голубые, как на компьютере нарисованные.

– Дядь, а что ты там пишешь? – Девочка кивнула на судоку.

Обращение на «ты» Севе категорически не понравилось, но заниматься воспитанием чужих детей он не собирался, поэтому просто процедил сквозь зубы:

– Это японская игра. Не для детей. Тебе не понять.

– У меня в телефоне много игр. И я их все понимаю.

– Вот и играй в телефоне.

– Не могу. Разрядился.

Девчонка вздохнула и снова уставилась. С нарастающим раздражением Сева понял, что оказался в роли телефонозаменителя. Дернул ртом, уткнулся в судоку, бездумно водя ручкой над пустыми клетками, потом буркнул:

– Папа твой когда приедет?

– Не знаю.

Она сказала это очень просто, кротко, даже смиренно, и в груди Севы неожиданно что-то ёкнуло.

– Ладно, иди сюда. – Он приглашающе махнул рукой. – Смотри, это называется судоку. Видишь пустые клетки? Их надо заполнить цифрами. Но так, чтобы не повторялись ни по вертикали, ни по горизонтали, ни вот в этих маленьких квадратах, ясно?

– Скучно, наверно, сидеть, циферки угадывать.

– Ничего не скучно. И их не угадывать надо, а просчитывать варианты. Методом исключения. Я ж говорил, тебе не понять. – Сева осуждающе покачал головой. – На самом деле, очень даже интересно, затягивает. Бывают разные дополнительные условия, разные вариации – квадро, перегородки, латинский квадрат…

Девочка стояла рядом и терпеливо ждала, пока Сева перечислит все вариации судоку, а потом, кивнув на наушники, невпопад спросила:

– Дядь, а что ты слушаешь?

– Е-мое… – Сева грустно усмехнулся. – Перед кем я распинаюсь? Вы же – поколение ТикТок. Ни на чем дольше пяти секунд сосредоточиться не можете. Ну, «Бони Эм» я слушаю, и что?

– Включишь?

– Зачем тебе?

– Так. Интересно.

Обреченно вздыхая, Сева выдернул наушники из телефона, включил «Sunny», сделал погромче. Девчонка уселась обратно на свой стул, с минуту внимательно, болтая ногами, слушала, потом поморщилась, будто живот заболел, и помотала головой.

– Не нравится. А как называется?

Вот же приставучая! На кой черт ей знать, как называется, если уже сказала, что не нравится?!

– «Санни», – буркнул Сева, выключая песню.

– Как? «Саня»?

– Да не «Саня», а «Санни», – поправил он и одними губами добавил: – Дурочка.

Сам усмехнулся сказанному, поднялся, вышел из-за стойки и встал лицом к окну. Снаружи снежинки метались в свете фонарей, будто крохотная массовка в лучах софитов. Словно вся эта зимняя суета была не хаосом, не буйством природы, а игрой, срежиссированным представлением. И, как любое приличное представление, имела, конечно, какой-то скрытый смысл. Может, размытый, туманный, малопонятный или вообще непостижимый, но все-таки ощутимый, осязаемый. Особенно теперь – в тишине, в полумраке, в бездействии.

– Санни, – повторил Сева задумчиво. – Так звали моего пса. Золотистый ретривер. Знаешь такую породу? Самые добрые собаки в мире.

– А где он сейчас?

– Умер. – Слово прозвучало с той небрежностью, за которой всегда кроется застарелая боль. – Умер два года назад. Целых два года прошло – не верится. Ох, знал бы кто, как я хочу туда вернуться. На эти два года назад. Наверно, все бы отдал.

– Понимаю. – Девочка сказала так уверенно, что Сева даже обернулся. – Два года назад хорошо было. Мама меня на танцы водила. Ну, пока маски не начались. А волосы у меня были вот досюда. – Она отчеркнула ребром ладони где-то на уровне пупка, а потом тряхнула стриженой головой и громко, длинно вздохнула. – А теперь нету. Нельзя, потому что вши.

От неожиданности Сева поперхнулся и закашлялся.

«Да где же ее папаша, черт?!». С надеждой окинул взглядом занесенный снегом школьный двор – пусто, никого. Почему-то вдруг подумалось, что отец девчонки вообще никогда не появится. Что он просто бросил дочку в школе со всеми ее вшами и глупыми вопросами.

– А вообще, дядь, тебе повезло, – невозмутимо продолжала девочка. – Сейчас Средизимье.

Последнее слово прозвучало иначе, чем все предыдущие. Как-то сочно, громко, эхом отскочив от стен темного коридора.

– Что еще за Средизимье?

– Середина зимы – ясно же. Самое волшебное время. Желания исполняются.

– Ты что-то путаешь… э-эм… Как там тебя?

– Саша.

– Ты что-то путаешь, Саша. Желания исполняются в Новый год. По крайней мере, так принято думать.

– Дядь, ну сам посуди. В Новый год загадывают все, а в Средизимье – никто. Понимаешь?

– Ничего не понимаю.

– Ну не знаю… – Саша на несколько секунд задумалась. – У меня дедушка был начальник. Большо-о-ой. – Она развела руки в стороны на манер рыбака. – И он всегда сердился, что к нему с утра все ходят, толпой. А вечером – никого. Вот сидит он в кабинете один и злится. Потому что сейчас никого, а утром опять набегут. А приди кто вечером с какой-нибудь просьбой, так он бы только рад был. Теперь ясно?

– Ясно. – Сева глянул на девочку с любопытством. – Наглядное объяснение. Не ожидал от восьмилетки.

– Мне девять. – Она гордо выпрямилась, потянулась вверх, чтобы казаться выше, и начала сползать со стула. Добавила, забираясь назад: – Я – личность.

– Ну вот что, личность. Давай звони своему папе, – Сева всучил Саше свой телефон, – и выясняй, когда он приедет. Время – девять. Пора бы.

Девчонка послушно взяла мобильный, покрутила в руках и виновато призналась:

– Я номер не помню.

– Звони, кому помнишь. Маме звони.

Вот тут она повела себя странно: вскочила со стула, телефон почти что кинула на стойку, а сама ушла вглубь коридора и остановилась, еле различимая в темноте.

– Эй! Саша! Ты чего? – растерянно окликнул Сева. – Какая тебя муха укусила?

Девочка молчала. Казалось, еще чуть-чуть, и она вообще исчезнет – растворится во тьме, сольется с мраком, и попробуй потом объясни такое дураку-отцу, когда он наконец доедет из своей пробки.

– Да пошли вы все! – рассердился Сева. – Хочешь – стой там и изображай глухонемую. А я на работе. У меня свои дела и свои заботы. У меня… у меня… обход.

Обход, конечно, был простой формальностью. Скорее поводом размять ноги, чем реальной необходимостью. Десятки классов, медкабинет, столовая, спортзал, раздевалки, учительская, кабинет директора, кладовая, актовый зал – все было закрыто на ключ, а кое-что, особо ценное, вроде компьютерного класса, еще и запломбировано.

Три этажа привычно запертых дверей умиротворяли, убаюкивали, но и давили на психику. Казалось, что вообще все в этой жизни теперь закрыто и больше уже не откроется. Впрочем, имелся действенный способ борьбы с хандрой.

Миновав кабинет директора, Сева вразвалочку подошел к пожарному шкафу, умело выдернул проволочку из пластилиновой пломбы, так, чтобы не задеть оттиск печати. Открыл дверцу, вытащил наполовину пустую бутылку водки, отвинтил пробку, глотнул. Ощутил, как внутри потеплело, и удовлетворенно выдохнул – хорошо зашло.

Останавливаться на одном глотке не хотелось, а между первой и второй промежуток полагался небольшой, и, чтобы заполнить эту паузу, Сева с бутылкой в руках отправился в туалет.

Свет включать не стал – хватило фонаря за окном и белых сугробов. Краем глаза вдруг почудилось движение со стороны кабинок, будто тень какая-то по полу метнулась.

Крыса? Да нет, вряд ли…

Сева заглянул в одну кабинку, во вторую, в третью – ничего! Внимание вдруг привлек странный рисунок, намалеванный маркером над унитазом. Даже не столько сам рисунок, сколько сделанная печатными буквами надпись – «СРЕДИЗИМЬЕ». А чуть ниже – четыре значка, соединенные стрелками. Слева направо – полупустая бутылка, остроконечная шляпа, развернутая газета и черный квадрат.

Хлебнув еще водки, Сева задумчиво разглядывал мудреный туалетный ребус, как вдруг голос за спиной заставил вздрогнуть.

– Ну что, дядь? Теперь веришь?

– Эй, ты чего здесь? Сдурела? Это мужской туалет! А ну топай давай!

Он схватил Сашу за руку и потащил к двери, но открыть не успел. Ручка будто самовольно отпрянула назад, а в проеме возник высокий мужчина. Да что там высокий – высоченный! Настолько, что линия его глаз оказалась выше уровня двери, словно из-за своего гигантского роста человек не поместился в кадр.

– Простите, пожалуйста, – пробасил мужчина, – я за дочкой приехал, а класс уже закрыт и… – Он наклонил голову, заглядывая в туалет, и запнулся. Помолчал, потом медленно произнес: – Сашенька… Ты… здесь?

Сева застыл с приоткрытым ртом и ощутил, как ноги начинают предательски отниматься.

– Нет-нет, – забормотал он, выдавливая из себя улыбку. Получилось виновато. – Нет-нет, все не так. Просто я… а она… и мы…

С нарастающим ужасом Сева понял, что, застыв посреди мужского туалета, до сих пор держит Сашу за руку, а в другой руке сжимает бутылку водки.

– Это не папа, – вдруг пискнула девочка.

Она вырвалась и попятилась, испуганно вжалась в стену.

– В смысле «не папа»?

Сева крутанул головой в сторону Саши, а когда крутанул назад, уткнулся носом в фотографию.

– Как это не папа? – пробасил высокий. – Вот же мы с ней под елочкой. И в цирке. И на аттракционах. И в бассейне.

Фотографии одна за другой тыкались Севе в лицо с нарастающей скоростью, будто у Сашиного отца было не две руки, а как минимум десять. И на каждом снимке рядом с девочкой, без сомнения, стоял именно он – такую жердь ни с кем не спутаешь. Где-то на окраине мозга у Севы мелькнуло:

«А кто вообще приносит кучу фотографий, забирая дочь из школы? – И тут же еще одно: – А как он вошел, если школа заперта?»

– Это не папа, – жалобно повторила девочка. – Это… Фантом!

В ту же секунду, как она выкрикнула последнее слово, фотографии посыпались на пол, а пара крепких рук схватили Севу за грудки и приподняли над землей, так, что он оказался глаза в глаза с высоким. Уткнулся в стеклянный взгляд, ощутил крепкое, с привкусом гари, дыхание.

– Сашенька, это папа! – монотонно произнес фантом уже нечеловечески низким басом.

Несколько рук легли Севе на шею. Слоями, одна за другой, каждая следующая поверх предыдущей, и вот уже целая толпа рук жадно напирала, сдавливая горло, не давая продохнуть. Зрачки фантома вдруг разлились внутри глаз, будто два черных тухлых желтка на паре сковородок, а затем эта тьма поперла во все стороны, заполняя поле зрения.

– Стукни его! – донеслось откуда-то издалека. – Стукни бутылкой!

Ах да, бутылка… Она все еще в руках.

Ничего не видя, Сева занес бутылку над головой и ударил наугад. Послышался короткий глухой стук, но хватка не ослабла. Кажется, наоборот, усилилась. Тело Севы почти не слушалось, мозг едва соображал – густая темнота заполнила голову почти до краев. Но где-то среди этой жижи блеснула мысль, что сил хватит только на один удар. И Сева вложился в этот удар по максимуму.

Зазвенело разбитое стекло, водка брызнула в лицо. Что-то охнуло, зашипело, и Сева ударился об пол. Тяжело разлепляя веки, успел увидеть взметнувшиеся струйки черного дыма, но тут же все исчезло. Высокий пропал бесследно, и даже разбросанные фотографии куда-то делись.

– Саша!

Прозвучало еле слышно, сипло – горло болело адски. Лежа на полу, Сева тяжело повернулся набок и принялся вытаскивать осколки стекла, впившиеся в спину и зад. Девочка осторожно – кажется, на цыпочках – подошла, стала помогать. Руки у нее дрожали.

– Саш, что это было?

– Фантом.

– Какой еще фантом?

– Дядь, ты щас много не говори, – она зашептала горячо, уверенно. – Тебе вредно. Лучше послушай. Ты прочел правила, а в руках держал бутылку. Вот они и решили, что ты принял условия. И прислали фантома.

– Кто они?

– Силы Средизимья. А ты победил фантома, освободил дым, и теперь он нас проведет.

– Да что ты несешь? Какие силы? Какой дым? Куда проведет?!

Поднимаясь на ноги, он сорвался на крик и тут же зашелся кашлем. Саша взглянула с материнским осуждением, покачала головой. Дождалась, пока Сева прокашляется, убедилась, что он подуспокоился, а после этого коротко скомандовала:

– Пошли.

Коридор, такой тихий и спокойный еще пару минут назад, теперь казался исключительно враждебным. В воздухе мерещился дым, в углах копошились тени, а за спиной постоянно чувствовалось чье-то незримое присутствие. Даже метель за окнами из банальной холодной стервы превратилась в подельницу злых сил, только и желающую напасть, окружить, уничтожить.

Каждый шаг отдавался болями в заду, а в руках крайне не хватало бутылки. Причем сразу по двум причинам – и отбиваться от фантомов было нечем, и выпить ужасно хотелось.

– Дядь, не бойся, – подбодрила Саша и попыталась взять Севу за руку, но он вывернулся.

«Еще чего не хватало! Чтоб утешала девятилетка!»

Продолжая себя накручивать и подначивать, Сева взбодрился и к своему посту – родному и уютному, с лампой, обогревателем и судоку, – подходил уже полный решимости.

– Ну вот что! – хрипло заявил он. – Игры кончились, я вызываю чоповцев. Было нападение на сторожа, а фантом там или еще чего, пусть они разбираются.

Указательный палец завис в паре миллиметров над тревожной кнопкой, но нажать не нажал. Сева вдруг понял, что из доказательств у него только травма горла и разбитая бутылка водки. А последнее вообще – аргумент скорее в минус, чем в плюс.

– Идем со мной, Саша. Приберем там, в туалете, а потом уже чоповцы. И ты подтвердишь, как все было. Только без бутылки. Про бутылку говорить не будем. Идем, слышишь?

Но девочка будто не слышала – застыла как вкопанная, уставившись куда-то в сторону, а потом медленно указала пальцем. Сева проследил за пальцем и тоже замер с приоткрытым ртом. В глубине коридора в полумраке позади раздевалок – там, куда Саша ушла минут десять назад, обидевшись неизвестно на что, – она… все еще стояла. Все еще виднелся темный, будто размытый силуэт.

Невыносимо медленно поползла вверх пара черных расплывающихся рук, и в груди у Севы похолодело. Казалось, силуэт сейчас тоже укажет на них с Сашей – мол, вы меня видите и я вас вижу. Но вместо этого руки нахлобучили на голову высокую остроконечную шляпу.

– Кукла, – прошептала девочка.

– Что за кукла?! – Сева наклонился к ней.

– Тише.

– Да я еле говорю.

– Шляпа услышит.

– Шляпа услышит?!

– Да тихо!

Видимо, посчитав, что по-другому Севу не заткнуть, Саша прикрыла ему рот рукой. Рука пахла чипсами с беконом.

Кукла тем временем пришла в движение. Вначале показалось, что она идет сюда, и Сева внутренне сжался в преддверии новой схватки. Но нет, кукла бесшумно, разве что чуть шурша шляпой, поплыла в противоположную сторону.

– За ней, – шепнула девочка. – Только тихо.

Обход территории теперь выполняла шляпа. Именно она, судя по всему, была главной, а кукла – так, просто средством передвижения. Как в том анекдоте, где человек пришел к врачу с жабой на голове, а когда врач спросил: «На что жалуетесь?» – жаба сказала: «Да вот, что-то к жопе прилипло».

Шляпа делала чуть заметные движения, еле слышно шуршала на тот или иной манер, и кукла послушно поворачивала влево, вправо, поднималась по лестнице вверх и спускалась вниз. Более того, пока кукла плыла по коридору мимо огромного, до потолка, окна, Сева сумел разглядеть, что состоит она исключительно из черного дыма, чуть клубящегося в области голеностопов и кистей рук.

– Саш, куда она идет?

– Ищет.

– Чего ищет?

– Проход?

– Какой проход?

– Проход между.

– Между чего, блин?!

– Тихо ты. Шляпа услышит.

– Ну услышит, и что?

– Собьется.

– Да она и так третий раз по кругу ходит.

– Потому что ты не затыкаешься.

Девочка сказала это мягко, почти ласково, но Сева все равно обиделся. Теперь он красноречиво помалкивал и про себя нехотя отметил, что в полной тишине шляпа действительно скорее нашла то, что искала. Путь ее лежал в актовый зал, а двери, едва их коснулась дымная фигура, послушно открылись сами.

«Как в сказке». На секунду показалось, что в актовом зале сейчас зажжется свет, приглушенно загалдят дети и шляпа начнет распределять толпу первогодок по факультетам Хогвартса.

– Это шляпа из «Гарри Поттера»? – шепнул Сева.

– Нет, не из «Гарри Поттера», – терпеливо ответила Саша.

– Как она открыла дверь? Украла ключ?

Сева вошел в актовый зал первым, напряженно вглядываясь в темноту, – ни куклы, ни шляпы нигде не наблюдалось. Девочка юркнула следом.

– Ей не нужен ключ. Она нашла проход и прошла. И мы за ней, понимаешь? Мы уже между.

Что такое «между», Саша, впрочем, объяснить не сумела, а Сева ничего странного в актовом зале не нашел. Десяток рядов деревянных кресел с обтянутыми дерматином сидениями. Невысокая сцена, обитая обветшалыми досками и окаймленная с двух сторон старыми грузными шторами, а по центру – стойка с микрофоном и две огромные мощные колонки, предмет гордости молодого директора.

Сева был здесь две недели назад. Приперся по приглашению Антохи – счастливого отца семейства – на новогодний утренник и два часа пялился на чужих детей, а потом пошел и напился. Так вот, сейчас актовый зал выглядел точно так же. Даже микрофон на том же месте стоял. Разве что окна… Как-то уж чересчур их занесло снегом. Большие, широкие стекла сплошь заросли белым – ни одного, даже малейшего просвета.

Электрический щиток, запирающийся треугольным ключом, был нараспашку. «Тоже кукла вскрыла? Или, может быть, шляпа?». Сева представил, как шляпа отпирает щиток треугольным ключом, надетым на ее острый конец, и потряс головой, пытаясь привести мысли в порядок.

– Надо включить свет, – твердо сказала Саша. Она больше не шептала.

– Свет так свет. – Сева пожал плечами, мысленно пытаясь сформулировать свои действия для рапорта.

«Обнаружил следы взлома, произвел осмотр. Звучит нормально. А если нет – плевать, пусть увольняют. Пойду наконец в санитары морга».

Едва вспыхнул свет, как сверху донесся шелест и странный глухой свист, напоминающий вздохи астматика. Сева поднял голову и увидел, что потолок облеплен газетами. Облеплен сплошь, разве что вокруг горящих люминесцентных ламп проглядывали «лысые» круги радиусом примерно полметра. Края газет мелко колебались, как от сквозняка. Сквозняка не было.

– Ремонт затеяли? – пробормотал Сева, как вдруг несколько газет пришли в движение.

Одна, вторая, третья – они, будто летучие мыши, начали окружать ближайшую лампу. Поначалу осторожно, боязливо, а потом накинулись все одновременно, и в тот же момент по актовому залу снова разнесся астматический вздох. Лампа притухла, мигнула пару раз и погасла совсем.

– Саш, ты тоже это видишь? Газеты взбесились.

– Это не газеты. – Девочка вцепилась в руку Севы. – Это каве́ны. Они высасывают свет. Если высосут весь, мы не сможем пройти дальше.

Словно в подтверждение ее слов, еще одна стайка газет атаковала еще одну лампу. Глухой свистящий вздох – и лампа потухла.

– Они ненавидят свет, – продолжала Саша. – Вообще все светлое ненавидят. Все доброе, хорошее, радостное. Нам надо их отвлечь.

– Как?

– Будем петь и смеяться.

– Чего-чего?

– Петь и смеяться, – повторила она и, желая подать пример, заливисто расхохоталась.

Вышло так себе, неубедительно, но с десяток газет зашевелились, оторвались от потолка и чуть подались в сторону девочки.

– Саш, может, не надо?

Сева опасливо оглядел шевелящийся потолок. Еще две лампы погасли под натиском кавенов.

– Да ты не понимаешь! Нам нужен свет, иначе проход не оттает. Вон, смотри.

Девчонка махнула рукой в сторону окон, и Сева увидел, что на заснеженных стеклах проступили темные проплешины. Совсем маленькие, но все же проступили.

Сразу четыре свистящих вздоха и четыре потухшие лампы.

– Давай же! Надо петь! Отпусти-и-и и забу-удь…

Девочка храбро, громко и безбожно фальшиво затянула песню принцессы из «Холодного сердца». Сева, не зная слов, попытался подхватить, просипел что-то невнятное и тут же раскашлялся. Его оглушительный кашель почти перекрыл ужасное Сашино пение, и кавены, потеряв к ним обоим интерес, принялись дальше расправляться с лампами.

– «Санни», – выдавил Сева, покашливая.

– Что?

– Это песня о добром, о светлом. – Он вытащил телефон и завертел в руках. – О том, что все теперь хорошо. Сойдет?

– Сойдет, давай. Ну скорей!

Девочка выхватила у Севы из рук мобильный, забежала по ступенькам на сцену, засуетилась. Щелкнула включателем колонок – вспыхнул зеленый огонек. Нашла конец змеящегося по полу кабеля, воткнула в телефон, а затем вернулась к Севе и многозначительно протянула ему мобильный. Подобным жестом, вероятно, королева вручила бы ценнейший меч своему вернейшему рыцарю.

– Дядь, врубай свою «Саню».

Глаза ее горели решимостью, и под этим взглядом внутри Севы вдруг что-то затеплилось. Сука-зима, вросшая в грудь, ослабила хватку, боязливо попятилась. Окна тем временем медленно – слишком медленно! – оттаивали, кавены лютовали, светящихся ламп осталось всего пять-шесть. Палец решительно ткнулся в «play».

Колонки и правда были крутые. Сочно заиграл бас, рассекли воздух резкие звуки синтезатора, имитирующего скрипку, празднично подхватили духовые. Музыка оглушительным эхом понеслась по всему залу, потолок недовольно всколыхнулся. Сева со смесью ужаса и восторга выкрутил звук на максимум.

Может, кавенов взбесили «солнечные» слова песни, а может – сам звук голоса Лиз Митчелл, но как бы там ни было, весь разъяренный газетный рой, напрочь позабыв о лампах, ринулся на колонки. Саша взвизгнула и с головой закуталась в штору. Севу сбило с ног, лицо обожгло.

Кавены опрокинули обе колонки набок и теперь метались вокруг, отбрасываемые пульсирующей музыкой. Плоские листоподобные тельца были усыпаны черными разномастными когтями, издали напоминающими причудливые иероглифы. Среди когтей виднелись хоботки, жадно тянущиеся к колонкам.

«Нельзя! Нельзя, чтоб высосали!»

Сева торопливо вскочил. Свитер был изорван в клочья, лицо кровоточило, неподалеку Саша крупно дрожала под слоем шторы.

Песня заикнулась один раз, другой, прерываемая настойчивыми свистящими вздохами. Сева закрутил головой и не нашел ничего подходящего, кроме микрофонной стойки. Схватил, сжал в руках на манер двуручного меча и побежал на кавенов.

Главный недостаток двуручного меча, и вообще всего двуручного, известен, наверно, всем – ты не можешь толком защищаться. Сева яростно, с размаху молотил кавенов стойкой, отгонял от колонок, сбивал на лету, добивал на полу, но и сам то и дело получал в ответ. Проклятые мелькающие всюду когти чиркали по рукам, лицу, голове, рождая новые и новые вспышки боли.

Под бодрые звуки «Boney M» воздух наполнялся кровью и отчетливым ощущением приближающейся смерти. А когда Сева обессиленно махал «мечом» уже скорее наугад, даже не понимая, выцарапали кавены ему глаза или еще нет, несколько хоботков вдруг присосались к голове.

Руки сами собой опустились, а кавены только того и ждали – тут же облепили со всех сторон, больно впиваясь когтями, но Севе было уже наплевать. Чувствуя себя гигантской люминесцентной лампой, он стремительно потухал. Колени подкосились, голова тяжело стукнулась об пол.

Как вдруг сквозь гул в ушах и пульсирующее пиликанье скрипок прорвался пронзительный крик. Всего одно слово – емкое, грубое, матерное, запрещенное. Причем прозвучало оно скорее с интонацией «Караул!». Крик тут же повторился. И снова. И еще раз.

Саша, безостановочно крича матом, как заевшая пластинка группы «Ленинград», сдирала с головы Севы кавенов. И с каждым оторвавшимся хоботком возвращались и силы, и ясность мысли, и желание сражаться.

«Ну что, суки?! Второй раунд?!»

Руки нащупали валяющуюся микрофонную стойку, и Сева снова ринулся в бой. Только теперь он не замечал ни боли, ни крови, ни усталости. Лупил кавенов направо-налево изо всех сил и опомнился, лишь когда все твари до одной валялись вокруг мертвыми пачками старых газет.

Музыка больше не играла. Саша подошла и ткнулась лицом Севе в изорванный, перепачканный свитер. Руки ее были исцарапаны в кровь.

– Живая?

Девочка утвердительно промычала в ответ. С минуту стояли молча, наслаждаясь абсолютной тишиной – без шелеста газет и свистящих вздохов.

– Больше не говори то слово, ладно? – устало попросил Сева.

– Ладно, не буду. А ты колонки разбил.

– Ага, вижу. Может, можно починить?

– Вряд ли.

Колонки превратились в развалины. Деревянные корпусы были разломаны, динамики – расплющены. Между отдельными, бесполезными теперь уже частями тянулись кровеносные сосуды тонких проводов.

«Не такие уж и крутые колонки, – мысленно заметил Сева. – Хотя директор меня, конечно, убьет. А потом уволит».

Он взял Сашу за руку и, осторожно переступая распластавшихся всюду кавенов, подобрал свой телефон. Только сейчас заметил, что все окна в актовом зале теперь совершенно черные, – оттаяли, удалось!

– Саш, смотри. Все получилось, да? Нам удалось. Саш!

Сева вдруг почувствовал, что его рука сжимает воздух. Обернулся и судорожно вдохнул, каменея от ужаса, – вместо девочки стояла сотканная из дыма кукла в остроконечной шляпе. А в следующую секунду шляпа сиганула с черной дымной головы прямо на Севу, стремительно разбухая на лету в размерах и погружая все во тьму.

Непроглядная темнота только поначалу выглядела непроглядной. Человек так устроен, что глаз всегда найдет, за что зацепиться. Подметит пылинку среди идеального порядка, найдет уродство в безупречной красоте, или вот – увидит в абсолютной черноте нечто более черное и менее черное.

Времени здесь, кажется, не существовало – Сева понятия не имел, сколько минут или, может быть, часов прошло до того, как он сумел разглядеть, что темнота под ногами разлинована в клетку. Линии эти были чуть светлее остальной черноты и образовывали квадрат – девять на девять. Сам Сева стоял в одной из угловых клеток.

– Саш! Саш, ты где?

Слова беззвучно слетали с губ и тут же пропадали, поглощаемые тьмой. Сева попытался выйти за пределы квадрата, но больно ткнулся носом в невидимую стену. Значит, кое-что здесь все-таки существовало – боль, стены. А еще холод. В общем, почти как в нормальном, привычном мире.

Подрагивая от озноба, Сева шагнул на соседнюю клетку, и линии тут же пропали. Появились снова через секунду, и оказалось, что он опять стоит в углу. Сделал шаг по диагонали – ничего не случилось, сделал еще один и снова очутился в углу. Мелькнула мысль: если квадрат огорожен, значит, Саша тоже внутри. Но как ее найти, когда нет ни слуха, ни зрения? Может, по запаху? Чипсы с беконом? Да нет, вряд ли…

Сева, конечно, принюхался на всякий случай, но ничего не почуял. Тогда он попытался бежать. По диагонали, со всех ног. Но, сколько ни бежал, сколько ни старался, темнота упорно подсовывала под ноги угловую клетку.

– Ну молодцы, да?! Загнали в угол! Силы Средизимья, мать вашу! Браво! Браво, падлы!

Все слова прошли, что называется, мимо кассы, поэтому Сева для наглядности картинно захлопал в ладоши. И от первого же хлопка, пусть и беззвучного, случилось нечто странное. Примерно в двух десятках клеток из темноты проступили тонкие струйки белого дыма. Закружились, зазмеились и превратились в два десятка цифр, а затем исчезли.

Сева немного подождал, потом снова хлопнул в ладоши. В этот раз коротко, осторожно, будто сам боялся возможного эффекта. Результат оказался тот же – белые дымные цифры появились в тех же клетках, причем цифры, кажется, тоже были те же самые. Спустя секунду-другую пропали.

Значит, время здесь все же существовало. Или же пошло только что, не важно. Главное, были правила игры. Оставалось понять, что за правила и какая игра. Какая-то очень знакомая…

Сева опять похлопал – цифры возникли-пропали. Он шагнул в соседнюю клетку и снова оказался в углу. Похлопал – цифры теперь появились другие и в других клетках.

«Ясно, от неверного хода все сбросилось».

Сделал шаг снова в ту же клетку, остался на ней. Похоже, ход оказался правильным. Похлопал – цифры опять другие. Значит, меняются каждый раз. И после верного хода, и после неверного. Сева снова шагнул вперед наугад и оказался в углу – не угадал.

«Надо не угадывать, а просчитывать варианты», – вспомнились его же собственные, сказанные Саше, слова, и Сева неожиданно понял, что темнота предлагает партию в судоку.

Только в очень странное судоку… Пополам с шахматами? Или с шашками? Или вообще с какой-то местной – «темной» – игрой? Ясно, что ходить можно лишь в конкретные клетки. Вероятно, в те, куда при текущем раскладе можно поставить какую-то цифру. Только вот эти цифры…

Похлопал – возникли-пропали. Похлопал – возникли-пропали. И попробуй запомни их все сразу. Сева попытался схитрить и захлопал без остановки, но не сработало, цифры все равно исчезали и – хоть ладони отбей! – появлялись только через добрых пять секунд.

Первый ход, в общем-то, легко было и угадать – шансы один к двум, а терять вообще нечего. Сева так и сделал, но, оказавшись на второй клетке, в этот раз диагональной, столкнулся с шансами всего один к восьми и вынужден был задуматься всерьез.

Казалось, прошла целая вечность, пока он сумел просчитать, что в одну из трех клеток впереди – смежную слева – можно поставить единицу. И сам встал туда – верно.

Очередной ворох цифр, десятки хлопков и, наконец, решение – направо, опять на диагональ.

Следующий ход, горящие от хлопков ладони, беснующееся сердце, дрожащие колени… Организм теперь функционировал по полной. Но самое главное – мозг работал и давал верные подсказки. На смежную справа.

Куда именно идти, Сева не сомневался. Если Саша тоже томилась внутри квадрата, то наверняка в углу, причем на максимальном расстоянии – по диагонали. Девочка не умела играть в судоку, а значит, могла только бежать, бежать, бежать вперед и раз за разом оказываться в заточении темного угла. От этой мысли щемило в груди и хотелось самому рвануть со всех ног, но Сева сдерживался как мог и терпеливо просчитывал варианты.

Примерно на десятом ходу он осознал, что каким-то необъяснимым образом продолжает видеть уже исчезнувшие цифры. Секунд десять, не больше, но все равно это было удивительно. Будто Сева то ли отставал от хода времени, то ли вообще на эти десять секунд зависал в прошлом. В общем, хлопать теперь требовалось реже, а продвигаться вперед – легче.

Дважды приходилось возвращаться на клетку назад, и это пугало до чертиков. В голову сразу лезли панические мысли, что искомый путь займет целую вечность или же его вообще не существует. Однако на практике весь маршрут уложился в двадцать один ход.

«Очко», – облегченно вздохнул Сева, делая шаг в угловую клетку.

Саша действительно была здесь. Невидимая, но четко осязаемая, девочка вцепилась в Севу мертвой хваткой и прошептала сквозь слезы:

– Ненавижу твою судоку!

– Тише, тише… – Сева на ощупь погладил ее по голове и только теперь понял, что звуки вернулись. – Это не судоку, а черт знает что!

– Ну да. Твоя любимая игра плюс моя любимая игра.

– Вот так поворот! А какая твоя любимая игра?

– Да там, в телефоне. Надо ходы угадывать, чтоб из одного угла в другой попасть. А раз ошибаешься, и все сначала.

– Бред какой-то! И почему это твое любимое?

– Не знаю. Затягивает. – Саша вздохнула и шмыгнула носом. – У меня никогда не получалось.

– Ну вот – считай, сегодня получилось. Дурочка. Как бы ты вообще без меня справилась?

– Не справилась бы.

Девочка сказала это странно, многозначительно, и Сева внезапно почуял подвох.

– Погоди, а чего ты вообще со мной пошла? Какое твое желание?

– Мне тоже на два года назад нужно.

– На два года? И что там у тебя? Танцы, длинные волосы, молодость?

– Там мама.

– В смысле «мама»?

– Живая мама.

Сева надолго замолчал. Темнота вокруг становилась все холоднее, будто сгущалась, окутывая пронизывающей пеленой, беря в морозный плен. Казалось, еще чуть-чуть – и отовсюду с хрустом лед проступит. Дрожа от холода, Сева заставил себя снять свитер, накинул на плечи Саше.

– Зачем, дядь?

– Как зачем? Холодно.

– Мне не холодно.

– Точно?

– Точно.

– Ну смотри. Как знаешь. – Он снова надел свитер. – А папа у тебя хоть есть? А то мне все казалось, что он так и не появится.

– Правильно казалось. Я ему наврала, что у подружки останусь с ночевкой.

– Что? Что ты сделала?! Зачем?! – Сева совсем растерялся.

– Из-за Средизимья, забыл? Без тебя бы я сюда не дошла.

– А с чего ты вообще решила, что я сюда пойду?

– Решила, потому что другой дядя… Который дневной…

– Антоха?

– Ага. Я слышала, как он говорил про твоего пса и про то, что ты мучаешься.

– А он откуда узнал?

– Наверно, вы с ним выпили и ты рассказал. Обычно так бывает. И я знала, что у вас бутылка спрятана. А без бутылки не победить фантома. Видишь? Все сходится.

– Да уж. Молодец. – Сева покачал головой со смесью одобрения и осуждения. – Значит, ты врунья, матерщинница, и вдобавок людьми манипулируешь?

– Ага. И еще вшивая.

– Да, точно. Еще и вшивая. – Он погладил девочку по голове. – А что ж ты папе не рассказала про Средизимье?

– Да он непьющий. Толку от него!

Саша коротко фыркнула, и Сева рассмеялся. Девочка, чуть подумав, тоже прыснула со смеху, но тут же совершенно серьезно произнесла:

– Знаешь, папа… он – ненастоящий.

– Который фантом?

– Да нет, не фантом, другой. Тот, который настоящий, он тоже ненастоящий. Приемный. Ему на меня плевать.

– Погоди-погоди… – Сева вспомнил тычущиеся в лицо фотографии. – Почему плевать? А как же вот это вот все? «Мы с ней в цирке, мы в дендрарии», или как там? Это все было или нет?

– Это когда мама была жива. Она и фотографировала. А он маму очень любил, поэтому меня удочерил. А теперь так… терпит. Но… спасибо, что в детдом не сдает.

Последняя фраза прозвучала как повторенная за кем-то, наполненная чужой уверенностью. У Севы от обиды за девочку сжались кулаки.

– Моя мама все равно умрет, – вдруг сказала Саша. Сказала с той небрежностью, за которой всегда таится застарелая боль. – И твоя собака тоже. А мы ничего не сможем сделать, потому что ничего не будем помнить.

– И это всё? Всё, что могут эти твои силы Средизимья? Перенести в прошлое? И не дать ничего изменить?

– Не знаю. Может, еще что-то могут. А вообще… – Девочка крепче обняла Севу и понизила голос до шепота: – Дядь, я очень хочу тебе помочь.

– А я тебе, Саш.

Эти слова так и не успели прозвучать, пропали, едва сорвавшись с губ, зависли где-то между. Из темноты неожиданно вырос круглый циферблат механических часов, и Сева обнаружил, что лежит с широко раскинутыми руками в снегу посреди парка. Рядом в кустах вдруг замаячил золотистый хвост, а затем вынырнуло круглое детское лицо с голубыми-голубыми глазами.

– Ну чего ты? Надо же руками двигать, чтоб ангел получился!

– А? – растерянно переспросил Сева и часто заморгал. – Ага.

Лежа в снегу, он послушно задвигал руками. А девочка подскочила, нависла сверху, ласково ущипнула за нос. Рука пахла чипсами с беконом, из-под шапки спускались золотистые волосы, собранные в хвост.

– Пап, а давай потом снеговика слепим?

– Сашуль, ну какого еще снеговика? – донесся приближающийся женский голос. – И так устала после танцев. Сева, ну скажи ей!

– Слепим, Санька. – Сева улыбнулся во весь рот. – Обязательно слепим.

Все началось во времена, когда стихов еще не было, но в воздухе витала искристая поэзия детства. В сутолоке жизни всегда было место праздникам. Хэппи мил с картошкой в кисло-сладком соусе. Новый супергеройский фильм. Большая картонка для ледяной горки. Книжка про волшебников, комикс или новая игра с мечами и магией.

Сейчас стихов стало больше, а ту небывалую поэзию приходится собирать по крупицам. Выскабливать из шрамов детства, избегая воспоминаний о мечах и магии, о звездолетах и героях.

– …Лёнь, прикинь, вчера чего было!.. Все с горки ушли уже, я картонку взял и сиганул напоследок!

– Так и что?

Таким я помню Даньку Палеева. Враль фантастический, бестолковый, но такой талантливый. Врал обо всем с первого класса и без всякого смысла. И словами бросался хлестко и туго – точно по мячику лупил.

– Ты слушай! Сиганул – а меня как понесет! – Данька замахал руками. – На пруд вынесло, дальше скольжу, раз – в камыши на другой берег въехал… И дальше вверх тянет, во как разогнался!

– Гонишь ты, Даньк, – смеялся я. – Не бывает такого.

– Да я разогнался знаешь как! Но сейчас так не получится – снег новый, не скользко… И картонку ту кто-то унес…

Мы носили свои праздники с собой, хоть и росли во дворах на питерской окраине. Прыгали с качелей, рубили крапиву, мечтали, смеялись и прятали пульт от телика, чтобы вечером сквозь сонный туман посмотреть новую часть «Чужого».

Родители ворчали, отдавали нас на скрипку, на карате и в художку. От тумаков затылки лишь крепчали, а волшебная пыль в головах баламутилась, рождая новые фантазии и миры. У взрослых были таблетки в коробках, чайный гриб на антресолях и застольные песни по праздникам; а у нас – ледяная горка на насыпи бывшего бомбоубежища, струганые палки в прихожей и жестяные крыши гаражей, грохочущие под ногами.

Волшебство было рядом – хватай из воздуха, сколько хочешь.

– …А дальше, короче, меня вынесло на тот островок, где лес, и дальше потащило! Я туда-сюда, между деревьев уворачиваюсь…

– На картонке-то?

– Еле-еле, Лёньк! – выдохнул Даня с облачком пара. Глаза блестели, обветренные губы треснули в улыбке: – Остановился, гляжу: там избушка маленькая, домик такой.

– Да ну, всё, – плюнул я. – Хва трепать. Папка мой на тот остров летом плавал – четыре дерева и куст. Даже грибов нет, не то что избушки.

Мы выдумывали миры, где по драконам стреляют из лазеров, а волшебные посохи сбивают звездолеты. В наших играх рыцари в латах бороздили космос на заколдованных конях, неуязвимые злодеи гуляли пешком по Солнцу, а за алмазной крепостной стеной и рвом с ядовитыми скорпионами томилась запертая Катька с параллели. Только по секрету.

– Да много твой батя знает! Мой тоже туда летом плавал пьяный, чуть не утонул, – ну и че? – Палеев шмыгнул носом и ухмыльнулся, глядя, как я хмурюсь. – Это не просто избушка! Там магазинчик. Не простой. Волшебный. Я туда зашел, а там скелет – настоящий, живой! Он продавцом там…

– Да хва врать!

– Ты не видел – ты и не говори! – до обидного веско, по-взрослому процедил он, сплевывая в снег. – Училкин сынок. Мне сказали, что магазинчик в полнолуния появляется и в разных местах. На островке его больше не будет, ищи-свищи. А мне повезло! Вот я и купил себе кое-чего…

Щеки горели от окатившего меня презрения. Всегда завидовал Данькиному умению затыкать тех, кто не верит его брехне. Небось родители научили огрызаться. Они постоянно скандалили. Мои жили мирно, любили меня. Я огрызаться не умел.

– Ну и покажи! – Я тщетно надеялся, что теперь он не отвертится.

– Нельзя, – насупился Данька. – А то исчезнет… Ну, артефакт. Так что ты все равно не увидишь. А он мне еще нужен…

Тогдашний двенадцатилетний Данька был хоть и дерзким, но веселым балагуром и фантазером. Мы любили его истории и грубоватые подначки. Потом, как водится, пути разошлись. Мы не общались со школы. Пока он не отыскал меня в интернете и не попросил о встрече. Заявил, что это вопрос жизни и смерти.

И мы встретились.

Палеев сидел передо мной в баре «Лихолетье», пьяный и дерганый. Недельная щетина лежала грязными мазками на впалых щеках. Я подозвал официантку, она вежливо оттянула уголок рта, кивнула. Принесла еще – и Палеев опять ожил. Глядя в стол, скреб пальцами бокал, сипло роняя сухие словечки, – не тот краснощекий задира из прошлого. Сломанный вялый мужичонка, пустой внутри, как сгнивший орех.

– Гвоздев? – переспросил я. – Там, за витриной?

– Д-да, – нервно ткнул он в фото на экране телефона. – Этот парень. И дети… Целая витрина детей. Помнишь, у нас в школе…

– Помню. Значит, это все по-настоящему?

– Выходит, что так.

У меня похолодели пальцы. За неделю до его визита я тоже видел избушку в своем дворе. Тогда подумал, что пить надо меньше. А теперь ко мне пришел насмерть перепуганный Палеев и рассказал, что был внутри и нашел там, за витриной, моего мертвого друга.

Эта встреча разбередила старые шрамы. Снова стало тяжело дышать, вспыхнул перед глазами заснеженный могильный крест. Пришлось закрыть глаза и досчитать до десяти. Отпустило.

Я глядел на Данькины трясущиеся руки и потухший взгляд и думал, что впервые в жизни верю ему. Какая бы это ни была чертовщина – все по-настоящему. А значит, кто-то из нас будет следующим.

На другой день я назначил встречу в «Лихолетье» девушке Гвоздева. Не думаю, что уместно говорить «бывшей». Блестящая молодая поэтесса по имени Мания. На самом деле, конечно же, Маша. Фамилия обыкновенная – то ли Багеева, то ли Багирова, не помню. А в соцсетях подписана как «Ма Ния». Не очень изобретательно, даже почти банально, но Маша всегда любила остро-кислые сочетания классики и экзотики. Это в ее стиле – обозваться как бы вызывающе и при этом в рамках законов жанра.

Как-то раз я брякнул ей идею псевдонима: «Мания Кальная». Так она не пожалела плеснуть мне в рожу остатками своего лонг-айленда. Долго извинялся, но в конце концов мы подружились.

Манию я люблю за ее миры. Баллады и поэмы о драконах и звездолетах, где хрустальным звоном катятся слезы богов по звездному полотну, где искра волшебства зажигает страницы старых книг, а духи города ведут за руку потерянных и обездоленных – она будто сама умела колдовать. Странное дело. Мне было запрещено читать фантастику и фэнтези в любом виде, но ее стихи – единственное, что возвращало меня в миры меча и магии, не вызывая панических атак.

С Манией мы дружили недавно, она лишь полгода как попала в кружок Сэра. Олимп поэтической богемы Питера. Новые голоса новой эпохи, друзья, собутыльники, иногда – соавторы.

Мы собирались по вечерам в «Лихолетье», но в пять вечера в среду были только я, Маша да ее подружка. Подружка выглядела типично: кривоватое каре цвета подтаявшего снега, желтая помада и чокер на шее. Не смог удержаться от дежурной шутки:

– Черный пояс?

– Да.

Она смотрела не мигая. Я растерялся, понял, что проиграл. Каждый раз забываю, насколько бывают бесстыжими эти поэтические леди. Наконец кивнули друг другу и протянули руки.

– Крис.

– Леон.

– Тот самый? Рудский? Друг Геры… Гвоздева?

Я потер пальцем бровь. Тот самый. И да, друг Геры Гвоздева. «Тот самый» – лауреат поэтической премии «Дух эпохи». Овации, мешок денег и перо в золоте с жемчугом на подставке. Мне третью неделю говорят «тот самый», уже привык. А вот Германа нет два месяца – и к этому я привыкнуть не могу.

Гвоздев, так не похожий на поэта, был им больше, чем кто-либо из нас. Он вообще был много кем. Журналистом, сантехником, радиоведущим, маляром и вроде бы пару раз переводчиком. Крепкий, смуглый, бровастый, он точно состоял из одних прямых углов. Гвоздев была его настоящая фамилия. И стихи у него были такие же – точно гвозди с квадратными шляпками. Он вколачивал слова в строку, а они звенели, рассыпаясь дробным эхом по страницам.

Герман воспевал город. Видел красоту в обыденном. Он был из тех, кто молился фонарному столбу и искал красоту в блеске питерских луж. Пока я препарировал души и тянул за тугую леску кровавое мясо родом из детства, пока Мания творила миры и сказки, сверкающие в мозгу мифрилом и лазуритом, Гвоздев признавался в любви трамваям.

Это было безумие. И это безумие завораживало. Оно поблескивало, гулко грохало на поворотах строф, лязгало дверьми и хватало за подошвы ботинок. Мания знала, каково это. Она переехала в Питер три года назад. Сначала думала, что на время. Но ее не отпустила трясина Невы, как не отпустила любовь к сказкам и – к самому Гвоздеву.

Она может знать что-то. Новые зацепки. Ключи к разгадке.

– Маша, мне важно знать. У тебя остались какие-то его… наброски, записки? Там могут быть намеки. Может, он не сам…

– Думаешь, я не перерыла все записные книжки? Переписки? Аккаунты?! – вспыхнула она и тут же успокоилась. – Леон, там нет намеков. Откуда им быть? Как ты себе это представляешь: его убили, но перед этим дали сделать запись в черновике?!

– Тогда, может, он написал туда, – с нажимом произнес я, – о том, что собирается… сделать. Или какие-то имена. События. Странности.

– Я бы давно сказала, будь оно так. – Мания устало прикрыла веки. – А странности… нет их, если специально не искать.

– А если искать?!

– Услышишь треск совы на глобусе.

– Мания, я прошу тебя, дай мне хоть что-нибудь, – хрипло пробормотал я, уставившись в бокал. – А то я сопьюсь к черту. Не верю, что он просто так…

– Ладно. – Мания дернула щекой. – Мне показался странным последний черновик. Даты нет, но, похоже, тот же день. Почему его потянуло к земле? Вот, прочитай.

Она достала из-за пазухи книжечку с пол-ладони размером, протянула мне, раскрыв на последней странице – там косым острым почерком Геры было набросано:

Я сглотнул.

– Вот скажи мне, Леон, что это за есенинщина? Гера же такого не писал. Какая изба, какой дракон? Почему незабудки? И почему он бросил недописанные стихи и вышел в окно?

– Он ушел, – глухо уронил я. – Ушел в эту избу. Мы похоронили куклу.

Мания допытывалась, что со мной происходит, но я не хотел ее ввязывать в это. Тем более – ее подружку, которую видел впервые. Договорился, что расскажу ей все, если выясню какие-то подробности. Вырвался из хватки ее увитых фенечками рук, кинул на стол деньги и убежал. Если рассказ Палеева подтвердится, то останется свести детали воедино и разобраться, что с этим делать.

Той ночью я спал плохо. Мерещились пикирующие на дом звездолеты, снилось, что я бреду сквозь пургу, а пятки кусают адские собаки с горящими глазами и ядовитыми клыками. Меня закружил хоровод сатиров и фавнов, метель залепила глаза, рот, нос – я проснулся оттого, что задыхаюсь.

Когда приступ прошел, я уснул мертвым сном и проспал до обеда. До четырех часов лежал без сил, а потом поехал к матери. Она должна была прийти с работы.

Мы пили чай, сервиз из стеклянного буфета томился пряной индийской заваркой, на тарелке крошился медовик, в желудке оседала кура с вермишелью. Мама забрасывала меня вопросами. Я вяло отвечал, ковыряя торт.

– Леонид, – она всегда называла меня полным именем, – когда новый сборник? Я его со старшими классами буду проходить.

– Да брось, мам… – усмехнулся я. – Сэр говорит, в этом месяце. Они сейчас Гвоздева допечатывают, уже разошелся. Потом за мой возьмутся. Иллюстрации готовы, сейчас верстают, так что скоро. Цифры не называют, но тираж обещают тоже большой – после премии ажиотаж еще не спадет…

– Я тобой горжусь. И папа бы…

– Не надо.

Чашка вздрогнула в руке, на блюдце пролилось. Я наклонился, отпил немного, чтобы унять заколотившееся сердце. Мама печально гладила меня по руке.

– Прости, – вздохнула она. – Но ты правда молодец, сынок. Правда…

Я глядел на тщательно завитые давно седые локоны, любовался, как они пружинят на плечах. Мама всегда умела выглядеть на пять с плюсом, и возраст ей ничуть не мешал – кажется, напротив, лишь подчеркивал ее благородную строгость.

Ребята на ее уроках всегда ходили по струнке – хотелось соответствовать, когда находишься в одном классе с воплощенной безупречностью. Мама была из тех учителей, кто держал порядок, не повышая голос. И что странно, в нашей гимназии было много учительских сынков, однако только одного меня ребята не травили, лишь иногда подкалывали.

– Мам, а можно у тебя кое-что спросить? Про школу.

– М-м… да, – удивленно протянула мать, кладя ложечку на салфетку.

– Помнишь, когда пропал Леша Савенков… – осторожно начал я.

– Помню. – Мама укоризненно приподняла бровь над оправой квадратных очков. – Ты серьезно? Надеюсь, ты не материал собираешь?

– Материал… Брось, мам, ты чего?!

– Не надо об этом, Леонид. По-человечески прошу, не пиши. Это трагедии. Трагедии живых людей, которым больно. Нельзя…

– Да не собираюсь я об этом писать! – возмущенно перебил я. – У меня еще есть какая-то совесть! Мам, прекрати. Я другое хотел спросить. Его нашли? А то сколько лет прошло, пятнадцать?

– Ше… семнадцать, – поправилась мать. – Не нашли до сих пор. И Катю Евстигнееву. И Стаса Маркелова – ты его не помнишь, он старше был, в выпускном классе, когда ты в среднюю только пошел… Ох, вспомнил тоже… Знаешь, как мы все тряслись тогда?

– Да уж. Представляю. Мы тоже.

Я соврал. В шестом классе мы бахвалились: кто знает карате, а кто умеет метать кирпичи. Мечтали вычислить похитителей самостоятельно. Тогда еще все зачитывались детскими детективами – с черным котом. Вот и я мечтал, как в свои двенадцать лихо двигаю бугая портфелем по затылку, а Данька и Макс подсечкой сбивают ему колени, связывают руки…

Нет, мы не боялись похитителей. Если пропадал кто-то знакомый – да, было страшно; но всегда думалось: это произойдет не со мной, я-то непобедимый лазерный рыцарь. Мы высматривали подозрительных людей на черных машинах, носили в карманах рогатки и самодельные кастеты из всякого хлама. Ждали.

Эти пропажи были игрой, вплетались новым сюжетом в фантастический мир мальчишеских мозгов. Тогда никто не знал, как близки эти фантазии к реальности.

– А почему ты вспомнил?

– Да встретил тут Даньку Палеева. В нашем дворе жил, мы дружили.

– Помню. Задирал тебя вечно, – улыбнулась мама, собирая ложечкой крошки медовика с блюдца.

– Ну, не задирал, а так… Трепался много, – поморщился я. – Завидовал просто, что у меня родители… Ну, нормальные. Вот и подкалывал. Мол, серебряная ложечка в заднице… Разговорились с ним, вспомнили. Вот и интересно, нашли кого-нибудь или как… Думаю, вдруг ты в курсе. У вас же небось до сих пор классные часы проводят.

– Ой, да. Недавно приходил полицейский. Говорит, по всему Питеру дети пропадают до сих пор. Находили портфели, пакеты со сменкой, порванные дневники, тетради. И, кстати, пока ты не спросил, я и не вспомнила…

Мать замерла, глядя на меня – глазами квадратными то ли от очков, то ли от удивления. Чашка дрогнула в руке, на кремовую блузку легла пара крошек медовика. Мама отпила чай и вполголоса произнесла:

– В тетрадях были стихи.

Я наскоро допил чай, откланялся под надуманным предлогом, пообещав передать привет Сэру. Меня трясло.

Маму я решил уберечь от всего этого. А Даню и Машу созвал в «Лихолетье» в тот же вечер. Над столиками плыл легкий джаз, Палеев втягивал в себя третий бокал темного, Мания чертила схемку в записной книжке.

– Значит, давай по порядку, пока не пришел Сэр, – бормотала она. – Герман не просто умер, а ушел в какую-то мистическую избушку-магазин из детских фантазий, которую выдумал вот этот молодой человек?

– Даниил, – с вымученной улыбкой кивнул Палеев.

– Да, Даниил.

Я видел, что он ей не слишком симпатичен с этой своей разлохмаченной кожанкой, с этой щетиной и этими трясущимися руками. Маша улыбалась ему, казалось, искренне, даже перекинулась парой слов, но ее выдавала неизменная дистанция. Едва Палеев придвигался к столу ближе, Мания волшебным образом оказывалась немного дальше.

– И, значит, у вас в школе пропадали дети, а потом в их тетрадях находили стихи?

– Да. Детские, корявые, про солнышко и зиму и всякое такое, – ответил я. – Их первые опыты или что-то вроде.

Мания стучала карандашом по столу, разглядывая схему в блокноте.

– А еще… много лет назад Даниил выдумал ту волшебную избушку с артефактами, а в этот понедельник обнаружил ее у себя во дворе?

– Д-да, и зашел внутрь. И там увидел этого мужчину, – мелко закивал Даня. – Германа. Он висел за стеклом витрины, как товар. «Поэт городской, премированный» – как-то так было написано… Я его по фото узнал. У Лёни на странице видел.

– И это точно был не… сон?

– Не сон, и не глюк, и не белочка! Уважаемая леди, я в тот вечер ни капли в рот, ни сантиме…

– Дань, мы поняли, – остановил я возмущенного Палеева. – Есть еще кое-что. Почему, думаешь, я Дане поверил? Пошел спрашивать тебя, мать, перерыл интернет?

Мы замолчали. Колонки переливались затейливыми саксофонными соло. Мания выдохнула, поняв:

– Ты тоже видел?.. Когда?

– За неделю до него, – кивнул я на Палеева. – Только вот не был уверен, что взаправду. Ехал домой отсюда, поддатый, а во дворе за детской площадкой, в темноте… бревна, покосившаяся крыша, лампадка горит в окне. Я стоял у парадной, курил и думал: зайти внутрь или пойти к врачу? А потом стала открываться дверь. Тут-то меня и встряхнуло. Ломанулся к парадной, пешком забежал на пятый, только дома отошел. В душ сходил, лег спать… Наутро решил, что приснилось, мало ли чего с пьяных глаз… А тут Данька с этой историей.

Мания начертила еще пару фигур, что-то обвела, что-то соединила линиями. Я заглянул в блокнот – схематичное изображение бревенчатой избы, наши фамилии (около Гвоздева – аккуратный крест с косой палочкой на вертикальной черте), человечки, схематичное перо, бегло набросанные слова: «поэты», «магазин», «волшебство», «смерть».

Карандаш забарабанил по столу, увитые фенечками руки беспокойно забегали. Мания воскликнула:

– Это какая-то бессмыслица! Я не понимаю, она охотится за поэтами? Тогда при чем здесь Даниил?

– Может, потому что я ее придумал… – Палеев поскреб щетину, допил пиво. – Нет, все равно бессмыслица, мы все в детстве что-то сочиняли. Но вон кто-то продолжил, а кто-то – я.

– И почему дети пропадали после первых стишков, а Герман…

– И почему от него осталось тело?..

– Ничего не понимаю…

– И почему все же я…

– И почему сейчас, спустя столько ле…

– Бессмыслица…

Я почувствовал, как давит на спинку стула чья-то рука. Мы вскинули головы – над столом склонилась массивная фигура.

– Ничего себе! – произнес знакомый баритон. – А откуда вы знаете про магазинчик чудес?

– Сэр! – выдохнул я. – Какого черта?!

Симонов Эдуард Романович. Он, как и я, не особо любил свое имя – по понятным причинам. Зато обожал инициалы. Они же и превратились со временем в дружеское прозвище, да и остальные за глаза его называли исключительно Сэром.

Главный редактор издательства «Крылья Вечности» был отцом и богом для всех молодых поэтов. Не только питерских, но для них – в первую очередь. Несмотря на пафосное название, это издательство было главным трамплином в мир большой литературы.

У Сэра было уникальное сочетание важнейших для издателя качеств: вкуса и коммерческой жилки. Его чутье и неуемная энергия сделали «Крылья Вечности» локомотивом новой поэзии. Кроме того, что их сборники разлетались многотысячными тиражами, за последние несколько лет «Крылья» собрали ворох престижных премий за вклад в искусство и вошли во все возможные союзы.

Сборники авторов «Крыльев Вечности» читали не только высоколобые профессора филологических щей, но и люди. Все те юнцы с горящими взорами, что несколько лет назад сметали с полок Бродского, Есенина и Бодлера, теперь пресытились – схлынула опостылевшая мода, а нового нынешняя поэзия предложить не могла. Голодное юношество искало новое звучание. Оно нашло их в книжках Сэра.

Симонов тратил недели на поиски художников-иллюстраторов, подбирая для каждого сборника свой визуальный стиль. Он не чурался открытых отборов, вытаскивая из них раз за разом новые имена. Он не экономил на качестве бумаги, умело рекламировал свои детища, на всех презентациях был красноречив и обаятелен – и заслужил славу нового Прометея от поэзии. Все чаще звучали голоса, утверждавшие, что за «Крыльями» – будущее.

Я признался однажды Сэру за рюмкой, что меня раздражает их пафосное название, на что он рассмеялся: «Меня тоже, Леон. Но издателю положено быть маркетологом, а поэту – нет. Думай о своем деле и оставь кесарю кесарево».

Тогда я не понял Сэра. Лишь потом до меня дошло: он наводит мосты. Он выводит новые стихи из сферы премий и малотиражных сборников в мир широкой аудитории. И ему нужно быть броским, ярким и капельку пафосным. Ведь люди вроде Палеева привыкли, что поэты – это небожители из школьных хрестоматий, гонцы вечности в крылатых сандалиях.

Симонов же заявил миру, что каждый может примерить эти сандалии. Трогать плотные белые страницы, любоваться иллюстрациями и водить пальцем по строчкам. Он сделал поэзию близкой и честной. Менеджеры, маникюрши, воспитатели, ученые и продавцы знали – за этими матовыми обложками прячутся миры, где есть нечто, помимо пыльных проспектов города Питера.

Полгода назад Симонов выпустил сборник Гвоздева «Признаваться в любви трамваям», который пришлось несколько раз допечатывать – книги разлетались быстрее осеннего гриппа. Уверен, если бы Гвоздев знал, что «Трамваи» останутся его лебединой песнью, он передал бы Сэру и остальные неопубликованные вещи.

Теперь черновики Германа приводила в порядок Маша, а Сэр обещал посмертное издание в ближайшие несколько месяцев. Трагическая смерть на волне популярности сулила огромный коммерческий потенциал, но об этом вслух никто не говорил. Гвоздев любил красоту простых вещей, а не унылую прозу жизни – и разница здесь была колоссальная.

Любимчики у Сэра, конечно же, были. Все, кто собирался вечерами в «Лихолетье». Я и Мания стали одними из первых, но в общей сложности нас было человек тридцать. Мы даже не все были знакомы. Некоторые уже публиковались у него, некоторые ждали своей очереди – например, я.

– Сэр, сейчас серьезно. – Я пододвинул ему стул, пока он вешал пальто. – Рассказывай, что это за магазинчик, откуда ты о нем…

– Тихо, Леон. По порядку.

Он махнул рукой, обернувшись к стойке. Бармен кивнул, колдуя над краном. Сэра здесь знали давно, как и то, что по четвергам он пил портер. Убедившись, что его заметили, Сэр сложил руки на столе в замок и медленно кивнул.

– Кто-нибудь из вас бывал там? – спросил он медленно.

– Я б-бывал.

Даня, и без того сидевший тенью, при виде Сэра окончательно стушевался – похоже, слышал о нем. Впрочем, даже если и нет, – широкоплечий Симонов с густой черной бородой в неизменно строгом костюме на кого угодно произвел бы мощное впечатление. Я однажды поперхнулся гренкой, когда узнал, что он старше меня всего на два года.

– А вас, простите, как?..

– Даниил.

– Очень приятно. Симонов Эдуард, но обычно зовут Сэром. – Они пожали руки. – Даниил, что вы купили в том месте?

– Я… ничего. Зашел, увидел все эти вещи… Там многое было из детства. Светящиеся мечи, доспехи, ключ от всех замков. Духи-магнит, чтобы… э-э, вы понимаете.

– Прекрасно понимаю, – усмехнулся Сэр. – Продолжайте.

– И люди. Там был стеллаж с людьми – такая витрина, а за ней люди, точно манекены. Любовница мечты, идеальный отец, дети – это, видимо, для тех, у кого не может быть…

– Господи, ну и жуть, – выдохнула Маша, поежившись.

– Совершенная, – мрачно кивнул Симонов. – Даниил, а вы заходили за портьеру?

– Как-кую портьеру?.. – замялся тот. – Я не все успел разглядеть. Видел витрины… потом узнал вашего друга… Гвоздева. И убежал. Слишком испугался. Меня даже никто не встретил там. Не было там никакого скелета, Лё… Леон. Я не видел продавца…

– А продавца и нет. Тот магазинчик, если можно так выразиться, на самообслуживании. Самое интересное в магазинчике – за портьерой в конце зала. Там стоит стеллаж с бутылочками.

– Самое интересное, значит, – это стеллаж с бутылочками? – усмехнулась Маша.

– Подожди, не перебивай. Там, в бутылках, – запечатанные таланты. Ты можешь стать архитектором, певцом, поэтом, врачом и так далее… Если готов заплатить.

– Борговля тутылками… – прошептал я.

– Что?

– Был такой рассказ у одного старого фантаста… – Я поморщился, вздохнул глубже, борясь с тошнотой и тремором. Но стерва-память подсказывала детали: – Теодор Старджон. Там тоже был волшебный магазинчик с талантами, и продавец в нем странно путал слоги. Борговля тутылками.

– Торговля бутылками, значит? – Сэр хмыкнул. – Ну ладно, пусть так. Только у меня продавца не было. Но был голос.

– Голос?

– Да. Будто говорили стены. – Сэр прочистил горло, отпил из бокала. – Я увидел эту избушку во дворе своего дома и подумал, что свихнулся. Мне было двадцать пять лет, я начинал работать редактором в одном ныне покойном издательстве, вот и решил – видать, заработался, мерещится. Но что-то дернуло туда зайти. Я решил: ну и пусть это глюк, хоть развлекусь перед лечебницей. Оказалось – нет. Я осмотрелся внутри, дошел до портьеры и увидел эти… таланты.

– Вы что-нибудь купили? – с любопытством придвинулась к нему Маша.

– О, я искал поэтический дар. У меня всегда был вкус к хорошей словесности, я любил стихи, разбирался в них. Потому меня и взяли тогда редактором. Но сам писать совершенно не умел… Не шли идеи, сыпался ритм, все написанное перечеркивал и выбрасывал…

– Не знал, что ты писал стихи, – удивился я.

– А я и не писал – ты меня слушаешь, нет? – усмехнулся Сэр. – Видел, что выходит ерунда, и бросил это дело. Решил, раз сам не могу, буду помогать другим. Как в старой поговорке: критик – это человек, который объясняет писателю, как бы он сделал, если бы умел.

– Так, а при чем тут бутылка с талантом?

– А при том, что я очень удачно передумал. Уже протягивал руку к бутылке с этикеткой «поэт», но мой взгляд упал на соседнюю. До сих пор помню странную надпись: «предприниматель». Меня точно молнией ударило.

– Ты отказался от поэзии, чтобы стать… бизнесменом? – уточнил я.

Сэр кивнул. Сделал еще пару глотков. Мы с Манией недоуменно переглядывались. Палеев хмурился, глядя в стакан. Симонов грустно улыбнулся.

– Мне было двадцать пять, а я глядел на друзей-поэтов и видел, что они прозябают в безвестности – даже самые талантливые. Одним безызвестным поэтом меньше, одним больше… И мне пришла идея. Сделать ход конем. Основать издательство.

– Так вот оно что… – Я глядел, как проясняются лица Мании и Палеева, и улыбался сам.

– Покровитель талантов, новая веха литературы, все та же известность, власть и достаток… А скольким юным дарованиям я помогу, вытащив их из этих похабных барных квартирников?! Идея была простой и блестящей, у меня, верите ли, даже голова закружилась. И я выбрал другую бутылку. И расплатился, как потребовал голос.

– И что ты отдал?

– Возможность быть счастливым. Теперь, как и любому бизнесмену, мне вечно чего-то не хватает. Вечно погоня за новыми прибылями, именами, заслугами… Дни и ночи в издательстве, презентации, печать, рассылки, переговоры… И семьи у меня нет, кажется, именно поэтому…

Мы подняли бокалы и выпили, не чокаясь, за потерянное счастье Сэра. Каждый, похоже, гонял в голове свои мысли. «Борговля тутылками». Я почувствовал, как начинает трясти, учащается пульс и не хватает воздуха. Черт, мне же нельзя вспоминать это все… Я сбивчиво извинился и встал. За спиной услышал досадливый возглас Палеева:

– Это ж я, дурак, столько потерял! Сейчас мог бы быть…

Кем он хотел быть, я уже не услышал. Уши заложило чужим смехом, звоном, джазом, шумом крови. Я пробирался между стульев, лавировал среди официантов, направляясь к уборной. Сжимал в кулаки задрожавшие руки.

«Борговля тутылками»…

Непрошеные картинки царапали глаза. Поджатые губы матери, деревянный крест с косой перекладиной, снежный холмик, недавно бывший пустой могилой. Конец прекрасной эпохи. Расколотое криком небо в воронах, клятва навзрыд. Книжки из шкафа и шрам на детстве, не заживший до сих пор. Шрам в моей душе, уже много лет сочащийся стихами. Болезненными, яростными, полными невысказанных слов.

Тогда, в старшей школе, мечты об эльфах и звездолетах уже не звучали вслух – осели где-то в подкорке. Осталась страсть к компьютерным играм и магическим мирам, но забавы стали другими. Вместо струганых палок теперь были рюкзаки с бутылками. Комиксы уступили место сборникам фантастов. Беготня по гаражам сменилась беготней за девчонками – и робкие попытки писать для них стихи закончились для меня трагедией живых людей и травмой на всю жизнь.

…Однажды, придя со школы в конце января, я увидел не только убранную мамой комнату, но и несколько листков, исчерканных красным на столе у компа:

Сейчас бы я порвал эти детские стишки, умирая от стыда и смеха. А мама хотела как лучше, пусть ей и помешала профдеформация. Но в пятнадцать лет я считал оригинальной находкой строчки типа:

…Опять. Каждый раз. Я снова стоял в кабинке, держась за стену, и ждал, когда пройдет приступ. На глаза навернулись слезы, и туман в глазах превратился в косую метель, сдирающую кожу с век.

В ушах звучал крик. Мой крик. Слезы душили горло, обида, глупая, подростковая, скребет наждаком в груди. Я любил, я творил и верил, а ты меня не понимаешь… Никогда не понимала. Ругалась на мои книжки, высоколобая ты литературная стерва, тебя никто не любит, вот ты и орешь, нет, сынок, я не ору, но это правда слабо…

На щеках стянули кожу соленые дорожки слез, нос заложило, сквозь трели джаза прорвался вой вьюги. Я помнил глупый свой обиженный побег из дома, помнил, как купил в ларьке бутылку водки и выхлебал ее в приступе нелепого протеста. Как шатался по заснеженным улицам в одной рубашке.

Помню туман и слабость, горячий лоб и постель из сугроба. Помню, как снились фавны, волшебники и сирены, я гулял по поверхности солнца и подпевал музыке звезд…

Отец бросился меня искать. Если бы я знал, что в жизни все бывает так глупо и что глупее всего эти подростковые мечты с нелепыми стихами и дрянными книжками… Но откуда мне было знать? Я не думал ни о матери, ни о слабом сердце отца, ни о себе, в конце концов. Обида гнала меня в пьяную гущу метели, навстречу смерти и холоду. Я не мог знать, что отец найдет меня – окоченевшего, бредящего в снегу. Не мог знать, что он успеет вызвать скорую прежде, чем надрыв в сердце перечеркнет его жизнь. Не мог знать, что скорая успеет откачать меня – но не его.

…Холодная вода привела в чувство, я вытер лицо салфетками, сделал несколько глубоких вдохов. Пора возвращаться. Сейчас Мания дорисует свою схему, мы разглядим в переплетениях линий законы и правила и поймем, как остановить этот поганый магазин, пока он нас не угробил.

Я повернулся. И замер.

Не было кафельной стены, стальной изрисованной двери с напоминанием «не бросать в унитаз». Передо мной тянулись рассохшиеся, темные от старости бревна. Скрипели ржавые петли, приглашая войти.

Мы не успели.

Внутри было тихо и полутемно. Слабо мерцающие лампы, столики – все, как в баре, только без музыки. Я шагал мимо стеллажей со всей фантастической дребеденью, за которую отдал бы полжизни, когда был втрое младше.

Товары лежали на столиках за стеклом, как серьги в ювелирном. Или как экспонаты в музее. Заколдованные кольца, ножики с секретами, плащи-невидимки плыли мимо меня в лабиринте витрин, но я не оглядывался – шел к тем витринам, где замерли фигуры людей.

Точно манекены, они стояли, подняв руку или открыв рот. Зловещая неподвижность живых людей, совсем не похожих на восковые куклы, пугала меня. Таблички, о которых говорил Палеев, были налеплены тут же, на стекло. Надо же, не соврал.

Передо мной блестело стекло. За этим холодным блеском тянули ко мне застывшие немые лица двое… Сэр и Мания.

– Но как… – Моя ладонь легла на стекло.

– Из-за тебя, – раздался сзади голос.

Знакомый голос. Такой же сиплый и сухой, но без запинок и заискивания. Внутри меня все оборвалось, когда я понял. Медленно повернулся, надеясь, что ошибся. Передо мной стоял Палеев – смотрел прямо, поблескивая крысиными глазками на иссохшем лице.

– Что за…

– С детства мечтал увидеть, – грустно ухмыльнулся Данька, – как обламывается великий поэт с Дунайского проспекта.

– Значит, ты все это время врал? – прорвался у меня нервный смех. – Ты опять соврал, ха-ха, то есть ты и правда видел магазинчик в детстве, значит, хо-хо-хо, ты соврал, что соврал! Ха-ха-ха!

Палеев опять меня обвел, виртуозно притворяясь все эти безумные два дня, будто боится избушки. Мне не было смешно, но остановиться я не мог. Руки тряслись, дышать было нечем, а я смеялся, как чокнутый.

– И знаешь, я тогда поступил умнее всех вас. Таланты, поэты, издатели – тьфу! И надо же вам во всем этом копаться… – Данька скривился, будто откусил червивое яблоко. – Там, за портьерой, были не только таланты. Там были бутылки со счастьем. С тем счастьем, что продавали идиоты вроде твоего Сэра. Я купил одну бутылочку еще в детстве. Мне его очень не хватало, пока я рос в семье алкашей.

– И как? Стал счастлив?

– Не поверишь, но да. – Палеев присел на край одной из витрин. – Счастье – оно ведь не в том, чтобы иметь многое. А в том, чтобы хотеть малого.

Я вспомнил, как он стыдливо укрывал курткой батю, уснувшего в подъезде. Как орала на весь двор его мать, когда он возвращался домой поздно – а он почти всегда возвращался поздно, еще бы.

Посмотрел на Даньку. Заросший, нечесаный, болезненного вида мужичонка, вечно пьяный и в истрепанной кожанке. Похожий на собственного отца. Счастлив?

– Тоже мне, буддист-алкоголик, – буркнул я. – И чем ты заплатил?

– Как чем? – Палеев коротко хохотнул, будто я не понимал очевидных вещей. – Совестью.

– Ах, ну конечно…

Потрогал ладонью витрину. Что-то подсказывало, что разбивать ее не стоит – в лучшем случае ничего не получится.

– Но это, конечно, было не единственное, что я купил, – усмехнулся Палеев. – Я купил твое страдание.

– Что? Зачем еще?

– Щто, зосем иссе… – передразнил он меня, как в детстве. – Училкин сынок. Серебряная ложечка в заднице. Счастливое детство, компьютер, книжки. Сейчас это все такие пустяки, но тогда – я тебе завидовал до слез. Вот и захотел, чтобы ты страдал. А платить пришлось… Кое-какой работой по магазину.

– Какой работой? – В груди у меня похолодело.

– Знаешь, добывал товары. Но это не важно. У Магазина был план. Честно говоря, позже я вырос из этой детской зависти, хотел отменить сделку, но… – Он сглотнул. – Мне не дали. Пришлось доводить дело до конца. Хотя, конечно, приятно было глядеть, как умерла твоя… как ты ее называл? Эпоха меча и магии.

Я глубоко дышал, борясь с приступом. Скомкал и забросил в угол сознания картинку с заснеженным крестом. Промотал мысленно к тому, что было дальше. Мы с матерью не разговаривали год. Я стал учиться. Выбросил все старые комиксы, раздарил друзьям книжки, удалил игры с компьютера. Стал скучным зазнайкой, бродил по страницам литературных хрестоматий, сборников.

Потом выучился на филолога, писал и переписывал стихи, попал в пару журналов. Выступал на поэтических вечерах в барах, познакомился с Германом, попал в «Лихолетье». Сэр вытащил меня из похабных квартирников, я брал награды и печатался, обзавелся поклонниками и репутацией. Мать простила меня со временем. Но не простил себя я сам.

– Смотри. – Палеев поманил меня к висящему на стене зеркалу. – Ты должен это увидеть. Я та-ак давно ждал этого момента.

Что-то в его голосе заставило меня подчиниться. Что-то нехорошее. Неприкрытое злорадство, нетерпение и нотки самодовольства. Он напоминал кота, который тянет лапу к мышке, ползущей с перебитым хребтом. Он играл.

Я подошел, скользнув взглядом по застывшим лицам Маши и Сэра. Я вернусь к вам. Вытащу любой ценой. Но…

По зеркалу пошла рябь, в нем отразился тот же магазин. Только нас с Палеевым в нем не было. Медленно раскрывалась дверь, впуская вьюгу и шатающегося подростка. Воспоминание. Зеркало приближалось и двигалось, следуя за посетителем.

В подростке я узнал себя. Долговязого, со странной прической и тонкой тенью усиков над губой. Я глядел со стыдом и ужасом, как он влетел в одной рубахе, стряхивая снег, и кричал о никчемности, ненужности и глупом мире. Надрывно так кричал, разбил пару витрин, сорвал портьеру. И вдруг замолк. Встал у стеллажа с бутылками, гладя их посиневшими пальцами.

– Все, что угодно, – промямлил он. – Хочу научиться… писать стихи.

– Научиться писать стихи? Или стать поэтом? – прошелестел бесплотный голос.

– А какая разница?

– Умереть, царапая четверостишия в тетрадке, или попасть под обложку школьной хрестоматии? Работать помощником редактора или красиво жить на доходы от сборников?

– Жить. – Он облизнул губы. – Под обложку хочу. Не хочу в тетрадке…

– Это стоит дорого. Потребует времени. Можешь взять в рассрочку.

– Сколько с меня?!

– Первый взнос. Жизнь твоего отца. Потом дети. Чужие дети.

– Жизнь… – Подросток покачнулся, оперся на витрину. – Я… все, что угодно. Они меня… Они меня разве поймут?! Всю жизнь, всю мою жизнь… смотрят свысока. Как на маленького. Как на тупого… Забирай! Забирай, к черту их всех!

Его крик взорвался всхлипами. Подросток размахивал рукой с бутылочкой, будто швырялся деньгами и обещаниями. Глупый, маленький и пьяный, я не знал, что швыряюсь жизнями.

Нынешний я глядел в это жуткое зеркало, прикусив до крови кулак. Слезы катились по моему лицу, сердце горело от боли и стыда. Как я мог…

– Тебе придется делать выбор. От тебя его потребуют еще не раз. Готов ли ты идти…

– …по головам? А что, они бы по моей не пошли?! Ха-ха, да это лучшая сделка с дьяволом!

– Как скажешь.

Зеркало заволокло туманом, подросток исчез.

Я пошатнулся, схватился за плечо Палеева. Он ядовито засмеялся, презрительно сбросив мою руку. Пришлось опереться на витрину. Ноги не держали.

Значит, вот как все было… Я знал, чем кончится эта сцена. Подросток проваляется в лихорадке еще две недели, но выживет. Потом поседевшая мать покажет ему могилу отца, подросток разрыдается и пообещает, что выкинет всю эту магическую дурь и возьмется за ум. И даже – пусть и позже, еще не скоро, – начнет показывать ей свои стихи.

Палеев гладил зеркало, в котором крутился затейливый калейдоскоп картинок.

– Чтобы поймать тебя на крючок, нужно было насобирать полный бутылек поэзии. Дефицитный товар. Потому-то я и охотился за теми детьми. Талант собирал Магазин, а дети… Вот они. – Он кивнул на витрину.

– Подожди, но Сэр говорил, что видел пузырек…

– А, – махнул рукой Палеев. – Семь лет назад у одного пожилого лауреата-всего-на-свете обнаружили рак. Он продал свой талант в обмен на излечение. Ведет семинары, отбирает антологии, вручал тебе премию. Помнишь его?

Я вспомнил улыбчивого старика, убеленного сединами. Его крепкое рукопожатие и твердый голос. Как заискивали перед ним молодые поэты и робел в свете софитов я сам. И правда – мы видели его на семинарах, премиях и презентациях, но написал ли он за семь лет хоть одну новую строчку?

Палеев позвал меня опять. Туман рассеялся. В зеркале возникла новая сцена.

«Лихолетье». Все чокаются бокалами, празднуя выход сборника Гвоздева в «Крыльях Вечности». Герман впервые в жизни угощает всех. Стол уляпан пролитыми коктейлями, сухими комками валяются салфетки, на тарелках кривоватые башенки из гренок, соусники и парочка досок с какой-то еще закуской. Все смеются и кричат, Сэр поглаживает бороду, а Герман ежеминутно лезет обниматься к Мании – он пьян и сентиментален, так не одним же трамваям признаваться в любви?

Леон Рудский на другом конце стола молча катает по стойке стакан. Все уже напились, невнятно рассказывают пошлые анекдоты и истории то ли о творческих победах, то ли о любовных похождениях. Рудский не в настроении, он топит вечер в пене седьмого стаута, после которого едва стоит на ногах.

В мельтешащем калейдоскопе людей и мебели Леон, роняя стулья, выбирается из бара, пытается закурить и видит через дорогу от «Лихолетья» дверь среди сухих темно-серых бревен. Дверь открывается, и он шагает по улице, как сомнамбула, заходит внутрь…

Тот же Голос произносит:

– Премия «Дух Эпохи». О тебе будут говорить: «Тот самый Леон Рудский». Следующий шаг к хрестоматиям и бессмертным эпитафиям. Шаг к крыльям вечности. Если ты уберешь с пути Гвоздева.

Леонид Рудский, маленький завистливый пьяный человечек, хватается за витрину, чтобы не упасть, вытирает перчаткой слезы.

– Я хочу, – говорит он (говорю я!). – Забирай его.

Через неделю то, что осталось от Гвоздева, похоронят в закрытом гробу. Девятый этаж, предсмертное четверостишие. Новая бутылочка за портьерой.

Маша рыдает, укутавшись в черное. Я ежусь в черном костюме, который совершенно не привык носить. Смотрю пустыми глазами, как падают комья земли на ящик, в котором навсегда остался мой друг. На душе скрежет лопат, а я совершенно не помню, что сам продал Германа зловещему джинну из мрачной избушки.

Зеркало вновь затуманилось, Палеев пружинящей походкой конферансье прошествовал к витрине. Постучал по стеклу у лица Маши, потом у бороды Сэра. Развернулся, обнажая рыхлые желтые зубы.

– Твой последний выбор перед финальной ступенью. Твой новый сборник побьет все рекорды. Ты станешь живым классиком. Впереди много стихов, мировая известность… Нобелевский лауреат Леон Рудский – что думаешь?

Я думал об отце, думал о десятках детей, замученных, чтобы дать мне место в сборниках. Мерещилось: по ладоням стекает чужая кровь, чешутся кончики пальцев, вспыхивают в зеркале искаженные лица детей. Как далеко я зашел…

– Давай, серебряная ложечка, решай. Кого из них ты убьешь?

За голубоватым стеклом распластались фигуры друзей, точно распятые. На краешке сознания билась смутная догадка. Я вспомнил свои малодушные мысли о том, что Герман пишет лучше меня. А теперь Мания имеет все шансы стать первой из лучших, обойдя меня своими лазуритовыми драконами и балладами о космических скитальцах…

– Выбери, кто из них будет жить.

Или Сэр? Он уже сделал свое дело. «Крылья Вечности» будут жить и без него, флаг подхватят новые дельцы, и после мирового успеха, может, они будут у меня на поводу.

Я пытался отогнать дурную мысль, но ее тут же перебила спасительная: нельзя же предавать всех поэтов подряд. Их так вообще не останется. Гвоздев стал звездой, а у Маши все впереди; если «Крылья» перейдут под мою протекцию, я помогу ей…

Нет!

– Я хочу остановить это все. Аннулировать сделку.

Палеев коротко хохотнул.

– Аннулировать сделку нельзя. У тебя тридцать секунд, или я брошу монетку.

Дьявол.

Затикали секунды. Кровь шумела в ушах. Последний взнос, игра на повышение: жизнь гения, сделавшего имя мне и Гвоздеву? Или жизнь сказочницы с настоящим, врожденным талантом, не купленным у сатаны? Ведь я не могу вернуть все, как было, нужно выбирать…

– Пятнадцать секунд.

Стоп. У меня же была мысль. Смутная мысль другого выхода. Как сделал Сэр, когда нашел альтернативу… Думай, думай, думай! Я вытер холодный пот с ладоней о штаны, пытаясь вспомнить, какой был выход. Эта догадка, только что…

– Пять секунд.

Когда я об этом думал? Когда он говорил о детях, нет, позже. Когда я вспомнил премию… Точно!

Та смутная мысль наконец пробила броню из испуга и малодушия. Идея ударила молнией, вспыхнула в голове. Аннулировать сделку нельзя, но…

– Время вышло. Орел или решка? – Палеев достал из кармана тусклую желтоватую десятку.

– Я хочу заключить новую сделку.

Тишина. Значит, это не запрещено.

– Я плачу талантом за их жизни.

Снова тишина.

Наконец Палеев взорвался хохотом. Он бился в истерике, прислонившись к витрине.

– Хочешь пустить все по ветру? Ну-ну, тупое твое благородство. Не выделывайся, ложечка. Серьезно хочешь, чтобы твой батя, друг и все эти дети умерли зря?

– Нет. – Я стиснул зубы. – Нет, они умирали не зря. Делай, что говорят. Забирай!

– Это даже лучше, чем я мог себе представить!

Грудь прострелило. Я заорал от боли. Невидимая рука вытащила между ребер что-то бесплотное, оно утекло с тихим шелестом. Мне представилось, как блестящую ленту аккуратно укладывают во флакон и она растворяется, плещется внутри, переливаясь и сверкая.

Злая, сосущая пустота в груди выпила из меня все силы. Сердце болело. Новый шрам, новая боль, старые ошибки. Я сполз по витрине, хватая воздух ртом и держась за грудь. Меня сотрясали бессмысленные глупые рыдания. Я слишком много натворил, но… смог остановиться. Наконец-то смог.

Палеев недоуменно смотрел на возникший в руках маленький серебристый пузырек. Потом улыбнулся мне и подмигнул. Он увидел, как я страдаю. Магазин отпустил его. Он был счастлив. А я с облегчением глядел, как рассыпается ледяное стекло и оттаивают фигуры Маши и Сэра. Испуг и облегчение смешались на их лицах. Я сдерживал бьющую меня дрожь. Когда-нибудь я расскажу им все.

Маленький завистливый Леон ушел, остался свежим шрамом на моем прошлом. А я – я знал, что буду делать теперь.

На премии «Дух Эпохи» год спустя было не просто яблоку негде упасть – изюм некуда просыпать. Свободной оставалась лишь красная дорожка, ведущая к сцене, – по ней шли один за другим поэты, чьи имена называл прилизанный ведущий с манерными ужимками.

– Мария Багаева! – наконец вызвал он.

Она вспорхнула на сцену – легкая, стройная. Без фенечек, замаскированная под настоящую леди вечерним платьем аметистового оттенка. Прошла на каблуках, приковывая взгляды, и приняла из моих рук золотое перо с жемчугом на подставке. Щурясь от софитов и вспышек фотоаппаратов, улыбнулась мне, пожала руку.

Я передал микрофон. И пока Маша говорила речь, я думал. Думал о том, какой путь мы прошли и кем стали теперь.

– Я хочу сказать спасибо всем, кто читает и поддерживает меня. Ведь мы все – родом из детства. Все сказочные миры из моих стихов я не создаю, как многие говорят. Я только записываю…

Эти люди видят, как закатывается одно едва взлетевшее солнце и встает другое. О Марии Багаевой заговорили. Ее читали про себя и вслух, ей клялись в любви, ее узнавали на улицах. Нелепый псевдоним отвалился, оставшись на память только в автографах. Теперь школьные хрестоматии готовили страницы для нее. На ее сандалиях вырастали крылья вечности.

Маша говорит, что красота, может быть, и не спасет мир, но она может спасти отдельных людей. Кто знает, могла ли красота спасти Палеева? После нашего освобождения из волшебного магазина он остался один на один со своим кривым счастьем. Стоит ли удивляться, что он спился за полгода, пока Маша отращивала крылья?..

А мои крылья атрофировались. За год я не написал ничего. Слова застревали в горле, строчки расползались, и не стучали изнутри в лоб ни образы, ни рифмы. Я остался автором пары книжек. О да, зато каких!..

Первый сборник, сделавший меня лауреатом, оказался лишь трамплином в вечность. А вот книга, выпущенная Сэром, побила все рекорды тиражей, вынесла мое неказистое имя в передовицы журналов, новостных изданий и тематических сайтов. Награды плодились одна за другой, объединения и союзы строились в очередь, предлагая в них вступить. Я не отказывался. Спустя год – я в коллегии судей «Духа Эпохи» как экс-лауреат и заслуженное лицо российской поэзии.

Мне пришлось сменить привычки. Костюм, короткая стрижка, бритый подбородок, поставленный голос. Вижу, как выпрямляют спины поэты-номинанты, когда я прохожу мимо. Да, в зеркале я иногда напоминаю себе свою мать. Мы все изменились.

Кристина – подружка Маши – давно смыла свой боевой раскрас. Сняла дурацкий ошейник, отрастила волосы. Когда-то обыкновенная фанатка, теперь она глядела на Леонида Рудского сияющим взглядом из первого ряда и видела не светило поэзии, а своего жениха.

Сборник сделал меня известным, пусть и не принес Нобелевской. У меня остался опыт и вкус, привитый матерью и тоннами книг. А потерю таланта легко прятать за броней авторитета. Я стал вечным судьей, членом жюри и комитетов, ведущим мастерских и семинаров. Теперь и я открываю дорогу молодым – рука об руку с Сэром. Я сделал выбор между поэзией и человечностью. Шрам от вырванного из груди таланта все еще болит, но меня уже не беспокоит, что я не напишу в жизни больше ни строчки.

Почти не беспокоит.

Казалось, перед его домом собралось всё пуэбло. Не пришли разве что самые древние старухи. Младенцы рыдали на руках у измученных матерей, мужчины стояли, вызывающе скрестив руки на груди. Староста был чуть впереди.

– Ты опять будешь танцевать, – сказал староста. – Больше нам обратиться не к кому.

Из толпы кто-то выкрикнул:

– Если этот толстяк еще может делать свое дело!

Молодые парни загоготали.

Саратонга дождался, когда стихнут последние смешки, и медленно произнес:

– Вы же знаете, что меня изгнали из брухо. Я больше не пляшу.

Староста достал из кармана небольшой предмет и шагнул навстречу Саратонге.

– Пляшешь. И лучше бы тебе вернуться к делу поскорее. Люди измучились без дождей. Земля измучилась. – В заскорузлой ладони старосты лежала фигурка броненосца, выточенная из кости с необыкновенным мастерством. – Ее принес с утра бродячий торговец. Сказал, что это послание для тебя от твоих учителей и ты его поймешь. Я тоже понял.

Саратонга осторожно взял фигурку и впервые открыто обвел взглядом собравшихся людей.

– Брухо пляшут не для людей. Они пляшут для богов. Я свой танец уже станцевал, и он не пришелся богам по нраву. Спросите у своих отцов и матерей, чем закончились для них мои пляски.

– Моя мать была одной из тех, кто чуть не умер по твоей вине, – тихо сказала одна из женщин, за юбку которой цеплялись сразу трое ребятишек. – Не сильно-то она любила говорить о тех днях, но кое-что о твоей магии рассказывала. Танцуй. Кто знает, может, ты все эти годы не только живот растил, но и мудрость.

Обитатели пуэбло медленно разбредались по домам. Саратонга уже было развернулся, чтобы зайти в дом, но спохватился и крикнул в удаляющиеся спины:

– Пришлите мне музыканта! Хорошего музыканта! Без музыки танцору сложно.

Присланный музыкант радовался и боялся одновременно. С одной стороны, какое-то время ему не нужно будет поить маис собственным потом, а с другой – брухо мог оказаться пострашнее жары и работы на поле.

– Как тебя зовут? – спросил Саратонга, рассматривая юношу, вцепившегося в видавшую виды куатро – четырехструнную гитару.

– А́дан. Меня так назвали в честь южного ветра, который неизменно дул матери в лицо, когда она носила меня. Отец частенько ворчит, что этим ветром меня и надуло.

Саратонга вздохнул. Видимо, парень был из тех, кто от страха становился болтлив.

– Ну, сыграй мне что-нибудь, сын ветра.

Адан поудобнее взялся за куатро и заиграл. Играл он неплохо, да и мелодию выбрал выигрышную – быструю, веселую, какую всегда и ожидаешь от небольшой гитары. Не хватало только песни – и вот она, деревенская ярмарка во всей красе, с орущими в клетках петухами, мекающими козами и солнечными отсветами на тыквенных боках. Саратонга мысленно представил себе, как он грузно прыгает под эту музыку на рыночной площади, а рядом, сверкая белыми молодыми зубами, играет Адан.

– А больше никого нет? Вроде старый Лино в свое время отлично играл на тепонацтлях.

Юноша явно обиделся.

– Старик даже ложку в руках удержать не может, не говоря уже о барабанных палочках. Да вы прислушайтесь! Оглянуться не успеете, как запляшете! И дождь прольется, и земля заплодоносит!

Ярмарочная мелодия зазвучала с новой силой, но брухо вместо того, чтобы заплясать, принялся чертить в пыли спираль.

Когда староста протянул ему фигурку броненосца, Саратонга испытал давно забытое ощущение – предвкушение танца. Сейчас, когда Адан старательно бил по струнам, этого ощущения не было. Ничто внутри не отзывалось.

Танец вырастает из музыки, зреет в ней. Только каждая музыка дает свой плод.

А может быть, дело вовсе не в музыканте? Может, его собственный дар утек, растворился после долгих лет, пока Саратонга старательно глушил в себе любые проявления танца? Его тело, его собственный музыкальный инструмент, сдалось под натиском запрета. Оно стало слабым, неповоротливым и больным.

Саратонга посмотрел на музыканта. Тот сидел, привалившись спиной к стене дома. По его смуглому лицу лил пот – то ли от палящего солнца, то ли от страха сбиться.

Брухо вынул из пояса крошечного броненосца и осторожно провел пальцем по круглой спинке и острым ушам. А потом, отбросив сомнения, встал в центр начерченной на красной земле спирали.

Под веками Саратонги плясали цветные пятна, постепенно складывающиеся в картинку: старый учитель сидит на земле, беззубая улыбка освещает его лицо, а над ним кружит огромная стая птиц, собранная внутренним танцем старого брухо для защиты полей от вредителей.

Первым учителем Саратонги был совсем уже старый брухо. Он говорил, что танец рождается внутри, а тело его только проявляет. И даже когда тело дряхлеет и больше ни на что не способно, танец никуда не уходит. Просто его не увидать постороннему.

Глуховатый ритм барабана, старый человек на земле, птицы над головой.

Даже разбитый горшок может удержать немного воды, – повторил про себя Саратонга любимую присказку учителя и, не открывая глаз, выпрямил спину и поднял руки, чтобы начать первую, самую простую форму.

– Да ничего такого он не делал, – рассказывал вечером Адан своим сестрам. – Нарисовал какую-то закорюку в пыли и целый день стоял столбом. Иногда принимался руками из стороны в сторону водить. Один раз чуть не упал – ногу, что ли, у него свело? Я вообще не понимаю, как он сможет танцевать, эта туша. Отец рассказывал, что танцоры брухо тонкие и гибкие.

– Он такой и был, – неожиданно вступила в разговор старая абуэла – бабушка Адана. – Брухо забрали их с братом совсем маленькими, а когда они вернулись – никто их и не признал, особенно Саратонгу. Высоченный, худющий, руки и ноги длинные, а ходил так, что не всякая девица сможет – как будто сама земля ему под ноги стелется. Ты его зовешь, а он ме-е-е-дленно так поворачивается – да не всем телом, как мужчины наши, у которых от тяжелой работы шеи уже не вертятся…

– Говорят, – сказала одна из сестер, – что, когда он последний раз танцевал, земля встала дыбом, налетела саранча и сожрала все посевы, а дождя после этого и вовсе несколько лет не было.

– Молчи, девочка, – устало цыкнула старуха. – Все не так было, уж я-то видела. Ни саранчи не было, ни пляски земли. Просто перестарался наш брухо по молодости. Перетанцевал. Просил о дожде, а пришел грязевой сель и почти стер наше пуэбло с лица земли.

Шли дни. Адан возненавидел и брухо, и гитару, и музыку вообще. Мелодии, которые он знал, от многократного повторения стали казаться плоскими и невообразимо скучными. Болели пальцы, болела спина от долгого сидения. От того, чтобы бросить все, останавливало только одно – сочувственные взгляды брухо.

А через какое-то время все изменилось. Брухо, ранее молчаливый и не слишком-то общительный, во время отдыха начал разговаривать.

– Мой брат играл на многих инструментах. Но особенно он любил хехуэтль. Это большой барабан, на котором можно играть и палочками, и руками. На нем можно изобразить дождь, детские шаги, кулачный бой и даже шелест перьев орла. Я никогда не плясал под струнные инструменты, только под барабаны. Поэтому мне так сложно сейчас перестроиться. Да и не всякая гитара подходит для магии. Одна из наших танцевала под гитаррон. Это большой инструмент. Глубокий звук. Та брухо и ее музыкант творили настоящие чудеса. Говорят, что он, ее музыкант, добыл звук в сновиденном путешествии. Да и мелодии свои он, судя по всему, приносил оттуда же – из снов.

– Из снов? – переспросил Адан.

– Да. Тебе же снятся сны?

– Снятся, – неохотно ответил музыкант. Разговор отчего-то тревожил его.

– А что происходит с тобой, когда ты ложишься и засыпаешь?

– Сначала мысли начинают путаться, потом темнота становится гуще, а затем я вижу или не вижу сон.

– Там, во сне, ты знаешь, что ты спишь?

– Нет, я просто что-то делаю, куда-то иду. Мне и в голову не приходит, что это может быть не по-настоящему.

– Надо помнить себя даже во сне.

Саратонга помолчал, а потом добавил:

– Принеси мне новый звук, Адан.

После этого разговора Адан окончательно лишился покоя. Парень стал раздражительным и молчаливым. Слова брухо показали ему дверь, но не рассказали, как пройти сквозь нее. Всегда легко засыпавший парень теперь подолгу ворочался на жесткой постели, пытаясь не пропустить момент, когда зарождается сон. Ничего не получалось. Раз за разом он, Адан, терял себя и обретал только наутро.

Простая жизнь закончилась. Брухо все-таки оказался настоящим. Пусть он пока и не танцевал, но он менял вокруг себя реальность. Лучше бы Адан тогда выбрал маисовое поле.

В очередной раз, когда Саратонга подсел к парню, разговор долго не клеился. Брухо вертел в пальцах броненосца, которого доставал из кармана в любую свободную минутку.

– Ты знаешь сказку о броненосце, который хотел петь?

– Нет.

– Тогда слушай. Один броненосец больше всего любил приходить на пруд к лягушкам и слушать их песни. Лягушки были большими мастерицами. Они пели все вместе, их многоголосица сливалась воедино, и эти звуки были слаще меда, который однажды довелось попробовать броненосцу. Он тоже пытался подпевать, но как только раздавался его голос, лягушки тут же принимались смеяться над ним.

Брухо рассказывал так хорошо, что Адан почти увидел пруд, броненосца и лягушек. Он, как завороженный, смотрел на руки Саратонги, которые тоже принимали участие в рассказе. Когда тот говорил о пруде, они делали плавный круг. Они показывали очертания броненосца, слушающего пение лягушек.

– От лягушачьего смеха становилось больно. Броненосец уходил под куст, сворачивался в шар и в одиночестве проживал печаль. Однажды от перелетной птицы он узнал, что в трех дня пути на юг живет ведьма, которая исполняет любое желание. Броненосец, желающий петь, отправился в путь. Он шел долго, гораздо больше трех дней. Наконец он дошел до ведьмы. Та выслушала его просьбу и ответила, что не сможет ему помочь. Но если желание броненосца сильнее любого страха, она направит его к другому мастеру. Броненосец обрадовался и тут же снова пустился в путь. Мастер выслушал просьбу и спросил, на что готов броненосец ради исполнения своего желания. Услышав ответ, он убил броненосца и сделал из его панциря гитару. И когда человек с гитарой-броненосцем пришел к пруду с лягушками и сыграл им, те почтительно замолкли. Броненосец в этот раз пел куда слаще их.

Брухо закончил рассказ жестом, похожим на движение руки гитариста, выпускающего последний звук.

Неожиданно для себя Адан заплакал.

– Зачем нужна музыка, если ты ее больше не услышишь? – спросил он у брухо.

Тот пожал плечами.

– Возможно, броненосец решил, что он сам станет музыкой. И его жизнь – подходящая цена для этого.

– А я думаю, – закричал Адан, – что мастер ничего не объяснил броненосцу – и просто его убил! А потом еще смеялся над бедолагой, когда играл лягушкам.

Брухо не стал удерживать парня, когда тот вскочил и побежал прочь.

Два дня Адан не приходил к Саратонге. Рассказанная история поселилась в нем и не давала покоя. Особенно один вопрос – на что он сам готов ради музыки?

– Раньше я думал, что музыка нужна для того, чтобы люди могли отвлечься от работы и повеселиться. А этот брухо требует от меня чего-то иного, – жаловался Адан абуэле. – Вот пусть сам себе и играет, раз такой умный.

– Если требует, значит, видит что-то в тебе. Что-то стоящее, – сказала абуэла, с озабоченным видом рассматривающая остатки маиса в горшке. – Мой тебе совет – не трать силы на то, чтобы сердиться. Лучше направь их на то, чтобы повернуть голову в ту сторону, в которую тебе показывает брухо.

– На ослиную кучу он показывает, – проворчал Адан. – Сам не танцует, потому что ноги такую тушу таскать не могут, а меня попрекает.

Абуэла с печалью посмотрела на него, но ничего не сказала. Вместо этого она вздохнула и протянула внуку лепешку.

В ее жесте было столько любви, что у Адана защекотало в носу. В голове возникла мелодия. Такая же печальная и полная нежности, как и его бабушка.

Вместо лепешки он взял в руки гитару. Его пальцы пробежали по струнам, проявив звучавшую внутри музыку.

– Это ты, – сказал Адан бабушке. – Я сыграл тебя.

Той ночью Адану снилось побережье. Обычно ему снилась работа в поле, снились соседские девчонки, снилась абуэла – его старая бабуля – за домашней работой. А тут вот, нате – бескрайний океан и крики чаек. Адан сидел на песке и играл на гитаре. Одна из чаек села на большой камень рядом с ним и спросила:

«Ты хочешь играть так, чтобы брухо затанцевал под твою музыку?»

Адан внутри запылал. Он разом вспомнил и понял тысячу вещей – вспомнил рассказанную ему сказку, вспомнил слова брухо про сны и понял, что сам он, именно в этот момент, спит. Еще несколько мгновений он смотрел в желтые чаячьи глаза, которые становились все больше и ярче, а потом проснулся.

Возможно, он все-таки принесет брухо новый звук. Резкий, протяжный, похожий на крик чайки.

Долгие дни, наполненные палящим солнцем и запахом пыли, Саратонга стоял в центре спирали – он заново чертил ее каждое утро. Танец – это не прыжки и перебирание ногами. В первую очередь это умение проявить собой внутреннее движение, а любое движение начинается с покоя. Вот он и стоял в своей точке покоя, запрещая себе думать о том, что время идет и маисовое поле, начинающееся прямо у его дома, продолжает желтеть. Он слушал звуки маисовых стеблей, которые должны шелестеть под ветром нежно и чуть приглушенно, а вместо этого издавали сухой и безнадежный шорох.

Адан сегодня пришел совсем рано. Рассветное солнце еще не успело выпить остатки ночной прохлады, ноги брухо еще не успели устать от долгого стояния на одном месте.

Музыкант привычно устроился у глиняной стены дома, но играть не спешил. В молчании, окутывающем музыканта, брухо почуял что-то новое. Его тело напряглось, в ушах зазвенело. Взгляд Адана был непривычно серьезен.

– Если бы корпус моей гитары был сделан из броненосца, который хотел петь, – начал Адан, – я бы использовал не только струны.

Музыкант начал неспешно отбивать ритм, ударяя ладонью по корпусу гитары. Звуки были негромкие. Старый плохонький инструмент звучал гулко. Куда ему было до барабанов. Так бы сказал случайный слушатель, но как хорошо, что эти звуки предназначались не для него.

Ноги Саратонги пришли в движение. Впервые на памяти Адана брухо покинул центр спирали.

Ритм вел его по нарисованным линиям все дальше от центра, а когда стук сменился звуком, похожим на чаячий крик, Саратонга рассмеялся. Музыка, такая странная и непривычная, наполняла его изнутри и позволяла опереться на ее.

Адан, отрешенный и погруженный в игру, совершенно не удивился, когда вокруг медленно двигающегося Саратонги закружилась поднятая в воздух пыль.

Ветра не было, но пыль все равно плясала, как и сам брухо.

– Ты танцевал, – сказал Адан Саратонге, когда музыка прекратилась. – По-настоящему танцевал.

– Ты играл, – улыбнулся Саратонга. – По-настоящему играл.

Радость Адана была недолгой. Брухо, убедившись в том, что Адан способен на многое, насел на него с новыми силами.

– Слушай! – говорил он по сто раз на дню.

И Адан, внутренне ругаясь и причитая, слушал. Он ловил звуки, сопровождающие заход солнца. Ловил топоток мышей, бегающих между рядами маиса. Ловил дыхание абуэлы, в котором было так много несказанного и непроговоренного.

Даже во сне Адана окружали новые созвучия. Когда он вспомнил себя посреди сна про реку и лодку, наутро он принес брухо плеск разыгравшейся рыбы выпрыгивающей из золотистой солнечной воды.

Саратонга оценил подарок. Дождавшись подходящего момента, он топнул ногой – и вокруг него пыль сложилась в узор, напоминающий рыбью чешую.

– Мне кажется, – шепнул Адан тем вечером бабушке, – что наш брухо скоро сможет танцевать в полную мощь. Он уже и не такой толстый. Даже прыгать стал, а не просто расхаживать туда-сюда.

– Вот бы мне подпрыгнуть пару раз, – перетирая зерно, сказала абуэла. – Только ноги уже не те.

– Зато голова у тебя самая светлая, – ответил Адан. – Мне бы такую.

Абуэла посмотрела на него, склонив маленькую голову к плечу.

– У тебя все в порядке с головой. И с сердцем, – ласково проговорила бабушка. – Потому мне и не страшно будет уходить, когда настанет время. Ты сможешь позаботиться о сестрах.

Адан взял ее руки, похожие на птичьи лапки, и приложил их к груди. Он не знал, что ей ответить, каждое слово было бы неподходящим.

Вечером он играл ей на гитаре, а абуэла беззвучно плакала, потому что на этот раз Адан играл не про нее, а про свою любовь к ней.

На следующий день часть этой мелодии прорвалась в музыке, которую он играл для брухо. Саратонга даже замер на какое-то мгновение, задрав лицо к небу. На его плечи опустились две горлицы, соткавшиеся из полуденного марева.

– Хорошая мелодия, – сказал Саратонга. – Запомни ее. Она понадобится мне, когда я буду танцевать для матери, не могущей разрешиться от бремени. Ребенок услышит, что его любят и ждут, и покинет материнское лоно.

– Надо же, – недоумевающе сказал Адан. – Брухо и в таких случаях помогают?

Саратонга кивнул.

– А еще мы помогаем старикам легко уйти. Между рождением и смертью не такая большая разница. Имеет значение только то, в какой именно мир переходит душа.

Адан помрачнел. Жара усиливалась, за водой приходилось ходить все дальше, и разговоры о смерти скоро могли перестать быть просто разговорами.

Вечером, когда уставший Адан собирался идти домой, к дому брухо пришел староста.

– Ты готов танцевать? – спросил он у брухо, буравя того взглядом.

– Еще нет, – ответил Саратонга. – Дух мой уже готов, а тело слабо.

Староста посмотрел в сторону желтеющих полей.

– Еще неделя такой жары – и урожай погибнет полностью.

– Я знаю, – мягко ответил Саратонга. – Я сделаю все, что в моих силах. Адан мне поможет.

Староста посмотрел на Адана с таким же настороженным холодком во взгляде, с которым он смотрел и на брухо.

– Голодные и отчаявшиеся люди способны на многое, – наконец изрек староста. – Пусть никто из нас не узнает меры их отчаяния.

Адан уже засыпал, когда абуэла осторожно потрясла его за плечо.

– Твой брухо здесь! – сказала она, озираясь на дверь. – Говорит, что тебе надо вставать. Люди пришли за помощью.

Голова была мутная и тяжелая, но Адан неожиданно для себя поднялся без всякого ворчания. Мало ли кому нужна помощь. Схватив куатро, свою гитару, он вышел.

За спиной брухо угадывались две фигуры – одна была совсем тоненькой, женской. Другая была выше и мощнее.

– Слухи о том, что я затанцевал, уже разошлись, – сказал Саратонга. – Настало время проверить, способен ли я на что-то, кроме как поднимать вокруг себя пыль.

До дома брухо все шли в полном молчании.

Саратонга развел посреди дворика костер и уселся прямо на землю.

– Повторите свою просьбу, – сказал он.

В свете костра Адан узнал пришедших. Это была молодая пара, он играл на их свадьбе год назад. Адан тогда хорошо их запомнил. Парень был угрюмый и как будто сложенный из каменных блоков. Девушка была его полной противоположностью – живая и подвижная, как рыбка в воде.

– Моя жена не может понести, – мрачно сказал парень. – Обычно к годовщине свадьбы жена уже рожает первенца, а она никак.

Адан увидел, как девушка вздрогнула и обхватила себя руками.

Саратонга встал и подошел к девушке. Он что-то шепнул ей на ухо, а она так же тихо ему ответила.

Увидев это, парень сжал кулаки и двинулся было в сторону Саратонги, но тот остановил его властным жестом.

– Я буду танцевать, – сказал Саратонга. – Будем надеяться, это поможет. Только об одном предупреждаю. Когда я начну, вмешиваться уже нельзя.

Казалось, парень заколебался. Его взгляд метался между женой и брухо, но наконец он принял решение.

– Хорошо, – неохотно сказал он и отошел к стене дома.

Адан смотрел на Саратонгу, надеясь, что тот даст ему указание – что играть и как играть, но брухо просто ободряюще улыбнулся ему.

Начал Адан неудачно. Он понял это не только из-за того, что Саратонга стоял без всякого движения. Мелодия, которую он начал наигрывать только потому, что ничего другого ему в голову не пришло, относилась к другим людям и к другому времени.

Пальцы легли на струны, заглушив звук. Адан вздохнул и посмотрел на девушку. В свете костра ее лицо казалось совсем детским и испуганным.

Адану захотелось ее утешить и приободрить.

Он поискал внутри себя созвучия, подходящие для этого, и заиграл снова.

Адан играл, опираясь на свои воспоминания о свадьбе девушки. О том, как хороша она была. Как сверкали ее темные глаза, как блестели под солнцем косы, уложенные на голове короной.

Мелодия не была быстрой. Она была тягучей и полной скрытого огня. Адан вложил в нее новые звуки из снов – перестук камней на дне ручья и утробное мурчание кошки, вылизывающей котят.

Брухо скользил вокруг девушки, как если бы хотел разглядеть ее со всех сторон. Потом движения его совсем замедлились. Он почтительно замирал в сложных позах, требующих хорошего баланса, протягивал к девушке руки, как будто просил ее о чем-то.

Казалось, что костер стал гореть ярче. Теплый свет выхватывал из темноты фигуру девушки – и Адану привиделось, что на ее месте стоит другая. Эта другая была более высокая и статная. Осанка ее была горделивой, а взгляд прямой и уверенный.

Саратонга взял девушку за руку и повел по кругу. Она плыла в темноте, освещенная собственным светом, исходящим от кожи. Тяжелые юбки качались мягко и маняще.

На секунду Адан забыл, что ему надо играть. Сердце его билось быстро, как у пойманного кролика.

«Я буду молиться о жене, похожей на нее, – подумал он. – Я стану заботиться о ней, а она будет светить мне даже в полной темноте».

Когда муж с женой уходили, они выглядели совсем иначе. Муж выглядел потрясенным, он робко обнимал жену за плечи, а та уже не выглядела испуганной.

– Что за танец ты танцевал? – спросил Адан у Саратонги. – Танец плодородия?

– Ты так ничего и не понял? – с досадой сказал брухо. – Девочка плохо ест и слишком много работает. Она не может забеременеть, потому что ей нечем будет кормить ребенка внутри себя. А этот дурень не замечает этого или не хочет замечать. Сейчас всем несладко, но он требует от жены слишком многого.

Лицо брухо смягчилось. Он сжал плечо Адана и сказал:

– А ты молодец. Ты нашел правильную мелодию для нужного танца.

– Танец восхищения?

Брухо рассмеялся.

– Со второй попытки ты догадался. Я танцевал для Первой Женщины, которая живет во всех своих дочерях. И девочка вспомнила об этом. Надеюсь, теперь она будет заботиться о себе, даже если в нем ничего не изменится.

– Изменится, – усмехнулся Адан. – Ты мудр, брухо. Спасибо за урок.

Утро началось с драки.

Адан услышал мужские крики, даже не доходя до дома брухо.

– Что ты с ней сделал, боров? Ты околдовал ее?

На брухо наскакивал вчерашний муж, приведший с собой двух братьев. Братья казались испуганными, но кулаки сжимали решительно.

Саратонга стоял на пороге дома, скрестив руки на груди. Он уже не был похож на того, кто стоял перед всеми жителями пуэбло, когда староста отдал ему фигурку броненосца. В нем чувствовалась сила, а руки и ноги уже не были похожи на тесто.

– Она отказалась ложиться со мной, – сквозь зубы сказал парень. – Она сказала, что уйдет к тебе. Станет твоей работницей, сестрой. Кем угодно, лишь бы ты разрешил ей остаться. Мне пришлось запереть ее.

– Если ты поднял на нее руку, – тихо сказал брухо, – тебе не поздоровится.

Парень скривился.

– Может быть, я и хотел это сделать. Но не смог. Наверное, ты и меня околдовал.

– Это хорошо, что не смог, – улыбнулся Саратонга. – У тебя есть шанс начать все заново со своей женой.

Кулак парня полетел прямо в лицо брухо.

Адан не успел ничего понять, но воздух как будто дрогнул, а земля словно толкнула его в ступни. Он еле удержался на ногах, чего нельзя сказать о пришедших.

Все трое лежали в пыли с изумленными лицами.

– Вы росли без понимания, кто такой брухо, – мягко сказал Саратонга. – И в этом есть моя вина. Передай свой жене, что брухо живет один. Таковы правила. А еще передай ей, что она всегда сможет обратиться ко мне за помощью. Как и ты сам, когда поймешь, что свернул не туда. А ты поймешь. Не зря же она согласилась выйти за тебя замуж.

Незваные гости уходили молча.

– Я последний дурак, – сказал Саратонга Адану, бессильно осев на порог. – Я так ничему и не научился за те годы, когда раздумья были моим единственным делом.

– Ты все сделал верно, – твердо сказал Адан. – Когда человек не хочет видеть правду, надо помочь ему ее увидеть.

– Кстати, о правде. – Саратонга поднял глаза на Адана. – Мне нужна твоя помощь. Мне нужна особая мелодия для особого танца.

– Ты наконец-то будешь вызывать дождь? – с восторгом спросил Адан.

– Нет, – коротко ответил брухо. – Я буду танцевать танец броненосца. Танец верного выбора. Тебе тоже нужно подготовиться. Подумай о всех своих решениях – верных и неверных. Подумай о мелодии, которая могла звучать тогда в твоей голове и в сердце.

Саратонга танцевал с двумя жердями, которые выглядели в его руках тоненькими палочками.

Адан играл так хорошо, как никогда в жизни. Куатро в его руках перестала быть обыкновенной четырехструнной гитарой, а стала чем-то бо́льшим. Она звучала барабаном, когда того требовала мелодия; она гудела так, как гудит ее старший брат – гитаррон; она пела нежно, как поют цикады по вечерам.

Брухо плясал сам, и плясали жерди в его руках. Периодически он с треском соединял их – и тогда от них отлетали щепки, которые ложились вокруг танцора замысловатым узором.

Танец был долгим. Адан уже совсем выдохся, пальцы болели и требовали пощады. Наконец Саратонга остановился.

Он долго изучал узор, выстланный перед ним из щепок, а потом повернулся к Адану.

– Танец дождя танцевать нельзя. Будет то же самое, что и в прошлый раз, а возможно, что и хуже.

Адан побледнел.

– Ты понимаешь, что без дождя мы обречены? Может, все-таки рискнуть…

– Дождь будет. Он уже идет, я чувствую его. Просто надо подождать и не торопить его. Уж в чем в чем, а в ожидании толк я знаю. И знаю, когда нужно отступиться.

Заморгав, Адан уставился на Саратонгу. В голове промелькнула мысль о том, что брухо может просто бояться, и о том, что страх ошибки может заставить в узоре из щепок углядеть указание отступиться.

– Я надеюсь, что ты прав, – потерянно сказал Адан. – Пусть ты окажешься прав.

Перед домом брухо собралось все пуэбло. Люди стояли под выцветшим небом без единого облачка и молча смотрели на Саратонгу.

– Сейчас ты будешь танцевать, – сказал староста. – Больше ждать нельзя. Ручьи совсем обмелели, мы выбиваемся из сил. Если урожай погибнет, то и мы тоже вслед за ним.

– Я разговаривал с богами, – успокаивающе сказал Саратонга. – Дождь придет сам, его нельзя торопить. Если я станцую, на моей совести будут еще погибшие.

– Ни с какими богами он не разговаривал! – прокричала какая-то женщина. – Я видела, как он скакал с палками, раскрошил их в труху, а потом ушел домой.

– Боги разговаривают с нами так, чтобы мы могли понять их, – сказал Саратонга. – Я – ваш брухо. Я желаю вам только добра. Доверьтесь мне.

– Моя жена чуть было не ушла к тебе, – выкрикнул из толпы уже знакомый Адану парень. – Я доверился тебе, я привел ее к тебе.

Стоявшая рядом с парнем девушка вздернула подбородок и сверкнула глазами.

– Будешь орать, – сказала она, – точно уйду.

По толпе пронесся смешок, но он быстро затих, когда староста вышел вперед.

– Ты танцуешь прямо сейчас, – медленно выговаривая каждое слово, повторил староста. – Иначе у нас нет больше брухо.

Саратонга покачал головой. Он смотрел на небо, как будто ожидая, что там ниоткуда появятся облака, готовые пролиться драгоценной влагой.

Облаков не было. Брухо с отчаянием посмотрел на жителей пуэбло. Руки его дернулись, словно он хотел вытянуть их в просьбе о пощаде или доверии.

Выражение его лица дало разрешение на то, что случилось дальше. Староста швырнул булыжник первым.

Камень не долетел до брухо, но долетели другие, последовавшие за ним. Брухо не сопротивлялся и не уходил в дом. Он просто стоял и вздрагивал, когда очередной камень попадал в него.

Адану стало страшно. Люди вокруг него выглядели совершенно незнакомыми. Они швыряли камни, которые они принесли с собой в карманах и сумках, молча, сжав зубы.

Он побежал к брухо, уворачиваясь от летящих камней, но тот сделал движение рукой – и Адана отбросило назад.

– Да сделай же что-нибудь! – кричал Адан, вставая с земли. – Не стой истуканом!

Адану отчаянно не хватало гитары, забытой дома. Казалось, что он может сыграть так, что люди одумаются.

Мелодии – грозные, грустные, отчаянные – звучали в ушах. Звуки, пришедшие из снов и из жизни, пульсировали в крови, складываясь во что-то цельное.

Когда один из камней задел голову Саратонги так, что он покачнулся, схватившись за висок, Адан швырнул слышимую только ему мелодию к брухо.

Саратонга повернулся к нему и уставился округлившимися глазами.

«Я слышу», – прочитал по губам Адан.

Брухо все-таки стал танцевать под пойманную мелодию. Камни продолжали лететь в него, как рой огромных насекомых, но он уклонялся от них легко, будто играючи.

В этот момент над головами раздался сухой треск. Треск, похожий на хруст палок в руках у Саратонги.

Жители пуэбло подняли глаза на небо. Внезапно появившийся ветер стал трепать юбки, а в воздухе появился странный запах.

Из-за ближайшей горы на пуэбло понеслись облака. Темные, плотные, похожие на обросших и грязных овец.

Казалось, что первые капли упали на всех одновременно, потому что одновременно же люди и закричали от счастья и облегчения.

Адан подбежал к Саратонге, который сел на порог в любимой позе – ноги широко расставлены, руки спокойно лежат на коленях.

По его виску текла кровь, смешиваясь с дождевой водой.

– Сегодня ты играл так, как даже мой брат не играл, – сказал Саратонга Адану, севшему рядом. – Тому все-таки инструмент был нужен.

Адан пожал плечами. Он смотрел на то, как люди разбегаются по домам, подставляя дождю ладони и лица.

Саратонга достал из кармана фигурку броненосца и протянул ее Адану. Тот потрогал острые уши и с возмущением сказал:

– Нет, ну надо же – отдать свою жизнь только ради того, чтобы петь лучше лягушек! Да кто угодно поет лучше лягушек!

Адан говорил и говорил, а Саратонга смотрел и видел другое, самое важное, – то, как бережно руки музыканта поглаживают круглую спинку броненосца. Того, кто сам стал инструментом.

Спасибо, что выбираешь для своего досуга литературный журнал «Рассказы». В его составлении принимает участие много людей. Фокус-группы, состоящие из читателей со всех стран СНГ, оценивают присылаемые произведения разных авторов, и только лучшие из них попадают на эти страницы. Надеемся, что наши старания не проходят даром. Если выпуск тебе запомнится, спасибо за это нашим авторам и читателям отборочной группы. Если по каким-то причинам выпуск не оставит ярких впечатлений – это только наша вина. Как бы то ни было, нам приятно, что твой выбор пал на журнал «Рассказы». Надеемся увидеться снова. До новых встреч!

#журналрассказы

Мы в сети

Интернет-магазин: kraftlit.ru

Наша страница: vk.com/rasskazy_zine

Поддержать журнал: boosty.to/rasskazy

Подписной индекс на сайте Почты России: ПМ637

Спасибо нашим друзьям: Даниле Белову, Алексею Пешехонову, Чингизу Мингазову, Екатерине Фроловой, пользователям Svet, Китайский лётчик Джао Да и nevenkitasuno, поддерживающим журнал «Рассказы»!

Благодарим всех, кто помогал нам в работе над выпуском: Антон Александров, Вячеслав Куракин, Ксения Гордиенко, Светлана Капулина, Дарья Тищенко, Федор Батулин, Алина Бондаренко, Ярослав Бондаренко, Юлия Капустина, Виктория Усова, Sasha Smith, Назар Мельник, Дарима Мархаева, Оксана Ларьева, Лариса Кравцова, Свет Лучистый, Оксана Цыбульник, Алина Исмагамбетова, Ярослав Степанов, Ольга Любимова, Анна Лоскутова, Даниил Дементьев, Елизавета Обухова, Андрей Петухов, Юлия Коньшина, Алекс Веагур, Виктор Смирнов, Константин Зелин, Дмитрий Фролов, Лилия Тарасова, Лика Родионова, Мария Лысых, Алекс Раен, Ли, Тимур Валеев, Степан Мандюк, Рина Фролова, Царь Леонид, Мария Михайлова.

Без вас мы не смогли бы творить чудеса.

Империал – места на крыше вагона двухэтажного общественного транспорта.