Марианна Лаптева, Митя Корорин, Анна Лужбина, Катя Брезгунова, Николай Андреев, Игорь Масленников, Александра Бруй, Анна Суслова, Андрей Королев, Лидия Шафранова, Анна Пестерева, Ира Кузнецова, Екатерина Кудрявцева, Мария Монахова, Ольга Савченко, Анна Нейронова, Екатерина Златорунская, Вера Сорока, текст, 2023

Metamonada, иллюстрации, 2023

Крафтовая литература, 2023

Прозаик, сценарист. Публиковалась в журналах Esquire, «Волга», литературном журнале «Рассказы», «Иначе» и других сборниках современной прозы.

В 2022 году опубликована книга «Неделя жизни». Работает над романом о питерских монстрах.

Я собирала этот сборник с сирени до астр. Долго и, может быть, чересчур тщательно.

Нет, лучше начну по-другому, про другое долго. Я долго не понимала современную прозу. Не факт, что понимаю сейчас, но.

Но если вы спросите, что такое современная проза для меня, то отвечу вот как. Классика – это комфортабельный поезд «Москва – Владивосток» – долго, понятно, предсказуемо. Да, по пути странные персонажи и полузнакомые лица, но в целом вы ждете на платформе поезд, и он прибывает точно по расписанию – гудит, шипит, стучит. Это хорошая предсказуемость, но и она тоже начиналась как смелый эксперимент.

Современная проза – всегда эксперимент. И этим очень ценна для меня. Иногда приходит сверхскоростной поезд, иногда машина времени с Марти Макфлаем, иногда – дрезина с цыганским табором и медведем-машинистом. На дрезине циркачи, работники похоронного бюро, саперы и Евгений Бабушкин с котом, сидит на краю и болтает босыми ногами. Да, мы все его. Почти. В этом сборнике точно.

Современная проза – сборище странного и странных. Безголовых, бескожих, бесстрашных, слишком тонко чувствующих. От этих текстов почти всегда больно, но потом хорошо. Они говорят: «Я с тобой. Я живой. Тоже».

Я очень благодарна за возможность сделать этот сборник. За возможность собрать действительно хорошие тексты. Скажу честно – была уверена, что это не такое уж сложное дело и талантливые писатели валяются под каждой березой (максимум – сосной). Была уверена, что хорошего в разы больше.

В какой‐то момент накрыло отчаяние, ощущение, что я просто перестала понимать, где то самое, а где нет. Чувствовала, что ищу слишком долго – зацвели васильки. Но потом снова стало находиться, и даже там, где не искала.

Знаю, что‐то понравится очень, а что‐то совсем нет. И этим хороша современная проза. Она – не какая‐то константа, зацементированная школьным образованием. Она – возможность. Возможность для чего‐то невероятного, чего‐то странного, чего‐то нового.

Еще в университете, когда мы с друзьями смотрели голливудское кино, я в самом начале могла предугадать развитие сюжета. Сначала это было моей суперсилой, но потом стало скучно. Стало скучно всем, не только мне, потому что и вы, когда смотрите и читаете, чаще всего наперед знаете все ходы. Знаете, какой поезд придет на этот раз.

Хорошая современная проза не идеальна, как и все мы, но она умеет обманывать, умеет удивлять.

Именно поэтому мы собрались здесь, чтобы обмануться и удивиться.

Это очень хорошие тексты. Я и мои друзья писатели собирали их с сирени до астр. Мы спорили, обсуждали и искали истину. Истину, разумеется, не нашли, но нашли хорошие рассказы для вас.

Рассказы этого сборника – про замерший мир. Про мир, замерший во время локдауна, поездки в прошлое, во время карнавала или в ожидании автобуса. Про мир, замерший в ожидании мира. Про нас, замерших в ожидании жизни.

Только жизнь не замирает. Впрочем, про это тоже.

Я долго не понимала современную прозу. Не факт, что понимаю сейчас, но люблю. Без тонких разборов и веских причин. Надеюсь, и вы полюбите.

Очень благодарна моим друзьям – Александре Бруй, Евгению Бабушкину и Максиму Суворову. Спасибо, что мы сделали это. Спасибо, что мы на одной дрезине.

Писатель

В этой книжке мне нравится вообще все.

Нас приучили, что за русскую литературу отвечают какие‐то деды в душных пивных и призрачных библиотеках вдоль Садового кольца. Но литература там и не ночевала. Она тут, перед вами: от Одессы до Берлина, от Хайфы до Москвы, от Тулы до Лимассола.

Это сложная книжка. Мы привыкли к легкотне: попереживали – и дальше побежали. А в этих рассказах застреваешь, о них спотыкаешься, они раздражают. Короче, они в вашей жизни надолго.

Это добрая книжка. Это особенно важно в наши дни озверения, когда русские писатели рвутся командовать полками.

Эта книжка мне дорога. Мы одной крови с авторами, ищем похожие вещи. Вместе с Анной Лужбиной мы учились классно молчать, классно кричать – с Марианной Лаптевой, не боялись смотреть в зеркала с Александрой Бруй, искали новые рецепты с Аней Сусловой, стучали по разным трубам с Ириной Кузнецовой – пробовали звук, – а с Верой Сорокой создавали монстров.

Эффект от всех восемнадцати текстов – как от большого счастья или большого страха: мир замер. Постояли – подышали – медленно движемся дальше.

Как‐нибудь его назовем, например Рони. Пусть он будет круглый, румяный, похожий на яблоко. Руки и ноги у него – палочки, голова – желудь, и желтый гороховый галстук под жилеткой. Рони живет в трехэтажном старинном доме, под самой крышей. Живет один, жена умерла, а детей нет. Работает Рони кондуктором поезда, носит черную форму и кожаную сумку на поясе.

Встает каждый день в пять утра, выпивает кофе, читает газету, бреет голову наголо, делает самокрутки (табак будет вкусный, допустим вишневый), носит их в оранжевом портсигаре, который случайно нашел на улице. Теперь дадим ему смешную привычку. Пусть он каждый вечер смотрит в бинокль. Стоит на любимом западном балконе и смотрит.

Дом напротив, улица, обрубленная магазином, церковная башня, колокол. А если смотреть налево, будет парикмахерская и кафе. Старая парикмахерша с черной ниточной бровью через весь лоб встряхивает передник. Официант с греческим носом поливает клумбу и, воровато оглядываясь, вынимает из кармана куриную ногу, завернутую в салфетку, и ест. На открытой двери у колокольчика сидит жирный голубь, кошка лежит на столе, не двигается, и она похожа на шапку. Вдоль домов идут старушки с корзинками, где‐то гудит трактор.

Рони складывает бинокль в футляр, садится в кресло, ноги тонкие в тапочках полосатых вытягивает вперед и дремлет. Пусть ему снится полный огород моркови.

Утренний поезд холодный, мокрый, свежий, будто только что принял душ. Рони качающейся походкой идет вдоль вагона, весь бодрый и радостный, с легкой утренней дрожью, с языка еще не сошел привкус кофе.

– Добрый день! Доброе утро! Как настроение? Как вам погода? Билеты, пожалуйста, покажите. Спасибо!

Шутит с заспанными старушками, они мягко хихикают в кулачки. Хлопает по плечам мужчин, женщинам предлагает журналы, детям раздает цветные билетики: «Как тебя зовут, малыш? А по буквам? Вот тебе настоящий билет, держи, не теряй!» – и садится в любимое кресло, уютно устраивает в нем спину, а когда поезд трогает и, весь гудящий, шипящий и резвый, нетерпеливо вздрагивая, набирает скорость – он смотрит на деревья, они будто заштрихованы карандашами, а небо выложено облаками, как шариками мороженого.

В общем‐то, жизнь у Рони хорошая, как у любого другого. Бинокль на шее, оранжевый портсигар в кармане, газеты свежие, чего еще. А вот чего. Как‐то раз вечером Рони не мог найти свои тапочки. Искал под диваном, искал в шкафу, искал в стиральной машине и в корзине с бельем – нету. Посмотрел в мусорном ящике. Окурки, очистки, бумажки, обгрызенный кукурузный кочан… – нету. И не было у него гостей, и сам он давно не ходил в гости, а тапочки пропали. Пропали да и пропали, и ладно! Рони налил себе кофе, достал самокрутку из оранжевого портсигара, бинокль повесил на шею, вышел себе на балкончик – там башня и колокол, и кафе, и аист сидит на шпиле, жизнь хорошая. Хорошая жизнь у Рони.

В парикмахерской Роза приподнимает бровь.

– А может, ты их кому отдал?

– Не отдавал никому! Говорю ж.

– А может, ты… голову выше… их все‐таки выбросил? Я как‐то выбросила свои очки и забыла. Кошка потом нашла их на крыше…

– Да что ты! Не выкидывал я.

– Голову выше.

– На одно и то же место их ставил.

– Теперь ниже.

– Под шкафчиком. А пришел…

– На меня голову.

– Их нет. Понимаешь? Куда они делись?

– Бумбабук умахнул.

– Бумбабук…

– Готово. Смотри, как гладенько! – И шлепнула его по лысине. – Как коленка! Купи себе новые тапочки, не морочь голову.

– Да, да…

И снова утренний поезд таранит рассветную дымку, и солнце висит уже над полями, плоское и большое, похожее на тарелку, и редкий лес в легких солнечных кляксах, сонная станция. Поезд недовольно шипит, ему бы вперед, вперед, какие там остановки! Зевающие пассажиры туда-сюда, доброе утро, добрый день, покажите билеты, погода хорошая, будет дождь, приятной дороги. Рони сидит в своем кресле, на том же месте, но что‐то… что‐то внутри у него щекочется.

По выходным Рони заходит в кафе. Греческий официант приносит ему картофельники. Рони съедает две порции, выпивает бокал пива, любуется пышной клумбой, растущей из каменной черепахи, и аистом, что как раз полетел, низкими облаками, ищет глазами кошку.

– Кис-кис! Беата! Кис-кис! Беата!

Официант приходит забрать тарелку.

– Нет ее. Ушла еще на той неделе.

– Куда?

– Мне‐то откуда знать? К жениху, наверное.

– К жениху? Она же стерилизована.

– Кто ее знает. Ушла.

– И не возвращалась?

– Не-а.

– Какая‐то неделя потерь.

– Чего-чего?

– Да ничего. Держи деньги, вот. Привет маме.

А вечером старый фильм. Рони сидит в кресле, вытянув ноги, хохочет так, что пуговки на его домашней хлопковой полосатой рубашке трещат. На ночь выкуривает последнюю самокрутку, воздух вдыхает тихий, сиреневый, с запахом выстиранного белья. Уляжется на спину, погасит светильник и, засыпая, подумает о чем‐то далеком, грустном, уже невозможном; и будет снова целовать чей‐то нос, дуть в затылок и идти с кем‐то шаг в шаг, хохотать невпопад и шарфом заворачивать чью‐то шею. Но все это воспоминания, почти что сны, они как следы, оставленные в цементированной дорожке, а жизнь‐то, она хорошая.

Рони устал, вспотел, вытер блестящий лоб платком, сел на узенькую скамейку. За день он обошел весь город: был на главной площади в торговом центре, был на ярмарке возле церкви, был во всех маленьких лавках и магазинчиках, был даже на окраине города, где обычно продают ношеные вещи за пару копеек, там он споткнулся о бордюр, упал, разодрал коленку, там его облаяла злая собака, а магазин оказался закрыт, – но тапочек, тех самых, полосатых, из мягкой вельветовой ткани, сорок пятый размер, не нашел. То черные, то клетчатые, то в цветочек, а он хочет только такие, как были. Любимые.

Домой вернулся слегка расстроенный. Ноги гудят, спину крутит, лицо сгорело и шея. Снял горячие туфли, раскисший галстук. Подбодрил себя: в холодильнике – он помнит – пиво в темной стеклянной бутылке, холодное, сладковатое, с легким ароматом меда. И кресло, балкончик, бинокль, газета, сейчас, сейчас. Он мог бы проделать все это с закрытыми глазами. Кресло слева, газеты справа, открывашка на столике, бинокль посередине на крючке. И вот уже мягкое под спиной и задом упруго поскрипывает, бутылка приятно холодит руку, и ветерок только начал остужать лысину, как в один момент Рони замечает – что‐то не так. Нет на крючке бинокля. Он всматривается в полосатую стену, протирает глаза, двигает рукой в воздухе. Нет бинокля. Вот кресло, вот столик и открывашка, лампочка под потолком, полосатый (ну любит Рони полоски!) навес. Нет бинокля. И Рони забыл про пиво и про то, что устал и сгорел. Он бегает по квартире, двигает шкафы и тумбы, поднимает матрасы. Он смотрит в холодильнике, в ванной, в мусорном ведре. И на шкафах, и в коробках, даже под ковриками. Он кричит с балкона, испуганный, охрипший и мокрый:

– Эй, Роза! Я не оставил у тебя свой бинокль?

– Чего?

– Бинокль!

– Ты, Рони, деменцию, что ли, заимел? То тапочки, то бинокль…

И потом он писал объявление в газету: «Пропал бинокль». И писал заявление в полицию: «Пропал бинокль», и ходил по улице, невзначай заглядывал под скамейки, и звонил всем знакомым и между прочим спрашивал: «А не видел ты мой бинокль?».

И конечно, он мог бы пойти в торговый центр и купить новый, но почему‐то знал, что не сможет. Словно все бинокли, что были в мире, – исчезли, словно никто о них больше не помнит, будто бы их и не было. Будто никогда не было кошки Беаты, похожей на шапку, и никогда не было тапочек, и вроде все это мелочи, ничего страшного, но в Рони, внутри, где‐то между легкими и желудком, ноет, как старая, расковырянная болячка, чесотка или аллергия, и чем дальше, тем шире она становится, тем мучительнее зудит. И Рони уже не может спать, не чувствует вкус еды. Он уговаривает себя, что, в общем‐то, все хорошо: вот кресло, табак, газеты, жизнь‐то, вообще, хорошая, хорошая, хорошая, хорошая жизнь!

Утренний поезд плаксиво вздрогнул, дернулся и ползет, (банально) как гусеница. Он волочит нагретый живот по рельсам, шипит болезненно на станциях, а на опаздывающих пассажиров гаркает гудком. Рони следит, как мелькают одно за другим деревья, следит за билетами: добрый день. Ваш билет. Проходите. И только к концу смены он замечает, что в поезде не хватает вагона.

– А где вагон? – спрашивает у машиниста.

– Какой вагон? Ах этот? Не знаю. Утром уже так и было. Ты не заметил?

А вечером с улицы Рони куда‐то исчез фонарь.

– Под снос пустили. Ты что, не видел? – Роза выгнула брови.

Рони бродит по городу и на каждом метре замечает новую пустоту. Здесь был фонтан. А здесь росла слива. Под ней вечерами играли в шахматы. Ни сливы, ни шахматного стола. И каждый раз ему отвечают что‐то тоскливое, вроде: «Ах это? Не знаю, делось куда‐то. А что?».

Он страшно боится ночи. Сколько может, всматривается в телевизор (газеты исчезли еще утром). Рука гладит нагрудный карман в поисках портсигара, но и карман не находит. Что будет, если я исчезну, думает Рони, что будет, если исчезнет моя нога или ухо? А если глаз?

Он проводит пальцами по своим векам, по носу и подбородку, по щетинистой лысине. Он заставляет себя досидеть до утра, но на глаза надвигаются стены, мутнеет дерганое пятно телевизора. Он выходит на балкон и по привычке тянет руку к крючку. Нет бинокля. Он смотрит на улицу через сложенные биноклем пальцы. Теперь все кажется маленьким и далеким, и около пустой парикмахерской болтаются передники на веревке. А в старой церкви не хватает одной башни. И там, где раньше был колокол, вверх торчат деревянные балки. И нужно что‐то делать, прямо сейчас, в эту секунду что‐нибудь делать, потому что еще немного – и все, вообще все исчезнет, всосется, хлопнет. Он хочет позвонить Розе, но боится, дико боится тишины в трубке. И все‐таки позвонил. Гудок, еще гудок, пустота тянет воздух из трубки, пустота, сжавшись, течет по проводу, закручивается вместе с ним в кольца, сейчас она просочится сквозь восемь маленьких дырочек, сейчас она выползет, и стечет на пол, и расплывется, как маслянистая лужа, захватит его ноги, живот, руки, заползет в ноздри, залепит горло…

– Алло!

– Ну слава богу, Роза! Ты где пропала? Ты есть?

– Конечно, я есть, – со странными остановками говорит Роза, – а куда, ты думал, я денусь? Ты в порядке?

– Нет! Нет! Не в порядке! Ты видела, что творится?

– Конечно, я есть, – повторяют в трубке, – а куда, ты думал, я денусь? Ты?

– Роза?

– Конечно есть. Голову выше. А куда, ты думал, я.

– Роза! Роза!

– Конечно, я есть. Конечно я. Конечно. Есть. Я. Голову.

– Алло! Алло! Роза!

Гудки.

И что‐то хлопнуло внутри Рони, связалось в узел, упало в пропасть. Он отбрасывает трубку, бежит вниз по лестнице, толкает парадную дверь. О нет! Исчезла старая церковь. И парикмахерская, и кафе. На месте каменной черепахи в земле дырка. Дома плоские, точно вырезаны из бумаги. Аист взлетел и превратился в сложенный треугольник, махнул углами, выпрямился в тонкую линию и пропал. Исчезли звезды, все сразу, будто кто‐то выдернул из розетки гирлянду. А небо стало белым, натянутым, как клеенка.

А Рони все еще стоит там, на пороге своего дома. Он смотрит на исчезающие дома, деревья. На тротуар, что стал похож на дырявый, развернутый до середины рулон. И только дом Рони, единственный, еще здесь. Он пока не исчез, не стал бумажной картинкой. Рони трогает угол стены, широкие деревянные двери. Идет наверх, держится за перила. Пролет, лестница, поворот, коврик, дверная ручка. В комнате все еще горит свет, и даже холодильник гудит, постанывая. Рони не станет проверять, что у него внутри. Он сядет на кровать, руками обхватит голову и будет долго-долго смотреть на свои ноги и пальцы.

Наверное, это утро, потому что в голове Рони звенит будильник. Нет смысла варить кофе или завязывать галстук, потому что нет ни кофе, ни галстука. Рони плывет, как надутый шарик, по комнате, руками гребет воздух. Пролетает над столиком – от него осталась половина, – и Рони вдруг думает, что половину круглого столика теперь удобно поставить к стенке. Через распахнутое окно Рони попадает в белое, тупо-слепящее, бессмысленное, натянутое. Почему‐то он всегда думал, что пустота – черная. А она вот какая. Мимо летят стайками треугольники и квадраты. И две параллельные линии где‐то внизу подрагивают. Обрубок вагона беспомощно-грустный лежит на боку поперек линий и становится все короче, короче. Рони летит или плывет, да какая разница, над кругами, они как мелом нарисованные на доске. Лес? Или это уже поселок? А наверху черная точка с тремя расходящимися лучами, острыми, что можно о них порезаться. И дальше – белое, бесконечное и плотное, и его ни перелететь, ни переждать, ни пережить. И Рони возвращается к своему дому, приземляется прямо на крышу. Круглый, румяный, яблоко, голова – желудь. И так хочется здесь закончить, но Рони, мой бедный Рони, разве он заслужил? Называйте это как хотите, рояль в кустах, бог из машины, но в конце‐то концов!

Какая‐то черная форма, не квадрат и не прямоугольник, но знакомый контур (может быть, это бывший сарай?), летит над Рони, взмахивая краями. И Рони, заметив ее боковым зрением, вдруг вскакивает на своей крыше, подпрыгивает и гребет руками. Рони хватает форму за самый угол и на лету сворачивает ее в трубу. Потом рвет ее на две части, соединяет их вместе и подносит к лицу.

И смотрит долго-долго в белую пустоту: квадратики, треугольнички, линии, мелкие точки. Придется здесь повозиться, думает Рони, но ничего. Жизнь‐то, она…

За окном раскупали туалетную бумагу, кончались аппараты ИВЛ, росла температура запертых по домам, но с Борей было не это – пропал запах самого Бори. Света его больше не слышала.

Подумала, что заболела, но вот ряженка пахла ряженкой, тыквенный суп – разогретым пластиком, курьер пах ветром и велосипедами, а Боря не пах.

Пробовала вспомнить, как Боря пах раньше – когда попросил сигарету, чтобы познакомиться, когда вытащил на крышу в центре, когда съехались туда, где теперь заперлись. Память отказывалась воспроизводить запахи, только настаивала, что запах был, а теперь на его месте – тоска или что‐то такое.

Внешне Боря тоже менялся, или, может, свет так падал в эту квартиру, что тут у него стало больше, тут меньше, на жопе мялось, с боков свисало, и с боков лица свисало, а раньше не были в этой квартире так долго подряд, вот и не замечала.

Вспомнила, что был секс. Подумала, что все‐таки заболела, только особой мутацией, о которой не говорят и не пишут. Цепочка такая: вирус китайский, китайцев много, китайцы контролируют рождаемость, нет запаха – нет феромонов – нет желания. Ничего нет, а ты живи вперед, через не хочу – коммунизм у них. У нас, когда был, секса тоже не было.

Какое‐либо движение за окном совсем прекратилось, только листья на ветру и курьеры, жизнь тянулась безвкусно.

«Сука, чтоб ты жил так, как ты код пишешь», – удаленно работал Боря.

«Боря, ты меня чувствуешь?» – попробовала узнать.

Боря сломался и завис.

Луна стала пялиться на них каждую ночь в районе одиннадцати. Лежали без одеяла на простыне, Боря выборочно зачитывал ленту: зараженных 218815 (+20663), умерло 8810 (+862), выздоровело 84114 (+2154), Росстат зафиксировал рекордное подорожание овсянки.

Закрывала глаза, простыня растягивалась в бесконечное снежное поле, Борин голос оставался рядом, сам Боря уносился куда‐то в полевую даль, терялся в темноте на другом краю. Открывала: нет, вот, лежит, не пахнет. Закрывала – поле, русское поле домашнего ненасилия, набор слов из сожителя и больше ничего между ними, пустота, светит луна и не падает снег, лежит, не тает. Боялась протянуть руку и коснуться – нравилось, что его голос тут, а тело черт-те где далеко. Какое‐то новое чувство.

Проснулась оттого, что дышали не в такт, спотыкались: вдох она, вдох он, выдох она, выдох он. Боря стал дышать на слабую долю. А раньше спали долго, синхронно.

Лизнула плечо, пока спит. Ничего. Но каким‐то же был Боря на вкус, как иначе жили два года?

Сварила кофе, вскрыла сырок, достала инстаграм. Вошел незнакомый, рыхлый, в жеваных трусах, задернул штору, открыл холодильник, «а сыр еще есть?» – спросил. «Посмотри в дверце», – ответила и удивилась, зачем делать в ее кухне темно? Отдернула штору, улыбнулась солнцу. «Не могу же, когда ярко так», – хнычет. Удивилась, почему он просит «еще» сыр. Она уже давала этому мужику сыр? И недостаточно? Подошел грустный, сморщенный, задернул обратно. Рейдерский захват. Борьба со светом. Света проиграла. Боря бы не допустил. Но Бори нет.

Стояла, смотрела, как хмурый этот ест ее сыр в полутьме. Решила, что теперь, наверное, все‐таки переболела: Марине вон вся курица стала горелой, Сашку от кабачков выворачивает, а ее – от вот этого обвисше-помятого.

Оделась, вышла в пустую улицу, вдохнула весну, арендовала велосипед, заново училась ездить, дышать, оглохла от запахов – пахло все.

Каталась наперегонки с курьерами, смотрела на брошенные в витринах кеды, раскачала качели на бульваре, заказала еды туда же. Из домов выходили еще переболевшие, сбрасывали с себя запертость, разминали затекшее, строились клином, улетали из города – откатывала первая волна.

«Не стре-ко-чет жил-ка моя! – Сухой дед на скамейке пытается нащупать в запястье жизнь. – Нет-и-хо-ро-шо!» – поет.

Света крутила педали, пока не кончились дома, не выросли деревья, не потекли поля. Нашла холм с долгим пологим спуском. Разогналась, сняла ноги с педалей, полетела.

Мы втроем в одной кровати, над нами глаза во весь потолок. Глаза и видят, и слышат. Мы шепчемся только под одеялом, чтобы глаза не следили за нами.

Мама рассказывает нам про обычных людей. Я вылезаю из-под одеяла, а сестра остается с мамой, продолжает шептаться. Глаза на потолке прислушиваются. У глаз золотые ресницы, зеленая радужка, узорчатые веки.

Выхожу из дома. Вдалеке огонь, вокруг него люди-деревья. Они держатся за руки, поют гимны. От пения по коже бежит холодок. Среди берез ходят длинные тени. Время такое, что березы плачут, льют березовый сок, и мне хочется плакать с ними.

Возвращаюсь в дом. Сестрина белая нога торчит из-под одеяла. По стене мелькают медные блики. Стучит крыльями пузатый мотылек. Мимо идущий человек застывает у входа, тень от него – на всю стену. В руках он держит ветви деревьев. Сестра выглядывает, только глаза блестят в темноте. У нее лицо такое же, как у меня, а тело другое. Я хотела бы быть ею. Все вокруг хотели бы быть ею. Мы все здесь – люди-деревья, но выглядим как обычные люди. Только моя сестра меняет кожу на древесную кору, покрывается плотными шишечками.

Моя сестра становится деревом. К ней ходят, чтобы посмотреть, погладить, пощупать. К ней ходят, чтобы вылечить бесплодие. Ею любуется бог, потому что ему любопытно. Только маме не нравится то, что сестра становится деревом. Мама говорит, что у сестры рак. Мама говорит, что сестру нужно лечить.

Теперь каждую ночь мама шепчет про обычных людей. В общине их называют молочными, но мама теперь говорит по-другому. Мама меняет язык и смысл. Она родилась с обычными людьми, сбежала с древесным богом. Мы родились в общине, среди людей-деревьев. Под одеялом все влажно от слез, пота, слюны. Слова от этого еще гаже. Мама жалуется на жизнь, говорит нам, о чем не думала. Не думала, что будут болезни. Не думала, что будет страшно. Не думала, что будет стыдно. Не думала, что будет одиноко. Не думала, что наступит разочарование.

Чем больше веры, тем сильнее разочарование, так теперь говорит мама. Ночь длинная, гимны заглушают шепот. У обычных людей есть города, деревни, поселки, села. В их домах душевые кабины, зубные щетки, ватные палочки, шоколад, кофе. Это лучше, мыть их посуду. Это лучше, мести их дороги. Это лучше, выносить их дерьмо. Когда наступит наш конец света, обычные люди о нем не узнают, потому что ничего не изменится.

Сегодня праздник березовой рощи. Мы поливаем кровью березы, танцуем на прямых ногах. Луна наблюдает за нами из неба. Бог садится на деревянный трон. В его руках шелестящие ветви. Он двигает ими вверх и вниз. Кажется, что он поднимается в небо, как большая древесная птица.

Мы – часть большой души-планеты. Мы – отсеченные ветви мирового древа. Мы здесь, чтобы прожить жизнь праведно, а после прорасти корнями в землю. Неужели мы так сильно боимся смерти, что готовы предать нашу веру, мама?

Я пою песни общины, звоню в колокольчик. Раскрываю рот так сильно, что болят губы. Люди – это деревья. Люди – это деревья. Люди – это деревья. Когда мы среди берез, обычные люди нас даже не видят, не слышат. Мы для них – зеленые призраки, трепыхание ветра, звуковые волны. Мы укрыты в храме природы, спрятаны, как древние идолы. Мои руки твердеют от крови. Босые ноги влажно целует земля.

Сестре снятся вещие сны. Ей снится, как великое древо скидывает свои семена. Ей снится, что у обычных людей волчьи лица, коровьи хвосты, кабаньи копыта. Ей снится ласковый шелест берез. Затопленные молоком церкви. Треск желудя, разрываемого ростком. Медленные разговоры камней. Ускоренное журчание ручья. Когда она рассказывает про свои сны – я затыкаю уши, надеваю маску из дубовой коры. Глаза на маске нарисованы, и мне достаточно.

Сестра застывает с улыбкой. Все смотрят на нее, раскрыв рты. Кто‐то ласково звонит в колокольчик, когда она молчит. Кто‐то молитвенно соединяет пальцы. Сестра рассказывает, как мы с ней уйдем из общины. Поднимает прямую бледную руку, покрытую шишками. Не так уж это и похоже на кору, но все видят иначе.

Мы соберем новых людей-деревьев, так говорит сестра. Она видела этот сон трижды. Я чувствую ее ложь, ведь мы выросли в одной утробе. Во рту моей сестры кислые слова матери.

Бог поет нежные гимны, поправляет длинные волосы. Девушка-дерево рисует ему на лице рыжую птицу-феникса. Бога родила земля, он вырос как каштан на великом древе. Мама говорит, что бог похож на Джареда Лето. Я не знаю, кто это такой. Мама сказала, что бог боится за свою красоту, ведь почти вся община – женщины. Он знает, что у сестры болезнь, поэтому перестал ее трогать.

Ночью я ложусь рядом с богом.

– Я верю твоей сестре, – ласково говорит бог. – Ведь люди – это деревья, люди – это деревья, кожа твоей сестры становится корой. Ты, кстати, не трогала ее? У тебя нет этих шишек?

Я громко говорю все, что знаю. Говорю, что вещий сон – это ложь. Они просто хотят жить в городе. Они просто хотят стать молочными людьми. Они хотят, чтобы их отпустили. Они не хотят оставлять меня, потому что любят. Бог чешет пупок. Откуда у бога пупок?

– Я верю не тебе, а твоей сестре, – говорит бог после паузы. – Какой смысл уходить просто так? Обычные люди вас даже не заметят. Говорят, они скоро перестанут видеть животных. Говорят, они считают, что земля круглая. Мы не будем преследовать вас, когда вы уйдете. Давай спать, дорогая, я очень устал.

Бог очень устал. Его зрачки расширены, глаза кажутся черными. Бог моргает медленно. Раньше я думала, что под его кожей не то, что у обычных людей. Бог собирается с силами, идет в туалет. Слышно, как льется моча. Слышно, как он сморкается. Почему я не слышала этого раньше? Простынка пахнет потом. Подушка пахнет спиртом. Я лежу на спине. Во весь потолок – глаза. Сбоку полочки-уши. Ноздри божьего дома покрыты паутиной, на чердаке – пчелиный улей. Гудят, гудят пчелы, делают мед.

Я просыпаюсь от щекотки. По моей руке ползет жук. Спинка шершавая, через прорезь видны темные крылышки. Мне хочется быть жуком. Я выпускаю жука в небо, и он улетает вверх кругами. Ночное небо ржавеет. В ночном небе растекается солнце. Может, время уйти. Может, я смогу вернуться. Я не знаю, как делать выбор. Раньше мне все объясняли. Может, эта боль – разочарование. А что, если сестра умрет? Что будет, если сестра умрет?

Я возвращаюсь домой, но наша кровать пуста. Я поднимаю одеяло, смотрю на мятую простынь. Мне кажется, что кровать еще теплая. Мне кажется, еще слышен шепот.

Солнце встает медленно. Я выхожу из дома, не закрывая дверь. Я хочу застыть в середине между семьей и общиной. Вокруг стоят идолы, смотрят мокрыми глазами. То ли слезы, то ли дождь, то ли роса. Они не могли уйти далеко, сестра еле двигается. Солнце встанет быстрее, чем сестра сделает шаг. Они должны были дойти до пруда. В небе летают жуки. Березы льют сок, их корни покрыты кровью. Белое, черное, красное.

У пруда я вижу, как они отдыхают. В воде отражается солнце. В голубом белеют кувшинки. Заметив меня, мама улыбается. Дальше мы идем молча. Нам не о чем говорить. В сухой траве прыгает саранча. Живот крутит от голода. Когда мы дойдем – каждый пойдет своей дорогой, ведь дорог очень много. Эти дороги ничто не связывает. Что может дерево среди молочных людей? Стать деревянной фигуркой. Бревном в стенах дома. Идолом, игрушкой, скалкой, миской, книгой.

Когда солнце садится, мы выходим к деревне. Мама говорит, что из деревни можно добраться до города. А еще здесь есть какая‐то знахарка. Знахарка давала маме травяное лекарство, чтобы мы выросли счастливыми. Один из домов стоит с края, у забора пасется корова. Узорчатый домик ярко-зеленого цвета, на заборе горшки с цветами. Мама подходит ближе. Говорит, что эти цветы – фиалки. У домика открывается окно, и в окно на маму смотрит женщина. У женщины выцветший красный платок, загорелое лицо, темные морщины.

– Нам нужны врачи, у вас есть врачи? – спрашивает мама.

Женщина шарит глазами по воздуху, смотрит мимо. Корова подходит к фиалкам и тянет к ним толстый язык.

– Нам нужен автобус в город, – говорит мама громче.

– Зорька, фу! – кричит женщина. Корова оборачивается, смотрит грустными глазами.

Женщина поднимает стакан с молоком, пьет. На губах у нее белый след.

– Мака-а-а-р-ар! – кричит женщина, глядя сквозь наши головы.

– Вы нас не видите, – шепчет мама.

Женщина закрывает окно, скрипит дверью. Выходит на крыльцо, смотрит с прищуром и хитрой улыбкой, ставит на бока руки. В соседском доме кричит петух. Я оборачиваюсь: через ромашковое поле идет мужик, на плече у него коса. Коса блестит на закатном солнце. Все вокруг краснеет, будто смотришь через цветное стекло. Из неба падают редкие, легкие капли. Холодно шелестит трава.

– Нам надо уходить, – говорю я, глядя на сестру. – Мне надо уходить.

Лицо у нее совсем бледное. Она поднимает прямую руку. Вместо указательного пальца тянется ивовая веточка. На ней пушистые, в желтых крапинках, соцветия.

Нога стояла в углу за телевизором. Иногда я тайно извлекала ее оттуда, пока взрослые не видели, и разглядывала. Тумбочкой для телевизора служил старый чемодан, сам по себе довольно интересный – большой, с двумя огромными пряжками. Он был поставлен на попа и укрыт салфеткой – символом окончательной победы оседлой жизни над кочевой. На салфетку был водружен телевизор. А нога стояла в самом углу за ним.

Мне нравилось в ней все – что она была такая огромная, от ступни до самого бедра. Что она была в кожаном футляре. В извлечении ее из футляра была какая‐то тайна. Открывалась крышка и показывалось гладкое, отполированное основание. Потом можно было вытащить ее всю и играть с застежками.

Когда в клубе поэтического анализа (я увлекалась) мы изучали литературные тропы – метонимию и синекдоху как ее частный случай, – эта отполированная нога все время крутилась в моей голове как пример замены целого – человека, моего деда – его частью, протезом в углу за телевизором. А когда я была в Америке по обмену, в семье, где я жила, на каминной полке стоял аккуратный сосуд «здесь наша мама».

Я никогда не видела деда. Он умер за восемь лет до моего рождения. Дед в моем представлении собирался по частям. Однажды я вытащила с полки старую коробку с диафильмами, открыла ее. Среди баночек с пленками лежал пакет из-под молока с отрезанным верхом. В него были сложены сокровища, связанные с дедом: краски в плоской жестяной коробке, очки в футляре – я надевала их, и мир расплывался, они были мне велики и падали. Его удостоверение художника.

Я часто разбирала и раскладывала эти сокровища, примеряла очки, примеряла на себя этого человека. Постепенно добавлялись кусочки мозаики. Был художником. Был геологом. Умел шить рубашки и трусы. Готовить. После развода дети остались с ним. Любил жену. А она его? Я никогда не узнаю. Воевал. Трое суток в горе трупов, в вагонетке. Ожил. В конце жизни война проснулась в его голове. Попал в психушку.

Сбежал. Бросился под поезд. Папа ходил опознавать его в морг. Папе было двадцать два тогда.

Папа очень хотел мальчика, а родилась я. Сначала я думала, дело во мне. Но нет, дело было в нем. Он хотел мальчика, чтобы назвать его Михаилом, чтобы продолжилась дальше линия трудновыговариваемых кареглазых мужчин: Константин Михайлович – Михаил Константинович – Константин Михайлович – Михаил Константинович… Но тут вклинилась я и сломала этот ритм.

Когда было популярно играться с face app и все преобразовывали себя в женские или мужские сущности – я тоже поддалась. Попробовала. Загрузила свою фотографию. Нажала на кнопочку преобразования. Вздрогнула. С экрана телефона на меня смотрел дед.

Их собрали в старом большом кабинете. Душно и пахнет потом. И страхом – он в полиции пахнет как смесь чеснока, водки, дешевых сигарет и мятной жвачки. Львович матерится и три раза в минуту произносит «ка-та-стро-фа!». А она только и думает, что уже пять лет носит эту ужасную неудобную форму, а ее муж, Никитка, так ни разу и не попросил трахнуть ее в ней. Они не использовали наручники. Дубинку. Ничего. Только какой-то слюнявый, простой, безголосый секс. И вот Львович говорит, что их отделу конец. Все вздыхают и прячут глаза. Это нам конец, Никитка, решает она. Хрен с ним, с отделом.

В Инстаграме утром советовали благодарить мир за то, что он нам дал. Она закрыла глаза и попыталась сказать «спасибо». Кому? Чему? Первое же воспоминание – ванная, стеклянная полочка у зеркала, на ней – его спрей для носа, на белоснежном стволе – кусочек козявки. К глазам подступили слезы, к горлу – рвота. Так что все благодарности она смыла в унитаз.

Работать будет некому, Львович, так что да, грози еще, напишем мы все заявления, и чо? Кто сюда припрется? С районов наберут? Макс был экскаватором, он пёр и делал как надо. И вот Макса больше нет. На него теперь повесят все, что можно, и хищения внутренние, сто процентов. А могли бы похоронить по-человечески. Запретили они, блин, приходить. Как тут не двинуться? Если даже Макс не выдержал. Сучья работа. Лежит он теперь с простреленной головой в деревянном ящике, в земле, один, и ничего, ему все равно, он сумел всех послать, сумел уйти как‐то даже красиво, а им что – продолжать мариноваться, слушать про ка-та-стро-фу, выживать, блин.

Она трет пальцами ключ от машины, такой холодненький, как и брелок «мерседеса», и это металлическое спокойствие вызывает зависть. Почему я не кусок железки? Не ключ, не нож, не ржавая арматура, почему мне не хоть бы хны? Не могу наплевать на Никиту, не могу написать заявление, уехать в Москву, найти себе мужика с баблом, гонять по барам, не знаю, что там еще делают, в театры ходить? Я не металл, я детская противная игрушка, которую сжимают в ладони, и она отвратительно надувается, вылезает сквозь пальцы. Пыжится.

Львович отправляет всех за листочками. Как в школе, сука. Напишем, напишем, не ссы, начальник. Только ты же их в ящике запрешь. Ну, может, пару человек турнешь для показухи. Проведете вашу сраную внутреннюю проверку, которая выявит, что лейтенанта Белоусову бесит муж, что лейтенант Белоусова с ума сходит от желания подчиниться крепкому мужику, коим гражданин Белоусов не является, что лейтенанта Белоусову ни черта не заводит стрижка из барбершопа, просмотры «Игры престолов», скачанной с нарушениями законодательства РФ, привычка закрывать крышку унитаза, поездки на дачу к родителям, и вообще, вся жизнь лейтенанта Белоусовой – это коровья лепешка дерьма, которая медленно засыхает и привлекает только мух.

Она специально неразборчивым почерком пишет, что требует Львович, кладет ему на стол, идет к себе. Там никого – четыре стола пусты, Макс уволил себя по собственному желанию, где Серега и Фил, она не знает. Садится, закидывает ноги на стол, чтобы в очередной раз убедиться, что форменные туфли – уродство. Закуривает.

Скучно – пиздец.

На столе у Фила ключи от знаменитого железного шкафа. По регламенту в нем вещдоки, а по сути – избранные средства развлечения в их кабинете. Она встает, бросает окурок на пол, давит его. На тебе, скотина. Лейтенант Белоусова желает бесчинствовать.

За спиной пищит телефон. Неинтересно.

Ключ слегка заедает, поддается, она открывает шкаф. Его дверца – тяжелая и прохладная. Достает открытую бутылку портвейна, изъяли у коммерса на всякий случай, вдруг отпечатки, ха-ха, пробку долой и вот так, из горла, ммм, вкусно! Сладко на языке. Жжет в горле.

– Белоусова! Ты чо?

В дверях стоит Фил, живот оттягивает серый свитер. Он почти лыс, те волосы, что еще тешатся надеждой остаться, серебрятся в свете галогенов лампы.

– Давай за Макса, а что?

– Все и так на ушах. А ты вещдоки опустошаешь.

Он выхватывает у нее бутылку и прикладывается губами к горлышку.

– Ох, бля. Хорошо же. За Макса! – Пьет еще.

Она смеется и тянется к портвейну.

– Рано тебе еще. Ты же будущая мать!

– Ага. Хрен вам, не рожу никогда, не дождетесь.

– А муж в курсе?

– А то.

– Тогда смотри, что у меня есть.

Он роется в шкафу и достает пакетик с белым порошком.

Они примерно час обсуждают Макса, говорят громко, ржут. Она не выдерживает и признается, что всегда мечтала о таком мужике, как Макс.

Целовала бы его шрам и целовала. Чувствует, что пьяная и что лучше заткнуться, но слова лезут и лезут.

Фил кивает и слушает. Потом лезет целоваться. Она сильно бьет его в живот. Тот выдыхает и корчится от боли. Шипит «сука» и уходит, пытаясь хлопнуть дверью, но та настолько стара, что застревает в сантиметре от косяка.

Лейтенант Белоусова берет телефон.

«Беляш, привет! Это Макс» – горит на экране сообщение.

Номер незнакомый.

Так ее называл только он. Дебильный розыгрыш.

«Иди нах» – пишет она.

А сердце не унимается. Портвейн допит. Но есть еще коньяк.

«Это правда я. Ты что, поверила, что я вот так съебну?»

«Докажи».

«Твой мерс ты купила на деньги, которые взяла, когда нас вызвали на покойника в той хате на Московском».

Пауза. Пауза. Пауза.

«Они лежали в войне и мире. Там вырез был под них».

Бля. Коньяк, еще чуть-чуть. Ноги не слушаются.

«Беляш, приезжай. Хочу напоследок с тобой. Тебя хочу, Беляш. Потом сваливаю за границу».

«Что за хрень».

«Серьезно. Меня сильно подставляли, надо было мутить что‐то».

«А кто тогда там».

«Бомжа подложили».

«Макс это чо правда».

«Приезжай, Беляш, я долго о тебе мечтал».

Кабинет смазывается, она видит только пятна – столы соединяются в одну сплошную линию, линолеум как будто жидкий, а свет от лампы можно пощупать.

«Где ты».

«Недалеко, на Татарке и Пушкина дом».

«Если ты лжошь…»

«Увидишь».

Он сбрасывает адрес.

Она идет в туалет, сгибается перед унитазом, засовывает в рот ладонь целиком, но ничего не выходит. Ключи в руке, про «мерс» он знает, только он. Он. Макс. Она открывает воду, снимает блузку, проводит холодными мокрыми руками по груди, животу. Засовывает пальцы в трусы, нюхает. Одевается.

В кабинете распахнутый шкаф нарушает регламент. Она роется внутри, потому что хочет порадовать Макса. Если это правда он. Находит – черная блестящая юбка. D и G. Достает из полиэтилена, протирает влажными салфетками, скидывает свою, меряет чужую. Сидит, и хорошо сидит. Макс. Для тебя.

Пишет: «Еду».

Трезвая лейтенант Белоусова так не поступила бы. Она вслух произносит эту фразу, и язык не может четко связать слова. Сука. Куда я. А разве не этого хотела? Разве не за такое надо благодарить по утрам жизнь? И вообще, я написала заявление, все, меня нет. Может, с ним, за границу?

Она ведет машину осторожно, слишком резко жмет на тормоз. Тут ехать – пять минут, почти по прямой. Сворачивает с Дзержинского на Татарскую, улица пуста, можно и прибавить газу. Пугается скорости, снова вдавливает тормоз слишком сильно, «мерс» ведет в бок, и он чпокается в столб.

Она выходит, бьет ногой по серебристому крылу. Вон дом. Хер с ним. Оставлю тачку здесь. Пикает сигналкой и идет. Лейтенант Белоусова объявляет режим «насрать». Смеется громко, пусть все слышат.

«Дверь открыта».

Она поднимается на пятый этаж, подъезд тих, ни телевизоров в квартирах, ни ругани, ни детского плача. Ноги дрожат, и она держится за перила. Лестничные пролеты накладываются один на другой, кажется, что их слишком много, но вот ступеньки заканчиваются – четыре двери, люк на чердак, детский велосипед, черная железная дверь, добро пожаловать.

Она заходит. Темно. Коридор, справа комната, дверь открыта. Останавливается в проеме.

Он сидит в кресле у большой кровати. Весь в черном, на голове – маска с прорезями для глаз. Прикладывает палец к невидимым губам. Лейтенант Белоусова испытывает головокружение.

И желание.

Он встает, подходит и крепко хватает ее за плечи.

– Макс?

Он кивает.

И ей как будто достаточно.

Он рвет одежду на ней. Уверенно и методично, как мясник обдирает шкуру. Она остается в одной юбке. Снимает туфли. Летит на кровать, комната вращается.

– Я хочу… – шепчет она. – С тобой. Уехать. И вдруг начинает рыдать.

Он рычит.

Сдавливает ей грудь. Ведет рукой по шее, по лицу, пальцы взъерошивают волосы. Она хочет перевернуться набок, спрятаться в подушке, но он крепко прижимает тело, сидит сверху на ней, она чувствует тяжесть Макса, чувствует, какой он здоровый, мощный, сильный, как она и хотела. Слез больше нет.

– Иди ко мне! – зачем‐то кричит она, ведь он уже здесь, рядом.

Она вспоминает, что хотела бы зацеловать его шрам, и тянется рукой к маске, но он перехватывает руку, достает из-за спины наручники и смыкает кольцо на ее запястье. Лейтенант Белоусова задержана.

Ей кажется, что он волнуется, и это заводит, значит, он ждал этой встречи, фантазировал о ней и теперь не совсем понимает, что именно хочет сделать, а она готова на все, она пришла сюда на съедение, залезла в рот волку, так пусть закрывает пасть.

Он спускает с себя штаны, лезет к ней под юбку, тащит трусы вниз, входит в тело лейтенанта Белоусовой с громким выдохом. Никогда ей не было так. Боже. Спасибо. Да. Я благодарна, благодарна.

Стоит ей закрыть глаза, как все прыгает и кружится. Все тело сводит в судороге, она орет громко, потому что хочет выкричать всю свою жизнь, чувствует, что он тоже сейчас взорвется, вдруг думает про презерватив, которого у него не было, ну и ладно, Макс, ладно, пусть ты оставишь во мне себя, я этого действительно хочу. Он вздрагивает внутри нее. И еще. Из него будто вышел весь воздух. Она лежит, и ей кажется, что рай оказался в пятиэтажке на перекрестке Татарской и Пушкина.

Макс встает, со спущенными штанами уходит. Открывается кран, она слышит воду и как он сморкается. Глаза открывать не хочется. Как только она снова посмотрит на мир, все опять будет так же хреново.

Шаги, шаги. К ней. Ключ возится в наручнике. Одна рука свободна. Он вкладывает ей в ладонь, горячую, металлический холодок. И уходит. Лейтенант Белоусова понимает, что хлопает тяжелая черная дверь. Макс снова оставил ее одну.

Она освобождает себя, встает, держится за голову, чтобы унять то постоянное круговое движение, остановить карусель. Идет в ванную, встает под душ, включает очень горячую воду, помогает. На крючке чужое полотенце, когда‐то бывшее белоснежным. Вытирается, идет в туалет, поднимает крышку унитаза. Пописать не получается, ничего у нее сегодня не получается. Идет на кухню, стерильно чистую, рыскает по шкафчикам и находит единственную кружку, с малинкой на боку, открывает кран, набирает воды, пьет. Рядом стоит мусорное ведро. Пустое. На дне одиноко лежит спрей для носа.

Лейтенант Белоусова надеется, что сегодня она забеременела.

Это сочинение про моего старшего брата. В тот раз брат оказался на дороге, потому что явно был не в себе. Я знаю эту историю с его слов, а он не особо много нам рассказывал. Но хотя бы что‐то. Мне придется немного додумывать от себя, постараюсь не увлекаться.

Так вот, перед этим брат несколько месяцев избегал и свою жену, и Василису, и нас. Почти совсем с нами не общался. Что он видел на войне – об этом мы понятия не имели. Может быть, он видел что‐то ужасное, может быть, и ничего такого. Или на него могла подействовать общая атмосфера, в которой он находился (то есть армия и война). Он ведь не горел желанием туда идти. Его забрали после того, как он не поступил в институт с первого раза. Мы просто понимали, что брат никак не может прийти в себя, и не приставали к нему с вопросами.

Только один раз брат что‐то нам рассказал. Зимой, по его словам, они очень долго жили в вагонах на какой‐то заброшенной станции. Солдаты ставили в плацкартах печки, выбивали верхние окошки и просовывали туда трубы от печей. И все время, пока они жили на станции, их снимал какой‐то режиссер. Он постоянно ходил за ними по пятам то с кинокамерой, то с диктофоном. Снимал их даже в полевой бане – как они моются, стирают белье и тому подобное. Сначала они стеснялись, а потом привыкли к режиссеру и не обращали внимания. Потом режиссер уехал. Вроде бы фильм даже был сделан, и его показали. То ли на кинофестивале, то ли где‐то еще. Но брат его не посмотрел. Он совсем не интересовался, что да как с этим фильмом.

Той осенью, когда брат вернулся, Василисе уже был год и сколько‐то месяцев. Он увидел ее первый раз. Не знаю, что брат тогда почувствовал. По-моему, он и сам не знал. Жена брата училась, работала и снимала квартиру (семья помогала деньгами). И брат зажил с ними. Он не стал никуда поступать, работать тоже не пошел. Мне кажется, он просто не мог. Его образ жизни в то время был, в основном, такой, что днем он спит, а ночами занимается йогой по видеоурокам или гуляет в парке. Мы все, понятно, переживали за него. Особенно жена. Она просыпалась ночью и ждала, когда он вернется домой из очередного своего парка. Часто он приходил под самое утро. В общем, она с ним намаялась.

И у брата в голове засела мысль – поехать в буддистский храм под Петербургом. Есть там такое своеобразное место. Один монах откуда‐то из Азии сначала приехал в Петербург учиться по обмену, а потом выкупил дом в пригороде и собрал учеников. Основал свой храм. В общем, своеобразная история, как я и сказал. Брат ужасно захотел попасть туда. Может быть, он решил погрузиться в духовную жизнь, или даже стать монахом, или что‐то еще, не знаю. У брата было немного денег, но почему‐то он хотел ехать именно на попутках. Автобус или поезд ему, видите ли, не подходили. Еду на попутках, и все тут.

Брат никому не сказался и однажды ночью уехал. Жена подумала, что он опять бродит по паркам и под утро вернется. На самом деле – так я себе это представляю – брат доехал до конечной станции метро и там встал на дороге с поднятым большим пальцем. Его стали подбирать водители. Как уже было сказано выше, что‐то я знаю про это путешествие с его слов, а что‐то додумываю. Первым его мог подобрать, например, таксист, который ехал на вызов куда‐то на север. Потом брата подобрал киргиз, развозчик цветов. Он высадил брата где‐то перед Тверью. Потом брат долго шел, и никто не останавливался, вообще никто. Он шел весь остаток ночи и еще какое‐то время после рассвета, все шел и шел по обочине. Валил мокрый снег. Он наверняка падал ему за шиворот и таял на спине. Вокруг были только лес и дорожные знаки. Он уже не помнил, когда не шел по этой дороге.

Потом брат увидел на обочине машину, фургон. Может быть, водитель заправлял машину из канистры или делал еще что‐то в этом духе. Водитель нехотя согласился подвезти брата. Когда водитель закончил, он закрыл дверь, и они поехали.

Темная двухполосная дорога все тянулась и тянулась. Дворники смахивали слякоть с лобового стекла (это я достраиваю своим воображением). Перед ними все время ехала другая машина. Ее габаритные огни пропадали на поворотах и снова появлялись на прямых участках. В салоне гудела печка. Брат отогревался с холода.

Они остановились на первой заправке, какую увидели, чтобы выпить кофе (была ведь уже глубокая ночь). Кофе тогда стоил рублей тридцать или около того. Не доверяю заправкам вдоль трассы, сказал водитель, поэтому и вожу в кузове несколько канистр. Наверняка брат уже понравился водителю, и тот рассказывал ему про свою работу и тому подобное. Брат вообще нравится людям. Он, можно сказать, милый.

Они вышли с заправки со стаканчиками кофе и закурили. Водитель сказал что‐то вроде: под кофе сигаретка – самое то. Это точно, сказал ему брат. Я только черный кофе пью, сказал водитель. Без молока, спросил брат. Он начал курить не на войне, а после нее. Его жена очень удивилась, когда через несколько недель он вдруг закурил. А кофе он и до войны всегда пил с молоком, никогда без молока. По крайней мере, я не видел такого. Кофе успокаивает, сказал водитель. Как так, спросил брат. Он дает такой эффект, сказал водитель, а за рулем его не надо. К тому же я люблю кофе с горчинкой.

Они поехали дальше. Взошло солнце, задул ветер. По трассе ветром носило снег. Они опять остановились – свернули на большую стоянку дальнобойных грузовиков и зашли там в столовую. Пока водитель выбирал себе завтрак, брат пошел в уборную. На заднем дворе, не доходя до бань, сказала ему кассирша.

Брат пошел между грузовиков. Большинство, наверное, стояли темные, а у некоторых в салоне горел свет. Дальнобойщики могли собираться в дорогу или, наоборот, стелить себе постель в глубине кабины.

Брат дошел до края стоянки. За столовой находились банные кабинки, о которых сказала кассирша. А прямо перед собой брат увидел железную клетку. Внутри ходило какое‐то большое животное. Брат подошел ближе. Он разглядел, что внутри клетки ходил тигр! Ходил взад-вперед вдоль решетки, как будто часовой, и все время смотрел вдаль. Он не обращал на брата никакого внимания. Черные полоски на лбу тигра выглядели как какой‐то китайский иероглиф. Хоть тигр жил в клетке, у него были сильные ноги, и шея, и мышцы на брюхе. Он ходил по клетке бесшумно.

К брату подошел водитель, который его подвозил. Он, наверное, сказал: ого, тигр, сними-ка меня рядом с ним. И зевнул. Водитель дал брату кнопочный телефон и сел на корточки. Брат несколько раз нажал на кнопку. Вряд ли снимки вышли очень четкими. Ведь стоял утренний туман, да и телефоны тогда плохо снимали. Но водитель и тигр были видны нормально. Может быть, когда брат фотографировал, фары проезжающего грузовика прошлись как раз по водителю и клетке с тигром. Водитель, мне так кажется, был толстым.

Тигр вдруг замер и посмотрел на все вокруг, как выразился брат, ужасно презрительно. Как будто вот-вот что‐то схаркнет. Потом тигр поднял ногу, прыснул мочой на прутья и снова заходил по клетке взад-вперед. Брат отдал водителю телефон. Брат просто стоял там и не знал, что делать.

Я даже не знаю, доехал он до буддистского храма или нет. В дальнейшем он не ездил в тот храм и не вспоминал его. Но после той поездки он вернулся в семью и нашел работу. Это, можно сказать, история с хорошим концом.

А по поводу тигра – брат разослал имейлы во все экологические группы, какие только нашел. Но ему везде отвечали одно и то же: что по закону с этой ситуацией ничего нельзя поделать. К сожалению, так.

Стеклянный вокзал повторяет небо и кругом все удваивает, и меня, конечно. Чтобы не передумать и не развернуться, я смотрю под ноги или высоко наверх. Я могу передумать снова. Вот уже поезд свистит.

Поезд свистит, и я уже трудно еду. Улечься не получается, то вытянусь, то сожмусь. Черные заоконные поля дергаются в зеркале на двери, серое небо с сукровичным вдали. Закат или рассвет? Ехать или не ехать? Поезд давится шпалами и стучит.

А вот у нас комната в клубе, и мне одной разрешают, ну, короче, в нее ходить. Миша сказал, без проблем можно, Егор, хватит ныть, ну и перекусить: бутерброды или там хоть что, если есть. А лапшу я не завариваю, лапша Мише слишком воняет. Но я все равно хожу, и главное, нельзя вроде, а мне можно. Егор! И я хожу. Этого вот только мама с собой все время заставляет. Ну я и разрешила ему дома заварить себе лапшу. А сами мы в клубе у нас занимались с Мишей.

В сумерках зеркало старательно показывает сидящую на правой полке: вскидывание локтей, приглаживание ко лбу челки, мотание головой. Тут же рядом дышит через сопли Егор. Егору пять лет, он лежит на сложенных горой колючих одеялах.

Ну, если в столовке поваром, то забираешь никем не тронутые продукты. А еще сдаешь картошку, то есть продаешь им, и потом ее отвариваешь им. И уже даже почищенную потом набираешь в ведра из-под майонеза. Остатки. Но я все равно не хочу быть как теть Люда, и я вообще не в Белгороде хочу. Миша говорит, надо продолжать и приходить, и заниматься, и что все‐таки при Егоре это все нам очень трудно, и тем более у Егора мама есть. И тем более это не я, потому что я ж его так рано не рожала. Ну а если она орет, что не на кого оставлять?

Поезд дергается, и ворох одеял на соседней полке медленно сползает к краю – зеркало показывает вареное копошение, Егор морщится и сопит. Я могу подняться и протянуть руку и подобрать уже съехавшие на пол одеяла, но ничего не делаю и остаюсь как есть.

Вот, кстати, Миша, хоть и радиотехник, но у него голос – просто! Я у Николая спросила, Николай – по инструментам, может ли он, как Миша, петь, и он такой: «выучи сначала заданное на дом!». Николай не разрешает мне на ты.

Дверь купе щелкает и отъезжает вправо, и я подтягиваю ступни к себе.

– Так, здесь никто у меня в Окуловке не выходит? Окуловка? – говорит голова проводницы. В высокую прическу бьет желтый уставший свет. – Так, тут женщина у меня дальше едет.

Защелкивается дверца. Отраженная занавеска с окна взлетает и укладывается назад. Секундный сквозняк уносит духоту и кислый запах.

За дверью, в коридоре, тяжело катят по ковру чемоданы. У других всегда с собой очень много вещей. Слышно перестраиваются в животе поезда железки. Мать говорила, если спишь и видишь железо – к добру. И орала, что у меня ледяные, как железо, ноги.

И, короче, я сказала, что мне не нравится на повара, но она сказала, а на кого ты еще хочешь, и я сказала, что не знаю, и она сказала: «а я тебе что». Я люблю, например, Питер, не то что этот Белгород. И хоть я даже в Питере не была. Но я еще этот год буду учиться на вокале. А так я немного играю на инструментах, но Миша, конечно, смеялся, когда я спросила, что не так.

Если честно, я все‐таки поваром не собираюсь. И я так ей и сказала, а она мне: «и как ты будешь», а я ей: «не знаю», и она мне: «а я тебе что». Я в Питере хочу, и не поваром. Но сейчас я бесплатно занимаюсь по вокалу.

Я пытаюсь уснуть и смотрю на говорящую полуприкрытыми глазами. Ей мало места, и она сдвигает Егора к стене.

Да подвинься, ну!

Егор послушно отползает, и зеркало его уже не вмещает.

И вот, короче, у нас преподает Миша, и он учился в… – как ее? – на магистратуре, и он радиотехник, и вокал, короче, это его жизнь. И один раз Миша сказал, что надо задержаться, а все стали расходиться, и мы с Мишей сидели, и он мне разрешает на ты. Миша обожает Питер! У нас в клубе есть комната, там можно, например, покушать; мне можно, хоть и другим ученикам нельзя, но мне – мне‐то, конечно, давно можно. Я занимаюсь вокалом, потому что, кстати, не надо петь песни на немецком, а в школе еще когда училась, заставляли учить их и петь. Именно что на немецком, а я, что ли, знаю его, немецкий этот? И все, перестала из-за этого туда.

В обе стороны за дверью ходят пассажиры. Кто‐то просит осторожнее, он несет горячее, осторожнее, у него в руках кипяток, и кипяток прольется. Сквозь стены проникает кислый запах ошпаренной лапши. Вот в этом как раз возрасте я ела кучерявую лапшу всухую, а специи ссыпала на ладошку и касалась вытянутым языком. Губы по краям журились и розовели. При матери, за столом, надо было есть лапшу как написано на упаковке. Заливать и четыре минуты ждать, тихо-тихо поднимать тарелку-крышку, пот с нее не терять на стол. Без яйца, конечно, и без курицы – это просто красиво сфотографировали, чтобы мать покупала ее своим детям. Так и сказали – она ходила разбираться в магазин.

А может горячий кипяток не обжечь человека? Егор возник на моей кровати и спрашивает, показывая на себя. Я вижу в отражении рубцеватый затылок и малиновые, будто жеваные уши. Мокрые замызганные шорты. Бежевая сандалия в руке.

Ну может горячий кипяток не обжечь человека? Или не может? Или может? Когда придет за мной моя мама? Ты ведь не мама! Он начинает ныть и лупит меня сандальей по ноге.

Егор воет, и я просто рассматриваю его молча. Очень давно я уже сбегала от него. На вокзале, из маленького окошка рядом, воняло горелым маслом. Придет ли за мной наша мама? Живот не бурлил уже, а тихо, без звука, болел.

А мне учиться на повара мама сказала, но я не хочу, чтобы не пропускать вокал, и у нас клуб в Белгороде, хотя до этого я хотела на кого‐нибудь в другом месте, но там деньги, и я когда узнала, это был просто капец.

Дверь купе отъезжает снова, прическа проводницы просовывается внутрь:

– Кофе? Чай? Снековая продукция?

Я отворачиваюсь к стене и лежу.

За дверью кто‐то спрашивает бумагу для туалета. Тогда в поездах о таком никто не говорил. А я мыла тамбур какой‐то склизкой тряпкой. Махровая тухлятина в размокших коробках, серое белье со штампами, мороженое, козинаки, чай. Миша дал на побег слишком мало денег и знал, что про него‐то ничего не расскажу. Он говорил, ты же тут, на вокале была, ты же как бы и не виновата! Могла бы и не оставлять своего Егора одного. Сама притащилась на занятие, говорил, а какое занятие, если оно по средам? Ну, а я что тебе? Я-то тебе что?

Плакать на вокзале от голода перед собой было очень стыдно. И теперь Егор ходит за мной и все время воет, и у Егора шрамы от кипятка везде.

Проводница распахивает дверь, пропуская вперед себя чемоданы:

– Новеньких к вам, – она растягивает до серебряного зуба рот, – подселяю!

Входящие занимают нижнюю и обе верхних полки. Весь путь до моей станции ничего не говорят.

И опять стеклянный вокзал повторяет небо и кругом все удваивает, и меня, конечно. Чтобы не передумать и не развернуться, я смотрю под ноги или высоко наверх. Я боюсь передумать снова. Я боюсь смотреть в окна и зеркала. Вот свистит, отъезжая, поезд. Привет, Белгород. Егор, привет.

Воду вскипятить, картофель порезать кубиками и замочить в воде, лук и морковь обжарить на сковородке до золотистого цвета (сначала кладем лук, потом добавляем морковь), положить в кипящую воду, добавить картофель.

За крапивой идти в поход. Брать самую яркую и самую маленькую, за стебли. Есть теория, что стебли не жалят. Она не работает. Ваня сразу заплакал, Соня посмотрела на него и трогать ничего не стала. Зажмурить глаза: это не очень больно. Ничто не очень больно, если правильно дышать.

Крапиву обдать кипятком. Посчитать деньги. Хотя не надо, и так понятно, до конца недели есть только 346 рублей. На это можно прожить 5 дней, если только картошка, макароны и суп из крапивы. Шесть, если сама буду есть только раз. Через шесть дней зарплата. Отставить панику.

В суп положить крапиву и разбить яйцо. У нас было два, но Ваня разбил одно, пытался спрятать, желтый круг растекся по пальцам соплями. Заплакал. Соня молча смотрела.

Подавать горячим, с сухарями или свежим хлебом.

В воде развести одно яйцо, подсолнечное масло, муку (столько ложек, сколько будет блинов). Добиться ровной консистенции теста, без комочков. Налить на сковородку первый блин, содрать его (можно поплакать от отчаяния), добавить в тесто чего‐то: масла, или муки, или воды. Понять, чего именно, всегда сложно. Это интуиция. Ее надо развивать. Ты же женщина.

И ты же мать.

Что ты делаешь, вообще?

Какой развод, у вас двое детей и ипотека!

Выпекать блины на горячей сковородке, на каждый второй блин в стопке класть сливочное масло, подавать с вареньем, медом или сметаной.

Жареная картошка – это простая замена счастью.

Картофель порезать соломкой. Для этого сначала срезать у картофелины бок, уложить ее, сделать продольные разрезы, потом поперечные. Сложить в воду на 15 минут, лучше на полчаса.

Танцевать с детьми, если кошки снова скребут. Лучше полчаса, да.

Слить воду. Просушить картофель. Он должен быть сухой!

Разогреть сковородку. Включить детям мультфильмы. Можно. Ненадолго. Никто не узнает, это будет ваш секрет. Как и все остальное – ни папе, ни бабушке. «У нас все хорошо».

На сковородку высыпать картофель, жарить, перемешивая. Не солить! Ни в коем случае. Не сейчас! Не время!

Думать о хорошем. Если не выходит, думать о море. Море всегда хорошо. Добавить чеснок.

Когда картофель станет поджаристым, сделать огонь очень медленным, посолить (пора), накрыть крышкой. Смотреть на медленный огонь (если газ) или в окно (если нет), пока дети смотрят мультики. Плакать, если хочется. Знать – скоро спать.

Подать горячим, выключить верхний свет, зажечь лампу, греться в теплом свете, радоваться тому, что есть.

Позвать на ужин друзей.

Детям заранее нажарить картошку.

Овощи порезать крупной соломкой. Выложить на пергамент – 4 конвертика. Полить соком лимона, добавить «французские травы». Поставить в духовку.

Посмотреть в глаза детям, сказать: сегодня у нас гости. Порадоваться, сказать, что торта не будет, еще раз посмотреть им в глаза, плюнуть и замутить торт.

Для торта: сделать бисквит. Три яйца, стакан сахара, стакан муки взбить миксером. Вынуть конвертики, поставить в духовку. Те же 180, на 20–30 минут.

Сделать лимонный курд – пофиг, лосось без лимона будет. Должно хватить. Для этого сделать водяную баню. Позвать детей: смотрите, водяная баня. Им не интересно. В кастрюлю налить воды (немного), поставить внутрь другую кастрюлю. Рассказать детям, что с тетей Дашей вы дружите со школы, рассказать, что такое школа, отобрать у Вани венчик, вынуть из Сониных волос тесто, отдать им кастрюлю от бисквитного теста – слушать тишину, смотреть на дождь.

Отделить желтки от белков, убедить себя, что теперь ты точно волшебник. Положить в верхнюю кастрюлю 40 г масла, 60 г сахара, желтки, лимонный сок (от 3 лимонов), цедру, все время мешать. Та-дам!

Они подрались, Ваня надел кастрюлю Соне на голову. Не отвлекаться – мешать. Иначе курду хана. Он загустел и стал похож на заварной крем из детства? Ура! Разобрать баню, дать курду остыть. Наказать Ваню, отмыть Соню. Вынуть бисквит.

Теперь меренга.

Белки взбить миксером с сахаром до глянцевых устойчивых пиков. Это не сразу приходит. Сначала кажется: ничего, мы справимся. Потом: все так живут. Затем: да моя ли это жизнь. И наконец: я так больше не могу, точно. Да, я решила. Развод.

Не перебить белки!

В остывшем бисквите вырезать отверстие на 1 см меньше диаметра бисквита. Выложить внутрь курд, сверху выложить меренгу. Поставить в духовку на несколько минут. Расстелить чистую скатерть. Разрешить Ване выйти из угла, рассказать про тетю Марину (которая в очках) и тетю Аллу (которая с кудряшками). Вспомнить про лосося. Вспомнить про торт. Вытащить торт, любоваться на устойчивые пики, бояться представить, что внутри.

Вспомнить про лосося, выложить на лист, посыпать специями и солью. В духовку, на 180 градусов.

Отобрать у Вани телефон.

Прочитать:

Марина «прости, не смогу».

Алла «посидите там без меня, не успеваю».

Даша «нет настроения, не приду».

Костя «в этом месяцы танцы оплатить не смогу».

Сдержать слезы, сдержать желание написать Жене, вынуть лосося из духовки.

Смотреть, как дети уныло ковыряются в рыбе и конвертике с овощами. Принять навсегда: ну не любят они.

Смотреть, как за окном идет дождь.

Разрезать торт, положить себе кусок.

Смотреть на измазанные меренгой лица, слушать «мама, кисло», купать детей, положить их спать. Пойти мыть посуду, оттирать прилипший белок с сахаром от всего: миски, стола, плиты, плиток, стен.

Сдаться, расплакаться, отправить Жене пустое смс. Тут же пожалеть об этом.

Решить порадовать детей. Как будто их радость – твоя (на самом деле – нет).

Выложить печенье в кастрюлю, дать детям толкушки, разрешить ломать печенье. В мелкие крошки, в пыль. Остановить себя – должны остаться какие‐то кусочки. Не труха.

В 150 мл молока добавить масло. Дать ему растаять.

Вспомнить рабочий день – лица коллег, желтые стены офиса, рабочий стол, канцелярский набор, цвет столешницы, западающую «ю» на клавиатуре, начальницу Юлю Клещееву. Забыть, иначе нельзя.

В обломки печенья добавить сахар, какао, влить молоко. Не дать детям засунуть туда руки – в прошлый раз Ваня обжегся. Перемешать, обжечься самой, сдержать «бля» – дети рядом.

Выложить массу в пищевую пленку, сформировать колбасу. Убрать в холодильник.

Вымыть руки. Взять телефон. Ждать смс от Жени. Долго, мучительно, безнадежно.

Вынуть колбасу через 3 часа. Разрезать, подавать с чаем.

Уложить детей спать. Выйти из темноты их спальни на свет, сощуриться.

Увидеть в телефоне.

Женя:

.?

Проснуться вместе с детьми. Вывести их из комнаты, объяснить, почему папа спит у них на диване. Ведь вы раз-ве-лись.

Овсянку, банан, корицу и яйцо смешать в блендере. Услышать, как Костя проснулся.

Вылить на сковородку тесто. Спиной чувствовать, как он вошел. Обжарить с двух сторон.

– Папа, а ты вернулся?

– Нет, ключи от своей квартиры потерял, мне идти больше некуда.

Выложить блин на тарелку. Сварить крепкий кофе. Забить в поисковике «вскрыть квартиру». Повторить процедуру со сковородкой. Не смотреть на Костю. Ему и так стыдно.

За танцы в этом месяце долг. Опять.

Открыть дверь и шепотом сказать:

– Не шуми, они спят уже. Только уложила.

Поставить букет в вазу, сказать спасибо за пакет с продуктами.

Пойти на кухню заваривать чай и шепотом разговаривать.

– Устал?

– Заебался. А ты?

– И я. Есть хочешь? Что ты ел сегодня?

– Фуагры привезли, ньоки пробовал, и всего помаленьку.

Обдать кипятком заварочный чайник. Услышать, как Ваня плачет, извиниться, уйти.

Спеть колыбельную, две, три. Гладить по голове. Выйти на цыпочках. Почувствовать запах корицы. Смотреть, как рука венчиком взбалтывает два яйца, окунает батон, кладет на сковородку.

– У тебя сливочное есть?

– Нет.

– Посмотри там в пакете, я взял.

Открыть пакет, услышать, как плачет Ваня.

– Мама, ухо болит.

– Спи, сыночек.

Трогать лоб.

Выйти на цыпочках. На кухне французские тосты, чай и цветы.

– Все в порядке?

– Говорит, ухо болит.

– Давай за лекарством сгоняю.

– Куда? Ночь уже.

– На такси, в круглосуточную. Я быстро. Поешь.

Есть тост, запивать чаем, ждать Сашку.

Закапать Ване ухо. Стоять и смотреть вместе в окно.

– Ты знаешь теперь, чего хочешь? После развода?

– Нет. Как будто все, что я хотела, уже в жизни было. А теперь все случилось. И дальше уже не будет.

Смотреть в глаза, проводить до выхода. Дружить.

Взять телефон, написать Жене:

.

И потом

..

Трогать лоб, жалеть детей. Знать – лекарство все равно поможет. Это не навсегда. Все не навсегда, если правильно дышать.

Клюкву сложить в блендер или растолочь в кастрюле. Добавить мед. Залить кипятком. Дать настояться.

Прочитать.

Костя:

Лекарства нужны?

Сашка:

Пойдешь со мной в кино?

Женя:

Поговорим?

Ответить всем:

нет

Лечь, смотреть в стену, жить в одиночестве минуту. Услышать, как зовет Ваня. Налить морс.

Подавать с палочкой корицы.

Спросить себя: зачем его варить? Дети не любят. Поставить кастрюлю с водой, положить в нее мясо, варить.

Думать о безответности. Искать в себе силы простить Женю, Костю, себя. Отчаяться.

На крупной терке потереть морковь и свеклу, лук мелко нарезать. Обжарить лук на медленном огне до золотистого цвета.

Разрешить Ване и Соне съесть одну морковку. На двоих.

Попытаться вспомнить последние объятия, или хотя бы прикосновение.

Добавить к луку морковь.

Вспомнить танец с очень пьяным Костей и его шепот:

– Не уходи от меня.

Добавить свеклу и томатную пасту. Влить ложку уксуса, чтобы смесь не потеряла цвет.

Вынуть мясо из бульона. Положить смесь из сковородки.

Разрезать на мелкие кусочки. Покромсать капусту. Порезать картофель.

Вспомнить Женины глаза в офисе, под балконом, за столиком в кафе, в машине, после секса.

Положить картофель, мясо и капусту в воду.

Порезать чеснок. Вспомнить Костино:

– Я могу простить тебе измену.

– А я себе не могу.

Проверить картофель на мягкость. Выключить огонь, добавить чеснок и зелень.

Позвать детей. Подать с черным хлебом, свежим луком и долькой чеснока.

Смотреть, как размокает хлеб в красном. Смотреть, как плюются чесноком. Пообещать завтра макароны с сыром. Положить их спать.

Вылить борщ в унитаз.

Пойти с детьми на мастер-класс по фонарикам. Встретить Костиных друзей. Делать фонарики, отвечать на вопросы, про то, «как дела», – уклончиво.

Раскрасить банку Ване, раскрасить банку Соне. Положить внутри светодиод на батарейке.

В темноте слушать, как они поют.

Посмотреть в глаза Костиным друзьям и честно сказать:

– Мы развелись. Я не видела его уже месяц. Не спрашивайте, как у него дела.

Выйти в ночь с двумя детьми и фонариками.

Увидеть машину, узнать ее сразу, смотреть вслед.

Вскипятить воду, сварить макароны, слить воду, залить дольмио, потереть сыр.

Поставить фонарики на стол. Есть в темноте. Петь им перед сном.

Получить от Жени смс:

Это была ты? У меня чуть сердце не остановилось.

Ответить:

––

Дрожжи развести в теплой воде. Дать постоять 15 минут. Выложить муку в миске горкой.

Сказать детям, что будет пицца и фильм. Да, опять «Гринч».

В горку муки вылить дрожжи, добавить сахар, соль, воду, подсолнечное масло.

Вымесить тесто руками.

Бегать за детьми со страшными лапами. Поставить тесто в тепло.

Включить «Гринча». Не замечать «Гринча», детей, того, что происходит. Беречь себя от встречи.

Снять с томатов в собственном соку кожуру, выложить в сотейник. Добавить специи, масло. Греть на медленном огне. Растолочь.

Открыть еще раз смс от Жени:

Люблю.

Обмять тесто, ждать, когда поднимется еще раз.

Порезать помидоры кружками.

Сопротивляться до последнего.

Раскатать тесто, выложить на него соус из томатов, моцареллу, кружки помидоров, листья базилика.

Поставить духовку на максимум. Ждать, когда нагреется до предела.

Поставить пиццу в духовку на 10 минут.

Почувствовать, что больше так не можешь.

Написать Сашке:

– Мне срочно надо уйти, сможешь с ними посидеть? С меня пицца.

Выложить пиццу на тарелку, ждать Сашку, не верить себе. Кормить детей, обнимать детей.

Открыть дверь, сказать шепотом:

– Я их уложила. Просто посиди. Я ненадолго.

– Не торопись, все хорошо.

Сесть в машину, приехать во двор, в домофон сказать консьержу:

– Доставка пиццы.

Подняться на лифте, прийти к двери, позвонить.

Увидеть Женины глаза, почувствовать, как берет тебя на руки, закрывает дверь, несет мимо лифта, босиком на подъездный балкон.

Смотреть, как закуривает.

– Юля там?

– Да.

Смотреть в глаза друг другу. Уйти навсегда. Снова.

В машине унять дрожь. Ехать домой.

Сашке не смотреть в глаза. Сказать:

– Спасибо.

И:

– Я устала.

Закрыть за ним дверь. Съехать на пол. Дышать. Снова учиться дышать.

Сдаться.

Положить заявление об уходе Юле на стол. Смотреть, как молча подписывает, – рука, запястье, рукав.

Купить на последние деньги пельмени. Много. Сварить.

Поставить перед детьми на стол.

Стараться не сдохнуть.

Повторить.

Еще раз повторить.

До бесконечности, пока серые дни и нет сил.

Вынуть из морозилки последнюю пачку пельменей.

Сварить. Поставить перед детьми.

Смотреть, как они на них смотреть не могут.

Прочитать смс от Сашки:

Я сегодня приеду. Хватит. Что тебе взять?

Ответить:

Купи мне 3 яблока и пельменей.

Открыть дверь, сказать детям:

– Это дядя Саша. Он мой друг.

Пообещать им шарлотку. Порезать яблоки: сначала пополам, потом вдоль. Не смотреть, как Сашка открывает холодильник. Не смотреть в глаза, когда он кладет руки на плечи и разворачивает к себе:

– Что происходит?

– Ничего.

Резать яблоки, слышать, как он раскладывает в холодильнике курицу, яйца, сметану, мясо, сыр, хурму, виноград.

Сделать тесто. Смешать сахар, яйца и муку. Добавить щепотку соды и корицу.

– Поговори со мной?

Взбить тесто миксером. Громко.

Смазать маслом форму, разложить яблоки, вылить тесто. Поставить в духовку на 180 градусов на 40 минут.

Посмотреть Сашке в глаза:

– Я уволилась.

– Понятно. Какой план?

– Никакого.

– Когда ипотека? Я дам.

– Нет.

Проверить тесто на готовность вилкой. Проверить – осталось ли что‐то.

Вынуть шарлотку. Поставить на мокрое полотенце. Вынуть из формы через 10 минут.

Пить чай всем вместе, слушать, как он разговаривает с детьми. Ненавидеть себя. Начать бояться смерти.

Понять: так дальше нельзя. Принять помощь. Заплатить ипотеку. Начать искать работу.

Нарезать филе на мелкие кубики – сначала вдоль, потом поперек, чем мельче, тем лучше.

Добавить мелко нарезанный чеснок и яйцо. Дать постоять, но можно готовить сразу.

Найти в телефоне «Женя».

Удалить.

Котлеты выложить ложкой на лист, поставить в духовку на 180 градусов на 20 минут.

Подавать с чем‐нибудь. Теперь не важно.

Сходить на собеседование. Отвести детей на танцы. Сидеть с пакетами в душном фойе клуба час. Надевать на них болоньки. Тащиться домой по вечерней каше снега.

Стащить с них болоньки, разложить на батарее, разложить продукты. Мультики включить.

Лук мелко нарезать, положить на сковородку, обжарить до золотистой корочки. Смотреть на снег за окном. Не отчаиваться.

Порезать мясо соломкой. Выложить в сковородку. Ждать, когда пустит сок, добавить воды, сделать медленный огонь.

Почистить картошку. Разрезать пополам. Положить в кипящую воду. Обязательно посолить.

Быть в пустоте. В одиночестве. Наблюдать, как больно. Принимать.

Понять: никому не важно, насколько ты отчаялась.

Понять: жизнь работает не так.

Понять: ничего не остановить, она все равно идет, больно тебе или нет.

Побежать к плите, добавить воды в мясо, снять с огня картошку. Растолочь, добавить сливочное масло и горячую воду. Смешать сметану и томатную пасту в равных пропорциях, добавить в мясо. Подождать 10 минут.

Кормить детей, давать добавки. Положить их спать.

Спать, видеть сны. Ждать Новый год.

Овощи варить. Смотреть, как выкипает мутно-коричневая вода. Вынуть из воды, остудить.

Поставить елку. Купить настоящую, чтобы запах. Спорить с Сашкой про окружающую среду, смеяться над тем, как он колет пальцы. Вынуть игрушки из коробки.

Испечь имбирное печенье. Нельзя не испечь, пофиг на шубу. Кто, вообще, будет это есть? Новый год же.

Смешать молотую гвоздику, имбирь, корицу, розовую соль, пять перцев, кардамон. Добавить в смесь муку.

Смотреть, как они вынимают игрушки из коробки: варежку с Костей покупали, шишку из родительского дома забрала. Все обычное, все как у всех.

Построить водяную баню. Смотреть, как Сашка ставит елку. Растопить мед, добавить сливочное масло, мешать.

Не отвлекаться. Там Сашка. Он справится.

Вылить смесь в муку со специями. Добавить яйца. Скатать тесто в шар. Положить в холодильник.

Включить всякий «Let it snow». Сначала повесить гирлянду. Потом – игрушки.

Раскатать тесто тонким пластом. Разогреть духовку до 180 градусов, формочками вырезать ангелов, колокольчики, звезды. Выпекать 5–7 минут. Дать остыть. Есть горячим.

Собрать крошки, иголки, осколки разбитых шаров.

Зажечь гирлянду, лечь на пол, головой под елку. Загадывать желания:

– Хочу трансформера.

– Хочу куклу.

– Хочу машину.

– Хочу счастья.

– Хочу папу.

Укладывать их спать. Петь. Уснуть в их кровати. Проснуться. Шуба! Сашка! Твою мать.

Выйти на цыпочках в пустоту. На столе увидеть записку:

Спи. Шуба в холодильнике.

Лечь, смотреть на блики гирлянды на потолке. Решать, надо что‐то решать.

Встать утром, 31 декабря.

Прочитать

Сашка:

Ничего не готовь. Я все привезу.

Костя:

Не успеваю к вам.

Искать «Женя», не найти, не писать.

Взять морковь.

Надеть на детей болоньки, куртки, шапки, валенки. Пойти лепить снеговика.

Вернуться, сохнуть, сварить какао, включить «Гринча». Снова.

Лечь спать днем. Всем вместе. Проснуться, когда темно и елка светится.

Открыть Сашке. Вместе накрывать на стол.

Открыть Дашке.

Открыть Алле.

Открыть Марине.

Ждать двенадцати.

Ржать над тем, что телевизора нет – Костя забрал.

В двенадцать ноль пять смотреть на фейерверки за окном. Увидеть внизу Костю. Замерзшего, пьяного, с чахлой палкой на двенадцать залпов.

Обнять Соню и Ваню:

– Смотрите – папа. Это для вас. Все это для вас.

– Он нас не забыл?

– Конечно нет.

Слушать, как Костя орет:

– Ребята, я здесь! Я успел!

Открыть ему дверь. Налить глинтвейн, хотя ему явно хватит. Смотреть, как в тепле он становится замедленным и сонным.

Проводить гостей.

Отнести уснувших детей в кровати. Уговорить Костю лечь на диване в детской.

Сказать Сашке:

Спасибо.

И:

Как бы я без тебя.

Услышать:

Отдыхай, я посуду помою.

Положить подарки под елку. Слушать, как на кухне Сашка моет посуду, храпит Костя и тикают часы.

Прочитать:

89824815743:

С Новым годом!

Блять…

На дороге у вмятого в асфальт люка дергался мячик. Витя машинально прижал его ногой и огляделся, но никого уже не было. Только что тут бились бивнями, драка – нет, не драка: несколько человек кого‐то утрамбовали всмятку, крик не шел из ушей. Витя не решился пройти рядом, тем более остановить. Он хоть и умел много чувствовать, но кулаком своих ладоней похвастаться не мог. Впрочем, хотелось взглянуть, что там теперь. Оказалось – ничего, немного крови.

Мячик вылез из-под подошвы и ерзал около ног. Похожий когда‐то был у одноклассника, из дома напротив. Тоже, кажется, адидасовский, шершавый, тяжеленький, прыгучий. «Такой на чемпионате мира дают», – говорили во дворе, не без гордости пробивая им на сало команде проигравших.

Витя изобразил неумелый футбол. Увлекшись, мячик потянул его вглубь дворов – подальше от асфальта, через дважды полуживые пятиэтажки, за обглоданные гаражи, поближе к земле, к ямам.

Мячик убегал, но нехотя, специально подставляя выгнутую спину. С забытым движением ног вернулись очертания детских воспоминаний – соль солнца, нежность котлет, тепло блинов, тщательные попытки взросления. Вопросы для отца, хранившего сердце за ребрами родного завода. Любовь от матери, преодолеть которую удалось с опозданием. Необъяснимое желание рассказывать родителям все, что не переварено в коме горла. Пик взаимной глухоты, который они покорили всей семьей. Телефоны, которые разъединяют людей и натирают память. Витя поймал себя на том, что не помнит, где сейчас живут родители – странно, откуда эти дыры в голове?

Мячик ударился о стену. Витя не узнал улицы: маленькие домики теснились на пятачке земли, как дела в конце года, а то и не одного. Сзади, из ниоткуда, гавкнула собака – маленькая, смешная. Витя обратил внимание, что у нее давно не было ноги. За собакой стоял мужчина – в нем чувствовалась сморщенная фигура, которую с промышленным терпением не раз доводили до белого каления. Витя с удивлением узнал в нем отца.

– Папа? Ого! Вы переехали, что ли? Вот я вас нашел!

– Это не ты нас нашел, это ты с нами потерялся, – посмеялся отец. – Пойдем, что ли?

Отец шел – и домики расступались в стороны, а какие не хотели – отец отодвигал плечом. Витя хотел что‐то спросить и не знал – что.

– А чего собака‐то без ноги? Как зовут?

– Не знаю, бегает тут. Родилась такая, наверно. Экологическая ситуация.

– Здесь?

– Да, заводов понастроили.

– Много, что ли?

– А чего. Людей много, вещей надо много. Все хотят жить в комфорте.

– Много вещей – это комфорт?

– А то! Никаких тебе лишних движений, все под рукой. Всегда ведь проще что‐то не делать, чем делать. А то пес его знает, какой будет результат.

– Ну почему…

– Потому что не ведаем, что творим. Дураки. А почему дураки? Такими нас сотворил бог – по своему образу и подобию. Ориентироваться‐то больше было не на кого.

– Почему?

– Потому что в начале было только слово.

– Какое?

– Кушать будешь? Почти пришли.

Дом Витя особо и рассмотреть не успел – его заслонила мама, юркая и говорливая птица.

– А мы утром проснулись – лето, кости не болят, хорошо наконец. Какая непогода была – шла буря, шла, да не дошла. Видать, и для бурь нормальные дороги нужны. Ну, думаю, сегодня дойдет, надо все успеть. Тесто поставила, напекла всего. Глядим в окно – вон, говорю, никого нет, а там ты мячик гоняешь! Ну дела, да? Так хорошо. Ну, давайте за стол садиться, уже никто больше и не придет.

– Кого‐то ждете?

– Кого, тебя только.

Витя оставил мячик и помыл руки. За столом отец уже освобождал посуду одну за другой – в наиболее эффективной последовательности. Мама постоянно бегала на кухню, подбрасывая вопросы в воздух.

– Почему так мало ешь? Я для кого готовила‐то? Жалко же, – доносилось из кухни.

– Труд надо уважать, – добавлял отец.

– Да, да, – говорил Витя, безуспешно пытаясь совладать с котлетой, едва уместившейся на тарелке.

– Платят‐то вовремя? – уточняла мама.

– Да все нормально.

– Ну и хорошо. А то помнишь, у нас как было?

– На нашем заводе ни одной лишней детали не было. Зря не пошел, – ностальгировал отец.

На горизонте стола крутились блины размером с солнце. Пчелой гудел телевизор.

– Тут недалеко кого‐то избили, – влез Витя.

– Ох, – всплеснула мама. – Ну что делать, район такой. Надо кого‐то вызвать, наверное. Тебя‐то не задело?

– Нет, я в уголке там…

– Ходил бы на спорт – вопросов бы не было, – сказал отец. – А так… Не убили же.

– Может, и убили, не знаю.

– Совесть, что ли, мучает? Ну дали бы тебе за компанию, кому легче стало бы? – спросил отец, поводя плечом. – Я заступаться за тебя уже не могу – возраст все‐таки. Надо тебе самому как‐нибудь взрослеть.

– Просто странно это. Не должно такого быть – жизнь‐то изменилась вроде.

– Да не менялось ничего. В телевизоре каждый день пачками убивают – и ничего, у оставшихся аппетит нормальный.

Мама подошла и обняла Витю.

– Всего можно добиться словами.

– Слушают только не все, – сказал отец.

– Таким ничего и не скажешь, – уточнил Витя.

– Тогда на помощь зови.

– А если никто не придет?

– Не знаю, Вить, кушать еще будешь? – спросила мама и, не дождавшись ответа, выскользнула на кухню.

В телевизоре ласковые песни чередовались с тревожными новостями. Разговор разваливался, как будто сел за стол не голодный.

– А не хочешь в футбол? – предложил Витя отцу.

– Да куда, мне же семьдесят, а не семь, – усмехнулся тот из-за стола.

– Я тогда пойду, погуляю.

– Скоро еще один пирог будет, приходи, – прилетело с кухни.

Витя открыл дверь, скинул мячик за порог и сам выкатился за ним. Он шел легко и уверенно, и когда ему стало казаться, что он уже вернулся домой, дорогу перегородили какие‐то тяжелые фигуры. Взгляд зацепился за вмятый в асфальт люк.

Мяч задергался под ногами.

Витя закричал.

На производстве, где я работала, как‐то взорвался баллон с газом. Рустему, нашему шлифовщику, оторвало руку. «Слава Богу, что остался жив», – говорили перепуганные тетки из кадровой службы, оформлявшие ему больничный и еще какие‐то документы. Сам Рустем говорил по-другому: «Чтобы сдохли те черти, которые экономят на безопасности сотрудников. Собаки!».

Он вышел из больницы и судился с производством, хотел получить моральную компенсацию. Судья обязала работодателя выплатить Рустему сорок пять тысяч восемьсот тринадцать рублей за руку. Шлифовщик ухмылялся – где‐то по восемнадцать тысяч за килограмм человеческого мяса вышло. Недорого!

Начальство деньги перечислило и меньше чем через неделю уволило инвалида. Формально за то, что тот опаздывал на работу, на самом деле за скандальность и характер. Тетки из кадровой службы жалели Рустема, но и осуждали. Все для него сделали: и новую работу после выписки дали, чтобы он со своим увечьем без заработка не остался, и компенсацию в конверте принесли, небольшую, конечно, но все же. Нет ведь, полез отношения выяснять, вот и поплатился. Спорить с начальством – все равно что против ветра плевать.

Рустем обещал производство наше поджечь и, видимо, слово сдержал. Полыхнуло ночью, месяца через три после его ухода. Да так разгорелось, что, пока пожарные доехали, тушить было нечего – только стены остались. В один час все лишились работы. Но наши тела остались целы, и за это мы были немного благодарны Рустему. Мог бы и днем поджечь – у нас охрана никакая, начальникам реально на безопасность наплевать.

Я несколько дней собиралась сказать бабушке, что денег в этом месяце не будет, но боялась ее расстроить. Даже вставала с утра, как обычно, чтобы она ничего не заподозрила. Садилась в автобус, ехала до вокзала, там под объявления о прибытии, отбытии и задержке поездов изучала сайты по поиску работы. Зачем я так делала – не знаю. Ведь правду не скроешь – не будет зарплаты десятого числа, и все тут.

Говорить с бабушкой тяжело еще и потому, что она современный язык плохо понимает, наши молодежные словечки ей не заходят. Пару дней я думала над формулировками и наконец‐то решилась.

– Ба, присядь. Поговорить надо.

– Да, Варенька, что такое?

– Ну сядь, Ба. Как с тобой разговаривать, если ты мельтешишь?

– Ой, какая взрослая, деловая стала. – Ба тяжело приземляет большой зад на табуретку. – Ну, сижу, говори теперь.

– У нас на работе произошло высвобождение сотрудников.

– Ага.

– Так. Передо мной открылись возможности по поиску новых перспектив.

– Тебя повышают, что ли?

– Да нет же, Ба! У меня временно появилась возможность отдохнуть от работы без выплаты зарплаты.

– Про зарплату что ты говоришь? Платить будут или не будут?

– Не будут.

– Так а как же? Что случилось?

– Я же говорю, у нас высвобождение персонала.

– От чего высвобождение?

– От работы, Ба. Я же говорила, – слышу свой раздраженный голос. Нельзя злиться, бабушка еще не привыкла к новым правилам общения, ей нужно больше времени.

– То есть ты безработная, получается?

– Сейчас так не говорят. Эти слова не отражают всей картины и имеют негативную окраску.

– А что же хорошего – без денег сидеть?

– Я ищу новую работу, ты не волнуйся. Объявления просматриваю, уже резюме отправила в несколько мест.

– Ну хорошо. А уволили‐то тебя за что? Или сама ушла? – Ба ерзает на табурете. Она не знает, как правильно говорить о таких вещах, бедная.

– Производство временно приостановило работу на неопределенный срок.

– Временно приостановило. А почему?

– Ночью произошло задымление, и производство теперь находится в нерабочем состоянии.

– Что значит задымление?

– Ну это когда… – Я не знаю, как объяснить это слово по-другому. И так ведь все понятно же. Ба не смотрит телик, что ли? Там постоянно говорят о задымлениях. – Когда огонь горит, от него дым идет… Понимаешь? Ну, в Красноярском крае опять задымление, в новостях говорили.

– А, такое задымление? Понимаю, да. Так страшно, столько людей пострадало в Красноярске. Ой, так производство сгорело, что ли?

– Ба! Не нагнетай.

– Отчего же оно зады… за-ды-мли-лось?

– Долгая история. Несколько месяцев назад был хлопок бытового газа. Из-за этого Рустем, наш шлифовщик, потерял трудоспособность. Он судился, его уволили, он обещал отомстить и вот решился на поджог. То есть пока это не доказали, но все так считают. Вот.

– Ничего не понимаю.

– Ну и не надо. Я скоро работу найду новую, все будет хорошо. Ба, пирог с вишней остался?

– А как же! Принести?

– Ага, есть охота.

Ба встает под скрип табурета. У нее самые вкусные пироги на свете и самая большая задница из всех, что я видела. Есть вещи, которые нельзя сказать вслух, но это не значит, что я не могу их думать. Ебаная безработица.

– То есть Рустем – вредитель? – Ба открывает крышку чайника и проверяет заварку. – Он специально поджег производство?

– Считается, что это была провокация.

– А на кого он работал?

– На производстве работал. – Холодный вишневый пирог даже лучше горячего из печи. Джем густеет и тянется, как мармелад.

– Нет, кто ему заплатил за поджог? Не может же человек просто так сам на это решиться. Понимаешь? Кто‐то же за этим стоит.

– Не знаю, Ба. Ты сама тоже ешь. Вкусно.

– Ой, я растолстела что‐то. Разве только кусочек.

Ба читала в местных газетах о нашем деле и неизменно называла Рустема вредителем. Как будто он был колорадским жуком. Это модные словечки ее молодости, типа диссидентов и холодной войны. Не все мы взяли у них, только самое нужное – про Родину и врагов. А холодная война – это прошлый век, устаревший термин. Наш язык богаче и образней – это больше, чем язык, это правда, какой она должна быть. Жаль только, не расскажешь, что же все‐таки случилось с Рустемом и со мной.

На языке Ба история звучала по-другому. Своей сестре она рассказала, что я потеряла работу из-за какого‐то чудака, который приехал из одной там республики с чуждыми нам идеями и устроил теракт на производстве. Поджег здание, подорвал спокойствие и благополучие людей, которые усердно и честно трудились. У Варьки (у меня то есть) неиссякаемая энергия, перед ней (передо мной) открыта широкая дорога возможностей, главное, вступить на этот путь и твердым, уверенным шагом идти к своей цели. С такими детьми не страшен ни внутренний, ни внешний враг. Нас всех ждет большой успех, и скоро он дождется. Сестра ее положила трубку в полной уверенности, что у нас все хорошо.

Так и есть – мы не жалуемся. Я все еще безработная, но это лишь временные обстоятельства. Мы взяли кредитную карту в банке, чтобы оплачивать ею продукты. Беспроцентный период 110 дней, первый взнос через полтора месяца. К этому времени я точно найду работу и отдам деньги. Будем жить даже лучше, чем раньше. Ба немного приуныла, сама не может сказать почему. И я не могу сказать – все же хорошо у нас. Успокаиваю ее: «Мы используем современные финансовые инструменты для поддержания нашего благополучия». Она подумала, подумала и перевела на свой язык: «Приближаем сытое будущее?». Правильно сказала. В магазине покупаем сервелат, сетку картошки, мандарины, курочку гриль, все для пирогов с вишней и так, по мелочи. Выходим на улицу тяжелые из-за сумок в руках и планов на сегодняшний ужин.

Варим, режем, жарим в четыре руки. Хватаюсь за полотенце, крышку с кастрюли снять. Дилинь – на сотовый приходит эсэмэска. Отвлекаюсь на секунду – очередная распродажа ювелирки – и задеваю хрустальную вазу для цветов. Та разлетается на осколки еще в полете – от ветхости. Ба вскрикивает, оседает на пол и плачет над своим хрусталем, как над погибшим родственником.

– А это что? Скажи мне? – держит она в ладонях куски вазы. – Как это назвать?

– Оптимизация домашнего пространства, наверное. Ба, ты не плачь. Зачем? Это всего лишь…

– Я эту вазу помню с детства. Она старше меня. Ее маме подарили, когда она в декрет уходила. Я у нее в животе была тогда. Единственная вещь в этом доме старше меня! И той больше нет.

– Ба, ну перестань.

– Я теперь самая старая!

– Ее, наверное, можно склеить.

– У нас денег нет на мастерскую.

– Мы сами склеим.

– У нас денег нет на клей!

– Мы временно ограничены в средствах.

– Замолчи!

– Ба, ну не расстраивайся. Ты сейчас на эмоциях и рассуждаешь однобоко.

– Хватит!

– Не видишь всей картины.

– Закрой свой малобюджетный рот!

– Ба!

– Ты у стоматолога была только в муниципальной поликлинике. Очередь за талончиком в семь утра – сама для тебя стояла. Что умного можно сказать с дешевыми пломбами во рту? Что ты в жизни видела, а туда же. Учит она меня. Я советскую власть пережила. Не сдохну никак. Что ты знаешь‐то, безработная? Иди в комнату, не мешай!

Она еще что‐то кричит, я хлопаю входной дверью и бегу на улицу по лестнице, потому что лифт сломался еще три года назад. Голос Ба раздается на лестничной клетке, но я не слушаю.

– Отстань! – пытаюсь ее перекричать. – Отстань. Отстань.

Хочется бежать и плакать. Дверь подъезда открывается раза с пятого, западает проклятая кнопка. Я выбегаю на тротуар, мечусь то в одну, то в другую сторону, и на меня наезжает курьер на велосипеде. Падаю на асфальт, сдираю кожу на руках и коленях, как в детстве. Лежать и плакать. Курьер бросается меня поднимать, роняет велик. Он тащит мое тело насильно вверх, а оно стремится вниз, потому что хочется лежать и плакать. Курьер держит меня за подмышки, как тряпичную куклу. В этом виде нас и находит Ба. Она подхватывает, причитает и несет на лавочку. Мы обе плачем, и это первое честное, что происходит между нами после моего увольнения. Кажется, из окон на нас глазеют все соседки. Ба прикладывает к ранам подорожник, на который она бережно поплевала, а затем протерла о полу халата. Как в детстве.

– Ты прости меня. – Ба обнимает за плечи. – Устала я. Пойдем покушаем, мы всякого вкусного накупили.

– А плиту ты выключила?

– Куда там, я за тобой…

В квартиру первая вбегаю я. Картошка сгорела, вишневый пирог почернел и обуглился. Мы открываем окна, выбрасываем еду в мусорку и плачем. Только деньги, которые в долг брали под проценты, зря потратили. Так я думаю про себя, но вслух жаловаться нельзя. Уже год, как это в нашем обществе запрещено.

– Как нам разговаривать сейчас, не знаешь? – спрашивает Ба. – Ты же умная, скажи.

На секунду я думаю, что она издевается, но в ее глазах только слезы и никакой насмешки.

– А дай рецепт вишневого пирога. Я хочу научиться его печь.

– Берешь пачку муки. Ты записываешь или так запомнишь?

– Запомню.

– Масло сливочное, сахар, вишню. Можно свежую, можно замороженную. Но свежую лучше. Понимаешь?

– Я тебя понимаю.

– Ну и хорошо. У нас еще полпачки муки осталось. Пошли покажу, как тесто замешивать.

Когда мы с Ба говорим о вишневых пирогах, мы друг друга понимаем.

Я живу на кресле за шифоньером. Шифоньер обклеен бледно-коричневой пленкой «под дерево». На моей стороне есть окно, подоконник и батарея. На другой – диван, стол и два стула. Иногда шифоньер вибрирует. Значит, мама с Валерой ругаются. Тогда я прикладываю голову к бетонной стене. Пальцы стучат два-один – два-один. Стена молчит. Я прикладываю ухо к холодной батарее.

Весной я стучал по ней скалкой.

Зимой полоскал горло – она меня передразнивала.

Осенью разбил об нее голову и в макушке долго звенело чугунное эхо.

Когда внутри батареи урчит, к нам приходит сосед с плоскогубцами и пакетом. Труба шипит, в пакет льется рыжая вода. За окном на дороге вода тоже рыжая. Поэтому я пою и танцую перед зеркалом с круглой расческой в руке. Бабушка хлопает. Тетя Оля пинает нашу бумажную дверь.

Мама кричит:

– …в море ходить или лес возить, ну нормальная работа. Понимаешь? Настоящим мужиком надо быть. Чтобы у жены – шуба, у детей пожрать было и не в сарае жить. Ты понимаешь?

Я понимаю. Настоящим – это как дядя Валера. У него на плече даже отметина есть: голая женщина с хвостом от рыбы. Волосы у нее до пояса. Я хочу только до плеч. Дядя Валера мне говорит, что с длинными волосами ходят педики. Бабушка шикает на него и говорит о Led Zeppelin. Мама закатывает глаза. Дядя Валера пыхтит в потолок.

– Мама! Ты можешь заткнуться?

Четыре месяца мы живем втроем. Днем к бабушке приходят гости. Они шепчутся на общей кухне и называют маму шлендрой. Я развешиваю белье в коридоре. Семь струн под самым потолком. Прум-прум. Бабушка выходит, чтобы достать из тетьолиного шкафа сигареты, говорит мне «ш-ш-ш» и подмигивает. Ей пора на работу. Я продолжаю играть и тихо пою песню обо всем, что делал сегодня, пока мамин ключ не хрустнет в замке.

Когда возвращается дядя Валера, мама мурлыкает и накрывает на стол: селедка с луком, картошка с укропом. «Поморскую» дядя Валера приносит сам. Он устает после рейса и запирается с мамой в комнате, чтобы поспать. На кухне варит суп тетя Оля. Я жду в туалете. Стучу по изогнутой синей трубе:

Через полчаса дверь открывается. Мама с дядей Валерой садятся за стол. Они едят и пьют, крутят одну и ту же кассету. Все песни там про весну и надежду. А поет их человек без голоса.

Бабушка вешает одеяло посередине комнаты. У нас с ней как будто своя. Одна стена стеклянная, а вторая – мягкая, в белый и голубой квадрат. К моему креслу прирастает раскладушка. Пружины тянут у-у-уп-пу-у-у. Бабушка кашляет. От нее пахнет сигаретами и кубиками для супа. Я считаю: кашель – пружина – кашель – пружина – пружина. Получается песня про больницу.

Ночью диван неровно скрипит под бабушкин храп. На улице воет собака. Чайки просят дождя. Лифт застрял, хлопают двери. На кухне из крана капает. Я прячу голову под подушкой, чтобы не слышать маму. За завтраком стучу ложкой о стол, дядя Валера гладит усы и насвистывает. У меня гудит в правом ухе.

Уроки делаю на кухне. Между русским и математикой расставляю стаканы: пустой, с водой из-под крана и с молоком. «Дзынь» выходит очень по-разному. Дядя Валера садится напротив, чтобы поговорить по-мужски. Я опускаю левое ухо в пустой стакан, правое зажимаю рукой. Море шумит. Где‐то надо мной булькает дядя Валера. Он хочет стать моим папой.

Дома молчу. Теперь я пою бабушке и по секрету. Она продает кассеты и пиво в красном киоске на остановке. Там тепло. Свет – фиолетовый, от единственной лампы. Я сижу на раскладушке. Бабушка курит. Мы слушаем только «Физикал Граффити». Бабушка влюблена в Роберта Планта и говорит, что дед был похож на него, а я – на деда.

В окошко стучат, когда нужен размен, или пиво, или новый сборник «Союз». Иногда стучится бородач в красно-белой шапочке с надписью «спорт». Тогда мне нужно идти погулять. Потом бабушка заваривает нам вермишель из пакета и включает кассету заново.

Она обещала купить мне губную гармошку. Я обещал ей разучить «Кашмир». Эта песня о путешествии и похожа на ковер-самолет.

Репетировал во дворе. Андрей и Костя смеялись. Кирилл швырял собачье говно. Побежал от них за гаражи, потом через стройку – к вокзалу. Ходил по перрону и пел. Потом остановился. Расстегнул три пуговицы на груди. Отстукивал каблуками тум-тум – бам. На поезда смотрел и на тучи. Ладони у плеч, а потом на поясе. В паузах стучал ими по ногам, как бубном. Очень старался «олвилбиревилд» петь туда, наверх. Мой голос был уже далеко, когда прибежала мама и закрыла мне рот и глаза ладонью. Дядя Валера надавал подзатыльников. Это был мой последний концерт.

Песню я так и не выучил. А через полгода слушать музыку стало не с кем. В киоске осталось пиво. На остановке лежала чья‐то старая шапка. На ней сидели девочки, потому что еще рожать. Потом ею вытирали скамейку, потому что кто‐то пролил «Толстяка». Потом шапку выкинули в помойку вместе с пустыми бутылками.

Дядя Валера подарил маме тонкое золотое кольцо в красной коробочке, купил шкаф для маминых платьев и поставил его между диваном и моим креслом. Мама стала счастливой. Человек без голоса пел о весне и надежде целыми днями. Я лежал и пялился в потолок. Иногда пил с Кириллом в подъезде «Балтику» и мы мечтали вслух. Он хотел стать банкиром, а я – оглохнуть.

А потом Кирилл ставил меня к двери и уходил. Я полз на кресло, запихивал вату в уши. Но кровать все равно скрипела. Вода капала. Длинная лампа в коридоре загоралась и гасла. Из тетьолиного телевизора гудела профилактика.

Аккуратно потянул бегунок молнии, он послушно последовал за рукой. На вешалке красная рубашка, хитрая, улыбчивая, скалится. Надел. Пуговки – бусинки, теряются в руках, прячутся в пальцах. Заправил рубашку в юбку. Черные туфли выглядывают из коридора, щетинятся, злятся. Он смотрит издалека, боится.

Втиснул ноги в «лодочки». Посмотрел. Незаконченность. Повязал платок. Так лучше. Закрыл глаза, женщина в отражении смотрела и улыбалась тыквенными губами. Шагнула вперед, перейдя границу зеркала. Он почувствовал ее руки, влажные и холодные. Сердце скачет, воздух исчез – кажется, паническая атака.

– Нет, не то все равно. Крупные бусы, именно бусы. – Она простучала по деревянному паркету.

– Лодочки – прелесть, гондолы, Венеция – надо бы туда вернуться.

Еще раз глянула в зеркало, оттуда смотрело привлекательное лицо стареющей дамы. Аккуратные стрелки, румяна – кровавые пятна, черные ресницы, морщины, спрятанные в коричневый крем.

– Красота этот тыквенный цвет. – Улыбнулась. – Мы так много упустили, я так много упустила. Сидели с тобой в этом теле и ждали, ждали.

Тыква переспелая, треснутая, внутренности – лохмотья, семена черные, неплодородные, разбросаны. Плесень сверху, зеленая, грустная. Говорит: все проходит, и это пройдет. Все проходит, и это пройдет. Сжирает яркий цвет, зеленит, чернит, старит.

Улыбка упала с лица, убежала, громко хохоча.

Схватили руки чужие, мужские, мозолистые, под ногтями грязь, и давай трясти, трясти, еле выбралась, вскрикнула. Зажмурилась – нет ничего, все хорошо, окно, свет, мир и она. Решение, да, у нее есть решение. Еще раз вздохнула.

Она взяла маленькую серобурмалиновую сумочку. Руки-ковши, сумочка с цепочкой, попробуй подцепи, поймай. Все бежит, не хочет в плен.

– Прелесть сумочка, какая хорошенькая. Захлопнул дверь, захлопнула. Зацокал, зацокала, каблуки, мрамор.

Луиджи было 65, пока 65, возраст – стук, возраст – удар, возраст – побег, скоро 66, еще удар. Часы? Нет. А что? Не знаю. Страшно, но не знаю. Время – скачки, Луиджи любил лошадей.

65 лет, а что это – лет? Что за это время? Он старался не думать, если думал, было черно. Не думаешь, живешь как всегда, привыкаешь, светлеет. Два диплома, три работы, один развод, двое детей, трое внуков, один попугай, машины, кажется, семь, точно не вспомнил, страны – много, пандемия одна. И тут старость, споткнулся, сидел с ней попутчиком в аэропорту, удивился, вот так встреча. Рядом молодые, лет 20, на полу, джинсы с дырками, в бутылке колы – виски, смеются, рюкзаки большие, зубы белые, и это не он. Как так? Был он, а сейчас не он. Посмотрел. Вдруг. Нет. И говорят, что они говорят? Не понимает. Весь полет пил, виски с колой, мерзость какая, а ну и что, может, я тоже они. Может, мир открыт. Всю ночь блевал. Нет, больше не открыт. Закрылся. Ел аспирин, лежал, накрывал голову подушкой, хотел плакать.

65 лет в теле мужчины, он зарабатывал, как мужчина, он спал с женщинами, он ходил на футбол, он делал ремонт, он путешествовал, он ужинал с друзьями.

Он был счастлив в своей обычной жизни. Нет, что‐то жало, не по размеру, мешало. Он заглядывал в зеркало, проверял образ и костюм.

Проснулся – пандемия. Проснулся – вирус, чума, страшная болезнь. Смотрит за окно, а там – небо внизу, улица наверху, все наоборот, мир потерял ориентир.

– Вон оно как.

Тюрьма ма-а-аленькая, личная, удобства специально для меня. Йога, медитации, ци-гун. Бесполезные артефакты прошлой счастливой жизни. Счастливой? Здесь они ничто, не работает. Убираться, да, уборка – хорошо. Достал вещи, еще от Анны, давно пора сложить и отправить, расстались уже погода как. И вот уже он в тоненькой сорочке. Не хотел. Руки, дубины, не гнутся, ткань тонкая. Померил все. И снова, и снова. Косметика, макияж. Какая пандемия? Не знаю ничего про пандемию. У меня пайетки, стразы, камни в кольцах – булыжники светятся, жизнь тут у меня.

С детства шкурка такая тоненькая кажется, а прошита – миллион стежков, завязана – миллион морских узлов, приклеена – миллион суперклеев, а тут раз – и сошла, как с обгоревшего, сама.

Депрессия то приходила на завтрак, обед и ужин, черным ляпала везде, и он плакал-плакал, а то уезжала в отпуск. Психолог. Да, он поможет. Тринадцать лет. Последняя Анна: увидев его в своей одежде, сама отвела. Она его любила, но себя любила больше. Итальянская женщина. Русские пока только в начале пути. Стараются, а все равно в горящую избу на коне, и с малышом, может с двумя и с мужем, и укачивая, и кормя, и работая, и все что хочешь. Въелось. Тереть – не оттереть.

– Луиджи, реши уже, наконец, что‐то, а то так и будешь стоять в моем платье, которое тебе не по размеру и оттого плохо сидит. Купи свое и не морочь людям голову. – Хлопнула дверь, хлопнула хлопушка, посыпалось конфетти на его прошлое. – А сережки, кстати, хорошо подобрал, но они тоже мои. Верни. Заведи свое золотишко.

Пандемия закончилась, прервалась, временно. Люди одичавшие, больше злые, иногда добрые, все поломанные, глаза безумные, выползают. Она тоже вышла. Он вышел, макияж оставил. Дать время привыкнуть, не пугать. Соседи, консьерж, булочник, официант в баре, смотрят, приглядываются, молчат, не спрашивают. Боли и страха столько, что потонули все титаники, нет дела до других.

Лучшее время новой жизни. Выходи, Луиза, выходи, не бойся.

Стрелки жирные делай, ты же итальянка, что за тонкие линии-нити.

Нет никому дела, у всех кто‐то умер или сошел с ума. У него тоже и умер, и сошел с ума. Осталась Луиза одна-одинешенька. Не будет плакать, ногти красные, стрелки черные, юбка короткая, она еще успеет.

Процокала к окну, небо сверху, деревья снизу. Луиза на месте.

Представляете, вам досталась роль кота в школьной пьесе. Вы сидите в ящике с радиоактивным веществом. И вам, тут все по классике, предстоит либо умереть, либо выжить. Идеальное сочетание таланта и неожиданности.

На шершавых деревянных стульчиках по ту сторону ящика ерзают ваши одноклассники. Им немного неловко, но они все равно смотрят на сцену, и для них вы живы и мертвы одновременно. Каждый отдельный факт наблюдения вашего бесстрашного перформанса может закончиться и так и эдак, что как бы расщепляет зрителей на клоны в параллельных реальностях, которые в конце спектакля увидят разные, но при этом абсолютно реальные варианты.

Финал пьесы будет зависеть от того, в какой из двух вероятных расщепов реальности попадут зрители. В одном случае вас ожидают бурные аплодисменты и булочки с очень сладким чаем. В этот же самый момент в другой вселенной… ну, тут все понятно, нам очень жаль, немая сцена, занавес.

Сегодня я притворяюсь, что болен. Я не хочу болеть ни одной из известных мне болезней. Поэтому придумал свою: злобный хихикающий кашель, хандра – как слой тоски под кожей – сменяющаяся приливами ленивой и медленной энергии, обмороки и увеличенное слюноотделение. Последнее как будто не нужно. Но мне показалось странным придумать такую болезнь, которая меня во всем остальном устраивала.

Оля, алле, позвонил я Оле. Я заболел (пауза), что со мной? Ничего страшного… а вообще, не знаю. Да, я слышу, что ты волнуешься. Я тоже волнуюсь, когда не забываю волноваться (пауза), нет, температуры нет (пауза), да, форточки закрыты (пауза), кстати, неплохая мысль, пойду (пауза), хорошо, мы будем на связи. Я запишу тебе голосо…

Я выхожу на улицу. Внутри меня деревянный стук. Как будто кому‐то надо наружу, подальше отсюда. Я спешу, спешу и удивляю сам себя – падаю в обморок прямо на автобусной остановке. Болеть на публике – так себе занятие, требующее особенного мастерства. Для этого, наверное, были когда‐то придуманы больницы. Чтобы каждый болеющий артист смог найти свою сцену в удобных условиях. Потому что остановка – ну так себе. Грязно, кто‐то курит очень вонючую сигарету. Рядом пассажиры выясняют, кому оставаться со мной до приезда скорой.

(Обращается к людям, меняется направление голоса.) Все хорошо, хорошо. Не надо никакой скорой. Я не сложно болею. Сам дома сиди, рыбья труха, я не заразный.

Пошел за музыкой и вот. Зачем я запрыгнул в этот автобус? Даже не успел посмотреть, какой это номер. Запишу Оле.

Оля, я в безопасности (пауза). Зачем я так сказал? Я же, блин, не спецагент на операции. Надо записать нормальный войс, волнуется же человек.

Оля, знаешь, я все думаю, вот, скажем, город, населенный разумными канарейками. Какая вероятность, что они будут меня передразнивать? Так пискливо, на самой противной ноте ля? «Я ничего не понима-а-а-аю-ю-ю» или «никуда-а-а ты не у-у-улетишь» (своим тоненьким голосом).

Так, автобус свернул на Урицкого. Значит, это 91‐й.

Это 91‐й автобус, радостно говорю я своей соседке – женщине сорока лет.

Сначала мне в ответ кивает ее второй подбородок, потом и все лицо. А вы когда‐нибудь были блондинкой, спрашиваю я ее. Но она молчит. И я молчу.

Чувствую, как по моему лицу текут слезы. Моргаю сухими глазами и вспоминаю про увеличенное слюноотделение. Блин как не вовремя.

Нам тут бомжи всякие не нужны, говорит мне водитель. Все смотрят на меня. Я смотрю на всех.

Посмотрите, что вы сделали со мной, торжественно и надменно говорю я всем, платком завязываю себе глаза и на ощупь выхожу из автобуса. Мне хочется, чтобы меня остановили, задержали. Но темнота вокруг так и вибрирует недоумением и торопливостью.

Решил, что пойду по улице прямо, из самого центра на окраину. Хочу увидеть такое затухание города, его самоубийство в каком‐то роде. Пусть он молча скукожится, перестанет шуметь коктейльными шейкерами, машинными гудками, где‐то на Кирова прозвенит последний школьный звонок. На проспекте Космонавтов я запнусь о трамвайный рельс, уходящий в асфальт. И все.

А если я сейчас поверну обратно, увижу ли я рождение города? Будет ли этот город точно таким же, из которого я ушел?

Оля, странная история. Я думал, что сегодня среда. А сегодня уже суббота. Ответь мне, если будет время. Или просто выходи. Выходи гулять. Или за меня замуж выходи. А потом мы вместе выйдем на пенсию. Или в открытый космос.

Маленький желтый цыпленок забился в щель между домом и клумбой. Я сажусь на колени и глажу его по голове. Мне хочется сказать ему самое важное: я тоже люблю лето и ходить голышом. Это говорю я, я сам, а мне всего четыре года. Я на даче, которая поделила дырявым забором весь мир пополам. С одной стороны – не ходи один, соседский пес, пыль на дороге, по которой раз в час проезжает автобус из Томска; с другой стороны – шишовая поляна, ловушки для котов (однажды туда провалился дедушка и громко ругался) и наше ягодное партизанство.

Есть такой термин – «Абсолютное движение». К нему имеется и вопрос: может ли существовать движение не относительно чего‐либо, а само по себе? Я хватаю цыпленка и сильно бегу вперед, чтобы быть не относительно чего‐либо, а просто так, безотносительно всего.

От этого становится мучительно грустно. Как будто заснул в поезде, проспал свою остановку, доехал до конечной и проснулся там с головной болью.

Возвращаться невыносимее, чем ехать вперед. В груди противные и глухие стуки. И музыка… (пауза, как будто прислушивается) в каком‐то из этих окон?

Я начинаю верить, что не существует ничего потустороннего. Ничего сверху и ничего снизу. Мне кажется, как будто есть что‐то слева и справа. Чтобы верить в это было еще проще, я подпрыгиваю и залезаю на подоконник. Почему никто и никогда не сидит на подоконниках, как на скамейках?

Здесь горшок с геранью. Розовые и красные цветы. Мы все – я, цыпленок на моих коленях и герань – молча сидим и слушаем, как в этот самый момент с нами происходит все возможное и невозможное, что только может с нами произойти.

Форточка открывается, в нее высовывается рука с золотым перстнем на мизинце. Есть такие перстни, которые каждую руку делают противной, какой бы она ни была. Что это за схема такая? Рука тянет меня за воротник внутрь, в квартиру, где на стене вместо ковра висит арка из белых и голубых шаров.

Мне нужна твоя помощь, говорит рука, материализуясь в волосатое тело, принадлежащее мужчине среднего роста и небритости. Для таких тоже есть специальный термин: «непервоклассный». Цыпленок беспокойно топчется по моей ладони. Я беспокойно топчусь по старому паркету, пытаясь сообразить за двоих, кому из нас здесь нравится меньше.

Меня пригласили на свадьбу, важно сообщает мне небритый, я вот арку из шаров сделал. И тост хочу еще сказать. Но вчера я вышел прогуляться и, может быть, купить хлеба… и потерял память. Теперь никак не могу сообразить, о чем же мне говорить. Мне все какие‐то жалобы в голову лезут, совсем старые анекдоты и рецепт селедки под шубой. Но это все не то.

Совсем не то, отвечаю я ему. Кто на свадьбах не знает рецепт селедки под шубой? Цыпленок удобно устраивается в кармане рубашки и засыпает.

Тебе повезло, говорю я ему. Сегодня утром я нашел чью‐то память. Может быть, даже твою. Но скорее всего, коллективную. Записывай.

«Мы все, сидящие в этом зале, да и вообще все и кто угодно – проекции чего‐то более сложного, отражения тех людей, которыми мы никогда не станем, и тех событий, которые с нами никогда не произойдут. Поэтому можно просто выдохнуть. И уже окончательно договориться о том, что всевозможные чудеса всевозможны. Вы спрашиваете меня, что же с этим делать? Отсюда можно хоть куда, хоть в бесконечность, хоть в бессмертие, хоть в вечную любовь…»

Я говорю и вижу, как лицо небритого зарастает бородой по самые уши. Борода заполняет собой все отведенное под нее пространство тела и покорно повисает на подбородке. Я не знаю, стоит ли сказать об этом. Это так же неловко, как сообщить кому‐нибудь о том, что между зубами застрял кусочек петрушки.

Поэтому я просто продолжаю говорить дальше.

«А что касается всех этих параллельных вселенных. Ваше недоумение можно понять. Мы ведь ничего про них толком не знаем. Хотя они и пузырятся вокруг, почти как будто невозможно рождаясь из пены мирозданья, с какой‐нибудь космической скоростью. Но мы с вами продолжаем сидеть вот на этих неудобных, кое-где даже шершавых стульях. И наблюдаем. Чудо совершается прямо здесь и сейчас». Я замолкаю и перевожу дыхание.

Вот это да, говорит мне бородатый, который за это время успел сплести из своей арки лодку. Я ложусь в эту лодку и укрываюсь его бородой. Ты точно хочешь эту речь потратить на свадьбу, спрашивает он меня. Я качаю головой, чувствуя знакомые толчки в груди. И снова я космонавт. И снова вместо космоса вокруг меня музыка.

Ты не пугайся, говорю я бородатому, если я вдруг сейчас умру (сильно кашляет – хихикающих кашель). Это я не специально. Мы оба молчим. Я отдаю ему цыпленка, который за это время обзавелся двумя пластиковыми ножками и заводным механизмом. Цыпленок глупо прыгает по столу, дрыгаясь, как будто ругаясь.

Оля, я тут кое-что придумал. Одна такая простенькая теория. И если я прав, о-хо-хо, мы с тобой еще сыграем в «Монополию» и разобьем пару бокалов. Я заплачу за квартиру, ты посадишь помидорный куст. Я обещаю, у меня будут усы. Хотя бы просто кефирные. Нам, правда, придется немного посуетиться, но это все такое. Про жизнь ведь. Просто перестань уже собирать эти тупые пакетики с сахаром, надевай кроссовки и встречай меня на углу Серебро и Дюма.

Я выхожу на улицу. Кто‐то в длинной юбке с красными и розовыми цветами развешивает белье на туго натянутые веревки. Я чувствую прикосновение мокрого к горячему всей своей кожей, как будто я – часть всего происходящего, как будто я никогда не исчезну, потому что есть вот эти веревки и это белье.

Слева и справа дома, я поднимаюсь на холм, иду в сторону своего любимого магазина «Ужасы и приколы». Самое исключительное место на всей Земле: снаружи может происходить все возможное и невозможное, а внутри – мягкая тишина, стеклянные глаза в банках, искусственная кровь, когти ведьмы и сушеные летучие мыши. И если пыль в этом магазине, которая выглядит как отдельный экспонат, тоже искусственная… Тогда все правильно: настоящая жизнь – вот она, течет пóтом по спине, шуршит неисправным радио из форточки, смеется с рекламного плаката «Зеленые прирученные птенцы-самцы» с веселой птицей вместо точки… А смерть вся пластиковая, глупая и никому не нужная. И если ты ее не купишь и просто пройдешь мимо…

Вокруг один туман. Иду на ощупь. Фонарь, мусорка, угол стеклянной остановки, каменная стена какого‐то дома, чей‐то рюкзак, перила, тишина. Тишина шершавит, как стена. Тишина – не просто тишина. Почему она снаружи?

Плечом задеваю какие‐то стекляшки, они падают на асфальт, но не разбиваются. Шарю руками под ногами, нащупывая стеклянные шарики размером с ранетку, нащупываю линолеум, нащупываю как будто какую‐то куклу. А-а. Я внутри. Внезапный звон бокалов, как будто слегка разбивает туман. Я вижу барную стойку и тихих, хмурых посетителей. И вдруг я вспоминаю то, о чем старался не думать последние несколько дней. Магазина «Ужасы и приколы» больше нет. Вместо него на углу Серебро и Дюма теперь водка-бар со странным названием «Неминуемый».

Оля, кажется, я все‐таки немного ошибся. Обещаю, со мной все будет хорошо. Прости, что ты остаешься одна. Прощай.

Зорах готовит «Кошмар Панды» в кафе «Илик». Нарезает вместо трех десять слайсов перца цицак – для себя. Зорах любит острое и кислое, я – соленое и сладкое, а еще – когда мы сидим с ним вечером и включаем друг другу по очереди любимые песни. И какое у него иногда становится грустное лицо. И как он замечает вещи, которые обычно никто не замечает: типа как идешь по улице и слышишь странный звук, вроде шепота, – это пластиковый пакет решил поиграть с листьями в догонялки.

Обычно Зорах выпивает бокал вина за час до конца рабочей смены, в полночь. После закрытия он пьет еще один бокал и идет переодеваться. Переодевшись (шелковая мамина рубашка, узкие фиолетовые джинсы, высокие тяжелые ботинки с белыми шнурками, кольца на среднем и безымянном, темные очки в красной оправе), Зорах наливает себе сто граммов водки и большую кружку темного пива. «У меня нет алкоголизма, – говорит Зорах, – только вторая стадия».

Закурив, мы выходим из «Илика» и идем в магазин – за еще одной бутылкой вина. Мы распиваем ее на крыше заброшенного фуникулера или «на камнях» в парке, где темный пятачок между фонарями.

Мы курим много сигарет и столько же целуемся. Я украдкой делаю ему минет, он залезает рукой мне под платье, второй рукой берет меня за шею. Я кладу свою ладонь сверху и сжимаю еще сильнее.

У Зораха все татуировки черно-белые, а у меня цветные. Мы с ним – два фрика вампира – ходим по городу только ночью. Утром Зорах идет спать, а я возвращаюсь домой и отвожу сына в детский садик. По дороге я пишу Зораху: «Бари гишер, бари гишер». Сын просит поднять и покружить его, как он любит. Кружу, пока мы не падаем вместе прямо на дорогу. Мы смеемся и лежим там, обнявшись. Недолго. Пока первая машина не начинает сигналить, что мы не даем ей проехать. Водитель, высунувшись из окна, крутит у виска пальцем.

Мужу пишу: «В садик отвела».

Зорах рассказывает мне, как в десять лет сбежал из дома. И как ночевал в компьютерном клубе, и как утром убегал от какого‐то мужика, который хотел отвести его обратно домой, и как замерз, потому что у него не было курточки, и как ждал, пока все пойдут на работу, чтобы прийти незамеченным за курточкой. («Курточка» – это он так говорит). И как первый раз поймал сам себе такси на деньги от компьютерного клуба. И как, придя за курточкой, тихо-тихо ключ в замке, осторожно ручку двери, не дыша – в комнату, обнаружил свою бедную, измученную бабушку, сидящую в его кресле.

И как он решил соврать, что его украли, и как на этих словах я подскочила, и как потом они все поехали в полицию, и там он уже сознался, что сам сбежал, потому что брат сказал, что ему ничего-ничего-ничего за это не будет. И что все это случилось потому, что в первый раз в жизни он почувствовал себя нелюбимым.

Я говорю: «Этого не может быть, Зорах, у меня было абсолютно то же самое, и тоже в десять лет». Мало того что ты тоже любишь мою любимую нейросеть, мало того что ты слушаешь те же группы, мало того что ты пишешь мне «мяу, блядь» вместо «че как», мало того что с тобой я на пятнадцать лет моложе, мало того что я, кажется, влюбляюсь в тебя и не знаю, что с этим делать, – так ты еще и зеркалишь мое детство.

Я показываю Зораху фотографии из леса, где мы с сестрой пытались найти волшебную страну, которую придумали себе, в которую хотели сбежать. Я рассказываю ему про поселок, не просто поселок, а просто «поселок-епт». И что в пятнадцати минутах от этого поселка – усадьба/пещера/дом маньяка/бункер Сталина/остров, на острове череп с большими зубами, на бревне рядом с черепом надпись: «ты можешь быть бдителен, это тебя не спасет».

Ты знаешь, Зорах, что, чтобы попасть в параллельный мир, надо перейти мост задом наперед с закрытыми глазами, не касаясь перил? Ты знаешь, что это не так‐то просто? Так вот там было три моста, Зорах. Один мост на остров, другой через реку, третий хрен пойми зачем, нет ничего под ним. Мост через реку мимо кувшинок над водопадом ведет. «Аквапарк ада» мы называли – в нашем поселке, епт.

После третьего моста обязательно придется блуждать. До заката шарахаться по тропинкам, к закату выйти к полуразрушенной колоннаде – она закончится величественными ступенями к воде. С другого берега к тебе будет плыть вишенка солнца. В этот момент у тебя могут немного подкоситься ноги, прихватить сердце.

Я помню, мы расплакались, потому что не смогли найти волшебную страну, ведь мы были тут уже тысячу раз, я тысячу раз уже по этим мостам, я вообще уже хер знает где.

И как потом мы сказали, что нас украл маньяк, и как мы ездили в отделение милиции, и как нас разделили там, и мы не могли как обычно читать мысли друг друга и говорить хором одно и то же, и был такой диалог:

– Вы пошли гулять на соседнюю улицу, правильно?

– Да, – говорим мы.

– Где стояла машина, в которой вас увезли?

– В самом конце улицы, где уже дорога в лес, – говорим мы.

– Какого цвета была машина?

– Черная, – говоришь ты.

– Синяя, – говорю я.

– Когда вы увидели человека, который на вас напал?

– Он со спины напал, мы на земле сидели, играли, – говорим мы.

– Вы думаете, он ждал, наблюдал? Вы знаете этого человека?

– Не знаем. Мы его не знаем, – говорим мы.

– Как он выглядел?

– Как Карабас-Барабас, – говорю я.

– Цыган, – говоришь ты.

– Вспомните. У него была борода?

– Да, – говорим мы.

– Черная?

– Да, – говорим мы.

– Длинная?

– Не очень, – говорю я.

– Очень длинная, – говоришь ты.

– Сколько ему было лет?

– Не знаю, – говорим мы. – Старый.

– Во что он был одет?

– В пиджак черный, – говорю я.

– В футболку, – говоришь ты. – У него еще татуировка была на плече.

– Что было на татуировке?

– Не помню, – говоришь ты. – Черная.

Я не знаю зачем, но зачем‐то нас даже повезли на милицейской машине искать шалаш. Потом мама шла с нами домой, в каждой руке по руке, и спросила:

– Ну и кто из вас врет? – И мы тогда заметили, что у нее половина головы стала седая.

А вы что думали, это рассказ про Зораха? Вы думали, это про Зораха рассказ, да?

Зорах смотрит на фотографии и спрашивает меня:

– А где ваши глаза начали мешать вам видеть?

– Не поняла, – отвечаю я.

– А где ваши глаза начали мешать вам видеть?

– Ну понимаешь, мы искали настоящий портал. Волшебную калитку в пустоте.

– А где ваши глаза начали мешать вам видеть?

– Я смотрю на фотографии и – только сейчас – вижу.

В Кусково встретились два птицелюба. Дед в красной панамке с белой бородой и изощренный покупатель, чью тоску по азарту торга поддерживала жена.

Дед торговал глиняными птицами, различавшимися цветом и голосом.

Дед обмакивал птичку в воду, подносил хвостом ко рту и издавал удивительные трели, словно со всех сторон слетелись соловьи, а покупатель слушал голоса и искал птичку с особенным звучанием.

– Если вам понравится, – наставлял дед остальных, в том числе трех моих дочерей, открывших рот от изумления, – говорите – моя.

Ксюша тут же выбрала «касную», ей дали красную и бонусом поросенка. Вера и Соня ждали, ничего не выбирая, боясь прогадать, как и столпившиеся остальные, все внимание – на привередливого покупателя и его жену.

А он – нет, не то, не то, и остальные – нет, не то, зачем им, что другому не надобно.

Покупатель в паузах между прослушиванием поведал, что у него есть дом, есть сад, но в его саду нет птиц, пусть поселится глиняная птичка.

– Желтая! – не теряет пыла дед.

– Нет!

– Красная!

– Ан нет.

– А лиловая?

– И тоже нет.

Привередливый бескомпромиссен: «А это хрипловатая, слишком приземленная. А это высокая. А это декабрьская, подстывшая слегка».

Жена не без гордости улыбается.

– Они все хорошие, вопрос же в том, – не выдерживает дед.

– А эта?

– А эта разбитая. Я разбитые не продаю.

– Ах, жалко – разбитая, кажется, то, что надо,

– Но она разбитая,

– Да, а какая!

– Какая, да!

Птички кончились.

– Все?

– Все?

– Ну что же, тогда желтую. Она поддерживает напор.

– У нее есть напор, но без перебора.

– И она поддерживает именно активное движение.

– Мне кажется, что ей одной будет скучно, давайте ей пару найдем. Я здесь так хорошо сижу.

И снова – желтая, лиловая, перламутровая, сова, снегирек, разбитая, а как поет, но разбитая, жалко, жалко.

Дед во все свое актерство разливается соловьем, дирижирует, выше, ниже, лиричнее, какая прелесть, какое чудо! Жена радуется. Одна птичка уже в сумке, ждет своего часа в том саду. Другая еще не выбрана. Но скоро, скоро.

– Давайте эту, – без энтузиазма.

– Она грубее, но глубже.

– С трескученькой.

– Ну если слегка, если нос поднять, то чистая. Послушайте.

Слушают.

А в том саду, а в том саду цветут цветы все дни в году, и птицы ласково поют, что песни эти не умрут.

В Ботаническом девушка скучным голосом рассказывает молодому человеку, как умирала ее собака от рака. «Скопытилась она (февраль, март, апрель, май), значит, уже четыре месяца назад. Я думала, что будет тяжелее, но мне повезло, я нашла корм, и не дорогой».

Молодой человек молчит. Возможно, что он сочувственно кивает.

«Она маялась, залезала то под одеяло, то в шкаф, а я уходила на работу, а когда возвращалась, искала ее, но не знала, какую ее найду, мертвую или живую, и я очень боялась приходить домой, тем более что я живу одна. Я привыкла к тому, что она меня не встречает, но когда…»

Тут они повернули в другую сторону. Девушка в белой рубашке, поверх коричневый свитер. И парень – крупный, в очках, с бородой, слушающий с испугом и мучением (такое у него было выражение лица, мне удалось разглядеть) этот рассказ про собаку, длившийся, наверное, всю их прогулку. И понятно, почему начавшийся. В саду бродило много собак.

И вот девушка жила одна, но с собакой, а теперь по-настоящему одна.

В общем разговоре незнакомая мне женщина рассказала, как она, разбирая квартиру умерших в ковид родителей, получила письмо от матери.

В день, предшествующий уборке, она в душевном помрачении просила, чтобы ей подали знак. После смерти родителей она не получила никаких загробных посланий, не снились сны, не распахивались двери и т. д. Ничего из этого в ее жизни не происходило, только тоска и работа.

Она разбирала книги: выбросить, подарить, оставить; и из одной книжки выпал листок, письмо матери – ей, тогда еще подростку, где мать нежно и подробно описывала к ней, своей девочке, свою любовь.

Вечером дома я посмотрела ви- деозаписи периода, где моей дочери Вере чуть больше двух лет, а Соня еще не родилась, осталось меньше месяца. Вера рассказывает, как она прилетела на самолете, и я допытываюсь – на каком, откуда, – но она не знает; и голос моего папы: «Я заслушался, как внученька моя интересно рассказывает», и он выходит из другой комнаты к нам. На секунду мне показалось, что он и правда вышел к нам из своей комнаты; папу толком не видно, потому что яркий свет, плохая камера, потому что прошлое всегда не видно, в него не вернуться; и папа садится на диван, целует Вере ножки.

– Что ты ела?

– Картошку и курочку, – отвечает Вера, – а ты?

– А у меня ничего нет, не сварил, – отвечает папа.

– У тебя каша есть, – говорит ему Вера.

«Я вся растворяюсь в этой любви», – написала та мама в далеком прошлом и положила листок в книжку.

Мы (папа, мама, сестра и я) жили на восьмом этаже, а Михаил Афанасьевич – на третьем, в двухкомнатной квартире. У Михаила Афанасьевича умерла жена, и он остался доживать старость один, продал большую квартиру и купил поменьше, для одного, и так переехал к нам в дом. С ним сдружились мой папа и его лучший друг Владимир Андреевич (их уже нет на этом свете), они ходили к нему в гости, а Михаил Афанасьевич приходил в гости к ним. Моя мама и тетя Маша (жена Владимира Андреевича, умерла в тридцать лет от дифтерита, остались двое детей – пять и шесть лет) Михаила Афанасьевича любили, он не пил, он готовил, он солил соленья, он был аккуратен и вежлив, и с ним можно было оставлять детей на часок-другой, и я часто после школы поднималась на третий этаж, и там ждала маму, когда у нее была вторая смена. Михаил Афанасьевич кормил меня супом, или мы не ели суп, а пили чай с вареньем. А потом он что‐нибудь чинил по хозяйству (у него были золотые руки), а я что‐нибудь читала или рисовала, любимые дела, не требующие соучастия. Мы оба были заняты и не досаждали друг другу, но я помню, как ждала маму или папу. Больше маму, потому что если первым приходил папа, то мы задерживались еще на полчаса, Михаил Афанасьевич был одиноким человеком, и нельзя было так просто уйти. А маме было можно, она уставала на работе, и Михаил Афанасьевич жалел ее.

Как он выглядел, я не помню, но помню запах в его квартире: чистый запах аккуратного человека, но при этом тоскливый, старческий. Он был одиноким человеком, и одиночество его тяготило.

Он, наверное, скучал по своей жене, он не был весельчаком, душой компаний, но он тянулся и к папе, и к его другу, он был старше их лет на двадцать. У них были дети школьники, а у него – внуки школьники.

Еще он мастерил домá из спичек. Крыша, окна, палисадник.

Дарил эти домики нам на праздники, они мне очень нравились. Делал из железных стружек мебель для кукол. Шил подушки для диванов.

Он все мог починить, а папа мой не мог, и всегда, когда глохло, ломалось (техника, электричество, проблемы с водопроводом), звали Михаила Афанасьевича, и он чинил, но потом все равно ломалось, и звали слесаря, электрика.

Он любил приходить на пироги, на домашне-уютное, любил, когда праздник, когда все за столом – шумят, едят, говорят.

А потом, когда он не мог уже жить один, его забрали дети. Это случилось не вдруг, но я не помню – как, когда.

Нельзя сказать, что он был очень дорог или важен, но вот давно прошло детство, а я его помню, книжный шкаф: две полки ерунды и Пушкин да Лермонтов. Его домики с окнами, в которых обязательно горел свет. Он вклеивал в рамы желтую бумагу.

И может быть, я его расспрашивала про эти домики – почему домики, кто в них живет и прочее, не могла же не спрашивать; может быть, он мне и рассказывал, только не сохранилось в памяти.

Может быть, в таком доме он родился и жил, или жили его родители, или, может быть, он увидел в каком‐нибудь журнале такие домики, и ему захотелось сделать самому, чтобы занять и ум, и душу, унять тревоги, зажечь в окнах свет.

Прошлой зимой я лежала в больнице. Моя соседка, назовем ее Любовь Васильевна, добрая семейная женщина, обожающая дочку и месячную внучку, так нам и представилась – Любовь Васильевна.

В первые часы в палате она не отважилась лечь в кровать, сидела на стуле.

– Чего я лягу днем? – говорила она.

– А чего сидеть? – сказала уборщица.

Любовь Васильевна с неохотой улеглась в больничное ложе, заскучала, затосковала по дому, дадут ли дочке поспать немного, внучка беспокойная, зять бестолковый, и муж тоже, а она здесь лежит. Звонила знакомым и по работе. Звонили ей (она работала бухгалтером на заводе), из трубки доносилось: Любовь Васильевна, здрасте.

– Ну пойдемте, Любовь Васильевна, оперироваться, – позвала ее следующим утром веселая медсестра.

Любовь Васильевна собралась и на своих двоих ногах вышла. Привезли ее через два часа, переложили на кровать.

– Как вас зовут? Помните? – задавала медсестра стандартные вопросы, положенные для отходящих от наркоза.

– Люба, – сказала Любовь Васильевна еле слышным детским голосом, – Люба.

– Два часа не спать. Слышишь, Люба? – предостерегла медсестра и вышла из палаты.

На детской площадке двое – Оливия (от 1 года до 2 лет) и ее мать, сорок плюс. Мать – аккуратная женщина, из тех, что годами держит строгую диету – листик салата, смузи, обезжиренный кефир. После шести не ужинает.

Она рассказывает об этом по видеосвязи, мельком обзор площадки, крупный план дочери Оливии – та сидит на верхушке горки и не хочет съезжать, а за ней толпятся такие же по возрасту дети и чуть ли не сталкивают Оливию, пока ее мать рассказывает будущим зрителям, что она съела бы тот салатик, но время упущено. Оливия не без помощи детей съезжает с горки. Она в длинном платье, платье дамы, и в нежных туфельках, как будто бы она пришла на бал, а не на площадку. Курносый нос, толстенькие губы, лысая птенцовая голова, редкий пух по бокам, веселые карие глаза, лицо артиста Алексея Макаровича Смирнова.

Дальше они с матерью и телефоном идут по дощечкам, раз дощечка – и будет лесенка, и мать объясняет кому‐то в телефоне, что их ждет бабушка, очень давно ждет бабушка, и она – мать – очень устала, рабочий день, потом площадка, гомон, топот, и она хочет принять ванну, полежать в тишине. Потом то же самое она объясняет дочери, уже без телефона, они говорят один на один, пойдем домой, мы уже три часа на улице, и тут приходит Сергей с сыном Макаром и женщиной в черном облегающем грудь платье. У нее и губы, и филеры, все, что презирает мать Оливии, спасающая свою красоту листиком салата строго до шести. И этот Сергей берет Оливию на руки, а она ему говорит: папа. Да, папа.

В черном узком мать Макара зовет папу Сергея есть пиццу, Макар голодный, поздно, погуляли и хватит, ты же обещал, но Макар уже в очереди на горку, и Оливия в очереди на горку, а они, родители – мать Оливии, отец Оливии и Макара и мать Макара – помогают им взобраться и съехать. Так повторяется много раз, пока мать Оливии не выдерживает, хватает Оливию, обе нарядные, в длинных платьях, Оливия визжит, а ее мать молчит, держит себя в руках, их ждет очень давно бабушка. Скажи папе – пока. Пусть не говорит, идите. Нет, Оливия, ты все‐таки скажи папе – пока.

Но Оливия ничего не хочет говорить, она хочет плакать и плачет.

У одноклассника моей дочери – самого неблагополучного ученика: нервного, обидчивого, агрессивного, двоечника, маленького росточка, – вчера умерла мама.

Об этом сообщила в школьный чат мама одного из учеников, а еще недавно туда писала ежедневно и сама умершая, спрашивала, что задали и как это заданное (груз задач) решить. Маленького, как и сын, роста, пухленькая молодая женщина, испуганные карие глаза: «А что задали по русскому? А какая тетрадь? А какой номер?». Ее вопросы вызывали тихое раздражение. Все задания дети записывали в обычный дневник, плюс учительница дублировала в электронный журнал. Но ее сын, наверное, не записывал, а электронным она, скорее всего, не умела пользоваться.

– Почему вы не заходите в электронный журнал? – возмущалась учительница.

«Свет отключили на весь день».

«Скажи пожалуста». «Извини пожалуста». «Спасибо!».

Писала она с ошибками.

Ей отвечали, что есть время для общения, и после 21.00 не стоит беспокоить личными вопросами.

Прости пожалуста – учительнице, последнее ее сообщение в чате, через 10 дней она умерла.

Выяснилось, что она долго болела, знала о своей болезни, знала, что ее общее время с сыном скоро закончится, он останется, она уйдет (куда она уйдет).

Конечно, было и другое, то, о чем никто не узнает, как она его обнимала, что говорила. Осталось для непосвященных в их горе, как они вдвоем (бедный сын и его бедная мама) изо дня в день считали, сколько карандашей и ластиков купили Оля и Маша и как животные в английском классе, обезьянка Джерри, горилла Джон и другие, учились рассказывать о том, что было, будет и никогда не случится в разных временах.

Английский им давался особенно трудно. Она жаловалась, как трудно им делать уроки именно по английскому языку.

Я видела ее несколько раз. Ее лицо носило выражение постоянной готовности принятия обиды: «прости пожалуста». Может быть, оттого, что теперь я знаю о ее болезни, а тогда не знала. Помню, как она смотрела на сына в день посвящения в гимназисты: почему мой сын для них хуже всех, и как он будет один против всех. Смерть еще далеко, через 200 страниц математики.

На ее фотографии профиля: муж и маленький сын, а ее самой нет. И вот теперь ее и правда нет. По-настоящему нет, а они остались: отец и сын, и учебники с задачами.

В самолете, отец и сын пяти-шести лет.

Сын: В Москве тоже идет дождь.

Отец: Мы еще не в Москве.

Сын: А где мы?

Отец: В небе.

Сын: Нет, мы в Московском небе.

Сын: Папа, я тебе помогу, если нужно нажать плюсик, скажи.

Кажется, что папа устал, но когда сын ложится на его колени, папа гладит его волосы, и в его руке нежность и любовь.

Сын: Мы пойдем сразу к маме в отелю? Ты знаешь, а взлет круче, чем посадка. А завтра мы уже возвращаемся.

Сын: Ты хвосточек.

Папа: А я Чихинхуа.

Сын: Ты хвосточек, а я чубочек.

Сын: Папа, когда мы пойдем на посадку?

Отец: Тебе капитан корабля что сказал?

Сын: Что мы идем на посадку.

Отец: Ну вот.

Сын: Папа, мы почему‐то наискосок летим.

Сын: А мама круглосуточно учится?

Папа: Вечером она придет к нам

Сын: Она после каждого вечера будет к нам приходить?

Сын: Хочу дома записать – вкусняшки шоу. Мы идем на снижение? А на посадку? Папа, а у нас там телевизор будет? Папа, кажется, в небе туман начался.

Папа: Это облака.

Сын: Мы летим между облаками. Папа, а когда Незнайка между облаками был, он подумал, что вверх тормашками, такой глупенький. Папа, мы в облаках еще?

Сын: Папочка, ты знаешь, я всегда хотел летать на облаку и попробовать кусочек Луны. Она же круглая и похожа на сыр.

Сын: А это мост через Волгу.

Отец: Нет, это Москва-река.

Сын: Какая?

Отец: Москва.

Сын: Какие большие дома, а в них есть детские площадки?

Отец: Конечно.

Сын: Сейчас будет бдыщ!

Фу, прилетели!

Донна Петровна умерла в понедельник и очень огорчилась. Если бы ее спросили, в какой день умирать, она непременно выбрала бы четверг. Ведь так удобнее для всех – не нужно отпрашиваться с работы и целый день ходить в черном.

Чтобы никого не затруднить, у донны Петровны все документы в порядке, все счета оплачены, вся одежда сложена. Имущества нет, и передавать его некому.

Чтобы нечаянно не побеспокоить соседей, донна Петровна сама позвонила в скорую, а потом тихонечко умерла.

В среду в городе карнавал. Ничего особенного – обычный праздник с подвижными платформами, танцами, акробатами и салютом в конце.

Карнавал начинается у здания мэрии. Сначала немного натужно, но потом разрастается, набирает цвета и громкости. Он идет по городу, поглощая прохожих и их дружелюбных собак. Надевает на всех маски и заставляет танцевать и делать такое, что еще утром никто делать не собирался.

В среду донну Петровну выносят из дома в открытом гробу. Она лежит на маленькой кружевной подушке и смотрит мутными пустыми глазами в небо. Донна Петровна видит рябые облака и сбежавшие от невнимательных детей воздушные шары. Зрачки ее неподвижны.

На донне Петровне закрытое твидовое платье с белым накрахмаленным воротничком. На ней плотные чулки и лакированные туфли на маленьком каблуке. Одета донна Петровна совсем не по погоде, ведь на улице совсем весна. Но донне Петровне совершенно не жарко. Жарко работникам похоронного бюро, у которых в среду утром сломался катафалк. Поэтому они несут гроб на плечах и сильно огорчены, что донна Петровна умерла именно в понедельник, а не в какой‐то другой день.

Благо, нести недалеко: два через два дома, проспект, потом три раза направо – и ворота кладбища.

Но по проспекту идет карнавал. Идут люди, которые не всегда похожи на людей, идут их дружелюбные собаки и подвижные платформы с красиво раздетыми танцорами.

Работники похоронного бюро никак не могут пересечь проспект и решают, что если дальше трижды направо, то можно немного пойти вместе с карнавалом. Они ставят гроб с донной Петровной на край подвижной платформы и разминают плечи. Идут рядом, курят, и каждый их шаг становится все пружинистей и веселее. Девушки танцуют рядом. Рядом пускают мыльные пузыри и раздают картонные маски. И работники похоронного бюро тоже начинают немного танцевать. А потом надевают маски и как будто забывают о донне Петровне и о смерти вообще. И тогда начинают танцевать совсем.

А донна Петровна вместе с карнавалом и подвижной платформой едет дальше. Солнце среды поднимается над городом и тоже едет вместе с ними. На подвижной платформе рядом с донной Петровной танцует обаятельный чернокожий юноша. Он одет в блестящие трусы и изысканную шляпу с шелковой лентой у тульи.

Донне Петровне мешает топот и громкая музыка. Донна Петровна ненадолго отвлекается от смерти и смотрит на маленькие часики на левой руке – похоронная процессия должна быть на кладбище еще двадцать минут назад. Медлить никак нельзя, ведь тогда не успеют подать обед. И все это будет в высшей степени неудобно.

Донна Петровна садится в гробу и щурится от солнца. Кто‐то из толпы подает ей запотевший бокал с вином. Вокруг так шумно, что нет решительно никакой возможности узнать, что происходит и где работники похоронного бюро. Донна Петровна обращается к танцору в трусах и шляпе:

– Молодой человек, куда мы едем и когда все это закончится?

– Для всех по-разному, – отвечает обаятельный юноша. – Пейте, донна, сегодня праздник!

– Я не пью, у меня гипертония.

– Но это же карнавал, и это как будто совсем не вы.

Донна Петровна ставит вино на край платформы и неловко встает из гроба.

Чернокожий юноша галантно подает ей руку. С его шляпы на донну Петровну сыпятся блестки.

– Мне нужно разыскать моих могильщиков, – говорит донна Петровна, – вы поможете?

Юноша кивает в такт музыке, и они спускаются с платформы в карнавал.

Донна Петровна и юноша идут сквозь праздник, но никак не могут ни обогнать его, ни покинуть. Донна Петровна начинает злиться – под платьем все чешется, жесткий воротничок кусает шею, новые лакированные туфли натирают ноги.

Над толпой показывается голова шакала. Он одет в черный костюм и танцует с девушкой с головой кошки.

– Этот не твой? – Юноша показывает пальцем на шакала.

Донна Петровна решительно проталкивается сквозь девочек-бабочек, чудо-женщину, вампира и нескольких куртизанок.

– Извините, вы из похоронного бюро? – спрашивает донна Петровна.

Шакал плохо слышит сквозь мех. Он снимает голову и оказывается милым мужчиной с рыжими волосами.

– Я работаю в банке, – кричит он.

– Красивый воротничок, – кричит женщина-кошка.

Донна Петровна развязывает тесемки воротника и подает ей.

– Носите на здоровье.

– Благодарю, – радуется женщина-кошка, играя с тесемками.

Женщину-кошку и банкира-шакала уносит карнавал. Донна Петровна смотрит на свои маленькие часики на левой руке и в ужасе прикрывает рот.

– Нужно спешить, – говорит она и совершенно не замечает, что с ее рук пропали все старческие пятна. Брызги кофе, как называла их про себя донна Петровна.

– Давай танцевать, – шепчет ей на ухо юноша.

– Я не желаю танцевать! – говорит донна Петровна.

– Но мы здесь, чтобы танцевать.

– Я здесь, чтобы достойно уйти в последний путь. Мне только нужно найти этих бездельников из похоронного бюро.

– Так почему бы не станцевать, пока они не нашлись?

– Я не хочу. – Донна Петровна задумывается. – Я никогда не танцевала. Мои движения вовсе не красивы, я двигаюсь как зомби. Груди мои обвислы, кожа стянулась и оплыла, кости раздались.

– Танцевать нужно не для того, чтобы было красиво другим. Танцевать нужно, чтобы было красиво себе.

– Тебе хорошо говорить, у тебя мышцы, как запчасти от нового автомобиля, – твердые и блестящие.

Обаятельный чернокожий юноша внимательно смотрит на донну Петровну и начинает смеяться. Донна Петровна хочет еще раз посмотреть на маленькие часики на левой руке, но вдруг ей тоже становится смешно и совсем не интересно, что покажут часики.

Юноша танцует для себя и для нее. Для нее танцует весь карнавал.

Тогда донна Петровна скидывает неудобные лакированные туфли и начинает танцевать. Она танцует так, будто бы это не она умерла в понедельник. Будто бы все вокруг выжили и будут жить вечно, до тех пор, пока не окончится карнавал.

– Как же хорошо, – танцует она, – как же красиво и свободно!

Больные ноги донны Петровны забывают болеть. Круглые выпирающие косточки на ступнях больше не причиняют неудобств.

– Это все чрезвычайно хорошо, но я должна найти гробовщиков, – говорит счастливая запыхавшаяся донна Петровна. В толпе карнавала она видит человека в белом костюме.

– Может, это он?

Они догоняют белоснежного человека с перьями в волосах. Непропорционально длинная шея делает его невероятно высоким.

Донна Петровна пытается привлечь его внимание, но белоснежный человек с перьями в волосах как будто не слышит.

– Взгляни на нее, Каладрий, – говорит юноша, – эта прекрасная донна обращается к тебе.

Тогда белоснежный человек с перьями в волосах поворачивается к донне Петровне, улыбается и снимает маску. Он оказывается абсолютным альбиносом. Донна Петровна охает, и этот звук заглушает все другие звуки карнавала.

– Это мой друг, – говорит юноша в блестящих трусах и шляпе.

– Зачем же мы побеспокоили его, если знали, что он не могильщик?

– Чтобы поздороваться и станцевать с ним.

Каладрий приглашает донну Петровну на танец. Они стоят на месте, держатся за руки, а весь мир, вместе с карнавалом, кружится вокруг.

На прощанье Каладрий кланяется, вынимает перо из своих волос и втыкает его, как брошь, в платье донны Петровны.

– Хочу навсегда остаться в твоем сердце, – говорит он и уходит обратно в карнавал.

Маленькая упругая грудь донны Петровны поднимается и опускается так часто, будто она и сама птица.

Донна Петровна делает еще вдох, и карнавал снова звучит и движется. Ее рука оказывается в руке обаятельного юноши в блестящих трусах и шляпе. Он тянет ее за собой.

Их нагоняет подвижная платформа с гробом донны Петровны. На краю стоит бокал. Все как будто бы замедляется, донна Петровна ловко берет его и впервые за сорок семь лет пьет вино. Оно такое душистое и пряное, что у донны Петровны начинает кружиться голова. Карнавал идет мимо нее, карнавал идет сквозь нее, карнавал идет в ней.

Донна Петровна смеется и садится на край платформы, рядом с собственным гробом. Солнце печет необычайно, донна Петровна пьет вино, улыбается и болтает босыми ногами. Мимо нее проходят работники похоронного бюро, но солнце не дает им разглядеть друг друга.

Могильщики в масках танцуют все с новыми и новыми девушками. Они забыли себя, забыли свою работу, своих мрачных жен и недружелюбных собак. Могильщики превратились в павлинов и не желают для себя иной участи.

Подвижная платформа останавливается на площади. Донна Петровна, уставшая, но довольная, отталкивается от гроба и ловко спрыгивает со своего места.

Музыка как будто тоже устает бежать и становится неторопливой и мелодичной. Донна Петровна танцует с юношей медленный танец, и на нее снова падают блестки с его шляпы.

– Я буду целовать тебя, – говорит юноша и целует ее в пухлые влажные губы.

Музыка замедляется совершенно, чтобы дать им подольше насладиться этим моментом.

– Как тебя зовут, милый? – спрашивает донна Петровна.

– Я Смерть, – говорит обаятельный чернокожий юноша в блестящих трусах.

Донна Петровна улыбается, и он снова целует ее.

На площади все готово к фейерверкам. Солнце, как будто опомнившись, поспешнее обычного скры- вается, хотя все равно немного подсматривает.

Обаятельный чернокожий юноша ведет донну Петровну к зарядам ракет. Под звуки карнавала она по ступеням поднимается к огромной пушке. Ловко пролезает в нее и ложится, складывая руки на груди. Обаятельный чернокожий юноша в блестящих трусах и изысканной шляпе поджигает фитиль и стреляет донной Петровной в ночь.

Донна Петровна летит над городом и думает, что умереть в понедельник было не так уж и плохо. Хотя можно было бы пожить еще чуть-чуть, чтобы потанцевать, чтобы выпить вина и чтобы поцеловать незнакомцев.

Донна Петровна влетает в открытое окно и обнаруживает себя девушкой семнадцати лет. Все, что осталось от нее прежней, – закрытое твидовое платье. Оно падает на пол. Донна Петровна берет белое перо и переступает очерченный черный круг. Наливает вина и яркими живыми глазами смотрит в окно на фейерверк.

«Как удачно, что я умерла в понедельник», – думает она.