В тюрьме было так же стыло и мерзло, как на улице. От гулявшего по коридорам сквозняка у подполковника Ромашова ныли кости. Пахло влагой, камнем, безнадегой. Сквозь решетки на заледеневших окнах не разглядеть ничего, кроме снежной круговерти. В Петербурге непогодило.

Стоявший за спиной Ромашова комендант кашлянул:

– Михаил Игоревич, мы его в изоляторе заперли. – Он указал на обитую железом дверь. – Вы уж простите, Арсеньев – ваш офицер, однако ж вел он себя прескверно. Буйствовал.

– Вы точно про моего Арсеньева говорите?

Комендант выудил из-под мышки бумаги:

– Арсеньев, Герман Григорьевич. Тысяча восемьсот девяносто второго года рождения, третий сын барона Арсеньева. Подпоручик лейб-гвардии гренадерского полка. Десятого января шестнадцатого года арестован за убийство Ирины Островской.

Комендант оторвался от бумаг.

– Знаете, Михаил Игоревич, дело-то пустячное, а уже одного до вас с расследования сняли. Уж не знаю, чем не угодил.

– Разберусь.

Изолятор оказался сущей конурой. Узкой и темной.

– Ну, здравствуй, Герман.

Фигура в углу выглядела совсем не по-офицерски. Будто и не дворянин, а битая злым прохожим дворняга.

Арсеньев никогда не отличался могучим телосложением, однако ж имел гордую осанку и умел внушать солдатам почтение – даже несмотря на неподходящую офицеру привычку заикаться.

– Господин п-подполковник?..

Ромашов нахмурился. Проникнувший в ноздри запах напомнил будни окопной войны в южной Пруссии. Арсеньев выглядел под стать воспоминаниям – грязный, всклокоченный, избитый. Справа его посеревшее лицо украшал солидный кровоподтек.

– Господин п-п-подполковник, это д-действительно в-вы? Слава Б-богу! – выдавил из себя Арсеньев. – Я никого не уб-б-бивал! Г-господом Б-богом клянусь!

– Улики и свидетели говорят об обратном.

– К-какие еще с-свидетели?! Я н-не в-винов… не вин-н-н-н…

За два десятка лет службы в императорской армии Ромашов насмотрелся всякого. Сколько перспективных молокососов изгадили карьеру. Кто из-за взрывного характера, кто из-за неуемной гордыни. А то и вовсе из-за женщин или выпивки.

«Эх, ошибся я в тебе, Герман, – с легкой жалостью подумал Ромашов. – Казалось, далеко пойдешь».

– Я не в-виновен. Не в-виновен. Меня оболгали. С-слышите, п-подполковник? Ира… Ир-рочка… я никогда бы такого не сделал. Она же ж-ж-женщ…

– Женщина. – подсказал Ромашов. – И еще какая! Солистка Мариинского, море поклонников. Вы, значит, любовниками были?

– Л-любов-вниками? – замялся Арсеньев. – У м-меня же невеста.

– Твой отец, должно быть, страшно разочарован. Такую тебе партию устроил! Дочь графа Одоевского. А ты все испортил. Только вот не пойму, зачем убивать было? Да еще так жестоко…

– Я не уб-бивал.

Не убивал, не пил, не насиловал, не проигрывал в карты состояние, не участвовал в дуэли… и еще десятки других «не». Все это Ромашов уже многажды слышал.

– То есть Островская случайно заглянула в твой номер в пансионате и так же нечаянно упала на кинжал. Чем ты ее зарезал? Бебутом? Оружия при тебе не нашли, значит выбросил.

– Вы мне н-не верите.

Ромашов достал из кармана позолоченный брегет, щелкнул крышкой. Коротко вспыхнула гравировка: «За Красноставскую баталию».

– Буду откровенен с тобой, Герман, – устало произнес Ромашов. – Не понимаю, почему твоим делом поставили заниматься меня. Вместо того чтобы тренировать молодняк на погибель пруссакам, заставляют копаться в этом безобразии.

Ромашов отвернулся, постучал в дверь.

– Уж не знаю, кто и зачем поставил на это дело меня. Может, думали, я со своим офицером ласково обойдусь. Так вот, Арсеньев, забудь. Уж я прослежу, чтоб виновный ответил по справедливости.

– Я н-не виновен.

– Болтаться тебе на виселице, поручик.

Двухэтажный пансионат с островерхими крышами прятался среди заснеженных сосен и берез. Хорошее место для тех, кто ищет уединения. Но едва ли для убийства – да еще и в комнате, которую убийца снял на собственное же имя.

– Михал Игревич! – окликнули его.

Ромашова уже встречали – Аркадий Герасимович Виноградов, владелец пансионата, покуривал трубку, облокотившись на резные перила.

– Заждались вас!

Виноградов спустился, протянул руку. Замялся, увидев, что на искалеченной деснице полковника осталось лишь два пальца – большой и указательный. Впрочем, Ромашов не постеснялся – схватил клешней руку Виноградова и пожал так, что кости затрещали.

– Ведите.

Они поднялись по лестнице на второй этаж, и Ромашов отметил солидную обстановку. Комнаты стоили здесь немало. И все же удивительно, что прима Мариинского приехала сюда черт знает с кем.

– Сюда-с, – пригласил Виноградов, открывая дверь одного из номеров.

Прибрать здесь еще не успели, или специально оставили, ожидая расследования. Душный, как на бойне, запах прянул в лицо. Темные пятна на стенах и смятой постели, на светлой древесине трюмо. Самое большое марало ковер. Труп на полу – как по́шло, особенно для такой женщины. После славы, блеска.

– Как давно Арсеньев снимал у вас номер?

– Вообще-то, господин Арсеньев пребывал здесь инкогнито и вряд ли захотел бы огласки, но теперь дело другое, верно я понимаю?

– Он в тюрьме.

– Комнату я для него держу с лета. Платил Арсеньев исправно, хоть и бывал наездами. Всегда тишина, порядок. Никогда б и не помыслил, что он на такое способен.

Комната и вправду казалась нежилой, лишь легкое прикосновение хозяина то тут, то там. Сочинения Гоголя у кровати, полосатая сорочка в распахнутом шкафу, приоткрытая коробочка с белым порошком на кромке стола. Ничего удивительного, кокаин нынче в моде. Ромашов и сам когда-то… Впрочем, к моде и удовольствиям это отношения не имело.

Изувеченная рука заныла. Ромашов поморщился, вспоминая проведенные в госпитале дни. Врачи тогда говорили, что ему невероятно повезло – мог не три пальца потерять, а всю руку.

Он обогнул кровавое пятно, приблизился к трюмо. У самого зеркала лежала газета недельной давности. Передовица вопрошала: «Солдатские комитеты – конец армии?» А потом взгляд Ромашова зацепился за пузырек духов розового стекла.

Интересно… Разве стала бы женщина привозить с собой духи на разовую встречу с малознакомым человеком?

– Значит, Островская бывала тут постоянно? – спросил Ромашов.

– Ну что вы, Михал Игревич! Как такое помыслить можно? Такая известная балерина, любимица публики, подруга множества влиятельнейших персон – и жить с каким-то офицериком!

– В самом деле? Арсеньев наезжал один?

– Гости у него бывали, н-да… – замялся Виноградов. – Скверно воспитано нынешнее поколение, не находите? В наши-то времена, Михал Игревич, такого и вообразить-то…

– Не юлите, Виноградов, – с нажимом произнес Ромашов. – Островская была постоянной любовницей Арсеньева?

– Ну как же…

– Хотите занять соседнюю камеру с Арсеньевым?

Ромашов надвинулся на Виноградова.

– Помилуйте, я ведь не за ради себя! – взмолился тот. – Как пострадает репутация… Может, ей, бедняжке, уже все равно, но есть и другие, кому… И поверьте, тоже не последние люди!

От волнения на лбу Виноградова выступила испарина.

– Он всегда только с ней и приезжал. Бывало, на пару часов, а то, помню, в августе жили целую неделю.

Ах вот как. Юный поклонник не просто заманил знаменитую приму? Все было добровольно и не впервые?

– Они были любовниками?

– Боже упаси! Вернее… Откуда ж мне знать? У меня заведение приличное, а уж под дверью я не стоял. Догадки строить – это дело ваше. А мое – о постояльцах заботиться. Больше сказать мне нечего, хоть пытайте! С вашего позволения, откланяюсь.

Ромашов остался в одиночестве. Но, право, что тут смотреть? Самая обычная комната. Безликая. Окно выходит на лес. Ничего не поломано, вещи не разбросаны, стало быть Островская опасности не почуяла. Да и с чего бы, раз приехала к любовнику?

Ромашов почесал подбородок. Одна загадка разрешилась, но понятнее не стало. Прекраснейшая женщина, мечта – принадлежит Арсеньеву. Так зачем ее убивать?

Ромашов уже спустился с веранды, когда до него донесся женский голос:

– Постойте, прошу! – немолодая дама спешно, насколько позволяли приличия, догнала его у дорожки. – Муж не велел мне лезть, но разве так можно? Я ведь слышала… Наши комнаты по соседству с тем молодым господином. Накануне вечером они так ругались с бедняжкой. Я вышла даже на балкон… Ох, как они кричали! Простите…

И женщина, кутаясь в шаль, поспешила прочь.

«Значит, обычная ссора, – подумал Ромашов. – Право слово, даже скучно. И для чего меня приставили к этому делу?..»

Ромашов был зол.

Нынче утром в казармы гренадерского полка должны были прибыть из штаба Второй гвардейской дивизии. Обещанные смотры – на фоне слухов об отправлении на фронт гвардейских частей – имели большое значение. Подполковнику Ромашову полагалось быть на плацу, приглядывать за молодняком. А не здесь, в толпе, прокладывая себе путь к Мариинскому театру.

Какого черта тут произошло – откуда столпотворение? Очередной митинг? Трамвай встал? Или просто телега увязла в снегу?

Преодолев толчею, Ромашов наконец оказался у парадного входа и с силой заколотил в закрытые двери.

Утром пришли вести из полиции. Островская была убита изогнутым клинком сантиметров в пятьдесят длиной. Очевидно, бебутом, каковой носили все офицеры артиллерии, включая Арсеньева.

«Повесить юнца – вот и вся недолга», – мелькнуло в голове Ромашова.

Но он получил приказ – разобраться в деле Арсеньева. А значит, разберется. Каким бы пустячным оно ни было.

– Господин подполковник? – спросили из-за приоткрывшихся дверей.

Ромашова повели по богато украшенным холлам Мариинского театра. Ковры, лепнина, картины в человеческий рост, золоченые канделябры, хрустальные люстры… Убранством театр мог посрамить императорский дворец.

– Извольте сюда.

Стену гримерной украшал огромный портрет Островской. Балерина была красива некоей мистической красотой. Полупрозрачные глаза, светлые завитки обрамляют высокий белый лоб, манящая улыбка. Повсюду висели афиши с ее изображением – это прекрасное лицо знал весь Петербург.

«Хороша!» – подумалось Ромашову.

Хотя хозяйки несколько дней как не было в живых, все вокруг хранило ее след. Стул чуть отодвинут, косметика в рабочем беспорядке, чашка с темными следами кофе, припыленное пудрой зеркало отражало батарею балетных костюмов.

– Добрый вечер, Михаил Игоревич, – послышался вкрадчивый голос.

Ромашов обернулся. Человек в дорогом фраке, стоявший в проходе, был уже немолод, с сединой в бакенбардах и благородным, спокойным лицом.

– Господин директор?

– Нет.

Мужчина вошел в гримерку и, откинув полы фрака, уселся на единственный стул. Оставшийся стоять Ромашов отметил, что его лицо окрашено в нездорово сероватый цвет. Будто тот плохо ел и мало спал в последнее время. А глаза… они казались мертвыми.

Меньше всего этот человек походил на директора театра.

– Я граф Мещерский. Думаю, вы обо мне слышали.

Ромашов слышал. Богатый и влиятельный меценат, знаток и любитель искусства, неофициальный покровитель столичных театров.

– А вы – подполковник лейб-гвардии Ромашов. Кавалерист, участник сражений, неоднократно награждены за бесстрашие, отвагу и решительность, – сцепив руки на коленях, произнес Мещерский. – Что ж, именно такой человек и должен расследовать убийство Иры.

– Простите?

– Я хотел посмотреть, кому выпало заниматься этим делом. А заодно и предложить посильную помощь, ежели потребуется.

– Не думаю, ваша светлость. Убийца известен. Дело пустячное.

– Быть может, и пустячное, однако ж нынче, когда повсюду смутьянство, разброд и беспорядок, для полиции даже пустяк может обернуться непосильной задачей. Поэтому я рад, что убийством Ирины занимается военный. Арсеньев должен понести наказание.

– И понесет, – кивнул Ромашов. – Позвольте спросить: вас это заботит сугубо из любви к балету?

Он отчетливо понимал, что дерзит, но прямой вопрос о связи с Островской был бы дерзостью куда большей.

– Разумеется, нет, – ответил граф. – Ирина – она…

Мещерский повернул лицо к столику под зеркалом; едва касаясь, прошелся пальцами по кромке кофейного блюдца.

– Она была необычайной женщиной. Ее талант, красота – это лишь оправа. Настоящий бриллиант – сама Ирина. Драгоценность, каковой еще не было.

Со скорбной улыбкой граф воззрился на портрет Островской.

«Драгоценность, значит?» – подумал Ромашов.

– Позволите мне бестактный вопрос?.. Известно, что у всех балерин имеются покровители, и характер отношений между ними тоже… известен. Вы были близки с Островской? Уверяю, этот разговор останется между нами.

– Близки? О да. Но вам, боюсь, такой близости не понять. Прошу меня простить, но вашему брату известна лишь низшая из форм любви, доступная через банальное совокупление.

Ромашов отметил, с каким отвращением Мещерский произнес последнее слово.

– Мы беседовали – порой часами. Обсуждали театр, книги, политику. Она была умна, прекрасна, слишком чиста…

Ромашов подождал, пока Мещерский продолжит, но, так и не дождавшись, осторожно произнес:

– Но вам ведь известно, что Арсеньев… кхм-м…

Граф поднял руку, приказывая Ромашову замолчать.

– Этот ублюдок каким-то образом возымел на нее влияние. – В его спокойном голосе звенела ледяная ярость. – Ей бывало скучно… я позволял ей некоторые шалости, однако же вижу, что зря. Если бы только Ира могла увидеть низменную природу этого якобы офицера! Я должен был оградить ее от таких Арсеньевых, Фокиных.

– Фокиных?

– Фокин, балетмейстер. Боюсь, он подсовывал ей кокаин. Но она, конечно, была выше этого.

Ромашову вспомнилась коробочка с белым порошком на столе в пансионате. Определенно, насчет Островской граф немало заблуждался.

– Слишком поздно я понял, что она вот-вот погубит себя. Я должен был ее спасти. Но хотя бы теперь я сделаю все, чтобы не позволить всяким псам терзать ее чистое имя.

– Простите?

– Честь Ирины должна остаться незапятнанной. А что до убийцы… полагаю, вы, подполковник, исполните свой долг.

– Всенепременно!

На том и распрощались. На выходе Ромашов столкнулся с двумя мужчинами. Оба внимательно посмотрели на подполковника, у одного из них правый глаз был прикрыт повязкой. Экого разбойничьего вида помощники у сиятельного графа!

Обратно по коридорам Ромашов возвращался без сопровождения и потому заплутал. Откуда-то слышалась торжественная мелодия, и он пошел на звук. Только когда музыка, до того звучавшая совсем приглушенно, ударила прямо в лицо, он понял, что ненароком вышел в главный зал Мариинского театра. Любопытство толкнуло дальше, и подполковник шагнул во тьму между зрительскими рядами. Зал был пуст – за исключением пары передних рядов и сцены, где артисты репетировали постановку.

– Хватит, черт возьми! Довольно!

Громогласный бас врезался в самое сердце многоголосого сплетенья струнных, духовых, ударных – и музыка оборвалась.

– Что за коряга? Кто пустил эту девку на сцену? Ты, Михельсон?.. Где ты ее нашел? На ярмарке медведь ладнее станцует! А ну пошла отсюда! Вон!

Замершую посреди сцены балерину будто ветром сдуло.

– Следующую!

Уж не тот самый ли это Фокин? Стоило, пожалуй, перемолвиться с ним парой слов. К тому моменту, как Ромашов оказался перед постановщиком, снова грянула музыка.

– Ромашов, Михаил Игоревич, – сухо представился подполковник.

Балетмейстер оказался мужчиной средних лет. Высокий, худощавый, с тонкими чертами по-гречески правильного лица.

– Да-да, я о вас слышал. Следователь, – кивнул тот, не отрывая взгляда от сцены.

– Если позволите, я задам несколько вопросов о госпоже Островской. Вы, конечно же, знаете об убийстве.

– Боже, это просто чудовищно…

– Да, госпожа Островская получила в общей сложности двадцать три удара ножом…

– Вы на сцену посмотрите! Видите носорога в пачке? Эти нелепые потуги изобразить влюбленность… И вот так третий час подряд!

– Может, вы прервете репетицию? Я себя не слыш…

Суровый взгляд Фокина пронзил Ромашова.

– Вы меня извините, но Островская уже мертва, а вот мой «Эрос» – еще нет, черт возьми! Хотите обсуждать убийство, пожалуйста, но… Хватит! Следующая!

Последние слова Фокин уже кричал. Музыка снова затихла, а потом – когда на сцене появилась следующая претендентка – вновь заиграла.

– Вы даже не представляете, какую свинью мне подложила Ира! Дягилев отправился покорять Америку и забрал с собой весь цвет русского балета! Преображенская, Ида Рубинштейн – все в этом чертовом Нью-Йорке! И с кем прикажете ставить? Уж лучше бы этот Арсеньев прирезал меня!

– Вы считаете, Островскую убил Арсеньев?

– Арсеньев или кто-нибудь другой – какая разница? Вы гляньте на ее ноги! Разве это ноги? Носок не натянут, колено слабое, бедро торчит! Отвратительно!

Ромашов посмотрел на сцену. Все, что он увидел, – молодую балерину, только что филигранно исполнившую тройное фуэте.

– Вы знаете Арсеньева?

– Этот юноша постоянно вертелся вокруг Иры. На репетициях, выступлениях. В тот вечер Ирочка ушла с ним, хотя ее ждала карета Мещерского. Статный юноша. Заика, но за словом в карман не полезет. Нет, подождите, не могу больше терпеть! Хватит!

Последние слова были брошены в сцену, и вновь установилась тишина.

– Михельсон, откуда ты взял этих коров?! Если снова выяснится, что ты протащил их через свою постель, вылетишь из Мариинского в два счета! Следующую давай!..

– Арсеньев был единственным, с кем общалась Островская?

– Смеетесь? У нее любовников было больше, чем вшей у уличной девки.

Ромашов вскинул брови. Однако… Либо граф Мещерский слеп, либо не принимал их всерьез.

– Знаете, подполковник, вместо того чтобы донимать меня, обратились бы лучше к танцовщицам. Впрочем, погодите. Не стоит. Они ее на дух не выносят. Ира привыкла сиять. Дело даже не в мастерстве, а во внутреннем свете. Для танцовщика это – настоящее благословение. Я заприметил ее в Москве, в кордебалете на «Жизели». Ее свет прорывался даже сквозь допотопную хореографию французов. Я рискнул, заменил ею заболевшую Трефилову в моих «Бабочках».

Увлекшись рассказом, Фокин совсем позабыл о сцене:

– … батман тондю, прыжок во вторую, руки опущены, музыка затихает, публика забывает дышать. И вот вслед за солирующей скрипкой ее руки идут вверх. И затем, когда вступают барабаны, – фуэте! Раз, два, три!

Фокин в возбуждении вскочил на ноги, однако затем, едва сделав шаг, опустился обратно.

– А, да что теперь говорить… Офицеришке вздумалось, будто наставленные ему рога являются весомой причиной, чтобы лишить русскую сцену одной из главных ее прим!

– Арсеньев знал, что был не единственным у Островской?

– Не единственным? – фыркнул Фокин. – Слышу в вашем голосе осуждение, подполковник! Женщина не может испытывать сексуальное влечение, не так ли? А ежели испытывает, так, значит, она дурно воспитана! Чувственность, любострастие – все это слова, противные уху общественности. Вот только та же общественность морщит морду, ежели ей мнится, что балерина на сцене холодна! Ирочка сама себе хозяйка. Ежели ей вздумается одарить любовью гвардейского офицерика – одного или двух – никто не вправе осуждать ее.

– Стало быть, она не страшилась общественного порицания? Может, и в других вопросах она была столь же… свободна? Я слышал, среди артисток нередки кокаинщицы. Что сами директора театров или, скажем, постановщики пристращают их к наркотикам.

Фокин криво усмехнулся.

– А я слышал, что среди кавалеристов нередки случаи скотоложества.

Ромашов нахмурился, однако пропустил оскорбление мимо ушей.

– В комнате, где Арсеньев привечал Островскую, нашли кокаин.

– Я бы удивился, если бы его там не нашли. Вот только я ей, знаете ли, не нянька. У нее для этой цели имеется сиятельный граф.

– Вы о графе Мещерском. Тогда позвольте еще вопрос…

– Хватит, – резко оборвал его Фокин. – Вопросы, вопросы. Я занят. Ежели хотите от меня еще показаний, то в свободное время. Ежели найдете у меня таковое.

Казармы гренадерского полка располагались в северной части столицы, неподалеку от Петропавловской крепости. Здесь, в квартире, посреди жилых корпусов, конюшен, складов, манежей и учебных плацев, Ромашов проводил вечера. Однако нынешним вечером был вынужден отчитываться перед тем, кто его поставил на дело Арсеньева, – перед полковником Гришинским.

– …такие дела, Алексей Самойлович, – закончил рассказ Ромашов.

– Вот слушаю тебя, Миша, – подкрутив ус, произнес командующий гренадерским полком, – и все никак в толк не возьму, чего ты возишься с этим? Дело же простецкое. Труп есть, убийца есть, мотив есть, свидетели есть.

– Со свидетелями не так все просто. Видите ли, никто собственными глазами не видел, как Арсеньев…

– Так, Миша, ты мне это прекрати! Газеты читал?

– Никак нет.

– Ну так почитай! – Гришинский ткнул пальцем в развернутое на его столе «Новое время». – Цитирую: «До сих пор неясно, отчего вероломным убийством госпожи Островской занимается армия, а не полиция. Быть может, у убиенной был чин штабс-ротмистра? Так или иначе, назначенный расследовать дело подполковник демонстрирует удивительную нерешительность при наличии неопровержимых доказательств».

Гришинский ткнул в еще один разворот.

– А вот из «Современника»: «Чем только занимается Ромашов? Тянет время! Не в том ли причина, что Арсеньев – его прямой подчиненный?»

Ромашов заскрипел зубами.

– Суки, – не выдержал он.

– Послушай меня, Миша, – оторвал глаза от газеты Гришинский, – заканчивай с этим делом. У меня тут смотры в полный рост. Ты мне на плацу нужен. Не за горами, когда наших на фронт отправят.

– Понимаю.

– Ни хрена ты не понимаешь, – покачал головой полковник. – Мне тут намекнули: ежели смотры удадутся, меня представят к повышению. Дивизию дадут. Седьмую пехотную. Ну и генерал-майора, само собой.

– Поздравляю.

– Это я тебя поздравляю, Миша. Ежели я пойду наверх, то непременно прослежу, чтоб мое место занял достойный человек. А ты, Миша, достойнейший из всех.

Ромашов с удивлением воззрился на полковника.

«Неужто повышение?!»

– А потому давай заканчивай с этим Арсеньевым и возвращайся к своим обязанностям. Понял?

– Как не понять, Алексей Самойлович. Прикажете идти?

– Прикажу.

Закрыв дверь полковничьего кабинета, Ромашов выдохнул. Гришинский, конечно же, прав. Чего тянуть? Доказательства вины Арсеньева очевидны – даже газетчикам.

– Прошу прощения, господин подполковник! – окликнули его из-за спины.

– Что еще?

Обернувшись, Ромашов увидел адъютанта.

– Сегодня вы приказали… кхм… рекомендовали установить слежку за господином Фокиным. Нынче он отправился в одно заведение на Лиговском. «Орхидея».

– Отбой, снимайте наблюдение, – махнул рукой Ромашов. – Дело окончено.

– Полагаю, вам стоит знать, что эта «Орхидея» – кокаиновый притон, где марафетится не только всякое отребье, но еще и местные вольнодумцы.

«Меня это уже не касается, – попытался убедить себя Ромашова. – И все же… какого черта известнейший балетмейстер империи делает в кокаиновом притоне?»

Вспомнились коричневые баночки немецкой фирмы «Марк». Марковский кокаин считался лучшим и продавался по полтиннику за грамм, когда самый дешевый можно было купить копеек за двадцать пять. После возвращения из госпиталя, где кокаином снимали морфиновую ломку, Ромашов и сам долго боролся с дурной привычкой.

– И еще, господин подполковник, – торопливо добавил адъютант. – Фокин так спешил в «Орхидею», что бросился туда сразу после вашего ухода. Прервав репетицию.

Ромашов нахмурился. А вот это уже странно – Фокин произвел впечатление человека, для которого нет ничего важнее балета.

– Так что прикажете? Обратиться в полицию?

– Ну, ежели мы хотим, чтобы притон проверили где-то к Рождеству, то да, следует обратиться в полицию.

Ромашов закусил губу.

«Гришинский не обрадуется. А-а-а, к черту! Будь оно все проклято!»

– Обратись к штабс-ротмистру Волкову. – хмуро произнес Ромашов. – Скажи, что я приказал подобрать человек десять-двенадцать для небольшого моциона. Скажешь, что получили наводку на революционеров.

Штурм начался безукоризненно. Бандитов на карауле обезоружили и втолкали внутрь притона.

– Стоять, полиция! – орали впереди. – А ну стоять!

Шальная пуля разбила в щепки косяк слева, брызнул осколками бар. Ромашов высунулся и метким выстрелом уложил отступавшего бандита.

– Сложить оружие! Немедленно!

Его послушались, хотя и не сразу. Застрелили еще троих, прежде чем державшая притон банда смирилась с неизбежным.

– Ну и дела, – пробормотал Ромашов, ступая меж перевернутыми столами и вжавшимися в пол кокаинистами.

– Докладываю, господин подполковник! – подошел адъютант. – Убитых нет, четверо легко ранены. С их стороны шестеро мертвецов, трое раненых и, эм-м, один из посетителей получил пулю в живот.

– Ну так вызовите медиков! – махнул рукой Ромашов. – Кто тут заправляет этой дырой? Ко мне его, быстро!

– Боюсь, с этим будут сложности.

Адъютант указал взглядом на корчащееся на полу тело. Пуля угодила бандиту аккурат в шею, раздробила кадык. Ромашов сплюнул.

– Найдите Фокина! Бандитов связать и обыскать. Снаружи свистят, значит через минуту-две тут будет полиция!

Переведя дух, Ромашов осмотрелся. Интерьеры «Орхидеи» ничем не отличались от обычной питейной. Отличалась публика. Бледные лица, остекленевшие глаза, сведенные челюсти. Кто-то в голос рыдал, кто-то требовал объяснений. Полуодетая девица дрожащими руками собирала рассыпавшийся по полу порошок.

– Эффектно вы появились, подполковник, – вздохнул доставленный к Ромашову балетмейстер. – Не думали в театр режиссером пойти?

Фокин выглядел помятым. У его дорогого костюма не хватало рукава и пуговиц – кажется, сопротивлялся.

– Надеюсь, нынче вы ничем не заняты? – спросил Ромашов.

– Что вы хотите, господин подполковник? Я гулял по Литейному, подумал заглянуть к знакомому, однако же перепутал адрес…

Внутри Ромашова полыхнуло. Схватив Фокина за грудки, он втолкнул его в приоткрытый чулан и с силой прижал к стене.

– Что ты здесь делал?! Отчего после нашего разговора рванул сюда?

– Да что вы себе…

Договорить Фокин не успел – изуродованной рукой Ромашов схватил балетмейстера за шею.

– Я… Господи!.. Да скажу я! – прохрипел тот. – Отпустите!..

Ромашов разжал пальцы.

– Черт вас дери, подполковник! Я всегда был на стороне Иры.

– Что ты здесь делал? Говори!

Фокин потер шею.

– Ну и манеры… Ира кокаин принимала. На репетициях была на марафете. Я не сильно возражал, нынче у каждой второй балерины в пудренице отнюдь не пудра.

– Что. Ты. Здесь. Делал.

– Я… я… присматривал за ней. Боялся, что перейдет к более сильным веществам. Да уберите же руки! Я платил местным ублюдкам…

– Что? – вырвалось у Ромашова. – Платил?

– Да, будьте вы прокляты! Платил!

– Зачем?

– Я знал, что Ира часто марафетится именно в «Орхидее». Рано или поздно ей подсунули бы героин или морфий, и тогда все, плакал мой «Эрос»! Однажды я набрался смелости и заявился сюда. Предложил местному воротиле приглядывать за Ирой, чтобы никакая сволочь… Я не мог им позволить вот так взять и уничтожить ее! Мне потребовалось всего полтора года, чтобы вознести ее на самый верх… и вознестись самому, конечно. Черт, подполковник, вы даже не представляете, насколько это тяжело! Одного таланта мало – ничего бы не вышло, если бы в свое время я не познакомил Иру с графом Мещерским.

– Значит, подложили ее под графа?

– Разочарую вас, он так и не притронулся к ней. Впрочем, получилось даже лучше. Он ее боготворил, оберегал ее ангельскую чистоту. Осыпал цветами, украшениями, подарил особняк на Английской набережной. А главное – сцену Мариинского театра. О, не смотрите на меня так, я использовал Иру не больше, чем она – меня. Я подарил ей жизнь, о которой она и мечтать не смела.

– И паскудную смерть.

– Разве я мог предположить, что она не выдержит груза популярности? Что затоскует, начнет ссориться с Мещерским, подсядет на кокаин, заведет сомнительные связи?

Фокин покачал головой.

– А видели бы вы места, в которых она бывала, – в самых наигрязнейших и наиотвратительнейших!.. Я пытался ее вразумить. Куда там! Арсеньев, к слову, хорошо на нее действовал, жаль, что он решил разорвать эти отношения…

– Вы хотели сказать, Островская решила… – перебил Ромашов.

Фокин рассмеялся.

– Ни черта вы не знаете, подполковник! Это не Ира бросила Арсеньев, а Арсеньев – Иру!..

– Господин подполковник! – прервал их вбежавший адъютант. – Полиция…

– Уже?

– Ломятся в двери. Мы тут обнаружили кое-что во время обыска.

Адъютант вынул из-за пазухи спрятанный в ножны бебут. Серебряная резьба, крестовая гарда… Еще до того, как адъютант обнажил клинок и указал на выгравированную поверх фамилию, Ромашов понял, кому он принадлежит.

– Дядь, купите газетку?

Мальчишка, перекрикивая топот марширующих мимо солдат, размахивал перед ним свернутой в трубочку «Русской волей». Ромашов часто покупал у него утренние газеты. Вот и сейчас по привычке сунул копейку в грязную ладошку.

Его мысли целиком занимал злосчастный кинжал. Он ломал решительно всю картину. Как оно было раньше: любовники поругались, оба под кокаином. Островская пригрозила, что расскажет все невесте. Парень испугался, схватился за оружие. Потом бежал, сбросил кинжал и напился до беспамятства.

А что теперь? Арсеньев потерял бебут еще до поездки в пансионат?

Ромашов сел в повозку и развернул газету. Что-то упало под ноги, но он не наклонился поднять. Слишком привлекла первая полоса с крупным портретом Островской.

Добрая половина статьи повторяла давно известные факты. Однако дальше смаковались подробности личной жизни примы. Ромашов раздраженно бросил газету на сидение. Конечно, репутация Островской больше не понадобится, но и грязи такой она не заслужила.

Взгляд нечаянно упал на листок бумаги, выпавший из газеты. На нем была надпись от руки:

«Вас назначили, чтобы наказать виновного, а вместо этого вы очерняете Иру. Прекратите раскапывать эту грязь, иначе нам придется вмешаться».

Ромашов смял бумажку изувеченной рукой.

«Вот так, значит?»

Он не терпел угроз и уж тем более не привык поворачивать из-за них назад. Поэтому Ромашов ничуть не поколебался, выходя из повозки и направляясь к тюрьме.

Арсеньев будто истлел, слился с пепельно-темными стенами.

– Герман! – позвал Ромашов.

Тот молчал, лишь дыхание стало громче. Привыкнув к полумраку, Ромашов разглядел, что юноша с остервенением крутит в руках медальон с женским профилем внутри. Нет, не Островская. Может, невеста?

– Я н-не б-буду с вами разг-г-говаривать.

– Напрасно. Быть может, твоя участь не столь безнадежна.

– С-смеетесь? Д-даже если меня вып-п-пустят п-прямо сейчас, моя жизнь кон-нчена. В-военная карьера пот-т-теряна, отец раз-зочарован во мне. Или, б-быть может, вы в-в-вернете мне н-невесту, которая в красках узн-нала про Иру?

– Отчего же ты не боялся потерять все это, гуляя по кабакам с Островской?

– П-пришли ос-суждать меня?

– Помоги мне, и я, возможно, сумею помочь тебе. Твой кинжал нашли в «Орхидее», стало быть орудием убийства он не был. Это не снимает обвинений, но заставляет усомниться в твоей причастности.

– Что в-вы от меня х-хотите?

– Я кое-чего не понимаю. Что произошло в пансионате? Почему ты сбежал? Может, ты и убийцу видел?

– Нет. Боже, к-к-кон-нечно нет! Мы поссорились, это п-правда. Я б-был очарован Ириной. Но в-видит Бог, я любил мою н-невесту, Надю. Она чистая, искренняя. А Ира – заг-гадочная, волнующая. Г-господи, как же я з-з-запутался…

– Отставить поэзию. Говори прямо!

– Я с-собирался все з-закончить. Не хот-тел обманывать Надю, но Ира… Я боялся, что она сделает к-какую-нибудь г-глупость. Но лучше н-не становилось, мне стало к-к-казаться, что она п-падает в пропасть и меня тащит за собой, поэтому я наконец решился. Хотел разойтись п-по-хорошему, но Ира ус-строила скандал в «Орхидее». Реш-шил отвезти ее в пансионат, но там стало т-только хуже. Снова ругались. Я уехал. П-потом нап-пился. Не знал, к-как мне вып-путаться из всей эт-той ис-стории.

Ромашову показалось, что Арсеньев говорил искренне. Однако же – если он не виновен – кто убил Островскую?

– Ирине кто-нибудь угрожал? Поклонники, завистники?

– К-конечно, б-были и те, и д-другие, только Мещерский тщательно об-берегал ее от вс-сего этого. Иногда д-даже пугающе т-тщательно.

Ромашов глубоко задумался.

– Н-ну, ч-что скажете?

– Скажу, что мне нужно начать сначала.

Пожилой домоуправитель встретил уставшего Ромашова у двери офицерского дома. Вид у старика был озадаченный.

– Господин полковник разыскивает вас, Михаил Игоревич. В казармах вас нет, не отвечаете на этот, как его, летефон. Господин полковник был оченно сердит, на смотрах какая-то беда приключилась.

Не снимая обуви, Ромашов вошел в гостиную и упал в кресло. Расстегнул ремень, снял кобуру с револьвером.

Целый день, заново всех допрашивая, он запрещал себе думать о записке с угрозой. Теперь же выудил из кармана скомканную бумажку, расправил, перечитал. «Вас назначили, чтобы наказать виновного…» Не «найти виновного», а именно «наказать». От него не ждали той дотошности, с которой он взялся за дело. Ну еще бы! Подполковник, в прошлом кавалерист, – разве такой будет цепляться к мелочам, выискивать неточности?..

Кто-то стоял за этим назначением. Гришинский знал Ромашова и, коли б хотел запутать дело, точно не поставил бы дотошного подполковника. Значит, Гришинский – просто проводник чужой воли. Вот только чьей?

Ромашов с тоской посмотрел в окно. Повышение. Протяни он руку – был бы у него и чин полковника, и гренадерский полк в придачу. Но нет, надо было ему вламываться в злосчастную «Орхидею», допрашивать Фокина, вытаскивать бебут Арсеньева…

Зачем? Зачем оно все это сделал?

«Потому что Арсеньев не виновен».

Звонок застал Ромашова врасплох. Телефон в полку провели совсем недавно и лишь высшим офицерам. Привыкнуть к устройству Ромашов не успел.

– Слушаю, – устало произнес он в трубку.

– Михал Игревич?.. – прошептали на том конце. – Это Виноградов. Вы, должно быть, не помните меня. Мы встречались несколько дней назад, в пансионе.

Ромашова будто молнией поразило.

– Я помню. Внимательно слушаю.

– Мне… мне нужна ваша помощь. Мне угрожает страшная опасность.

– Что? Говорите четче!

– У нас пропали служанка и конюший. Те, что дежурили в ту самую ночь. А за мной всюду следуют двое мужчин.

– Зачем вас преследовать? – спросил Ромашов.

– Та служанка… я слышал, как она говорила, дескать, больше не может молчать. Будто госпожа Островская ей в кошмарах является.

Ромашов с силой сжал трубку.

– Так она видела убийцу?!

– Михал Игревич, нам приказали молчать! Мне страшно, мне нужна защита!

– Будет вам защита, черт вас дери! Где вы находитесь?

– Я в городе, в съемной квартире. Диктую адрес…

Швырнув трубку, Ромашов тотчас же вылетел за дверь.

Свидетель! У него есть настоящий свидетель!

Доходный дом, на который указал Виноградов, располагался в самом начале набережной Фонтанки и выходил окнами аккурат на Летний сад. Вокруг царила январская тьма – керосиновые фонари еще не успели зажечь.

В три прыжка Ромашов одолел лестницу на второй этаж, забарабанил в дверь.

– Здравствуйте… – пролепетал Виноградов. – Проходите, я вам чаю приготовил, с баранками.

– К черту ваши баранки, Виноградов! – взревел Ромашов, топая сапогами по прихожей. – Рассказывайте про Островскую! Что вы видели? Кто вам приказал молчать?

В квартире Виноградова было темно. Настолько, что Ромашов не заметил ни мертвенной бледности хозяина, ни разбитой губы, ни опухшего глаза.

– Господи, да что с вами приключилось? – начал было Ромашов, переступив через порог гостиной.

– Простите, Михал Игревич… – пролепетал Виноградов. – Я не хотел… меня заставили.

Ромашов успел только заметить, как взгляд Виноградова скользнул ему за плечо. Дернулся, обернулся. Вовремя! Помедли хоть мгновение – получил бы кинжал в печень.

– Ах ты, с-с-с… – прошипел Ромашов, шагнув назад.

И тут же получил мощный удар кастетом в челюсть – будто в упор пушку разрядили. Сквозь брызнувшие из глаз искры разглядел два силуэта.

Ромашов зашатался, дернулся в сторону, рукой скользнул к кобуре.

– С-с-сука! – сплюнул Ромашов, нащупав рукой пустоту.

Кобура с револьвером осталась дома.

Нападавшие приближались. Оба среднего роста, один выбрит, другой нет. У того, что с ножом, правый глаз прикрывала повязка. Где-то ведь он его видел!

Ромашов уперся спиной в стоящий посреди гостиной стол.

– Ну давайте, сучьи дети! – рявкнул он, шаря по столешнице. – Давайте!

Одновременно рванулись вперед. Тот, что с ножом, получил удар ногой в живот. Второй вбил кастет Ромашову в правую скулу. Гостиная вновь взорвалась темнотой. В ушах зазвенело. Ромашова швырнуло на стол. Нащупав какой-то предмет, он метнул его в голову нападавшего. Фарфоровый чайник вонзился прямо в лоб и тут же лопнул, залив лицо кипятком. Ромашов подскочил. Удар! Еще! Кулаки били, как молоты, и черт с ним, что правый искалечен!

Последний удар – под подбородок, в выступающий кадык. Хрустнуло. Ромашов с удовлетворением отметил, как, хрипя и задыхаясь, противник валится на пол. Но тут его обожгло – от локтя до плеча. Кинжал вошел бы глубже, если б не толстая шинель.

– Нет, нет! Пожалуйста! – визжал за спиной Виноградов. – Не убивайте его!

Ромашов попытался пнуть нападавшего, тот увернулся. Нужно отступать. Противник действовал умело, но Ромашов улучил момент, сорвал дистанцию, вошел в клинч. Правая клешня вцепилась в руку с ножом.

Он бы удержал, непременно бы удержал… Будь у него хотя бы на один палец больше. Но не смог.

– Нет, нет! – надрывался Виноградов.

Новый удар скользнул по предплечью, второй – по ребрам. Третий вошел в живот.

По самую рукоять.

Ромашов взревел. Одноглазая рожа, воняя луком и капустой, ухмылялась прямо перед носом. Точно! В театре, рядом с гримеркой видел. Но чего теперь…

И тогда Ромашов сделал последнее, что мог, – изо всех сил вцепился зубами в единственный глаз ублюдка. Резцы скрежетнули по кости, но этого хватило. Противник, взвыв, отшатнулся.

Ромашов шагнул назад, едва устоял. Рана в животе была глубокой. Надо бежать. Штора одного из окон трепыхалась, будто на ветру.

Короткий разбег. Ромашов пролетел сквозь раскрытое окно. Клацнул зубами, неловко приземлившись… нет, не на мостовую. Кустарник, росший вдоль стены, ободрал лицо, но смягчил падение.

Темно. До чего же темно.

С трудом поднявшись, Ромашов заковылял вглубь лабиринта из дворов, подворотен и переулков. Впервые в жизни он был благодарен Петербургу за его короткие январские дни.

В Петербурге, должно быть, сейчас собачий холод. Когда Ромашов уезжал, перрон густо замело снегом. Здесь же, в предгорьях Кавказа, зима уже отступала. Да и март, говорили, должен быть мягкий.

Следовало бы отсыпаться, купаться в горячих источниках, гулять. Отдыхать. Вот только сломанная челюсть и рана в животе не давали покоя. Ныли, напоминали о незаконченном деле.

Гришинский срочно выслал его из Петербурга – первым же рейсом, стоило Ромашову оправиться от кровопотери. В Екатеринодаре, где остановился поезд, Ромашова догнало письмо.

«Здравствуй, Миша!

Прости за ту поспешность. Вокруг тебя начали сгущаться тучи, и мне их, увы, не разогнать. Не в наших силах предъявлять обвинения тем людям, что стоят за этим делом.

Виноградов исчез. Не удивлюсь, ежели выяснится, что он мертв.

Дело я закрываю, хотя подозреваю, что ты будешь против. Это самое разумное, что можно предпринять сейчас. Да, виновных, увы, наказать не дадут. Однако же не помешают нам защитить невинных.

Арсеньева отстою, не волнуйся.

А.С. Гришинский»

Ромашов частенько перечитывал письмо. Да, мальчишку удалось спасти от петли, но разве это конец? А люди Мещерского в квартире Виноградова… Мог ли граф приказать им расправиться и с кем-то другим?.. Ромашов вспомнил пропавших коневого и служанку Виноградова.

В пансион исправно подвозили столичные газеты. Ромашов читал все до единой – следил, нет ли новостей о Мещерском. Рассказывали про давно убитого Распутина, про перебои с поставкой хлеба, про стачки. Про Мещерского молчали.

Сидя за рюмкой коньяка, часто повторял строчку из письма – «виновных наказать не дадут». Ромашов не был наивным идеалистом. Он понимал, что деньги и положение графа Мещерского делают его недосягаемым для десницы правосудия. Особенно для калечной двупалой десницы.

Как бы ни презирал Ромашов газетчиков, кажется, без них не обойтись.

Сюжет им понравится. Талантливая девушка, не выжившая в золотой клетке. Не устоявший перед соблазнами офицер, в одночасье лишенный всего. Фанатично влюбленный в образ граф, не выдержавший столкновения с реальностью. И, наконец, старый вояка, не способный добраться до виновных. Воистину драма, достойная театральной постановки.

К концу февраля Ромашов поправился достаточно, чтобы задуматься о возвращении в Петербург.

«Поеду, – одним утром сказал он себе. – Сегодня же».

Немолодой полковник с чашкой кофе сидел на веранде. Удовольствие от созерцания Кавказских гор портили споры постояльцев – справа в голос ругали императора, слева критиковали забастовку на Путиловском заводе. Ромашов старался не слушать их.

Он всматривался в наползающие с востока тучи. Темные, свинцовые, налитые грозой. Успеть бы на поезд в Петербург – пока не разразилась буря.

Объявление на закопченной кирпичной стене уныло белело в сумерках.

«Компания «Умопомрачительные услуги»! Воплотим в реальность ваши самые смелые фантазии! Доставка инкубов и суккубов на дом! Полное обследование магических тварей с последующим излечением от всех заболеваний – естественных и противоестественных. Быстрая и гарантированная кастрация фамильяров любых видов».

Алина разгладила листок и подклеила загнувшийся угол. Все-таки зря они не добавили в конце «недорого». Пусть несолидно, зато, глядишь, клиентов бы прибавилось. Среди ведьм тоже не все лопатой деньги гребут.

Вытащив из кармана макинтоша ключ, Алина отперла дверь – старую и обшарпанную, как и весь флигель. Название компании, выгравированное на блестящей бронзовой табличке, совершенно не вязалось с внешним видом домишка. Умопомрачительными здесь были только сквозняки и арендная плата.

Скинув галоши, Алина прошаркала через неуютную приемную в кабинет. Ноги не поднимались от усталости. Мало того, что клиентка не прислала коляску и пришлось пешком добираться на другой конец города, так еще и фамильяра заранее сонным зельем не напоила. А уж он отвел душу – костерил Алину в три этажа, пока транквилизатор не подействовал.

Одна радость – заплатила старая ведьма щедро, не торгуясь. Все-таки люди среди фамильяров встречаются нечасто, и кастрация человека, пусть и совершенно законная, оплачивается вдвое против обычного.

Верно говорят, что дуракам закон не писан. Как нанимаются пожизненно в фамильяры, так думают, что жизнь эта будет сплошным шабашем. А на деле оказывается, что это тяжелая работа. И заключается она по большей части в добывании всяческих редкостей, порой – в жесткой борьбе с конкурентами. Именно поэтому ведьмы предпочитают кастрировать фамильяров, чтобы не отвлекались от поставленной задачи и не позволяли себя соблазнять. Все черным по белому прописано в соглашении, только каждый ведь считает себя исключением из правил…

Алина взъерошила короткие начинающие седеть волосы, словно это могло развеять невеселые мысли, и придвинула к себе рассыпанную по столу корреспонденцию. Рекламы ветеринарных препаратов, дорогих и потому не вызывающих ничего, кроме глухого раздражения, и счета, счета, счета… Огненные элементали опять за освещение цену подняли, хотя, казалось бы, куда выше! Обнаглели от безнаказанности. А если керосиновые лампы зажигать, так домовые донос накатают. И попробуй докажи, что лампа, в смысле пожара, не опаснее обиженного элементаля. Видизм припишут, на адвокатах разоришься.

«Да мы и так, считай, разорились!» – Алина взглянула на настенный календарь. До срока выплаты годовой аренды оставалось три дня, а сумма не собрана и наполовину.

Хлопнула входная дверь, простучала двойная дробь быстрых шагов, и в кабинет ворвались Инна и Стас.

– Мы спасены! Вот договор! Настоящий! – Инна хлопнула по столу кожаной папкой с тисненым золотом гербом.

– На оргию? – с надеждой спросила Алина. Качественная оргия, дня на три, разом решила бы все финансовые проблемы.

– Лучше! – Стас просиял острозубой улыбкой. – На обследование Императорского заповедника для уродов… В смысле, для противуестественных тварей.

– На какой предмет? – Алина с опаской приоткрыла папку. Пробежалась глазами по стандартному договору на ветеринарное обслуживание и ахнула. Указанная в последнем абзаце сумма превышала годовую аренду в тридцать раз.

– На предмет выявления нежелательных элементов. – Инна плюхнулась в единственное в кабинете приличное кресло и вытянула стройные ноги с давно не полированными копытами.

– Да плюнь ты на договор, мы тебе на словах все обскажем, – подхватил Стас, устраиваясь на подлокотнике кресла.

Алина мрачно посмотрела на неразлучную парочку. На самом деле, звали демонов иначе. А сокращение до Инны и Стаса было компромиссом, чтобы не ломать каждый раз язык о многосложные имена.

– Вы уже доплевались… на договор. Ладно, рассказывайте, во что мы вляпались на этот раз.

Они привычно изобразили смущение. Алина привычно нахмурилась. Когда три года назад ей пришла в голову светлая, как тогда казалось, идея основать компанию по обслуживанию растущего сообщества городских ведьм, кто мог предсказать, что все расчеты пойдут прахом из-за этих… чертей запредельных!

Вызванные по всем правилам инкуб и суккуб покладисто подписали договор подчинения на сто лет, после чего с дьявольской изобретательностью принялись обходить некоторые пункты. Нет, работать они не отказывались, с готовностью ассистируя Алине во время самых тяжелых операций – удерживая ездовых грифонов, которых не брала даже слоновья доза снотворного, или ползая по городской канализации в поисках неучтенных кладок жабников. Но обслуживать шабаши в качестве, собственно, инкуба и суккуба, старательно избегали. Только через полгода Алина поняла, что со свойственным ей везением умудрилась заполучить двух стеснительных демонов. Может, единственных таких на всю Преисподнюю.

– Почему мы? – спросила она, выслушав красочный рассказ Стаса о том, как распорядитель Императорского заповедника подъехал ко флигелю на тройке полукровок-кельпи, распугав всех собак в округе.

– Добрейший старикан, не погнушался поручкаться! – Стас помахал когтистой пятерней. – Сильно расстроился, что не застал «госпожу доктора». Ну да мы его уговорили, чтоб, стало быть, документик оставил. И задаточек, само собой. Ты не сомневайся, мы сбегали, проверили, все чисто, без подвоха. Тебе только подпись поставить.

– И велик ли задаточек?

Инна молча выложила на стол пачку радужных бумажек. Алина пересчитала ассигнации подрагивающими пальцами. «Аренду заплатить на два года вперед, – лихорадочно прикидывала она. – Нет, в первую очередь запасы лекарств пополнить… Новые инструменты купить. На старых серебрение облезает…»

– Но почему именно мы? За эту плату профессоров из столичной академии выписать можно.

– А ты знаешь, кто этот заповедник основал? Светлейший князь собственной персоной.

Ситуация понемногу прояснялась. Светлейший князь Илья Гидеонович Меньшиков официально считался двоюродным племянником императора, а неофициально – незаконнорожденным сыном. Единственным и любимым. Престол ему не светил, но все фантазии князя выполнялись по щелчку пальцев. Однако даже ему не сошло с рук основание в столице зоосада для отбракованных тварей, созданных в алхимических лабораториях или выведенных в специальных питомниках. Паноптикум уродов, выставленных на всеобщее обозрение, вызвал бурю возмущения у дворян-заводчиков и академиков. Кому понравится, ежели тебя носом в твои ошибки тычут!

В результате светлейшему князю настоятельно рекомендовали переместить сомнительную коллекцию в уездный город Пустовойск, щедро выделив из казны под заповедник усадьбу разорившегося купца Стоеросова.

– И вот какая заковыка вышла, – продолжал Стас, – в заповедник-то набирали исключительно безмозглых тварей, сам светлейший и набирал. А как управитель приехал, так и заподозрил, что кто-то из уродов вполне себе разумный. Притворяется, стало быть, отлынивает от работы, тунеядец.

Алина понимающе кивнула. По закону все разумные виды обязаны трудиться на благо империи. Даже титулованная знать занималась полезной деятельностью, сообразно со своим положением. Вот только для разумных тварей, по несчастливой случайности зародившихся в алхимической колбе или в результате рискованного скрещивания, путей было немного: либо в армию, на пушечное мясо, либо в фамильяры. И неизвестно, что лучше. Ведьмы таких уродцев не берегут, уж это Алина знала доподлинно. В провинции фамильяры неопознанного происхождения встречались сплошь и рядом, ибо стоили дешево, а родни, которая бы заступилась за сироту в случае нарушения договора, не имели.

– Светлейший в следующем месяце приехать обещался, а тут такой конфуз. Управитель – мужик толковый, но из этих… проштрафившихся, в общем. Не рискнет князю в лицо сказать, дескать, ошибочка вышла, ваша светлость, опростоволосились вы, яхонтовый наш, обвел вас вокруг пальца один шельмец… А может, и не один. Вот и пригласили нас решить дело тихо-мирно, без огласки. Нам-то шум поднимать незачем. Наоборот, прямая выгода – задружиться с управляющим. Глядишь, постоянным клиентом станет.

Алина взглянула на подпись под договором. Аристарх Дормидонович Додонов. Из старой боярской фамилии, но титул не указан. Стало быть, лишен титула за провинность перед империей. Да, такому за любое место надо держаться, даже за сомнительное.

– А как вообще выяснилось, что в заповедник попал кто-то разумный?

– Разные мелочи. – Инна неопределенно пошевелила пальцами. – Корм перераспределяется особым образом, не как по списку положено. Ночью запоры скрипят и стуки непонятные слышатся. Ночных сторожей уволили за пьянку. Новых наняли – та же история, каждое утро все пьяные в умат. И при этом клянутся, что ничего крепче чая не потребляли.

– Сомнительные доказательства.

– Темнит Дормидоныч, – согласился Стас. – О чем-то важном умалчивает. Но до смертоубийства там не дошло, клык даю. Убийство на совести не спрячешь, мы бы почуяли.

– Ладно. – Алина взяла перо, потыкала в полупустую чернильницу и размашисто подписала договор. – Где наша не пропадала. Разберемся.

Аристарх Дормидонович оказался сухоньким старичком профессорского вида. Такому бы за кафедрой рассуждать об отвлеченных материях, а не бегать в кожаном фартуке с тачкой, от которой шел такой дух, что даже привычная ко всему Алина расчихалась.

– Вчера последние работники уволились. – Аристарх Дормидонович виновато развел руками. – А за новыми придется в соседний уезд ехать. Из местных никто не нанимается. Глупость полнейшая, но слухи, слухи…

Насчет слухов Алина уже была в курсе. Уволенные сторожа ушли в глухой запой, двоих намедни отправили в больницу с белой горячкой. Уволившиеся работники тоже из кабаков не вылезали. И при этом о причинах увольнения глухо молчали, что порождало совсем уж дикие фантазии.

– Могу одолжить своих помощников на неделю-другую. – Алина кивнула на Стаса с Инной.

Демоны чинно стояли рядом, опустив глаза и сложив руки на груди. Рыжие, дивной красоты волосы спрятаны под картузами, хвосты – в рабочих комбинезонах. Если бы не рога, которые ни под одной шапкой не скроешь, сразу и не признать, что не люди.

– Это было бы прекрасно, госпожа Зеленцова! – заулыбался Додонов. – Я заплачу, не сомневайтесь. В средствах не стеснены, благодаря его светлости. Вот только бы найти этого стервеца, который воду мутит.

– Как велик заповедник? – спросила Алина. Насколько ей было видно, бывшая купеческая усадьба состояла из добротного кирпичного дома в два этажа, окруженного одичавшим садом, в котором яблони и вишни перемешались с березами, осинами, ивняком и рябиной.

– Всего пять десятин. Мы разбили сад на вольеры, весьма просторные. Бо́льшая часть пустует, но его светлость обещали, что будет регулярно присылать новые экземпляры.

– В таком случае приступим. Сопровождать нас не беспокойтесь, разберемся.

– Да-да, – закивал управитель. – Не заблудитесь. Вот, извольте взглянуть: от дома идут прямые дорожки. А есть еще круговые, чтобы удобнее было обходить вольеры. Заселены ближайшие, всего пятнадцать штук.

Алина поблагодарила его, поправила на плече рабочую сумку и зашагала по ближайшей дорожке. Инна и Стас двинулись следом. Мелкий щебень приятно поскрипывал под толстыми подошвами. С утра распогодилось, но Алина всегда надевала рыбацкие непромокаемые сапоги, когда отправлялась «на природу». Заброшенный сад местами выглядел заболоченным, кое-где даже тростник пророс.

– Чер-рт с чер-ртовкой не поладил, топор-ром ее погладил! – раздался над их головой детский, чуть картавый голосок.

– Что ты сказал? А ну, повтори! – взвился Стас. Пренебрежительное именование «чертями» демоны кому попало не спускали.

– Нет-нет! – К ним подбежал Додонов. – Это наши попугайчики. Они не разумные, не беспокойтесь, просто повторяют чужие глупости. Цып-цып-цып!..

Он достал из кармана потрепанного сюртука кулек и сыпанул под осину пригоршню чищенных кедровых орешков. Ветки закачались, и вниз с веселым стрекотом спланировали две крылатые ящерки с пестрым оперением. Попугаев они напоминали разве что буйной окраской. Орешки твари хватали крошечными шестипалыми лапками, запихивая в защечные мешки. Собрав все и придирчиво обнюхав друг друга, ящерки взбежали по древесному стволу и скрылись в листве.

– На свободном выгуле, стало быть? – уточнила Алина.

– Они безвредные, уверяю вас! – Додонов клятвенно прижал руки к груди. – Результат неудачного эксперимента. Как мне объяснили, заводчики пытались создать гибрид попугая и тропического дракончика. Но выжило только две особи, причем обе стерильные.

– Жаль, симпатичные. Даже непонятно, почему не продали какому-нибудь любителю экзотики.

– Да, видите ли… – замялся Додонов, – нрав у них… вороватый. А если в клетку запирать, бьются, визжат. Был у них хозяин, так назад вернул.

– А отсюда не улетают?

– Да куда же им улетать от еды и гнезда? Потомством обзавестись пытаются, бедолаги. Я им бусы подкидываю, все радость… – Он смущенно кашлянул. – К зиме в дом возьму, там зал имеется просторный. Прежний хозяин балы устраивал, места хватит.

Алина с уважением взглянула на управителя. Не каждый заводчик будет так заботиться о своих питомцах, к тому же не приносящих никакой прибыли. А вот говорливые ящерки определенно вызывали подозрение…

– Нет, – решительно замотал головой Стас, когда они отошли подальше от Додонова. – Неразумные тварюшки. Голосовые связки им усовершенствовали, чтобы продать подороже, как говорящих попугаев продают. А мозгов в головенках – кот наплакал. Только о жратве и мечтают. Ну, и чтоб это самое…

– Спариться, – подсказала Инна.

Все демоны чуют запах грехов. Но инкубы и суккубы к тому же улавливают мечты. Именно на эту особенность своих помощников и рассчитывала Алина в поисках разумного тунеядца.

– Не узнавали, здесь работали демоны?

– Да вроде нет.

– Тогда где ящерки услышали дразнилку? И почему так вовремя ее прочирикали?

– Совпадение?

– Все возможно. – Алина свернула к ближайшей вольере. Частая решетка из стальных прутьев пяти аршин высотой с острыми пиками поверху впечатляла. Такое и меньшего размера сделать – в копеечку влетит. А уж целую вольеру, в которой даже стае волков раздолье, тем более.

– Ладно, приступим. – Она сняла пиджак и закатала рукава рубашки. – Кто у нас здесь?

– Felis-lupus, – прочитал латинскую надпись на табличке Стас. – Котоволки.

Из пышных кустов смородины с той стороны решетки высунулась лохматая морда с настороженными ушами. Глаза у зверя были кошачьи, а строение черепа смешанное. Длинноватые для кота, но коротковатые для волка челюсти не смыкались из-за неправильного прикуса. Должно быть, зверь немало мучился из-за пересыхающего языка и гортани.

Котоволк выбрался из кустов целиком, и стало видно, что сухость во рту – не главная его беда. Слишком длинные, не втягивающиеся когти, приседающая походка, выдающая проблемы с суставами, а главное – воспаленные шрамы на боках, из-за которых пегая шерсть торчала неопрятными клоками. Ростом помесок был с крупную дворнягу.

– Охотничий хлыст с проволокой, – со знанием дела прокомментировал Стас, тоже заметивший шрамы. – А норов у них, видать, боевой.

Из глубины вольеры появились еще трое зверей. У всех наблюдались похожие раны и отклонения. Перекошенные морды смотрелись жутко, особенно из-за пристальных взглядов, полных страха и ненависти. На демонов котоволки не обращали внимания, смотрели только на Алину.

– Пропустите меня. – Инна расчехлила арбалет. – Сейчас я их отправлю баиньки.

– Их пятеро, если верить табличке. – Алина внимательно вглядывалась в заросшую вольеру. – Где еще один?

– Берегись! – Стас с силой оттолкнул ее с дорожки.

Не удержавшись на ногах, Алина упала, чувствительно приложившись плечом о решетку. А на то место, где она только что стояла, рухнул толстый сук, задев Стаса по спине.

– Зараза! – Демон повел плечами. – Опиливать надо старые деревья! А если бы на светлейшего прилетело?

Алина подняла голову. Раскидистый вяз, с которого отломился сук, рос здесь лет двести, как минимум. Весь обомшел.

– Гниль, – сказала Инна. Она присела, изучая место слома. – Странно не то, что он упал, а то, что вообще держался.

– Я висел-висел-висел, ветер дунул, я слетел, – нервно усмехнулась Алина. – Снова совпадение?

Котоволки не двинулись с места, но смотрели теперь не на нее, а на Стаса. Потом развернулись и уковыляли прочь.

– Они? – Стас с сомнением почесал за левым рогом. – Да ну… Ты их пасти видела? С такими не поразговариваешь. А речь – первый признак разумности!

– Первый, но не единственный. Ты их мечты уловил?

– Слишком далеко стояли.

– Я тоже не думаю, что это они, – вмешалась Инна. – Хищники, даже разумные, просто сожрали бы сторожей. Спаивать-то зачем? И как бы им это удалось? Но тебе решать. – Она подкинула на ладони обойму со стрелками, смазанными сонным зельем. – Отлавливаем?

– Давай. – Алина отодвинула засов на двери вольеры. Железо протяжно скрипнуло.

Алина ощупала кованый засов. Новый, как и решетка, но весь поцарапанный. А вот это уже интересно, учитывая, что изнутри котоволки никак не способны дотянуться до запора – в частую решетку их лапы не пролезут. Стало быть, открывал и запирал кто-то другой, но тоже когтистый.

Инна тем временем вихрем металась по вольере. Стас замер у двери, развернувшись боком, чтобы отслеживать и то, что происходит внутри, и то, что снаружи.

– Готово! – Инна отсалютовала арбалетом. – Но их четверо. Я все закоулки проверила. Нет пятого. И смертью не пахнет. Если и сдох, то не здесь.

– Все интереснее и интереснее, – пробормотала Алина. – Караульте вход. И наверх посматривайте.

Она быстро осмотрела крепко спящих котоволков. С прикусом и суставами ничего не поделаешь, а вот шрамы подлечить можно. Заживляющая мазь, для породистых грифонов разработанная, прекрасно справлялась с ранами любых тварей. Дорогая, конечно, но аванс все расходы с лихвой покрывает.

Когда Алина закончила, банка в три золотых червонца ценой почти опустела. Котоволки продолжали мирно спать.

– Стас, иди сюда! – позвала Алина. – Что скажешь?

Инкуб присел возле растянувшихся на траве тварей. Задумчиво склонил голову.

– Не разберу. Зайцев им погонять охота… Только откуда они про зайцев знают?

– Память предков, – предположила Инна. Желания она улавливала не хуже, чем Стас, но к спящим предпочитала не приближаться, чтобы не влиять на сны. – Или им живой корм давали.

– Все хищники видят сны про охоту, это ни о чем не говорит. – Алина застегнула сумку. – На обратном пути проверим, когда проснутся.

Надпись на следующей вольере она прочитала трижды, усомнившись, что правильно помнит древние языки.

– Наги? Но это невозможно!

– Почему? – спросил Стас.

– Потому что на людях такие эксперименты проводить запрещено. А когда пытались скрестить обезьян и крупных змей, ничего не вышло. Догадаетесь, по какой причине?

– Змеи – природные враги обезьян. – Инна прижалась к решетке, разглядывая кого-то в ветвях оплетенной девичьим виноградом яблони. – Страх самих себя?

– Именно! Обезьяны, из которых пытались сделать подобие сказочных нагов, сходили с ума от страха или наносили себе смертельные увечья.

– А эти трое оказались достаточно сообразительными, чтобы выжить, – Стас показал на гримасничающие морды в листве. – Но что-то с ними все равно не так.

– Сейчас разберемся, – Алина открыла вольеру.

В нее тут же полетели незрелые яблоки и комья сухой земли. Один угодил точно в лоб, запорошив глаза.

– Ах так?! – Инна вскинула арбалет.

Свистнула стрела, и одна из обезьян свалилась с яблони. Нижняя часть тела твари действительно была змеиная, с блестящей чешуей.

Инна перезарядила арбалет.

– Подожди! – Алина схватила ее за руку.

Две другие обезьяны, оглушительно вереща, слезали с дерева. Передвигались они с помощью рук. Змеиные хвосты беспомощно болтались, путаясь в стеблях лиан.

– Выжить-то выжили, – мрачно сказал Стас. – А толку?

Они молча смотрели, как увечные «наги» схватили свою товарку за руки и с натугой поволокли к беседке, которая, судя по всему, служила им жилищем. Алина заперла вольеру. С параличом она все равно не справится, по крайней мере, не в полевых условиях. А засов и здесь поцарапанный, хотя когтей у обезьян нет.

– Чтоб мы сдохли, – буркнул Стас.

– Что?

– Они мечтают, чтобы мы сдохли, все трое.

– Неудивительно. Ладно, пошли дальше.

– Интересно, Дормидоныч и этих на зиму в свой дом возьмет?

– С него станется, – хмыкнула Инна. – О, смотрите какой!

Из соседней вольеры за ними следил единорог. Лохматый пони с кривым рогом во лбу сердито топнул копытом и взмахнул куцыми крыльями. На его передних ногах Алина заметила следы неудачно сросшихся переломов. Кожа вокруг крыльев, облысевшая и воспаленная, сочилась гноем из нарывов.

– Брак, – вздохнула Алина. – Единорогов-пони давно и успешно разводят. А тут, видать, решили крылатую особь создать. Идиоты! Это же не грифон, совсем другая анатомия.

Пони заржал и снова топнул копытом.

– Летать ему охота, – сказала Инна. – Но это могли внушить. Стимул, вроде морковки под носом.

– Подержите его, я нарывы обработаю.

Усмирять пони пришлось серебряной уздечкой для кельпи.

– Кстати, а где упряжка Додонова? – спохватилась Алина.

– Вон там, – уверенно показал Стас направо. – Пасутся у пруда за ивами.

– Они неразумные, – сказала Инна. Она аккуратно расчесывала деревянным гребнем спутанную гриву пони. – Яблоки любят и рыбу. Мы их угощали вчера.

– Так вот кто съел мой ужин!

– Да там и было-то три плотвички на леднике!

Пони тихонько фыркнул. То ли рассмеялся, то ли просто от радости, что утих мучительный зуд. Алина закрепила примочки простеньким заклинанием. Часа через три сами отпадут. Надо бы и завтра повторить, и послезавтра… Додонов наверняка согласится.

Когда они уходили, пони проводил их, тяжело топая вдоль решетки. Неуверенно заржал вслед.

– Он… – Инна замялась. – А давайте его выкупим? Деньги ведь есть, верно? А крылья можно ампутировать.

– Мечты ты ему тоже ампутируешь? – Стас снял картуз, зачем-то помял и сунул в карман комбинезона.

– Разумный? – уточнила Алина.

– Ну, как… Вроде ваших малолеток. Сам себе сказки рассказывает. Про Сивку-бурку, которая по поднебесью летает, про Пегаса греческого…

– Второй признак разума. – Алина взглянула на Стаса. – Я бы даже сказала, что первый.

– Но споить сторожей он бы не сумел, – быстро сказала Инна. – Так что продолжаем искать.

Загон с кельпи они обошли по кругу, почти обежали, отмахиваясь от комаров, не в меру расплодившихся на заиленных берегах пруда. «А тварей комары не беспокоят, – отметила про себя Алина. – И кельпи пасутся спокойно, даже хвостами не отмахиваются. Заклятья?»

В который раз она пожалела о ведьмовском даре, который обошел ее стороной. Покойная бабка, земля ей пухом, передала дар не дочери, а воспитаннице-подобрышу. В результате разобиженная на весь свет мать Алины продала родовую усадьбу и уехала прожигать деньги в Париж. Алине из бабкиного наследства перепали сущие крохи, пришлось поступать не в столичную медицинскую академию, как мечталось, а в губернское ветеринарное училище.

«Что это меня на воспоминания потянуло?»

– Заклинания здесь установлены? – спросила она.

– Что-то есть. – Инна принюхалась, раздувая ноздри. – Только непонятно, что. Большой мастер ставил.

– Такое для себя ставят, – резонно заметил Стас. – Для заказчиков напоказ работают.

Они нервно огляделись и дальше пошли тесной группой. Стас впереди, Алина за ним, а Инна позади, спиной вперед, держа наготове арбалет. За прудом обнаружилась вольера, почти такая же просторная, как у котоволков. Трава внутри была скошена и собрана в невысокие стога.

– Это что такое?! – У Инны приоткрылся от удивления рот.

Каждый стог был увенчан круглой головой, напоминающей полурастаявшего снежного колобка с арбуз размером. Головы меланхолично пережевывали сено.

– Сенокосцы… – У Алины запершило в горле. Ветер швырнул им в лица травяную труху. – Только почему скошено неправильно?

– А как надо? – спросил Стас.

– Кругами. Они именно так косят. А здесь люди работали.

Сенокосцев Алине довелось видеть только однажды – в деревне, куда ее курс отправили «для расширения кругозора». Ибо лечить сенокосцев никому бы не пришло в голову. Их использовали прижимистые хуторяне, не желающие тратиться на наемных работников. Жили сенокосцы в лучшем случае лет пять. И то если впадали зимой в спячку в специально обустроенных погребах, и потом вволю отъедались весенней травой. Но чаще всего их просто запирали в дощатых сараях, отчего косы ржавели и отравляли ту жидкость, которая заменяла членистоногим кровь. Алина никак не могла вспомнить название…

– Они безногие, – сказал Стас.

Алина молча кивнула, наблюдая, как одна из голов скатилась со стога под порывом ветра. Шесть круглых глаз замигали, бахрома отростков, похожих на детские пальчики, суматошно зашевелилась. Этой бахромой сенокосцы заталкивали траву в щелеподобный рот. Но этот подтягивался на отростках, забираясь обратно на стог. Не удержавшись, скатился обратно.

Инна и Стас одновременно поморщились и потерли уши.

– Ультразвук, – пояснила Инна.

Все сенокосцы, Алина насчитала десяток, скатились на землю. Перебирая бахромой, подобрались к первому. Двигались они гораздо ловчее, чем он. Ни следа членистых ног Алина не заметила. Стало быть, вылупились такими. Алину замутило, когда она представила, как могли развлекаться с этими уродцами любители пинать слабых. А такие имелись, иначе бы неудачную кладку просто уничтожили, не дав им вырасти.

– Ни хрена себе!.. – выдохнул Стас.

Колобки взбирались друг на друга, поднимая своего неуклюжего сородича на стог. Утвердив его во вмятине на верхушке, раскатились обратно.

– Ультразвук, значит, – задумчиво повторила Алина. – А можно ультразвуком… ну, не знаю, внушить что-нибудь?

– Отпугнуть можно или разозлить. – Стас потер висок. – И то не всех.

– А мыслят они непонятно как, – добавила Инна. – Вроде пауков. Их мы тоже не понимаем.

Алина проверила засов на двери вольеры. Никаких следов когтей. Ну, правильно, сенокосцы слишком странные даже для этого паноптикума.

– Ладно, пошли дальше.

– А может, передохнем? – предложила Инна. – Перекусим.

– Давайте сначала вот этих осмотрим.

Алина остановилась возле вольеры поменьше. Внутри, неподалеку от входа, лежали две мантикоры. На первый взгляд, вполне упитанные и благополучные. И только когда они поднялись, уставившись на посетителей яркими, изжелта-зелеными глазами, Алина сообразила, за что отбраковали этих великолепных тварей. Хвосты у обоих были варварски обрублены.

– Это за что их? – Стас скривился. Его собственный хвост ворохнулся в штанах.

– Бывает. – Алина вспомнила практику в питомнике. – Это боевые твари. Их отбирают по свирепости и невосприимчивости к яду. Но случается, что рождаются мантикоры с неконтролируемым выбросом яда. В таком случае приходится ампутировать им хвосты.

Жало на хвосте мантикоры напоминало скорпионье. И если тварь не контролировала ядовитые железы, то рисковала искалечить, а то и смертельно отравить саму себя. Случалось и другое, о чем Алина умолчала. На запрещенных законом, но вовсю процветавших в московских катакомбах боях без правил, мантикор и других боевых тварей вовсю использовали. И скупали как раз бракованных или списанных из армии. Хвосты им обрубали, чтобы бой не закончился слишком быстро. Яд мантикоры вызывает паралич в считаные секунды, и ничего зрелищного в этом нет.

На шеях двух мантикор виднелись залысины от ошейников. Где их раздобыл светлейший князь?

– Да, – шепнул Стас.

– Да… – эхом откликнулась Инна.

А в следующий миг мантикоры метнулись к двери вольеры. Инна выстрелила в ближайшую. Пятнистая кошка кувыркнулась с жалобным мявом. Вторая толкнула лапами дверь, оказавшуюся незапертой. Инна, успевшая перезарядить арбалет, выстрелила снова.

Стас зашипел, подхватил Алину и закинул на ближайшую яблоню. Сообразил, должно быть, что снотворное не подействует на ядоустойчивых тварей. Мантикоры вырвались из вольеры. Двигались они чуть замедленно, яркие глаза приугасли, но окажись Алина на их пути, порвали бы на раз-два.

Инна врезала кинувшейся на нее твари арбалетом промежду глаз. Стас подпрыгнул и, крутанувшись в воздухе, оседлал вторую мантикору. Обхватил шею, нажал, и тварь рухнула без чувств. Уже в который раз Алина задумалась, чем приходилось заниматься ее помощникам в прошлом?

Инна присела на корточки возле оглушенной мантикоры, почесала за лохматым ухом.

– Долг отдаете, стало быть? – непонятно сказала она. – Ну-ну…

Стас помог Алине слезть с яблони.

– Все сходится, – сказал он. – И следы на засовах, и пьянство сторожей. Ядом ведь не только убить можно, ежели умеючи. Отравление и глюки вызывает, и выглядят отравленные, как пьяные. А потом бери их тепленькими, внушай, что захочешь.

Алина присмотрелась к мантикорам. Хвосты у них были не отрублены, а отгрызены. И похоже, совсем недавно. Регенерация у боевых тварей повышенная, но все же не моментальная.

– Да, – сказала она. – Все сходится…

Отстранила Инну, ощупала огрызки хвостов. Потом приоткрыла пасти мантикор, осмотрела зубы.

– Только ни черта не сходится, уж простите за выражение! Это не они себе хвосты отгрызли. Прикус другой. Похоже на…

В голове Алины взорвался фейерверк, и все потемнело.

– Ты ее не тронешь!

– И кто же мне помешает, интересно?

Сознание возвращалось медленно, а при звуках этого мурлыкающего голоса Алине захотелось обратно во тьму.

– Не подходи, последний раз предупреждаю!

– Инкуб и суккуб против герцога пятого круга? Это даже не смешно, малыш.

– Ой, простите, ваше сковородие, не признали! Да и как признаешь – в таком-то обличье?

– В Преисподней бы все животы надорвали!

– Заткнись, пока язык не оторвал!

Алина подняла голову. Она сидела, прислоненная спиной к решетке, а перед ней, вскинув заряженный арбалет, стояла Инна. Рядом, сжимая в руке скальпель, изготовился к прыжку Стас. Скрученные волосы у обоих распустились и потрескивали. Шагах в пяти перед ними вздыбился котоволк. На приподнятой лапе блестели кинжальные когти, вполне способные поцарапать кованое железо.

«Как он говорит? – отрешенно подумала Алина. – С таким-то прикусом…»

И тут до нее дошло.

«Герцог пятого круга Преисподней?! Не может быть, даже легендарные кудесники только до четвертого доходили! А нынешние маги вообще дальше второго не суются. И правильно… Как же к нему обращаться-то?»

– Ваше высочество… – Алина поперхнулась и закашлялась. – Прошу прощения. Не изволите ли успокоиться, ваше высочество? Стас, Инна, и вы тоже. Давайте поговорим, обсудим. Как разумные существа…

Она запнулась, сообразив, что говорит тем самым тоном, которым успокаивала взбесившихся от боли тварей – что разумных, что неразумных. Ибо разум всегда отступает перед болью.

– Как причудливо сказывается кровь, – промурлыкал котоволк. Голос слышался не из пасти, а как бы со стороны. Так разговаривает чревовещатель. – Как поживет очаровательная Ариадна Родионовна?

– Бабушка? Увы, она умерла.

– Вот как? – с недоверием переспросил он. – Интересно, зачем ей это понадобилось… Неужели уступила дорогу молодым? М-да, у нее всегда были странные идеи.

Алина сглотнула. Бабушка считалась сильнейшей ведьмой губернии и двести лет оставалась бессменной главой ковена. Но чтобы она водила знакомство с герцогом Преисподней, нарушая установленные магическим сообществом законы?! Это не укладывалось в голове.

Котоволк сел, обернув лапы длинным хвостом. Инна опустила арбалет, Стас спрятал скальпель за спину.

– Да, – задумчиво кивнул котоволк, – кровь…

Две мантикоры, поскуливая, подползли к нему.

– Никаких претензий. – Он отмахнулся хвостом. – Долг засчитан. Не ваша вина, что ведьма оказалась умнее.

– Я не ведьма, – возразила Алина. – Просто ветеринар.

– Скромность – это хорошо. Главное, не перебарщивай. Ну, говори. Что ты предлагаешь обсудить?

– Эту… ситуацию. – Алина повела рукой. – Заповедник. Как я понимаю, вам чем-то не угодили наемные работники?

– Точнее было бы назвать их ворами и последователями одного французского маркиза, о котором они едва ли слышали. Жаль, что мне не позволили отправить их всех в Преисподнюю – свиделись бы.

– Кто не позволил? – спросила Алина. – Князь?

– Неужели ты думаешь, что меня способен вызвать кто-то один? – Герцог переливчато рассмеялся. – О нет, для этого нужно много боли. Очень много. И когда вся эта боль собирается в одном месте… Вот тогда я слышу. А если к боли добавить горячее, прямо-таки обжигающее желание… Я не смог устоять. Главным образом из любопытства. Столь различные разумы и одно желание – обрести свой дом.

– Они все разумные?

– Разумеется. Твои ручные демоны должны были это понять. Такой мощный фон мечтаний невозможно не заметить.

Инна и Стас потупились, избегая взгляда Алины.

– Когда? – спросила она. – Когда вы поняли? И почему мне не сказали?

– Ну… – Стас переступил с ноги на ногу. – А куда бы их дели-то? Котоволков этих… На фермы, пастухам в помощники? Так их даже молодняк волчий задерет. А нагов? А ящериц и колобков этих со щупальцами?

– Понятно, пожалели тварюшек. А меня вы, стало быть, за живодера держите.

– Нет, что ты! – Инна заморгала. – Просто…

– Просто ты всегда выполняешь работу, за которую берешься, – пробормотал Стас. – А деньги-то нужны. И мы все одно почуяли, что кто-то здесь готов на себя вину взять. Просто надо было отыскать, кто… Мы же не знали, что они всерьез кинутся…

Алина посмотрела на мантикор, которые замерли по сторонам от котоволка, как почетный караул.

– А в чем, собственно, заключается сделка, ваше высочество? На какой срок вас призвали?

– Пока они не признают, что оказались в полной безопасности.

– В таком случае я могу предложить выход, который всех устроит. – Алина ухватилась за решетку и поднялась. Ноги подгибались, но худо-бедно держали. – Я докладываю Додонову, что разумными оказались мантикоры. Как они сюда попали, кстати?

– Он их и привез. Выкупил у одного любителя медвежьей травли.

– Прекрасно! Оформим мантикор сторожами. И не придется людей нанимать.

– Кроме сторожей, здесь требуются и другие работники.

– Все решаемо. Многие из тех, кого я сегодня видела, способны трудиться, если обеспечить их специальными инструментами. Главное, чтобы никто об этом не узнал за пределами заповедника. Управителя мы будем посвящать постепенно.

– Мы? – переспросила Инна.

– Конечно. Главным образом работать придется вам. Это наказание за то, что пытались меня обмануть. Не сомневаюсь, что Додонов согласится принять демонов в постоянный штат сотрудников. И ветеринара заодно.

– Неплохой план, – медленно произнес герцог. – Особенно мне нравится та часть, что касается наказания. Но ты не уточнила один момент. А моим нанимателям важна стабильность.

– Ах да! – спохватилась Алина. – Я, конечно, не ведьма, но все женщины в моем роду отличаются редкостным долголетием. Так что на сто лет моей поддержки можно рассчитывать.

Демон помолчал, к чему-то прислушиваясь.

– Принято, – наконец сказал он. – Трое воздержались, но остальные согласны. Даже те, кто вас еще не видел. Под мое ручательство, разумеется. Так что не подведи меня, не-ведьма. А то вернусь!

Он колыхнулся, как мираж. Мантикоры отскочили в стороны. На месте котоволка возник размытый силуэт крылатого демона в огненной короне. Рубиновый глаз подмигнул Алине, пахнуло жаром, и герцог исчез.

– Госпожа Зеленцова! Алина Елисеевна! – Аристарх Дормидонович с чувством пожал Алине руку и тут же поцеловал. – Спасительница! А ведь я знал, чувствовал, что вы – именно тот человек, кто мне нужен! И лошадки-то меня куда надо привезли, умницы!

– А вы разве не по объявлению меня нашли?

– Нет-нет, даже не видел.

– Оно и к лучшему. – Алина взяла предложенную Додоновым чашку с ароматным чаем, аккуратно отодвинув в сторону только что подписанный договор.

Инны и Стаса в гостиной не было, они усвистали в город – срывать со стен ставшие ненужными объявления.

– Только… – Додонов лукаво прищурился, – ведь не одни мантикоры у нас разумные, верно? Вы уж признайтесь. Князю я не расскажу, ему такое знать не надобно.

– Не одни. – Алина с наслаждением отпила зеленый чай, смешанный с кусочками высушенных фруктов. Прикинула, кого можно назвать в первую очередь. – Пони тоже.

– Так и знал! – Додонов хлопнул себя по колену. – Славный малыш. Я его в пристрой определю, там и светло, и тепло.

– Хорошо бы научить его читать, – добавила Алина. – Купить азбуку на кубиках, сказки…

– Все купим! Ах, Алина Елисеевна, если бы не мои годы, сей бы момент предложение вам сделал руки и сердца!

Алина, к собственному удивлению, покраснела. Ведь не девочка давно и привыкла, что мужчины на нее внимания не обращают, с ее-то мужской стрижкой и манерой одеваться. И комплимент Додонов просто от душевной щедрости отвесил, но все же…

– Поеду собирать вещи. – Она встала. – А то мои помощники, боюсь, на радостях разобьют что-нибудь.

«Особенно бабушкин сервиз на десять персон, с золотыми лотосами, который Инна невзлюбила по непостижимой причине. Теперь хоть будет куда его поставить».

Жить им предстояло во флигеле, но в гораздо лучшем, чем их городской, съемный. Додонов готов был отдать Алине половину барского дома, но она отказалась. Отдельно будет удобнее.

Выйдя на крыльцо, Алина вдохнула полной грудью. Работы впереди – непочатый край. Она ведь даже не со всеми обитателями заповедника познакомилась, а скоро новые прибудут. Но зато это работа, за которую не стыдно перед собой.

Кельпи ждали ее, запряженные в коляску. И кто же это постарался?

– Прошу прощения. – Из-под поднятой кожаной крыши коляски выглянул незнакомый Алине демон, одетый в такой же рабочий комбинезон, как у Инны и Стаса, только новый. – Взял на себя смелость немного похозяйничать.

Голос показался знакомым. Хотя Алина определенно никогда не видела прежде эти резкие черты лица и заплетенные в косы черные волосы, в которых промелькивали алые пряди. Демон подмигнул рубиновым глазом.

– Ваше высочество?!

– Да брось! – Он махнул рукой с чересчур длинными пальцами. Алина профессиональным взглядом зацепилась за воспаленные отметины на фалангах, словно демон содрал с себя кольца, вросшие в мясо.

– Это я там был высочество, а здесь просто Алекс. Как уже говорил, я чрезвычайно любопытен. И решил лично проследить, как будет жить-поживать вся эта… причудливая компания. Не прогонишь? Договор подпишем, разумеется.

«Еще один бракованный, – мелькнула шальная мысль во внезапно опустевшей голове Алины. – Но кто бы посмел отбраковать герцога пятого уровня Преисподней? Разве что он сам… А так ли уж хорошо демонам в Преисподней? Вон, Инна со Стасом с радостью оттуда сбежали и о возвращении даже не помышляют».

– Не прогоню. – Алина каким-то чудом умудрилась дойти до коляски, ни разу не споткнувшись. – Я… рада.

Коляска покатила к воротам усадьбы. Алина покачивалась на мягком сидении и улыбалась. Жизнь только что стала еще сложнее, но бывший герцог весело насвистывал что-то из Вагнера, и парадоксальным образом это казалось правильным – то, что он здесь.

Главное, чтобы больше никто из Преисподней в заповедник не попросился. Трех демонов на ближайшие полсотни лет вполне хватит. А там видно будет…

Смотрелись они, конечно, грозно.

Впереди молодой княжич Горислав со своим толмачом. Позади его дружинники – двадцать человек, все конные. Дальше уже все прочие.

Лошади при свете дня выглядели не так зловеще, как ночью, но все равно жутко. Степняки косились на них, перешептывались.

Княжич в боевых доспехах тоже был чудо как хорош. Высокий, статный. Никто ж не знал, что на самом деле он глуп как пень еловый. Хорош только мечом махать, да песни орать.

Сама Вида стояла скромно позади прочих, волосы и нижнюю часть лица ее прикрывал темный платок. Вроде бы и для тепла, и для уважения к традициям. А на самом деле очень удобно – внешность у Виды хоть и не самая приметная, но все же кто-то из людей хана мог ее узнать.

Женщин с ними всего было две, вместе с Видой, вторая, тоже в платке, стояла по левую руку от Рината.

Служанка Матрена, вечно полусонная, выбрана была нарочно за глупость и медлительность. Расторопная служанка невольно бы сторонилась Виды, а эта стояла дуб дубом. Хорошо.

Горислав стоял важно, с ханом беседовал, чуть наклонив голову. Выходило небыстро: пока толмач переведет раз, потом еще раз. Княжич хмурился, разговор, видно, и с толмачом был для него труден. Но хмурился он тоже красиво и грозно, так что это было на руку.

Говорили долго. Вида успела и замерзнуть, и всех рассмотреть. Но ничего интересного не происходило: шаман встречать гостей не вышел. А самого хана она уже видала, когда тот прошлой весной в Новиград приезжал.

Наконец, приветственные речи закончились, Горислав со свитой развернулся и поехал назад. В этот момент лошадь под одним из дружинников начала крениться набок. Сейчас упадет, подумала Вида. Даже не испугалась, потому что страх за три дня путешествия весь ушел.

Не упала.

Пока ставили шатры, Вида маялась. Сперва бродила по лагерю, все пыталась отыскать место, где ветер бы не пробирал до костей. Вскоре, конечно, поняла, что пустое это.

Не было во всей степи такого места. Ветер дул со всех сторон одновременно, мелкая снежная крупка засыпалась даже за воротник.

Лошади тревожили Виду сильно, но пока что подходить к ним было нельзя. Подождите, мои хорошие, прошептала она мысленно. До темноты только подождите.

Лошадей этих задумали еще три года назад вместе с Димитриусом. Работа на первый взгляд простая, а на деле оказалось – куда как непросто. Сколько всего надо вложить лошади, чтобы и рысью могла, и галопом, и человека слушалась. Вида сама не из опытных всадниц, тогда всю задницу себе отбила, пока поняла, что к чему.

Шкуру мертвяцких лошадей еще промазывали жиром с добавлением порошка из толченых гнилушек. Живая лошадь такого, понятно, не выдержит, а этим хоть бы что. В темноте кожа светилась сине-зеленым, вполне себе жутко. За три дня дороги волки к их лагерю ни разу и близко не подошли.

Тут Матрена тронула Виду за руку, показала глазами на шатер. Мол, поставили уже, можно проходить. У них был свой – поменьше, чем у княжича, но, по крайней мере, отдельный. И даже огонь внутри разожгли, чтобы можно было обогреться с дороги.

Оказалось, Вида уплыла совсем в свои мысли. Последнее время это с ней часто случалось.

В шатре Вида позволила себе немного выдохнуть. Что ж, можно сказать, первая четверть работы – позади.

Платок она скинула. Намочила тряпочку в теплой воде, обтерла лицо и шею сзади. Хотя что толку умываться, если вся одежда затвердевшая и несвежая. Вида лишь поморщилась. Ужасно хотелось в баню, набрать самую большую лохань и долго сидеть в горячей воде, чтобы все тело покраснело.

И свежего творога поесть со сметаной и медом. И выпить.

Ринат уже был внутри, мерил шагами шатер (а шагов этих было десять, не больше) и что-то бубнил. Такая ужасная привычка обнаружилась уже в дороге. Хорошо хоть голос у мальчика был приятный, иначе Вида давно б его придушила.

Увидев человека, напуганного сильней, Вида чуть приободрилась.

– Неужто легче становится от ходьбы? – спросила вроде бы сурово.

– Немного, – кивнул Ринат.

– Ну что ж, только дырку тут не протопчи. И постарайся поспать как следует. Завтра с самого утра будешь говорить с шаманом.

Это все было известное, сто раз уже говоренное, Ринат послушно кивал. Потом вдруг вскинул свои темные колючие глаза, посмотрел прямо на Виду:

– А почему сама не пойдешь к нему?

– Шаман не станет разговаривать с женщиной. Да и мне, вдовице скорбной, разве пристало встревать в дела такой важности?

Ринат промолчал. Даже на «вдовицу скорбную» ничего не сказал. Привык уже.

Это была не ложь, конечно. Так – полправды.

– Задумка может не сработать.

– Ясное дело, – вздохнула Вида. – Ясное дело, задумка может не сработать. Но лучше иметь задумку, которая может не сработать, чем вовсе никакой.

На это уже Ринат ничего не ответил. Пошел к своему сундуку, начал снимать замки. У него тоже амулетов и оберегов было с собой немало. Запасливый мальчик.

Виде такие всегда нравились.

– Ты наврал ведь про свой возраст. Сколько тебе лет на самом деле? – спросила Вида.

Ринат головы не поднял, только громыхнул чем-то внутри сундука.

– Скажи правду, домой уже не отправлю.

– Двадцать один.

Вида глубоко вздохнула.

– Ничего, Морена милостива к смелым.

Когда Ринат наконец вышел, оставил ее одну, Вида тоже открыла свой сундук.

Фляга с брагой была у нее в сундучке. Толченый корень плакун-травы – в малом мешочке на шейном шнурке, вместе с любимой иглой.

Вида еще дома сказала себе твердо, что до завершения дела пить не будет. Если все получится, то уже перед обратной дорогой потешит себя.

Но… ехали сюда они и впрямь долго. Один раз не туда свернули, потом еще метель разыгралась, пришлось встать на ночлег прямо посреди леса. Матрена бубнила всю дорогу, лошадей приходилось латать трижды в день.

И Вида подумала, что немного дурмана она заслужила. Самую-самую малость, просто чтоб спалось хорошо.

Раньше, чем додумала мысль, руки уже потянулись к шнуровке мешочка. Насыпали порошок в чашечку, влили брагу, поболтали.

Цвет сменился на черно-красный, запах плакуна вмиг достиг ноздрей. Когда-то он казался Виде резким, даже неприятным, а сейчас слаще ничего на свете не было.

Она осушила чашу в три глотка – первый маленький, потом два больших. Лицо сразу потеплело, а следом и тело, даже пальцы ног отогрелись. Стало неважно, что она в грязном шатре далеко от дома, что внутри все в дыму, а снаружи пахнет лошадьми, потом десятков людей и кислым молоком. И смертью.

Вида блаженно прикрыла глаза, и Димитриус встал перед ней. Взял двумя пальцами за подбородок, провел по щеке рукой.

«Ты справишься», – сказал он ласково. – «Ты у меня умница».

«Не хочу про дело сейчас», – отмахнулась Вида. – «Хочу про любовь».

И стало все, как она хочет.

В жизни Димитриус слушал ее редко, чаще делал по-своему, но в этом плакунном дурмане Вида была главная. Он нагнулся, притянул ее к себе, поцеловал жарко. Пальцы стиснули шею так сильно, что могли бы остаться синяки.

Но не останутся, конечно.

Очень жаль.

Перед сном уже в полной темноте Вида сходила проведать лошадей.

Та, за которую она испугалась днем, и впрямь была уже совсем нехороша. Еще у двух узор тоже мог прорваться. Вида подлатала всех, как сумела, руки еще немного тряслись после плакуна, пришлось залить теплоты с избытком. Первый оберег стал совсем легким, там едва на донышке оставалось. Но ничего, в сундуке у нее еще много. Вида сейчас теплоты не жалела, она все свои обереги и амулеты с собой взяла.

Мертвым ведь зачем обереги?

Главное, чтобы на обратный путь хватило, подумала она. Или хотя бы только до границы. А там уже пешком дойдем.

К шаману они отправились на следующий день прямо с утра.

Ринат выступил вперед с дарами.

Дары Вида готовила, понятное дело. Год назад Димитриус ей рассказал, что шаман очень хвалил мед в сотах, а у них его трудно достать. Хорошо, что Вида тогда все записала. Так что меда ему привезли всякого-разного. И медовухи еще, и пряников сырцовых. Ну и пушнину, конечно, это само собой.

Вида снова скромно стояла позади. Зато пока мужчины разговаривали, она успела хорошо рассмотреть мертвячку. Та тоже сидела позади шамана, не двигалась. Вида прищурилась, рассматривая ее узор. Такого сложного ей раньше видеть не доводилось, сотня жилок, не меньше. И это еще она не все разглядела.

Осмелев, Вида просунула руку – немного, на пробу. Так работали целители – не собственные петли вязали, а как бы совали руку в ту петлю, что уже есть. И мертвячка внезапно подчинилась, дернула головой в одну сторону, в другую. Вида поспешно убрала руку. Хорошего понемногу. Второй мертвячки нигде не было, сколько Вида не вертела головой. Значит, правду говорили, скоро будет темный обряд.

Только тогда она позволила себе взглянуть на шамана.

Он был нестарый еще, лет сорока пяти. Лицо обманчиво мягкое, глаза глубоко в складках. Оберег из соколиного черепа выглядел жутко, но теплоты в нем было чуть.

Вида и к его петлям потянулась. Коснулась легонько – он, увлеченный разговором, и не почувствовал.

Не похож на сильного хозяина, подумала Вида. Неужто я не смогу тебя превзойти?

«Ты сможешь, ты умница у меня», – как будто снова услышала слова Димитриуса.

Вида зажмурилась. Почему-то некстати вспомнила, как привезли его мертвого на телеге.

Ее тогда сразу увели в дом, больше к телу не пускали.

Боялись, что разупокоит. Такие случаи бывали: от потери, от горя хозяева мертвых переставали собой владеть. И мертвяки получались на редкость живучие, потом упокоить никто не мог кроме самого поднявшего. Или поднявшей.

Может, это и к лучшему, что не видела она его мертвым. Потом только руку, свесившуюся с телеги, иногда вспоминала.

А вот надгробие, серое и холодное, никак у нее с Димитриусом не вязалось. На погост, может, два раза сходила за все время.

Первый разговор с шаманом ничем почти не окончился. Он сказал только, что новая мертвячка и впрямь нужна, но делать ее будет не раньше следующего утра.

Весь остаток дня Ринат был с шаманом, обучал его своим целительским умениям. Вида сидела одна в шатре, баюкала в руках полупустой оберег. Немножко вытягивала из него теплоту и снова выливала назад. Обогреться так не получалось, зато хоть руки были заняты. И мысли никуда свернуть не успевали.

Много видов теплоты есть на свете: есть теплота солнца, и теплота человеческих и звериных тел, есть жар наших чувств и желаний, людской ненависти и любви. Теплота заставляет реки течь, травы и деревья – тянуться к небу, а птиц – вить гнезда.

Но на самом деле вся теплота – единого корня.

Издавна маги учились запасать теплоту в оберегах и использовать ее по своему усмотрению.

Маги-воины могли с помощью теплоты создавать грозное оружие и крушить врагов. Целители использовали ее для лечения болезней.

А некроманты или хозяева мертвых вливали эту теплоту назад в умерших людей и животных. Так получались мертвяки – не живые и не мертвые.

Но теплоту надо не просто влить, надо попасть в те же жилы, где она была при жизни. Здесь нужно было действовать с умом. Зальешь слишком много теплоты – тонкие жилки полопаются. Зальешь мало – сил не хватит, мертвяк не поднимется.

Проще всего было оставить одну главную жилу. Такой мертвяк мог идти прямо, но ничего сверх этого. В Новиграде таких спускали в шахту, и они там день-деньской крутили подъемное колесо, пока весь заряд теплоты не кончался. Дело полезное, конечно.

Чтобы, например, сделать носильщика для работы на рынке, нужно было добавить еще несколько жилок. Одна, чтобы идти, вторая, чтобы мешок не ронять, третья, чтобы слушать хозяина. Такие сочетания нужных жил назывались узором.

Сплетая узор, некроманты работали иглой. Цепляли жилку за жилку, сшивали, сплетали кружево. Жилки эти руками пощупать никто бы не смог, но заговоренная игла ведь не руки. Она в два мира насквозь проникает.

Вида часто думала, что многие женщины могли бы стать искусными некромантками. Пальцы тонкие, ловкие, привычны к тканью, к пряденью и другой мелкой работе. Опять-таки, женщины не брезгливы по природе. С юных лет и за детьми-стариками смотрят, и кур режут, и мясо разделывают.

Но девочки, понятное дело, не очень желали такому искусству обучаться. Да и родители всегда противились тому, чтобы их доченька с мертвяками возилась. Приходили, просили перевести к целителям, и дары сулили и пугали. Но у Виды, круглой сироты, понятно, скандалить некому было. Да она и сама с детства была не из пугливых.

Во время учебы Вида быстро стала лучшей. Ей поддавались самые сложные и тонкие узоры. После учебы, когда уже с Димитриусом стала жить, ей тоже все хотелось что-то особенное сделать. Такое, чтобы все удивились.

Ее мертвяки и плавать умели, и гвозди забивать, и глину замешивать.

А прошлой зимой Вида сделала гребца. Это была мечта ее давняя.

Но не для забавы, нет, дело было нужное.

Новиград почти половину своих доходов имел с пушнины. Шкуры добывали в лесу и везли с заимок по маленьким рекам на лодках-долбленках. Парус на такой лодке не поставишь, приходится идти на веслах и туда, и обратно. С такими лодками, где гребут день и ночь, и ни воды, ни еды для гребцов не везут, конечно любой купец озолотится.

Вида тогда на пристань каждое утро ходила, все смотрела на разных гребцов. Оказалось, не так это просто – веслом махать. И угол важен, и усилие, и скорость. Опять же, надо и на других гребцов успевать посматривать, и на воду, вдруг там камень или что еще.

Когда составила узор, оказалось, что нужно тридцать пять жилок, больших и малых, да все соединить. Иной бы отказался от затеи, но не Вида.

Правда из трех попыток получился у нее тогда лишь один мертвяк, второму все же пережгла жилки, третий уже в самом конце бросился на нее, и пришлось его упокоить.

Весной Видиного гребца отправили на испытание. Вместе с ним поплыл Фрол, ее лучший ученик. С первой стоянки отправил весточку, что от сырости мертвяк не размок и веслом машет исправно. Прочие гребцы первое время сторонились, но потом привыкли, даже смеялись. Потом написал еще раз, что все в порядке, идут по плану и даже чуть быстрее.

А потом весточек не стало.

Только в конце лета узнала Вида, что на юге, где Поддорка впадает в Веку, напали на них холмовиты. И утоп весь караван вместе с грузом пушнины и воска, с бедным Фролом и с Видиной мечтой.

Больше гребцов делать Димитриус ей не дозволял. Говорил, мол, затея хорошая, но сейчас не время, холмовиты готовятся к войне, надо делать воинов.

Тут они всегда начинали спорить, Вида говорила, что для воинов нужен сложный узор, а если хоть немного ошибешься, то будет только хуже. Такой мертвяк больше своих положит, прежде чем до противника доберется.

Тогда Димитриус и придумал, что Виде надо потренироваться на лошадях. На том они до поры сошлись.

Ну а вторая его идея была – съездить поучиться к степнякам.

Все знали, что главному степному шаману прислуживают мертвячки. Живым женщинам не дозволено касаться шамана, а мужчине такая работа не по чину. Знали все, что мертвячек таких в племени только две, и только у главного шамана. И делают они любую работу: еду готовят, белье моют, чуть ли не говорить могут. Значит, у такого шамана можно поучиться, как сложные узоры плести.

И вот прошлым летом Димитриус поехал в кочевье. Взял еще нескольких некромантов, но Виду оставил в Новиграде. Пока его не было, она вся извелась.

Вернулся он через месяц, угрюмый, несчастный.

Нет, непрост шаман, сказал Димитриус Виде. Работает с малой теплотой, но узоры – куда как сложнее наших. Ни одному мастеру над мертвыми не удалось ухватить его обряд.

Вообще, чужую манеру перенять непросто. Рука ведь уже привыкла, сама идет. Узор знакомый чертит. Да и шаман – он чай не ученый некромант. Объясняет все через пень-колоду, так половину еще толмач переврет.

– А если подослать к нему молодого, – предложила тогда Вида. – Кто еще не имеет своей манеры, своих узоров.

Они сидели за столом в саду, стряпуху Вида услала, сама подкладывала мужу кусочки пожирней, подливала взвар малиновый, его любимый. Больше всего Вида любила такие разговоры с мужем. Будто в целом мире они одни.

– Да, это мысль, – сказал Димитриус. – На следующий год, если все будет благополучно, поеду сызнова. И молодых возьму, и язык подучу.

У Виды все сердце тогда оборвалось.

Но виду она не подала, конечно. Знала, что споры ни к чему не приведут.

– С малой теплотой, говоришь…. А если взять не мастера над мертвыми, а целителя? – сказала вместо этого. – Ведь целителей учат тому же. Они узоры чувствуют. И как раз умеют с малой теплотой работать. Опять же есть молодые целители, кто работал в деревнях в пограничье. Они хорошо умеют на степном наречии говорить.

Димитриус тогда подхватил ее на руки. Закружил. Сказал, что она у него умница, самая лучшая.

Сейчас даже вспомнить тот разговор без слез Вида не могла.

Когда Димитриус умер, больше всего ей не хватало их разговоров. Когда мысль сливается с мыслью, укрепляется – и вот уже там, где был еле видный росток, раскинулось древо с сильными ветвями.

Первый месяц ей казалось, что никогда уже она не сможет думать так легко и привольно, как вместе с мужем. Что ей теперь хромать мысленно до самой смерти.

Потом привыкла, конечно.

После смерти Димитриуса Вида поначалу про поездку к шаманам и думать перестала. Какие шаманы, когда встать утром и спуститься в мастерскую уже казалось работой претрудной.

Тогда в разговоре с мужем она больше для красного словца это все придумала. Да и не верила, что найдется целитель, который согласится на такое.

Но потом к ней привели Рината, и он оказался ровно таким, как она описывала: молодой, смелый, обученный работе с малой теплотой.

– А на степном наречии не говоришь? – спросила Вида.

С тайной надеждой, что может, не говорит. И тогда ехать никуда не придется, по крайней мере, до будущего года.

– Говорю, – расплылся в улыбке Ринат. – И тебя могу научить.

И впрямь научил потом. Пока готовились к поездке и в дороге Вида успела сотню слов выучить.

Дальше все тоже пошло одно к одному. Княжич Горислав должен был ехать к хану, дары везти и укреплять непрочный союз. Вида сходила к князю, напросилась в поездку, и он дал добро.

Осталось придумать, как свести Рината с шаманом. Но целители чай не хозяева мертвых, им везде рады. Решили, что Ринат представится княжеским целителем, который очень интересуется степными обрядами. Он покажет шаману свое умение, а шаман ему – свое. Договорились, что может поехать и Вида. Вроде как она помощница Рината.

В общем, все сложилось на удивление легко. Тогда и стали собираться в дорогу.

Была и другая мысль – там, позади прочих. Вида до поры в нее глубоко не заглядывала. Если получится исполнить все, что хотел Димитриус, то можно будет и жизни себя лишить? Тогда с чистой совестью придет Вида к мужу.

И может быть, он ее не осудит?

На следующий день ветер был еще злее. Пока шли к шаману, Вида боялась, что и вовсе повалит ее ветер, унесет в бескрайнюю промерзлую степь. Ринат и замедлял шаг, и петлял по-заячьи, лишь бы от ветра ее прикрыть. Вида почему-то не давала, уходила в сторону, хотя это было глупее некуда. Такие игры только трехлетним детям впору.

В шатер шамана зашла продрогшая вконец.

– Время для обряда еще не пришло, – сказал шаман важно. – Завтра утром.

Ну еще бы, теплоты-то у тебя в обереге на донышке, усмехнулась про себя Вида. И запасать толком не умеешь. Конечно, не пришло.

Выход у шамана сейчас один – устроить камлание. Люди начнут орать, волноваться, он теплоту эту в себя воспримет. И тут же, пока теплота не ушла, обряд и сотворит.

Интересно, а тело готово уже? Вряд ли оно снаружи, на промерзшем ничего не получится. Вида оглядела шатер, поискала глазами.

Внутри было полутемно, все наполовину в дыму. Слева от входа сидела давешняя мертвячка и с ней две живые девки. Дальше какие-то ширмы и ткани висели, может, тело за ними? Ринат тоже крутил головой. Не нашел, спросил у шамана.

– Так вот же она.

И показывает на девку, ту, что помоложе.

В ушах у Виды поднялся звон. Ноги подогнулись.

– Вы делаете мертвячку из живой женщины? – спросил Ринат.

Очень спокойно спросил, молодец. Вида бы сама так не смогла.

– Так это же Жоголун аял.

– Что? – переспросил Ринат.

Тоже не знал этого слова?

– Жоголун аял. Полумертвая жена. У ней мужа убили. Она как бы мертвая уже внутри.

Ринат что-то еще тихо спросил, Вида не разобрала. Шаман ответил громко, с расстановкой:

– Если мужа не смогла сберечь, значит мертвая. Значит, отвернулись от нее боги.

Вот тебе и тонкие умения степных шаманов.

Вида и сама не помнила, как вышла на воздух. Наверное, кто-то смотрел на нее, но сейчас было все равно.

Ветер стал еще злее, но теперь она вдыхала его жадно. Унеси, взмолилась она, унеси этот морок. Пусть окажется, что мне послышалось или привиделось. Или порошка плакунного я переела. Или еще что-нибудь.

«Не надо тебе ехать к степнякам», – говорил Димитриус.

«Женщинам там опасно», – говорил Димитриус.

Вида удивлялась, ведь в остальном они всегда были вместе. И в приграничную крепость Локоть ездили, и в Новиграде она с ним оставалась в то жуткое лето три года назад, когда холмовиты стояли в семи верстах. Но не спорила с мужем, нет.

А оно вон как было, оказывается.

Димитриус знал, что она не согласится на такое.

Они и из-за лошадей вечно ссорились, Вида хотела тренироваться только на тех, которые сами пали.

Как зашла обратно в шатер, даже не запомнила.

Там шаман уже раскладывал свои корешки и снадобья, показывал Ринату. Тот послушно кивал, что-то даже записывал в малую книжечку на шнурке.

Это ведь отвар расковника, отметила Вида отрешенно. Они тоже с ним пробовали. И на иглу лили, и сухим дымом расковника помещение окуривали. Он действительно делал петли более крепкими и послушными в то же время – мертвяки дольше после него держались. А шаманы, значит его отвар дают выпить живым. Тогда он изнутри в каждую петлю проникает. Очень удобно.

Когда шли обратно, Вида даже перестала от Рината уклоняться. Никаких сил в ней не осталось. Никакого упрямства. Одно отчаяние.

– Попробуем забрать ее с собой? – спросил Ринат, едва они зашли к себе.

Очень спокойно сказал, как будто все у них в порядке, никакого лютого кошмара и крушения всех надежд не происходит.

– А что мы сделаем? – ответила Вида.

Горислав не захочет им помогать. Он же даже не знает, кто Вида такая, отец ему не объяснил. С чего ему ссориться тут со всеми ради незнакомой девки. Да и если захочет он, вряд ли получится. Их двадцать, людей хана – полторы сотни, не менее.

– Давай поговорим с ней для начала, – не отставал Ринат.

И почему-то Вида ответила:

– Давай.

Девку никто не сторожил.

Похоже, никто всерьез и не верил, что ее могут украсть. Вида с Ринатом подгадали момент, когда она отошла от шатра, в снегу посуду почистить. Подступили к ней с двух сторон, не таясь. Конечно, у Виды был на себе амулет из льдистого камня, который делал их всех троих как бы скользкими для взгляда. Не то чтобы никто их не увидит, но взгляд лишний раз не задержит.

Вида присела рядом с девушкой, только тут и рассмотрела ее как следует. У нее были темные волосы, заплетенные в четыре косицы, лицо очень бледное, без румянца. Но губы нежные, розовые, глаза черные в пол-лица.

В общем, красивая.

Со зрачками, правда, у нее уже было нехорошо, и взгляд мутился – видно, какие-то зелья ей уже начали давать.

– Хочешь отвара малины? – спросила Вида.

Чаша у нее была с собой, прикрытая тонкой дощечкой, чтобы напиток не стыл и снежная крупа не падала в него.

Девушка вдруг протянула руку. Взяла чашу.

– Как тебя зовут? – спросила Вида.

Ринат перевел.

– У меня теперь нет имени.

– А было какое?

Девушка снова не ответила. Взвар малиновый, впрочем, пила с радостью. От сладкого на лице даже расцвел румянец.

– Тебя заставляют это делать? – спросила Вида.

Ринат снова перевел.

– Нет.

– Разве ты хочешь умереть?

Девка пожала плечами.

– Мой муж умер. Зачем мне теперь жить? – сказала она как-то спокойно.

Чашку, впрочем, из рук не выпустила. Отхлебнула еще.

Вида набрала воздуху в грудь:

– У меня тоже муж умер. В том году, в Травень. Я с ним десять лет прожила. Но это же не значит, что мне надо тоже теперь умереть.

Едва договорила – голос в конце совсем осип.

Ринат перевел.

– Ты, наверное, его не любила, – ответила девушка.

Незло сказала, даже с пониманием. Мол, не любила и не любила, всяко бывает.

Допила остаток взвара, поставила чашку на землю.

– Ты знаешь, кто убил твоего мужа? – спросила Вида.

Нет ответа.

– Ты бы хотела отомстить?

– А родители твои где? Хочешь к ним?

– А с нами поедешь? В большой красивый город.

Ринат все послушно переводил. Но девушка больше не отвечала, водила пальцем по узору юбки.

– А малины еще хочешь? – спросила Вида уже без особой надежды.

И тут девушка внезапно вскинула голову. Впервые посмотрела Виде в глаза, ответила почти радостно:

– Хочу!

Димитриус стоял перед Видой, очень красивый и строгий, как всегда, хотя через него самую малость просвечивал выход из шатра.

– Ты обо всем мне врал или только об этом? – спросила его Вида.

Даже не сердито спросила, скорее – устало. Сомнений у нее становилось все больше. Очень уж удачно тогда пропал ее гребец. Да и вообще, сколько было моментов, когда она слишком уж легко верила мужу.

– Только об этом? – повторила Вида.

Димитриус не отвечал. Видно, даже плакунный дурман не мог заставить его заговорить. А может, дело в том, что Вида сама не знала правильного ответа. А может – и знать не хотела.

Вида крепко зажмурилась, прогоняя видение. Что ж, раз ты говорить со мной не хочешь, то я и видеть тебя не хочу.

Вообще, плакун-траву она придумала пить еще летом.

Тогда ее больше всего занимал вопрос – можно ли увидеть Димитриуса снова. Оказалось – можно. Она знала, конечно, что плакун туманит голову и постепенно забирает разум, весь, который у нее еще остался после смерти мужа. Понимала, что долго так не протянет.

Но долго ей и не хотелось.

А ведь если сделать более слабый настой плакун-травы, то она будет действовать не как дурман, а как приворот…

Горислав сидел на уложенном прямо на землю седле и пил малиновый взвар. Девушка, имени которой они так и не узнали, сидела рядом на другом седле и тоже пила малиновый взвар.

Княжич о чем-то спрашивал ее, она ему отвечала. Не на каждый вопрос, но, пожалуй, чаще, чем Виде с Ринатом. Главное – приветливей. Вряд ли Горислав понимал хоть слово без толмача.

Но, похоже, ему это не мешало.

Он крутил чашу в руках, улыбаясь новой знакомой. Та тоже улыбалась ему – пока что тихо и несмело.

Вида выглядывала из своего шатра. Здесь главное было не пропустить момент.

Вскоре она увидела, что к княжичу идет шаман, а с ним еще пятеро степняков.

Шаман приблизился к Гориславу, постарался улыбнуться как можно приветливей. Указал на девушку.

– Отдайте обратно. Она не ваша…

И потом еще что-то сказал. Вида сама поняла не все. Горислав, наверное, и вовсе ничего не понял. Склонил голову к плечу. Чашку из рук не выпустил, сделал еще глоток. Даже сидя, он казался огромным по сравнению с сухоньким шаманом. Плечи шире чуть не вдвое, шея с молодой дубок толщиной. Как и всегда, глядя на Горислава, Вида мысленно прикидывала, какой ладный мертвяк бы из него получился. Небось, и жилки мощные, плести – одно удовольствие.

«Но не сейчас еще, – одернула себя. – Пока работаем с тем, что есть».

Тут шаман, видно, потерял терпение. Схватил девку за руку, дернул вверх. Она не удержалась на ногах и упала, шаман поволок ее по земле. Девка попыталась вырваться, тогда шаман ударил ее по голове своим посохом.

– Сын смерда! – заорал Горислав, выхватывая меч.

Степняки, конечно, мигом подоставали мечики свои, да только где ж им. В битве княжич был невероятно хорош, Вида даже залюбовалась. Раз, два – и двое степняков попадали на землю, зажимая раны. Третий только проводил печальным взглядом свой меч, который теперь был в руке княжича.

Шаман закричал что-то на своем, видно, звал на помощь. Дружинники Горислава тоже уже спешили к нему – слева, от костра.

Вида бросилась к девушке, но путь ей преградил шаман. Ударил посохом по плечу, замахнулся, похоже, намереваясь размозжить спасенной девке голову.

Но в этот момент Горислав одним длинным движением рассек ему грудную клетку.

О, выходит, не такой он дурак, подумала Вида. По крайней мере, в битве хорошо соображает. Но это все мелькнуло где-то на обочине мыслей.

Потом шаман упал в одну сторону, княжич – со стрелой под ключицей – в другую.

После Вида и сама не верила, что у нее такое получилось.

Да, были хозяева мертвых, которые шли в бой и прямо там поднимали убитых, посылали их снова на врага. Смысл был в том, чтобы делать все быстро – полминуты на одного, не более.

Научиться такому было непросто. Во-первых, теплоты на тренировках уходило немерено. Во-вторых, упражняться можно было только на животных. Вида попыталась пару раз, поняла, что у нее не получается. Да и животных (она со свиньями пробовала) было жалко, если по-честному.

Но Димитриус говорил, ничего страшного. Он это искусство совсем не уважал. Теплота тратилась быстро, а враги переставали страшиться уже на второй раз.

Но сейчас у Виды все получилась с первой попытки. Недаром столько она смотрела на шамана, вслушивалась в его теплоту. Все его жилки послушно легли ей в руку, словно говоря: плети любой узор, какой захочешь, ты наша хозяйка. Но Виде было недосуг в них разбираться. Нащупала иглу, сжала все жилки в комок, потянула резко. Шаман дернулся, откинул голову назад, с губ сорвалась пена.

Она вычерпала из его оберега все досуха, долила из своего. Пальцы заныли – столько теплоты за короткий срок она еще ни разу через них не пропускала. Виски налились каменной тяжестью.

Но шаман встал. Поднялся, развернулся к своим, бросился с криком. Голос был не хриплый, наоборот, тоненький. Почти женский. Кровь брызгала из раны во все стороны разом.

Через десять шагов зашатался, упал. Вида же ему узор толком не замкнула, через грудную клетку все с кровью утекло. Но и этого хватило: все бежавшие на помощь степняки так же споро побежали назад.

Дальше Вида помнила плохо. В глазах у нее уже темнело.

Оказалось, всеми командует Ринат. И внезапно все его слушались, и дружина, и прислужники.

Он только прикрикивал:

– Живее!

Потом:

– Да бросьте шатер! Без него быстрей!

И через малое время они запихнулись в возок. Лежали чуть ли не друг на друге. Княжич стонал, Матрена бубнила молитвы. Хоть девка, хвала Морене, молчала, лежала в беспамятстве. Ринат откинул полог, быстро окинул их всех взглядом – проверить.

«Лошади, лошади», – подумала Вида. Надо проверить лошадей.

Вслух получилось только:

– Ло…

И рукой, как смогла, на оберег показала.

Но Ринат понял ее, молодец. Метнулся к лошадям, проверил каждую. Долил, видно, из своих оберегов.

Когда возок сдвинулся с места, Вида наконец позволила себе уплыть в беспамятство.

Когда снова открыла глаза, возок ехал быстро и ровно.

Сама она чувствовала себя куда лучше. Взгляд больше не расплывался, голова не болела. Подвигала на пробу руками, ногами – все в порядке. Боль осталась только в левом плече, по которому ее шаман своим посохом приложил. Похоже, теплоту Ринат очень аккуратно ей влил. Она даже места вливания не чувствовала. И это в дороге на качающемся возке, молодец какой.

Обереги все небось пустые, но это ничего.

Обереги – это дело наживное.

Сам Ринат сидел рядом с Видой. Заметив, что она очнулась, придвинулся ближе.

– Как ты? Голова не болит?

– Не болит.

– Ты нарочно дала княжичу плакун-траву. Чтобы он влюбился и не захотел девушку шаману отдавать.

Вида думала о горячей воде и бане. Поэтому только кивнула.

Ринат продолжил укоризненно:

– Могло бы и не выйти ничего. Порезали бы нас как курей.

Вида снова кивнула, пожала плечами.

Могло, конечно, и не выйти. Ну что ж, тогда бы она уже сейчас свиделась с Димитриусом. Сказала бы ему все, что думает о его вранье подлом.

Интересно, что бы он ответил.

– А я понял, как с расковником у них работает, – сказал Ринат вполголоса. – Петли становятся более упругими. И послушными. Конечно, на живых это проще, но можно и на мертвых попробовать. Вот я еще в Поддорьце…

Тут Вида сразу оживилась. Приподнялась, не дала ему договорить, от души врезала по лицу. Даже ладонь у нее заболела. Потом врезала еще раз.

– Забудь. Забудь об этом. Ничего не было. Никто не должен знать об этом. Ни в Поддорьце, ни в Новиграде, нигде вообще!

И отвернулась, ища глазами Матрену. Ее не было, видно, Ринат выгнал, когда начал лечение, велел пересесть верхом.

Ну не за возком же заставил бежать?

Но все равно, что-то Матрена могла услышать. И там в лагере, и в дороге. Вида вздохнула, прикидывая, что бы сделать с ней. Говорят, есть такие зелья, которые частично память отнимают. Успеет ли достать… Печать молчания ей жалко ставить, хоть и дурная.

Воины Горислава, пожалуй, не поняли ничего, да и чем им там понимать. Две извилины в голове и обе заняты тем, как мечом правильно махать. Остается сам княжич – вот с ним, похоже, придется поговорить убедительно. Не без амулетов, конечно.

Вида заранее поморщилась, представляя себе эту беседу.

Но так оставлять нельзя.

Если кто узнает, что из живых получаются такие ладные мертвяки – что у них в городе начнется? Да одна половина города другую прирежет в поисках идеального рецепта.

Скосила глаза назад на Рината – думала, обижается, а ему хоть бы хны. Держится рукой за щеку, там, где она его прибила, и улыбается.

– Да я ж не дурак. Не скажу никому.

Вида кивнула.

– Но про расковник дослушай. Можно попробовать отвар расковника брызгать через ткань, чтобы малые капли окутали все, и оставлять на ночь. Может, тогда и нам будет легче с петлями. Таких умелых, как у шамана, не выйдет, но все же подспорье.

– Это можно, – согласилась Вида.

Уже сил с ним спорить не было, и вообще – глаза закрывались. Как там брызгать через ткань, она толком не поняла, но Ринат, похоже, такое уже делал.

Ну, значит, спросит у него потом еще раз.

Но у Рината, похоже, много всего накопилось. Он помолчал немного и снова тронул ее руку.

– А если об обряде узнают холмовиты?

Вида вздохнула.

– Узнать узнают, а повторить не смогут. У них нет таких хороших некромантов и целителей, обученных работе с теплотой.

Но не то чтобы это ее сильно утешило. Повторить не смогут, но сколько народу положат, пока будут пробовать…

– Переманят кого из наших, – задумчиво сказал Ринат.

– Это может быть, да, – согласилась Вида. – Но лучшие к ним не пойдут.

Потому что лучшая – это я, а я точно не пойду, добавила она мысленно.

Ринат, видно, понял. Улыбнулся краем губы.

– И потом, со степняками они всегда ладили хуже нашего. Да и кочевье сейчас уходит на восток. На следующий год они будут на других пастбищах, там холмовиты их не достанут. Так что год у нас есть, а то и полтора. Дальше – думать будем.

Ринат слушал ее внимательно, как всегда. Кивнул, опустил голову послушно, как будто уже начал думать. Но оказалось – не о том.

Он повернулся к девке, она все не приходила в себя. Брови у нее были сурово сдвинуты, губы шевелились, будто с кем-то спорила во сне. Может, тоже с мужем своим умершим…

– Мы ж так и не знаем, как ее зовут.

– Очнется – скажет, куда денется, – вздохнула Вида.

– Думаешь, она забудет своего этого… мужа?

– Не знаю, – честно сказала Вида. – Я была в ее годах, когда в первый раз собралась замуж. И не вышло ничего, ему отец запретил жениться на некромантке. Я тогда ревела три недели, все казалось, не будет больше у меня никакой радости. Кончена жизнь. А через полгода встретила Димитриуса. Сейчас даже лица того первого жениха не вспомню.

Ринат слушал внимательно, теплел лицом. Значит, за девку душа у него болела, подумала Вида.

Ну еще бы, она молодая, пригожая.

А чего ж тогда щеку тер и улыбался?

Вида почувствовала досаду, даже сама себе удивилась. Умолкла на полуслове, привстала, потянулась к дорожному сундуку – будто бы платок хочет достать. Но Ринат все не унимался, снова тронул ее за руку.

– Вида…

– Ну что тебе?

– Ты говорила, вы с Димитриусом десять лет прожили?

Кивнула.

– Так сколько тебе лет, Вида?

– Двадцать восемь, – ответила она и быстро отвернулась.

А потом сделала такое, что и сама себе удивилась. Сняла с шеи мешочек с остатками плакун-травы, отогнула край полога, вытянула руку и швырнула мешочек со склянкой наружу. Он даже не звякнул, сразу провалился под снег.

А Вида еще немного отогнула полог и стала смотреть в вечернюю заснеженную темень. Там что-то мелькало, завывало, степь уже сменялась лесистым плоскогорьем.

До горячей бани оставалось менее дня пути.

Дверь в особняк не понравилась доктору Дроссу. Колокольчик был оборван, а миниатюрные колотушка с наковаленкой, кажется, совершенно не справлялись с дубовой звуконепроницаемостью двери. Доктор стучал уже битый час. Ну или, по крайней мере, минут пять.

– Открывайте, черт вас там всех дери! – заорал Дросс в совершенно несвойственной ему грубой манере.

Но его можно было извинить. Город уже накрыло зашквалом: дождь хлестал со всех сторон, а хилый жестяной навес над крыльцом из полезных функций имел в активе только дребезжание. Зонтик же умчался куда-то вверх еще возле такси, стоило ему открыться и почуять свободу. Короткая, яростная пробежка от дороги до двери заняла у Дросса всего десяток секунд, но этого времени хватило, чтобы плащ доктора промок насквозь, а шляпа из бодрой федоры превратилась в утлый клош.

Дверь бесшумно отворилась, и по инерции доктор еще раз с размаху дал колотушкой по наковаленке, в этот раз глядя в глаза дворецкому. Получилось очень вызывающе. Доктор покраснел.

– Добрый вечер, я из отдела сенсо-помощи при полицейском управлении… – именно так и хотел представиться доктор Дросс, если бы его не перебили в самом начале.

– Вы кто такой? – спросил дворецкий, и прозвучало это до такой степени нелюбезно, что темная сторона доктора снова взяла над ним верх.

– Полиция! – рявкнул он в ответ и принялся рыться в кармане плаща, ища жетон. Которого там, конечно же, не было год, три месяца и двадцать один день уже как. По мере продвижения бесплодных поисков доктор приходил в ужас, но дворецкий неожиданно закрыл дверь.

Несколько минут Дросс простоял, тупо уставившись вперед, с рукой в кармане плаща. С одной стороны, пронесло. Но с другой – какого черта?! Они не хотят пускать полицию в дом?! Да, он не полицейский, но они об этом не зна…

Дверь так же резко распахнулась.

– Заходите, – велел (именно велел, не пригласил!) дворецкий и посторонился. – Вас ждут.

Чтобы разминуться с ним, Дроссу пришлось задействовать почти все скрытые резервы гибкости.

– Я провожу, – известил дворецкий, натуральным образом вырвав из рук доктора шляпу и плащ, едва тот успел их снять.

Сказать, что Дросс, сам мужчина отнюдь не слабый, был впечатлен этим актом агрессии, – не сказать ничего. Молча он смотрел, как плащ и шляпа устраиваются на вешалке около батареи, и устраиваются, к слову, гораздо лучше, чем он. Им, по крайней мере, не придется весь вечер общаться с пострадавшими и копаться в их тайнах, которых не стоило касаться даже лопатой. Обстановка в доме никак не постаралась успокоить опасения доктора. Свет горел только в прихожей, и дальше тянулись коридоры, чрезвычайно темные, будто богачи решили поэкономить на электричестве. Портреты на стенах утопали во мраке, свет поблескивал лишь на золоченых, или даже золотых, рамках.

– Вампиры, что ли? – пробормотал Дросс, и дворецкий резко обернулся.

– Месье?

– Это я сам с собой, – ответил Дросс, ему стало стыдно за шутки в доме, где произошло несчастье.

Дворецкий бросил на него подозрительный взгляд, продолжил путь, и вскоре они очутились в кабинете грустного обрюзглого мужчины со следами бурной молодости по всему лицу. Очевидно, это и был хозяин дома, месье Твистер.

– Это из полиции, – известил дворецкий.

Твистер вздрогнул и едва не выронил из рук закрытую книгу.

Дросс подождал, пока дворецкий выйдет, и сказал:

– Прошу прощения за это недоразумение. Моя фамилия Дросс, и на самом деле я не полицейский, а сенсореаниматолог. Мы находимся при городской полиции, это правда, но в ее рядах не состоим. Ваш дворецкий что-то напутал, – мстительно закончил доктор, улыбаясь.

Месть – это блюдо, которое в принципе можно подавать даже альденте.

– Вот как? – задумчиво сказал Твистер. По мере объяснений доктора его лицо светлело.

– Ты слышал, Уве? – громко спросил он. – Этот месье не полицейский! Он доктор! Приехал реанимировать Сэми.

Дросс вскинул бровь. Видимо, у хозяина дома и дворецкого не самые лучшие отношения, раз он считает нужным отчитывать его при посторонних.

– Нам поступил звонок, что в этом доме погиб сенс, – сказал доктор. – Видимо, ваш, месье Твистер.

– Мой звонок?! – опешил хозяин.

Вообще, звонков в экстренную службу было два. Первый сбросился почти сразу, оператор успел услышать только слово «сенс» и непонятное бульканье; второй последовал буквально через минуту: гладкий и бесстрастный голос, то ли мужской, то ли женский, сообщил о смерти самооценки, попросил помощи и, слегка запнувшись, назвал адрес.

– Ваш сенс, – уточнил Дросс. – Скажите, кто это?

Ответ он, само собой, знал, но спросить не мешало. Твистер некоторое время молчал. Потом вздохнул и помрачнел.

– Моя самооценка, доктор, – сказал он печально. – Мы разве не упомянули об этом по телефону?

Всего одна фраза, а столько интересного! Раздражение в голосе Твистера предполагалось, но отсутствовало. Вместо нее – чистый интерес, будто его выгнали, когда звонили. Но при этом – «мы».

– Извините, запамятовал, – покаялся Дросс. – Да, конечно. Где тело?

– В библиотеке. Я закрыл дверь, не хотел, чтобы… ну, следы…

– Проводите меня туда.

Хозяин проводил. На полу библиотеки лежала жертва. Привычный ко всему доктор сглотнул и мысленно поблагодарил великого бога Постмодерна за то, что трупы сенсов не пахнут вообще никак. Потому как неведомый убийца не пожалел времени и усилий ради сногсшибательного результата. Сказать, что ее изуродовали, – чудовищно преуменьшить картину. Гадать о времени и причине смерти без коронера не имело смысла. Но коронеры обычно не обследуют тела сенсов.

– Это с ней впервые? – спросил доктор.

– Смерть? – удивился Твистер. – Я не знаю. Да? Ну то есть… а что, есть места, где такое случается регулярно?

– Вы удивитесь.

– Не хочу.

– Тогда не удивитесь.

Доктор наскоро обыскал халат убитой, но ничего не обнаружил, кроме отсутствия под ним любой другой одежды. Либо мадемуазель самооценка любила голышом посидеть в библиотеке, либо только вышла из душа, когда с ней случилось ужасное потрошение. Душевых поблизости не наблюдалось. Судя по луже крови, тело не двигали, она умерла именно здесь. За каким же тогда чертом она поперлась в библиотеку?

Так, стоп!

Опять начинается. Доктор едва удержался, чтобы не выругаться. Он здесь не затем, чтобы искать убийцу. Ему надо просто оживить сенса, не навредив психике хозяев дома. Больше никаких бессонных ночей, засад и задержаний. И расследований. Обещал ведь себе и жене. И дочке обещал. С другой стороны, ему после ранения закатили такой скандал, что он бы и соседскому псу пообещал что угодно, лишь бы угомонить женскую ярость.

– С вами все в порядке? – спросил Твистер.

– Распорядитесь, пожалуйста, накрыть чем-нибудь тело, – попросил доктор, вставая, – всю дальнейшую беседу мы будем вести здесь.

– Здесь?! О… да, конечно. Сейчас, – засуетился Твистер. – Сейчас я схожу распоряжусь… Подождите, я быстро…

– Зачем ходить? – удивился Дросс. – Вот же!

Он указал на колокольчик, прямо на комоде у входа. Твистер слегка вздрогнул. То ли в этом доме боялись громких звуков, то ли хозяину очень хотелось куда-то уйти. Вполне естественное желание, но отпускать сенсо-жертву с места преступл… то есть с места происшествия было никак нельзя. Твистер подошел к комоду, взял в руки колокольчик. Однако позвонить не успел.

– Он что?! – рявкнули откуда-то из-за двери, затем по коридору раздался цокот туфель на немыслимо высоком каблуке.

Напуганная дверь тут же распахнулась, и доктор без труда установил источник гневного крика. Им оказались уста эффектной стриженной под каре брюнетки, которая все еще вела войну за свою молодость с возрастом, вот-вот собиралась дать генеральное сражение и перейти от открытых боевых действий к партизанским стычкам. Мадам Твистер, очевидно. В обтягивающем и очень дорогом фиолетовом платье.

– Вот ты где, дорогой, – проворковала мадам. – Я вижу, у тебя тут беседа… И, прежде чем ты ее продолжишь, лучше посоветуйся со мной.

Мадам была зла. Или нет. Впрочем, как всегда у женщин.

– Дорогой, ты меня слышишь? – уточнила она.

Дорогой ее слышал, причем очень хорошо. Он весь сразу как-то уменьшился в объемах и постарел на десяток-другой лет. Учитывая, с какой скоростью мадам примчала на помощь мужу, дворецкий доложил ей о приходе Дросса сразу же, как проводил того к хозяину. И вопрос, кто в доме настоящий хозяин, еще не встал для доктора ребром, но уже слегка приподнялся.

– Доктор Дросс, мадам, – отрекомендовался доктор Дросс. – Я приехал разобраться с убийством.

И тут же обругал себя. Какое еще убийство, он сенса приехал оживлять. Оживлять чертового сенса!

– Убийство? – затрепетала ресницами мадам Твистер. – В стенах этого дома?! Не может быть!

Актерская игра женщины открывала для системы Станиславского новые грани недоверия. Она вроде бы возмущалась, но выглядела чертовски довольной!

– И тем не менее, – сказал доктор.

– А… – Она слегка прикоснулась пальцами ко лбу. – Я поняла. Вы про несчастную самооценку мужа? Напрасно тратите время.

– И почему же напрасно?

– Потому что это несчастный случай.

Дросс некоторое время смотрел на хозяйку, подбирая слова.

– Мадам, – сказал он наконец, – жертва выглядит так, будто ее свежевали три тигра с поварским образованием.

Женщина пожала плечами:

– Тем несчастнее ее случай.

Поняв, что играть словами здесь бесполезно, доктор зашел с козыря:

– В любом случае я бы хотел побеседовать с вашим мужем наедине.

– А, – ответила мадам Твистер. – Я тоже. Но, увы, мужчины наедине со мной не так уж говорливы. Вы понимаете?

Ее глаза будто говорили: «Я съем тебя с потрохами. И тебе понравится». Дросс давно научился не отвечать на такое. Лицо «я впервые гляжу порно» – расширенные глаза, приоткрытый рот, искренний интерес и, самое главное, тяжелое молчание – способно оттолкнуть почти любого социального хищника, а мадам Твистер, без сомнения, была хищником. Хищником, ждущим ответа, но не получающим.

– Дорогой, – сморщила носик мадам. – Они прислали к нам непонимающего полицейского.

– Я не полицейский, – грустно сказал Дросс.

– Да? – удивилась женщина. – А зачем же я тогда позвала адвоката?

Вошел адвокат. Момент был подобран так идеально, что Дросс уверился: не обошлось без ощупывания двери ухом. Здороваться адвокат не стал. Он ласково улыбнулся доктору, но искренности в этой улыбке не было ни на грош. Если бы Геракл, устав от подвигов, сменил шкуру немейского льва на костюм и обзавелся повадками немейской гиены, примерно так бы он и выглядел. Высок, красив, хитер. Мадам пожирала его глазами, и это пиршество отнюдь не было тайной для месье Твистера. Хотя он всеми силами старался этого не замечать. Геракл превращает мужа в Тиресия – вот сюжет для античной трагедии.

Муж, казалось, стал еще меньше. Если он продолжит сжиматься, забеспокоился Дросс, тут может произойти взрыв и образование сверхнового мужа.

Доктор быстро прочертил в уме нехитрую диаграмму: муж-жена-измена. Взрывная, нестабильная ситуация. Обычно она не приводит к такой кровавой гибели самооценки, но это только обычно. В тихом омуте, как правило, черти не просто водятся, но водятся с кем-то еще похуже чертей.

– Мне выйти? – робко спросил Твистер жену.

На дверь он глядел с плохо скрываемой надеждой.

– Да, дорогой.

– Но позвольте!..

– Не позволю, доктор, – погрозила пальчиком мадам Твистер.

Адвокат расставил ноги, будто готовый защищать своего клиента не только в правовом поле, но и на ринге. Твистер же, ни на кого не глядя, быстро вышел из комнаты. Доктор проводил его взглядом, а затем уставился на хозяйку дома.

– Что это все значит, мадам? – спросил он.

– Вы можете не отвечать, если не хотите, – поделился знаниями адвокат.

– Но можете и ответить, – вставил пять сантимов Дросс, – это ведь не уголовное дело, а просто беседа. Никому ничего не грозит, даже если вы всей семьей убили несчастную самооценку.

Это возымело действие: женщина явно разозлилась.

– Доктор, – начала она, кажется, с трудом сдерживаясь от шипения, – как вы могли заметить, мой муж пока не в себе и ни к какой беседе не готов. Допрашивать его в данную минуту очень жестоко. Что бы ни произошло с бедной самооценкой моего мужа, это наша проблема, а не ваша. Мой адвокат сказал мне, – тот расправил грудь и ослепительно заулыбался, – что нет ни одного закона, по которому мы были бы обязаны беседовать с вами. Поэтому – как насчет сесть в уютное такси и уехать отсюда? Вернетесь завтра утром. Мы оплатим вам расходы. И даже сверх того.

Взятка. Прелестно.

– Вы пытаетесь меня подкупить, мадам? – спросил Дросс с осуждением в голосе и легкой гордостью в душе.

– Еще как! – воодушевилась женщина. – Рада, что вы поняли!

– А если я откажусь?

– Нам ничего не останется, кроме как подчиниться вашим требованиям. Но! – Мадам подняла вверх длинный палец. – Вы должны понимать, что, если своими действиями причините мужу вред… вас никогда не найдут.

Угрозы. Еще прелестнее. Получай Дросс франк за каждую угрозу, он бы сейчас настолько разбогател, что мог… ну, предположим, сам угрожать кому угодно и давать ему франк. А может, и десять, почему бы нет, один ведь раз живем.

Мадам глядела доктору в глаза, и ее явно беспокоила легкая улыбка на его лице.

– Ваш труп, – сказала она мстительно, – заберет зашквал и унесет прочь.

– Возможно, даже уронит на голову злой колдунье, – согласился Дросс.

– В любом случае, – продолжила мадам, – если у вас еще осталась хоть капля порядочности по отношению к злым колдуньям, я прошу вас уйти. Вы понимаете, наш непонимающий полицейский-доктор?

Придыхания мадам на каждом слове могли бы заставить пастора подумать о смене профессии или вызвать приступ паники у пульмонолога. Доктор Дросс тоже вздохнул, прикрыв глаза. Обычно, стоит людям услышать, что никому нет дела до того, кто и почему убил сенса, они тут же делаются твоими лучшими друзьями. Только не здесь.

– Мадам Твистер, – сказал он, открыв глаза, – я не связан никакими клятвами. Сенсы – не люди, и никаких человеческих прав у них нет. Я не обязан сидеть здесь с вами до потери пульса. И без всякой взятки я могу развернуться и уехать домой, подальше от зашквала. Потом в рапорте напишу, что вы тут все ненормальные и угрожали мне деньгами.

– Я рада что вы поня… – обрадовалась мадам.

– Я еще не закончил, – сказал Дросс, и женщина замолкла. – Поверьте мне, я понимаю. Я вообще самый понимающий человек в этом городе. Консультирую даже тех, кто улавливает намеки своих подружек с полуслова – вот насколько я понимающий. И сейчас мне кажется, что вы хотите по какой-то причине затянуть процесс реанимации. Это плохая идея. Чем дольше в библиотеке будет лежать мертвый сенс вашего мужа, тем больше шансов на то, что у него, скажем, заболит голова. А потом заболит сильнее. И еще сильнее. Он станет раздражительным. А потом, вероятно, в этом доме начнет пахнуть трупами по-настоящему, а вместо непонятливого доктора Дросса приедет всепонимающий инспектор полиции и с грустным видом будет тушить сигареты в вашей дорогой пепельнице, подло нарушая устав. Как вам картина?

– Звучит интересно, – кивнула непрошибаемая мадам Твистер.

– В свою очередь… – начал было адвокат, но его прервали. Такой уж вечер: все всех перебивают.

– Подержи ротик закрытым, золотце, – проворковала женщина, мгновенно переключив амплуа с роковой красотки на злую тетушку. – И выйди.

Дросс затруднился бы сказать, какая из ипостасей ему понравилась больше. Наверное, ипостась Рапунцели в высокой и запертой башне, и чтобы он сам при этом скакал прочь на служебном коне, но на это рассчитывать не приходилось. Адвокат сжал кулаки с громким хрустом, но не сказал ни слова. Лишь развернулся и с грацией, которую физически больно даже наблюдать человеку старше сорока пяти, скользнул за дверь.

– Я изначально была против этого звонка, – сказала мадам. – Что они вам такого по телефону наговорили, что вы примчались сюда, рискуя оказаться под зашквалом?

– Мадам, – ответил доктор, – нам не нужно многого. Мы приезжаем, если в нас есть нужда.

Фраза как по учебнику. Штатный психолог бы им гордился.

– Я знаю, что многих сенсов оживить так и не получается, – сказала мадам. – У вас есть гарантии, что Сэми оживет?

– Гарантий нет, но по своему опыту я знаю, что оживить можно почти любого сенса. Было бы желание. У вашего мужа это желание есть?

Мадам поколебалась, но кивнула.

– Значит, не мешайте мне работать, – резюмировал Дросс.

– Дайте ему время, – попросила мадам Твистер совершенно нормальным голосом, перевоплотившись уже в третий раз за три минуты. – Совсем немного. Пусть соберется с силами. А свои вопросы пока задайте мне, может я смогу ответить.

Дросс подобрался. Кажется, время игр прошло, пришла пора говорить серьезно. Реанимировать сенса через жену не выйдет, но он хоть узнает больше.

– Какие отношения у вас с мужем? – Вопрос вопросов, даже если отбросить Геракла за дверью.

– Отношения у нас прекрасные, – улыбнулась та, – полное доверие.

Как ни странно, но доктор не почувствовал лжи. Как будто мадам говорила правду. Диаграмма пошла трещинами.

– Любовники? – не сдался Дросс.

Мадам рассмеялась.

– Вы о Винни? – Она кивнула в сторону двери. – Поверьте, он не в моем вкусе.

Винни, надо же.

– Вопрос был не об этом.

– Не об этом, – согласилась мадам. – Хорошо, отвечу честно: бывали, но сейчас нет. Он моя семья, и я его не предам.

Она не чесала нос, не отводила взгляд, не говорила слишком быстро или слишком медленно. Дросс подумал, что даже пресвятой Экман сейчас бы не усомнился в ее правдивости. Другие вопросы отпали сами собой, она совершенно точно не врала. Где-то сейчас тихо плакала одна диаграмма, и Дросс впервые за вечер почувствовал настоящую усталость. Жаль, что это дело не на один стик.

– Дети есть?

– Двое. – Ответила очень быстро, но количество детей – это не тот факт, который нужно долго обдумывать.

– Какие у вас отношения с… Сэми? – спросил доктор.

– Какие у меня могут быть отношения с самооценкой мужа? – Мадам слегка поморщилась. – Я ее, на самом деле, не знала толком.

И снова – чистая правда. Ничего ровным счетом не объясняющая.

– Каким образом вы могли не знать чело… сенса, живущего у вас в доме? – удивился Дросс.

– Этот челосенс, как вы выразились, не проявлял ко мне большого интереса. А я к ней.

– Какая она? Опишите.

– Нежная и ранимая, какая же еще? – удивилась мадам. – Разве они не все такие?

– Нет, – покачал головой Дросс. – Отнюдь не все. Она ладит с детьми? Обычно дети в полном восторге от самооценок.

– Да? – снова удивилась мадам. – Я не знаю… правда не знаю. – Она растерянно улыбнулась: – Вы, наверное, считаете, что я ужасная мать?

– М-м… – промычал в ответ Дросс. – А, кстати, сейчас они где?

– В своих комнатах, – ответила мадам ровным голосом. – Мы уложили их пораньше, чтобы не… ну, вы понимаете. Хотите взглянуть на них?

– Пожалуй, откажусь, – сказал с ужасом Дросс. Его выматывала необходимость глядеть на своих спящих детей, когда те были маленькими. Хорошо, что они уже выросли и глядеть на них во сне стало не то что необязательно, а даже нежелательно. – Вы их бьете? – вдруг спросил он, и на лице мадам проскользнуло что-то совсем непонятное.

– Нет, – спокойно сказала она. – Такое в нашей семье не практикуется. А что?

– Ничего, – ответил доктор. – Просто вспомнил себя в детстве. Случись у нас в доме убийство, меня бы никто не удержал в комнате, даже засов и стража.

– Вы на что-то намекаете, доктор? – распахнула глазищи мадам, снова открывая врата в ад Станиславского.

– На то, что пора позвать вашего мужа сюда, – сказал Дросс. – А вам самой не мешает проверить детей.

Это было чертовски грубо, но мадам проглотила и это. Она внимательно поглядела на Дросса, затем кивнула:

– Я позову его… но будьте с ним помягче.

Через несколько минут Твистер вернулся в сопровождении дворецкого. На руках у того была груда тряпья. Он накрыл труп аж тремя покрывалами, и библиотека сразу из кровавого места преступления превратилась в склад грязного белья.

– Можешь идти, – сказал бледный Твистер дворецкому. Тот кивнул и пошел прочь.

Дверь затворилась, и доктор глубоко вздохнул, припомнив уроки сенсо-реанимации. Оживить самооценку – дело довольно быстрое и несложное. Да, потом ее придется долго и упорно лечить, но оживить – дело пяти минут при правильном подходе. Человеку только дай шанс самообмануться, подумать о себе лучше, чем есть на самом деле, и он это сделает.

Они расположились чуть поодаль в удобных креслах. Кожаная обивка ласково захрустела под доктором, и тот сразу понял: на этих креслах вряд ли часто сиживали. Ну что ж, может, хозяева предпочитают уносить книжки с собой или читать стоя. Шторы были распахнуты, ничто не мешало наслаждаться видом молний, ползающих по небу туда-сюда.

– Вы проходили полиграф когда-нибудь? – спросил Дросс.

– Нет? – с ужасом то ли спросил, то ли ответил Твистер, и доктору пришлось напомнить себе, что богатые люди куда чаще проверяют на полиграфе других, чем проходят его сами. Уж им-то на работу устраиваться точно не нужно.

– Тогда объясню, – сказал Дросс. – Сначала мы с вами побеседуем, а затем я начну реанимировать вашу самооценку. Чем более открытым вы будете во время подготовительной беседы, тем проще и быстрее пройдет реанимация.

Это было чистое вранье. Никакой подготовительной беседы не существовало, реанимация начиналась с первого же вопроса, но знать об этом людям не обязательно.

– Этот момент вам понятен? – уточнил Дросс.

– Да, пожалуй, – кивнул Твистер.

– Хорошо, – кивнул доктор. – Вам удобно?

– Э-э…

– Насколько это возможно в данных обстоятельствах.

– Ну… да?

– Очень хорошо. Нас прервали, поэтому предлагаю начать со знакомства. Доктор Дросс, – сказал доктор и, слегка нагнувшись вперед, протянул руку.

– Макс Твистер, – с сомнением отозвался хозяин, но на рукопожатие ответил.

Доктор ойкнул и скривился.

– У вас сильный хват! – заметил он. – Занимались спортом?

– В университете играл в покер! – немного воодушевился Твистер. Доктор скосил глаза на тело, но оно не пошевелилось. Обычно такое действует сразу.

– Вы позволите называть вас Макс? – спросил Дросс.

Твистер пожевал губу и кивнул:

– Да, почему бы и нет?

– Очень-очень хорошо, – сказал доктор. – Немногие люди настолько открыты и готовы к общению, как вы. Подавляющему большинству невероятно трудно преодолеть этот порог. Вам, наверное, часто говорят, что вы отрытый человек?

– Д-да, пожалуй, – слегка зарделся Твистер. – Иногда случается.

Тело лежало неподвижно.

– Скажите, Макс, этот дом вы купили? Или получили наследство?

– Купил, – ответил Твистер, будто вспоминая. – Давно уже.

– Впечатляет, – поднял брови Дросс. – Этот район очень недешевый. Даже наш капитан не смог позволить себе здесь жилье. А уж он человек куда как обеспеченный!

Твистер пожал плечами и слегка улыбнулся. Да, он успешен и знает об этом. Жаль, что тело не двинулось с места. Дросс слегка прокашлялся, беря паузу. Обычные методы не работали, стоило копать в другом направлении.

– Она с вами постоянно проживает?

– Она… а, самооценка. Да, – закивал Твистер. – Я вы…выбил разрешение. Она живет с нами.

– Это ваш единственный сенс?

– Да, мы с ней с детства… Вернее, нет. Есть еще гнев, но он…

Доктор кивнул, мало кто держит гнев рядом с собой.

– А у остальных членов семьи?

– Они не настолько…

– Прогрессивны?

– Сентиментальны.

Неожиданное суждение от человека, способного сделать сенса частью семьи. Либо это не его суждение.

– А как Сэми ладит с вашими домочадцами?

– Отлично, – ответил Твистер мгновенно и уверенно. – Очень всех любила. Любит. Может пожертвовать собой, чтобы спасти их. Нас.

– Угу, – покивал Дросс. – В принципе, все понятно. Последний вопрос из анкеты – и приступим.

Доктор принялся листать свой блокнот, изображая бурные поиски.

– Где же он?.. А, вот! Как дети относятся к Сэми? – спросил Дросс и невольно задержал дыхание. Игрок в покер был из него неважный. Впрочем, бывший (по его словам) гриндер Твистер ничего не заметил.

– О, – улыбнулся он. – Они от нее в полном восторге.

Доктор шумно выдохнул.

– А куда отсюда делся телефон? – быстро спросил он.

– Унесли, – ответил Твистер и снова замер.

Даже будь доктор слеп, он бы почувствовал, как задрожала на мгновение рука месье Твистера. Наверное, все рептилии в округе почувствовали.

Вот зачем сюда прибежала несчастная Сэми – позвонить. Видимо, это был самый близкий телефон в доме. Доктор коротко рассмеялся. Ну а кто бы не рассмеялся на его месте? Наверное, тут же подумал Дросс, профессионал психолог-сенсореаниматолог. А вот бывший коп рассмеялся, и еще как. Налицо то ли недостаток профессионализма, то ли его избыток.

– Вы с ней спали?

На лицо Твистера наполз ужас.

– С сенсом?! Нет!

Какая дивно преувеличенная эмоция. Теперь, когда понятно, куда смотреть, все очевидно. Твистер врет, и врал с самого начала. И не он один.

– Среди людей это довольно широко развито, – сказал Дросс. – Вы бы удивились.

– Но я не хочу!

– В этот раз придется. Пожалуй, вопросов я больше вам задавать не буду. Но признаюсь вот в чем. – Дросс вздохнул. – Я не могу оживить этого сенса. Но, по крайней мере, знаю, кто его убил. Хотя, ладно, кто конкретно – не знаю. Кто-то из вас. Ставлю десятку на вашего так называемого дворецкого. Он в вашей шайке главный, это факт.

– С чего вы взяли?! – А вот удивление было искреннее. Приятно видеть неподдельные чувства. Наверное, старею, подумал Дросс.

– Логично, что такое решение – впускать меня или нет – должен принять самый главный, – сказал он. – А как главному принять это решение? Поглядеть на меня поближе. Дворецкий увидел меня первым. Снял плащ, осмотрел, понял, что я безоружен. Да, думаю, именно он убил самооценку Твистера.

– Мою самооце…

– Прекращайте уже этот балаган. Вы не месье Твистер. Вы тут все не те, за кого себя выдаете.

Лицо Твистера пошло морщинами, как если бы они решили захватить лицо, свергнув с него все эти чертовы носы, глаза и рты. Он закашлялся.

– Вам нехорошо? – участливо спросил Дросс. Прозвучало фальшиво, но эмпатия доктора к тем, кто ему врет, испарялась очень быстро.

– Голова болит, – пожаловался Твистер. – И тошнит немного.

– Вы беременны, – брякнул Дросс.

– Что?

– Извините, – раскаялся доктор. – Само вырвалось. Но, с другой стороны, откуда мне знать, я же не врач, я доктор. А доктора бывают разные. Так что проверьтесь на всякий случай.

Твистер хохотнул. Все напряжение покинуло его, он расслабился и сразу стал выглядеть лет на «дцать» моложе.

– Давай! – сказал он, и предназначалась это явно не доктору.

Уже в который раз за вечер дверь распахнулась. На пороге появилась вся троица с дворецким во главе. Пистолет в его лапищах казался миниатюрным.

– Вы подслушивали? – ужаснулся Дросс. – Как некультурно!

– Умолкни, – буркнул дворецкий и поглядел на Твистера.

Тот развел руками.

– А я вам говорил! – воскликнул адвокат. – Надо было сразу с ним разобраться!

– Ничего бы не вышло, – сказал Дросс. – Ну или вышло, но вам потом пришлось бы грустить. Как минимум одного я бы забрал с собой.

Мадам Твистер очень внимательно поглядела на доктора.

– А ведь вы не обычный психолог, да?

– Да, я бывший коп.

На мгновение в комнате повисло тяжелое молчание. Фунтов пятьсот, оценил Дросс. А затем адвокат расхохотался.

– Все было зря! С самого начала! Ты пыталась дать ему взятку? – повернулся он к хозяйке. – Видимо, надо было предлагать больше!

– Доктор, – медленно проговорил дворецкий, – вы сказали, что мы не те, за кого себя выдаем.

Дросс кивнул.

– И кто же мы, по-вашему?

Соврать было правильнее, сказать правду – опаснее.

– Думаю, беглые сенсы? – предположил доктор.

Снова тишина, уже фунтов на шестьсот пятьдесят.

– И что нас выдало?

Дросс вздохнул.

– Вы угрожаете мне оружием, желая, чтобы я произнес типичную финальную речь детектива? – уточнил он.

Дворецкий посмотрел на него как на человека, сурово отставшего в эволюционной гонке.

– Именно, – подтвердил он с легким сомнением в голосе.

– Отлич… то есть слушаюсь и повинуюсь, – вздохнул доктор. – В конце концов, я буду не первым, кто пошел на поводу у чувств.

– Начинайте уже! – рыкнул адвокат.

Дросс набрал воздуха в грудь, безуспешно стараясь побороть довольную улыбку.

– Темнота в коридоре, когда мы вошли. Ни одного семейного фото. Давайте угадаю: вы принялись спешно выкручивать лампочки, когда я постучал и представился?

– Достаточно просто нажать на выключатель, – заметил дворецкий.

– И то верно, – согласился Дросс. – Но и это не самое подозрительное. Я сказал мадам, что дети в полнейшем восторге от самооценок, что, кстати, вранье. Мадам вышла, рассказала о моих словах мужу. Я задал вопрос, и месье мне это повторил слово в слово. А все потому, что вам неоткуда знать, как дети относились к самооценке: вы не знаете и этих детей, и в принципе того, как живут люди с сенсами. Это можно объяснить только тем, что вы живете в месте, отрезанном от мира. Резервация сенсов подходит.

Он перевел дыхание.

– Ну и давайте посмотрим правде в глаза: если утка крякает как человек и выглядит как человек, это не делает ее человеком, она всего лишь подозрительная утка.

В тишине было слышно, как скрипят зубы адвоката.

– Я не пытаюсь вас оскорбить, – примирительно поднял руки Дросс. – Но люди, какими бы сумасшедшими они ни были, так себя не ведут. Никто не флиртует над трупом, никто не демонстрирует любовника, и вряд ли кто-то станет настолько упиваться собственной никчемностью. Хозяин дома, который не пользуется колокольчиком для слуг? Адвокат, готовый кинуться в драку?! Мы не в романе и не в криминальном триллере.

Дросс прокашлялся, затем продолжил:

– Вероятно, вы появились на пороге дома, когда стало ясно, что зашквала не избежать. Вас пустили, но самооценка распознала в вас сенсов, начала звонить в полицию, и вы ее убили. Затем куда-то дели хозяев – например, посадили в подвал. Вряд они мертвы, но к этому мы вернемся позже. Я долго не мог понять двух вещей. Вот, например, зачем вы позвонили и сообщили о смерти сенса? Правда, пообщавшись с вами сейчас, понял. Вы ведь впустили меня в дом не только потому, что я представился полицейским. Для вас мой приезд стал сюрпризом. Для большинства из вас. Но кто-то ждал меня, тот, кто и позвонил втайне от остальных. Его или ее расчет, наверное, был такой: я приезжаю, и меня тут же кидают в подвал к настоящим Твистерам. И там я могу хотя бы помочь главе семейства, страдающему от синдрома сенс-отмены. Но все пошло не по плану.

– Вы знаете, кто это? – спросил дворецкий. – Кто звонил?

– Знаю, – ответил Дросс, – но не скажу. Еще мне не хватало тут ваших разборок.

– Говори! – крикнула мадам, Твистер удивительно целомудренно выругался, а адвокат, казалось, вот-вот кого-нибудь ударит.

Дворецкий поиграл пистолетом, и все замолчали.

– Согласен, – сказал он. – Сейчас не время для распрей.

– Вы хороший лидер, – одобрил Дросс.

– Спасибо.

Снова наступила тишина, сенсы смотрели куда угодно, только не друг другу в глаза. Дросс подумал, что при такой сплоченности в полицию могло бы поступить и сразу четыре разных вызова. Ах нет, все-таки три.

Дворецкий глядел уверенно и пистолет не опускал.

– Что за вторая вещь? – спросил он.

– Простите?

– Вы сказали, что не понимали две вещи, – пояснил дворецкий. – Одну вы сами поняли. Что за вторая?

Дросс скривился. Он уже пожалел, что упомянул об этом. Задавать такие вопросы тем, у кого в руках инициатива и оружие, было опасно. Но…

Была не была!

– Зачем было уродовать тело несчастной Сэми? – спросил Дросс, стараясь сделать голос как можно мягче.

Он ожидал чего угодно, но не такого. Сенсам неожиданно стало очень жарко. Ну или стыдно. Или это просто смущение? Даже дворецкий на мгновение отвел глаза.

– Мы этого не делали, – сказал он, поборов легкий румянец.

– Не уродовали? – удивился Дросс. – А кто же то…

– Не только не уродовали, но и не убивали, – пояснила мадам. – Она сама.

– Сама себя так изуродовала? – Брови Дросса чуть не вышли на орбиту.

– Да, – кивнул адвокат. – Закричала, мол, смотрите, как я могу, а потом…

– Угомонись, – велел дворецкий. – Я не люблю, когда ты так лжешь.

Адвокат нахмурился:

– Зато сбил спесь с этого всезнайки. Погляди на него сейчас!

Дворецкий хмыкнул, хмыкнули мадам с Твистером, но громче всех хохотнул сам Дросс, и улыбки сенсов пропали.

– Объясните, – попросил доктор.

Дворецкий недолго боролся с собой.

– Она правда сама, – сказал он. – Мы не знали, что она в доме. Быстро схватили всю семью и… вы угадали, загнали их в подвал. Но в тот момент, когда мы заперли дверь, услышали дикий крик из библиотеки. Там лежала она. Уже вот такая. Мы обыскали дом, но никого не нашли. Так что… она сама.

Дросс ущипнул себя – но нет, это не странный криминально-эротический сон. Он на самом деле сидит в дорогущем доме, ему угрожают оружием и рассказывают о спонтанном самопотрошении. Сенс вышла из душа, поняла, что что-то не так, побежала в библиотеку к телефону, принялась вызывать полицию, а потом устроила фестиваль аутосекаре. Это звучало невероятно и тупо, но вместе с тем жутко и… все еще тупо.

– А как себя чувствовал сам Твистер в этот момент?

– Был очень напуган, – сказал дворецкий.

– Верещал, как тварь, – заявил адвокат, но тут же смутился. – Кричал, что вызовет сюда свой гнев, и тот нас прикончит. Мне пришлось заклеить ему рот скотчем.

Неужели богатый месье почувствовал настолько сильное унижение, что вся жизнь рухнула, любая вера в себя исчезла, и это… превратило его самооценку в фарш, достойный настоящего маньяка? Доктор никогда о таком не слышал, но… чего только не приключается с миром во время зашква…

– Зашквал уходит, – вдруг сказал дворецкий, и снова воцарилась тишина. Все прислушивались к монологу жестяного навеса. Тот вибрировал уже не так отчаянно, в его дребезжании звучала надежда.

– Значит, – прервал тишину Дросс, – Твистеры в подвале?

Дворецкий кивнул.

– И в каком они состоянии?

– В агрегатном, – буркнул адвокат. – Мы проголодались, нам пришлось их съесть. Было не слишком вкусно, но…

– Вы та горгулья, что все время врет? – спросил доктор Дросс.

– Нет, – хмыкнул тот, блеснув глазами.

– Они живы, – вмешалась мадам, – и сидят в подвале.

– Просто так сидят? – удивился Дросс. – Потому что вы их попросили?

– Да… – нехотя ответила мадам. – И еще с ними наш товарищ. А у товарища оружие. Он не слишком способен врать, поэтому остался там поддерживать хрупкий мир.

– С помощью доброго слова и пистолета?

– Дробовика, – поправил Твистер. – В патрульных машинах резервации нет пистолетов.

– А этот? – Дросс кивнул на оружие в руках дворецкого.

– А этот хозяйский.

– Вы взломали сейф Твистеров?

– Взломали? Он даже не был заперт!

Дросс подумал, что с оружием в этом доме нелады. Будь он полицейским, штрафанул бы хозяев за небрежное обращение.

– Когда будете уходить, – сказал он, – заберите пистолет с собой и бросьте его с какого-нибудь моста.

Сенсы недоуменно переглянулись, но покивали, соглашаясь.

– И что же теперь? – снова не дал воцариться тишине доктор. – Я тоже займу место в подвале?

– Вы хотите причинить нам вред? – спросил дворецкий. – Или помешать уйти, когда пройдет зашквал?

– Признаюсь, нет, – покаялся доктор.

– Значит, спокойно сидим здесь, беседует о судьбах родины, а потом, когда зашквал пойдет на убыль, мы исчезнем, оставив семейство на ваше попечение. Как вам такое?

– Мне – очень даже.

И они остались, каждый на своем месте. Твистер уснул. Мадам закурила. Между изящным дорогим платьем и уличной манерой курить, пряча огонек в ладони, была культурная пропасть размером с Площадь Согласия. Дым от сигареты потянулся кверху и остался висеть под потолком, лишний раз напоминая о том, что в дорогих домах не обязательно хорошая вентиляция. Дворецкий оглядел коллекцию на полках, выбрал книгу и уселся с ней в кресло. Адвокат проделал то же самое с бутылкой из бара. Доктору предложили выпить на работе, и он согласился.

Спустя целую вечность, когда молнии перестали жалить горизонт, дождь прекратил барабанить по карнизам, а ветер дышал уже не так хрипло, адвокат вышел из комнаты и вернулся с худым рыжим пареньком, единственными особенностями которого были чернейшие мешки под глазами и дробовик в руках. Видимо, тот самый сенс из подвала. Взглянув на доктора, он демонстративно поджал губы, но промолчал. Адвокат подошел к Дроссу и протянул ему ключ.

– От подвала, – сказал он хрипло. – Пока мы не уйдем – туда ни ногой. Считаешь до… – он задумался, – до трехсот. И потом заходишь. Понял?

Дросс кивнул и забрал ключ. Он проводил их до двери, на мгновение почувствовав себя хозяином огромного дома. Ну, уж как минимум дворецким. Каждый пожал ему руку, адвокат приложил к этому чуть больше усилий. У него ничего не вышло, но он все равно дружелюбно улыбнулся и подмигнул Дроссу. Мадам уходила последней.

– А что вы скажете полиции, если они спросят, почему вы не позвонили сразу же, как мы ушли?

Вопрос был полон женского коварства и простой человеческой наивности. Которую, впрочем, Дросс обманывать не хотел.

– Скажу, что был смертельно напуган и не мог двинуться с места.

Она неожиданно чмокнула доктора в щеку.

– Вы молодец, – сказала она и немного помедлила. – Но в одном вы не правы. Мы знаем, как живут люди с сенсами. В резервациях полно сенсов, которых выгнали из дома.

Дросс кивнул, не зная, что сказать. Кивнула и мадам.

– Я бы могла рассказать вам кое-что о нас, – проговорила она с явной надеждой в глазах. – Такое, что вам, людям, и не снилось.

Дросс понял, о чем речь. Но слушать этого не хотел. Никто бы не захотел.

– Что-то о «Вратах Тангейзера»? – спросил он.

Фраза из старого фильма сработала как часы. Мадам издала горький смешок.

– Да. О них. Но, вижу, вы в курсе.

Дросс почти физически почувствовал, как накапливаются грехи на его карме. Сенсы двинулись прочь и уже через несколько минут растворились в тумане. Дросс глубоко вздохнул несколько раз. Влажный, даже как будто затхлый, воздух бодрил. Снова захотелось вернуться на службу, но… Но. Но. Он вздохнул еще раз. Затем честно отсчитал до трехсот и пошел к подвалу. Три раза провернул ключ в скважине, осветил темноту фонариком. Навстречу ему выплыло бледное лицо месье Твистера. Оно было совершенно опухшим от слез. На щеках виднелись следы нечаянной депиляции.

– Кто вы? – спросило это самое лицо.

– Добрый день, месье, – поздоровался доктор и протянул руку. – Я доктор Дросс из службы сенсо-реанимации. Меня прислали к вам на помощь. Ого! У вас довольно сильный хват! Вы спортсмен?

Взмахом крыла бабочки, с которого начался ураган, стал якут Байрам Денисов, случайно нашедший в ямальской тундре мумию мамонта. А может, Борисяковская экспедиция на Ямал, изучавшая находку Денисова. А можестет, глобальное потепление и отступивший от берега ледник. А может, сам древний мамонт, подцепивший неизвестный науке менингококк и благополучно похороненный в вечной мерзлоте. Цепочка событий началась десятки тысяч лет назад и привела к тому, что человечество закачалось на острие ножа.

Мы ужинали молча. Я ковырял вилкой салат, пытаясь не клевать носом. Думал только о том, что завтра мы инициируем сборку и к концу недели проверим эффективность новых частиц.

От одной мысли, что результаты окажутся отрицательными, по спине стекала капля ледяного пота.

«В Берлинской санитарной зоне число жертв превысило двести тысяч человек. В эфире кадры прощания больных со своими семьями». – На пленочном экране в половину стены гостиной возник пожилой светловолосый мужчина, лежащий на кровати. По шее и лицу его растекались багровые пятна, губы распухли, взгляд остекленел. Голова медленно запрокидывалась, точно он пытался рассмотреть спинку кровати.

По палате сновали врачи в «скафандрах» – средствах индивидуальной защиты, – подволакивая ноги от смертельной усталости. Я сейчас передвигаюсь точно так же.

Экран показал молодую женщину в зеленом платье и с растрепанными волосами. На ее лице проступала тупая обреченность, исчерченная дорожками слез. Камера отдалилась, в кадр попала зареванная девочка лет десяти, тянущая женщину за рукав. Камера оказалась позади них. Стало видно, как сотрясается спина женщины. На впечатанной в стекло ограждения руке побелели кончики пальцев.

Я вздрогнул.

– Ань, давай выключим?

– Я хочу знать, что происходит в мире, – механически возразила жена, поднося ко рту пустую вилку дрожащей рукой.

– Смерть происходит.

– Хочу знать, как она продвигается.

– Медленно и неотвратимо, Ань. Тяжелым шагом.

– Как мамонты? – тихонько спросила Василиса. – Ее ведь поэтому так назвали?.. Болезнь.

– Нет, не поэтому, доча, – вздохнул я. – А потому что первый раз ею заразились от мамонта.

– Как? Они же вымерли!..

Я через силу улыбнулся. Василиса моя такая смышленая для шестилетки. Все детские энциклопедии в своем брасфоне перечитала. Хочет палеонтологом стать, а меня теперь бросает в дрожь при мысли об этом.

Зато какая умница. Я-то без подсказки диплодока от брахиозавра на картинке не отличаю. Хорошо, Василиса объяснила: у брахиозавра шея крепится вертикально, а у диплодока – горизонтально. Дочка любит играть в древних ящеров. Забирается мне на спину, командует: «Диплодок!» – я нагибаюсь и катаю ее на спине. Кричит «Брахиозавр!» – я выпрямляюсь, и она висит у меня на плечах, как обезьянка. И хохочет.

Последние два месяца мы играем редко. Я работаю почти без выходных, иногда ночую в кабинете при лаборатории. Мы там все такие. Тридцать зомбей в лабораторных халатах. Пашем, чтобы в живых остался хоть кто-нибудь еще.

– Понимаешь, Василис, в Арктике мертвые мамонты хорошо сохраняются…

– В вечной мерзлоте! – просияла дочка. – Я читала! И картинки виде…

– …И бактерии в них тоже сохраняются. Но мерзлота эта – не такая уж и вечная. Ледники отступают. Люди находят под ними все больше останков.

– Это из-за глобального потепления! – важно сказала Василиса.

Я взглянул на жену. Аня слабо дернула уголком рта, не отрываясь от экрана. Там теперь показывали нас. Толком ничего не было видно – полдюжины «космонавтиков» в точно таких же скафандрах, как в предыдущем репортаже, корпели над пробирками и приборами за стеклом «Чистой зоны». Ведущий взял тон пободрее и стал призывать зрителей не отчаиваться и верить в проект «Икосаэдр».

Помню, как же. Мы не хотели выходить из «чистого» – снимать костюмы было слишком долго и небезопасно, а работа кипела… Но я все-таки согласился сказать пару слов, чтобы успокоить миллионы уткнувшихся в экраны испуганных людей.

Аня щурилась, пытаясь среди одинаковых белых фигур узнать мою, а Василиса звякнула ложкой по тарелке.

– А почему их не лечат?

Тут я замолк. Подумал, как объяснить первокласснице про менингококковую инфекцию, новый штамм и его приспосабливаемость. Про отсутствие иммунитета. Про устойчивость к антибиотикам, про ее биохимические механизмы. И про то, что новейшие препараты не спасают от ямальского менингококка – смертельного, неуязвимого и передающегося воздушно-капельным путем легче, чем грипп.

– Потому что пока еще нечем, – как можно мягче ответил я, погладив Василису по волосам.

Я вспомнил первую научную передачу, в которой рассказывали об атипичном менингококке. Когда после первой сотни жертв всплыл факт стопроцентной летальности.

«Ранние периоды Земли отличались большой нестабильностью. Ледники, потепления, массовые вымирания… Геном древних микроорганизмов часто «сбоил». Устойчивые варианты закреплялись в популяции. Естественная стратегия для матери Природы: увеличивать разнообразие видов гораздо умнее, чем класть все яйца в одну корзину. Бактерия, которой много тысяч лет, способная быстро мутировать, обладающая высокой вирулентностью и абсолютно не знакомая человеческому иммунитету – прямо сейчас нам нечего ей противопоставить. Но…»

Никаких «но» скоро не осталось. Антибиотиков хватило на год. Пока удивительная вариативность проклятого ямальского менингококка не выдала нам штамм, устойчивый ко всему.

Люди гибли. По отработанной в начале века схеме всех сажали на карантины, везде трубили о гигиене и безопасности. Люди послушно прятались и намыливали руки до розовых цыпок. Все ждали новой вакцины.

Ее удалось разработать спустя полгода и полтора миллиона жертв. К тому времени болезнь разлетелась по всем материкам – изолировать ее не удалось. Смертельный маховик пандемии набрал силу. Едва люди вздохнули с облегчением, как поступили новости о повторных заражениях. Оказалось, что вакцина не давала стопроцентного иммунитета.

И тогда занавес опустился.

Поначалу передовые биотехнологические лаборатории судорожно искали новый антибиотик. Моделировали молекулы, искали пути синтеза, создавали новые рекомбинантные клеточные линии, но тщетно – замена пары-тройки метильных групп не давала ничего, ферменты менингококка перекусывали связи новых молекул, как кусачки проволоку. Надежда таяла. Население Земли – тоже.

В особо защищенных лабораториях, вроде нашей, выделяли и изучали штамм – искали новые рецепторы в клеточной оболочке. Пытались изобрести вакцину, пытались выделить антигенные участки и посадить их на аденовирусы… Ситуация усугублялась тем, что ученые и сами становились жертвами Ямальской смерти. Все больше исследовательских коллективов прекращали работу из-за потерь. Ученые гибли на фронте войны со стихийным явлением.

Врачи перестали лечить атипичный менингит. В приемных все работали в СИЗах. Первичные симптомы – жар, тошнота, головная боль – не обязательно означали менингит. Особенностью Ямальской смерти были распухшие до безобразия губы. Завидев их или получив анализы, врачи просто констатировали диагноз и сообщали: две недели. Или неделя, если наступала стадия геморрагической сыпи – багровые пятна на лице и руках красноречиво говорили о судьбе пациента. Как и спазм шейных мышц – без пяти минут мертвецы ходили, вжав в плечи затылок, будто в последние дни пытались насмотреться на небо.

«Попросите кого-то заняться похоронами и добро пожаловать в карантинную зону. С семьей попрощаетесь через стекло. Соболезнуем».

Некоторые семьи героически доживали последние недели в квартирах, отправив в специальные службы запись об адресе и прогнозируемой дате конца. Некоторые совершали суицид, не дожидаясь смерти.

Я вспоминал давнюю пандемию и содрогался. Когда я был маленьким, еще оставались магазины. Хорошо, что теперь все покупают дроны. Продавцы пакуют заказы, не контактируя с клиентами – отличный сдерживающий фактор.

Но проблемы множились. Как и во все времена, глупость не имела пределов.

Вжикнул на запястье брасфон. Я махнул по нему ладонью, из браслета выскочила пластинка дисплея. Звонил отец. «Принять».

– Леша, привет. – Папа сидел у себя на веранде, смотрел грустно и пристально. – Вы когда с девчонками старика навестите? Я ж соскучился.

Я тоже, на самом деле. Полгода у него не был. Знаю, что старик от скуки дуреет в своей деревне, а навестить не могу.

– Привет, пап. Сам скучаю. Но пока приехать не можем. Я в работе, а девочек катать лишний раз опасно.

– Слушай, ну, может, не пропадут без тебя в твоей раболатории? Приезжай, а? Сок березовый пошел, я банку поставил, по два литра за вечер снимаю. В шахматы поиграем? А то, как Валька умер, я уже заманался с компьютерами тягаться.

– Что, ни разу не выиграл? – усмехнулся я.

– Не-а. – Он уныло шмыгнул носом. – Так что тебе стоит на выходные?..

– Пап, нет у меня выходных. – Признаться, я бы с удовольствием дал старику поставить мне пару матов и поворчать на меня за быстрый размен ферзей. Но… – Мы тут человечество спасти пытаемся.

– Да никуда твой тетраэдр не денется! Вас там сколько? Сорок человек?

– Тридцать. И он «Икосаэдр».

– Да хоть квадрат. Вы ж там ерундой маетесь. Ну какой еще ларингит? Мне соседка рассказывала, она лором работала…

– Менингит. – Я закипал. – Ямальский. Смертельный, хуже сибирской язвы. Бать, не начинай.

– Да это они нас специально по домам рассадили, чтоб теневую экономику ворочать.

– Какую… Ч-черт, пап, мне не до конспирологии сейчас. Ты хотел чего-то?

– Говорю: бросьте вы этих глупостей, Алексей Сергеич, приезжайте, я вам такой чай заварю, никакая болячка не будет страшна. Баньку растопим, самогонч…

– Пап, хватит! – рявкнул я. – Люди умирают. И если я не продолжу работать, то умрут все. Я целый день за амплификаторами провел, у меня сейчас глаза вытекут, я спать хочу! Ты сиди там, пей свой сок и засунь свои бредни…

Меня понесло. Напряжение, страх, тревога – все вылилось на бедного моего папку, простого сельского мужика, который не виноват, что по миру гуляет зараза, а я, подпертый девятью с лишним миллиардами жизней, не могу дать осечку. Он не был виноват, что не болел почти никогда – то ли вирусы до деревни не добрались, то ли и правда здоровье у него бычье. Только от Ямальской смерти не помогал ни самогон, ни березовый веник, и мне было жутко оттого, что я не могу этого объяснить.

Он не был виноват. Это я, на беду свою, школу с золотой медалью окончил, в науку пошел…

– Ты это… Остынь там, – грустно ответил папа на мою тираду. – За дефекатором он день провел… Не надо так с папкой, жалеть потом будешь…

И отбился. Я даже «пока» сказать не успел. Сидел, стиснув зубы от бессилия, страха и злости.

Да уж. Умножая знания, умножаешь печали.

Гонка со смертью шла по всему миру. Ведущие биотехнологические лаборатории бились над проектом «Икосаэдр». Строили модели и прогнозы, редактировали гены и рецепторы фага, проводили направленные эволюции. Процент эффективности возрастал, но ученые тоже заражались и гибли. Уже сошли с дистанции лаборатории в Берлине, Хельсинки и Дубае. Одно нарушение техники безопасности – и Ямальская смерть за неделю выкашивает всю группу.

Где-то персонал таял постепенно. Люди заражались по одному-два и уходили доживать на карантин. Кто-то удаленно обрабатывал данные, пока оставшиеся в строю коллеги проводили их в «мокрых» лабораториях.

Все модели и базы, серотипы фагов, реактивы и протоколы реакций хранились в открытом доступе. Над проектом «Икосаэдр» работало восемь лабораторий в мире. С каждым месяцем их оставалось меньше. Когда проекты закрывали, данные их экспериментов служили на благо других. Мировое научное сообщество впервые всерьез объединилось. Коммерческие тайны, гонка инноваций – все это слетело с научного мира, как шелуха. Осталось главное – стремление спасти человеческие жизни.

Финансы государств текли в наши разработки, в снабжение больниц и в меры безопасности. Урезали почти до нуля не только военный сектор, но и космический. Ибо зачем он нужен, если нас не будет? Главное всегда остается на Земле.

Мы с Аней сидели на диване в обнимку. Василиса катала по полу цветастого плюшевого стегозавра. По «пленке» показывали меня – в аудитории у знакомого со школьных времен плаката: икосаэдр на пружинке с торчащими из ее основания ножками. Схематическое изображение бактериофага.

– Пусть вас не пугает слово «вирусы», – вещал я с окошка записи видеоконференции. – Не все они вредны для человека. Бактериофаги действуют исключительно на бактерии. Эти организмы – природное оружие. Фаги миллионами лет паразитировали на бактериях, разрушая их. Залог их выживания – способность заражать тот самый менингококк. Поэтому мы и делаем ставку на вирусы там, где не работает ни один из антибиотиков.

– Но в чем сложность? – спросила из другого окошка репортерша. – Почему Ямальскую смерть еще не победили, если такие вирусы уже существуют?

– У природных фагов ограниченная эффективность. Пятьдесят процентов или около того. Фаги не всегда прикрепляются к оболочкам, не всегда разрушают клетки, не всегда размножаются после проникновения… Полная гибель клеток-хозяев не в их интересах. Логика проста: если исчезнут бактерии – не на ком будет паразитировать, и вирусы вымрут вместе с ними. Наша задача – увеличить сродство рецепторов и агрессивность воздействия на клетки. Чтобы уничтожить менингококк на все сто.

– А почему не начать лечить ими людей уже сейчас? Ведь это может сработать? Хотя бы на пятьдесят процентов?

– Невозможно. Необходимо добиться полного уничтожения менингококка по всем рецепторам-мишеням. Даже если в организме останется один процент бактерии, она размножится заново и все равно заберет у человека жизнь. Не говоря о возможности мутаций, способных еще сильнее усугубить проблему, как это было с антибиотиками. Выпускать недоработанный препарат бессмысленно, выйдет пустышка – то же самое, что лечить этот менингит аспирином. А иммунитета фаги не дают, человеческий организм никак не задействуется при лечении ими.

– Но почему вы так уверены, что это сработает?

Я-на-экране и я-на-диване вздохнули почти синхронно – и одинаково устало.

– Бактериофаги решили кризис синегнойной палочки. Помните, десять лет назад было много вспышек внутрибольничных инфекций, которые не лечились антибиотиками? Именно тогда традиционную химию заменили модифицированные бактериофаги.

– Первые исследования, гм, бактериофагов упоминаются еще в двадцатом веке. Почему их не применяли?

– Применяли. Они долгое время применялись как дополнительная терапия. И сдерживали кризис антибиотикорезистентности. А вот модифицировать их стали не так давно.

– Но… Что мешало делать это раньше?

– Геном бактериофагов большой. До полусотни тысяч пар нуклеотидов. Для сравнения, первые рекомбинантные векторы для генной терапии составляли около десяти тысяч. С построением геномно-протеомной модели стало на несколько порядков проще выделять гены-мишени для модификаций и прогнозировать их влияние на рецепторы и жизненный цикл фагов.

Даже через «пленку» было видно неудовольствие в глазах девушки-репортера. Я подумал, что меня опять занесло.

– Спасибо. У нас в гостях был Алексей Сергеевич Евдокимов, руководитель проекта «Икосаэдр» в России. Помните: ученые ведут разработки лекарства от атипичного менингита. Скоро мы покончим с Ямальской смертью. Главное – сохраняйте спокойствие и соблюдайте меры безопасности. До новых встреч!

«Не так уж скоро и покончим», – безрадостно подумал я, сжав руку Ани.

Передача закончилась. Так неуместно и дико цветастым конфетти посыпалась с экрана реклама газировки с девушками в бикини и парнями на игрушечных великах – возрожденной модой начала века. Я поморщился.

– Звук ноль.

«Пленка» стихла. Не в силах смотреть на фонтаны пены и купальники кислотных расцветок, я закрыл глаза и положил тяжелую голову на колени жены.

– Леша, говори попроще, – сказала она, перебирая мне волосы. – Не знаю… как-нибудь на пальцах. А то ты сыплешь терминами: нуклеотиды, резистентность, рекомбинация… Люди вроде твоего папы тебя поймут?

Я скрипнул зубами.

– Пусть хоть немного подумают. Они сидят дома, пялятся в пленки и гоняют дронов по пять раз в день. Почему моя шестилетняя дочь различает динозавров по скелетам, а взрослые дядьки верят в тупую конспирологию?

Аня вздохнула и прижала к моей щеке прохладную ладонь.

– Про дядек не знаю, но у Василисы очень умный папа.

– Да брось. – Я улыбнулся, борясь с дремотой. – Мама умнее…

За закрытыми глазами замелькали полосы и пятна. Мерещились икосаэдры с лапками, пробирки и чашки с мазками клеточных колоний. Алыми клеймами на них отпечатывались буквы: A, C, G, T – вереница их, перемешанных в случайном порядке, тянулась до горизонта, свивалась в клубок, укладывалась в узор из мозговых извилин, потом разваливалась – и я находил себя посреди лаборатории, открывал крышку центрифуги, а оттуда глядели налитые кровью глаза ямальского мамонта. Шерсть клоками слетала с его хобота, над центрифугой взвивалась куча мух, а острый бивень, кишащий патогенами, вонзался мне под ребра.

– Пап! Давай играть! – Василиса врезалась в меня, тыкая в бок острыми кулачками. – Диплодок! Диплодок, диплодок!

Я сполз с дивана, и дочка запрыгнула мне на спину. Я пошатнулся и понес ее по гостиной.

– …Получилось! – задорно крикнул Олег Марченко за соседним столом, выводя на экран картинку с электронного микроскопа.

– Что?!

Мы все кинулись к нему. Олег показывал на картинку с менингококком, облепленным фагами.

– Рано, господа, рано, – осадил он нас. – Но мы добавили две мишени-рецептора. Наш фаг быстро учится. Проверим на неделе, эффективность должна повыситься процентов на… десять?

– Где-то так, – кивнул Свинтицкий. – И сколько нам осталось мишеней?

– Если б я знал… Не меньше пяти, думаю.

– Работаем дальше. Видели, в Сан-Паоло модель третьего рецептора нашли? Гоша, прогонишь ее? Сетка должна выдать целевую структуру. Сегодня начнем проектировать.

– Уже в процессе, – отозвался Гоша Арбелян, подходя к дисплею своей машинки. – Белковую структуру уже построил, сейчас она ее обратно в генетическую перегоняет. К вечеру закончит, завтра можно будет начать синтез.

– Отлично, – сказал я. – Олег, это у тебя серия «бета-три»?

– Ага.

– Давай ее сюда. Посею на колонии, завтра оценим эффективность.

Мы сновали по лаборатории, как муравьи. Кто-то нарабатывал титры на вирионном амплификаторе, кто-то рассевал культуры менингококка, кто-то крутил на дисплеях модели и коды, переводя пространственную структуру рецепторов фага на язык нуклеотидных последовательностей.

В который раз я подумал, каково было бы нам, если бы Ямальская смерть вылезла на свет лет двадцать назад. Когда не было вирионных амплификаторов и синтетических ферментов, собирающих рекомбинантные вирусы быстро и точно; когда титр в миллиард частиц нарабатывался не пару часов, а двое суток, и треть из капсидов собиралась пустой.

Прорыв… Сперва чуть не поверили, что болезни побеждены – технологии генной терапии стали раз в пятнадцать дешевле. Излечили уже почти все аутоиммунные и множество наследственных болезней, разве что до самых редких еще не добрались.

Или вот нейросети, строящие белковые модели по генетическому коду и указывающие на слабые места при синтезе и трансфекции. Вместо долгого подбора реактивов и режимов, вместо ошибок и проб мы вгоняем данные в сетку и вскоре получаем полный протокол синтеза и прогноз эффективности. Ошибки бывают, но редко.

Остается молиться, что сетка ни разу не ошибется.

Меня постоянно пугала мысль, что двадцать лет назад вместо месяцев разработка заняла бы годы или десятки лет. Мы бы точно не выиграли в эти догонялки – менингококк убил бы нас намного раньше. Некоторые, вроде Саши Дергачева, верили, что это рука судьбы. Что человечеству послано испытание, именно когда оно способно с ним справиться. Если, конечно, не будет глупить.

И я пытался что-то сделать с этим: выступал в передачах, рассказывал, чем мы занимаемся и что нас ждет. Но все равно находились люди наподобие моего папани.

И все-таки: я мог бороться. Все мы. Все, кто в разных концах планеты играет в догонялки со смертью. Ради того, чтобы гулять по паркам и ходить в театр. Ради того, чтобы моя дочка выросла, стала наконец палеонтологом и смогла без опаски чистить любимые древние костяшки.

Однако против нас работало не только время. Еще и люди, которых мы спасали.

Конспирологи вроде моего отца были меньшим злом. Настоящий ужас вызывали вести о «пораженцах».

Не укладывалось в голове, как можно саботировать борьбу с пандемией. Как грибы после дождя появлялись секты Судного дня, какие-то субкультуры, люди отчаивались и начинали верить, что человечество не заслуживает жизни. Что пандемия неизлечимой инфекции – заслуженное воздаяние. Что планета наносит ответный удар, вычесывая людей, как блох, избавляясь от антропогенной грязи. Радикальные «зеленые», дурачки-эзотерики, унылые фаталисты…

Забастовки, беспорядки, хаос. Каждая массовая стачка порождала новую лавину трупов.

Я не мог представить, не понимал, кем или чем надо быть, чтобы уничтожать собственный вид. Я выпадал в осадок от их недалекости. Информация доступна: курсы, статьи, лекции, верификация всех исследований; любой может во всем разобраться – так почему ментальное развитие осталось на уровне позапрошлого века? Где поколение умных и всезнающих людей? Почему среди нас живут конспирологи и пораженцы?

Кто-то разносил заразу, таскаясь по улицам, когда это было еще возможно. Едва почувствовав первые симптомы, пораженец выходил из дома и посещал все общественные места, пока не падал с ног от усталости. Естественно, до того, как всё позакрывали.

Потом общественный транспорт. Чтобы обмануть термометры, террористы сбивали температуру парацетамолом и трогали поручни, дышали на пассажиров, поплевывали на окна.

Хуже всего были саботажники среди продавцов. Пакуя очередной заказ для дрона, они оставляли мазки с языка на упаковках и пакетах. Менингококк сохраняется в открытой среде несколько часов, поэтому попадает на кожу и слизистые даже с магазинных посылок.

Мы бегали наперегонки не только с инфекцией, но и с ее разносчиками.

Люди начали обрабатывать посылки антисептиком – вот только все складки упаковок и пакетов не промоешь, а необходимая для заражения доза Ямальской смерти была мизерной.

Радовало лишь, что при обычных уличных условиях ямальский менингококк выживал недолго. После рекомендации «не трогать посылки три часа после доставки» количество заражений слегка снизилось. И все равно, конечно же, не до нуля. Совсем не до нуля.

– …есть и позитивные настроения, – говорил репортер в очередном окошке онлайн-конференции. – Многие говорят: паниковать не нужно, ведь людей на Земле еще очень много и болезнь не скоро уничтожит нас.

– Людей – много, – поморщившись, ответил я. – Ученых – нет. Паниковать не нужно, но стоит помнить об узких местах. Когда ученые умрут, спасать остальных будет некому, и рано или поздно Ямальская смерть возьмет свое. Начнется необратимый конец света.

– Действительно, – добавил приглашенный эксперт по здравоохранению из третьей ячейки конференции. – Цивилизация разрушится. Произойдет кризис сфер обслуживания, социальных структур. Что случится, когда количество мертвых продавцов, фермеров, водителей превысит количество живых?

– Мы не раздуваем панику. Мы призываем к осторожности, – с нажимом произнес я. – Пока живые хоронят мертвых, заражаясь и замыкая этот круг, пока происки пораженцев-биотеррористов еще сильнее ускоряют смерть цивилизации, мы ведем борьбу. Разработки лекарства продвигаются. Мы близки к победе, несмотря на потерю отдельных рубежей. Уже несколько лабораторий прекратили свои исследования по известным… кхм, причинам. Но остальные еще борются. И лучшее, что может сделать рядовой обыватель, от которого, казалось бы, – я сделал паузу, – казалось бы, ничего не зависит, – это не усугублять положение. Пандемия – не кара небесная и не фатальная неизбежность. Мы можем с ней справиться, а значит, сдаваться рано.

– Но если от Ямальской смерти умрет последний ученый?.. – осторожно протянул репортер.

– Да. Тогда цивилизации конец.

Я лежал на диване, обложенный Василисиными игрушками, и разговаривал по брасфону с отцом, пытаясь держать открытым хотя бы один глаз.

– Ну хоть девочек ко мне отправь. Васька, поди, и не вспомнит деда скоро.

– Пап, они меня почти не видят. Василиса канючить начнет. Она меня и так каждый раз тормошит: папа, мол, давай играть.

– Так я с ней поиграю. И энциклопедию подарю про Древний Египет. Нашел недавно в магазине, давай закажу? Раритет! Пусть ребенок страницы полистает с картинками, ты же сам любил в детстве про мумий…

– Нет. Никаких доставок. И никаких поездок.

– Ну хоть на выходные, а?

– Давай как закончим, так и приедем в гости. Обещаю.

– Закончим? Ты же говоришь, мы все умрем! – усмехнулся папа. – Значит, нет никакой пандемии?

– Есть, – процедил я. – Но я верю, что мы победим.

– Ой врешь, ой врешь… – Отец лукаво посмеивался, почесывая щетину.

Я старался не слушать, глядел в окно на синее шелковое небо, не знающее ничего о смерти и тревоге. Папа кое в чем был прав. Я врал. Не слишком-то я уже и верил в победу.

– …Леша, репортажи они просто генерируют и кормят тебя картинкой. Как с тем Варшавским скандалом. Помнишь, экспертиза выявила, что те записи – нейронка?

– Пап, да какого черта ты веришь Варшавской экспертизе и не веришь моей?!

– Сынок. – Он постучал по носу. – Когда в мире происходит большая заваруха, спрашивай себя: кому это выгодно?

Меня трясло от ярости. Но ведь он не был виноват?

– Ладно, – вздохнул отец. – Хоть в этом месяце приедете?

– Пап, мы работаем. У меня нет выходных. Сан-Паоло и Кейптаун закрылись. В Стокгольме пять человек осталось. Времени мало.

– А, «мы»… Конечно. Играть в игры с тридцатью шалопаями важнее, чем папку навестить…

Я отбился. Закусил ворот майки, швырнул об стену лежащего рядом плюшевого стегозавра. Проглотил рвущийся наружу вой и стер жгучую слезу.

«Двадцать три, пап, – стучало в голове. – Нас уже двадцать три».

Василиса сходила с ума, когда я появлялся дома. Как бы мне ни хотелось уснуть прямо на ковре, мы всегда играли с ней. Я слишком боялся, что каждый мой приход может стать последним.

Аня стала реже смотреть новости. Неотвратимо шагающая по планете смерть никуда не делась, но мы стали обсуждать хоть что-то кроме нее. И жена верила, слушая мои отчеты. Я успокаивал ее, говоря, что эффективность фага уже семьдесят три, восемьдесят один… Но и нас становилось все меньше. Не вышел на работу Гоша Арбелян. Сбросил видео, где он смотрит стеклянными глазами в камеру и опухшими губами произносит тихое: «Прощайте, ребят. Удачи».

Хаос разгонялся, как снежный ком. Те, кто недавно благоразумно сидел в квартирах, теперь теряли веру в спасение и выходили на улицы, ездили в автобусах, саботировали дроны… Многие смирялись с судьбой. Из тридцати человек в «Икосаэдре» нас осталось семнадцать.

Думая об этом забеге наперегонки со смертью, я полулежал на диване, сдерживая слезы, и смотрел на Василису. Она же лежала на ковре, болтая ногами, и смотрела «пленку».

Шел мультик про цирк. Веселый лопоухий слон пытался допрыгнуть до висящей над головой морковки и смешно падал, кувыркаясь через голову. Я содрогнулся. Ненавижу мамонтов. Даже лысых.

Василиса захохотала после очередного мультяшного сальто, кувыркнулась на диване и затормошила меня:

– Пап, давай играть в догонялки! Ты будешь слоником, а я морковкой! Догони-догони-догони!

Она заметалась по гостиной, бегая чуть ли не по потолку. Я вздрогнул снова.

– Василис, давай другую игру, ладно? Пожалуйста. Не хочу слоником.

«Да и в догонялки уже наигрался», – добавил я про себя.

Дочка швырнула в меня стегозавром и расхохоталась.

Выйдя из лаборатории и отправив СИЗ в утиль, я принял дезинфекционный душ и пощелкал по брасфону.

– Пап, девочки приедут к тебе завтра. Я остаюсь. Мы дошли до девяноста процентов. Скоро все получится. Должны успеть за месяц, если выживем.

– Проценты-доценты… – заворчал отец, скрывая довольную улыбку. – Леша, сколько можно говорить: тебя дурят! Я тебе скину…

– Не надо, – оборвал я. – Завтра они поедут на моей машине. Никакого общественного транспорта, никаких заказов. Пусть едят все с твоего огорода и не выходят за пределы участка. Никаких гостей. Никаких доставок. Понял?

– Да я ими и так не пользуюсь! Думал, только игрушек каких Ваське…

– Я сказал, нет. Если Василиса будет клянчить сладости – не слушай. Если захочет новых игрушек – потерпит. Аня проследит. Договорились?

– Все, что хочешь, сынку. – Отец поднял ладони в примирительном жесте. Лицо его светилось.

– Спасибо, пап. – У меня дрогнул голос. – Я скоро вас догоню. Давай, до связи.

– Бывай, доцент. Будем скучать.

Я отбился и позвонил Ане. Велел ей собираться, брать Василису в охапку и мчать в деревню. Сказал, что в городе слишком опасно. Что я домой все равно не вернусь, пока не закончим, – мы все остаемся в лаборатории. Аня слушала не перебивая.

– …У отца огород, картошки поедите, курицу, помидоры с огурцами. Обойдетесь без мороженого месяц. Мы уже близко.

– Сколько вас осталось?

– Одиннадцать человек, – скрипнув зубами, ответил я. – Мы последние. Больше лабораторий нет. Это… это финальный спринт. Последний рывок. Либо мы, либо она. Кто-то из нас выиграет в этих проклятых догонялках, понимаешь? И я хочу, чтобы вы были в безопасности. Меня вы нескоро увидите. Василиса будет скучать и ныть. Но вы с папой придумаете, чем ее занять, да?

– Конечно, – грустно улыбнулась Аня. – Курей пускай кормит, в речке купается. Научим ее картошку окучивать.

– И в шахматы играть, да. Только самогонки не давайте.

Усмешка прорезала рот Ани. Я увидел, как сгустились пучки морщин в уголках ее запавших глаз.

– Ты сама хоть спишь по ночам? – спросил я тихо.

– Пытаюсь.

Она пожала плечами и сказала взглядом: «Не будем об этом».

– Все скоро закончится. Я спасу вас.

– Обещаешь?

И тут моя выдержка треснула. У меня дернулся уголок рта, а застрявший в горле ком не дал ничего сказать. Всего один раз жена увидела меня не просто смертельно уставшим, но почти сломанным – когда я покачал головой в ответ на этот ее вопрос.

– Все ждала, когда ты признаешься. Это видно, – сказала она, помолчав. – Я люблю тебя.

– И я тебя. Палеонтолога от меня поцелуй. И позвони, как доедете.

– Обязательно. – Жена улыбнулась, глядя на меня с нежностью и надеждой.

Утром я обнаружил, что вырубился, не сбросив звонок. Экран показывал, что Аня еще два часа смотрела, как я пускаю на подушку слюни. Странная женщина.

Мы жили в кабинетах. Спали по шесть часов, ели дважды в день. Заказывали дронов каждый в свою комнату, не пересекались без СИЗов и молились, чтобы пораженцы до нас не добрались. Чтобы очередной заказ с едой или реактивами не стал последним.

Прошла неделя. Нас осталось семеро. Мы даже не разговаривали – экономили силы.

Раз в пару дней я звонил семье и просто слушал, как щебечет Василиса и довольно бухтит отец. Смотрел на улыбку Ани и вспоминал, ради чего я борюсь. После этих звонков мне не снились ни икосаэдры, ни мертвые мамонты.

Так прошла еще неделя. Умерли Дергачев, Леонов и Свинтицкий.

А потом я понял, что конец наступил.

Той ночью я проснулся от дрожи. Лоб горел. Губы опухли. Болели глаза, и тошнота клубилась под кадыком.

За окном было темно. Часы показали пять утра, и я пришел в лабораторию до начала рабочего времени, чтобы ни с кем не столкнуться в коридоре и успеть проработать хотя бы еще день – в чистом помещении мы все в изоляционных костюмах, а шлюзы дезинфицируются после каждого посещения. Словно в тумане я переодевался и натягивал в последний раз душный СИЗ.

Чего я не ожидал – так это встретить в «чистом» Олега Марченко. Он уже склонился над микроскопом, отсматривая чашки Петри с последнего эксперимента. Смутное подозрение кольнуло меня под мозжечок. Олег повернулся ко мне. Сквозь пластиковое окошко СИЗа я увидел покрасневшие щеки, раздутые губы и стеклянные глаза. Я кивнул.

– Тоже заразился?

– Я… д-да. Но, Алексей, но мы…

Он указывал пальцем на микроскоп, как рыба шлепая губами. Пошатнулся – я поймал его за локоть и едва не упал сам.

Приблизился к микроскопу, заглянул в него и… Ничего не увидел.

Я катал чашку по предметному столику, проверял подпись на крышке, просматривал еще раз, глядел на свет. И ничего не видел.

– Пусто, – прохрипел я. В чашке Петри, где вчера была колония менингококка, было пусто.

– Да. – Олег судорожно вцепился мне в плечо трясущимися пальцами. – Пусто. Пусто!

– Его нет.

– Это мы… Мы победили, получается? – Он глядел на меня сквозь мутный пластик и улыбался, будто пьяный. – Мы… победили?!

Вместо ответа я рухнул в обморок.

Прошел год. Последний пациент скончался от Ямальской лихорадки два месяца назад. Мы победили.

Я сижу в парке, светит солнце, рядом жена, дочка и отец. Люди улыбаются и машут мне, некоторые не могут сдержать слез при виде меня, Марченко, Крюкова, Стукальского. Фантастическая четверка, последний рубеж.

Мы потеряли два миллиарда человек. Одна пятая населения Земли. Двадцать процентов. Безумные цифры. Во сколько раз эти цифры были бы меньше, если бы не пораженцы и конспирологи?

Уже неважно. Мы победили.

Но какой ценой?

Рядом со мной моя семья. Те, кого так не хватало, когда мы паковались в «скафандры» и волочили ноги по лаборатории. Теперь они – вот. Протяни руку и коснешься.

– Египет, папа, – в который раз спрашиваю я. – Мумии и пирамиды… Зачем?!

Папа молчит.

Они всегда теперь молчат. Мемориальный парк тих и светел. Я смотрю на три строчки, выбитые среди тысяч и тысяч других на черной плите:

Евдокимов С. Д.

Евдокимова А. Е.

Евдокимова В. А.

За год боль притупилась. Осталась тоска. Пустота на том месте, где раньше была семья. Как у миллиардов людей. Статистика превратилась в жизнь. Обернулась живой и горькой болью, которая ослабнет, но не исчезнет никогда.

Я вспоминаю, как пришел в себя после обморока. Метался в бреду почти неделю. За это время успели наработать экспериментальную дозу и ввести нашей четверке. Крюков и Стукальский тоже заболели. За нашим выздоровлением следил, затаив дыхание, весь мир. Даже пораженцы стихли. И когда жар у нас пошел на спад, а я пришел в сознание – этот мир закричал; затрещало новостями живое будущее.

Придя в себя, я увидел врачей и медсестру, глядящих на меня с благоговейным молчанием. Первый вылеченный пациент. Человек, победивший Ямальскую смерть. Спасший мир. Конечно же.

Сквозь вату в голове я попросил воды, а потом – позвонить семье.

И люди, толпившиеся вокруг, все еще молчали.

Мне рассказали только после окончательного выздоровления.

Папа. Он все-таки заказал тайком ту энциклопедию. Про Древний Египет. Печатную, раритетную. Чтоб ребенок руками полистал. Чтобы Василиса слюнявила пальчик, касалась страниц, облизывала палец снова… Потому что нет никакой бактерии. Потому что кто-то придумал нас посадить под замки. И незачем три часа этой книжке валяться в прихожей…

Какая глупость. Какая несправедливость.

И этих людей я спасал?! Ради них сходил с ума от усталости, голодал, готов был сдохнуть, сидя над проклятыми пробирками? Этих пораженцев, конспирологов, идиотов, саботажников, этих…

Я погладил черную плиту, буквы размылись в мареве выступивших слез.

Да.

Да, я спасал их. Потому что больше было некому. Потому что я не мог сбежать. Не простил бы себя. Я сражался и выстоял.

Мне больше не снятся ни икосаэдры, ни цепочки нуклеотидов, ни мертвые мамонты. Теперь каждую ночь я вижу во сне только залитые багрянцем лица родных. Василиса, запрокинув в спазме голову, рассказывает мне о мумиях и пирамидах, но ее горло лишь булькает и хрипит – и тогда я просыпаюсь.

Вонзающийся под ребра бивень не был настолько болезненным.

Я знаю, что все сделал правильно. Все посыпалось из-за всеобщей глупости и одной папиной ошибки. Я все знаю, сидя перед черной плитой в Мемориальном парке. Боль притупилась, но радоваться не получается – я думаю лишь о том, что никогда больше не услышу звонкое: «Папа, давай играть!».

Развернувшись, я ухожу. Над головой пролетает дрон-доставщик. Безопасный и мирный. А среди сложенных на камнях цветов и фотографий лежит выцветший плюшевый стегозавр.