Посвящается Ане, моей жене.

Мою жену зовут Веселина.

У нее длинные волнистые волосы русого цвета. По-настоящему длинные: густые пряди спадают ниже пояса. Она редко заплетает косу, потому что уверена, что коса ей не идет. Это, конечно, не так. Ей идет все. Но когда я говорю ей об этом, Веселина дуется и отвечает, что вообще все к лицу может быть только подлецу. А она далеко не подлец.

У ее волос есть очень странное свойство. Когда она рада, они отливают яркой раскаленной медью. Когда грустит – тускнеют, цветом становятся похожи на тюки соломы в ненастный день. Обычно такие перемены происходят с глазами, но у Веселины все не как у людей. На эту фразу, кстати, она никогда не обижается, только хохочет и лукаво щурится. Глаза у нее и без того удивительные. Радужка – трехцветная. Темная, почти черная по краям, затем идет колечко цвета липового меда, а у самого зрачка она зеленая.

Это первое, что приходит на ум, когда я думаю о внешности Веселины. Только девушке за стойкой ресепшена я говорю другое:

– Ей двадцать семь лет. Невысокого роста. Волосы длинные, светлые. Ну… Обычное телосложение.

Девушка, на бейджике которой написано «Лена», напряженно хмурит лоб. Я не обращаюсь к ней по имени, потому что видел за этой стойкой еще трех девушек и у каждой на бейджике было написано «Лена». Эта «Лена» – четвертая. Может быть, у них вообще один бейдж на всех? Еще на третьей Лене я поделился этим наблюдением с Веселиной, и она рассказала, что в древности люди имели по два имени: одно для семьи и близких друзей, настоящее, а второе – фальшивое, для незнакомцев, чтобы те не смогли сглазить, если окажутся злыми духами или колдунами. Может, эти девушки просто боятся проклятий.

– И ее нет в номере? – спрашивает Лена Четвертая.

Я мотаю головой.

– Может, она куда-то вышла?

– Да ей некуда было выходить. Я пошел за кофе, ей в этот момент позвонила родственница, и она осталась. Когда я вернулся, в номере уже никого не было. А телефон теперь недоступен.

На лице Лены Четвертой появляется легкая обеспокоенность. Она хмурится сильнее и уточняет, в каком номере мы зарегистрированы. Я отвечаю, что в четыреста двадцать первом, хотя и не понимаю, к чему это. Лена Четвертая долго роется в компьютере. Так долго, что я начинаю притопывать ногой и барабанить пальцами по стойке. Затем поднимает на меня взгляд и выговаривает медленно, словно слова текут у нее изо рта густой патокой:

– Но вы регистрировались один.

Я улыбаюсь:

– Я просто номер заказывал на свое имя. Двухместный. Она тоже регистрировалась.

Лена Четвертая не улыбается в ответ. Патока слов начинает застывать, и она говорит еще медленнее:

– Да нет, вы живете в номере один. У вас один ключ. На вас один завтрак заказан.

– Послушайте… Мы сегодня ходили на завтрак. Вдвоем. И на обед тоже. Мы с Веселиной ходили в бассейн. Мы катались на велосипедах. На двух, понимаете? На двух велосипедах!

Я повышаю голос, и рядом материализуется охранник. У него на бейджике написано «Миша». Мне хочется попросить их позвать кого-нибудь взрослого. У меня проблема, и тут явно нужны Елена и Михаил.

Миша интересуется:

– У вас все хорошо?

Лена молчит. А я замечаю мужика у Миши за спиной. Пухлого пожилого дядьку, который утром сидел в джакузи и пялился на Веселину, пока она раз за разом ныряла с доски. Я тыкаю в него пальцем и громко говорю Лене Четвертой:

– Вот он видел ее!

Поворачиваюсь к мужику и почти кричу:

– Эй! Вы же видели мою жену сегодня утром в бассейне! Вы сидели в джакузи и на нее пялились!

– Ни на кого я не пялился… – жалко мямлит мужик.

Только тут я замечаю, что под руку с ним идет его жена. Ей лет на тридцать меньше, чем ему, но это явно не дочь: дочери не держат отцов под руки так по-хозяйски. Я попросту ее не разглядел сразу. Она разворачивается на месте и моментально переходит на крик, постепенно сокращая фразу до сути претензии:

– На кого ты там пялился, а?! На кого пялился, а?! На кого, а?! А?!

Мне на плечо ложится широкая Мишина ладонь. А я тру глаза пальцами и вздыхаю:

– Что за бред…

И через четверть часа в помещении охраны я повторяю:

– Что за бред?

К Мише присоединились его друзья, Слава и Коля. Слава принес мне чай, и я чувствую себя спасенной в последний момент жертвой маньяка из американского кино. Только пледа на плечах не хватает. Мы вчетвером стоим перед стареньким ноутбуком и смотрим, как я три дня назад паркую машину. Выхожу из нее – один. Достаю – один! – чемодан. И шагаю к главному корпусу. В одиночестве. На полпути я останавливаюсь и хохочу, запрокинув голову. Это Веселина, которой рядом со мной на самом деле нет, отпустила удачную шутку.

Миша снова кладет мне руку на плечо и говорит:

– Тут вот еще дело какое. Смотри-ка, что мы в кассе нашли.

Он медленно, по одному выкладывает на стол засушенные кленовые листья.

– Мы как бы не знаем точно, кто так смешно нас разыграл. Но…

Но расплачивалась за номер Веселина, которой на самом деле со мной не было.

Но я все понимаю.

Но я собираю вещи и уезжаю домой.

Один.

У Веселины нет друзей.

Нет, она не зануда, не сидит букой в незнакомых компаниях. Наоборот, всюду, где бы ни оказалась, она всегда оказывается в центре внимания. Становится всеобщей любимицей. И ничуть этим не тяготится. Но вот друзья… Веселина считает, что большинство людей показывают все, что из себя представляют, в первые три часа общения. После этого ей становится скучно тратить на них время. А заставить Веселину делать то, что ей наскучило, почти невозможно.

Но у меня друзья есть. Хоть и немного. И голос одного из них тянется из трубки, пока я сижу на диване, прижимая телефон к уху:

– И что, никаких вещей не оставила? Прям вообще?

– Вообще. Ни вещей, ни документов, ни фотографий.

То, что я говорю, – полуправда. Если бы я говорил правду, мне пришлось бы добавить, что с общего компьютера пропала ее учетная запись, в играх исчезли ее сохранения. Как и ее номер из записной книжки моего мобильного. Наш общий аккаунт онлайн-кинотеатра теперь мой персональный, и в списке просмотренного нет ни одной романтической корейской дорамы. Если судить по галерее мобильного телефона – я большой любитель делать селфи в одиночестве.

Вообще все, что у нас было общим, стало моим персональным.

– Блин, это долго готовиться надо к такому.

Я качаю головой и медленно выдыхаю:

– Ее как будто и не было никогда.

Друг ничего не отвечает. То есть ничего конкретного. Только мычит неразборчиво. Я переспрашиваю:

– Чего?

Вместо мычания раздается бормотание. Что-то вроде «может и не было?».

– Да ты же видел Весу, ты с ней знаком! Вы после нашей свадьбы песни в лесу орали с ней! «Короля и Шута»!

Он долго-долго сопит в трубку. Долго и громко, очень напряженно. И наконец выдавливает из себя:

– Мужик, ну… Я видел кого-то, кого ты представил Веселиной. На свадьбе-то никого из нас не было.

И это правда. На свадьбе никого не было. Мы с Веселиной расписались без гостей, потому что никто из ее родни не захотел прийти. Я решил, что раз так – значит, и я своих звать не буду. Чтобы Веселине не было обидно.

Я иду в ванную и брызгаю себе в лицо холодной водой. Смотрю на единственную зубную щетку в стакане перед зеркалом. Зубная паста у нас одна на двоих, и ее оставалось в тюбике совсем немного, когда мы уезжали в санаторий. Я помню, что Веселина хотела поменять ее перед отъездом, а потом передумала. Вернемся – поменяем. Теперь же тюбик полон чуть меньше чем наполовину. Как будто пастой пользовался я один.

Я залезаю в ванну и долго вожу пальцем по стене в углу. Там висела полочка на присосках, на которую Веселина складывала свои бесконечные гели, скрабы, шампуни, кондиционеры… И вокруг присосок всегда скапливался налет, который так вот запросто не оттереть. Но все, что я чувствую под пальцем, – гладкая плитка. Не было на ней никогда никаких присосок.

Я разбираю сток ванной и не нахожу ни единого длинного русого волоса в сифоне.

Нет, мой друг ошибался. Нужно вообще не существовать, чтобы вот так исчезнуть.

Веселина очень странно одевается.

Странно в хорошем смысле. Она как будто не выносит спокойные цвета, равно как и кислотные. Она – как мазок яркой краски на сером холсте города. Ее попросту нельзя пропустить в толпе. Нельзя не запомнить, даже в нескончаемом потоке покупателей.

Тем более что меня, большей частью серого, черного и синего, девушка, продающая кофе у метро, помнит отлично. Она улыбается:

– Здравствуйте! Вам как обычно? Средний капучино и большой латте?

И это она тоже помнит. Капучино полагается мне, его как раз хватает до метро. Латте – Веселине, ведь ей нужно проводить меня до подземки и вернуться обратно домой.

Я улыбаюсь в ответ. Получается, наверное, не очень, и девушка чуть отстраняется. Ничего удивительного. Мысли всю ночь рассерженным пчелиным роем гудели в голове, так и не дав заснуть. Я говорю:

– Нет, только капучино.

И добавляю, внимательно глядя ей в глаза:

– Я же сегодня один, вы видите?

Ее взгляд начинает бегать. Я секунду не могу понять, зачем девушка скалится, а через миг догадываюсь: она пытается изобразить улыбку. Ей тоже становится сложно говорить. В последние пару дней люди вокруг меня немеют один за одним. Прямо поветрие.

Она бормочет:

– Да, конечно. Средний капучино. Минуточку.

Я смотрю ей в спину. На напряженные плечи и опущенную голову. И говорю:

– Латте я обычно беру жене. Мы же с ней вдвоем всегда приходим.

– Правда? Не замечала.

Черта с два ты не замечала. Улыбалась Веселине так же, как и мне. И шутила с ней. Вы перекидывались ничего не значащими фразами. Каждое утро.

Это я не говорю, только думаю. Говорю я другое:

– Да не может быть. Она всегда очень ярко одевается. У нее красная такая куртка, а шапка – зеленая с белым. С большущим помпоном. Она любит перчатки без пальцев и кроссовки. Почти в любую погоду она кроссовки носит.

И зачем-то добавляю:

– Понимаете?

Она не понимает. И говорит:

– Да? Не помню, правда. Вы обычно…

Я хлопаю ладонью по раскрытой дверце ее фургончика так, что та обиженно лязгает. И на этот раз говорю:

– Да черта с два ты не помнишь! Каждое утро с ней здороваешься!

– Не помню!

Звучит как «помогите!».

– Вот ваш кофе. Простите, я не помню вашу жену! Вы всегда один приходили!

– Может, ты и листья в кассе никогда не находила?!

Девушка вздрагивает и замирает, глядя на меня расширившимися глазами. Во взгляде мешаются удивление, подозрение и обида. В точку. Находила она листья, и не раз. Заказывал-то кофе я, а расплачивалась за него чаще всего Веселина.

Я беру картонный стакан из рук девушки, подкидываю его и пинаю в воздухе. Кофейная пена летит веселым фейерверком.

Она кричит:

– Вы что делаете?!

Но я не отвечаю, потому что уже иду куда-то, сгорбившись и сунув руки в карманы.

Единственная родственница Веселины, с которой я знаком, – бабушка Смеяна.

Смеяна, Веселина – это сербские имена. Однажды я попросил Веселину научить меня сербскому, но она, оказывается, не знает его. По самоучителю на телефоне мы научились только тому, что фисташки по-сербски – «пистач», а сосиска – «кабасица». Да еще с месяц говорили друг другу «молим» вместо «пожалуйста».

Смеяна никогда, кажется, меня особенно не любила. Наверное, даже корила себя за то, что познакомила нас с Веселиной. В общем-то, она не собиралась этого делать, Веселина просто вошла в комнату, и Смеяна проскрипела, поджав губы:

– Это внучка моя. Веселина.

И Веселина широко улыбнулась:

– Очень приятно!

Я как-то по-дурацки застыл, словно забыл разом, где нахожусь и что делаю, а Веселина взяла меня под руку и добавила:

– Я его провожу.

Будто я собирался уходить.

И мы вместе вышли из дома в частном секторе на окраине Южного Бутово. И пошли, пошли, пошли вперед по обочине дороги, затем по тротуару, купили себе по мороженому и до глубокой ночи сидели на лавке, таращились на ветку легкого метро, по которой то и дело проносились поезда, и на скачущих по машинам коз. И болтали обо всем на свете.

Как давно это было…

А теперь я стою, глядя на покосившуюся дверь маленького частного дома, и думаю. Думаю, что, раз я оказался тут, еще не зная Веселину, получается… Получается, я пришел к Смеяне? Зачем? Этого никак не вспомнить. Зачем пришел, о чем говорил, что делал? Откуда я знаю Смеяну?

Нет ответов. История началась с Веселины – и точка. Но ведь так не бывает?

Я тру лоб, будто от мигрени. Тот факт, что дом вообще не выглядит жилым, даже не удивляет. Не удивляет ни деревце на крыше, ни выбитое стекло в окне.

Заброшка.

Я подхожу поближе к окну и осторожно заглядываю внутрь. Комната, дверь в коридор, окно напротив. Все вроде бы знакомо, вот только… Я как будто стараюсь вспомнить сон. Да, именно так. Как будто я спал до появления Веселины.

– Чего потерял?

Я оборачиваюсь. На дороге стоит старушка и пристально смотрит на меня, сощурив глаза. На миг мне кажется, что это Смеяна, но, конечно же, я ошибаюсь.

– Здравствуйте!

Я отхожу от окна, широко улыбаюсь и начинаю врать:

– Да вот, родственница этот адрес оставила, а тут… Может, напутала чего? Ее Смеяна зовут, не знакомы вы?

– Нет.

Я жду несколько секунд, пока она продолжит разговор, но старуха молча поворачивается и идет по своим делам. На меня она уже не обращает внимания.

Веселина не нашей породы.

Это не мои слова, так высказалась моя мама, когда я привел Веселину знакомиться. Прямо в лицо. Я застыл тогда, не донеся чашку с чаем до рта, а Веселина звонко рассмеялась и ответила без тени сомнения:

– Это точно!

С тех пор они не общались. Я долго верил, что в тот день между ними произошла ссора и Веселина обиделась, но она объяснила: ничего обидного в ее адрес не прозвучало. И совершенно серьезно подтвердила, что она другой породы. Можно сказать, другого вида.

А теперь я сижу напротив мамы и хочу, чтобы уже она объяснила мне, какую такую породу тогда имела в виду. Она молчит, тискает чашку с чаем и смотрит в сторону. Тихое «не помню, чтобы такое говорила» меня не убеждает. Все она помнит. И Веселину помнит отлично, ведь что первым делом спросила – один ли я пришел.

– Мам, почему ты так сказала?

Она молчит. И сопит напряженно. Наверное, мечтает, чтобы дома был папа, но сейчас середина рабочего дня, и прятаться ей не за кого.

– Мам, объясни. Пожалуйста. Это важно.

Я не рассказывал ей, что случилось. Она смотрит на меня долго-долго и спрашивает:

– Она ушла?

– Мам…

– Ушла ведь?

И вдруг выдыхает, как будто сбросила с плеч груз, долгое время ее тяготивший. Откидывается на спинку стула, улыбается и выпивает залпом свой чай. После чего выдыхает, отыскивая взглядом иконки в углу:

– Ну, слава богу!

У меня внутри закипает такое, чему ни в коем случае не стоит давать воли. И я повторяю:

– Объясни, пожалуйста, почему ты тогда так сказала?

Она легко отмахивается:

– Да уже не важно! Давай лучше пообедаем?

И тут же стремительно бледнеет, посмотрев на мои руки. Я тоже опускаю взгляд и вижу, как побелели костяшки на стиснувших чашку пальцах. Мне хочется расслабить их, но мышцы не слушаются. Челюсти тоже еле двигаются, поэтому приходится цедить сквозь зубы:

– Почему ты так о ней сказала тогда?

И мама кричит:

– Да за что мне это все?!

Она швыряет чашку на стол. Аккуратно, чтобы не разбить. Картинно прячет лицо в ладонях и глухо шепчет:

– Это все дед твой! Сволочь!

– Дедушка?

Я вспоминаю деда Гришу, большого, улыбчивого и доброго. Он-то при чем тут? Я повторяю вопрос вслух, и она отвечает между всхлипами:

– Не дед Гриша. Брат его, Володя.

Деда Вову я помню плохо. Он давно умер и редко у нас бывал.

Мама повторяет:

– Сволочь! Развлекался в этом своем Владивостоке, а мы теперь за него страдаем!..

Восемь часов в самолете – это два раза поесть, три криминальные драмы и много-много мыслей о том, что мне рассказала мама. А еще – изматывающая головная боль.

Я бы сразу из аэропорта заказал такси на Русский остров, но понимаю, что не выдержу, поэтому прошу улыбчивого китайца отвезти меня в гостиницу. Путь до нее – это семь с половиной песен МакSим, каждой из которых водитель гнусаво и с сильным акцентом подпевает. Была бы со мной Веселина – давились бы от смеха.

В номере уютно и пахнет соусом терияки, мне хочется перекусить. Усталость побеждает голод: я проваливаюсь в сон сразу же, как падаю на матрас. Мне ничего не снится.

На следующее утро, даже не завтракая, я беру такси. Не через приложение – договариваюсь с частником, что он будет катать меня весь день. С погодой везет, поэтому Русский мост мы проезжаем без проблем.

Часть, в которой служил дед Вова, выглядит заброшенной, но таксист настоятельно рекомендует мне не лезть через забор. Трижды рекомендует, после чего спрашивает, на кой черт меня вообще туда понесло, и я отвечаю ему, что в этой части служил мой дед.

А потом стою и ору на проржавевшую колючку, тянущуюся по верхушке забора:

– Веселина-а-а! Я пришел за Веселино-о-ой!

Складываю руки рупором и ору еще громче:

– Мой дед служил в этой части-и-и! Володя-а-а!

Мне никто не отвечает, и я возвращаюсь в машину. Таксист долго молчит, косится на меня с опаской и произносит:

– Полегчало?

Мне не полегчало. Я объясняю водителю, куда мы поедем дальше, и он принимается сопеть, задумчиво поглаживая руль. Он переспрашивает:

– Найти лису?

– Лису.

– Любую?

– Посмотрим.

Водитель сопит еще некоторое время и наконец принимает решение. В этом ему помогает купюра, которую я сую в его ладонь. Он пожимает плечами и откидывается на спинку сидения:

– Как скажешь. Лис тут пруд пруди.

Это я и так знаю из маминого рассказа.

Мы колесим по острову, сворачивая с асфальта на грунтовки и обратно. Несколько раз проезжаем мимо монастыря, и водитель задумчиво поглядывает на луковки куполов. Словно размышляет, не сдать ли меня монахам, чтобы бесов изгнали. Впрочем, озвучивать свои мысли он не торопится.

Мы обедаем в кафе на берегу моря, перекусываем за разными столами. Еда вкусная, Веселине бы понравилось. Может, она и обедает тут время от времени. Выходит из леса легкой походкой и с таким видом, что ни у кого не возникает никаких вопросов, заказывает порцию рыбы и протягивает кассиру пачку сочных листьев…

Мой взгляд беспрерывно скользит по лесу, подступившему к самому пляжу. Несколько раз мне кажется, что я различаю среди кустов что-то буро-рыжее, но это может быть и сухой листвой на земле. Поэтому я продолжаю есть, иногда кидая кусочки черному коту с белой грудкой. Кот благодарно мурлычет.

– Во! – кричит водитель и тормозит так резко, что ремень впивается мне в грудь.

На обочине дороги стоит лисенок. По крайней мере, мне кажется, что это лисенок. Худющий.

Я бормочу:

– Ага, ага, спасибо, так…

Пальцы трясутся, мне никак не удается отстегнуть ремень. Водитель недовольно выдыхает через нос и ворчит:

– Руки к нему не тяни, пальцы на раз отхватит. Слышишь?

– Да, да, хорошо.

Я выхожу из машины. Лисенок пятится в лес. Чувствуя спиной взгляд водителя, я показываю лисенку раскрытые ладони и говорю:

– Привет!

Он дергает ушами, и я продолжаю:

– Мне нужна Веселина. Ты знаешь Веселину, да?

Лисенок отступает. Я медленно иду за ним следом.

– Веселина. Знаешь ее?

Что-то шуршит слева от лисенка, и из зарослей показывается еще одна любопытная морда. Треугольные уши подрагивают, ловя звуки моего голоса.

Это тоже не Веселина. Глаза не того цвета.

– Привет! Я пришел за Веселиной. Я хочу с ней поговорить.

Появляется третья лиса. Лисенок перестает пятиться, и их очень быстро становится много. Мой взгляд скачет с одной пары медового цвета глаз на другую. У некоторых радужка темнее, у некоторых светлее, только трехцветной я не вижу. И твержу как заведенный:

– Веселина. Мне нужна Веселина. Вы знаете Веселину?

– Зачем? – спрашивает меня парень лет двадцати.

Он стоит среди лис, явившись невесть откуда, и смотрит на меня… недобро. Без агрессии, но так, что сразу ясно: я тут нежеланный гость.

– Зачем тебе Веселина?

Я облизываю губы. Я внимательно смотрю ему в глаза. Они такие же желтые, как у зверей, которые его окружают.

– Я…

– Эй, псих!

Водитель ломится через кусты.

– Они, вообще-то, опасные! Это ж не соба…

– Ты хочешь спать! – рявкает парень.

Водитель останавливается, кивает. Он говорит:

– Я в машине посплю.

И идет туда, откуда пришел. Наши с парнем взгляды снова встречаются, он вопросительно качает головой:

– Так зачем тебе Веселина? Ты кто, вообще?

– Я ее муж.

Он пожимает плечами. Хмыкает и говорит:

– Не помню, чтобы Веселина замуж выходила.

– Слушай, я не знаю, кто ты…

– Да ты ничего не знаешь так-то. Ты лучше скажи, с алкоголем как у тебя? Не злоупотребляешь?

– Что? Я…

Он поднимает руку, прерывая меня на полуслове. Наклоняет голову, прислушиваясь к чему-то, и говорит с неохотой:

– Ладно, пошли.

Мы идем долго.

Вроде бы.

Мне кажется, что мы идем очень долго, я успеваю взмокнуть и сбить ноги, но совершенно не помню, как мы оказались у входа в бункер. Старый, еще царских времен. На Русском острове их много, и я понятия не имею, который это из них. Парень галантно пропускает меня вперед.

Коридор ведет вниз. Под ногами камни, над головой полукруглый свод. По стенам текут капельки конденсата, дыхание вырывается изо рта полупрозрачным паром. Ниже и ниже. На потолке то и дело показываются ведущие на поверхность отверстия. Света они почти не дают, а задирая голову, я вижу слабо мерцающие звезды. Как будто мы потеряли где-то еще несколько часов и наступила глубокая ночь. Хотелось бы знать, на что именно мы эти часы потратили.

И действительно ли о часах речь.

Мурашки бегут по спине, и я решаю, что на самом деле не хочу этого знать.

И продолжаю идти, пока шаги не начинают отдаваться глухим эхом. Тут заметно холоднее, чем на поверхности. Воздух густой от влаги, и я ежусь. Оборачиваюсь, чтобы спросить у парня, долго ли нам еще идти, и понимаю, что не могу различить его силуэт. Не слышу ни шагов, ни дыхания. Только мое сердце колотится под горлом.

– Эй! – шепчу я.

– Зачем ты пришел?

Знакомый голос. Смеяна!

– Смеяна?

– Не знаю никакой Смеяны. Зачем ты пришел?

Еле сдерживаюсь, чтобы не обозвать ее, пусть и про себя, и отвечаю:

– Я пришел за Веселиной. Она ведь здесь?

В темноте раздаются тихие шорохи, но голос перекрывает этот звук:

– Не знаю никакой Веселины.

Я облизываю губы. Меня бьет озноб. Возникает очень явное чувство, что нас далеко не двое, даже не трое в этом гулком пространстве. И я повторяю:

– Я пришел за Веселиной.

– Да? Чтобы развлечься, как твой дед, и бросить ее? Оставить одну и сбежать на другой конец мира? Чтобы жить, не думая о ней? Чтобы вспоминать ее только со смехом? Чтобы хвалиться свои дружкам, как ловко ты…

Я вздыхаю. Значит, мама не соврала. Как бы дико эта история ни звучала. И решительно перебиваю не-Смеяну:

– Нет.

– Он тоже говорил, что нет.

– Я люблю…

– Он тоже говорил, что любит.

Я молчу. Не знаю, что ответить на это. Мало ли что говорил мой двоюродный дед! Я-то тут при чем? В конце концов, это именно Веселина исчезла! Это я за ней мчался через всю страну!

И кто-то в темноте угадывает мои мысли:

– Тебе может показаться, что мы несправедливы. Ты ведь – не он. И ты – не его внук. Почему ты должен за него отвечать? Посмотри на это иначе. В конечном итоге… твоя печень пока что при тебе. И твоя жизнь.

– Да разве это жизнь?

Слова срываются с языка раньше, чем я успеваю их толком осознать. Я сжимаю кулаки. И повторяю громче:

– Разве это жизнь?!

Кто-то ворочается и перешептывается в темноте. Звонко цокает когтями по полу. Мне уже не страшно. Я уже слишком зол. На кого? Да на всех. Без разницы, кто там прячется, Смеяна или нет. Может, ее никогда и не звали Смеяной. Может, ее никогда и не существовало.

– Без Веселины…

Меня снова перебивают:

– Какая она, эта твоя Веселина?

Наступает тишина. Я глубоко вдыхаю…

– Веселина – это сербское имя, но она не знает сербский. Вообще ничего о Сербии не знает. Только «пистач» и «кабасица». И «молим». Я думаю, она его выбрала просто потому, что звучит интересно.

Звуки вокруг становятся громче. Как будто что-то большое…

– У нее длинные русые волосы, которые она никогда не заплетает в косу…

…приходит в движение. Я продолжаю говорить, чувствуя, как подступает головокружение. Не что-то в темноте, а сама темнота теперь движется…

– …потому что думает, будто коса ей не идет. Но это неправда, ей идет все. У нее удивительные трехцветные глаза…

…закручиваясь спиралью. И я кружусь вместе с ней. Как щепка, подхваченная водоворотом. Приходится жмуриться, чтобы не рухнуть на колени, а ноги…

– …радужка по краям темная, следом идет колечко медового цвета, а у самого зрачка она зеленая. У нее нет друзей. Но не оттого, что она не общительная. Она всегда в центре внимания. Веселина странно одевается…

…словно ватные, колени дрожат. Воздух стал еще холоднее. Я один…

– …но странно в хорошем смысле. Она очень яркая. Как мазок яркой краски на сером холсте города. А еще Веселина…

…в бесконечном водовороте тьмы. Уже даже не слышу свой голос. Тьма как будто забилась мне в рот. Тьма заползает все глубже, наполняет легкие и…

– …Веселина…

…тянется к сердцу. Горло сводит, я с усилием сглатываю и заставляю себя продолжить:

– Веселина другой породы.

Я, кажется, падаю куда-то. Стою на месте и падаю одновременно. Так странно. И почти уже не страшно.

– Но это не плохо. За это, наверное, я ее и люб… лю…

Я захлебываюсь тьмой. Чувствую ее прикосновение к сердцу. Пытаюсь выдохнуть последнее слово, на которое дыхания уже не хватает:

– Ве… се…

Упругий луч света разрезает густой мрак. Легко разгоняет его по углам вместе с теми, кого он прятал. Я судорожно вдыхаю и закашливаюсь, отхаркиваю липкую тьму. Кто-то встает рядом со мной, хватает меня за локоть и говорит голосом Веселины:

– Хватит!

Я пытаюсь позвать ее. Не получается.

Зато Веселина говорит громко и уверенно, водя вокруг фонариком на телефоне:

– Мы уходим!

Я впервые слышу сталь в ее голосе:

– Он уходит! И я ухожу с ним!

Ей никто не отвечает. Только негромко стучат по бетонному полу коготки – лисы разбегаются по коридорам, уходят из подземного зала. Они бегут от света. И от резкого, уверенного тона Веселины.

Я кашляю и кашляю.

Наконец Веселина произносит:

– Пойдем. Пойдем, пора идти.

– Веса?..

– Веса, Веса, кто ж еще?

Веселина обнимает меня, и глаза начинает щипать. Первые несколько шагов ей приходится меня тащить.

Она шепчет:

– Ты молодец.

Я чувствую ее дыхание на коже, когда она говорит:

– Я ждала, что ты придешь.

Мы идем вверх по темному тоннелю, и она продолжает:

– Прости, что так получилось. Не сердись. Я не хотела.

Я и не сержусь.

Ближе к поверхности я прихожу в себя достаточно, чтобы выпрямиться и пойти самому. И стиснуть ладонь Веселины в своей. Она улыбается, это слышно по голосу:

– Я не убегу. Правда, больше не убегу.

Но я не отпускаю. Мы возвращаемся на поверхность, и с каждым шагом далекий свет, льющийся в бункер, становится ярче. Мы слышим, как шуршит легкий дождь. Теплый дождь, идущий прямо с чистого неба.

На вершине хребта всадники остановились перевести дух, и тогда Фрида впервые увидела ущелье. Поросшие соснами склоны спускались к фьорду – извилистому рукаву стылой воды, над которой носились чернокрылые чайки со скрипучими голосами. С трех сторон фьорд окружали скалы. Единственный пологий берег облюбовали рыбаки; на траве сушились их лодки, перевернутые вверх дном. С противоположной стороны фьорда над водой нависал замок. Некогда массивный и величественный, теперь он выглядывал из-за сосен как многократно битый бродяга из канавы. Три из четырех его башен обвалились, северная стена была проломлена селем. Очень кстати к пейзажу пришлись грозовые тучи, сползающие с хребта и цепляющиеся брюшинами за деревья.

Дождь настиг всадников на горной тропе, ведущей к пологому берегу. Запах соленой воды сменился ароматом влажной хвои. Уставшие лошади то и дело оскальзывались на мокрых камнях. Пришлось спешиться и вести их под уздцы. При этом виконт жаловался, что промочил ноги и испачкал в грязи подол плаща. Его подпевалы тоже жаловались – на голод, холод и слишком крутой спуск. Фрида терпела.

На берегу они встретились со стадом кучерявых овец и хромым пастухом. Тот сказал, что в такой ливень к деревне не спуститься, и посоветовал господам путешественникам заночевать в замке, «тем паче что хозяин против не буде».

При слове «замок» виконт оживился. Он пошел впереди, весь в предвкушении знатного приема, горячей ванны и сытного ужина. Фрида смотрела ему в затылок и недоумевала, как Алессандро мог назвать этого человека «смышленым, изобретательным и находчивым юношей». Наверняка повторил с чьих-то слов, а сам этого павлина даже в глаза не видел.

Хромой пастух вывел их на старую мостовую, ведущую к воротам замка. Створки давно сгнили, так что во внутренний двор они вошли беспрепятственно. Привязывая лошадей, Фрида заметила струйку дыма над единственной уцелевшей башней.

Хромой пастух навалился плечом на высокие двери внутреннего замка и протиснулся внутрь. Держался он спокойно и уверенно, как будто шел к себе домой.

Внутри было темно, тихо и пусто. В конце огромной залы сложен простой очаг. В нем кто-то разжег огонь до их прихода. Здесь же пол выстелен овечьими шкурами. Видимо, местные охотники приспособили брошенный замок под ночлег.

– Видать, ушел хозяин, – сказал пастух, – Но огонь оставил, значится, против гостей ничего не имеет.

Какое-то время путники сидели у огня в тишине. Потом виконт стал выпрашивать у пастуха ягненка на ужин. Пастух делал вид, что не понимает ни намеков, ни приказов: он удобно устроился в стороне и что-то выреза́л из деревяшки. Тут же лежала одна из его собак, крупноватая для пастушьей, с массивными лапами и умными глазами.

На второй час просьб, уговоров и нытья Фрида не выдержала. Она снова завернулась в мокрый плащ и вернулась в лес, где до темноты выследила и подстрелила из пращи молодую крольчиху.

На обратном пути Фрида не нашла мостовую, заплутала в подлеске и вышла к замку с северной стороны. У провала в стене она наткнулась на каменный алтарь, на котором мокли оплывшие свечи и несколько несвежих заячьих трупиков.

– Местные верят, – сказал ей пастух позднее, когда они разделывали крольчиху у очага, – что в замке живет дух-хозяин ущелья. У стены они оставляют подношения, чтобы он оберегал покой деревни.

Фрида отметила, что никаких «паче», «буде» и «значится» он в эту витиеватую фразу не вставил, а значит, и высокопарные намеки виконта отлично понимал. Просто поленился идти под дождь ради незнакомых господ.

Солнце вышло только к обеду следующего дня. Фрида успела как следует выспаться и побродить по замку. Поднялась на вершину башни, осмотрела спальные покои и галереи, даже заглянула в подвал. Везде было грязно и запустело. Все, что можно было отсюда вынести, давно растащили, а остальное сгнило и развалилось в труху. Охотники и пастухи, обжившие главную залу, в другие комнаты не совались, а больше в замке, видимо, никто не бывал.

Фрида не огорчилась. Она и не ожидала, что все будет так просто. Тем более что Алессандро рассказал ей историю этого места во всех подробностях – даже тех, которые нисколько не относились к делу. Фрида знала, что замок построил здесь первый барон Уст-Фитингоф, получивший ущелье от короля в награду за военные подвиги. Несмотря на то что по ту сторону хребта начинались земли северных дикарей, стратегического значения это место не имело. Несколько десятилетий Уст-Фитингофы властвовали над деревенькой рыбаков и скотоводов, забытые всем миром. Потом один из них взял в жены дикарскую княжну, которая родила барону дочь и вскоре скончалась. Когда король Георг задумал наладить дружественные отношения с соседями, он отправил к Уст-Фитингофу посла с просьбой руки и сердца его дочери-полукровки. Тринадцатилетнюю девочку доставили во дворец, где она родила королю мальчика. Спустя пять лет дикарка сбежала вместе с сыном. Король Георг не стал их преследовать, и об этой истории как будто бы все забыли.

До тех пор, пока король Георг не умер, а Его Высочество наследный принц не слег с тяжелой болезнью.

Незадолго до отъезда Фриды, когда она еще надеялась, что вся эта суета с поиском следующего наследника пройдет мимо нее, Алессандро спросил, что она думает о его дяде.

– Что я думаю о Его Величестве короле Георге? – переспросила Фрида, не глядя на своего приятеля.

– Я спросил не так. Я спросил, что ты, баронесса фон Шехтен, думаешь о моем дяде. Каким, по-твоему, человеком он был?

Фрида сделала вид, что сосредоточена на взмахах деревянного меча, а сама судорожно вспоминала мнение отца. Прежде он говорил, что покойный король – «добрая душа». Что он всегда хотел мира для своих подданных и был готов взять на себя удар, предназначенный им. По мнению отца, он пошел против воли аристократии, взяв ко двору девочку-полукровку, потому что верил, что это спасет страну от войны.

– Он был справедливым и милосердным правителем, – сказала Фрида.

Краем глаза она заметила, как Алессандро поджал губы, не поднимая глаз от книги. Точно так же изображал сосредоточенность, как она, когда затевал сложный разговор. Они слишком много времени проводили вместе и стали слишком похожи.

– Он не любил ни одну из своих жен, мой дядя, и ни одного из своих сыновей. Моего старшего брата, наследного принца, он довел до безумства своим равнодушием и необоснованными придирками. А мой младший брат рос как сын слуги. Когда его похитили, дядя даже не попытался вернуть мальчика. Он был равнодушен к его судьбе.

В этом был весь Алессандро. Суров к другим и к себе. Своеволен и дерзок в высказываниях. Фрида восхищалась этими его чертами, но иногда думала, что юному герцогу стоит осторожнее выбирать слова.

– Его Величество готовил наследного принца к большой ответственности, – нравоучительно сказала она, – а маленького Фьорда, если ты забыл, увезла его мать. Его Величество проявил милосердие, когда не стал преследовать беглянку.

– По-твоему, этой несчастной девушке, отлученной от семьи в юности, жившей как бесправная наложница, нужно благодарить дядю за его милосердие? Скорее уж, это она проявила милосердие, не вонзив ему нож в глотку, пока он храпел в ее покоях.

Фрида знала, что Алессандро зол на дядю за судьбу его матушки, первой принцессы и сестры покойного короля Георга. Она тоже была выдана замуж насильно, за старого герцога. Принцесса до конца своих дней таила обиду на брата, но на смертном одре написала ему письмо с просьбой забрать сына назад, в столицу. Благо Алессандро был уже третьим наследником старого герцога, и тот охотно отослал его ко двору.

Ему и там нелегко пришлось, этому болезненно бесцветному мальчику с розовыми глазами. Фрида не раз защищала Алессандро от нападок наследного принца и его свиты. По ночам они забирались на крышу конюшни и мечтали, как уедут в горную деревушку, заведут коз и будут жить в свое удовольствие.

Фрида согласилась на это путешествие по его просьбе. Только потому, что этот дерзкий юноша с белой кожей и тонкими запястьями никогда не хотел быть королем.

За ночь дорогу размыло еще больше, и всадники добрались до деревни только на закате – грязные, голодные и продрогшие. В таком виде они больше походили на бродяг с большого тракта, чем на знатных господ из столицы.

Местные встретили их у самой большой усадьбы. Мужчины, женщины, старики и дети столпились перед домом и смотрели на пришельцев хмуро. Виконт начал свою высокопарную речь, но его перебили уже на второй фразе.

– Вы убивали дичь в ущелье? – спросил рослый бородач, даже впешую умудрившийся задавить конного виконта своим ростом.

Мужчины замешкались. Тогда вперед вышла Фрида.

– Вчера вечером я поймала кролика, а до этого мы два раза стреляли куропаток.

Люди вокруг зашептались.

– У них были седые головы?

– Нет, – твердо ответила Фрида. – Головы у них были самые обычные.

Когда она произнесла это, лица местных смягчились.

Гостей пригласили внутрь большого дома, где уже накрыли стол. Фрида пошла было со всеми, но хозяин остановил ее – сказал, что женщинам нужно входить с другой стороны. Она пожала плечами и развернулась, чтобы обойти дом, но случайно перехватила взгляд виконта. Очень довольный, торжествующий взгляд блохи, чудом оказавшейся выше волка.

За время путешествия Фрида насытилась им по горло. Этот капризный, изнеженный, неспособный позаботиться о себе идиот мнил себя чуть ли не королевским посланцем. Всю дорогу он только и делал, что жаловался и ныл. Из-за него им приходилось задерживаться и ночевать на постоялых дворах, пережидать дождь, готовить два раза в день – потому что он, видите ли, хотел горячей пищи. Виконт воплощал в себе все то, что Фрида ненавидела в аристократах. Даже Алессандро с его хилыми ручками, едва держащий деревянный меч и неделями валяющийся в постели из-за мигреней, никогда не вел себя подобным образом.

Этот сопливый тюфяк в кружевах не имел права называться мужчиной.

И тем не менее он с видом победителя вошел в дом, откуда вскоре донеслись его радостные возгласы и заливистый смех.

Фриде тут же расхотелось есть. Она бросила поводья мальчишке и пошла прочь от главного дома – в небольшую пристройку, где только что скрылись другие женщины.

Она хотела нарубить дров или разделать дичь, но вместо этого старуха с масляной лампой проводила ее в маленькую комнатку, где из всей мебели были только лавка, старый сундук и высокая кровать, застеленная шкурами. Поверх шкур лежало заштопанное одеяло, на нем – аккуратно сложенная чистая рубаха.

Пока мужчины пили и гоготали в главном доме, Фрида сходила в баню, распарилась до абсолютного бессилия, переоделась в хозяйскую рубаху и немного постояла на крыльце перед тем, как войти в пристройку. Ночь была ясная, небо переливалось незнакомыми созвездиями (Алессандро знал о них все, но она никогда не слушала его пояснений). От ее тела шел пар, влажные волосы пахли хвойной водой. Она дышала всей кожей, от лба до босых ступней.

Женщины накормили ее рыбным супом и ржаным хлебом. Они были спокойны и улыбчивы, беззлобно подшучивали друг над другом, но к Фриде обращались уважительно. Вокруг них вились смешливые дети и откормленные коты.

После ужина Фрида ушла в комнату и вытянулась на кровати, завернувшись в одеяло. Низкий потолок давил ей на виски. За стеной хозяйки затянули унылую песню. Гармония их голосов, высоких и низких, царапала огрубевшее сердце Фриды. Вдобавок ко всему кто-то оставил в изголовье ее кровати мешочек с ароматными травами – от них приятно кружилась голова, и сон окутывал ее так же бережно, как этот запах.

«Интересно, так ли они встретили беглую наложницу с ее бастардом, когда она вернулась домой?» – подумала Фрида за миг до того, как растворилась в чужой песне.

Во сне она видела белые руки Алессандро, держащие ее руки, и его глаза, смотрящие в ее глаза. Его волосы и одежда пахли вербеной. Он положил ладонь Фриды на основание своей шеи и сказал: «…я хочу взять тебя в жены».

На следующий день Фрида подкараулила виконта у нечистотной канавы. Солнце давно взошло, но этот олух только проснулся и, судя по его опухшему лицу, еще не совсем протрезвел.

– Вы расспросили местных о женщине с мальчиком? – спросила Фрида, встав у него на пути.

Виконт забегал глазами. Или не сразу понял ее вопрос, или вообще забыл о цели их путешествия.

– Я спросил, но они ничего не знают.

– Что именно они сказали? – наседала Фрида.

Виконт молчал. Тогда Фрида пошла вперед, вынуждая его отступать к нечистотной канаве. Шаг, второй, третий. Еще один – и он свалился бы туда спиной вперед.

– Сказали, что эта женщина умерла! – выкрикнул виконт, вдруг заломив руки. – Что она прожила здесь всего несколько лет, а потом ее погубила болезнь.

– А мальчик? Что стало с ее сыном?

– Этого они не знают. Если у беглой наложницы и был сын, то местные его не видели.

Фрида смотрела на его лоб. В точку между глаз, куда ей так часто хотелось всадить стрелу. Или хотя бы швырнуть камень из пращи.

– Она жила отшельницей на краю деревни. Местные не приняли ее назад. Боялись, что за ней придут королевские солдаты. Они не стали бы выкармливать бастарда. Так что мальчик наверняка уже…

Фрида не стала дослушивать его блеяние. Она развернулась и пошла прочь от деревни, к зеленым холмам, через убранные на зиму поля.

Из всех мальчишек благородной крови, живущих при дворе, Фриде нравились только двое – острый на язык и беспомощный в драке «белый» герцог и королевский бастард со странным именем Фьорд.

Фьорд был необычным ребенком. Он не говорил и вообще не издавал никаких звуков – даже когда задиристый принц швырял в него яблоки. Мальчик родился с кривой ногой и с трудом ходил. Днем он подолгу сидел на заднем дворе, глядя в небо, а на людей смотрел так, будто видел сквозь них. Фрида часто наблюдала, как он пытается приманить кошек и птиц на угощение, украденное с кухни, но животные его побаивались. Однажды она привела к мальчику свою любимицу, борзую Стужу, и крепко держала ее, пока Фьорд перебирал жесткую собачью шерсть тонкими пальчиками. Стужа терпела, но ее била мелкая дрожь, как бывало при встрече с диким зверем, многократно превосходящим ее в размерах.

Мальчик был никому не нужен. Родная мать не любила его, потому что он был сыном ненавистного ей мужчины. Родной отец не любил его, потому что он был сыном строптивой и своевольной наложницы. Старший брат не любил его потому, что он был бастардом.

Фрида переживала за Фьорда. Она снова и снова рассказывала о нем Алессандро, но тот был слишком занят учебой – в те годы кардинал и наставники заваливали его книгами так, что мальчик не ложился спать до самого рассвета. Алессандро обещал что-нибудь придумать, но почти сразу забывал об этом.

Потом отец Фриды разглядел в ней талант мечницы. Ее беззаботная жизнь кончилась, начались изнуряющие тренировки. За бесконечными взмахами деревянным мечом она тоже забыла о Фьорде и даже не заметила, как он исчез.

Шли годы. Наследный принц, юный герцог и баронесса фон Шехтен взрослели. Они уже не дрались в конюшнях, но кололи друг друга иголочками на балах. Потом заболел король. Алессандро хотел уехать, как только коронуют наследного принца, но тот вдруг тоже занемог. Стали поговаривать, что следующим королем станет сын покойной принцессы, известный как Белый герцог, так как других наследников у покойного короля не было.

Тогда-то они и вспомнили о странном мальчике по имени Фьорд, похищенном его собственной матерью в возрасте пяти лет.

С самого начала Фриду одолевали сомнения насчет этого плана. Она не верила в то, что мальчика вообще найдут, – в конце концов, с его исчезновения прошло почти тринадцать лет. Даже если он до сих пор жив, если мать действительно отвезла его в свою родную деревню – с чего бы он захотел возвращаться? Зачем хромому мальчишке с бессмысленным взглядом умалишенного корона и власть?

У Алессандро было свое мнение на этот счет.

– Мы предложим ему красивую, сытую и беззаботную жизнь. Которую так любила его матушка, госпожа Вюрен. Разве не об этом мечтают все брошенные и нелюбимые дети?

Фрида могла бы уличить его в лукавстве уже тогда – ведь сам Алессандро нисколько не наслаждался благами своего положения. Но она предпочла довериться его плану. Тем более что Фьорд был ее последним шансом. Ключиком от оков, которыми сковали самого близкого ей человека. Она должна была отыскать ключ и спасти его. Они уехали бы далеко-далеко. И жили бы долго-долго. Свободные, как хищные птицы над горными вершинами.

И все же в глубине души Фрида презирала себя за то, что забыла о мальчике, когда ему нужна была помощь, а как только помощь понадобилась ей самой – поехала за ним через всю страну. Не ради него. Ради себя.

На холмах Фрида встретила давешнего хромого пастуха. Он сидел в траве, положив ноги на спину своей огромной собаки, и снова кромсал ножом какую-то деревяшку. Вид у него был беспечный и довольный, так что Фрида ему даже позавидовала.

Она подошла ближе. Точно так же села в траву, вытянув ноги. Над ущельем плыли облака, похожие на клоки овечьей шерсти. С холмов открывался вид на деревню: несколько больших домов с пристройками и сараями, между ними – дорожки с заборчиками, сложенными из молодых сосен; огороды под южными стенами, каменный колодец в стороне. Фрида рассматривала поросшие травой покатые крыши; детей, удящих рыбу на мелководье горной реки; женщин, уходящих в лес с корзинами съестного для дровосеков; паренька-конюха, ведущего господских лошадей на водопой. Выше по склону из соснового бора торчала последняя башня старого замка.

– Так значит, король Георг скончался, – сказал пастух как будто бы сам себе.

Фрида молчала.

– И наследный принц тоже одной ногой на том свете. Поэтому уважаемые господа здесь, разыскивают королевского бастарда от беглой наложницы…

– Собираете сплетни? – холодно осведомилась Фрида.

– Отнюдь! Сплетни – бабская забава. У мужчин, знаете ли, голова забита совсем другим, да и память у них куда более избирательна… Верно же говорят, «хочешь что-то узнать – спроси бабу за прялкой». Слыхали такую поговорку?

Фрида уставилась на пастуха. На густую бороду с проседью и до черноты загорелый нос. На морщинки в уголках сощуренных глаз, какие бывают от едва сдерживаемого смеха.

Пастушья собака умиротворенно выдохнула и поудобнее устроила голову на ее сапоге.

В пристройке, где ночевала Фрида, была устроена отдельная комната для мастериц. Окна здесь были больше, чем в главном доме, и свечей стояло столько, что даже вечером достаточно света для тонкой работы. По вечерам здесь собирались все женщины – пели, смеялись, рассказывали друг другу истории. Днем они расходились по делам, и в мастерской оставалась только седая сгорбленная старуха со своей прялкой. Для другой работы ее руки уже не годились, зато нить выходила гладкая, как девичий волос.

Фрида вошла в комнату, почему-то оробев на пороге. Села рядом со старухой. Какое-то время наблюдала, как та прядет, а потом сказала, что хочет помочь.

Старуха уступила ей прялку. Фрида взялась за нить двумя пальцами левой руки и стала прокручивать ее медленно, боясь допустить ошибку. Под суровым взглядом старухи пальцы у нее не гнулись, нить выходила неровной и слишком толстой.

– Госпожа непривычна к женской работе, – заметила старуха.

Фрида опустила голову. Сухая старушечья ладонь легла ей на колено.

– У госпожи сильные руки. Руки воина. Пусть они держат меч, а не нить.

Тогда Фрида с облегчением вернула прялку законной владелице, но осталась сидеть напротив. У ее ног уже примостился толстый полосатый кот.

– Матушка, – обратилась к старухе через некоторое время, – вы помните девочку, которую забрали королевские послы? Это было около двадцати лет назад.

Старуха нахмурилась. Она смотрела мимо Фриды, и взгляд у нее был мутный, как у всех, кто достаточно долго живет на этом свете.

– Ее звали Вью-Рен, – вспомнила наконец старуха. – Она была дочерью ведьмы.

Фрида подняла одно колено к груди, как привыкла делать на крыше конюшни, слушая истории Алессандро.

– И сама Вью-Рен была ведьмой. Умела обращаться в хищных животных. Чаще всего перекидывалась лисицей. Иногда обращалась лаской. В звериной ипостаси у ведьм всегда седая голова.

– Вот почему нельзя убивать животных с седой шерстью, – догадалась Фрида, вспомнив, как их приняли в деревне.

– Нельзя, нельзя, – согласилась старуха. – Ведьмы – хранительницы. Если что случится с ведьмой, некому будет оберегать ущелье. Барон это понимал… Он уважал ведьм. Взял ведьму в жены. Она родила девочку, передала ей свой дар. Вью-Рен. Да. Никто не мог удержать ее. Да… Своевольная была. Хитрая. Но добрая. Всем помогала.

«А потом ее забрали люди короля…»

– Покойный король Георг хотел взять в жены девушку из северных земель, – осторожно сказала Фрида, – чтобы не было войны с… северянами.

– Король был глуп, – вдруг выплюнула старуха с неожиданной злостью, – силой забрал ведьму из ущелья. Навлек беду на всех нас! Это были страшные годы. Обвал разрушил замок, заживо похоронив его хозяина. Погибли и посевы. Вся рыба ушла из фьорда. В лесу свирепствовали волки… Люди голодали, болели, умирали дети…

«А госпожа Вюрен наряжалась в шелковые платья, примеряла алмазные диадемы и веселилась на балах, – припомнила Фрида, – совершенно очарованная своей новой жизнью».

– Но ведь она вернулась? – спросила вслух. – Госпожа Вью-Рен вернулась в ущелье через шесть лет?

Старуха прикрыла глаза.

– Да, – сказала после паузы, – вернулась. Вот только ведьминского дара у нее уже не было. Она передала его своему сыну. Новому хранителю.

Фрида почувствовала, как руки у нее покрываются мурашками.

– Она привела его. Мальчика. Ведьмака. Странный был ребенок. Вью-Рен пыталась его учить, но он был скорее зверем, чем человеком. Обращался птицей и неделями пропадал в горах. Люди его совсем не интересовали.

Толстый кот, до сих пор мирно спавший у ног Фриды, вдруг поднял голову и повел ушами. Уставился в окно и застыл. Фрида лодыжкой чувствовала, как напряглось его тело.

– Но с его появлением нашим бедам пришел конец. Рыба вернулась в озеро. Волки ушли в горы. По весне взошла рожь… А Вью-Рен этого уже не увидела. Она умерла зимой в своей хибаре. Господин рыцарь похоронил ее в горах.

Фрида тоже встрепенулась и подалась вперед, чтобы лучше видеть лицо старухи. На щеках у той были красные пятна, изо рта пахло несвежей рыбой.

– Господин рыцарь? Кто это?

– Приятель ее. Из дворца. Все ходил, просил за ведьму. Работал в полях, носил ей деньги. Все ему говорили, шоб бросал ее, а он с ней возился до последнего. И мальчонка, вродь как, только к нему выходил из леса.

Кот вдруг вскочил и кинулся за порог со скоростью, которой никак не ожидаешь от толстого лежебоки.

– Где этот человек сейчас? Он вернулся в столицу?

Старуха смотрела на Фриду своими мутными глазами.

– Куда там! – презрительно хмыкнула она. – Так и болтается тут. Сейчас, наверно, с рыбаками.

Фрида верила только в то, что видела своими глазами. Алессандро это раздражало. Он рассказывал ей истории о далеких странах, о богах и духах, о таинственных врачевателях с востока и чудовищах из горных пещер. Она считала, что он напрасно тратит время – лучше бы так махал мечом, как чесал языком. Он все пытался привить ей привычку мечтать, грезить о недостижимом. Она пыталась научить его защищаться, ездить верхом и стрелять из лука. У обоих получалось плохо. В конце концов они смирились со слабостями друг друга. Фрида решила, что станет вдвое сильнее, чтобы защищать его. Алессандро решил, что станет вдвое умнее, чтобы думать за нее.

Но нельзя сказать, чтобы воображение совсем было ей чуждо. Детьми они частенько прокрадывались в кухню, где вечерами служанки рассказывали друг другу страшные истории при свечах. Алессандро до слез пугался баек про ведьм, утаскивающих детей из колыбелек. Фрида держала его за руку, хотя ей самой было страшно до дрожи в коленях.

Она всегда знала, что мир не так прост, как думают напыщенные дамочки в шелках.

Однажды она видела, как наложница Вюрен, хрупкая девушка в алмазной диадеме, наблюдает за своим сыном, спящим в колыбельке под яблоней. Фрида моргнула – и девушки не стало. Вместо нее к колыбельке ползла змея. Такая, каких не бывает в королевском саду.

Фрида тогда испугалась и закричала. На крик прибежали служанки. Схватили малыша и унесли в кухню. Потом она рассказывала эту историю отцу, но старый барон списал все на буйную детскую фантазию. В конце концов, она была совсем еще малышкой. И слишком много времени проводила с этим странным мальчиком, который ни шагу не мог сделать без книги.

Не то чтобы Фрида поверила всему, что рассказала ей старуха. Но факты начинали складываться. Теперь она видела картинку целиком.

Когда Фрида добралась до берега фьорда, солнце уже клонилось к хребту. Лес был испещрен длинными тенями сосен, над скалами носились звонкоголосые стрижи. Ее отдохнувшая лошадь шла бодрой рысцой и явно наслаждалась прогулкой. Воздух пах распаренной за день хвоей и прелыми листьями.

Но Фрида была не в настроении любоваться пейзажем. Едва завидев между деревьями большую воду, она ударила лошадь по бокам. На берегу встала в стременах, чтобы лучше рассмотреть рыбаков в лодках на середине фьорда. Ветер гнал к берегу запах соленой воды.

Высокий, с бледной кожей и черными волосами, ему должно быть около сорока. Чуть младше отца Фриды.

– Уважаемая госпожа кого-то ищет?

Фрида обернулась: у кромки леса сидел знакомый пастух и штопал рыболовную сеть. Огромной собаки при нем не было – вместо нее к ногам жалась пестрая шавка с длинными ушами.

– Ну-ну, – сказал ей пастух, – шла бы ты к своей товарке. Если овцы разбредутся, будешь виновата, так и знай.

Фрида проследила за собачьим взглядом и увидела черного грифа, сидящего совсем близко на поваленном дереве. У него был загнутый крюком клюв, взъерошенные перья и массивные лапы с кривыми лысыми пальцами. Он повернул серую голову боком и уставился на Фриду большим черным глазом.

Фрида потянулась к поясу, на котором носила пращу.

– Не извольте беспокоиться, уважаемая госпожа, – остановил ее пастух. – Это мой хороший приятель. Ждет, пока я вытащу из сети рыбу и угощу его ужином. Напрасно ждешь, приятель, – дружелюбно обратился он к птице, – рыбка была так хороша, что порвала сеть и дала деру. Сегодня мы с тобой без ужина.

Фрида подвела к нему разгоряченную лошадь, не спешиваясь. Сверху вниз посмотрела на седую макушку. Одну руку она по-прежнему держала на поясе и не сводила глаз с грифа.

– Я ищу одного человека, – сказала холодно, – мужчину. Тринадцать лет назад он приехал сюда вместе с госпожой Вюрен и ее сыном.

Пастух смотрел на нее, прищурившись.

– А! – воскликнул он. – Понимаю, о ком вы. Но с чего госпожа взяла, что искать этого человека нужно здесь?

Лошадь под Фридой переступила с ноги на ногу.

– Мне подсказала старуха-прядильщица.

– А-а-а, – снова протянул пастух. – Бедная матушка. Старина рыцарь жил у нее, помогал по хозяйству. Она все никак не оправится…

– Не оправится от чего?! – перебила его Фрида.

– Так умер он, – равнодушно ответил пастух. – Лет семь уже как. Провалился под лед на фьорде и утонул.

Фрида запрокинула голову. Вдохнула медленно. Потом опустилась, обняла лошадь за шею. Горячая лошадиная кожа пахла потом и свежим сеном.

– Не горюйте так, уважаемая госпожа, – подбодрил ее пастух. – Мертвый рыцарь в ваших делах не помощник, но, может быть, я смогу помочь? О чем вы хотели его спросить?

«Нельзя сдаваться, – сказала себе Фрида. – Алессандро бы не сдался. Он придумал десятки этих планов. Тысячу вариантов. Не его вина, что я запомнила только один».

Она взяла себя в руки. Спешилась. Перекинула поводья через голову лошади, взяла их в правую руку.

– Покажите мне дом, где жила Вью-Рен.

Хромой пастух хотя и ковылял за стадом на своих двоих, оказался неплохим наездником. В седле он держался уверенно, с идеально ровной спиной. И ему это явно нравилось. Он даже напевал по дороге, чем изрядно раздражал Фриду. Но она ничего не говорила. Куда больше ее нервировал гриф, следующий за ними по пятам. С земли он выглядел еще более устрашающим.

Пастух, заметив, куда смотрит Фрида, тоже поднял голову.

– Хороший он приятель, – сказал с улыбкой, – беспокоится за меня. Боится, как бы уважаемая госпожа не забрала его кормильца во дворец.

«Больно ты там нужен, старый хромой черт», – почему-то разозлилась Фрида.

Она шла впереди, ведя лошадь под уздцы. Как раньше водила лошадь Алессандро. Только тогда они катались по ровным дорожкам королевского сада, а тут приходилось спускаться по крутой горной тропе. Фрида уже убедилась, что идти вверх по ней проще, чем вниз. На середине пути у нее заболели колени.

– А что там, во дворце? – продолжал скучающий пастух. – Ждет ли уважаемую госпожу возлюбленный?

Фрида не ответила, но перед глазами появилось лицо Алессандро. Его розовые глаза в белых ресницах. Румянец, который выступал на его щеках, когда она наклонялась к нему достаточно близко, чтобы ощутить запах вербены. В детстве он всегда держал мешочек успокаивающей травы в изголовье кровати, а с возрастом стал носить его с собой, как оберег.

– Смею предположить, он молод, умен и хорош собой.

Фрида усмехнулась.

– Он тощий, слабый зануда, не умеющий держать язык за зубами.

– О! – удивился пастух. – И все же уважаемая госпожа его очень любит.

«Так и есть, – подумала Фрида. – Я люблю его больше, чем следовало бы».

В молочных сумерках они добрались до окраины деревни. Там, у реки, пастух указал Фриде на ветхую землянку с провалившейся крышей. За многие годы вода размыла берег и добралась до стен домика. Две из них полностью сгнили. Внутри, под обломками крыши, какой-то зверь соорудил себе гнездо из тряпок. От землянки несло мокрой псиной.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что здесь никто не живет. Если мальчик и возвращался к дому своей матери, то это было очень давно.

Еще один провалившийся план.

Алессандро стоило бы поехать сюда самому. Ощутить на своей шкуре, каково это – расспрашивать нелюдимых местных, подниматься и спускаться по горным тропам, есть рыбу на обед, завтрак и ужин, спать под колючим одеялом без простыней. Терпеть компанию виконта, этого избалованного пьяницы, забывшего о деле в первый же день.

Фрида постояла немного над землянкой, потом пнула гнилую стену и пошла назад. Пастух уже прибрал поводья ее лошади и устроился в седле с непринужденным видом собственника.

– Не нашли того, что искали?

Фрида смотрела на него исподлобья.

– Неудивительно, – улыбнулся тот. – Вам поручили очень сложное дело. Молодой девушке в одиночку разыскать бастарда на чужой земле…

– Я действую не в одиночку.

– А-а-а, и правда. – Он натянул поводья так, что лошадь беспокойно закружилась на месте. – Вы ведь прибыли сюда не одна! Вот только ваш спутник, кажется, совсем забыл о поручении. Последние дни он только и делает, что пьет в доме старосты и выезжает на конную охоту. Должен сказать, местные от него не в восторге. От таких людей в хозяйстве мало толку. Вот и в вашем деле он оказался совершенно бесполезен…

Фрида шагнула вперед и поймала под уздцы гарцующую лошадь. Та замерла, почувствовав сильную руку, и тяжело задышала.

– Я взяла с собой виконта, – тихо сказала она, – по просьбе моего друга. Он здесь только затем, чтобы присвоить ненужные мне лавры.

Пастух и Фрида смотрели друг другу в глаза.

– Говоря, что действую не одна, – продолжила она, – я имела ввиду Белого герцога. Наследного принца Алессандро. Вы не ошиблись на его счет – он действительно очень умен. Он продумал это путешествие до мелочей. Научил, как мне отыскать мальчика. Как говорить с местными. И как узнать человека, который помог наложнице бежать.

Лошадь, чувствующая ее настроение, мелко затряслась и прижала уши. Фрида погладила ее по горячей шее.

–Тринадцать лет назад милосердный покойный король все-таки отправил за ней погоню. Попросил об этом свое доверенное лицо. Молодого маршала. Блистательного воина, в юном возрасте снискавшего славу. Мы не знаем, что именно король поручил маршалу, но Алессандро считает, что он хотел вернуть мальчика. Как бы король ни относился к своим сыновьям, вопрос наследования престола его беспокоил. Он с самого начала не хотел передавать корону своему старшему сыну. Считал его слишком эгоистичным и жестоким. Алессандро воспитывал кардинал, поэтому король ему не доверял. А вот сын наложницы… Он ведь полукровка. Наполовину дикарь. Если он займёт престол, северяне не пойдут на нас войной.

– Уважаемая госпожа, какое отношение все это имеет…

– Господин маршал, – перебила Фрида, – был мягкосердечным человеком. Он с самого начала сочувствовал наложнице и ее сыну. И он настиг ее в пути. Но не остановил – напротив, отправился вместе с ней в северные земли. Сделал вид, будто погиб, исполняя королевский приказ. А сам остался жить в горной деревушке. Когда местные отвернулись от девушки, лишенной ведьминского дара, он заботился о ней. Мальчику он был вместо отца.

Стало тихо. Оба услышали, как выше по склону семейство кабанов переходит реку, шумно плескаясь и визжа от восторга. Лошадь дышала ровно и глубоко. Фрида тоже.

– Где мальчик, господин маршал?

Человек в седле опустил плечи. Улыбка стекла с его лица. Взгляд стал спокойным и благородным, как у знатного вельможи. И заговорил он ровно, совсем другим тоном, чем обычно.

– Сначала ответьте мне на вопрос, госпожа баронесса. Я должен был спросить вас об этом с самого начала, но чересчур увлекся нашей маленькой игрой.

Фрида отпустила поводья и отошла на несколько шагов.

– Я слушаю, господин маршал.

– Насколько вы доверяете Белому герцогу?

Она улыбнулась едва заметно, уголками губ.

– Я доверяю Алессандро больше, чем себе.

– Как вы думаете, – продолжил маршал, не придав значения ее интонации, – действительно ли он так не хочет быть королем? Разве не к этому его готовил кардинал? Разве не потому покойная принцесса умоляла своего брата забрать мальчика ко двору?

Фрида отвечала без запинки, как будто хорошо выученный урок.

– Покойная принцесса желала своему первенцу лучшей жизни, чем жизнь третьего сына небогатого герцога. А кардинал всего лишь по достоинству оценил его талант к учению. Я готова поклясться, что Алессандро не жаждет короны. Он сам мне в этом признался.

– Ну-ну, – улыбнулся маршал и на долю секунды снова стал похож на старого хромого пастуха. – В таком случае почему он отправил вас в эту глушь вместе с отрядом убийц? Разве не для того, чтобы устранить единственного своего конкурента?

– Отправил с кем? – переспросила Фрида с усмешкой.

– Речь о вашем приятеле, виконте. Ему удалось обмануть вас, но не меня. Я-то знаю, кто он. Я хорошо знаком с его учителем и узнаю все его повадки. Он приехал сюда, чтобы убить Фьорда. И, вероятно, вас тоже.

Фрида отступила еще на шаг. Правый ботинок провалился в ледяную воду. Ступня тут же промокла.

– Я знал, что рано или поздно королевские люди придут за головой мальчика. Но, встретив вас, подумал: разве может благородная госпожа с таким прямым и честным нравом быть подосланной убийцей? – Он снова натянул поводья, в этот раз приложив разумную силу. Лошадь спокойно развернулась к лесу. – Досадно ошибаться в людях, неправда ли?

– Стойте, – прервала его Фрида. – Не сходится. Виконта…

Ее перебил собачий лай из-за деревьев. Лошадь встрепенулась, повела ушами. За лаем послышался детский голос.

– Господин рыцарь! – кричал мальчик, прорываясь через подлесок следом за псом. – Господин рыцарь!

– Я здесь, Гроте, – негромко позвал его маршал.

Из кустов выскочил серый пес. Лошадь шарахнулась, но всадник удержал ее твердой рукой. Следом за собакой на берег выбежал взлохмаченный мальчишка и бросился к маршалу.

– Замок! – задыхаясь, выкрикнул он. – Господин виконт поджигает замок!

У Фриды сердце билось где-то в горле.

– Вот и разрешение ваших сомнений, – оглянулся на нее маршал. – Господа убийцы начали действовать.

Фрида хорошо помнила день, когда Алессандро попросил ее найти мальчика. Она снова и снова прокручивала в голове каждую деталь этого разговора. Его интонации. То, как он царапал ногтями собственные пальцы от волнения. Как смотрел ей в глаза. Взглядом ребенка, до слез напуганного злыми взрослыми.

– Разве быть королем так уж плохо? – пыталась утешить его Фрида. – По мне так ты справишься с этим лучше, чем оба твоих брата вместе взятых. Тем более что этот мальчик станет марионеткой в руках кардинала и остальных. Подумай, к чему это приведет страну?

– Не хочу даже думать об этом! – злился Алессандро. – Это никак меня не касается! Не хочу нести ответственность за всех этих людей!

Фрида видела, что он говорит искренне, но не верила ему до конца. Потому что она понимала этого юношу лучше, чем он сам. Многие годы он усердно учился. Экономика, политика и военное дело увлекали его не меньше, чем истории дальних стран. Теперь он вежливо улыбался, разговаривая даже с самыми неприятными людьми, и всегда добивался своего, не прибегая к грубой силе. Все придворные уважали его. Даже кардинал считался с его мнением.

– Чего же ты тогда хочешь? – спросила Фрида мягко, как будто говорила с ребенком.

Он подошел к ней вплотную. Взял ее ладонь и приложил к основанию своей шеи – туда, где часто билась розовая венка.

– Я хочу взять тебя в жены, – сказал совсем тихо, – уехать отсюда как можно дальше. Путешествовать. А потом жить в деревне. Каждую ночь смотреть на звезды с крыши своего дома.

Фрида молчала. Кровь шумела у нее в ушах.

– Но если этим мерзавцам удастся усадить меня на трон, они мне этого не позволят.

Она больше не могла утешать его. Не могла настаивать. Не могла был разумной. Другой ладонью она коснулась его щеки. Белой, как бумага, и теплой, как остывающий свечной воск.

– Тогда мы найдем решение, – сказала Фрида.

Она ни на секунду в нем не усомнилась.

В темноте лошадь то и дело оступалась и хрипела от усталости. Все мысли Фриды были заняты тем, чтобы удержаться на лошадином крупе. Ей казалось, что пешком бы она добралась быстрее, но тогда господин маршал поехал бы верхом и опередил ее. Выкинуть его из седла и вернуть свою лошадь было невозможно – Фрида ужасно нервничала уже потому, что ей приходилось держаться за пояс этого человека, не говоря уже о том, чтобы спорить с ним о праве ехать верхом.

Тем более что в одиночку она бы ни за что не нашла дороги. Она и днем-то умудрялась здесь заблудиться.

Фрида боялась только, что лошадь не выдержит такой ноши. Под дорожным плащом, который она постелила вместо седла, перекатывалась невозможно горячая, мокрая от пота лошадиная спина. Фриде казалось, что лошадь до сих пор идет только потому, что боится серого пса, трусящего за ней следом.

Наконец они выбрались на берег фьорда. Из-за плеча маршала Фрида увидела замок: единственную башню в бликах от пламени и густом облаке дыма. Она же рассыпалась цветными осколками по поверхности озера.

– Нам действительно нужно туда идти? – осторожно спросила Фрида. – Очевидно, это ловушка.

Вместо ответа маршал с силой ударил лошадь по бокам. Та тяжело захрапела и пошла вдоль берега быстрым шагом.

Фрида оглянулась: псины позади больше не было.

Остатки гнилых ворот во внутренний двор замка были выломаны, поэтому всадники вошли внутрь не спешиваясь. Вокруг было светло, как днем. Вдоль стен горели травяные тюки: пахло жженым ковылем и влажным сеном. Пока лошадь шла через двор, Фрида заметила несколько своих попутчиков, притаившихся на стенах. Каждый держал длинный лук, какими пользовались местные охотники.

Из тени под стеной вышел виконт. Остановился на вершине лестницы, ведущей к дверям в главный зал. В отсветах пламени лицо у него было спокойное и отрешенное.

Неужели маршал не ошибся? Неужели этот нытик, избалованный неженка, белоручка, этот капризный любитель хрустящих простыней…

Фрида остановила поток лихорадочных мыслей. Спешилась и вышла вперед.

– Что вы устроили?! – заорала на виконта тем же тоном, каким говорила с ним у нечистотной канавы. – Мы должны искать принца, а не жечь руины!

– Считайте, что мы его уже нашли, – спокойно ответил виконт. Голос знакомый. Интонация – нет.

Он поднял арбалет на плечо. Наставил его на маршала. Прищурил левый глаз.

– Для Его Высочества наследного принца я буду староват, – рассмеялся пастух за спиной Фриды.

– Для бастарда, – так же спокойно парировал виконт, – вы должны много значить, господин рыцарь.

Фрида начала понимать. Она думала, что все это время виконт пил с мужиками и стрелял куропаток в ущелье. Но он делал то же самое, что она – расспрашивал местных. И получил тот же результат. Кто-то рассказал ему о маршале. Кто-то, кто называл маршала рыцарем, потому что не знал, кто этот человек на самом деле.

Почему-то она вспомнила старуху за прялкой. В горле пересохло.

– Прекратите этот балаган! – хрипло выкрикнула Фрида. – Мы здесь не для того, чтобы…

Что-то просвистело над ее плечом и ударилось в стену. Фрида инстинктивно обернулась и успела заметить, как арбалетный болт падает на землю. За ним осыпались осколки разбитого камня.

– Надо же, – все тем же отрешенным тоном сказал виконт, – промахнулся.

Говоря это, он опустил арбалет и уперся в него левой стопой. Перезаряжал стрелу.

Фрида почувствовала, как капелька пота сползает по щеке и падает за пазуху. Она никогда не была сильна в переговорах. Ей оставалось только выхватить меч и кинуться вперед, надеясь, что она окажется быстрее стрелков на стенах. Быстрее виконта с его арбалетом. Но за ее спиной был хромой человек в седле. Без оружия. Он ничего не мог.

Виконт снова поднял арбалет. Прищурил левый глаз.

Секундное замешательство стоило бы ей жизни.

– Не смей! – вдруг заорал маршал.

Фрида вздрогнула от неожиданности. Виконт тоже.

– Если убьешь, – продолжал маршал так же громко, – пути назад не будет!

Взмыленная лошадь под ним затанцевала на месте, запрокидывая голову и выпучив глаза. Виконт не сводил с нее глаз. Впервые с тех пор, как он взял в руки арбалет, на лице его отразилось сомнение.

Фрида вдруг поняла, что маршал вообще не смотрит на виконта.

Следуя направлению его голоса, она подняла голову. И увидела человеческий силуэт на перилах балкона, прямо над крыльцом. Мужчина в черном с длинными серыми волосами. Он тоже смотрел на маршала, по-птичьи склонив голову к плечу. Потом поймал взгляд Фриды (у нее мурашки побежали по рукам). И кивнул.

Виконт заметил, что они смотрят вверх, и тоже поднял голову. Стрелка арбалета дрогнула и опустилась.

Тогда Фрида рванула вперед. Влево, вправо, как заяц, путающий след. У нее не было времени достать меч – она вытянула руку, целясь виконту в горло.

Виконт успел выстрелить. Фрида слышала, как болт пронесся мимо. Как лошадь маршала встала на дыбы. Как чудовищная стрела вошла ей в грудину, дробя кости. Как несчастное животное повалилось набок, подминая под себя всадника. Как мимо свистели стрелы и вонзались в трещины между камнями.

Ей оставалось совсем немного. Она уже дотянулась. Она сомкнула пальцы на шее виконта и со всей силы впечатала его в стену.

Совсем рядом оказалось его бледное, совсем еще юное лицо. Он не сопротивлялся.

Потому что из его глазницы уже торчала стрела.

– Мне не нужны попутчики, – сердилась Фрида. – Они будут только мешать. Одна я вернусь быстрее.

– Виконт и его люди – доверенные лица кардинала, – отвечал Алессандро. – Ты знаешь, я не могу ему отказать.

Они были в ее покоях. Фрида собирала вещи: перебирала сундук в поисках короткого дорожного плаща, который был слишком стар для столицы, но незаменим в долгих путешествиях. Алессандро сидел на ее кровати, скрестив под собой босые ноги. Против обычного, книги у него не было. Он наблюдал за тем, как Фрида достает, встряхивает и снова складывает в сундук свои однообразные рубахи из беленого льна.

– К тому же, – продолжал Алессандро, – нам это только на руку. Кардинал все равно отправил бы своих людей за Фьордом. Так ты хотя бы сможешь за ними приглядывать. Я буду уверен, что мой брат в безопасности.

Фрида наконец отыскала плащ. Встала и с силой вытряхнула его на герцога. Запахло пылью. Алессандро закрыл лицо ладонями. Воспользовавшись этим, она подошла ближе, скомкала в кулаках ворот его рубашки и потянула на себя.

– А моя безопасность, значит, тебя не волнует?!

Алессандро смотрел ей в глаза, выгнув шею. Совершенно беззащитный, хрупкий до абсурдности, почти прозрачный. Фрида до истерики боялась оставлять его одного. Даже с больным принцем. С приятелями принца и его лекарями, служанками и поварами, пажами и рыцарями, с кардиналом, с его гвардейцами и горничными.

Алессандро это понимал. Он всегда знал, что у нее на уме, даже когда она пыталась это скрыть.

Он протянул к ней руки. Сплел пальцы за ее спиной и вдруг прижался щекой к ее груди. К тому месту, где билось сердце. Фрида затаила дыхание. Не вполне осознавая, что делает, зарылась пальцами в его волосы – тонкие и мягкие, как у ребенка.

– В тебе я не сомневаюсь, – сказал Алессандро шепотом.

И она больше не могла с ним спорить.

Ночью прошел дождь. Фрида слышала, как дождевые капли просачиваются через дырявую крышу и разбиваются о каменный пол большой залы. Очаг давно остыл, и потому даже в постели из звериных шкур было холодно. Она дрожала, но не просыпалась. Ей снился сон о юноше с прозрачной кожей и белыми волосами.

Потом в сон проникли незнакомые мужские голоса.

Фрида открыла глаза.

В большой зале никого не было. Пахло жженым сеном и дымом. Им повезло, что вчера огонь не забрался внутрь, иначе пришлось бы ночевать под открытым небом. Или возвращаться в деревню. Пешком, по крутой горной тропе.

Мужчины говорили снаружи. Фрида не могла разобрать ни слова. Любопытство вынудило ее встать со своего ложа и выйти на крыльцо.

Во внутреннем дворе тоже было пусто. Травяные тюки и сено, которые вчера поджигатели выложили вдоль стен, полностью сгорели. Весь двор был покрыт сажей и пеплом. Фрида прошла к тому месту, где вчера лежала подстреленная лошадь. От него к внешним воротам тянулся подсохший кровавый след, как будто кто-то тащил труп по земле.

Фрида вышла из дыры, еще вчера бывшей вратами. Обошла замок с левой стороны. Свернула за развалины смотровой башни и увидела их наверху, у каменного алтаря.

Господин маршал стоял, прислонившись плечом к стене. Вид у него был, как всегда, беззаботный. Зря она вчера за него испугалась. Он что-то объяснял своему собеседнику, эмоционально жестикулируя. Судя по тону, это был очень долгий и не особо смешной анекдот.

Рядом на алтаре сидел вчерашний незнакомец в черном. При дневном свете Фрида увидела, что волосы у него не просто серые, а седые, как у старика. Но лицо молодое. По крайней мере, с такого расстояния. Незнакомец с очень серьезным видом смотрел вниз, на озеро, и только по легкому наклону головы было понятно, что он слушает. Рядом с ним к алтарю была прислонена трость с наконечником в виде птичьего черепа.

Фрида хотела рассмотреть этого человека получше, но маршал ее заметил. Прервав монолог, оттолкнулся от стены и пошел к ней навстречу. Фрида внимательно за ним следила. Он больше не хромал.

– Вашей лошадкой отобедал господин медведь, – сказал маршал, приблизившись. – Надеюсь, вы на него не в обиде.

– Я могу с ним поговорить? – с неожиданной для себя робостью спросила Фрида.

Маршал обернулся. Человек в черном по-прежнему сидел на алтаре и смотрел на озеро.

– Если он еще здесь, значит, сам этого хочет. Идите. – Он вдруг хлопнул Фриду по плечу. – Я подожду на берегу.

И пошел прочь. Фрида, напротив, замешкалась. Она вдруг заметила, что рубаха на ней испачкана кровью виконта, а сама она пахнет лошадиным потом и дымом. Страшно подумать, на что походило ее лицо после всех приключений и ночи в заброшенном замке. Но человек в черном ждал ее. Возможно, это был ее единственный шанс.

Когда Фрида приблизилась, он повернул к ней голову. Быстрым движением, как делают птицы. У Фриды кольнуло в груди: лицо седого незнакомца было ей хорошо знакомо. Те же высокие скулы. Та же тонкая линия губ. Та же форма глаз, только радужка не розовая – голубая, как отражение ясного неба в воде.

Фрида знала, что Фьорд младше ее на несколько лет. Она помнила его совсем еще младенцем. Но сейчас, рассматривая его лицо вблизи, не могла в это поверить. Он не просто не выглядел на свой возраст – он действительно был намного старше. Как будто проживал несколько жизней и в одной из них уже состарился.

Ему не повезло быть похожим на своего отца. Ничего от той хрупкой девушки, Вью-Рен. Зато любой, кто знаком с персонами королевской крови, узнал бы его.

Фрида готовилась к этому разговору. Алессандро ее готовил. Он все продумал. Вопросы, ответы, аргументы. Просчитал десятки вариантов развития диалога. Но она забыла их все, когда встретилась с ним взглядом.

– Меня зовут Фрида, – вдруг просто представилась она.

Фьорд промолчал. Как и раньше.

– Кажется, я уже знаю, что вы ответите, – продолжила Фрида, – но все равно должна спросить. Вы хотите… вернуться со мной во дворец?

Тишина. Его внимание ускользает: он снова отворачивается к озеру. Фриде становится легче дышать, и она даже вспоминает что-то из наставлений Алессандро. Она должна хотя бы попытаться.

– Ваш старший брат беспокоится о вас. Вы помните Алессандро, Белого герцога?

Ее собеседник склонил голову к плечу.

– Как вы считаете, Фрида, – вдруг заговорил мягким, совсем тихим голосом, – Белый герцог действительно лукавит, говоря, что не хочет быть королем?

Фрида открыла и закрыла рот. Все мысли сдуло, осталось только горькое осознание собственной глупости.

– Я… – Она забыла даже самые простые, самые важные слова. – Я доверяю ему, как…

Он снова смотрел на нее. Фрида ощущала себя мышкой, пытающейся обмануть кота.

– Я не знаю, – неожиданно призналась она. – Он всегда так говорил. С детства. Говорил, что не позволит кому-то решать, как ему жить. Думаю, его пугает… большая ответственность.

– Значит, мой брат пытается сбежать от своей судьбы.

– Алессандро не был рожден принцем, – возразила Фрида. – У вас больше прав на корону, чем у него. Если эта ответственность возлагается судьбой, то…

– Боюсь, – перебил ее Фьорд своим мягким голосом, – с меня ответственности уже хватит.

Фрида замолчала. Не потому, что забыла слова. Просто почувствовала, что убеждать этого человека бессмысленно.

«Что ж, – подумала она. – По крайней мере, я сделала все, что могла».

И тоже отвернулась к озеру. Впервые увидела фьорд с этого берега. Отсюда он казался меньше и безопаснее. Пологий берег – как на ладони, и за ним, над сосняком, если хорошо приглядеться, – цепочка зеленых холмов и кусок убранного поля на дне ущелья. То самое место, с которого Фрида рассматривала замок несколько дней назад.

Нужно уходить, но она не хотела прощаться с человеком, которого искала так долго. О котором думала столько лет.

– Вам понравилась деревня? – вдруг спросил Фьорд.

Фрида улыбнулась.

– Очень. Это хорошее место. Хорошие люди. Даже не верится, – скулы свело судорогой, – что они бросили госпожу Вюрен умирать в жалкой лачуге.

Тихо. Ветер покачивал верхушки сосен. Фрида с ужасом поняла, что сказала это вслух.

– Полагаю, они чувствовали, что Вью-Рен изменилась, – задумчиво сказал Фьорд. – Что она больше не принадлежит их миру. Для нее это был лучший конец.

Он говорил ровно, как будто о чужом человеке. А у Фриды сжималось сердце. Она вдруг встала перед ним, загородив собой озеро, и сама перехватила его блуждающий взгляд.

– Неужели вы совсем не злитесь на этих людей?

Он выглядел удивленным.

– Нет.

– А на короля? На братьев? Может быть, на меня?

Пауза.

– Нет.

– Тогда, может быть, на вашу матушку?

Фьорд смотрел ей в глаза. Потом приложил ладонь к своей груди. Туда, где билось сердце.

– Здесь, – сказал совсем тихо, – я храню все ее воспоминания. Обо всех ее жизнях. Во всех ипостасях. Ее боль и обиду. Ее страх и отчаянье. Ее решимость, когда она захотела убить свое дитя. Ее счастье и тревогу, когда мальчику передался ее дар. Вью-Рен вспомнила, кто она есть, только когда потеряла эту часть себя. Только так она стала по-настоящему свободной.

Фрида беззвучно повторяла каждое слово. Чтобы запомнить и передать точь-в-точь.

– Поэтому я не могу на нее злиться, – вдруг улыбнулся Фьорд. Улыбка делала его моложе и как будто бы больше похожим на человека. – Я прощаю ее. Пусть многострадальная душа моей матери упокоится с миром.

Старая мостовая, идущая от ворот замка в лес, вывела Фриду к озеру – на то единственное место, где высокий берег фьорда спускался к самой воде; где деревья отступали, оставляя только короткую жесткую траву; где рыбаки привязывали свои лодки. Несмотря на солнечную погоду, сегодня здесь было пусто. Только один пастух сидел у костра, пристроив на камнях котелок. К нему ластились две длинноухие собаки. Он трепал их по загривкам. Выше по склону разбрелось овечье стадо; было слышно, как овцы сонно перекликаются между собой. Между ними ходило несколько лошадей с пустыми седлами. Одна из них, в белой попоне, принадлежала виконту.

Фрида подошла к костру. Остановилась за спиной пастуха.

– Долго же вы, – сказал тот. – Супчик почти готов.

А потом обернулся. Сощурил темные глаза. «Ну, как оно?» – прочитала Фрида в этом взгляде. Он уже знал, что беседа с принцем превзошла все ее ожидания.

Фрида обошла костер и села напротив.

– Могли бы и предупредить меня.

– Предупредить о чем?

– Об изящных манерах принца.

– О! – рассмеялся маршал. – Не думал, что для вас это окажется сюрпризом. Но вы ему льстите. За все годы мне так и не удалось в полной мере обучить Фьорда этикету. Слишком мало практики. Тем более что он сам предпочитает птичий язык человечьему.

Деревянной ложкой он помешивал в котле ароматное рыбное варево. У Фриды свело живот.

– Я наговорила ему… всякого. Чего не хотела говорить.

– Это его вина, – перебил маршал. – Он слишком нетерпелив. Использует свои уловки, чтобы вытащить на свет наши сокровенные мысли. Я и сам до сих пор на это попадаюсь.

Фрида повела плечами. Холодный ветер с озера касался ее затылка, отчего по спине пробегали мурашки. Она все еще чувствовала на себе взгляд человека с птичьими повадками. Человека, которому невозможно солгать.

– А ведь вы привели нас к нему еще в первый день, – вдруг поняла Фрида. – Зачем?

– Хотел дать ему выбор, которого у него никогда не было.

Невозмутимый маршал попробовал суп прямо из котелка и зажмурился от удовольствия. Передал ложку Фриде. Она выловила из бульона кусок белого рыбного мяса, подула на него несколько раз. «Всю жизнь буду помнить, – сказала про себя, – что ела из одного котелка с легендой, самым юным маршалом королевства».

Суп оказался на удивление вкусным, хотя в нем не было ничего, кроме рыбы и ароматных трав.

Наевшись, Фрида легла на траву. Наблюдала, как через хребет переваливаются массивные облака с серыми брюхами. Длинноухая пастушья собака устроилась у нее под боком. Фрида перебирала пальцами ее жесткую шерсть.

– Господин маршал, – сказала Фрида через какое-то время, – вы действительно считаете, что Белый герцог хотел избавиться от своего брата?

– Боже мой, если бы я знал, что слова старого пастуха могут посеять сомнение в сердце любящей девушки, пользовался бы этим почаще…

Фрида резко села. Посмотрела на него, сдвинув брови.

– Ну-ну, – покачал головой маршал. – Неужели стрела в глазу виконта вам ничего не прояснила? И даже то, что его люди перестреляли друг друга, сделав за нас всю грязную работу?

– Я хочу услышать ваше мнение.

Человек по ту сторону костра вздохнул. Отложил свою многострадальную деревяшку, которую все это время кромсал ножом, и посмотрел на облака. Там, где их брюшины нависли над озером, вода потемнела.

– Думаю, ваш приятель тот еще интриган и хитрец. Виконт был уверен в своих людях. Его хорошо натаскали, этого едва оперившегося юнца. Но даже он не заметил подвоха. Судя по всему, Белый герцог переманил на свою сторону сильных противников… При этом они не пытались защитить принца. Насколько я понял, их целью было защищать вас.

– Меня? – переспросила Фрида.

Маршал поскреб седую бороду.

– Вы были ключевой фигурой в этой игре. Герцог сделал ставку на ваше чувство справедливости, и она сыграла как надо. Этот человек вам очень доверяет.

– Но все эти люди в замке…

– О, это политика. Не самый простой способ избавиться от неугодных, но зато действенный. Именно благодаря конфликту с этими людьми Фьорд вам доверился.

Какое-то время они сидели молча, наблюдая за облаками. Собака под боком у Фриды выгрызала засохшую между когтями грязь. Лошади отступили от овечьего стада и зашли в воду, опустив головы. У них под мордами болтались спутанные поводья.

– Алессандро меня использовал, – сказала Фрида. – Он хорошо меня знает. Притворяется слабым и уязвимым, чтобы я делала то, что ему нужно. Кажется, я больше никогда не смогу ему доверять.

Маршал снова взялся за деревяшку. Поскреб ее ножом, совсем не прилагая силы.

– Я ведь тоже не до конца доверяю Фьорду, – признался он. – Боюсь, что он растеряет остатки человечности. Постоянно его проверяю. Даже вчера, в замке… Я подумал, если он ослушается, если убьет человека – это будет концом. Думал, что тогда я уйду из ущелья.

Фрида следила за его лицом, не поворачивая головы. На лбу у маршала три глубокие складки. Густые брови сдвинуты.

– А потом понял, что все равно не смог бы. Потому что это не то, чего я хочу.

Он протянул Фриде кулак. Она подставила ладонь – маршал выронил на нее маленький деревянный свисток в форме головы грифа. Вырезанный так искусно, что Фрида узнала каждое перышко.

– Я нужен Фьорду, чтобы сохранить его человечность. Кажется, Белому герцогу вы нужны затем же. Подумайте как следует, хотите ли вы посвятить свою жизнь борьбе с тенью этого человека. Если да – возвращайтесь к нему. Если нет.… Что ж, перед вами все дороги этого мира.

Фрида смотрела в глаза деревянного грифа сквозь капли на ресницах.

Когда она подтягивала подпругу виконтова седла, на берег опустилась большая птица с серой головой. Проскакала по траве, на ходу складывая крылья, и остановилась у костра. Обоих пастушьих собак как ветром сдуло. А маршал даже не пошевелился.

– Если бы ты все-таки стал королем, – обратился он к грифу, – что бы сделал в первую очередь?

Фрида притворилась, будто ничего не слышит. Вскочила в седло, не используя стремя, разобрала поводья. Развернула лошадь к лесу. При мысли об очередном спуске по крутой тропе у нее заломило поясницу. Но деваться некуда. Она легко тронула лошадь пятками. Та пошла вперед плавной иноходью.

– Назначил бы тебя первым маршалом, – услышала Фрида мягкий голос за своей спиной.

– Боже правый! – взмолился пастух. – Хорошо, что ты упустил свой единственный шанс!

У кромки леса она все-таки обернулась.

Пастух сидел у костра, держа спину ровно, как на параде. Рядом с ним стоял седой человек в черном, опираясь на трость. Оба смотрели туда, где над верхушками сосен возвышалась последняя из четырех башен брошенного замка.

Фрида задержалась в деревне до первого снега.

Она жила в пристройке с остальными женщинами. Вставала до рассвета, чтобы принести и вскипятить воду. Завтракала лепешками с сыром. Весь день помогала хозяйкам с заготовками на зиму. Разделывала дичь, чистила рыбу. По вечерам подсаживалась к старухе-прядильщице и училась прясть нить ровную, как девичий волос. Стала подпевать заунывным песням, за несколько вечеров запомнив повторяющиеся слова.

Лошадей своих спутников она подарила маршалу, оставив себе только иноходца. Тот выбрал двоих, остальных передал деревенскому старосте. Тонконогие столичные лошадки не годились для работы в поле, поэтому местные отвели их в город и продали на базаре. На вырученные деньги закупили зерна в зиму. В благодарность женщины подарили Фриде новый дорожный плащ из легкой овечьей шерсти.

За несколько недель она привыкла к горным тропам и теперь могла ходить по ним даже с закрытыми глазами. Иногда она встречала на склоне двух всадников: маршала и его приятеля в черном. Они подолгу могли стоять на одном месте, рассматривая деревню с высоты птичьего полета, и маршал что-то рассказывал принцу, размахивая руками. Фрида никогда их не прерывала.

Куда чаще она видела пастуха, разъезжающего по лесу в сопровождении огромного серого пса. Оба выглядели довольными жизнью, а пастух даже напевал под нос.

Несколько парней сватались к Фриде, но она всем отказала. Каждую ночь она выходила на крыльцо и смотрела на звезды. Представляла, как Алессандро думает о ней. Как беспокоится, не находит себе места, как мнет в руках мешочек с успокаивающим сбором. Эти мысли одновременно и радовали ее, и ранили. Несколько раз она порывалась уехать, но останавливала себя в последний момент.

Фрида решила ему довериться. Поверить в то, что он справится со всеми трудностями. Как он верил в нее.

На холмах за деревней она собрала лепестки вербены и высушила их под последними лучами летнего солнца. Сама сшила мешочек из грубого беленого льна. Нитью, которую пряла ночами, вышила на нем лепестки лилии. Никто из местных не видел этого цветка, так что ей пришлось доказывать, что он существует на самом деле.

В день первого снегопада она запрягла иноходца. Закрепила позади седла сверток из нового одеяла, сушеной рыбы, еще теплого хлеба и вяленого мяса. Завернулась в дорожный плащ. Тепло простилась с хозяйками и стала подниматься по горной тропе к фьорду, с берегов которого в последний раз увидела разрушенный замок.

Когда Фрида поднялась на вершину хребта, она заметила сероголового грифа. Он парил высоко в небе, словно застыв в воздухе, без единого движения.

Фрида отыскала в поясной сумке деревянный свисток, поднесла к губам и с силой подула. Над ущельем поплыл высокий, чистый свист. Гриф ответил хриплым карканьем.

Это была их последняя встреча.

Через месяц в столице короновали Белого герцога. Еще через два – отмечали его свадьбу.

Я сразу сказал, что играть на рачка не буду. Глупо ставить на кон свой зад. Ладно бы речь шла о борьбе на руках, настольном теннисе или лесенке на турнике – там хотя бы все от тебя зависит, но футбол – командный спорт. Каким бы крутым нападающим ты ни был, если вратарь в твоей команде дырка, а защитники бездари – жди поражения.

– Ссышь, что ли? – засмеялся конопатый Родион.

– Чего сразу ссу? Не хочу. Давайте на просто так? Сыграем три на три, вы с Вовчиком капитаны.

– Да ладно тебе, давай на рака! – не согласился Толик. – Так же веселее!

В красной форме Луиша Нани он выглядел как настоящий футболист и мог впечатлить детей и женщин, проходивших мимо огороженного забором неровного поля, но я-то знал, что он не попадает в пустые ворота с пары метров. Бьет только пыром, принимать и отбирать мяч не умеет, постоянно фолит – не игрок, а семидесятикилограммовая проблема. Но мы жили рядом, сидели в школе за партой, и как-то уж так сложилось, что все время были в одной команде.

БАМ! Вовчик с центра поля запустил в перекладину ворот и закричал:

– Видели?! Видели, как попал?

Издали Вовчик бил метко. Он легко мог прочитать последнюю строчку, но в школе носил очки. Вблизи текст для него превращался в кашу: у Вовчика, как и у моей мамы, была дальнозоркость.

– Хорош! – похвалил Родион. – Моя школа.

Рыжие близнецы Влад и Егор – им было по двенадцать, на два года младше меня, – бросились за мячом. Егор оказался быстрее, ловко прокинул джабулани[1] между ног брату и метров с восьми закрутил в девятку.

– Паучок не выжил, – процитировал Вовчик комментатора одиннадцатой фифы. Он до сих пор лыбился, так был доволен прошлым ударом. – Ну че, играем на рачка или нет?

– Я же уже сказал – нет!

И я не собирался играть, но потом к забору подошла Ритка Сошникова – самая красивая девочка в классе – и спросила, чем мы занимаемся.

Вовчик, конечно, не упустил шанса вставить мне палки в колеса.

– Да вот пытаемся уговорить Тёму. Он боится играть на рачка.

Я понимал, что глупо вестись на такие провокации, но вот совсем не хотелось, чтобы Ритка – она давно мне нравилась – решила, будто я трус. Пришлось согласиться.

Через полчаса я, Толик и Влад стояли вдоль забора в позе раком. Мы проиграли со счетом «12:0». Одно радовало: Ритка сразу убежала домой, не увидела моего позора.

– Жепы кучнее! – Вовчик всегда говорил «жепа» вместо «жопа», это было чем-то вроде его фишки. – Ну же, прижали булки! Булки прижали, говорю! Да, вот так.

Он вызвался бить первым.

Я точно знал, что Вовчик будет целиться в меня. Мы с самого начала с ним не поладили. Не поладили, потому что я не видел ничего крутого в том, чтобы бросать с крыши в людей целлофановые пакеты с водой, не прикалывался над младшеклассниками, не давал каждый раз списывать домашку, не переставал думать о Рите, которая, как Вовчик верил, когда-нибудь станет его девушкой.

Вовчик меня терпеть не мог, но решить дело по-мужски не предлагал, опасался. Когда два года назад я перевелся к ним школу, то заявил, что занимаюсь карате, и даже показал всем зеленый пояс. Пояс был от папиного халата, но мальчишки поверили. Вот так я себя обезопасил.

– Ну че, готовы? – спросил Вовчик.

Я зажмурился. В следующую секунду задницу обожгло. Мяч попал не вскользь, а между ягодиц. Хохот Вовчика, Родиона и близнецов помог справиться с болью. Захотелось назло им притвориться, что мне все нипочем.

– Как-то слабо, – бросил я.

К мячу подошел Родион.

– Исправим!

Когда джабулани снова попал мне по заднице, засмеялся даже Толик.

А я возмутился:

– Тут три жопы, хорош по моей бить!

Правда, сразу об этом пожалел.

– Сам же сказал: как-то слабо, – напомнил Вовчик. – Егор, давай третий выстрел. Тёмина жепа ждет!

– Не, я во Влада попаду. В прошлый раз он мне весь зад отбил. Мстить буду.

Если уж Егор решил попасть в брата – земля ему пухом. Я немного расслабился, а потом услышал заговорщический шепот Вовчика и Родиона:

– В Тёму бей, в Тёму…

– Если хочешь, я за тебя ударю…

Стоило на них посмотреть, и оба тут же замолчали, сделали вид, что разглядывают машины за забором. Егор не улыбался, даже смешинки в глазах не было, но что-то в нем неуловимо изменилось. Неужели передумал?

Я вдруг представил, как мяч, летящий во Влада, меняет траекторию и попадает в меня. Представил и весь сжался. У Егора удар был сильнее, чем у Вовчика и Родиона. Ну еще бы не был – два года в Академии Коноплева занимается, в основном составе играет.

– Пусть только попробует, – прошептал я. – Пусть только…

Попал.

Ребята взорвались хохотом. Вовчик согнулся пополам, Толик, не боясь испачкаться, сел прямо на землю. Вытирая слезы, Родион и Влад измазали лица. Один Егор не смеялся. Он примирительно поднял руки.

– Я случайно.

Вот так же случайно мне захотелось разбить ему нос, но вместо этого я схватил джабулани и пнул изо всех сил. Мяч перелетел через забор и попал в крышу красной десятки. Десятка проснулась: сигнализация распугала на дереве птиц. Заворчали бабки, занявшие лавку возле подъезда.

– Ты че, больной?! – закричал Влад.

Егор побежал за мячом.

– Кажется, кто-то обиделся, – сказал Вовчик. – Ты только не плачь, ладно?

Толик поднялся. Удивление изуродовало его щекастое лицо.

– Ты чего, мы же по-доброму. Это ж просто игра. Зачем психовать?

Посмотрел бы я на Толика, если парни, сговорившись, попали бы по нему три раза.

– Да пошли вы в жопу! – бросил я и поспешил прочь.

Ждал, что в спину полетят оскорбления, что Вовчик скажет что-то в духе «сам иди в жепу», что Толик попытается меня остановить, но ничего из этого не произошло. Удивленный, я даже обернулся.

На футбольной площадке не было никого. Поднявшийся ветер гонял пыль, катился вдоль ржавого забора проколотый мяч.

Куда они делись?

– Миш, вон, отдай мальчику. Иди-иди!

Ко мне подбежал светловолосый парнишка и со смущенной улыбкой протянул джабулани.

– На!

– С-спасибо.

Я взял джабулани и посмотрел на поле. За мячом ведь побежал Егор, а остальные стояли возле ворот. За штангой лежали рюкзаки близнецов и пятилитровая канистра, накрытая футболкой Родиона. Но сейчас там ничего не было. Как они всё так быстро унесли? Я же не смотрел на них всего несколько секунд.

– Извините, – окликнул я женщину, чей сын принес мне мяч, – вы не видели, куда убежали пацаны?

Она обернулась.

– Пацаны?

– Ну те, что были на поле со мной. Мы играли, а потом они куда-то ушли.

Она посмотрела на меня настороженно.

– Никого рядом с тобой не было. Ты играл один. – И схватила сына за руку. – Миш, пойдем. Нам пора.

Я нахмурился. Раз женщина велела сыну отдать мне мяч, она видела, как я его пнул. А пнул я его, когда рядом были ребята. Как она их не заметила? Как не услышала Влада, который – вот придурок! – на весь двор обозвал меня больным?

Какой-то бред.

Я ударил джабулани об асфальт – мяч вернулся в руки – и решил больше не думать об этом. Возможно, парни просто надо мной подшутили. Однажды они уже так сделали, когда мы ходили в кино на «Трансформеров». Как сейчас помню: фильм закончился, а их нет. Приколисты спрятались за креслами на предпоследнем ряду. Я уже из зала вышел, пытался их везде найти, а они – «БУ!» – со спины. Долго потом еще злился. Наверняка была идея Вовчика.

Я даже не заметил, как оказался в тени серой каменной змеи – пятиэтажки с двадцатью подъездами, что огибала наш двор. Помимо меня, в ней жили Толик, близнецы и Ритка. Мама говорила, что нам повезло переехать сюда, а папа спорил, ему больше нравилась девятиэтажка в седьмом квартале. Восьмой этаж, вид на парк Победы, больница поблизости – райская, как говорил папа, квартирка. Тараканы и мыши, о которых сразу предупредили соседи, его совсем не смущали. Был уверен, что выведем. Но мама устроила скандал, заявила, что мы переедем к бабушке, если папа купит квартиру с мышами.

Он рассказывал мне, как важно быть неуступчивым, но прогнулся под угрозами мамы. Прогнулся не потому, что был слабым, папа просто любил ее. Любишь – значит уступаешь. Я понял это еще в одиннадцать.

Из окна на первом этаже звучала песня Джигана и Савичевой «Отпусти». В последнее время я слышал ее повсюду и, сам того не желая, выучил наизусть. Песню крутили по радио, она играла из машин, девчонки пели припев, когда думали, что их не подслушивают. «Отпусти» нравилась даже Ритке. Пожалуй, это был ее единственный недостаток.

Я проходил мимо четырнадцатого подъезда, где старушки под окнами посадили цветы, когда услышал Риткин голос:

– Ну че, кто победил?

Я поднял голову. Ритка выглядывала из балкона на третьем этаже. Ветер играл ее рыжими кудрями.

– Дружба, – сказал я, и она засмеялся.

– Поссорились опять?

Иногда казалось, что Ритка видит меня насквозь.

– Чего сразу опять? Мы редко ссоримся. И нет, не поссорились, просто… просто кое-что не поделили.

– Мяч? – улыбнулась она. – Это же Левушкиных, да? Отжал, что ли?

– Да они сами его оставили! Убежали куда-то, даже не предупредив. На секунду отвернулся, а их нет.

– Ага, и мяч оставили. Близнецы для этого его с чемпионата мира и привезли, чтобы тебе оставить, да?

Ритка вроде с близнецами не общалась.

– А про чемпионат мира откуда знаешь?

– Ленька рассказал. – Ее голос потеплел.

– Какой еще Ленька?

– Ну, из девятого «Б».

Я нахмурился.

– Ленька – который это? – И коснулся головы в нескольких местах, намекая на перхоть.

– Что «это»? – Она повторила мой жест.

– Ну, тот Ленька, у которого собачья болезнь?

– Собачья болезнь? – не поняла.

– Ну, псориаз.

Я хотел пошутить – забавное ведь название, – но Ритка не оценила.

– Есть вещи, над которыми не шутят.

– Я же не со зла.

– Правда, Тём, пока не поймешь, так и будешь ссориться со всеми. Наверное, весело сегодня было одному играть, да?

– В смысле «одному»?

– В коромысле! – ответила она. – Верни им мяч!

Я еще какое-то время глядел на ее окна и хмурился. Сначала женщина сказала, что не видела рядом со мной ребят, теперь Ритка – что я играл один. А ведь Ритка, когда проходила мимо забора, даже заговорила с нами, и ей ответил Вовчик. Неужели Вовчик уговорил ее разыграть меня?

Я вспомнил, как она поинтересовалась: «Ну че, кто победил?» Этим вопросом Ритка ведь спалила себя. Хотя, играй я один, она, наверное, могла бы спросить о подобном в шутку. Играй я один? Не понравилось мне, что даже допустил эту мысль. Я же не ненормальный какой-то, не больной, чтобы выдумать такое.

Я двинулся вдоль дома к своему подъезду, раздраженно ударяя мяч об асфальт. А потом вдруг остановился. Захотелось кое-что проверить. Идея была такой дурацкой, что я не переставал улыбаться, пока искал жука. Черный, усатый, в полмизинца длиной – он нашелся скоро. Ни на что не рассчитывая, я произнес:

– Пошел ты в жопу.

Как полз товарищ по своим делам, так и продолжал ползти. Я усмехнулся – ну еще бы что-то из этого вышло! – и уже собрался уходить, а потом жук исчез. Он не провалился сквозь землю, не рассыпался прахом. Жук словно телепортировался.

По спине побежали мурашки.

Я пальцем осторожно коснулся места, где только что сидел этот маленький усач. Решил проверить, не стал ли он просто невидимым. Не стал: жука больше не было. Похоже, я буквально отправил его в жопу.

Не понимая, как все это работает, я повторил эксперимент с муравьем, потом еще с одним, с гусеницей. Насекомые исчезли, как и жук до них. Как и ребята на футбольном поле – они не подшутили надо мной, это я их послал. А раз послал, то, наверное, и вернуть могу.

– Возвращайтесь из жопы!

Когда ничего не произошло, повторил:

– Возвращайтесь из жопы!

Ни жука, ни муравья, ни гусеницы, ни ребят.

– Возвращайтесь из… жопы.

Вот так, повторяя одни и те же слова, я понял, что никого не могу вернуть. А до конца дня узнал, что у моей странной способности есть и другие ограничения. Сколько бы ни пытался, предметы и растения послать не получалось, зато насекомых – и, наверное, других живых существ – я мог отправить куда угодно. На соседнюю лавочку, на дерево, в другой город. Но мог отправить, лишь когда смотрел на них или они попадали в мое поле зрения. Стоило закрыть глаза, и слова теряли силу.

Домой я вернулся до темноты, уставший, опустошенный. Мама отругала за пропущенный обед, а папа сказал, что проступок можно загладить за ужином. Ели вместе. Мама покрошила сосиски в макароны, посыпала зеленью. Папа – хорошо, хоть только в своей тарелке – испортил блюдо майонезом.

Когда мама после ужина упомянула, что видела родителей Толика, мне захотелось все рассказать. О способности, о том, что случайно отправил ребят в жопу и, возможно, убил.

– Я это к чему упомянула, – сказала мама, – они предупредили, что Толик к бабушке уехал. На все лето. Ты не знал? Скучать, наверное, будешь, да? Ты с кем сегодня гулял? Небось, с девочкой?

– С Толиком.

– С каким Толиком? Он же утром уехал.

– Как уехал? Мы же…

– Сынок, ты чем слушаешь? Только ведь сказала, что его к бабушке отправили. Сегодня утром.

– А, ну да, точно. – Стало не по себе. Как мама забыла, что Толик утром позвонил в домофон? Она ведь ему ответила, а потом передала трубку мне, сказала: «За тобой Толик зашел». – Мам, а где живет его бабушка?

– Далеко вроде. А чего спрашиваешь, в гости хочешь?

– Нет, не хочу. Просто… – Я не придумал, что добавить.

Ночью долго ворочался в кровати, не мог уснуть. Возможно, послав Толика в жопу, я не убил его, а всего лишь отправил к бабушке.

Утром решил узнать наверняка. Позавтракав блинчиками, я пошел к родителям Толика. Они жили через два подъезда, на пятом этаже. Домофон у них не работал, пришлось звонить соседям. Вскоре я неловко переминался с ноги на ногу напротив зеленой металлической двери. Наконец нажал на звонок.

За дверью послышались шаги. Мигнул глазок.

– Артем, это ты? А Толика нет дома, он уехал к бабушке. На все лето.

– Тетя Таня, я бы хотел с ним поговорить, – сказал я, немного удивленный тому, что дверь не открыли. – Не могли бы вы дать номер его бабушки? Я из дома позвоню. Будем, как бы, общаться с ним.

– У нее нет телефона.

Тяжело было поверить, что в две тысячи двенадцатом году кто-то живет без телефона.

– А как вы тогда связываетесь? Как договорились, что Толик поедет к ней?

Тетя Таня не ответила.

– Тетя Таня!

Тишина.

– Тетя Таня?

Я слышал за дверью ее дыхание.

– Толик ведь не у бабушки, да? Он не у нее?

– Артем, иди домой. Вы увидитесь осенью. – Она произнесла это таким тихим голосом, будто не верила. – Мне… мне нужно готовить обед.

Я стиснул кулаки. Как можно скрывать, что пропал твой ребенок? Зачем придумывать поездку к бабушке, зачем врать? Разве не нужно собрать поисковый отряд, позвонить в полицию, или что там обычно делают в таких ситуациях?

В груди кольнуло. Возмущение растаяло вмиг, как упавшая на ладонь снежинка. Я вдруг понял, почему тетя Таня не рассказывает об исчезновении Толика. Она не просто так говорила со мной через дверь. Тетя Таня знала. О том, что я сделал, обо мне и моей способности. Страх заставлял ее молчать.

С пятого этажа я спускался, перепрыгивая ступеньки. Хотелось поскорее убраться отсюда и больше не пугать тетю Таню.

Через несколько минут я сидел на лавочке во дворе и щурился от солнца. Это лето началось неправильно. Я должен был играть с ребятами в футбол, купаться в Волге, ловить королевских ящериц возле набережной, есть всухомятку «роллтон», думать о Ритке, а не пытаться понять, откуда у меня странная способность и что делать дальше.

Питера Паркера укусил радиоактивный паук, Стиву Роджерсу ввели сыворотку суперсолдата, а что произошло со мной? Меня послал радиоактивный человек? Я попытался улыбнуться: если это так – пошел он в жопу.

Внимание привлекло какое-то движение слева. Посмотрел – Ритка машет рукой. Быстро отвел взгляд. После вчерашнего не хотел с ней разговаривать, бесполезно: я же, как она думает, отнял мяч у Левушкиных, и вообще, такой плохой, что со всеми ссорюсь. Шуршание пакета и приближающиеся шаги подсказали, что так просто от разговора не уйдешь.

– О чем грустишь? – Она села рядом, поставила на лавочку белый пакет. В пакете лежали хлеб, сыр и картошка, но пахло почему-то персиками.

– Не грущу, просто думаю.

– О чем?

– О всяком.

– Например?

– О том, что люди порой как репейник.

Ритка кивнула.

– Заслужила. Зря я вчера себя так повела. Из-за безобидной шутки надулась, еще и бред какой-то нести стала. Ну, про Левушкиных там, про то, что ты один играл и мяч у них отжал.

Я посмотрел на нее.

– Так ты помнишь, как я играл с пацанами?

– Еще бы я не помнила, сама же к вам подошла.

– Тогда зачем ты сказала, что…

– Тём, я и сама не знаю. – Ритка пожала плечами. – Как бы это объяснить… Я просто почувствовала: надо сказать «ты играл один». В тот момент это казалось таким правильным, будто так и было на самом деле. А потом, ну, когда ты ушел, мне стало не по себе. Подумала даже: крыша едет. А может, она и едет, кто знает. Это все, наверное, звучит очень странно, да?

– Немного.

Для меня это не звучало странно. Должно быть, моя способность так влияет на людей. Вчера женщина видела, как исчезли ребята, но что-то, как и Риту, заставило ее сказать, что я был на поле один. Возможно, родители Толика врут про отправку сына по той же причине. Ну конечно: тетя Таня не боится меня, она боится того, что вынуждает ее врать.

Я вдруг кое-что осознал. Я не просто посылаю людей, я изменяю реальность.

– Ну вот, снова у тебя такой взгляд, – сказала Ритка.

– Какой «такой»?

– Отстраненный?.. Я вроде извиняюсь, а тебе пофиг.

– Ничего мне не пофиг! – Не хватало еще, чтобы она обиделась. – Просто ребята разъехались, а я остался один. Начало лета какое-то стремное, вот и думаю, как все исправить.

– А, вот оно как. Ну, можем подумать вместе.

– Тебе лето тоже не нравится?

– Не, я просто за компанию.

Мы говорили обо всем и ни о чем одновременно, дурачились, подкалывали друг друга. Играли в «Он напоминает». Нужно было сказать первое, что приходит на ум, когда посмотришь на человека. Седого бородатого старика Ритка сравнила с Гэндальфом, а по мне старик больше походил на одушевленную сахарную вату.

– А этот? – спрашивал я, указывая на светловолосого мальчика лет семи, что пытался отпустить божью коровку.

– На Дэнниса Непоседу, – отвечала она.

Я не соглашался:

– А по-моему, на Хагрида.

Она смеялась над нелепыми сравнениями, но ради этого я и старался. Веселить Ритку было даже приятнее, чем забивать голы.

Иногда она отвечала глупостью на мою глупость:

– Знаешь, как называется серьезная шутка? Серьетка.

После «серьетки» мы еще минут десять наперегонки скрещивали слова. «Вкулат» – «вкусный салат», «плохение» – плохое настроение, «больница» – «большая задница». Про больницу мне особенно понравилось: довел Ритку до слез. А потом шутливое настроение пропало, словно телеканал переключили, и она неожиданно разоткровенничалась.

У нее часто ссорились родители. Ритка страшно боялась, что они разведутся. Ей постоянно снился один и тот же сон: мама держит ее за одну руку, папа за другую, и каждый тянет на себя, будто она не человек, а предмет, который можно поделить пополам. В свои четырнадцать Ритка уже скучала по детству.

– Каждый человек, знаешь, он ведь как фильтр, – говорила она. – Ну, типа «Аквафор». Только кассета в человеке не сменная, она одна насовсем. У ребенка кассета чистая, вода набирается на ура, он радуется жизни, не думает о лишнем, но чем старше он становится, тем сильнее загрязняется кассета. Чем загрязняется? Ну, стрессом, обязанностями, беспокойством там, знаешь, всякими мелочами. Вода набирается все медленнее, удовольствия от жизни все меньше, понимаешь?

Я не понимал.

– Но ведь есть люди, которые берут типа и перезагружают себя и свою жизнь. Меняют работу, переезжают в другой город, находят новых друзей. Разве у этих людей кассета не сменная?

Она пожимала плечами и начинала спорить.

Спорить с Риткой мне нравилось почти так же, как смешить ее. Она до последнего не признавала свою неправоту, а еще терпеть не могла, когда с ней не соглашались.

Но перед сном я думал не о ее упрямстве, не о том, какая она красивая и что мы договорились встретиться завтра. Я снова и снова прокручивал в памяти ее ответ на один вопрос.

– Рит, что бы ты делала, если б стала супергероем?

– А как бы я им стала?

– Ну, у тебя появилась бы суперсила. Например, ты смогла бы летать.

– Но разве суперсила делает человека супергероем? По-моему, дело не в силе, а в поступках. Если бы у меня появилась суперсила, первым делом я бы постаралась не навредить другим. А уже потом, наверное, подумала бы, чем могу помочь людям. Чего ты так смотришь, у меня на лице что-то?

Ее слова стали для меня откровением и советом. Я решил найти способ, как использовать силу во благо. Сейчас-то, понятное дело, я никакой не супергерой, но, возможно, когда-нибудь и обо мне снимут фильм или нарисуют комикс.

Ночью спал плохо. Приснилось, что бабушка попала в больницу с сердечным приступом. Проснулся разбитый и попросил маму узнать, как там дела у бабушки. Мама успокоила, сказала, что они созвонились с утра и даже вроде договорились, что на следующих выходных бабушка приедет к нам в гости.

За завтраком приходил в себя. Пятый день кряду мама готовила блинчики. Тоненькие, светленькие – все как я люблю. Папа густо пачкал их в сметане и рассказывал, как в детстве боролся с одноклассниками на песке, как играл босиком в футбол, как с девчонками знакомился. Я папу почти не слушал – думал, как помочь другим.

Вчера перед сном решил отправлять старушек, которые живут в домах без лифтов, сразу в квартиру, чтобы зря силы не тратили, поднимаясь по лестнице. Но сегодня утром идея казалась плохой. Мало того что не каждая старушка согласится назвать мне номер квартиры, еще и я не уверен, что удастся послать старушку куда нужно. Я ведь даже толком не опробовал способность на людях. А рисковать просто так нельзя. Как там Ритка сказала? Первым делом нужно постараться не навредить другим.

– О чем задумался? – спросил папа. – Вижу ведь, не слушаешь меня. Киваешь на автомате.

– Да так. О супергероях.

– Ну это, конечно, интереснее, чем слушать меня.

– Не интереснее, просто… Пап, а что бы ты делал, если бы у тебя появилась способность?

– Способность?

– Не как у человека-паука или Капитана Америки, не суперсила, а что-то странное. Такое, что на первый взгляд не может принести людям пользу?

– А конкретнее?

Я уставился в тарелку, чтобы взгляд не выдал меня.

– Ну, например, ты смог бы отправлять живых существ в любое место. Предположительно в любое. Не наверняка. И ты боялся бы опробовать эту силу на других, потому что не хотел им навредить. Что бы ты делал?

Папа сначала дожевал.

– Я бы, наверное, нашел тех, на ком силу можно испытать. Злодеев каких-нибудь. Если бы у нас в городе появился тот зеленый на глайдере, как там его…

– Гоблин.

– Точно! Я бы не побоялся отправить этого гоблина в тюрьму или куда-то еще. Он ведь злодей. По идее, чтобы помочь людям, достаточно убрать тех, кто им вредит, ведь так?

Я кивнул. Почему мне сразу не пришло это в голову? Моя способность идеально подходит для борьбы со злом. Я могу одним словом предотвратить ограбление банка или остановить драку, да что там драку – я могу остановить сражение. Правда, придется оказаться на поле боя. Мне ведь надо смотреть на кого-то, чтобы способность работала. Неприятное ограничение, но, не будь его, я бы стал повелителем этого мира.

– А к чему ты спросил? – поинтересовался папа. – Приснилось, что у тебя появилась сила?

– Типа того.

Я поблагодарил маму за завтрак и поспешил в свою комнату. Теперь я знал, что делать.

До обеда ломал голову над тем, где найти злодея. В мире-то преступников полно, но мне до них не добраться. Через телевизор я никого послать не могу, пробовал: на изображения сила не действует. А раз так, нужно искать человека, который живет поблизости. Понять-то это я сразу понял, но задача легче не стала. То ли мне так везло, то ли плохих людей вокруг не было. Да, жили в соседнем дворе хулиганы, в школе задир хватало, но разве эти придурки – злодеи?

Так и не придумав ничего, отложил поиски на потом: не сидеть же весь день в четырех стенах. Лучше за Риткой зайду, мы же договорились погулять.

По дороге к ней встретил отца близнецов. Когда предложил занести ему джабулани, узнал, что не ездили Левушкины на чемпионат мира, Егор с Владом нашли мяч на улице. Вот почему джабулани не исчез вместе с ними. Не их он был.

– Я велел им вернуть мяч, – сказал дядя Ваня, – но, раз он теперь у тебя, сам решай, что с ним делать, ладно?

– А куда Влад с Егором уехали? – спросил я, догадываясь, какой ответ получу.

К бабушке. На все лето. Телефона у нее нет. Почти под копирку.

Я кивнул и пошел дальше. Нужно было отвлечься.

Уже через пару минут звонил в домофон Ритке. Она ответила почти сразу.

– Привет, мы вчера договорились погулять, выйдешь?

– Тём, это ты?

– Ну а кто еще?

– Сегодня, наверное, не получится. Мы с родителями кое-что запланировали, знаешь, как это обычно бывает, говорят, надо, а ты вроде бы и не хочешь, но не можешь отказать. Поэтому…

– Да ладно, ничего страшного. – Я притворился, что не расстроился. – Тогда в другой раз, да?

– Ага.

– У меня, кстати, тоже, это, есть планы, сам думал предложить перенести на завтра или на послезавтра. А тут и ты не можешь. Как совпало!

– И не говори.

День был испорчен. И не потому, что Ритка не пошла со мной гулять, планы с родителями – серьезный повод; а потому, что она соврала. Я заподозрил это по ее взволнованному голосу, а узнал наверняка, когда через полчаса она вышла из подъезда одна. В воздушном платье Ритка выглядела красивее обычного. Кудрявые рыжие волосы блестели на солнце.

Я решил за ней проследить и вскоре понял, почему она меня обманула. В «Фанни-парке», возле пруда, Ритка встретилась с долговязым Ленькой из девятого «Б». Когда они обнялись, жгучая ревность едва не заставила меня послать их к черту.

Как Ритка могла не рассказать, что у нее есть парень? Это было так нечестно, что мне захотелось поймать ее на лжи. Пристыдить. Подойти прямо сейчас и спросить: «Ну что, как прогулка с родителями?»

А потом Ленька взял Ритку за руку, и я не выдержал – послал его домой. Хорошо хоть, что домой, мог ведь и подальше.

Он исчез.

Ритка смотрела по сторонам, не понимая, куда Ленька делся. Вот тут-то я к ней и подошел.

– Тёма? – растерялась она.

– О, так ты с родителями здесь гуляешь. Как совпало, да?

– Тём, это не то, о чем ты подумал.

– А о чем я мог подумать?

– Ленька, он…

– Какой Ленька? – Я сделал вид, что не понимаю.

– Ну, этот… – Ритка нервно повторила мой жест: коснулась головы в нескольких местах, намекая на перхоть.

– А мне говорила, над таким не шутят, – вспомнил я. – Да и над своим парнем так шутить некрасиво.

– Никакой он мне не парень! Мы просто…

– Обнимаемся и держимся за руки, да?

– Я просто…

– Влюбилась в него, он такой милый и добрый, да?

Ритка решительно подошла ко мне.

– Ты дашь мне закончить или нет?! Мы не встречаемся. Я ему нравлюсь, он мне – нет. Сегодня я собиралась ему об этом сказать.

– А мне зачем соврала?

– А как ты себе это представляешь? «Тём, прости, сегодня мы не пойдем на свидание, потому что мне надо сказать одному парню, что у нас с ним ничего не выйдет» – так, что ли?

Я улыбнулся.

– На свидание?

– Что «на свидание»? – нахмурилась она.

– Ты сказала, мы не пойдем на свидание. То есть у нас сегодня должно было быть…

– Не цепляйся к словам. – Ритка сложила руки на груди и отвернулась. – Сказала и сказала.

– А где Ленька сейчас? Куда делся?

– Мне показалось, он исчез, но почему-то хочется сказать, что Ленька ушел домой. Странно, да? Прям как в тот день, когда я сказала, что ты со всеми ссоришься. – Ритка покосилась на меня. – Тём, а ты видел, как он исчез?

Я кивнул.

– Хочешь, поделюсь секретом?

Ритка долго смеялась. Дар посылать живых существ ей казался забавным. Она уговорила меня продемонстрировать силу. Поначалу я неохотно перемещал комаров-долгоножек в пруду и отправлял на головы женщинам жуков, а потом вошел во вкус и приступил к опытам на людях.

– Пошел ты к ларьку с мороженым, – говорил я мужчине.

– Пошла ты на батут, – приказывал женщине.

– Пошли вы за кусты, – отправлял мальчиков, которые задирали девочек.

Мы с Риткой хохотали, воровали мороженое и сахарную вату, катались бесплатно в автодроме и прыгали на батуте. Мы могли получить что угодно. Достаточно было отправить продавщиц в другой конец парка, и билеты, любые вкусности и игрушки – наши.

Мы проторчали в парке до темноты, а потом вернулись во двор и заняли качели. Было прохладно и безветренно. В траве стрекотали сверчки, на небе холодно мерцали звезды.

– Круто повеселились, – сказала Ритка. – Твоя способность – нечто.

– Только ей не повезло с хозяином.

– Чего это не повезло? Повезло! Вот если бы она досталась Вовчику…

– Ты, кстати, нравишься ему.

– Знаю. – Ритка зашаркала кедами по земле. – Он мне как-то признался, а еще сказал, я тебе напоминаю Кровавую Мэри. Потому что я такая же бледная и страшная.

– И ты поверила?

Ритка пожала плечами.

– А зачем ему на тебя наговаривать?

– Затем что это Вовчик. – Я бы легко назвал сотню причин. – Он думает, ты станешь его девушкой. У него на тебя большие планы.

– А при чем здесь ты? – Она улыбнулась так, будто уже догадалась. – О, твой папа идет!

Я проследил за ее взглядом. Папа приближался к нам, решительно размахивая руками. Должно быть, он искал меня. Я ведь даже не обедал дома, они с мамой наверняка волновались.

– Ты домой? – спросила Ритка.

Я хотел посидеть с ней на качели еще хотя бы полчаса. Когда она была рядом, я забывал о том, куда послал ребят.

– Нет. Подожди, я сейчас. – Я побежал навстречу папе. Не при Ритке же отпрашиваться.

Он даже не захотел меня слушать.

– Живо домой!

– Пап, давай через полчаса, мне нужно…

– Ты знаешь, который час? Знаешь, как мама волнуется? Ты даже на обед не пришел. Забыл наши правила? Обедаешь дома, гуляешь до темноты.

– Но, пап, я…

– Живо домой! – Папа схватил меня за руку. – Скажи девочке, что уходишь.

– Пап, пожалуйста…

– Скажи девочке, что уходишь!

Я посмотрел на Ритку – она ждала меня на качелях – и сделал то, что должен.

– Пап, пошел ты домой.

Он удивленно поднял брови и исчез.

– Обалдеть, ты послал своего отца! – не поверила Ритка. – И он ведь не обидится, да? Твоя сила заставит его тебе подыграть. Знаешь, я бы вот тоже так иногда своих родителей посылала. Начинают ссориться – сразу отправляю в разные места.

– Тут главное – не заиграться, – сказал я.

Ритка кивнула.

Некоторое время мы молчали, папа будто что-то сломал в нашем общении. Только что это были безупречно работающие часы, но теперь они встали.

– Слушай, Тём, в тот день, когда я сказала, что ты со всеми ссоришься, ты ведь кого-то послал, да?

В груди кольнуло. Все-таки Ритка была слишком умной.

– Я… я тогда еще не знал, что умею посылать, и…

Слова полились потоком. Я рассказал ей о том, как послал ребят в жопу, рассказал, о чем думаю, что чувствую, все.

Ритка долго молчала; кеды больше не шаркали по земле. Я ждал, когда Ритка заговорит, и боялся того, что она скажет.

– А ты уверен, что не можешь их вернуть?

Простой вопрос. Могло быть хуже.

– Когда они исчезли, я стоял и повторял: «Вернитесь из жопы», но ничего не произошло. Это не работает.

– А ты пробовал… посылать себя?

Я нахмурился.

– Типа пошел я вон к тому тополю?

– Да, возможно…

В следующее мгновение я оказался возле тополя, в двадцати метрах от качелей. По спине пробежали мурашки. Неужели получилось?

– Сработало! – обрадовалась Ритка.

– Пошел я обратно на качели!

Секунда-другая, и я снова рядом с ней.

– Офигеть! Получается, я тоже могу перемещаться.

– И можешь всех вернуть, – сказала Ритка.

– Из жопы?

– Вряд ли Вовчик с остальными поместились бы в настоящей жопе. Эта жопа может быть, ну, не буквально жопой.

Я стиснул кулаки. Куда бы я ребят ни послал, надо попробовать их вернуть, исправить ошибку.

– Рит, если вдруг… – Поджал губы. – Просто знай, что…

Сложно было подобрать слова, я боялся передумать, а потому наклонился к ней и поцеловал в щеку. Глаза у Ритки заблестели.

– Пошел я в жопу!

Место, в котором я оказался, отдаленно напоминало наш двор. Только в домах не было окон; по асфальту тут и там проходили трещины; вместо забора футбольное поле огораживала колючая проволока; из штанг и перекладин торчали штыри; земля была усыпана разбитым стеклом. Пахло горелой резиной и протухшей рыбой.

Жить в этих домах, играть на этом поле, ходить по этому асфальту, дышать этим воздухом – настоящая жопа.

Ребят я нашел за домом, в беседке, закрытой со всех сторон досками. Вовчик, увидев меня, захлопал глазами, а Толик копьем выставил перед собой палку. Родион и близнецы спали.

– Ты н-настоящий? – спросил Толик.

– Да он это, он, жепы так не умеют, – бросил Вовчик. – Я же говорил, он за нами придет.

– Я верну вас домой, – сказал я.

– Тогда пошевеливайся, пока жепы не прилетели.

– Летят! – предупредил Толик. – Пацаны, подъем!

– Вспомнишь говно, вот и оно.

Я проследил за их взглядами. К беседке стремительно приближались черные создания. Туловище – два шара, по бокам крылья. Настоящие летающие задницы. Я и не знал, что такие твари существуют.

– Ну, че нам делать? – спросил Вовчик.

– Ничего сложного. Пошли вы к себе домой!

Когда ребята исчезли, я послал себя обратно к Ритке.

Летающие создания были в трех метрах от меня, когда перед глазами мигнуло, и я очутился в ванной. За аквамариновой шторкой шумела вода, на ящике для белья лежали трусы и полотенце. Я сразу сообразил, что нужно сваливать. Но сначала все-таки дал о себе знать:

– Рит, я вернулся.

Ритка взвизгнула.

– Прости, а теперь – пошел я домой!

Мама даже не удивилась, когда я появился в гостиной.

– Ужин на плите, – сказала сонным голосом. – Сам разогреешь?

– Конечно. – Я потупил взгляд. – Мам, прости, что сегодня не пришел на обед.

– С девочкой гулял, да?

Кивнул.

– Я так и подумала. Ладно, Ромео, покушай и ложись спать. Уже поздно.

Ну вот, а я боялся, что она рассердится.

Папе бы порой не помешало брать пример с мамы. Зачем хватать сына за руку и пытаться увести домой, если можно поговорить с ним и узнать, почему он не пришел на обед. Возможно, причина веская.

Я умылся и осторожно заглянул в комнату родителей. Надеялся проверить, как там папа: обиделся на меня или делает вид, что я его не посылал? В комнате папы не было, на кухне тоже.

– Мам, а где папа? – Я собирался посмотреть на балконе.

– Он уехал в командировку. На все лето.

Я остановился, сердце пропустило удар.

– Как уехал? Когда? Когда он успел?

– Как когда? Утром, – ответила она. – Мы же его провожали.

Я замотал головой. Нет-нет-нет, этого не может быть. Я послал папу домой, не в жопу, не к черту, просто домой. Он должен быть здесь. Какая командировка?

– Пошел я домой! – воскликнул я.

– Сынок, что ты делаешь?

Я не исчез, потому что некуда мне было перемещаться, я уже дома.

Тогда…

– Пошел я к папе!

Ничего не произошло.

– Пошел я к папе!

– Тём, все в порядке?

– Пошел я к папе! Ну же, работай! Пошел я к папе!

Я продолжал стоять в гостиной, сила отказывалась перенести меня к нему. А потом мама спросила:

– Сынок, что это? – И посмотрела на потолок.

Я поднял взгляд, и по спине побежали мурашки. Вместо потолка там было какое-то неправильное отражение нашей гостиной. Почерневший ковер, обгоревший шкаф, лопнувший телевизор. Окна выбиты, на полу – осколки. На потемневшем диване, из которого выскочила пружина, сидит мужчина в бинтах и держит в дрожащей руке фотографию в рамке. На фото мы на Черном море: я, мама и папа.

В глазах защипало, когда я понял, что этот мужчина – мой папа.

Но как он туда попал?

В коридоре зазвонил телефон.

– Пошел ты домой! – сказал я, глядя на папу. – Пошел ты к нам!

Не работало.

– Пошел я к нему!

Бесполезно.

Телефон продолжал звонить.

– Мам, да возьми ты трубку!

– Никто не звонит. – Мама не сводила глаз с потолка. – Никто…

Я бросился в коридор, снял трубку. Тишина. Телефон даже не работал. Как мама вообще с него звонила бабушке? Повесил трубку. Он снова зазвонил. Снял – тишина. Да что же это такое?! Стоило положить – очередной звонок.

Телефон будто надо мной издевался.

– Алло! – сказал я, прижав трубку к уху. – Алло!

Между лопаток у меня кольнуло, и послышались гудки.

Нахмурившись, я ждал ответа.

– Слушаю. – Этот голос я узнал сразу.

Посмотрел на потолок: папа вверх ногами стоял надо мной в отражении нашего коридора и держал телефон.

– Папа?

– Я вас не слышу, говорите громче!

– Пап, это я, Артем! – Папа был так близко, но не слышал меня. – Пап, я над тобой, посмотри!

– Я вас не слышу! – повторил он. – Вы из ЖЭКа по поводу взрыва? Или из больницы? Люда пришла в себя? Она очнулась? Да говорите же вы! Не молчите!

Взрыв, больница, Люда… Маму зовут Люда.

– Я вас не слышу, перезвоните! – Папа повесил трубку.

Я тут же попытался перезвонить, но телефон больше не работал.

Папа тяжело вздохнул и пошел на кухню. Я – за ним.

Кухню в отражении было не узнать. Дверца от газовой духовки лежала возле почерневшей плиты. От шкафов остались обгоревшие доски. Радиатор оторвало от стены. На полу валялись осколки камней, кастрюли, сковородки и рамы то ли лопнувших, то ли выбитых окон.

Всего раз я видел подобную картину по телевизору – в новостях показывали фотографии с места взрыва газовой плиты.

Папа застыл посреди кухни.

Он ведь по телефону упомянул взрыв, а еще спросил, не очнулась ли мама. Неужели…

Мысль – «Я умер» – пришла внезапно, и всё вдруг встало на свои места.

Ну конечно: в реальности мама не кормила бы меня любимыми блинчиками и макаронами с сосисками каждый день. Я бы не получил эту странную силу. Не сблизился бы с Риткой, с которой раньше почти не разговаривал. Не спас бы ребят от летающих задниц. Летающих задниц в реальности просто бы не было.

Когда я послал папу домой, он вернулся туда, куда нужно. Вернулся, потому что в отличие от меня не умер. Должно быть, уцелел после взрыва газовой плиты и какое-то время балансировал между жизнью и смертью. Поэтому он был здесь со мной. Возможно, по той же причине здесь и мама. Возможно, я получил дар лишь для того, чтобы вернуть родителей в тот мир, стать грузом, который решит, в какую сторону отклонятся весы.

Нужно было проверить.

На непослушных ногах я вернулся в гостиную к маме. Она больше не смотрела на потолок. Сидела тихо, в очках читала книгу, притворялась, будто ничего не произошло.

Я даже не удивился, когда проснулось радио и заиграл припев из песни, которую в последнее время слышал повсюду:

«Отпусти меня, я умоляю.

Ведь я уже другая.

И пропасть между нами.

Здесь разошлись пути».

Мама песню не слышала. Песня играла не для нее. Это место с самого начала меня готовило.

Я сел рядом с мамой.

– Интересная? – спросил, смаргивая слезы.

– А то! Донцова же.

– Мам, я тебя люблю.

– Чего это ты вдруг? – Она покосилась на меня. – Карманные нужны, что ли?

– Нет. – Я попытался улыбнуться. – Мам, пошла ты к папе.

Какая-то часть меня надеялась, что мама не исчезнет, останется здесь, со мной. Но она исчезла, и почти сразу в отражении гостиной появился папа. В руке он держал мобильник, беспокойно ходил туда-сюда и кивал. Положив трубку, папа посмотрел наверх, и мы встретились глазами.

Я понял, что папа благодарит небеса. Мама все-таки очнулась.

Утром отражение нашей квартиры пропало, вернулся оклеенный обоями потолок. Это место не хотело, чтобы я горевал по родителям. Я планировал просидеть весь день дома, есть мороженое, которое снова и снова появлялось в холодильнике, смотреть телевизор, но в обед за мной зашли ребята.

– Выходи! – кричал Вовчик.

– Артем, погнали гулять! – звали близнецы.

Я выглянул в окно. С ребятами была даже Ритка. В воздушном платье с цветочным рисунком она улыбалась и махала мне.

Разве мог я не улыбнуться в ответ?

Да, это не реальность, ребят и Ритки здесь на самом деле нет, но какая разница, если для меня они настоящие. Это место – как бы я его ни назвал – теперь мой дом.

Когда я вышел из подъезда, Ритка бросилась мне на шею. Я поймал завистливый взгляд Вовчика и подумал, что здесь, в этом странном месте, где все не так, нам враждовать ни к чему. Стоило подумать – и Вовчик заулыбался, точно Ритка ему больше не нравилась.

Ну конечно: тут я был способен почти на все.

Я поднял взгляд к небу и прошептал:

– Мам, пап, я уже взрослый, я справлюсь. Буду ждать вас. Главное, не торопитесь.

– Он че, кукухой тронулся? – спросил Вовчик.

– Сам ты тронулся! – сказала Ритка и посмотрела на меня. – Тём, куда пойдем?

Я уточнил:

– С ветерком или без?

– Еще спрашиваешь! – Вовчик закатил глаза.

– Ну, раз с ветерком… – Я ухмыльнулся. – А пошли-ка мы все…

– Дерзен Ола’ди, имперский инженер второго ранга.

Империя всегда одна, и даже на берегу Пустого моря нет нужды уточнять. Всех дверей звание не откроет, но этой ночлежки – конечно. С авансом.

Хозяин пялится на мою форму. Подделать такую можно, да дорого. Ткань, пуговицы, орнамент. Даже затасканная, форма внушает уважение. Лиловые вензеля вышивки, немое великолепие ножен. И, конечно, феска. У инженеров – черная.

– Комнату на ночь и завтрак.

Темнолицый, с перебитым носом, хозяин кланяется и кивает.

С балкона через улицу доносится визг. Играют, и кто-то выиграл. Нефть волн бьется о бревна набережной – та совсем рядом. Луна тяжко нависает над бухтой. Корабль причалил час назад, но до этого два дня ждали проверки документов. Хотя, казалось бы, совершенно заштатный порт.

Дерзен Ола’ди, имперский инженер второго ранга, принимает в раскрытую ладонь ключ от комнаты и поднимается по ноющим ступеням, чтобы упасть на тюфяк.

Тот пахнет жареным жиром – и сыростью, и прогорклым кофе.

Кофе подождет до утра.

Перина пахнет вином.

Душно и тесно, и боги знают, что еще, однако лучших вариантов здесь нет. Пять минут спустя кто-то скребется, потом стучит. Хозяин шепчет тихо, но очень раздельно:

– Может быть… женщину? – И добавляет, будто устыдившись: – Вы только с корабля. Я же сейчас. Мигом.

Приняв молчание за согласие, он скрипит по лестнице вниз. В принципе, он понял меня верно.

И даже в горклой темноте, даже под весом многодневной усталости я чувствую предвкушение. Вдруг? Вдруг здесь найдется что-то интересное. Иллюзия ясного разума, закопченного долгим путешествием. Надежда – удел отчаявшихся, а я, почитай, среди них.

Вдруг? – тешу я себя упованием, хоть и знаю, что зря.

Девушка слишком высокая и слишком тощая. В ней нет ни страха, ни робости, только какая-то онемелая решимость. Пожалуй, для такого города это сюрприз. Увы, тоже второсортный. Ее притворство неубедительно, но каменная покорность хотя бы не мешает.

Я, впрочем, изучаю все скучные изгибы ее длинного тела с должным рвением. Большим, чем ждал бы от себя сейчас. В этом мнится что-то предательское.

Когда девушка натягивает рубашку и уходит, я наконец закрываю глаза. Как знать, может, удастся уснуть. В голове тихо и пусто.

Чтобы попасть в Иолат, нужно добраться до Шеввы. Это – последнее поселение перед каньоном.

– Только зачем ехать сейчас? В Чистую неделю там проводника не наймете.

Чистая неделя – большой праздник на всем побережье, но за монету или две везде можно найти человека, который переступит через запрет. На это я и рассчитываю.

– Толку ждать в Шевве? У нас всяко повеселей. Оставайтесь.

И повеселей, и деньги с постояльца. Увы, внять посулам хозяина – в другой раз, может, заманчивым – я не могу. У меня есть задание.

Больше. У меня есть цель.

Однако выехать удастся только к ночи. И, шатаясь по улицам в ожидании темноты, под покровом которой наперед оплаченный возница взялся тайно переправить меня в Шевву, я смотрю на постройки, на ссохшуюся в гадальные узоры землю под ногами и на людей. Они все больше сейчас по домам – в Чистую неделю нельзя не только работать, вести праздные разговоры тоже не стоит.

Поэтому, когда вижу в одном из дворов притихших детей, я сначала не понимаю, в чем их беда. И только потом замечаю, как темны окна. Я смотрю на мальчика, который прижимает к груди игрушку, на чумазые лица, которые уже покрыла собой тень, и захожу во двор.

– Эй.

Детвора разбегается, только мальчик выглядывает из-за угла.

Ах да, праздные разговоры.

Я показываю на уличный фонарь, который разливает оплаченный городом свет. Редкая щедрость; впрочем, время праздничное. Скрещиваю руки в знак отрицания, качаю головой. Смотрю с вопросом.

Мальчик, помедлив, кивает.

Лампа сломалась, а взрослых никого. Куда же они подевались? Пошли, вопреки заветам, проведать друзей?

Я прохожу через двор, оглядываюсь, толкаю рассохшееся дерево двери. Кто-то смотрит наверняка.

– Что у нас тут?

Вопрос призван привлечь внимание хозяев, если они все же дома. Прогнать меня некому, и следующую четверть часа я провожу, разбирая и собирая лампу, что стоит на столе. Она старая, но не настолько, чтобы так просто погаснуть.

Случайность? Дети опрокинули, а снова зажечь не смогли?

Наконец я чиркаю огнивом, и пламя за стеклом разгорается. Тени пляшут по стенам: на улице уже совсем темно. Кажется, я почти упустил своего возницу.

Уходя, я оглядываюсь и вижу мальчика. Он стоит в свете фонаря. За его спиной – дивно приветливо – горит окно.

Глупый красивый жест, который ничего не изменит. Но я могу его себе позволить. В детстве мне часто приходилось сидеть в темноте: тетка не жгла огонь впустую.

В Шевву мы въезжаем на рассвете. Вернее, не так: в саму Шевву я вхожу уже пеший, один. С человеком, что меня привез, мы расстались у поворота.

За всю дорогу он – чрезвычайно благочестиво – не проронил ни слова. На вопросы либо кивал, либо качал головой. Один раз начал молиться. Не в знак неудовольствия расспросами, будто бы… параллельно. И все же кое-какие ответы я получил.

Мне удалось и поспать, хотя повозку трясло. Плохая дорога, дурные сны: тьма и ступени в ней. С виду ничего страшного, но я не мог ни проснуться, ни продолжить спуск и очнулся с ощущением глубокой тоски.

Итак, что же Шевва?..

Шевва встречает меня пригоршней пыли в лицо: ветер принес ее целое облако. «Отрадное гостеприимство», – думаю я, перестав кашлять. Что дальше? Молния? Быть может, град?

Мои сведения, к сожалению, устарели. Я думал, что Шевва больше и оживленнее, что я легко пойму, кого здесь подкупить. Но поселение можно пройти за пять минут. Все на виду, все друг друга знают. Тут никто не станет рисковать.

Воистину, не строй планов – не разочаруешься. Что ж, придется действовать наугад.

Как приезжий, я не обязан блюсти местные обеты. Однако заговорить медлю, будто боюсь разбудить жителей, из которых вряд ли кто спит.

– Меня зовут Дерзен Ола’ди, – говорю я пустой улице, ее одноэтажным домам, их дверям и окнам. Солнце второго дня Чистой недели восходит у меня за спиной. – Я инженер. Мне нужен смелый человек, который проведет меня в Иолат.

Мой экризский хорош, пусть и не без акцента.

– Это очень важно.

С места, где я стою, уже виден раскол каньона. По ту его сторону разбил лагерь резерв имперской армии. Жители Шеввы наверняка знают это. А значит, им будет ясно, что попасть туда для меня – не пустая блажь. Что ждать лишних пять дней я позволить себе не могу.

Я их не вижу. Они – видят мою форму.

Ожидание тянется, и я чувствую, как стучит сердце. Пересечь каньон Ша-Нурди можно и без проводника, но не в это время года.

Что, если никто не согласится?

Наконец хлопает дверь. Чей-то голос – последнее, что я ждал услышать, – говорит:

– Я – Варда. Я тебя проведу.

Варда старше меня лет, верно, на десять. У него черная борода, длина которой внушает уважение, и для человека его комплекции он идет удивительно легко. Мой проводник – охотник, а значит, мне повезло вдвойне.

Это, как и многое другое, я узнаю уже после того, как мы покидаем Шевву.

На выходе из поселения нас встречают трое. Старейшина и два его помощника. Достаточно крепких – поддержка кулаками, не духом. Старик смотрит на Варду, и мне становится ясно: заветы в Шевве чтят, но для этого разговора сделают исключение.

– Никто, – произносит старейшина, – в эти дни не ходит дорогой на Иолат. Никто не берет с собой чужих.

Старик говорит тихо, однако я сразу думаю: а вдруг Варда переоценил свою храбрость? По знаку этого человека он может потерять дом и друзей, никогда не увидеть родню. Слово – камень, и даже хуже, когда умело запущено.

Вдруг он теперь передумает?

– Это потому, что они боятся зуранов. – Варда проходит мимо старейшины, не остановившись. – Вы тоже. Говорите, нельзя искушать дьявола. Но вы просто боитесь зуранов. Я – нет.

– Твою сестру сгубили не зураны, – каркает ему вслед старик. – Что, если ты приведешь в святое место еретика?

Снова, как и когда я вошел в Шевву, налетает облако пыли. «Суеверия – глупость, – твердил мой наставник по инженерному делу, у него были свои счеты с религией, – но очень опасная».

Сейчас столица империи с ее просвещенными военными академиями далеко, и я остро чувствую эту опасность. Попытаются нас остановить? Похоже, нет. Просто не рискнут. Каким-то чудом я, кажется, нашел единственного человека, которому по силам помочь мне выполнить мою задачу.

Поправив лямку заплечного мешка, я следую за Вардой. Его ответ старейшине уносит ветер:

– Мою сестру убили вы.

Впереди, отрицая любой здравый смысл, расстилается каньон Ша-Нурди. В нашем решении нам обоим еще наверняка придется усомниться.

– Что за еретики? Вы так называете любого неместного?

Мы идем уже полчаса, и солнце поднимается выше. И выше. Долина реки лежит перед нами, вырезанная в камнях. Над нами небо. Желтый и голубой – цвета, которые я теперь буду видеть все время, если только вдруг не закрою глаза.

– Нет.

Я пока не привык к манере разговора Варды. Иногда он замолкает. Иногда, наоборот, говорит очень долго.

– Еретики жили здесь раньше.

Кажется, он снова замолчит, но – наоборот.

Дальше, в глубине каньона Ша-Нурди, по дороге на Иолат, расположена пустынь. Пещерный монастырь. Варда не произносит названия – какие-то обеты блюдет и он. А может, название уже забыли.

Сейчас там никого нет. Монахи покинули обитель постепенно. Никаких тайн: времена изменились. Шевва тоже была раньше больше. Некогда, говорят, в каньоне даже цвели сады.

Теперь пустынь опустела. Последний монах умер несколько лет назад, но узнали об этом только недавно: никто не решался пойти проведать. Еду приносили и оставляли. Что ее некому больше забрать, заметили не сразу. Когда иссохшую мумию все же нашли, монаха похоронили на берегу реки.

Но сколько его предшественников так и осталось лежать в кельях в глубине пещер?

На этот вопрос Варда бы мне не ответил. Поэтому я оставляю его себе.

– Но все-таки: что за еретики? Они жили здесь, но их прогнали?

Варда останавливается, сплевывает листья, которые жует, похоже, для бодрости.

– Вроде того. Тоже экризские монахи. Но бывшие.

Он оборачивается быстро – быстрее, чем я могу заметить. Бросает нож.

Перед нами стоит зуран.

В следующую секунду зверь падает.

Зураны похожи на ящериц, только гораздо больше. По их виду я бы предположил, что раньше они жили в воде, но воду эти твари почему-то не любят.

Здоровые, хвостатые. Пишут, что зураны водятся только в каньоне Ша-Нурди. Подозреваю здесь заблуждение, впрочем, ведь я не зоолог.

На нашу удачу, еще они не любят компанию, и нам попался совсем молодой. Он уже ушел от родителей, но свою семью завести не успел. А значит, угроза пока миновала.

Я разглядываю лазурную шкуру. Ближе не подхожу, хотя тварь наверняка мертва.

Варда выдергивает из шеи зурана нож.

– Это первый. Будут еще.

В этом-то я не сомневаюсь.

Когда мы останавливаемся на привал, Варда рассказывает мне про зуранов: неловко получится, если спутник умрет от неведения.

Хотя как знать. Вдруг он ведет меня через каньон, чтобы принести в жертву своим экризским богам? Во искупление – или еще по какой причине. В рукопашной схватке Варда меня, без сомнения, одолеет.

– Зуранам не нравится, когда нас много. Редко нападают, когда ты один. И плохо видят. Держи.

Он бросает мне погремушку, сделанную из тыквы. И я понимаю, что мне дали самое опасное в каньоне Ша-Нурди оружие.

– Спасибо, – говорю я, а потом иду к реке.

Солнце жарит совершенно невыносимо. Я рухнул бы в воду – во всей своей имперской форме, так не подходящей к погоде, – если бы не остатки приличий.

И черная феска инженера уплыла бы по течению вдаль.

Моей мечте суждено осуществиться очень скоро.

– И все-таки: еретики. Что они такого сделали?

Каменистая земля каньона тянется под ногами. Варда кладет в рот новую порцию листьев.

– Они прокляты. Никто из них не может сюда прийти.

– Почему? А если я, например, не верю в ваших богов?

– Зато боги верят в тебя, – сплевывает он. – Но ты же не еретик.

– А как они выглядят? Я смогу такого узнать?

Кажется, Варда начинает подозревать во мне праздную болтливость.

– Они бледные. У них двойные зрачки.

– Как у рыб на дне океана?

Ихтиология посреди каньона Ша-Нурди все-таки оказалась лишней. Варда смотрит на меня с сомнением – вежливым, но я чувствую шаткость его доверия.

И тут слева мелькает синяя лента. В другой день я бы принял ее за змею.

Молодые зураны не похожи на взрослых. Это потом они отрастят лапы и когти, а пока очень уязвимы. Тень будущего величия.

Варда говорил, зимой через Ша-Нурди можно пройти, не встретив ни одного зурана вообще. Твари не падки на человечину, не особо любопытны. Беспокойны, только когда ищут пару – как тот, первый. Однако к лету повадка их резко меняется. Зураны выводят потомство и защищают его.

Я замираю, роняю мешок с плеч. Лишний вес – помеха.

Зуранов двое, семейная пара. Один покрупнее, другая поменьше. Мне очень не нравятся их зубы – куда больше, чем когти.

Варда крадется вдоль скалы, сжав нож. Плавность движений, так удивившая меня поначалу, доведена до предела.

Я смотрю на детенышей: сине-голубые, полупрозрачные, они скользят по земле. Опеку родителей можно понять, за такими не уследишь. Река под нами сверкает на солнце, и зуранята каждый – река в миниатюре.

Варда делает выпад и отступает к скале. Большой зуран несется прямо на него, длинное, мощное тело подпрыгивает на коротких лапах. В последний момент Варда отступает вбок.

Развернуться зверь не успевает. Из его брюха торчит нож.

Я смотрю на экризский символ всепожирающего Солнца, высеченный над нами, и когда на меня бросается самка, делаю самое глупое, что могу: падаю с уступа в реку.

Течение здесь не бурное, и мне бы наверняка удалось выбраться на берег. Увы, меня бьет головой о камень.

На удачу, тот достаточно большой, чтобы тело не унесло дальше.

Когда Варда вытаскивает меня из воды, я вижу тень беспокойства на его мрачном лице. Наши вещи промокли, но солнце быстро это исправит. Хотя форме купание на пользу не пойдет, а командование вид не по уставу не ценит.

Мне повезло, что заплечный мешок не нырнул вместе со мной. Его высушить куда сложнее. А вот феска все же уплыла – чаяние сбылось.

Я ерошу отросшие за время плавания – еще на корабле – волосы и чувствую на пальцах кровь. Не важно. Это не важно.

Варда явно хочет о чем-то спросить, и я даже знаю о чем. Поэтому задаю вопрос первым:

– Что случилось с твоей сестрой?

Дурная благодарность за спасение – да и с чего вдруг об этом говорить, – но травма меня, наверное, оправдывает.

Варда молчит. Сколько ему? Тридцать? Тридцать пять? Борода скрывает возраст; может, и добавляет лет. Одно я вижу ясно: он не хочет отвечать.

Однако нежелание – уязвимость, а слабым Варда выглядеть тоже не хочет. Ни передо мной, ни вообще.

– Ее звали Ану. В Шевве решили, что она ведьма.

– Почему?

Я подставляю ладонь солнцу. Кровь уже запекается. Не важно, не важно.

– Потому что это был неурожайный год.

Объяснение не очень, даже на взгляд человека, который только ударился головой. Я смотрю на Варду – кажется, слишком прямо.

– Почему?

– Потому что так бывает.

И это объяснение, во всей абсурдности, внезапно удовлетворяет меня.

– Когда это случилось?

– Два года назад.

Я ложусь на горячую землю и закрываю глаза. Солнце ало рдеет под веками.

– Они…

– Забили ее камнями.

– Ты пробовал помешать?

Варда молчит. Его молчание не имеет никакого отношения к обетам Чистой недели. И я понимаю: в глубине души он до конца не уверен, что сестра не была ведьмой. «Суеверия – глупость, но очень опасная».

Была ли сестра Варды ведьмой? Едва ли. Просто людям в этой местности нравится друг друга осуждать.

К вечеру на горизонте уже видны пещеры монастыря. Черные провалы в древней плоти скал, они смотрятся торжественно и угрюмо. Закат им идет. Я и хотел бы перевести взгляд, да особо не на что.

Варда идет впереди. На меня он оборачивается, но теперь редко. В последние часы мы не говорили. Искать причины – трата внимания; у нас есть задачи важнее.

Я почти уверен, до обители нам так легко не добраться. Слишком большая удача, ее никто из нас не заслужил. И все-таки удивляюсь, когда вижу зурана первым.

Варда так и идет, не сводя глаз с пу́стыни. Да, в этом дело: святое место. Задумавшись, он отвлекся. Я – нет.

Медленно я достаю погремушку, которую он мне дал. Зуран небольшой, похоже самка. Стоит на гребне скалы позади нас. Можно бы и пройти мимо, только детеныши уже змеятся лазурными лентами вниз по склону. Как вода, такие же непредсказуемые.

Тихо, чтобы не потревожить, я кладу погремушку на землю. Сажусь рядом. Вечерний ветер холодит лицо. Выгоревшая на солнце имперская форма измята после купания в реке. Ножны на моем поясе по-прежнему немы, но это продлится недолго.

Зуран трусит по склону вниз, и я вижу – Варда уже заметил его. Ее.

А вот и второй родитель. Идет следом, уже ко мне. Он тоже замечен.

Металл едва слышно шепчет о металл, когда я обнажаю саблю. Что же, посмотрим.

Когда из каменной кельи монастыря показывается третья тварь, я на пару секунд замираю. Смех, такой неуместный сейчас, клокочет в горле. Пещеры, много пещер, и тут больше никто не живет. Идеальное место! Очевидно, зураны устроили в обители логово.

Я знаю людей, которых эта новость привела бы в восторг. Отменное возмездие.

Я не хочу знать их.

Что там, внутри у погремушки, семена? Грохот сразу привлекает внимание. Самка недовольна шумом, бежит прямо на меня. Похоже, она правда плохо видит: метит на звук, а значит, левее.

Будь шкура не такой прочной, я отрубил бы голову сразу. Лезвие застревает.

Где-то впереди – я это чувствую – Варда добивает последнего, третьего зурана.

Но когда я оборачиваюсь, становится ясно: для радости повода нет.

– Яд… очень разный. – Варда тяжело дышит, сидя у стены. – Зависит от зверя.

Концепция для меня странная. Ты либо умрешь, либо нет.

Полупрозрачный клубок детенышей кишит совсем рядом с нами, потом распадается. Они остались одни и напуганы. Минута – и их уже нет.

Я оглядываюсь, взрослых зуранов пока не видно. Надолго ли?

– Тебя кусали раньше?

– Да. – Варда ухмыляется. – Конечно. Я же охотник. Полжизни… здесь.

Зураны, безусловно, ценная дичь. Их кожа, их кости, их мясо – все это можно продать. Охота требует навыка. Я бы хотел верить Варде, но мне не нравится, как он бледен и как дыхание из надсадного становится еле слышным. Возможно, сегодня нам достались особо ядовитые твари.

Выбора у меня особенно нет. В столице я бы отвез Варду к врачу, чтобы сделать укол. Мы очень далеко от столицы. До нее целое море.

Бросить его так просто я тоже не могу. Поэтому ставлю рядом с Вардой воду и развожу порошок. Не то чтобы я совсем не готовился к путешествию через каньон.

– Пей. – Можно подумать, что меня не слышат, но я недооценил охотника.

Варда поднимает руку.

Может, лекарство сработает; может, наутро он даже очнется. Ясно одно: дальше меня вести некому. Наоборот, это мне бы проследить, что Варда вернется в Шевву.

Хочет ли он туда?

Уже почти стемнело. Светится только край неба над монастырем. Говорят, на грани смерти видишь истинную суть вещей. Или то, как ее себе представляешь. Не говоря о прочих чудесах.

Мне интересно, видел ли Варда двойные зрачки, когда говорил сейчас со мной. В Шевве опасались не зря: он и правда привел в святое место еретика. Не когда-то – в Чистую неделю.

Хотя, возможно, Варда видел вообще не меня, а сестру.

По правде сказать, дойти до монастыря Иари я не рассчитывал.

И теперь смотрю вокруг, силясь понять. Что такого в этом месте? Пещеры? Конечно, не только. Обитель – это еще и люди. Это общность людей.

Луна восходит не сразу, но скоро. Белый свет заливает скалы, чернит входы в кельи. Если верить Варде, последний монах умер не то чтобы давно, однако ландшафт не выглядит обжитым вообще. Какие-то постройки темнеют вдали, и они явно пусты.

Мне доводилось видеть заброшенные города; в Иари не так.

А ведь здесь молились, сюда приходили паломники. Люди из соседних поселений, вроде Шеввы, тоже бывали тут. Я пытаюсь представить, как выглядел монастырь раньше, но он молчит. Иари мертв и забрал с собой свои тайны.

Легко подумать, что тут всегда стояла просветленная тишина и общались с богами, каждый – поодиночке. Такая суровая пастораль.

Но тогда не случилось бы раскола; никто не был бы изгнан.

Не важно. Это – не важно. Теперь здесь никого нет.

Или есть?

Я ведь шел в Иари не размышлять о прошлом. Я пришел выполнять задание.

Зимой командованию доложили, что обитель в каньоне Ша-Нурди стоит проверить. Источник доверие вроде и заслужил, а вроде и не совсем.

Резерв имперской армии стоял в устье реки давно, не всем это нравилось. Местные устали от излишеств военных. Вдали от дома, вынужденно и в праздности – такая жизнь редко кого украсит. Ожидание – худшее из наказаний; так говорят.

Были, разумеется, и другие люди, кому поперек горла встал лагерь.

Если донесение не врало, за стоянкой следили. Послать людей в Иари было можно, но маневр бы заметили. К тому же близко весна, а весной в каньоне полно зуранов. В общем, отправлять целый отряд – не самый умный выбор.

Но что, если послать человека с другой стороны каньона? Оттуда гостей не ждут. Там мирная страна, которая, на удачу, дружна с империей.

Дойдет – увидит все своими глазами и после расскажет. Не дойдет – значит, прикончили мятежники в монастыре. И есть еще шанс, что в Шевве тоже найдутся уши или что проводник будет предателем. В этих случаях посланец тоже не дойдет, зато можно будет сделать вывод.

Ответственная задача для кого-то не важного, но сообразительного. Кого-то, кого не жалко потерять.

Как раз для меня.

Я сам вызвался выполнить это задание и сам придумал план. Идти одному – глупость. Мне разрешили, ведь я на хорошем счету. Наверное, командование решило: хочу выслужиться.

Мне жаль, что в монастыре Иари так пусто. Меткий выстрел мог бы убить меня – быстро и чисто. Впрочем, не факт, что заговорщики сумели достать ружья. Выждав, я миную двор и подхожу к лестнице. Передо мной тьма, которую мне нечем осветить.

Дерзен Ола’ди, имперский инженер второго ранга, – подрывник. Даже если не найдет в монастыре Иари мятежников, он должен обрушить своды пещер. На всякий случай. На будущее. Мало ли кто – и что – может в них скрыться?

Есть пещеры, в которых жили, и есть холодная анфилада внизу. Это о ней речь в задании. Я многое знаю о здешних пещерах, вовсе не со слов командования.

Это – мое наихудшее наказание.

Тетка, что меня растила, никогда не жгла огонь понапрасну, даже зимой или в дождь. И уж точно никогда ночью. «Внутренний свет озарит любой мрак».

Я не боюсь темноты, дело в другом.

Дерзен Ола’ди – не мое настоящее имя. Когда поступил в академию, я переставил несколько букв. Так звучит больше… в духе империи, но я бы не пренебрег прошлым, лишь бы слиться с толпой.

Так звучит меньше как место, откуда я родом.

Впрочем, поначалу монахи, которых изгнали из Иари, поселились совсем рядом с обителью. Каньон большой, в нем есть и другие пещеры. Соседство могло бы продлиться долго. Как знать, может, в итоге в Ша-Нурди было бы два монастыря.

Увы, изгнанники захотели отбить святыню, а резня кончилась не в их пользу.

Я знаю все это наизусть, хоть меня и тошнит от этого знания. Летопись нашей схизмы. Как и все незначительное, она скоро канет в историю без следа. Малые разногласия. Они не определяют будущее, важны только для тех, кто их прожил.

Обитель – это и правда общность. Наша продолжила распадаться. Из тридцати мужчин, что бежали за Пустое море, четверо ушли сразу. За время плавания они поняли: надо отомстить. Разрушить место, которое им больше не принадлежит.

Думаю, именно из-за них в Шевве считают, что любой пришлый может оказаться еретиком. Такие попытки не забываются.

Еще пятеро монахов ушли, едва было основано новое поселение. Место выбрали похожее на утраченный каньон, но они решили, что должны подняться еще выше в горы и строже испытать себя. Вернулся только Реду Вадих; он позже повесился на чердаке.

Так прошло двести лет.

Общность продолжала распадаться. В моем детстве в деревне жило всего шесть семей, и мы отказались от части правил, чтобы торговать с долиной. Хотя… десять поколений по ту сторону Пустого моря. Можно и отступиться?

Однако вечно жить на чужой земле за бесплатно нельзя. Империя развязала новую войну – вдобавок к тем, что уже вела на окраинах, – и запросила рекрутов. Вспомнила даже о нашей глуши.

Отдали меня, потому что отец повздорил со старостой. Сразу выяснилось, что я не знаю о мире элементарных вещей.

Меня растили для суровой жизни, так что к войне я оказался готов лучше многих. Встречал испытания с гордостью. Ведь у нас в деревне верили: мы отмечены особой миссией. К тому, какой нелепой миссия выглядит вне деревни, я готов не был.

Когда я уходил, тетка повесила мне на шею амулет: две точки в круге. Потребовался год, чтобы его снять, и еще два, чтобы выбросить.

Огниво я утопил, когда падал в реку. Вернуться и одолжить у Варды? Может, потом.

Свет луны тает у меня за спиной. Лестница уходит вниз: узкий лаз, в полный рост не пройти. По бокам вырублены ниши для свечей. Они давно пусты, но я знаю и сколько здесь ступеней, и что раньше внизу лежало нужное, чтобы разжечь огонь.

В таких местах традиция – всё. В любом случае я должен проверить.

С каждым шагом темнота все черней. Я отвлекаюсь мыслями, которые совсем меня не занимают. Что, если в пещерах затаились мятежники? Увидели нас и решили: лучше выждать. А может, там поселились зураны? Хотя, кажется, для них слишком глубоко. И есть еще риск скатиться по крутой лестнице и сломать себе шею. Увы, мне осталось всего пять ступеней.

Вот и последняя.

Я шарю рукой справа и нащупываю проем. Жду, что он пуст, но в глубине, под гнилой соломой, лежит огниво, а рядом огарок свечи. Саблей легко высечь искру.

Вокруг голый камень стен – ни орнаментов, ни фресок. Я смотрю на череду пещер. Прежде тут хранили реликвии. Похоже, их все унесли. Или украли. Когда-то моих предков с позором изгнали отсюда. Двести лет спустя меня встречает пустота.

Только экризский символ Солнца – всепобеждающего, всепожирающего – взирает с потолка. Я жду, что тело снова предаст, что меня скует суеверным ужасом. Ведь я собираюсь совершить святотатство. Что, если я не смогу выполнить задание?

Рассудок помог мне сделать кое-какую карьеру. От пехотинца, назначенного на убой, я проделал путь до выпускника академии. Переехал в столицу – место предельно далекое от любой святости. Броня знаний взамен вериг отшельника. Все ради того, чтобы вернуть ощущение превосходства.

Вдруг здравость откажет? Вдруг я сойду с ума тут, внизу?

Три пещеры похожи одна на другую, последняя больше всех. Дальше своды заложены камнем. Есть только крошечный лаз у стены. Там костница, туда я не пойду. А если кто затаился живой, то это его проблемы.

Я возвращаюсь в первую пещеру и осматриваюсь. Видимо, здесь.

Да, лучше всего заложить взрывчатку здесь. Только сняв заплечный мешок – не на время, теперь насовсем, – я понимаю, как же болит спина. Потом развязываю горловину. Четверть часа – и все готово. Хотя вспомнить, что делал, я не смогу.

Вытягивая шнур, я поднимаюсь по лестнице. Если на выходе меня ударят по голове, сойдет это за страшную кару?

Но в Иари и правда нет никого, кроме нас с Вардой. Вероятно, он меня проклянет. Если останется жив.

Быть проклятым мне не в новинку. Не попади я в армию, мог бы приплыть в Иари с той же самой целью.

Я подношу свечу к концу шнура и иду к реке.

В конце концов, Варду предупреждали.

Есть книги, которые можно закрыть, а есть книги, которые можно только сжечь.

Грохот сотрясает скалы. Близко, очень близко, но для меня опасности нет.

Я спускаюсь к воде и смываю с лица пыль, а с рук – порох. Почему люди посреди иссыхающего каньона выбрали поклоняться солнцу, а не реке?

Пальцы еще дрожат, зато в голове тихо и пусто, только гуляет эхо от взрыва. Надеюсь, теперь голоса замолчат.

Тридцать имен, которые я вытвердил в детстве в память о тех, кто уплыл за Пустое море. Исковерканная молитва, чтобы читать на ночь. Мне трудно уснуть без нее, поэтому сплю я обычно плохо. И все чаще думаю, что Реду Вадих был не так уж неправ, когда повесился.

Мертвецов нужно хоронить, иначе они вернутся звать тебя с собой.

Времена изменились.

Я наново вспоминаю карты. Быстрей всего к Иолату пройти через равнину, но там нет реки. Пусть зураны редко нападают, когда ты один, я не хочу испытывать удачу. Мне и так слишком повезло.

Затея рискованная, и все же попробовать стоит. Зураны не любят воду, а значит, можно пойти рядом с рекой. Течение бурное, однако устье уже близко.

Дальше земля начнет зеленеть.

Появление транспорта с Земли всегда событие. А для Димиссы – маленькой тихой колонии, расположенной вдалеке от космических трасс, – событие редкое, оттого праздничное. Большой межзвездный лайнер «Академик Вонсовский» занял стационарную орбиту и искусственной звездой мерцал в предрассветном небе, когда сонный поселок стал превращаться в закипающий туристический центр. Прямо на набережной выросли несколько небольших закусочных и импровизированный рынок. Свежий морской воздух за какие-то минуты наполнился ароматами здешних деликатесов и вина. Этот сладковато-пряный букет будоражил аппетит и недвусмысленно намекал на скорое торжество.

На Дениса же вид космического корабля в очередной раз навеял тоску. Да, он тоже зависел от приезжих, а услуги его стоили куда дороже ярких сувениров и соленой рыбы, но именно в такие дни ностальгия по прошлой жизни разрасталась до размеров депрессии.

Мысль о том, что вверху, всего в сотне километров, жил своей высокотехнологичной жизнью межзвездный лайнер, не давала покоя. Наверное, там корабельный навигатор уже готовится в очередной раз проколоть материю Вселенной и увести звездолет в гиперпространство. Туда, где навигатор останется единственным мыслящим человеком, где его ждет преданный пилигрим. Так что радости соседей Денис не разделял. Такова природа навигатора – его можно вырвать из космоса, но космос с ним навсегда.

Было и еще кое-что – прибытие гостей почти всегда означало скорое исчезновение одного из пилигримов. Денис старался думать об этом как о необходимости; в конце концов, он делал благое дело – спасал людей, пусть и ценой жизни пилигрима. Но легче от этого почему-то не становилось.

Вот от корабля отделилась искорка поменьше – планетарный челнок со сменой персонала научно-производственного сектора колонии и с немногочисленными туристами приступил к снижению. Может, даже появится кто-то из переселенцев, хотя последнее время поток желающих перебраться из тесных околоземных колоний заметно сократился.

Димисса оказалась полна сюрпризов, главный из которых – нестабильность пространственно-временного континуума на значительной части планеты. Много исследователей сгинуло за нулевой отметкой – условной границей, за которой заканчивался привычный для человека мир. Сейчас колония тянулась вдоль побережья теплого моря, а чуть глубже на материк разместились несколько исследовательских станций и горно-обогатительных предприятий.

Наконец ворота космопорта открылись. Шумной человеческой рекой вахтовики хлынули в прибрежный городок. Целые сутки отводились им на осмотр достопримечательностей, дегустацию кухни и, конечно, знакомство с морем. Хоть Денис и не знал, кого именно встречает, но веселые работяги его точно не интересовали. Его клиенты всегда выделялись из толпы – хмурые и собранные, они забирались за сотни световых лет от родных миров вовсе не для веселья. Отчаяние приводило их на Димиссу.

Напротив остановился парень в универсальном туристическом комбинезоне. Широко улыбаясь, он откровенно разглядывал Дениса. Рядом с гостем метался в воздухе маленький шарик автономной видеокамеры – видимо, парень вел запись своего путешествия. Решив, что улыбчивый блогер вряд ли прилетел сюда в поисках спасения, Денис отвел взгляд. Но парень не уходил. С той же беззаботной улыбкой он подошел чуть ближе и вновь замер. Он ждал приглашения!

Денис критично осмотрел предполагаемого клиента: высокий и жилистый, короткие светлые волосы, открытый взгляд, за спиной небольшой рюкзак. Но эта жизнерадостная улыбка? Странный малый. От чего он хочет излечиться, раз так весел? Хотя какая разница? Денис не лез с расспросами к клиентам, предпочитая не знать об их недугах.

– Ко мне? – еще сомневаясь, уточнил Денис.

– Если возьмете, сталкер, – моментально ответил парень.

Денис поморщился – не любил он это слово. В его случае даже не слово, а ярлык, прилепленный впечатлительными клиентами. На деле работа Дениса не имела ничего общего с романтизированными художественной попсой похождениями авантюристов по запретным территориям. Он продолжал считать себя навигатором, служащим на благо человечества, пусть и отлученным от бесконечных космических трасс. Денис еще раз окинул взглядом туриста и кивнул. Парень буквально расцвел и представился, протянув руку:

– Эрик. Лучше – просто Рик. Не переживайте, проблем не будет. Я специалист по экстремальным путешествиям. В одиночку совершил восхождение на марсианский Олимп. Я автор трех мировых рекордов по одиночным путешествиям.

Рик замолчал, довольно глядя на Дениса. Видимо, заслуженный путешественник ждал восторженных вздохов, но биография клиента Дениса не интересовала.

– Сталкер, такой вопрос, – продолжил Рик, поняв, что дифирамбов не дождется, – я могу снимать наш поход?

– Ты же в курсе, что сигналы из-за нуля не проходят?

– Да, знаю, – огорченно ответил Рик. – Конечно, прямая трансляция зашла бы круче. Но и в записи сюжет станет сенсацией.

– Снимай, – безразлично пожал плечами Денис, – только сталкером меня не называй.

На нулевой отметке пришлось взять небольшую паузу – едва вездеход остановился, подняв облака оранжевой пыли, Рик начал свой репортаж. Он что-то воодушевленно рассказывал парящей камере, сопровождая выступление активной жестикуляцией.

Денис не слушал странного клиента – в конце концов, каждый сам решает, как проживать свои потенциально последние минуты. Навигатор, например, молча наслаждался видом нулевой отметки. Такой отчетливой границы между дневной и ночной сторонами планеты видеть ему не доводилось ни в одном из исследованных миров. Хотя называть эту линию терминатором именно для времени суток было бы неправильно. Нулевая отметка всегда оставалась постоянной и от положения светила не зависела. Она отделяла безопасную часть планеты от гипертории – зоны, поглощенной аномалией, где привычные законы физики уже не работали.

Все особенности, царящие за нулевой отметкой, первые колонисты ошибочно списали на причуды погоды и повышенную сейсмическую активность. Поэтому первопроходцы Димиссы с завидным упорством пытались закинуть туда исследовательские станции.

Оказалось, что не только погода на гипертории сходила с ума. Время там текло по понятному только ему сценарию, спонтанные метаморфозы ландшафта не поддавались никакой логике. А то, как действовала аномалия на человека, относить к погоде было абсолютной глупостью. Пересекая терминатор, люди начинали сходить с ума, впадали в транс, видели галлюцинации или теряли сознание – мозг попросту не справлялся с получаемой информацией и не мог подстроиться под постоянно изменяющиеся условия. В итоге родилась теория, признающая гиперторию чем-то вроде гиперспространства, зажатого в четкие границы.

Конечно, полноценным гиперпространством это не было, скорее подпространством – верхним слоем той плоскости бытия, куда ныряли звездные корабли. Но и этой толики непонятных человеку сил хватило, чтобы серьезно перепугать колонистов.

– Правила знаешь? – спросил Денис, не сводя взгляд с бескрайней и темной плоскости границы миров.

– А почему не видно, что там? – спросил Рик, проигнорировав вопрос.

– А как ты увидишь то, чего нет?

– Нет?

– Еще нет или уже нет. Ну, про горизонт событий слышал?

– Это черная дыра? – В голосе Рика впервые появились нотки сомнения.

– Нет, хотя дыра там та еще. Слушай, ты же не на урок астрофизики приперся. Может, уже пойдем?

– А… да, конечно.

– Во-первых, – Денис повернулся к Рику и начал загибать пальцы, – никаких гарантий. Мы можем не найти пилигрима, ты можешь ему не понравиться, а можешь банально исчезнуть в аномалии. Во-вторых, вне зависимости от результата деньги я не возвращаю. Даже если ты испугаешься и откажешься сразу после перехода границы. Так что сейчас последняя возможность отказаться. Это понятно?

– Ага.

– В-третьих, как только перейдем за ноль, тебе станет плохо. Скорее всего, так плохо, как никогда. Если останешься в сознании – идешь за мной след в след. Если будет нужно – потащу тебя, за это не переживай. Дальше. Что бы ты там ни увидел, не реагируй, слушай мои команды, делай что говорю. Не вздумай снимать шлем – состав атмосферы может измениться в любую секунду. Если повезет и мы встретим пилигрима – не бежишь, не шумишь, а ждешь, пока он тебя выберет.

– А как я пойму, что он выбрал?

– Поймешь. Когда нас поведет пилигрим, следуем четко за ним. Маршрут нужно пройти до конца. Иначе не сработает. Если проблем не возникнет, выйдем к станции катеров на противоположной стороне материка.

– Мы через весь континент пройдем? Это нам сколько топать?

– Это гипертория, путешественник. Тут можно десяток метров преодолевать несколько дней. А можно через пару часов выйти за тысячу километров отсюда. Все зависит от пилигрима, ну и от удачи.

– Он вроде должен умереть?

– К сожалению, – выдохнул Денис и поджал губы. – Так это работает. Жизнь за жизнь. Он умирает в конце пути, зато твой организм избавляется от любых недугов.

– Почему тогда у каждого навигатора свой пилигрим? И вроде он один на всю жизнь.

– На всю, – с горечью кивнул Денис. – Навигаторы водят корабли в глубине гиперпространства. Там все иначе. Там пилигримы живут долго и, наверное, счастливо. Думаю, среда здесь для них так же опасна, как и для нас.

Не без усилия Денис проглотил подкативший к горлу комок горечи. Он не мог передать Рику даже тысячной доли того, что испытывает навигатор, лишившись пилигрима. Да и не нужно это клиенту – раз он здесь, значит, своих страданий у него в избытке. Денис не лез в душу к клиентам и свою им не открывал.

Он молча опустил забрало шлема защитного скафандра и махнул рукой. Блогер загерметизировал свою броню и уверенно шагнул к мерцающему порталу нулевой отметки. Сделал он это настолько бодро, что Денис еле успел ухватить его за плечо и с силой дернуть назад.

– Ты идиот? – спросил он ошарашенного клиента. – Куда прешься? Сказал, за мной! След в след!

– Да ладно, чего такого…

–Ты знаешь, что там? Обрыв? Море? Жерло вулкана?– Денис защелкнул карабин троса на поясе Рика, а затем пристегнул его к своему скафандру.– Так пойдем!

Денис осторожно шагнул в дрогнувшую от прикосновения темную гладь. Мириады серебристых искр вспыхнули перед глазами, весь организм словно запульсировал, давление скакнуло так, что заложило уши, – переход в иное измерение прошел привычно.

Сегодня гипертория встретила путников вечными сумерками и пустынным пейзажем. В степи с пожухлой травой то тут, то там зияли проплешины оранжевого песка, а в паре километров впереди возвышались холмы с пологими склонами. Ветер лениво тащил по темному небу тяжелые мрачные тучи и гонял по степи объемные колючие шары местной травы.

На несколько секунд Денис закрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям и привыкая к новому состоянию сознания. Все в порядке, нынешний рельеф позволял им добраться до холмов без потери ориентации. Дар навигатора давал Денису возможность сохранять ясное сознание в условиях гиперпространства, но ориентироваться он мог только на небольшом удалении от нулевой отметки. Чем дальше они углублялись в гиперторию, тем сложнее становилось выбирать безопасные маршруты.

– Шагай, – сказал Денис и потянул трос.

Рик протяжно застонал, едва оказавшись за терминатором. Еще секунду назад храбрившийся путешественник схватился за голову, согнулся и упал на колени. Гиперпространство, конечно, действовало на людей по-разному, но всегда пагубно. Ну не предназначены люди для существования в иных системах, кроме как в своем трехмерном мире. Научиться дырявить материю человечеству оказалось проще, чем приспособиться к тому, что ждало их с изнанки мироздания.

Вселенная дала людям шанс в виде навигаторов – носителей редкой генетической мутации, позволяющей им не только сохранять разум в гиперпространстве, но и даже нормально функционировать. По счастливой случайности, а может, и по высшему замыслу, на корабле, испытывавшем первый гиперпривод, находился человек именно с такой мутацией.

Вот только никакая человеческая навигационная аппаратура ориентироваться в гиперпространстве не могла. Но у Вселенной и на это было приготовлено решение – пилигримы. Эти невообразимые жители глубоких слоев гиперпространства стали настоящими поводырями для блуждающих в искривлениях пространства людей. Именно связка «навигатор – пилигрим» позволила людям путешествовать между звездными системами.

– Терпи, это не смертельно, – подбодрил клиента Денис. – Пара минут – и отпустит.

Преданным псом камера кружила вокруг корчащегося хозяина, продолжая вести запись. Денис даже улыбнулся, подумав о том, какие интересные кадры найдет блогер по возвращении домой.

Через несколько минут Рик сидел на песке, приходя в себя. Он безостановочно крутил головой, словно пытался что-то найти в бескрайней степи. Наконец он вскочил и выпалил, продолжая оглядываться:

– А где? Где стена эта черная? Где выход?

– Да кто ж его знает, – хмыкнул Денис. – Может, за тем холмом, а может, за тысячу километров отсюда. А ты уже готов возвращаться?

– Н-нет. Просто как-то неуютно… Обычно я знаю, откуда и куда иду, вижу начало маршрута и понимаю, сколько прошел…

– Да здесь выход, здесь, – успокоил разволновавшегося Рика Денис. – Пространство искривляется, без меня ты его не найдешь.

– Слышишь? – взволнованно спросил Рик. – Кто-то плачет!

– Не обращай внимания, – отозвался Денис, наблюдая за подопечным. – Слуховые галлюцинации – меньшее из зол. Меня тоже иногда накрывает.

– А то, что небо переливается всеми цветами радуги, нормально? Смотри! Облако квадратное, а вон то – треугольное! А гора?! Черт! Все плывет! Будто смазанный рисунок!

– Смотри на меня!

Денис схватил клиента за плечи и повернул к себе. Рик вскрикнул и попытался отшатнуться. Сквозь бронестекло шлема на Дениса смотрели широко раскрытые испуганные глаза.

– Выглядишь так, будто покойника увидел, – пробормотал Денис.

Рик молчал. Лицо его исказила гримаса ужаса, губы шевелились, словно он читал молитву. Денису пришлось хорошенько тряхнуть подопечного, чтобы тот начал реагировать на его слова.

– Т-ты, – заикаясь, забормотал Рик, – ст-тарик! Тебе лет сто!

– Так, спокойно! Здесь время нелинейно. Оно вообще здесь индивидуально для каждого. Ты видишь меня таким, каким я буду через много лет. Считай, что это тоже глюки.

– А я? Я нормальный?

– Да кто ж тебя знает, – хихикнул Денис. – Нормальный. Я здесь вижу иначе. Не забыл? Я навигатор. Идти сможешь? Что чувствуешь?

– Ноги… они какие-то не мои…

– Значит, сможешь. Давай, потихонечку. Держись за трос и шагай. Можешь закрыть глаза, если все кругом станет уж слишком диким.

Дорога к подножию холма заняла два часа. Сначала движение тормозил Рик, спотыкаясь и падая чуть ли не после каждого шага. Затем, когда блогер приноровился к движению в новом для себя мире, мешать принялась гипертория, все дальше и дальше отодвигая конечную точку их путешествия. Теперь останавливался Денис. Каждые пять минут он прислушивался к ощущениям, корректируя маршрут, проверял, хорошо ли чувствует нулевую отметку, – не хватало еще заблудиться.

Наверное, со стороны их процессия выглядела забавно: один мужик тащил на привязи второго, они то и дело замедлялись, топтались на месте, поворачивались, порой почти на сто восемьдесят градусов, проходили десяток метров и опять замирали.

До точки, которую Денис выбрал местом контакта, оставалось около километра, когда Рик шумно захрипел, а затем стал подвывать. Видимо, гипертория дожала разум блогера. Контакт с пилигримом нужно было срочно приблизить, иначе клиент рисковал не вернуться.

Придерживая еле стоящего на ногах Рика, Денис осмотрелся. То, что он искал, нашлось в паре десятков метров – призрачная вуаль подрагивала над степью, указывая навигатору на искривляющую пространство аномалию. Еле различимая красная окантовка границ портала недвусмысленно указывала на нечто опасное, притаившееся с другой стороны этой пространственной дыры. Подхватив обмякшего Рика под руку, навигатор втащил его в аномалию. Чего-то такого Денис и ожидал – они вышли на крутой край глубокого оврага, разорвавшего равнину.

– Если что – без обид, – прошептал Денис.

Быстрым движением он отстегнул страхующий трос и подтолкнул клиента к обрыву. Потерявший равновесие Рик вяло взмахнул руками, инстинктивно стараясь ухватиться за воздух, но все же не удержался. Преданная видеокамера сделала еще один виток в воздухе и рванула вслед за хозяином. Следующие несколько секунд, казалось, тянулись целую вечность. Денис даже закусил губу, глядя, как кувыркается в воздухе блогер.

Но вот навстречу Рику взметнулась серебристая тень. Больше всего существо походило на летающую медузу – почти прозрачная полусфера тела сокращалась при движении, а выходящие из нее щупальца обвили блогера.

– Ну, здравствуй, пилигрим, – довольно сказал Денис.

Бесчувственное тело Рика медуза бережно опустила на землю за оврагом. Теперь Денису предстояло найти безопасный путь к клиенту. Навигатор вновь шагнул в красноватое марево аномалии, возвращаясь на ровную поверхность степи. Лавируя между возникающими препятствиями, он добежал до блогера, который медленно приходил в себя.

– Ты столкнул меня! – В голосе клиента чувствовались истеричные нотки, взгляд был еще напуганным, но уже вполне осмысленным.

– Твой мозг умирал. Пришлось выманивать пилигрима, – ответил Денис, опускаясь на песок рядом с Риком. – Они, как дельфины, искренне стараются спасти утопающих. Раз он выбрал тебя, то умереть здесь не даст. Теперь он отдаст жизнь за тебя, причем это не пафосная метафора. Этим и завершится наш маршрут.

– Но он мог не выбрать!

– Мог, – согласился Денис.

– Я бы разбился!

– Ты знал, на что шел. Да и выбора не было – вернуть тебя за ноль я бы уже не успел.

– Он выбрал меня! – прокричал прямо в парящую камеру повеселевший Рик. – У меня свой пилигрим! А как он понял, что я в беде? Он разумный?

– Официально – нет, – задумчиво пробормотал Денис. – Но то официально. Людям так проще – считать безмозглыми тех, кого используют. Лицемерные нормы фальшивой морали. Ладно, идем.

– Куда?

– Ты скажи. Я теперь просто сопровождаю. У тебя пилигрим. Чтобы излечение сработало, ты должен пройти весь указанный им путь. Веди.

– А как понять-то? – озадаченно пробормотал Рик и тут же воскликнул, указывая в сторону:

– Смотри! Люди?!

Вверх по склону холма, который оказался теперь в полукилометре справа, действительно брели двое. Один из них, не останавливаясь, приветливо помахал рукой. Зачарованный Рик вскочил на ноги и помахал в ответ. Парочка на холме исчезла, словно растворившись в воздухе.

– Нам туда, – заявил блогер. – Я уверен.

Теперь двигались быстро – через пятнадцать минут они уже поднимались на вершину холма. Рик резво шел первым номером и как заведенный что-то тараторил в камеру. Денис же молча следовал сзади, с тоской поглядывая на то появляющуюся, то исчезающую призрачную медузу.

Шесть лет назад, когда он выводил свой звездолет в обычное пространство на орбите этой самой планеты, гиперпривод пошел вразнос. Вместо возвращения в реальность корабль попытался совершить повторный прыжок без координат и расчетов. Такого раньше не случалось, вернее не фиксировалось, ведь вероятность найти корабль после слепого прыжка стремилась к нулю, а значит, и узнать о причинах – тоже.

Пилигрим Дениса чудесным образом вытолкнул корабль в обычное пространство. Как он это сделал – оставалось загадкой, которую решили не разгадывать. «Благодаря профессионализму и решительности навигатора», – говорилось в отчете флотской комиссии. О пилигриме, пожертвовавшем собой ради спасения экипажа, высокая комиссия даже не упомянула. Дениса тогда представили к награде и быстро списали с летной работы – навигатор без пилигрима бесполезен.

С тех пор на звездных лайнерах он мог оказаться только в качестве пассажира, которого обязательно бы ввели в криосон на время путешествия. Утрата возможности нырять в гиперпространство сводила с ума бывшего покорителя изнанки Вселенной, разорванная связь с пилигримом ледяной пустотой поселилась в душе. Здесь, в гипертории, Денис мог ощутить хотя бы частичку той страсти, что давало навигатору гиперпространство. Каждый раз, уходя за ноль, он втайне надеялся, что пилигрим нарушит правила и выберет его, но чудо не происходило – лишь раз в жизни человека мог выбрать пилигрим.

– Смотри, – прервал его размышления Рик, – там опять люди.

У подножия холма, там, где несколько минут назад они встретили пилигрима, прямо на песке сидели двое. Не останавливаясь, Рик взмахнул рукой. Один из сидевших внизу вскочил и помахал ему в ответ.

– Это… мы? – изумился блогер.

– Да, – кивнул Денис. – Такие вот шутки со временем тут происходят.

Видимо, встреча с самим собой подстегнула блогерский пыл Рика – его воодушевленные комментарии в камеру не прекращались, пока путешественники не оказались на противоположной стороне холма. Здесь вниманием путников завладел гравитационно-временной сдвиг – явление диковинное даже для Дениса. Метрах в трехстах справа, словно отражение земли, в небе возникли песчаные барханы и увязший в них вездеход. Вокруг старинной, наверное времен первой космической экспансии, шестиколесной машины суетились трое космонавтов в оранжевых скафандрах той же эпохи.

Засмотревшись на проекцию давно сгинувшей в гипертории экспедиции, Денис упустил момент, когда взвизгнувший от восторга Рик рванул к вездеходу. Охочий до эксклюзивных кадров блогер, наплевав на собственную безопасность, несся к одной из наиболее коварных в гипертории аномалий. Обезумевшего папарацци не заботил даже удаляющийся в противоположном направлении пилигрим.

– Точно, идиот, – выдохнул Денис и бросился за Риком.

Бегать по вязкому песку не очень-то удобно, а делать это в скафандре – откровенное издевательство. Но клиент проявил чудеса сноровки и, не сбавляя темп, за считаные секунды преодолел стометровку. Люди у вездехода заметили бегущих и задрали головы вверх – для них Денис с Риком бежали по небу. Повинуясь мысленным указаниям блогера, камера взмыла на максимальную высоту.

– Стой! Разорвет! – отчаянно кричал Денис, понимая, что не успевает догнать клиента.

В надежде ухватить его за плечо Денис прыгнул, вытянувшись всем телом. Пальцы скользнули по шероховатой поверхности скафандра, но в кулаке припечатавшегося о землю навигатора остался зажат лишь воздух.

Прозрачным маревом качнулся воздух перед Риком, готовясь разметать человеческое тело в пространстве и времени. Одновременно с блогером в подрагивающую пелену аномалии на огромной скорости влетел пилигрим. Мощный удар, словно куклу, отбросил Рика. В эту секунду земля под Денисом задрожала, по степи прокатился рокочущий грохот. Казалось, и планета, и небеса вот-вот расколются. Проекция колонистов исчезла, а небо раскрасили десятки разноцветных пятен, будто бензин плеснули на воду.

– Ты что сделал?! – поднимаясь, зарычал Денис. – Ты убил его!

– Да черт с ним, – прохрипел Рик, садясь на песок. – Эти кадры… я за ними и пришел!

– Дурак! Второго шанса не будет! Твой пилигрим мертв! Все впустую! Он зря погиб! Понимаешь? Ты не прошел маршрут! Исцеления не будет!

– Исцеления? – Рик на секунду задумался. – Да не нужно мне оно. Я же говорил, я экстрим-путешественник, веду рубрику в сети. Меня крутили по центральным каналам всех обитаемых планет! Раньше… В общем, мне нужен взрывной сюжет. И я его получил! Ничего не зря!

– То есть ты здоров? – холодея, произнес Денис.

– Ну да.

Дениса захлестнула удушливая волна гнева. Хотелось броситься на эгоистичного блогера, рвать его, бить, душить. Навигатор машинально положил руку на встроенную в бедренную панель кобуру, но каким-то чудом сдержался. Все еще отказываясь верить в масштабы цинизма клиента, он тихо спросил:

– Значит, ради сюжета?

– Да… – протянул Рик, заваливаясь на песок. – Опять накрывает.

– Смерть пилигрима для поддержания популярности?

– Он бы и так умер, – зло прошипел Рик.

– Умер, – кивнул Денис, – но не для развлечения твоей публики. Правило простое – жизнь за жизнь. А ты лишил мир пилигрима и обрек кого-то из людей на мучительную смерть! Ты занял место того, кому действительно нужна помощь!

Блогер скулил и выл в отчаянных попытках подняться на ноги, но гипертория равнодушно забирала свое, лишая незваного гостя последних сил. Даже сквозь мутное стекло шлема Денис видел перекошенное болью лицо парня.

– Слушай, – простонал Рик, – ну считай, он спас меня. Этот проект – моя жизнь. Рейтинг упал, меня убирают с эфиров! А с таким материалом я снова оживу! Выведи меня!

– Ты хотел эксклюзив, поторопись – времени у тебя мало.

Денис взглянул на конец троса, торчащий из пояса его скафандра, покачал головой и отвернулся. Мысленно нащупав сигнал нулевой отметки, он уверенно зашагал прочь. В динамиках шлема надрывался голос Рика. Блогер кричал что-то про права, связи и службу безопасности космофлота.

– Жизнь за жизнь, – сказал Денис и отключил коммуникатор.

Спасибо, что выбираешь для своего досуга литературный журнал «Рассказы». В его составлении принимает участие много людей. Фокус-группы, состоящие из читателей со всех стран СНГ, оценивают присылаемые произведения разных авторов, и только лучшие из них попадают на эти страницы. Надеемся, что наши старания не проходят даром. Если выпуск тебе запомнится, спасибо за это нашим авторам и читателям отборочной группы. Если по каким-то причинам выпуск не оставит ярких впечатлений – это только наша вина. Как бы то ни было, нам приятно, что твой выбор пал на журнал «Рассказы». Надеемся увидеться снова. До новых встреч!

Спасибо нашим друзьям: Даниле Белову, Алексею Пешехонову, Чингизу Мингазову, Екатерине Фроловой, пользователям Svet, Китайский лётчик Джао Да, nevenkitasuno и Robert Greenberg, поддерживающим журнал «Рассказы»!

Благодарим всех, кто помогал нам в работе над выпуском: Вячеслав Куракин, Ксения Гордиенко, Светлана Капулина, Дарья Тищенко, Федор Батулин, Алина Бондаренко, Ярослав Бондаренко, Юлия Капустина, Виктория Усова, Назар Мельник, Дарима Мархаева, Оксана Ларьева, Лариса Кравцова, Валерия Мартыненко, Свет Лучистый, Оксана Цыбульник, Ярослав Степанов, Кравец Антон, Ольга Любимова, Анна Лоскутова, Даниил Дементьев, Елизавета Обухова, Юлия Коньшина, Виктор Смирнов, Константин Зелин, Дмитрий Фролов, Лилия Тарасова, Мария Лысых, Ли, Оскар Зин, Тимур Валеев, Степан Мандюк, Рина Фролова, Царь Леонид, Мария Михайлова, Карина Политова, Алиса Горшкова, Диана Гущина, Богдан Хохлов, Софья Пономарёва, Карина Политова, Полина Разникова, Игорь Хмельницкий, Тимур Ярол, Тора, Ирина Берц, Елизавета Еремина, Faust, Антон Куркин, Александр Баев, Лариса Осторожная, Семён Иванов, Евгений Духанский, Ольга Петрова, Алина Касаткина, Taurwain, Ульяна Дереповская, Ульяна Гром, Освальд Тетч, Amurka, Владислав Орвилевский, Александра Саяхова, Мария Редькина, Сергей Митяев (RadioPryaniK), Каролина Шторм, Деро, GalaO.

Без вас мы не смогли бы творить чудеса.