— Ах ты ж, Святая Дева… Да помоги же мне, Фриц, помоги! Кажись, живая она! — как сквозь вату доносился до меня женский голос. Голос явно принадлежал пожилой женщине, тон был сострадающим.

«Где же там этот Фриц?» — подумала я. — «Что же он никак бабке-то не поможет?.».

А потом я попыталась вдохнуть и поняла, что не могу. И сразу же резко захотелось жить. Я задёргалась, и бабка тут же среагировала:

— Фриц, да Фриц! Смотри же живая она! Помоги ей!

Раздались шаркающие шаги, и вскоре с меня убрали какое-то огромное бревно, которое перекрывало мне весь кислород.

Наконец-то мне удалось вдохнуть. И мне даже сначала показалось, что воздух какой-то свежий. Хотя второй вдох принёс совершенно другие ощущения, пахло чем-то прокисшим и пыльным. Я открыла глаза. Надо мной был потолок с деревянными балками, и я ещё подумала, что вот бы его побелить — было бы как в австрийском кафе, где мы вчера ужинали. И как только я вспомнила про кафе, у меня тут же сильно заболела голова.

— Хелен… — сказала женщина, которая до этого звала Фрица.

Я подумала: «Ничего себе… здесь народу… ещё и Хелен какая-то…»

Но лицо пожилой женщины склонилось надо мной, обдав меня запахом несвежего дыхания. Она спросила:

— Хелен, как ты себя чувствуешь?

И тогда я поняла, что дело плохо. Потому что я никакая не Хелен. Я, Елена Сергеевна Миллерова, тридцати восьми лет от роду.

И вдруг я вспомнила, кто такая Хелен. Это пришло вместе с головной болью и было так странно, как будто бы я одновременно была и Еленой Сергеевной Миллеровой, и Хелен Мюллер, женой трактирщика.

И словно вспышка, воспоминание, что мужа своего Хелен ненавидела и очень боялась, особенно когда он приходил пьяный. А в последнее время пьяным он приходил почти каждый день.

Приходил, и, если сразу не падал, то сначала бил несчастную Хелен, которая, пока он пил и спал, работала как проклятая, лишь бы посетители трактира не разбежались.

Вот и сегодня он откуда-то пришёл и сразу стал придираться. Хелен попыталась убежать, но он довольно ловко догнал её и, схватив за волосы, попытался стребовать брачный долг. Хелен попыталась оттолкнуть его, но он не удержался и они вместе свалились с лестницы.

Голова заболела так, что я застонала. И, видимо, снова потеряла сознание.

В следующий раз я пришла в себя всё так же лёжа на полу оттого, что кто-то протирал мне лицо влажной тряпкой. Открыв глаза, я поняла, что это всё та же пожилая женщина.

— Кто вы?.. — спросила я, подозревая, что либо я в коме, либо произошло что-то из ряда вон выходящее.

Пожилая женщина заохала, и я вдруг вспомнила, что зовут её фрау Хофер, и она моя соседка, вернее не моя, а несчастной Хелен. Вместе с этим воспоминанием снова заболела голова.

— Что случилось?.. — прохрипела я.

Фрау Хофер посмотрела на меня жалостливо и сказала:

— Так я пришла к тебе. Ты же мне обещала дать луку. Стучу, стучу, а никто не открывает. Зашла… а тут, Святая Дева Мария, ты лежишь, а на тебе, герр Мюллер!

— А где он? — спросила я.

— Так вот, Фриц помог его с тебя снять. Вот он.

Я в ужасе повернулась, потому что последнее, что я помнила про этого герра Мюллера, это как он со зверским лицом кричал и обещал меня убить. Вернее… не меня, а Хелен.

Я повернулась. На полу лежал здоровый, толстый мужик. Голова у него была странно повернута.

— Мужу твоему не повезло, — сказала фрау Хофер.

Я вздохнула и сразу почувствовала боль в рёбрах. Подумала, что, скорее всего, это как раз Хелен не повезло, но и, видимо, её килограммов не хватило, чтобы обеспечить герру Мюллеру мягкую посадку.

И вместе с этой мыслью я вдруг снова осознала себя Еленой Сергеевной. И у меня совершенно точно нет никакого мужа. Тем более такого, пьяницы и садиста.

И сразу нахлынула паника. Что-то не так.

— А где я?.. — спросила я, глядя на фрау Хофер.

Но фрау Хофер почему-то не удивилась моему вопросу.

— Ты дома, Хелен. Это ваша кнейпа.

Она помолчала и всё-таки добавила:

— А ты Хелен Мюллер.

Я сначала хотела спросить, как называется страна, на каком языке мы говорим, какой сейчас год… но немного замешкалась. А фрау Хофер уже встала и сказала:

— Ты прости нас, Хелен. Я Фрица отправила в полицейский участок… всё же человек умер.

И почти в тот же момент я услышала, как распахнулась входная дверь. Чьи-то шаги гулко простучали по деревянному полу. А поскольку я всё ещё лежала на этом самом полу, то остановились они где-то рядом с моей головой. Фрау Хофер протянула руку, и кто-то помог ей встать.

— Герр Бреннер, — услышала я голос фрау Хофер. — Помогли бы вы Хелен подняться. А то она только пришла в себя, и сама встать не может. Мы с Фрицем уже старые… сил столько нет. Еле-еле, вон, герра Мюллера с Хелен сняли…

Я услышала, как мужчина, к которому она обращалась, похабно хохотнул. Мне и самой стало немножко смешно, когда фрау Хофер произнесла, что с меня герра Мюллера сняли.

Вскоре надо мной склонился мужчина. В полумраке мне было сложно его разглядеть, но он явно был молодым и сильным. Он просунул одну руку между полом и моими плечами и помог мне привстать.

Снова хохотнул и произнёс:

— Простите, фрау Мюллер, но я вас так быстро не подниму.

Я прямо-таки решила обидеться, на что это он, интересно, намекает?.. Но промолчала.

Когда я наконец приняла сидячее положение, у меня закружилась голова. Если бы этот мужчина не поддерживал меня под спину, я бы, наверное, сразу упала. Рукой я потянулась к затылку и вдруг поймала его взгляд, направленный прямо в моё декольте. И подумала: «Ничего себе… и это у них полицейский!»

С горем пополам мне всё же удалось встать. Когда голова перестала кружиться, я обратила внимание на помещение. Вокруг меня был полутёмный, скорее всего из-за закрытых ставней зал, действительно похожий на какое-то кафе. Грубо сколоченные деревянные столы, стулья и деревянная барная стойка. Но всё какое-то грязное. Да и пахло здесь так, как будто кто-то пролил бочонок пива и забыл вымыть.

Меня усадили на один из больших стульев. Стулья были жёсткие. Я положила руку на стол и вдруг обратила внимание, что пальчики у меня пухлые. И с каким-то мрачным удовлетворением подумала: «Ну хоть что-то в этой жизни не меняется».

И снова вспомнила, что вообще-то я поехала отдыхать в Австрию, на знаменитый детокс-курорт для похудания. Но только диетами они не ограничились, заставляли нас ходить по горам. И вот, в одну из таких прогулок, что-то упало мне на голову. Голова взорвалась дикой болью… и очнулась я уже здесь.

А ведь там меня ждёт мой жених… Собственно говоря, ради свадьбы с которым я и поехала на этот дурацкий детокс-курорт с труднопроизносимым названием — Альтаузее.

И вдруг я осознала, что мне очень легко удалось произнести это название… потому что я больше не говорила на своём родном языке. Я говорила на родном языке Хелен.

И тут мне вдруг стало так себя жалко, что слёзы просто брызнули из глаз. И тут этот герр Бреннер громко произнёс:

— Ну, наконец-то. Я дождался нормальной реакции, а то я уже записал вас в подозреваемые, фрау Хелен.

И вот в этот самый момент я точно поняла — я попала.

— Подозреваемые?.. — переспросила я, утирая лицо рукавом грубого платья, которое, судя по ощущениям, было из мешковины, предназначенной не столько для носки, сколько для наказания.

— Ну а что, — пожал плечами герр Бреннер. — Герр Мюллер мёртв, а вы живая. Когда вас обнаружили, лежал он на вас, а вы оба лежали под лестницей, — и герр Бреннер, просто «гений быстрых расследований», сделал соответствующе «гениальный» вывод:

— Значит вы каким-то образом повлияли на то, что герр Мюллер упал на вас.

Он говорил с улыбочкой, но глаза у него были внимательные, мне он напомнил хищника, который знает, что жертве некуда деваться, и ходит вокруг, принюхиваясь, и размышляя, ещё «поиграть» или уже «съесть».

Он был красив, и знал об этом. Примерно, как павлин, глядящий в зеркало. Светлые волосы, небрежная чёлка, синие глаза, форма сидит чётко по фигуре, подчёркивая ширину плеч, и тонкую талию. Пахло от него кожей, дымом и чем-то таким, что не полагалось нюхать вдовам, особенно «свежеприготовленным».

Меня потянуло улыбнуться, потому как словечко было их моего лексикона, так-то я повар высшей категории, но непросто повар, а талантливый, лучший, и до получения мишленовской* звезды мне оставался месяц, но камень, упавший с горы на мою несчастную голову, изменил все планы. А здесь, похоже, пока мишленовских звёзд не дают.

(*Звезда Мишлен — это знак высшего кулинарного качества. Рестораны и шеф-повара, получившие её, считаются элитой в мире гастрономии. Первая звезда Мишлен появилась в 1926 году)

— И что это вы замолчали? — спросил, присаживаясь на корточки прямо передо мной и приближая своё лицо к моем, местный красавчик. Лицо приблизилось, и я заметила, что у него ямочка на щеке, когда он улыбается. Улыбка эта была скорее насмешливая, чем доброжелательная.

Герр Бреннер продолжая смотреть мне прямо в лицо, с придыханием и почти что шёпотом спросил:

— Фрау Мюллер, расскажите же мне, как всё произошло? Вы были на лестнице? Наверху? А где был ваш супруг? Он вам что-то сделал, и вы столкнули его?

Я молчала. Потому что, если я скажу: «Я Елена Сергеевна Миллерова, просто получила камнем по голове, гуляя в Альпах и проснулась в теле фрау Мюллер, лёжа под мёртвым мужем этой фрау, поэтому ничего не помню», то меня точно запишут, но только уже не в подозреваемые, а в сумасшедшие.

Если бы у меня так не болела голова, и всё тело, то я бы ему ответила, всё же я никогда не была «нежной фиалкой», в отличие от фрау Мюллер, которая похоже и получала от мужа, потому что у неё был совсем другой характер.

И я решила, что надо использовать характер фрау Мюллер.

— Я… не… — я сглотнула. — Я ничего не помню.

Сразу же вмешалась фрау Хофер:

— Герр Бреннер, она ещё плохо себя чувствует. Может, вы позже придёте со своими расспросами?

Он снова посмотрел на меня. На этот раз внимательнее, и произнёс:

— Фрау Хелен, вам стоит всё же рассказать… хоть что-нибудь. Вы помните, что произошло?

Меня подташнивало из чего я сделала вывод, что скорее всего у меня ещё и лёгкое сотрясение. Говорить мне было нечего, если я скажу, что он пришёл пьяный, полез ко мне под юбку, а я стала от него убегать, то этот красавчик-полицейский сразу меня потащит в свой участок, как подозреваемую.

Потому что того, что чувствовала Хелен не расскажешь. Весь тот ужас, который она испытывала перед своим супругом, да и упал он точно случайно…

А за что ей было ещё хвататься? Не толкнул бы, она бы не хваталась.

Ещё кто-кого убил! Хелен-то точно здесь нет.

Но всего этого, я, конечно, сказать не могла, потому простонав, «ушла» в спасительный обморок.

Пришла в себя я уже в кровати. Кровать была нечистая, бельё пованивало, но лежать было хорошо. Перина или матрас я пока не разобралась, что там подо мной было мягкое, но всё лучше, чем на полу.

Это явно была спальня, и в приоткрытую дверь слышался разговор.

— Что скажете герр Влодек, — спрашивал герр Бреннер.

— Несчастная женщина, — тонким голосом произнёс неизвестный мне герр Влодек, — на ней живого места нет, вся в синяках.

Я посмотрела на себя и обнаружила, что я уже не в платье, а в рубашке. Сразу пришла мысль: «А кто это меня переодевал?»

И я сразу же получила на неё ответ.

— Когда мы с фрау Хофер переодевали несчастную, то обнаружили синяки даже у неё на животе, а это значит…, — голос герра Влодека прервался.

И зазвучал баритон герра Бреннера:

— Значит, что он бил её в живот.

Потом возникла пауза, и герр Бреннер спросил:

— А с чего вы взяли, что синяки старые?

— Позвольте, герр Бреннер, это любой врач может отличить, да даже и не врач.

Конечно, я уже сообразила, что речь идёт обо мне, вернее о Хелен.

Я подумала: «Вот же бедолага, столько терпеть».

И тут меня словно холодной водой окатило. Этот горе-детектив вдруг из всего того, что ему было сказано сделал вывод:

— Значит повод его убить у неё был.

Я лежала в несвежей кровати и молилась, чтобы меня снова не начали допрашивать. У самой вопросов было много, но вот кому-то отвечать и сил не было, и не хотела. Всё что хотела, это полежать в одиночестве, подумать, потому что мозг пока отказывался принимать факт того, что я, как одна из моих любимых книжных героинь попала. Да ещё и как попала, не в принцессу или в красотку графиню, а в несчастную толстую, и битую вдову трактирщика.

Когда я услышала, что дверь наконец-то закрылась за герром Бреннером, я выдохнула так, словно всю предыдущую жизнь не дышала.

Перед тем, как уйти зашёл доктор. Увидев, что я пришла в себя он участливо произнёс, что он рекомендует мне сразу не бросаться в дела, а отдохнуть как следует и вдруг доктор совершенно точно смутился, но всё-таки сказал:

— Если у вас будут проблемы с лунными днями, вы сразу ко мне обратитесь.

Я молчала, и доктор, видимо, подумал, что я не поняла, и добавил:

— Очень у вас синяк большой на животе, я опасаюсь, как бы не было внутренних повреждений.

Я кивнула.

Доктор покачал головой, но больше ничего не сказал и вышел из спальни.

Потом услышала, как доктор, выходя из дома, сказал:

— Фрау Хофер, последите, пожалуйста, за бедной девушкой, очень сильно ей досталось.

А я подумала, что это уж точно, досталось бедолаге сильно, до смерти, но мне, судя по всему, повезло, а то, что не в принцессу попала, ну так что же, в моих руках сделать так, чтобы судьба бедной Хелен стала гораздо счастливее.

Через несколько минут в комнату вплыла фрау Хофер, не торопясь, всё же женщина действительна была пожилой. Я слышала, как она с кряхтением поднималась по лестнице. Она села на край кровати, тяжело вздохнула и сообщила:

— Труп герра Мюллера увезли. И слава деве Марии, в доме сразу полегче дышать стало. Теперь можно будет похоронами заняться.

И тут мне и пришла в голову мысль: «На похороны нужны деньги… А где деньги?»

Вслух спросила:

— Фрау Хофер…

Пожилая женщина перебила меня:

— Да что ты как неродная, Хелен, зови меня, как и всегда, Улита я.

— Фрау Улита, — послушно сказала я, и женщина улыбнулась, — а что по поводу завещания, я же на что-то должна жить?

Фрау Улита посмотрела на меня жалостливо:

— Так это после похорон, придёт доверенный и всё скажет. А завтра, если ты, Хелен, сходишь в ратушу и подашь заявление, бургомистр может выделит тебе средства на похороны.

Я кивнула.

— Ну ладно, — вздохнула фрау Хофер, — пойду я, а то там мой Фриц голодный, ты здесь сможешь одна?

Она посмотрела на меня с надеждой.

— Конечно, фрау Улита, — ответила я, понимая, что глаза мои закрываются и всё, что я хочу, это спать.

Проснулась я с рассветом. От того, что мне очень хотелось пить, а ещё снова вернулась тупая боль в затылке.

Открыв глаза, поняла, то ничего не изменилось. Потолок был всё тот же, толстые деревянные балки, «украшенные паутиной». Прислушалась, вроде бы в доме никого не было, я была одна.

Я осторожно встала, в спальне было две двери, в одну из них, я помнила, что вчера входили и выходили мои посетители, а вот вторая дверь привела меня в небольшую ванную комнату, где был установлен большой таз и, судя по крану, который я немедленно попробовала открыть, был проведен водопровод, правда вода была только холодная, зато был сделан примитивный унитаз, при ближайшем рассмотрении оказавшийся стулом со стоявшим под ним ведром, к моей радости пустым.

Потом я вышла из спальни, и оказалась в небольшом коридоре, в котором было ещё две двери, потянула одну, это оказалась небольшая комната, по типу столовой, а вторая дверь выводила на площадку перед лестницей, но на этом же этаже я обнаружила ещё четыре комнаты, в которых не было ничего, но каждая комната, как и спальня в которой я спала, тоже была оборудована маленькой комнатой, правда водопровода там не было.

Пройдя по всему второму этажу, я убедилась в том, что в доме никого нет и вернулась в спальню, закрыла дверь на щеколду, скинула грязную, потную ночную сорочку и осмотрела себя.

В углу спальни стояло красивое трюмо, зеркало сохранилось только посередине, память Хелен «подсказала», что это трюмо досталось Хелен от её матери, и мачеха с большим боем отдала его ей, как «подарок» на свадьбу.

Лицо, теперь уже моё, было круглое, улыбчивое, большие серые глаза, красивые золотистые, словно пшеница, волосы, хорошая кожа, полные сочного розового оттенка губы. Я бы сказала красотка.

Полная, но не жирная, молодая, кожа не дряблая, судя по всему, Хелен не пренебрегала физической работой, мышцы под слоем жирка были твёрдыми. Шикарная упругая грудь хоть и большая, но без растяжек и прекрасной формы, уж я то знаю, мне в прошлой жизни так не повезло, чтобы у меня так выглядело, и я стеснялась. На животе и вправду был большой синяк, уже пожелтевший по краям, значит получила его Хелен уже может больше недели назад, на руках действительно было много синяков, и совсем светлые уже почти исчезнувшие и свежие.

У меня даже на глаза слёзы навернулись: «Бедная девочка».

Я подумала, что, если бы герр Мюллер на помер, я бы сама его с лестницы сбросила, скотину.

Но пора было привести себя в порядок, по сравнению со вчерашним днём чувствовала себя вполне сносно, подумала, что сегодня мне уже не кажется страшным то, что я больше не Елена Сергеевна, раз я вполне начинаю выстраивать планы на день, значит я готова принять этот подарок, который мне достался.

У меня есть память Хелен, моя память и новая жизнь, а это уже гораздо больше, чем просто ничего.

И похоже, что и трактир у меня есть, и это кажется то, чего у меня не было в прошлой жизни, шеф-поваром я была, но ресторан был не мой, и на свой, я бы ещё долго зарабатывала, а здесь мне будет, где развернуться.

И только одна эта мысль придала мне сил, и я пошла умываться.

После того: как умылась, я спустилась в зал, там было всё также грязно, прошла на кухню, и там меня поразила приятная чистота, было видно, что Хелен старалась держать кухню в порядке.

Есть пока не хотелось, налила воды, вспомнила что Хелен пила воду из ведра, которую приносила из колодца, расположенного через два дома прямо по улице. Видимо из-под крана пить нельзя, решила я, но память Хелен об этом молчала.

Выпив воды, вспомнила, где Хелен прятала деньги, которые удалось скрыть от мерзавца-мужа. Для этого пришлось снова подняться наверх и там, за небольшим трюмо, которое Хелен привезла с собой, я нашла привязанный к обратной стороне трюмо кожаный мешочек.

Отвязала и пересчитала. В мешочке было две серебряные монеты и штук десять медных. Два талера и десять крейцеров, — «вспомнила» я, — да, негусто. На один тале можно было прожить неделю, если особо не шиковать.

Память Хелен подкинула, что есть два погреба, сухой и холодный, и в холодном должны быть продукты.

И вдруг я «вспомнила», что муж Хелен частенько залезал в сухой погреб, перед тем как идти на свои загулы. И Хелен считала, что он там прячет деньги, но всегда боялась залезть и посмотреть.

А я решила, что если там муженёк прятал денежки, то мне они точно пригодятся. И только собралась спуститься в погреб, как в дверь постучали.

Я стояла у двери, ведущей в сухой погреб, и раздумывала стоит ли мне открывать дверь, ведь должно быть в городе уже все знают, что кнейпа закрыта, потому что хозяин представился.

Но стук продолжился, а к нему добавился требовательный голос:

— Фрау Мюллер, откройте.

Я осторожно подошла к двери и вдруг с ужасом увидела, что дверь открывается, потому что… она не была заперта.

Пришёл запоздалый страх, что я спала и пол-утра ходила почти что голой в доме с открытой дверью.

Дверь открылась и в проёме возник широкий во всех смыслах мужчина, с красным лицом, потными висками, руки у него были тоже широкими, ладони напоминали две небольшие лопаты с толстыми пальцами. На лице мужчины была самодовольная ухмылка, глаза на его широком лице были посажены слишком близко, отчего создавалось впечатление, что он всё время смотрит на собственную переносицу. На голове у него был фетровая шляпа, обет он был в пиджак, штаны и обут в сапоги из явно дорогой кожи.

«Местный богатей?» — подумала я.

— Фрау Мюллер! — произнёс он с натянутой любезностью, и глядя на меня таким взглядом, как будто перед ним была не вдова, а кусок булки с маслом. — Герр Торстен Губер, если забыли.

О, я не забыла. Я только что вспомнила, память Хелен подкинула что это владелец трактира, расположенного на въезде в город, и это он постоянно подпаивал супруга Хелен и несколько раз появлялся в кнейпе, осматривая её так, как будто скоро станет хозяином.

И на Хелен всё время только что не облизывался, а супруг Хелен перед ним лебезил, почему-то считая, что он очень удачливый и опытный и у него есть чему поучиться и планировал какие-то совместные проекты.

А Хелен всё время казалось, что от этих взглядов кожа её становится липкой.

— Примите соболезнования, конечно, — протянул он, закрывая за собой дверь. — Вы, должно быть, растеряны, остаться одной — это тяжело, а что уже говорить о том, чтобы продолжать такое сложное дело.

Я молчала, глядя на «товарища» и понимая, что вот сейчас скорее всего получу «шикарное» предложение и герр Грубер «не подвёл»:

С липким сочувствием на лице он торжественно произнёс:

— Я готов у вас выкупить кнейпу.

Я молчала, но и герр Грубер сделал паузу, видимо ожидая моей реакции. И будь я Хелен, то может герру Груберу бы и повезло. Но ему не повезло, потому что Елена Сергеевна не собиралась продавать свою будущую ресторацию.

— Я вам предложу честную цену, — между тем продолжал герр Грубер.

Мне стало смешно: «Интересно он действительно думает, что я поверю?»

И скорее всего он так и думал, потому что видя, что я никак не реагирую он назвал цифру:

— Сто талеров, фрау Мюллер, больше меня вам никто не предложит.

Я пока не разбиралась в ценах в этой реальности, но судя по «честной» интонации, цена была сильно занижена.

С каждым своим предложением герр Грубер делал шаг вперёд, заставляя меня всё дальше отступать, уходя вглубь зала.

Я молчала, и герр Грубер, видимо, ощутил дискомфорт и выдал следующее:

— Фрау Мюллер, вы подумайте, вы в трауре… — он чуть склонился ко мне, слишком близко. — А я возьму все заботы на себя.

Я подняла глаза и посмотрела в его лицо, намереваясь сообщить ему, что не собираюсь продавать кнейпу.

Но герр Грубер сделал ещё шаг вперёд, а мне отступать было некуда, я уперлась в стол, стоящий позади меня.

И то ли он был такой озабоченный, то ли посчитал моё молчание слабостью, а только он вдруг качнулся в мою сторону, да и ухватил меня обеими руками за то что пониже спины так, что я моментально оказалась зажатой между его широким туловищем и столом.

— Вы… очень красивая женщина, фрау Мюллер, — прошептал он, утыкаясь лицом мне в шею, и недвусмысленно потираясь пахом мне о живот. — Я дам вам больше, много больше, столько сколько эта старая кнейпа не стоит…

Он не успел договорить.

В этот момент я, не особо думая, резко отклонилась и ударила его головой, а потом подняла колено и со всей силы, как смогла ударила его в самое больное место. Зря я что ли на курсы самообороны ходила.

Он захрипел, согнулся пополам, схватившись за то, что я намеренно повредила.

И начал орать, что я его покалечила, что я негодяйка, злодейка, что моё место на каторге. И в этот самый момент в дверь снова постучали, правда на этот раз ещё громче.

«Может, это полиция? — подумала я с едва заметным злорадством.

Тот, кто находился за дверью не стал ждать ответа и дверь распахнулась. На пороге стоял герр Бреннер.

Лицо полицейского выражало неудовольствие, как будто мы его разочаровали.

Он перевёл взгляд с меня, сжавшей кулаки, бледной, и тяжело дышащей, на согнутого герра Грубера, который стонал, сипел и продолжал держаться руками за «самое дорогое».

— Я вижу, — протянул Лукас, подходя ближе, — тут у вас… деловой разговор?

Он поднял бровь и спросил уже обращась ко мне и не скрывая улыбки:

— Или это ваш метод переговоров по наследству?

Но не успела я ничего ответить, как пришедший в себя герр Грубер начал нагло врать:

— Господин полицейский, я пришёл в память о дружбе с покойным предложить вдове помощь, а она напала на меня!

Я подумала, что после таких показаний, герр Бреннер, точно уверится в том, что это именно я прибила муженька.

— Да это ж надо! Я пришёл предложить помощь, а она, эта чокнутая, на меня как набросилась! Больная какая-то! Да её надо на каторгу! — распалялся герр Грубер, держась за причинное место, и явно рассчитывая на поддержку.

У меня внутри всё сжалось, а вдруг здесь в этом дремучем прошлом, поверят мужчине, а не мне, и никто не заступится. Вот и всё. И весь мой второй шанс и утренние надежды изменить жизнь к лучшему «коту под хвост».

Я не знала, чего ожидать от герра Бреннера, но вдруг он с отвращением посмотрел на герра Грубера, перевел взгляд на его руки, ухватившие штаны в районе паха, и с ленцой протянул:

— Герр Грубер, как приятно, что вы ещё здесь. И даже в состоянии что-то… говорить.

— Я требую, чтобы вы зафиксировали! — заорал герр Грубер. — Она напала на меня! Арестуйте её!

— Вы пострадавший? — спросил Бреннер вежливо, усаживаясь и продолжая странно глядеть на герра Грубера.

— Конечно! Я! — тот наконец-то оторвал руки от паха и указал на себя.

— Болит? — участливо поинтересовался герр Бреннер у Грубера.

— Ещё как! — воскликнул Грубер и у него даже живот дёрнулся.

— Прекрасно, — кивнул Лукас, и вдруг поменялся в лице, оно стало жёстким, мне даже показалось, что на нём появилось какое-то звериное выражение, и резким тоном, в котором уже не было никаких протяжных ноток, сказал:

— Тогда вот что, герр Грубер. Либо вы сейчас же уезжаете домой, сидите там, не вылезая, и, прикладывая лёд к уязвлённым местам, и забываете дорогу к этому дому. Либо я оформляю заявление от вдовы глубокоуважаемого герра Мюллера о домогательстве к ней во время траура, и на полном основании приезжаю к вам с проверкой.

Герр Бреннер улыбнулся так, что даже мне стало страшно и добавил:

— А вы знаете, что я могу у вас найти, и будьте уверены, что найду.

— Но я же… — как-то уже совсем тихо попытался возразить герр Грубер, но Бреннер не дал ему шанса продолжить.

— Либо— либо, — чётко сказал Бреннер, — Без третьих вариантов, и я не собираюсь с вами торговаться.

Грубер замер, помотал головой, потом сделал пару шагов назад, посмотрел на меня, потом бросил взгляд на герра Бреннер, и уж не знаю, что он там увидел, а только в его взгляде перемешались злость, унижение и… понимание, и он, пробурчав что-то типа: — А-а я понял.

Повернулся и удалился, напоследок пнув ни в чём не повинный стул, и, попытавшись хлопнуть дверью.

Я осталась стоять посреди зала, сказать, что я была в шоке, значит ничего не сказать. Я уже мысленно примеряла на себя клеймо «агрессивной вдовы», и уже обдумывала как я буду оправдываться или куда я могу сбежать в случае чего, а тут такой любопытный поворот, и что, интересно, понял герр Грубер?

— Знаете, — услышала я голос Бреннера, прорвавшийся сквозь водопад моих мыслей, — иногда лучше не встречаться с малознакомыми мужчинами наедине.

— Он сам вошёл, — хмуро сказала я, — дверь вчера не закрыли, а я уснула.

— О! — воскликнул Бреннер, — это весьма неосмотрительно с вашей стороны.

Я укоризненно взглянула на полицейского. Хорош, конечно, да ещё и заработал с десяток очков так быстро разобравшись с наглецом Грубером, но он что не помнит в каком я вчера была состоянии?

— Герр Бреннер, — начала я, но Бреннер меня перебил:

— Называйте меня Лукас, я сегодня не на службе.

«А вот это уже интересно, — подумала я, — и чего это он тогда припёрся, если не на службе?»

Но решила не упираться:

— Герр Лукас, вы же помните, что вчера мне было совсем плохо, а сегодня мне уже надо заниматься похоронами.

— Фрау… Хелен, — улыбнулся красавчик так, что у меня сердце сбилось, — вы же позволите так себя называть?

А я снова подумала, что этому герру «палец в рот не клади», сначала называйте меня по имени, а потом смотришь и уже завтрак ему готовишь с утра.

Проходили, знаем, и такое в моей жизни было. Повторять не собираюсь.

— Какой вы шустрый герр… Бреннер, — строго сказала я, — я ещё мужа не похоронила, а вы уже меня по имени собираетесь называть?

Глядя на ошарашенное лицо Лукаса мне захотелось потрепать его по белокурой чёлке, таким милым стал, с растерянным выражением лица, словно кот.

Но он быстро пришёл в себя, улыбнулся и сказал:

— Не подумал, фрау Мюллер, рядом с вами мои мысли разбегаются словно… у юнца.

И я вдруг поняла, что герр полицейский меня «клеит», флиртует самым наглым образом. Ничего себе!

И я уже хотела выставить его за дверь, но герр Бреннер примени «запрещённый приём»:

— А у вас есть что-нибудь поесть? — спросил Бреннер и посмотрел на меня своими «честными» синими глазами.

Ну вот не могу я устоять, когда кто-то просит его накормить. А здесь ещё всё сложилось: спаситель, источник информации, и голодный привлекательный мужчина.

Он сразу почувствовал изменение в моём настроении. Потому что следующая фраза, которую он произнёс, была:

— У вас, фрау… Мюллер, всегда было очень вкусно.

И посмотрел так проникновенно, и, что любопытно, посмотрел мне в глаза, а не туда, что прямо перед его глазами находилось. Потому что он сидел, а я стояла.

Мне тоже вдруг захотелось перекусить и уже скоро я пошла в «храм ложки и поварёшки», в место, которое всегда было для меня священным, на кухню.

Герр Бреннер не просто сидел, он мне помог вытащить из холодного погреба окорок и яйца, и сыр, а из сухого погреба муку.

Единственное чего не было это хлеба, закваску я нашла, а вот вчера никто не ставил тесто.

Я нашла зачерствевшие остатки булки и замочив их в молоке сделала гренки с яйцами и сыром.

Не знаю было ли в этом что-то предосудительное, а только вскоре мы с герром Бреннером уже завтракали.

Я ещё раз удостоверилась в том, что голодный мужчина и сытый мужчина, это два совершенно разных человека.

Ироничный флирт голодного Лукаса Бреннера сменился на откровенные подкатывания. Мне даже пришлось принять строгий вид. Но зато я узнала, что герр Грубер давно мечтает «переехать» в центр, и в последнее время моего супруга часто видели в его компании. Конечно, у герра Грубера денежки водятся и ему принадлежит самый большое гостевой дом в Фишендорфе. Гостевой дом вместе с кафе, и здесь его называют гастхоф.

А ещё оказалось, что кроме кнейпе Мюллера, как все назвали это заведение, больше нигде в городе не наливали недорогое пиво, все остальные места были дороже и не так удачно расположены.

— Поэтому, фрау Хелен… — глядя на меня преданными глазами вкусно поевшего человека, сказал герр Лукас.

Я всё-таки разрешила симпатяге Лукасу так себя называть после того, как мы по-братски поделили последнюю гренку.

— …ждите паломничества, конечно, люди у нас понимающие, и до похорон вас тревожить не будут, но сразу после, начнут приходить.

— Герр Лукас, а что же мне делать, я пока не готова открываться, — постаралась я получить ещё больше информации.

И вдруг он сказал:

— А вы и не сможете, фрау Хелен.

И я сильно удивилась:

— И почему?

— По закону.

Услышав этот странный ответ, я переспросила:

— Так вы мне хотите сказать, что я не могу владеть заведением, которое досталось мне по завещанию?

Лукас сочувственно кивнул:

— По закону вы не можете владеть кнейпе без совершеннолетнего родственника-мужчины.

— То есть у меня его отберут? — я всё ещё не понимала.

— Не совсем, — сказал Лукас, — здание же останется вашим, просто вы не сможете владеть кнейпе.

Я даже растерялась, и в моём воображении бульдозер разравнивал уже построенный мной ресторан, оставляя на месте почти сбывшейся мечты, кучи мусора.

Лука, заметив моё состояние, сообщил:

— Ну же, фрау Хелен, не расстраивайтесь так, всё можно решить.

А в моём испорченном цивилизацией мозгу мелькнуло: «И здесь всё можно решить, вот только боюсь, что мне нечего предложить тем, кто решает».

Но, как оказалось, все пути вели… в ратушу. И это тоже решалось через городского главу, через бургомистра.

— Значит пойду в ратушу, — сказала я,

— Я вас провожу, — тут же подсуетился герр Лукас.

Я прищурилась.

— А зачем?

— Ну буду присматривать и защищать, — сказал Лукас, хитро улыбнулся и добавил, — а то вон вы как коленом.

Я решила поддержать шутку: — Ну, если того требует «общественная безопасность» тогда согласна.

— Конечно, — ответил Лукас невозмутимо, — плюс у меня выходной и это всегда скучно, а вы, фрау Мюллер, порой производите эффект гораздо сильнее, чем расследование пропажи булок у фрау Лехнер.

Мне было неловко хохотать, всё же я свежеиспечённая вдова, но я не удержалась. Этот парень мне определённо нравился.

Ратуша располагалась рядом, потому что кнейпе, которая теперь и не совсем моя оказывается, действительно находилась в центре, на пересечении главной улицы города и центральной площади, а Ратуша находилась непосредственно на этой самой площади.

Ратуша мне понравилась, там было светло, пахло деревом, немного чернилами и воском.

На входе нас встретил мужчина, с прилизанными волосами, оказавшийся помощником бургомистра.

Узнав, что мои вопросы связаны с организацией похорон и с заявкой на получение денег на похороны, вздохнул так тяжело, как будто я у него эти деньги из кармана вытаскивала.

Я так понимала, что из ниоткуда ничего не появляется, и если город выделяет на похороны средства, то откуда-то они берутся, либо кто-то выдаёт из своего кармана, либо с тех налогов, что платят жители.

Мы прошли в приёмную. Я удивлялась, что Лукас, будто бы шёл к себе в кабинет, у него был вид, как будто ему все должны.

Тогда я тоже решила принять вид женщины, у которой на лице было написано: «Я вдова тихая и безобидная, но, если что, то могу и сковородкой».

— Подождите здесь, — сказал помощник. — сейчас бургомистр подойдёт.

И через некоторое время дверь отворила и вошёл… он.

Высокий. Строгий. В безупречно сидящем чёрном камзоле, с платком, идеально сложенным в кармане. Волосы аккуратно зачёсаны, осанка прямая. Глаза, казалось, заглянули мне прямо в душу.

— Барон Антон фон Вальдек, бургомистр, — произнёс помощник бургомистра, одновременно и представляя нам бургомистра, и вглядываясь в нас, видимо, ожидая, что мы упадём ниц.

Но Лукас вряд ли будет падать, я заметила, что он смотрит на высокомерного барона с толикой превосходства, словно у них какое-то соревнование, и Лукас только что обошёл барона на повороте. А я и подавно. Барон, конечно, тоже красавчик, но всё портило высокомерно-постное выражение его лица.

Но вообще внешность у барона была примечательная, он выделялся на общем фоне светловолосых местных. Барон обладал яркой внешностью, и это выделяло его, возможно какая-то семейная черта, кто их фон баронов разберёт.

Тёмные, но с каким-то холодным оттенком тёмного шоколада волосы, обрамляли правильной формы лицо, высокий лоб, ровная и чёткая линия бровей, тёмные глаза, мне показалось, что карие, и это было странно, потому что пока все кого я встречала, обладали глазам светлых цветов, от серого до голубого. Довольно крупный нос, ровный, без горбинки, полные губы, причём нижняя была чуть больше верхней, и твёрдый подбородок.

Одет был бургомистр в чёрный камзол из дорогой ткани, галстук или скорее шейный платок, украшала золотая булавка с крупным камнем.

Тот же услужливый помощник заявил:

— Фрау Мюллер по личному вопросу.

Бургомистр тут же уставился на меня, будто бы пытаясь прочесть у меня в голове, что за личный вопрос привёл меня к нему.

Потом он чуть посторонился и сказал неожиданно приятным голосом:

— Прошу фрау Мюллер! Проходите в кабинет.

Я недолго думая слегка поджала губы и пошла внутрь, вслед за мной сделал шаг герр Бреннер.

— Герр Бреннер— бургомистр удивлённо приподнял бровь и холодно спросил, — а вы куда?

Герр Бреннер даже растерялся, но быстро нашёлся с ответом:

— А я сопровождаю леди Хелен.

И мне не понравилось, что он подчеркнул, некую фамильярность обращения.

Но барон так и не пустил герра Бреннера внутрь кабинета, и закрыл дверь, как только туда прошла я.

Барон показал мне на стул, который и был поставлен, видимо, для посетителей.

— Я вас слушаю, фрау Мюллер, — проговорил он.

Я объяснила ситуацию, рассказав, что «мой муж» помер, что с деньгами не понятно, и что я пришла получить от города компенсацию на похороны.

— Фрау Мюллер, — в голосе барона странным образом сочетались надменность и красота звучания, — с этим вопросом вам надо было подать прошение через моего помощника.

И что-то это меня так разозлило, что я наклонилась в сторону сидящего на другой стороне стола барона, отчего бюст мой оказался на столе, и барон волей неволей упёрся взглядом в моё настоящее богатство. Я сказала:

— Вы издеваетесь? Мой муж мёртв, и он долго не сможет ждать, пока вы решите вопрос с захоронением.

Барон молчал.

— Герр фон Вальдек, — позвала я, — вы меня слышите?

Барон наконец-то оторвал взгляд от моих… аргументов, и сказал:

— Это обычная процедура, вы хороните, город вам потом компенсирует, что вы так распереживались?

— А вы меня не слышите герр барон? — распалилась я, — у меня нет денег, чтобы похоронить герра Мюллера.

— Сочувствую. — Барон чуть склонил голову. — Но что вы ожидаете от города?

Я устало ответила, вернув герру бургомистру его же слова:

— Уже ничего, но прошу принять к сведению, что герр Мюллер будет ждать, когда город выделит деньги на его похороны. Правда есть риск, что он испортится, но ведь это «обычная процедура», на правда ли?

И в этот момент мне показалось, просто потому что это не могло быть правдой, что бургомистр улыбнулся.

— Хорошо, фрау Мюллер, город выделит вам средства, и не просто выделит, а организует похороны вашего супруга.

Я продолжила сидеть, потому что мне стало неловко, что я так себя вела, а мне ещё надо было узнать о самом главном.

— Что-то ещё? — спросил барон.

— Нет, — почему-то ответила я, но быстро спохватилась и сказала, — вернее да… ещё…

Я вдохнула и выпрямилась, отчего бургомистр снова перестал смотреть мне в глаза. Причём было заметно, что он старается, но взгляд упорно возвращается к самой выдающейся части тела.

— Правда ли, что кнейпе, которая принадлежала моему супругу, не может принадлежать мне? — спросила я.

Барон, наконец-то справился с глазами, и ответил:

— К сожалению, да, одинокая женщина не может владеть питейным заведением.

Я зацепилась за слово «питейным»:

— А не питейным может?

— Да, — утвердительно кивнул барон.

«Стены моего ресторана в моей голове вдруг начали снова собираться из осколков».

— Это прекрасно! — воскликнула я, — а что для этого надо?

— Необходимо переоформить кнейпе в любое другое заведение: в ресторацию, например, или в гастхоф, или в кафе.

В голове моей радостно стучали барабаны, и я уже представляла себя в белом поварском колпаке, когда барон одной фразой снова лишил меня мечты:

— И вам надо будет заплатить надо за переоформление налог в сто талеров.

Я не смогла сохранить лицо, и все эмоции сразу же на нём отразились, — барон это заметил.

И тут мне пришла в голову мысль:

— А в какие сроки я должна оплатить налог?

— Ну обычно в три месяца, но я могу вам дать больше времени, — вдруг прозвучало от барона.

— Дайте мне год, — сказала я. А что? Наглость — второе счастье!

Барон даже закашлялся:

— Вы серьёзно?

Я кивнула.

— Год я вам дать не могу, — сказал барон, — но полгода у вас будет.

А я подумала, что полгода лучше, чем три месяца, и согласилась.

Вышла я от барона воодушевлённая. В коридоре меня дожидался герр Бреннер. Увидев меня, он заулыбался, сияя словно новогодняя ёлка.

И вроде всё начало налаживаться, но вернувшись домой, и распрощавшись с герром Бреннером на пороге этого самого дома, я обнаружила гостью, которая себя гостьей явно не считала.

Когда я вернулась из ратуши, уставшая, даже немного злая, да и в голове был полная мешанина из «бургомистров», «юридических ограничений», флирта, и непонятных взглядов.

Распрощаться с герром Бреннером тоже было непросто, потому что у него явно были планы напросится ко мне ещё и на ужин, а судя по его взглядам, ужин мог плавно перейти в завтрак, но у меня были другие планы.

Я хотела, наконец-то, залезть в подвал, найти тайник, и обнаружить там мешочек с монетами, и хотя бы на некоторое время ощутить себя не бедной вдовой с непонятными перспективами, а женщиной с капиталом, которая сможет сразу заплатить налог и начать своё дело. Но не тут-то было.

Я открыла дверь, и сразу услышала:

— Ах, бедная Хелен, дитя моё.

Я удивилась, потому что дверь была заперта, а толстая, с хитрым лицом женщина почему-то нашлась внутри.

Пока я в некотором оцепенении стояла на пороге, пытаясь осмыслить, как она сюда попала, женщина продолжила, но тон у неё постепенно менялся, становясь всё более жёстким:

— … наконец-то ты пришла. Я тут жду уже битый час, где ты шляешься!

И я вдруг поняла, что знаю этот голос. Такая вечная обида, манипуляция чувства вины, упакованная в заботу. Мачеха Хелен пожаловала, фрау Сабина Штайнер.

— Фрау Штайнер, — выговорила я холодно, и демонстративно поправила юбку, — неожиданно. Как вы сюда попали?

— Ах, глупенькая! — фыркнула мачеха, игнорируя мой вопрос, — ну как же неожиданно? После такого ужаса, что с тобой случился, я не могла не прийти. Ты же теперь одна, и нужно всё устроить.

Пока фрау Штайнер говорила, она ходила по помещению кнейпе и заглядывала во все шкафы. Зашла за барную стойку и, выглядывая оттуда, продолжила:

— Во-первых, похороны, потом сразу надо думать о новом муже. Такого, конечно, как герр Мюллер нам уже не найти да и ты уже не такая свежая, а ещё и вдова бездетная.

Фрау Штайнер наклонилась куда-то под стойку, и её голос стал каким-то утробным:

— А если здесь не найдём никого, то можно будет продать<strong> </strong>эту кнейпе, и переехать в другой город.

Говорила мачеха Хелен это тоном, как дело решённое, видимо, Хелен с ней никогда не спорила.

— Подождите, — сказала я.

Она продолжала так, как будто не услышала, что я сказала:

— А почему ты не в чёрном платье? И без чепца? И где ты была?

— Хватит! — крикнула я.

Мачеха удивлённо замолчала, посмотрела на меня, как будто я вдруг заговорила на латыни. Я же вдруг почувствовала, как в груди раздувается гнев, и даже представила себя чайником со свистком, ещё чуть-чуть и крышку сорвёт.

— Фрау Штайнер, я буду решать всё сама, — произнесла я медленно. — С кем говорить, с кем не говорить, кого пускать в свой дом. И что делать с кнейпе, которая, между прочим, моя.

— Но, дитя моё… — начала она с тем самым голосом, который раньше заставлял Хелен сжиматься от неминуемого наказания.

— Я всё сказала, — отрезала я, — а теперь, попрошу вас покинуть мой дом.

Фрау Штайнер вылезла из-за стойки и, уперев руки в боки, двинулась на меня. Хотя я и не была тростиночкой, мы с мачехой Хелен явно были в разных весовых категориях, и я отступила на шаг.

Но у меня было преимущество, я была моложе и шустрее, поэтому я отступила ещё на шаг и оказалась у камина.

Фрау Штайнер явно проводила «психическую атаку», она продолжала молча надвигаться на меня. Наконец я краем глаза увидела то, ради чего я и отступала, кочергу. Тяжёлую чугунную кочергу. Её-то я и схватила.

— Ещё шаг, — сказала я, — и я вас ударю.

Фрай Штайнер сразу же остановилась.

— Ты что, Хелен, помутилась рассудком? — вдруг заголосила она.

И мне это не понравилось, кто здесь их знает, сдаст меня в дурной дом, и я оттуда уже не выберусь.

— Нет, фрау Штайнер, с рассудком у меня наоборот всё в порядке.

И сказав это я сделал шаг вперед, и, фрау Штайнер отступила.

— Один раз вы меня уже продали… чудовищу, которое избивало меня чуть ли не до смерти, второй раз у вас этот номер не пройдёт! — произнесла я и снова сделала шаг вперёд, покачивая кочергой.

И фрау Штайнер снова отступила.

В зале кнейпы воцарилась тишина. Было слышно, как отсчитывают время часы, да где-то капает вода.

Мачеха досадливо поджала губы.

— Ты стала дерзкой, раньше ты такой не была.

— Учитель был хороший, — сказала я.

— Ладно, после похорон поговорим, — неожиданно сдалась фрау Штайнер и пошла наверх.

— Вы куда собрались? — крикнула я ей.

Она развернулась, уже стоя на лестнице:

— Ты же не думаешь, что я брошу тебя одну со всеми хлопотами? Я остаюсь, а тебе следовало бы быть благодарной.

Я подумала, что, если она сейчас завернёт в сторону моей комнаты, то повторит судьбу герра Мюллера. Но, к моему удивлению, мачеха Хелен направилась в одну из пустующих комнат.

— Принеси мне матрасы и ведро, — бросила она.

Матрасы я знала где, а вот про ведро, сколько ни пыталась вспомнить, так и не вспомнила, зато я вспомнила про «ночную вазу», и отнесла её мачехе, подозревая, что завтра мне придётся выносить этот горшок. И это надо было сразу обозначить.

Занесла матрасы, и строго сказала:

— Вы мне, фрау Штайнер более никто. Выгонять вас сейчас на ночь глядя, конечно не стану, но и прислуживать вам тоже.

— Что даже тарелку каши не дашь? — с вызовом спросила мачеха.

— Кашу дам, но не позволю за моей спиной строить планы. Понятно?

Фрау Штайнер промолчала, видимо, ей тоже надо привыкнуть к такой вот новой Хелен.

Я приготовила кашу, относить не стала, позвала её вниз. Во время нехитрого ужина мачеха попыталась снова заискивающе начать что-то типа «дитя моё», но я её перебила, «мягко» попросила заткнуться.

А когда мы заканчивали, в дверь вдруг грубо постучали. На улице уже смеркалось, обычно в такое время порядочные горожане уже спят в своих кроватках. Мыс мачехой переглянулись и я, взяв руки кочергу, пошла к дверям.

— Кто там? — я попыталась сказать низким голосом, но на слове там, голос подозрительно дрогнул, и я «дала петуха».

А вот из-за двери довольно громко и без всяких «петухов» прозвучало.

— Открывай!

И вслед за этим последовал удар по двери, и судя по силе удара, он был сделан какой-то кувалдой. Я внимательно осмотрела дверь, выглядела она крепкой, но ведь были ещё и окна, и мне бы очень не хотелось, чтобы их разбили. Было у меня стойкое ощущение, что стекло в этом времени стоит очень дорого.

Я оглянулась на мачеху:

— Ну что, фрау Штайнер, откроем? — спросила я.

Она испуганно переспросила:

— А кто это может быть?

— Не откроем, не узнаем, — пожала я плечами.

Внутри меня почему-то зрела уверенность, что я со всем справлюсь. Я покрепче сжала кочергу в руке и открыла дверь.

За дверью стоял огромный мужик. Он как раз поднял руку, намереваясь ещё раз ударить по двери устрашающим кулаком.

Мне вдруг показалось, что я была слишком самонадеянной. И от неожиданности, и страха я рявкнула, причём уже безо всяких «петухов»:

— Что надо?! — и угрожающе покачала кочергой.

— Фрау Мюллер! — мужчина неожиданно расплылся в улыбке. — Примите наши соболезнования.

И тут мне память Хелен подсказала, что это клиенты кнейпе.

— Соболезнования приняты, — сказала я всё так же строго и уже хотела закрыть дверь.

— Постойте, фрау Мюллер! — из-за спины громилы выступил ещё один мужчина.

Я обратила внимание, что все они были каким-то неуловимым образом похожи: одинаковая недорогая одежда немарких тонов, мозолистые руки, грубоватые, словно вырубленные черты лиц, по крайней мере у тех двоих, что стояли прямо передо мной. Остальные мужчины стояли чуть позади, и уже было темно, чтобы разглядеть их лица.

Второй был поменьше ростом и чуть более кряжистый. Он и спросил:

— А когда вы планируете открыть кнейпе?

Я подумала, что вот скажешь им, что кнейпе в том виде, что она была, больше не будет, и вообще лишишься клиентов и дохода.

И расплывчато ответила:

— После похорон открою, согласитесь, странно было бы устраивать здесь веселье, — произнесла я с несчастным видом, подняв брови домиком, — пока несчастный герр Мюллер лежит в церкви и дожидается, когда его похоронят.

— А когда похороны? — поинтересовался мужчина.

— Похороны назначены на завтра, — подала голос мачеха, подойдя из-за моей спины.

Увидев, что за мной стоит внушительная фигура, мужчины даже отступили, ненамного, может быть, на полшага, но кочергу я так и не выпустила из рук.

Подошёл третий тоже весь такой квадратный и похожий на первых двух.

— Мы, конечно, будем рады, когда вы откроетесь, — пробасил он и дело не только в напитках… — замялся он. — А то мы целый день не жрамши!

У меня в голове зазвонил звоночек: «не жрамши» — это точно ко мне.

— А почему? — спросила я. — Целый день?

— Так на лесопилке, — пояснил первый. — А там некому еды принести. Булку, если успели купить, то умяли с водой, вот и всё.

— Вот ходили сюда, к герру Мюллеру, — продолжил третий. — А у вас, фрау Мюллер, всегда похлёбка была вкусная… Да и недорого.

— А теперь-то в городе и пойти-то некуда, — добавил второй.

— А что же вы дома не едите? — с подозрением спросила мачеха.

И тут выяснилось, что эти лесорубы или кто там они, приезжали в город на сезон, деревья пилить. Семьи у них оставались в другом городе, а жили они тут же, неподалёку от делянки, где-то во временном домике. Приноровились как раз в кнейпе питаться, а теперь, вот, второй день, без еды маются.

И так жалостливо на меня посмотрели, но мне сейчас точно тоже не хотелось ничего готовить, и, уж тем более открывать зал и впускать их и кормить.

Хотя было невозможно жалко этих работяг, было видно, что они хотят что-нибудь поесть. И тут в голове мелькнула мысль, и я тут же озвучила её:

— А если туда, где вы работаете, вам будут привозить похлёбку? — спросила я. — Ну, естественно, не бесплатно. Готовы ли вы получать её?

Мужики попросили минуточку, отошли, стали совещаться.

А я поняла, что даже не знаю расценок. Стала копаться в памяти Хелен, сколько тарелка похлёбки стоила в кнейпе… Ну, и прибавила к этому ещё двадцать процентов за доставку.

Мужики вернулись.

— Это что получается, мы будем работать, и прямо к нам туда к лесу похлёбку привезёте? — спросил тот, который был вторым. Он, хоть и был помельче ростом, но, судя по всему, пошустрее остальных.

— Не знаю, как вас… герр? — прищурилась я.

— Герр Эдер, — быстро представился он.

— Ну так вот, герр Эдер, именно это я вам и предлагаю, но будет подороже, чем здесь. Зато с доставкой прямо на рабочее место.

Мужики переглянулись:

— Так это значит, мы ещё на пару часов дольше работать сможем.

— Это я уже не знаю, — пожала я плечами, — но, может быть, и да.

— Так, надо посчитать… — пробормотал кто-то из них.

Они снова отошли, посовещались и вернулись.

— Нам нравится. Мы хотели бы попробовать, — сообщил герр Эдер.

— А сколько вас там, народу-то? — прищурилась я.

— Ну, вот нас тут пятеро… и там ещё девять человек.

— Значит, вас четырнадцать, — быстро сложила я в уме.

Мужики поглядели на меня с уважением. Видимо, не каждая фрау здесь умеет так быстро считать.

— А когда вы сможете начать, фрау Мюллер? — почти заискивающе спросил герр Эдер.

— Ну… тоже после похорон.

— А деньги вам сразу? — уточнил он.

— Конечно, — кивнула я, — завтра и занесёте, вечером, после похорон. Давайте для начала деньги на два дня. А если понравится и сговоримся и дальше сотрудничать, то потом буду брать с вас на неделю вперёд. За то, что будете платить раз в неделю, дам скидку.

— Хорошо, — выразил общее мнение герр Эдер. — Мы согласны.

— Вот и ладно, — кивнула я, и развела руками, — а сейчас, простите, у меня ничего нет, готовимся к похоронам.

— Да-да, конечно, фрау Мюллер, — закивали они. — Вы нас простите, что мы пришли и нашумели.

Так я обеспечила себе небольшой заработок под названием «обеды в офис». На лесопилку, конечно, но какая, в сущности, разница? Ну и что, что лесопилка? Главное у меня появится доход.

Ну и что, что лесопилка ну что, что надо как-то уда довезти… и тут мне в голову пришла мысль: «А зачем туда везти? Я же могу прямо там сварить похлёбку. Надо только ещё раз всё посчитать. И похоже, что эта реальность скоро узнает новое блюдо. Я улыбнулась своим мыслям.

Это будет суп-гуляш. Такой… крепкий, острый мужской суп-гуляш.

— Хелен! — раздался из-за спины голос мачехи.

«О, Боже, — подумала я, — а я уже про неё и забыла».

— Да, фрау Штайнер, — холодно откликнулась я.

— А что ты там так долго договаривалась?

— Насчёт дел всяких договаривалась, — пространно ответила я. Хотела ещё добавить, что это не её дело, но решила не портить себе вечер.

Кстати, кочергу я всё ещё держала в руках.

— Вы кашу поели, фрау Штайнер? — спросила я вместо того, чтобы вдаваться в пространственные объяснения, что же я собираюсь делать.

Мачеха недовольно поджала губы, развернулась и пошла наверх.

— Не благодарите! — крикнула я ей вслед. — Я знаю, что было вкусно!

Она слегка притормозила на верхней площадке, но всё равно не обернулась.

Ну ничего, — успокоила я себя. — Завтра похороним муженька. Очень рассчитываю услышать завещание. А потом выпровожу всех из дома и залезу, наконец-то, в этот подпол. И узнаю, есть ли там тайник.

Утром проснулась в отличном настроении. Дверь в свою спальню на ночь запирала, на всякий пожарный, а то не дом, а какой-то проходной двор. Да ещё и не было у меня доверия к мачехе. Два раза за ночь я просыпалась, вслушивалась, не ходит ли она там, не простукивает ли стены? А то обчистит мой тайник.

«А вдруг там много талеров» — и в воображении мне рисовался этакий горшочек, полный золотых монет.

— Так, спокойно, Леночка, — сказала я себе вслух. — Не мечтаем сразу о горшке, чтобы потом не обидно было, а то ещё окажется лепреконским золотом.

В шкафу нашлось почти новое тёмно-синее платье. Да, оно не было чёрным, но я, вроде как, бедная вдова. Откуда у меня деньги на новое траурное платье? А это чистенькое, стройнит меня, да и вообще цвет мне к лицу.

Правда, для безутешной вдовы я выглядела слишком счастливо. Да и декольте было, конечно, несколько вызывающее, но с моим размером любое декольте будет смотреться вызывающе, тут уж ничего не поделаешь.

Полезла в шкаф, нашла какой-то шарфик, даже не шарфик, а платок. Правда, не очень чистый. Ну, что делать? Стирать уже поздно, поэтому стряхнула с него пыль и повязала сверху. С чёрным платком сразу стала выглядеть лет на пять старше.

Ну и ладно, когда тебе двадцать, то пять лет роли не играют.

Спустилась вниз. Там за столом уже сидела мачеха, и, только что, пустой ложкой по столу не постукивала.

— Доброе утро, фрау Штайнер, — холодно поздоровалась я с ней.

Мачеха неодобрительно на меня посмотрела:

— У тебя что, чёрного платья нет? — тут же перешла на вчерашнюю манеру общения.

— Нет, — просто ответила я. — Откуда же я знала, что оно понадобится?

Мачеха поджала губы, но не удержалась и всё-таки заметила:

— К такому всегда надо быть готовой.

Я не стала ничего отвечать и пошла готовить завтрак. Продуктов, как оказалось, осталось совсем немного, а кое-что даже начало портиться.

«Да, без морозилки и холодильника тяжело жить, — подумала я. — Надо осваивать ежедневные поставки».

Ладно, сегодня, после похорон, сяду и всё посчитаю.

Память Хелен подсказала, у кого размещались заказы на мясо, крупы, овощи. В принципе, ассортимент кнейпе был довольно ограниченный. Зато поставщиков пива было сразу пятеро. Отметила себе, что надо узнать, а если я буду подавать еду, то пиво там я могу продавать? Или для этого тоже мужик нужен?

И тут в голову пришла мысль, а если медовуха!

Костромскую медовуху в центр Аустравии!

Королевство, котрое иногда называли просто Восточным носило название Аустравия, я сразу отметила, что оно было созвучно Австрии с курорта, которой я сюда и угодила. И мне было интересно, эта страна потом станет Австрией или так и останется Аустравией? Но историю Австрии я не знала, поэтому моя попаданческая память по этому поводу «молчала».

Настроение снова поднялось! Подумала, что первоклассный повар нигде не пропадёт.

С такими мыслями я быстренько соорудила нехитрый завтрак, остатки вчерашней каши, омлет с сыром и зеленью. Не стала жадничать и мачеху тоже покормила.

Она, надо сказать, не стеснялась, ещё и отругала меня, что у меня хлеба свежего нет.

Я пока промолчала, но для себя решила, что после похорон, если только сунется, то я её прямо кочергой выгоню. И дверь перед носом закрою. Таким, как она, только дай волю, покажи слабину, и они на тебя сверху сядут и поедут.

Вот с таким боевым настроением я и отправилась к местному храму, возле которого было расположено и кладбище.

В самом храме оказывается был специальный холодный подвал. Там и «хранился» герр Мюллер.

Спасибо храмовникам, они герра Мюллера подготовили к похоронам, но, несмотря на все их ухищрения, он всё равно пованивал.

В голове мелькнул Достоевский и его благостный старец*, а мне, как вдове, полагалось сидеть неподалёку от гроба, поэтому пришлось дышать в платочек и ртом.

(*тут Елена вспоминает «Братьев Карамазовых» Ф.М. Достоевского)

Да и ещё приходилось изображать безутешную вдову, чтобы, не дай бог, меня куда-нибудь обратно, в полицейский участок, не отвели. Потому что герр Бреннер тоже отметился, пришёл в храм, правда, ко мне не подошёл, но думаю, больше из-за того, что рядом со мной попахивало.

А вот мачеха выдержала всю церемонию, сидя рядом со мной. И я решила, что перед тем, как выпроводить её, накормлю её ужином, за стойкость.

Всё равно продукты пропадают.

Я отметила, что герр Мюллер, оказывается, был человеком довольно популярным. Ну или все были любителями причаститься, пришли получить рюмашечку алтарного напитка. Сегодня наливали красное.

— Уважали твоего супруга, — шепнула мне мачеха.

Я, правда, не поняла, какая связь, но подумала, что мачехе виднее, как-никак два раза вдова.

Когда наконец-то слова «напутствия» герру Мюллеру и всем, кто его провожал в последний путь, были сказаны, всё закончилось, и я официально стала настоящей вдовой.

На выходе из храма я увидела бургомистра. Подумала, что надо бы его поблагодарить за то, что он взял расходы за похороны на город.

— Герр Вальдек, здравствуйте, — обратилась я к нему. — Хотела вас поблагодарить за то, что вы помогли мне с похоронами. Спасибо вам большое.

И тут этот барон фон Вальдек сделал небольшой снисходительный кивок и сказал:

— Фрау Мюллер! А когда вы будете готовы предоставить мне план?

— Какой план? — переспросила я.

— Ну, вы же хотели перестроить кнейпе в гастхоф, — выдал всем рядом стоящим мою тайну этот фон барон.

— Так мы же с вами договорились, что вы даёте полгода! — изумлённо, с некоторой долей злости на болтуна, сказала я.

— Да. Но мне бы не хотелось, чтобы эти полгода… — он резко бросил взгляд на подошедшего герра Бреннера, — …вы потратили впустую, — закончил он.

— Хорошо, герр Вальдек, — мне не было ничего понятно, но с сильными мира сего особо не поспоришь, поэтому я не стала дальше продолжать разговор и сказала, — Я сделаю план в течение недели.

— Отлично, неожиданно улыбнулся барон фон Вальдек, — как раз по понедельникам я бываю в ратуше.

А я зависла, глядя как преобразилось его лицо, и подумала, что он не менее привлекателен, чем герр Бреннер.

Барон тем временем продолжил:

— Приходите во второй половине дня, в это время будет посвободнее.

Потом снова оглянулся на герра Бреннера и произнёс уже с обычным постно-высокомерным выражением лица:

— И мы сможем с вами посмотреть, что вы там написали.

А у меня вдруг создалось впечатление, что мне назначили свидание.

Сказав это, барон развернулся и ушёл. И было непонятно, а что он, собственно говоря, приходил? Не только же за тем, чтобы вызвать меня к себе с планом?

Но, судя по удивлённому выражению лица мачехи и недовольному выражению лица герра Бреннера, они тоже недоумевали о причинах визита барона в храм.

— Здравствуйте, герр Бреннер, — поздоровалась я с красавчиком-полицейским и проявила вежливость:

— Как ваши дела?

— Хорошо, фрау… Мюллер, — он несколько запнулся, видимо, посчитал, что при мачехе и прочих людях, которые толпой выходили из храма, было бы неуместно называть новоиспечённую вдову по имени. Тем более что я-то обратилась к нему по фамилии.

— Вы что-то хотели? — спросила я.

— Да, фрау Мюллер, появилась новая информация по вашему делу.

Я искренне удивилась:

— Что за дело, герр Бреннер? Я что-то запамятовала…

— Фрау… — он снова запнулся. — Мюллер, то самое дело о претензиях герра Грубера.

Услышав имя своего «конкурента», я удивилась ещё больше, я же считала, что мы со всем разобрались ещё в прошлый раз:

— А там разве было дело?

— Выходит, что так, — с виноватым видом произнёс герр Бреннер, и пояснил, — на следующий день после происшествия герр Грубер подал заявление в полицию о том, что вы нанесли оскорбление его чести и достоинству.

— Постойте! — возмутилась я, — что значит «нанесла оскорбление»?! Вы же сами видели, что он напал на меня в моём собственном доме!

— Это правда, и поэтому я и хочу с вами обсудить, что с этим делать, — сообщил мне герр Бреннер, и тут ж спросил:

— Как вам будет удобно? Прийти в полицейское управление или я мог бы зайти к вам?

Я подумала, что, наверное, пусть лучше приходит. На ужин. Всё равно я решила мачеху покормить.

— Приходите сегодня вечером, — сказала я.

Герр Бреннер расплылся в такой улыбке, словно я согласилась на нечто, чего он очень сильно хотел.

А я, покосившись на мачеху, поняла, что герр Бреннер недооценил меня и явно рассчитывает на «ужин при свечах». Мне даже стало весело.

После храма сразу домой мы не пошли, оказалось, что по «протоколу» нужно было идти в контору поверенного. Это подсказала фрау Штайнер, укоризненно посмотрев на меня и произнеся с нарочитой горечью в голосе:

— Ну вот, видишь, как ты будешь жить? Даже об этом забыла.

А я вот думаю, что несчастная Хелен об этом даже и не знала, потому что никогда с таким не сталкивалась. Но молчание — золото, поэтому я промолчала. И мы пошли в контору поверенного.

Мне понравился этот обстоятельный пузатый дядька, полностью оправдывающий название своей профессии. Он усадил нас в большом кабинете за длинный стол так, что мы оказались по одну сторону. Сам он встал во главе.

Моя нетерпеливая мачеха попросила его начинать, но он сказал:

— Подождите, ещё не все собрались.

У меня даже глаза округлились.

— Как это не все? — удивилась я. — А кого мы ещё ждём?

Поверенный, герр Туво, спокойно пояснил:

— Ну как же! Есть же ещё сестра герра Мюллера.

Я покопалась в памяти Хелен, но никакой сестры там не было.

— А разве у герра Мюллера была сестра? — спросила я. — Я никогда её не видела.

— Ну, — ответил поверенный со вздохом, — это двоюродная сестра. Герр Мюллер с ней, видимо, не общался, но она тоже является его родственницей и упомянута в завещании.

Я сглотнула.

— Кого-то ещё мы ждём? — уточнила я, всё ещё надеясь услышать «нет».

Но оказалось, что да. У герра Мюллера были ещё два друга, которых он тоже упомянул в завещании.

И один из этих друзей оказался герр Грубер. Он вошёл в кабинет, увидел меня, скривился, но ничего не сказал. Все вновь пришедшие сели по другую сторону стола.

Поверенный достал завещание.

В общем, после того как завещание полностью зачитали, оказалось, что всё имущество достаётся жене, фрау Хелен Мюллер.

А имущество у герра Мюллера было следующее, во первых, мне доставались пятьдесят золотых талеров.

Сказав это, поверенный показал на небольшой сундучок.

И я подумала, что мои мечты про «горшочек с золотом» не такие уж и несбыточные.

Я сидела, и у меня прям бальзам на душу лился.

По завещанию мне также доставалась лошадь, которая находилась в конюшнях у какого-то Войцека, и к лошади ещё и телега. Вот уже никогда бы в прошлой жизни не подумала, что буу так радоваться наследству в виде телеги.

Но в этой реальности это были приятные новости.

А вот дальше последовало некое «дополнительное условие», которое поумерило мою благодарность к почившему. И я подумала, что, конечно, такой «нехороший человек», как герр Мюллер, не мог сделать доброе дело просто так безо всяких условий.

Поверенный произнёс, зачитывая дополнительное условие:

— Если фрау Хелен принимает наследство герра Мюллера, то вместе с ним она должна принять и следующее.

В общем, вместе с наследством мне переходила задолженность герра Мюллера в размере семьдесят пять талеров. Я должна была незамедлительно погасить её путём передачи денег его другу… герру Груберу.

Я взглянула на герра Грубера и поняла, что он вряд ли даст мне рассрочку. Но сделала вид, как будто для меня это условие не имеет совершенно никакого значения.

Далее поверенный зачитал, что я должна была передать настенные часы сестре герра Мюллера, а второму другу, его гардероб.

Ну, гардероба герра Мюллера мне было не жалко. Хотя, конечно, его можно было бы продать. А вот расставаться с семьюдесятью пятью талерами, которых у меня к тому же не было, и с часами было очень жалко.

тем более, что часы здесь были большой редкостью и стоили очень дорого.

В общем, гардероб и часы я обязана была отдать.

Я посмотрела на довольную сестру и «друга» и сказала:

— Приедете и заберёте.

У сестры сразу выражение лица стало кислым, ну ещё бы, часы-то огромные.

Но я не собираюсь ещё и на доставку тратиться! А ещё, вдруг по дороге сломаются, и потом обвинят меня.

Герр Грубер сразу протянул свои жадные руки к моим талерам, но поверенный ему не отдал.

Герр Грубер стал кричать, что я должна вернуть ему долг незамедлительно, но поверенный спокойно ему разъяснил:

— У фрау Мюллер есть время, чтобы вступить в наследство. Это один месяц с даты оглашения завещания, и, соответственно, если она откажется, тогда никому ничего не должна, но если примет, тогда ей надо будет выплатить все долги.

«Да, — подумала я, — месяц, конечно, не густо… А вот любопытно, «обеды в офис» только дровосекам нужны? И могу ли я кормить обедами в кнейпе, если там не будет пивных напитков?.».

Об этом я и спросила у поверенного. Он сказал:

— Конечно, можете. Вот только вряд ли к вам будет ходить много людей просто поесть. У нас тут не столица, семейные люди предпочитают есть дома, поэтому так можно и разориться.

Но я, конечно, ему не поверила.

Когда наконец-то мы остались в доме вдвоём, мачеха меня спросила:

— Пятьдесят талеров большие деньги, Хелен. Где ты собираешься их держать?

— С какой целью интересуетесь, фрау Штайнер? — спросила я с ехидцей. Но мачеха Хелен намёка не уловила.

— Я бы могла взять их на сохранение, — сказала она.

А я подумала о том, что мачеха, вероятно, держит всех за полных дураков, но говорить это вслух не стала.

— Думаю, что у меня они будут в большей сохранности, — сказала я. — Тем более что вы вечером уезжаете, а по темноте с деньгами опасно ходить.

Мачеха подбоченилась:

— Что, уже гонишь? С любовником не терпится встретиться?

Меня это как-то разозлило, и я подумала, что не только мачеха может подбочениться и давить своими корпулентными достоинствами.

Я тоже выпрямилась, упёрла руки в бока, сделала шаг навстречу мачехе и сказала:

— Ну, а, если и да, то вам-то какая разница?

Мачеха так и села на стоящий позади стул.

— Хелен, я тебя не узнаю, — проговорила она, и уже миролюбиво добавила:

— Да кто же вечером-то ездит? Я никак не доберусь…

И здесь, я, хоть и ругала себя, но не смогла выгнать женщину на ночь глядя, хотя и знала, что наверняка потом об этом пожалею. Поэтому сказала:

— Меня узнавать не надо, но, если вам страшно ехать, то оставайтесь сегодня на ночь.

После чего угрожающе наклонилась и добавила:

— Но завтра утром вы уедете.

— А разве тебе помощь не нужна? — спросила мачеха.

— Мне нет, не нужна, — ответила я.

— Ох, Хелен, попадёшь ты в беду, — сделав брови домиком, сказала она.

А я подумала: «В большую беду я попаду, если мачеха здесь останется».

Как я и предполагала, красавчик Лукас пришёл при полном параде, причёсанный и побритый. Сначала, когда я открыла дверь его чувственные губы расплылись в улыбке, синие глаза заблестели. Вот уж не ожидала! Ну что сказать, смотреть на него было приятно, но, увидев фрау Штайнер, красавчик-полицейский сник, но поужинать всё-таки остался.

Я, когда подбирала продукты для готовки на ужин, выгребла почти всё, что там оставалось, и подумала, что завтра нужно обязательно пройтись или проехаться по тем поставщикам, которые поставляли в кнейпе продукты. Память Хелен подсказала, что достаточно утречком пойти на рынок, и их всех можно будет там найти.

На ужин приготовила жаркое из остатков мяса, оно было ещё хорошее, и немножко овощей: лук, морковь, репа. Картофеля не было, и что-то мне подсказало, что картофеля тут ещё вообще, может быть, и нет. Но ничего, вместо картофеля и пастернак, и фасоль, или горох пойдёт. Сегодня уже фасоль готовить не стала, надо было замочить заранее.

За ужином говорили ни о чём. Герр Бреннер всё больше рассказывал какие-то смешные истории, мачеха нашла бочонок с пенным напитком, и мне налили чашечку, но мне показалось, что крепковато, поэтому я глоточек сделала и больше не стала, налила себе травяного отвара. Мачеха же с герром Бреннером, повеселев, обсуждали каких-то совсем неизвестных мне и не очень известных Хелен людей.

Наконец, когда всё было съедено и красавчик засобирался уходить, я вдруг «вспомнила», зачем он приходил.

Обратилась по имени, за ужином, в присутствии мачехи, мы всё-таки перешли на не менее формальное общение.

— Герр Лукас, — сказала я, — а вы же ко мне по делу приходили. Так что там с этим делом?

— Да, фрау Хелен, — отчего-то поморщился герр Лукас, — сегодня в полицейский участок пришёл герр Грубер и подал заявление, что вы его избили и оскорбили.

Мне или показалось, или мачеха с уважением на меня посмотрела.

— И что мне со всем этим теперь делать? — спросила я.

— Ну, собственно, — сказал Лукас. — Я могу устроить герру Груберу пару неприятных моментов.

— Ну так зачем же дело встало? — спросила я.

— Вот об этом я и хотел с вами поговорить, — многозначительно произнёс герр Бреннер, и подвигал бровями. Брови у него были темнее волос, что делало лицо его более выразительным.

— Ну так давайте поговорим, — сказала я, ожидая очередного подвоха.

Герр Бреннер посмотрел в сторону мачехи.

— Герр Лукас, а что это вы так на меня смотрите? — игриво сказала фрау Штайнер.

— Фрау Штайнер, дорогая вы моя, могу ли я поговорить с фрау Хелен наедине?

Я обернулась на мачеху, мне стало любопытно, останется или уйдёт? Мачеха встала и со словами:

— Я буду недалеко, — вышла в сторону кухни.

— Так что вы хотели мне сказать, герр Лукас? — спросила я холодно.

Красавчик сел напротив меня за столом, голову свою блондинистую положил на руку, посмотрел на меня проникновенно, и сообщил:

— Я влюблён.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Герр Лукас, мы только сегодня супруга моего похоронили! — возмутилась я.

Но герр Лукас продолжал:

— Я влюблён в ваши… — он вздохнул, — таланты, — но посмотрел туда, где кончается лицо…

А всем известно, что лицо у женщины кончается в зоне декольте.

— И что вы этим хотите сказать? — спросила я так сухо насколько могла.

— Фрау Хелен, я могу очень быстро решить вопрос с герром Грубером, так, что он больше вас не побеспокоит.

— Ну так решите, если можете, — раздражённо сказала я.

Герр Бреннер улыбнулся и попытался расположить свою руку на мою, лежавшую на столе. Я быстро убрала свою.

— Но сами посудите, фрау Хелен, зачем мне это делать для чужой мне женщины?

«Так, — подумала я, — и на что это он тут намекает?»

А вслух сказала:

— И на что это вы намекаете, герр Бреннер?

Красавчик явно не ожидал прямых вопросов.

— Ну… мы могли бы с вами познакомиться ближе, — сказал он и улыбнулся своей бесшабашной улыбкой.

И меня это разозлило. Я бы, может, когда-нибудь и рассмотрела его кандидатуру в… друзья, но уж точно не за тем, чтобы избавиться от назойливого конкурента. С ним вопрос я сама решу.

Я встала и пожалела, что тарелки были уже пустые, иначе бы я ему вывалила рагу на голову. И уперла руки в боки, так же как мачеха сегодня пыталась на меня воздействовать, выпрямилась, грудь вперёд.

— А ну пошёл вон отсюда! — выкрикнула я.

Я потом смеялась, вспоминая его лицо, когда он чуть было не упал с лавки, вскочил, пятился назад и потом уже на выходе из двери попытался оправдаться:

— Да я не то имел в виду…

— Постыдитесь, герр Бреннер, — гордо сказала я и хлопнула дверью.

Ну вернее, я попыталась хлопнуть дверью, но она была очень тяжёлая, и у меня не очень получилось. После чего я закрыла дверь на замок, обернулась, посмотрела на мачеху, которая выскочила из кухни.

— Правильно ты ему сказала, — одобрила фрау Штайнер. — Ходят тут голодранцы, жрут. Нам такие с дырами в карманах не нужны, тебе нужен солидный человек!

— Не начинайте, фрау Штайнер, — отрезала я, — я сейчас очень злая. И я вам уже сказала, что я не собираюсь ни за кого замуж, тем более за того, кого вы мне можете найти. Всё. Концерт окончен. Все идут спать!

Мачеха испуганно замолчала, но стала подниматься по лестнице. А у меня была другая задача, мне нужно было спрятать мои талеры. Я сегодня весь день носила их на себе и, судя по всему, буду носить и ночью, потому что пока я их не припрячу так, чтобы я была точно уверена, что их никто не найдёт, я с ними расстаться не смогу.

Хорошо, что я взяла всего пять золотых талеров, остальное оставила у поверенного. Но о том, что я приняла наследство никто, кроме поверенного и мачехи, не знал. Все разошлись, уверенные в том, что я пока размышляю, и поэтому у меня был ещё месяц, и хотя стоило мне это два золотых талера, но я посчитала, что это инвестиция.

Мачехе сказала, что деньги все придётся отдать герру Груберу, поэтому они остались у поверенного и забирать их я пока не собираюсь, иначе, боюсь, мне бы не удалось её выпроводить. А так она, обидевшись на меня, что я к «жизни неприспособленная», утром уехала, предварительно доев всё, что в доме оставалось.

Оказывается, она жила в соседнем городке, вернее, там был дом отца Хелен. Но Хелен этого дома лишилась, потому что у мачехи с отцом Хелен родился сын, единокровный брат Хелен. Так вот, поскольку у неё был сын, то всё имущество, конечно же, переходило наследнику мужского пола. Именно поэтому Хелен после смерти отца и осталась бесприданницей, которую выдали замуж за владельца кнейпе.

Как только мачеха уехала, я заперла все двери, закрыла все окна и вооружившись маленькой лопатой, пошла в погреб. Мне нужно было найти тайник супружника.

Начала я с сухого погреба.

В памяти Хелен отложилось, что именно туда всегда лазил герр Мюллер перед тем, как куда-то идти, или тогда, когда нужно было платить налоги. Лопату я взяла потому, что в погребах пол был земляной, и я не исключала того, что мне придётся в земле покопаться.

Взяла лампу и, прежде чем начать всё обстукивать, зайдя в погреб, на всякий случай тоже заперлась изнутри. Я встала, осмотрела помещение, задумалась о том, где бы я спрятала деньги. Внутри погреба стояли мешки с продуктами: с мукой, с сахаром, с крупами, с фасолью и горохом. Порадовалась, что запасики были, и что всё грамотно устроено, по углам висели пучки травы, отпугивающие насекомых и мелкую живность.

Осмотр ничего не дал, было понятно, что вряд ли герр Мюллер прятал деньги в продуктах, потому как доступ к продуктам был у жены. А от жены он свой тайник скрывал, значит, где-то в другом месте, где никто не будет искать.

Тут я увидела, что в самом углу погреба торчит пенёк. Создавалось такое впечатление, что как будто бы он здесь был ещё до того, как дом построили, и его просто оставили, чтобы можно было посидеть. Я попробовала его пошатать, но он не поддавался. Пенёк был покрашен чем-то типа морилки, так как будто и был стулом. Простучала по нему звук был обычный. Пенёк как пенёк.

Прошлась ещё раз по погребу, посмотрела всё, дощечки простучала, стены, ничего не отзывалось так, как будто бы там пустота. Но взгляд мой снова возвращался к пеньку. Я побила пенёк, подёргала его, но, похоже, он держался очень крепко. И, утомившись, я на него села.

И как только я на него села, я сразу увидела, что на уровне глаз с правой стороны на стене одна дощечка неплотно прилегала.

— Ну как так? Я же по ней стучала! — пробормотала я.

При помощи лопатки я выковыряла эту дощечку, за ней была полость. Я попробовала посветить туда лампой, там что-то точно было, но засовывать в темноту руку всегда было страшно… Но делать было нечего. Деньги мне были нужны, и я решилась.

Вскоре передо мной лежало пять мешочков. Я, аккуратно развязав мешочки, посмотрела, что в каждом из них. И мне захотелось танцевать!

Там были золотые талеры. Я пересчитала один, в нём было двадцать талеров. Я хотела пересчитать остальные, чтобы точно быть уверенной, что у меня есть сто талеров. Сто талеров! Я богачка!

Как вдруг я услышала, что в дверь стучат.

«Да что ж такое-то! — подумала я. — Не дом, а какой-то проходной двор».

Я спрятала мешочки обратно в тайник, подумав о том, что надо бы сделать свой, а то вдруг кто-то ещё о нём знает, вспомнила я неприятное лицо герра Грубера, и пошла открывать.

За дверью оказались уже знакомые мне «главари» дровосеков. На этот раз стучали они чинно, скромно переминались возле входа, мяли свои шапки в руках.

— Фрау Мюллер, мы тут это… оплату, которая перед… принесли, — произнёс один из них.

Мне стало смешно. Видимо, он забыл слово «предоплата», но самое главное, конечно, что я их поняла.

— Это отлично, — сказала я, — когда начинаем?

Тот, который повыше, с огромными кулаками, которыми в первый раз, когда они приходили, он чуть не снёс мне водную дверь, сказал:

— Фрау Мюллер, давайте сегодня, пожалуйста. Сил нету больше сухомятку жрать. Мы даже меньше стали леса вырабатывать, а нам никак нельзя, у нас сезон короткий.

Я посмотрела на них, покосилась на часы, но в целом подумала, что если сейчас смотаться за продуктами…

— А далеко до вашей делянки-то ехать? — спросила я.

— Нет, недалеко, — сразу же ответил герр Эдер, — тут близко, из города как выехали, прямо по дороге всего полторы руты*, а там и наша делянка, справа.

А громила добавил:

— Там у нас и навес есть, мы поставили.

(*Рута (нем. Ruthe) — поземельная мера длины, бывшая в немецких государствах до введения метрической системы в общем употреблении. Здесь автор берет вюртембергскую руту в 10 футов = 2,865 м)

— Навес — это хорошо, — сказала я, — ну, давайте оплату раз принесли.

Забрала я у них кошелёк, пересчитала, молодцы, принесли, как договаривались, два талера на два дня.

— Сегодня тогда обед чуть попозже будет, — решила я перестраховаться.

— Во сколько ждать-то вас? — с надеждой спросил громила.

— Ну, сейчас как на рынок схожу, потом сразу к вам. Думаю, что к двум часам пополудни обед у вас уже будет.

Громила затянул:

— Поздновато, конечно…

Но тот, который помельче, герр Эдер, ткнул его локтём в бок, и громила замолчал.

— Два часа — это вообще отлично, фрау Мюллер. Спасибо вам большое.

— Но завтра, — решила я их немного подбодрить, — завтра будет пораньше. Сегодня, видите, вы попозже пришли, и продукты у меня не куплены.

Дровосеки начали кланяться, пятясь назад. Я обратила внимание, что у них была телега с лошадью, на которой они, видимо, сюда подъехали, и подумала о том, что мне тоже понадобится транспорт, во-первых, чтобы котёл с собой взять, да и продукты отвезти. Главное, конечно, котёл. Интересно, его там можно будет оставить на ночь или нет?

Но решила пока не разбрасываться котлами, а то, вдруг, это какая-нибудь ценность. Покопавшись в памяти Хелен, не нашла никакой информации, сколько здесь стоили котлы. Но это ещё не значило, что котёл можно было оставлять где-то на улице.

А в душе зрело предвкушение: «Работа!!!»

Но первым делом нужно было перепрятать мой клад. Я же не смогу ничего делать, постоянно думая о том, что кто-то вот так же пролезет ко мне в погреб, сядет на пенёчек и обнаружит дощечку. Денежки следовало перепрятать. Но куда?

Ну, во-первых, я свои сто талеров разделила на три части. Если вдруг украдут одну часть, то две останется. Такой вот риск-менеджмент. Одну часть зарыла в холодном погребе, вторую оставила за дощечкой в сухом, а третью, спрятала под дощечкой в полу в спальне.

Только перепрятав свои денежки, я пошла на рынок. До рынка было идти недалеко, в руках у меня была корзинка, погода была хорошая, ещё светило утреннее солнышко, откуда-то доносился аромат свежевыпеченного хлеба.

Проходя мимо соседнего с кнейпе дома я увидела фрау Хофер и поздоровалась, она сразу же вышла из калитки.

— Как ты, Хелен? — участливо спросила она.

— Да уже лучше, фрау Улита, спасибо, — улыбнулась я.

— Ну, наконец-то я вижу, как ты улыбаешься, — понизив голос сказала она, и добавила, — в городе только так широко не улыбайся. И тут же спросила:

— А ты куда собралась-то?

— На рынок иду — помахала я корзинкой.

— Ну молодец, — похвалила она меня, и осторожно кивнув в сторону кнейпе спросила:

— А что, мачеха-то твоя уехала?

Я кивнула, и фрау Хофер, покачав головой, сказала:

— Это очень удачно, я думала, что она от тебя теперь не отцепится. Такая она… пиявка.

— Спасибо вам, фрау Улита, — поблагодарила я пожилую женщину и предложила: — Вам что-нибудь купить на рынке?

— Ой, да что ты, Хелен, у нас всё есть, ты лучше сама заходи, я тебе пирогов дам, сегодня Фриц попросил, с печёнкой, — произнесла фрау Хофер.

— Ну ладно, тогда увидимся, — сказала я, отметив себе, что надо бы поблагодарить пожилую женщину, и пригласить на ужин или обед, и потопала в сторону рынка.

На рынке вкусно пахло зеленью, соленьями и жареными пирогами.

Я первым делом пошла по тем поставщикам, которые поставляли в кнейпе. Хелен всех хорошо знала, потому что в основном она делала заказы и принимала товар. Вот только, судя по всему, торговаться Хелен не умела от слова «совсем».

Мясник мне не понравился. Во-первых, мне не понравилось то, как он плотоядно смотрел на меня, как будто я была одна из его свиных туш, висевших здесь же. И цену загнул, на мой взгляд, непомерную. Я же специально прошлась по рядам, приценилась.

— Герр Швандер, вы с ума сошли такие цены называть?! — несколько громче, чем требовалось, произнесла я. — Кто же у вас по такой цене это мясо покупать будет?

— Фрау Мюллер… — мясник явно занервничал. — Что же вы так разволновались? Мы же с вами всегда находили общий язык. Почему сейчас вас эта цена не устраивает?

— Может быть, потому что теперь я бедная вдова, и я не готова вам платить такую цену за это мясо, — сказала я ещё громче и оглянувшись увидела осуждающие лица, и снизив «громкость» добавила:

— Но вот что я готова, так это поменять поставщика.

— Постойте! Как это поменять поставщика?! — возмутился герр Швандер. — Мы так не договаривались!

— Так с вами же герр Мюллер договаривался, а его вчера похоронили, — улыбнулась я, изображая акулу. — Поэтому либо вы даёте мне рыночную цену на мясо, либо я ухожу вон к тому господину, и я показала на другой прилавок, где очень симпатичный продавец раскладывал аппетитные куски говядины.

Лишаться постоянного покупателя герр Швандер не захотел, и в результате мы с ним договорились по нормальной цене. Да ещё и скидки обсудили, если я продолжу покупать у него.

А вот женщина, которая продавала овощи, наоборот, предложила мне овощи по самой низкой цене на рынке. Видимо, ценила то, что фрау Мюллер была её постоянным покупателем, и обрадовалась, что я возобновила закупки.

Корзина у меня получилась очень тяжёлая, в ней уже было мясо, овощи, специи, и я подумала о том, что надо бы нанять какого-нибудь мальчишку покрепче, чтобы он помог мне дотащить, как вдруг сзади кто-то ухватился за мою корзинку. В руке сразу стало легко, но в душе появился ужас, что меня обворовывают Я вцепилась в корзинку двумя руками, и уже повернулась, чтобы дать отпор…

Ну конечно, за спиной оказался шикарный мужчина с обольстительной улыбкой.

— Здравствуйте, фрау Хелен. Я так рад вас видеть, — сказал красавчик-полицейский.

— А я вас — не очень, — пробурчала я.

— Ну не обижайтесь на меня. Пенное ударило мне в голову, а она и так кружится каждый раз, когда я вас вижу. Вот я глупости и понёс… Я всё решу с герром Грубером, обещаю.

Я скептически поморщилась, но промолчала. А вот герр Лукас посмотрел на меня с выражением глубокого почтения:

— Давайте я вам помогу донести тяжёлую корзинку.

Я не стала отказываться. Хочет поносить за мной корзинку, пусть носит.

— А куда вам столько продуктов? — улыбнулся прожорливый герр Лукас.

— Для работы нужно, — сказала я.

— Для какой такой работы? — удивился герр Лукас. — Вы открываете кнейпе?

— Пока нет, — терпеливо ответила я, — но я договорилась, что буду готовить обеды.

— Обеды? Кому? — не успокаивался любопытный герр полицейский.

— Кому надо, — не слишком вежливо ответила я,

— Фрау Хелен, ну я же о вас волнуюсь, — произнёс герр Лукас.

«Надо же, как все обо мне волнуются, и мачеха и вот красавчик Лука, я не удивлюсь если завтра выяснится, что и ещё кто-то за меня «переживает»», — подумала я.

Но всё-таки не устояла перед просительным взглядом синих глаз и ответила:

— Обеды буду готовить дровосекам.

— Это каким? Приезжим? И вы будете возить эти обеды сами, или они к вам будут приезжать? — не успокаивался герр полицейский.

— Я буду готовить обеды прямо там, у них, чтобы они не отрывались от своей работы, — терпеливо пояснила я.

У герра Лукаса глаза стали круглыми.

— Первый раз о таком слышу.

А я про себя подумала: «О, сколько раз ты ещё что-то в первый раз обо мне услышишь».

— Спасибо, что проводили, герр Лукас, — потянула я за ручку корзинки, когда мы подошли ко входу в кнейпе, решив, что не стоит мне пускать «лиса в курятник», — мне действительно надо торопиться.

Видимо, обрадованный тем, что я с ним разговаривала, герр Лукас на меня посмотрел и спросил:

— А фрау Штайнер уже уехала?

«Вот что ему сказать? Скажешь, что уехала, ведь придёт вечером».

— Фрау Штайнер уехала по делам, но вечером обещалась быть, — честно соврала я, и всё-таки отобрала корзину у герра Лукаса, и закрыла дверь перед его любопытным носом.

Сложила продукты и побежала по адресу конюшни. По пути думала о том, что если продолжу так бегать целыми днями, то скоро похудею.

Содержание телеги и лошади в конюшне было оплачено до конца месяца. И поскольку сейчас было самое начало месяца, то хотя бы за это мне не пришлось платить.

— Фрау Мюллер, вам запрячь телегу? — спросил герр Рюдик, владелец конюшни.

А я как представила себе, что сейчас сяду на эту телегу и сама ещё буду править…

— Герр Рюдик, я не уверена, что я смогу.

— Ой, да что вы! Там ничего сложного нет, — замахал на меня руками владелец конюшни, — но, если хотите, сына с вами пошлю. Всего за десять крейцеров он отвезёт вас куда надо и привезёт обратно, а потом вернёт телегу в конюшню.

— О, герр Рюдик, это было бы замечательно, — сказала я.

И вскоре я уже тряслась на собственной телеге, которой управлял, довольно крупный для своего возраста, мальчишка лет четырнадцати с весёлым рыжим чубом. И чувствовала себя эксплуататором детского труда, потому что одна котёл в телегу затащить я не смогла, но мальчишка был крепкий, и он мне здорово помог. И уже скоро мы подъезжали к делянке дровосеков.

Мужики — молодцы, сразу поняли, что надо сделать, и организовали для котла поддержку, и поставили толстые дубинки, и даже котёл подвесили.

«Ну, Елена Сергеевна, — подумала я, — вот твой звёздный час, первый суп-гуляш в этой реальности».

И я начала готовить суп-гуляш. Хорошо, что все продукты были, и красный перец тоже нашёлся, стоил, правда, дороговато, но там немножко надо. Я не думаю, что здесь нужна такая же острота, как венгры едят, так добавлю чуть-чуть, для пикантности.

Дровосеки мне всё поставили и оставили меня одну. А сын герра Рюдика, радостный, что ему удалось вырваться из города и увидеть, как работают дровосеки, бегал по лесу, а я готовила обед. Где-то минут через сорок пять, когда появился аппетитный аромат, а я уже закрыла котёл крышкой, чтобы потомился, из леса вдруг начали выходить дровосеки.

— Ещё не пора, фрау Мюллер?

— Нет, ещё не пора, — ответила я. — Я вас позову.

Самым сложным для меня оказалось регулирование и поддержание огня на нужном уровне. Потому что это тебе не плита, где ты убавил или прибавил. Здесь так, дровишки прогорели и жара стало мало, подложил лишнего и, наоборот, жар пошёл, может и подгореть.

Ну, в общем, употела, я, конечно, но справилась.

Когда уже оставалось минут пятнадцать до готовности, послала сына герра Рюдика за дровосеками. Пусть пока устраиваются. Тем более, что я нарезала салата на закуску, а на горячее был суп-гуляш. Салат сделала в одной большой миске, тарелки глиняные привезла с собой, благо, в кнейпе этого добра было достаточно.

И только я приготовилась разливать гуляш по тарелкам, как вдруг протягивающий мне тарелку герр Эдер замер и, нахмурившись, посмотрел мне за спину…

Я повернулась. Там стояло примерно пятеро мужчин, и чем-то они были похожи на дровосеков, единственная разница заключалась в том, что у них топоров не было.

— Чем это у вас тут пахнет? — спросил один из них и подошёл к котлу, попытавшись засунуть в него нос.

Я сразу прикрыла крышку.

— Идите, куда шли, — грозно сказал герр Эдер, и к нему подтянулись вставшие из-за стола дровосеки.

Но мужик не испугался, миролюбиво развёл руками, показывая, что пришли они с миром, и сказал:

— Да мы тут чуть с крыши не попадали от аромата вашей еды.

Оказалось, что это строители. Они неподалёку строят дом, почувствовали запах гуляша, и пришли на этот аромат.

— Господа, — сказала я, — здесь обед рассчитан только на тех, кто заплатил.

— А как можно к вам попасть на этот обед? — спросил мужчина.

— Сегодня уже никак, — сказала я.

— А завтра? — в голосе строителя прозвучала мольба.

А я… ну вот не могу я, когда люди голодные, тем более, что котёл большой, здесь ещё на две бригады хватит, правда подольше надо будет потомить.

— Как далеко вы отсюда?

— За тем поворотом, — махнул рукой строитель. — Наша бригада там работает.

— Тогда завтра можно. — Я назвала цену. — Сейчас пока возьму с вас денег на два дня. Но если понравится, потом будете платить за неделю.

— Мы сразу готовы за неделю! Так пахнет… А попробовать можно?

Я посмотрела на герра Эдера. Он вздохнул.

— Ходят тут всякие… Сами ещё голодные, не ели.

Хорошо, что была лишняя тарелка. Я туда положила буквально пол половника. Не знаю, как они будут его пробовать, все вместе или кто-то один, но я продолжила наливать суп-гуляш своим подопечным.

Вскоре меня окликнули. Оказалось, что это строители уже скинулись и протягивали мне мешочек с деньгами.

— Вот, фрау, возьмите на завтра, а завтра ещё принесём, — сказал строитель.

Я взяла деньги и сказала:

— По времени точно не сориентирую, но до двух часов пополудни все поедят, — пообещала я.

— А как это прекрасное блюдо называется? — вдруг задал вопрос самый молодой из строителей.

Я подумала: «Ну, какой молодец! Вот остальные даже не задумались».

— Называется это суп-гуляш, — сказала я.

— Гуляш… — с благоговением произнёс он.

В общем, накормила дровосеков, сын герра Рюдика тоже получил порцию. Дровосеки выдали мне денег на неделю, помогли помыть котёл, потому что его, конечно, пришлось забрать.

— Понимаете, фрау Мюллер, — сказал мне герр Эдер, — у нас же здесь охрана не остаётся, да и дорога тут недалеко, мало ли что.

Я поехала обратно. У меня на сегодня ещё была запланирована генеральная уборка. Я больше не могла жить в такой грязи, тем более пока погода была хорошая, можно было и бельё выстирать, и высушить, и попробовать отмыть полы и стены.

Мальчишку с телегой отпустила, наказала ему прибыть завтра рано.

— С утра поедем на рынок, потом — за город, — сказала мальчишке.

— Рами, фрау Мюллер, — сказал довольный мальчишка, — меня зовут Рами, и завтра я обязательно буду, — добавил он, пряча честно заработанные крейцеры в карман курточки.

Сегодня у меня был очень продуктивный день, я ещё и перестирала всё, что можно. Что-то сильно грязное замочила, сделала первую уборку, помыла полы, столы протёрла.

И когда уже решила, что на сегодня хватит, зачем-то взглянула наверх, и… увидела на балках паутину. И хотя сил уже не было, решила всё-таки с паутиной разобраться. Залезла на стол и стала влажной тряпкой её снимать.

И надо же было так случиться, что именно в этот момент входная дверь с грохотом распахнулась.

«Ёлки-палки! Неужели я опять забыла закрыть дверь?»

Я резко повернулась и как-то так неловко пошатнулась… И почувствовала, что не могу удержаться. Я начала падать, и словно искра мелькнула мысль:

«О, блин… Неужели я сейчас себе что-нибудь сломаю? А ведь только всё начало налаживаться..».

И упала. Но до пола не долетела, потому что упала я прямо в надёжные и крепкие объятия… господина барона.

Самым удивительным было то, что господин барон, хоть и пошатнулся, но устоял.

— Вы вовремя, — от неожиданности произнесла я, подняв глаза, и взгляд мой упёрся в гладко выбритый подбородок.

От барона приятно пахло, аромат был какой-то цветочный, но ему шёл.

Я поймала себя на мысли, что хочу, чтобы он наклонился ближе к моему лицу, а я его ещё раз понюхала.

«Так, что-то у меня мысли куда-то не туда завернули», — подумала я.

— Фрау Мюллер, — произнёс барон, осторожно отцепляя от себя мои руки и ставя меня на пол, — разве можно так неосторожно себя вести, когда вы в доме одна? А если бы я не пришёл?

— Ну, если бы вы не пришли, господин барон, боюсь, что бюджет города пострадал бы ещё на одни похороны, — сказала я.

Уголок губ на серьёзном лице барона дёрнулся, так что мне показалось, что мужчина еле сдержался, чтобы не рассмеяться.

— Я рад, что вы, несмотря на всё то, что с вами произошло, ещё способны шутить.

— А что, собственно, со мной произошло? — сказала я.

А про себя подумала: «Ну так-то да, переместилась на бог знает сколько лет назад, два раза чуть не померла, «мужа» вот схоронила, даже дело уголовное на меня завели…» И так мне себя жалко стало, что в глазах защипало, и я решила, что не буду себя сдерживать, тем более с господином бароном это было сделать легко.

Я всё ещё стояла рядом с ним. Он возвышался надо мной почти на голову, его рука очень тепло и мягко придерживала меня за спину, и я всё-таки уткнулась лицом ему в грудь и заплакала.

— Фрау Мюллер, что с вами? — растерянно спросил господин барон.

Я подняла заплаканное лицо от его рубашки, которая уже намокла под моими слезами.

— Просто, господин барон, до вашего вопроса я как-то не задумывалась о том, что со мной произошло за последние дни… а сейчас…

— А сейчас взяли и подумали? — усмехнулся барон.

— Да, — несколько капризно подтвердила, — взяла и подумала.

— Поэтому и плачете? — Господин барон вытащил белоснежный платок и промокнул мне щёки. — Так зачем же вы плачете, фрау Мюллер? Вы, наоборот, должны радоваться, что вы живы, и у вас есть несколько месяцев, чтобы превратить эту кнейпе в прекрасный гастхоф.

Ну вот зачем он мне это напомнил? Слёзы полились с удвоенной силой, и теперь уже господин барон возмутился:

— Да что вы право, фрау Мюллер!

— Действительно, что это я… Несколько месяцев у меня есть, господин барон, а денег-то нет.

— То есть как нет? — удивился барон. — Разве герр Мюллер вам не оставил?

— Герр Мюллер мне оставил исключительно долги, — сказала я.

И вдруг я испугалась, что барон мне сейчас денег предложит, и уже начала себя ругать за то, что начала этот разговор. Но барон неожиданно «заработал» в моих глазах кучу баллов, потому что он задумался и вдруг выдал:

— Вы знаете, есть ещё один способ, как женщина может управлять любым заведением, где продают еду, без мужчины.

Слёзы мои моментально высохли. Я заинтересованно уставилась на барона, а про себя подумала: «Ну и что же ты молчал-то?»

— Вам нужно получить поварской сертификат.

Барон снова задумался и, после пары мгновений, сказал:

— Только это сложно, потому что вам нужно победить в конкурсе. Вернее, ваше блюдо должно быть выбрано большим жюри, и если так случится, то вы получаете сертификат, который даёт вам право открывать заведение самостоятельно.

Я подумала, что выигрывать в конкурсах — это моё любимое занятие. Вот только интересно, что здесь за критерии.

— А вы знаете подробности, господин барон? — спросила я.

— Я нет, — отрицательно покачал головой барон, — знаю только, что конкурс организуется в столице, но до столицы всего час езды. Можно туда съездить и узнать. Заодно посмотрите, что показывали другие повара в прошлом году.

Барон улыбнулся, и я подумала: «И как это он мне раньше казался высокомерным? Такой симпатичный мужчина».

И барон продолжил:

— В центре столицы есть небольшое заведение, которое как раз принадлежит победителю прошлого года.

— Ой, я сейчас не могу поехать, — сказала я.

— Почему? — удивился барон. — Завтра выходной день и будет ярмарка.

— Я тут подрядилась на работу.

— На работу? — удивился барон.

Я кивнула.

— А что вы делаете? — с подозрением спросил барон.

Я скептически на него посмотрела: «Что это он подумал обо мне?»

— Я готовлю, господин барон.

Барон облегчённо вздохнул, а потом вдруг вскинул голову и встревоженно спросил:

— Вы что, открыли кнейпе?

— Как бы я могла открыть кнейпе?! — сказала я. — Вы же мне сами запретили. Нет, я готовлю обеды дровосекам и строителям.

Глаза барона вылезли на лоб, зрелище было презабавное.

— И как вы это делаете? — спросил он.

— Я еду к ним на делянку и там готовлю, а они мне за это платят.

Выражение лица барона стало не менее удивлённым, чем три часа до этого выражение лица Лукаса.

«Что с ними не так?» — подумала я. — «Что, женщина не может поехать приготовить суп на костре?»

Но барон быстро справился со своими эмоциями и как бы между прочим сказал:

— Решать вам, фрау Мюллер, но заявку на конкурс тоже надо подать до следующего понедельника. Потому что в воскресенье последний день приёма заявок.

И я подумала о том, что у меня есть неделя.

И вдруг барон так нерешительно говорит, причём с вопросительной интонацией:

— Ну… я пойду, фрау Мюллер?

— А вы по какому делу заходили? — вдруг вспомнила я, что совсем не ожидала визитов «высоких гостей», а про себя подумала: «Ну не заходил же он, чтобы меня поймать».

— Зашёл узнать, как у вас идут дела с планом.

Я осмотрелась, особенное внимание уделила снятой паутине, и сообщила:

— Как видите, неплохо.

— Хорошо, фрау Мюллер. Я рад, что вы занимаетесь делом.

Это меня… удивило:

— А чем ещё я могу заниматься?

Неожиданно возникло неловкое молчание. Я молчала, молчал и барон, смотрел на меня. Я первая нарушила тишину:

— Господин барон, что-то не так?

— Нет, — сказал барон, — всё так, но я пойду.

— Идите, господин барон, — улыбнулась я.

— Антон, — вдруг сказал барон.

— Простите, — не поняла я.

— Антон фон Вальдек, фрау Мюллер, но можно просто Антон, — сказал мужчина.

Я замерла не понимая, что только что произошло? И как мне на это реагировать.

Но барон не стал ждать пока я решу, что делать дальше, слегка наклонил голову, словно прощаясь и сделал шаг назад.

И когда барон сделал шаг назад и развернулся, чтобы выйти, я вдруг поняла, что мне стало холодно. Я поняла, что всё то время, пока мы с ним разговаривали, его рука так и продолжала лежать у меня на спине.

Дом фрау Штайнер

Вот уже почти неделю я ежедневно ездила готовить обеды.

Сначала я пыталась сделать обед на делянке у дровосеков, а потом ехать на стройку, но это всё было так неудобно, и в конце концов мы договорились о следующем, что строители усиливают навес для дровосеков, и что-то ещё они там между собой сами договорились, и в итоге я готовлю один обед на две смены.

Сначала кормлю дровосеков, потом подтягиваются строители и едят за тем же самым столом. Было удобно, тем более что недалеко протекал ручей, а чуть подальше в лесу вообще была небольшая речка.

Рами, сын хозяина конюшни, стал получать от меня ещё дополнительную оплату, потому что он действительно мне сильно помогал: таскал продукты, помогал мыть посуду, даже попытался помочь нарезать овощи, но я побоялась, если честно. Хотя вроде пальцы и руки у мальчишки выглядели ловкими. Ну кто его знает, вдруг порежется ещё.

Ножи мои наточены были на славу. Подозреваю, что это Хелен их и точила, хотя, может, и её супруг. Судя по характеру герра Мюллера, занимался он в кнейпе немногим, но ножи, вполне возможно, точил. Обычно агрессивные люди очень любят точить ножи.

Я вот человек не агрессивный, точить не люблю, но острый нож любому повару в радость.

Завтра, в воскресенье, я собиралась пропустить поездку на делянку, потому что запланировала поехать на ярмарку, чтобы посмотреть, смогу ли я в этом году участвовать в конкурсе. Ну и если всё-таки я решусь, то успеть на него записаться. Я даже договорилась с фрау Улитой, что она поедет со мной.

Да и у дровосеков и строителей воскресенье тоже был выходным, но я им пообещала вечером дать порции на завтра, и поэтому сейчас, вернувшись с делянки, тоже затеяла готовку. Вечером должны были зайти и дровосеки, и строители, и забрать еду на завтра.

Вдруг раздался стук в дверь.

Я подумала: «Что-то они рано. У меня ещё часа два, по моим расчётам, должно было оставаться до того момента, как они придут».

Но — это оказались не они.

— Добрый день, фрау Штайнер. Какими судьбами? — спросила я, перегораживая проход и не собираясь пускать мачеху внутрь.

Мачеха между тем потянула носом.

— Как вкусно пахнет у тебя, Хелен. Я к тебе в гости, — заявила она.

Я, конечно, про себя проговорила старую поговорку: «Хуже кого может быть незваный гость?.». Но хуже мачехи мог быть только герр Грубер.

И я бы её не пустила, но вот опять «сработал» мой поварской рефлекс — человек голодный. Не могу же я оставить его на улице.

— Ладно, заходите, фрау Штайнер. Но мне некогда. Я вас накормлю, но сразу хочу сказать, что ночевать у себя вас не оставлю. У меня дела.

— Какие у тебя могут быть дела, Хелен? — фыркнула мачеха.

— Фрау Штайнер, право спрашивать об этом вы потеряли в тот день, когда выдали меня замуж за герра Мюллера, — отрезала я. — Садитесь.

— А чем это так вкусно пахнет? — поинтересовалась она.

— Мясом.

— А можно мне вот этого… чем пахнет?

— Этого пока нельзя, — сказала я. — Это ещё не готово, но я могу дать вам остатки вчерашнего.

Сегодня я готовила то же самое, а запах такой был из-за того, что я получила в подарок от фрау Улиты закваску и напекла хлеба.

Я долго думала, в чём мне отдать сегодня дровосекам и строителям их порции. Здесь же не было одноразовых упаковок, а разбазаривать свою посуду я пока посчитала нецелесообразным.

А печка на кухне в кнейпе была отличная, особенно после того, как я приноровилась ей пользоваться. Всё-таки гены есть гены, я вспомнила свою прабабушку, царствие ей небесное, она в русской печке такие чудеса выделывала, просто «язык модно было проглотить». Вот, видимо, и у меня «память предков» проснулась.

В общем, я напекла булок с жёсткой коркой и собиралась выскрести мякиш и внутрь туда наложить гуляша, сверху прикрыв частью корки как крышкой. Сделать их в виде тарелок, и в таком виде передать эти «тарелки из хлеба» мужчинам.

Строители мне сделали большие деревянные поддоны, в которых ничего не должно было расплескаться, или перевернуться, и в этих поддонах всё они донесут целеньким и тёпленьким.

Хлеб печёный хорошо держит тепло, и поэтому, конечно, в кнейпе вкусно пахло печёным хлебом, а на этом фоне аромат мяса только усиливался.

Фрау Штайнер, как бы я к ней ни относилась, вполне можно было понять. Тут у любого началось бы слюноотделение. Я вообще удивляюсь, что люди ещё не ломятся ко мне в дверь, потому что, по сути, тот аромат, который должен был исходить из кнейпе, должен был привлекать посетителей. Но то ли прав был нотариус, когда сказал, что в основном в городке живут семейные люди, и поэтому, даже если им очень хочется, всё равно обедают дома…

«Ну ничего, — подумала я, — мы ещё повоюем».

В общем, фрау Штайнер достался хлеб, а вернее мякиш, обжаренный со вчерашним гуляшом.

Обычно после моей еды люди всегда добрее, но тут, видимо, другой случай. Нет, конечно, фрау Штайнер лопала так, что у неё аж за ушами хрустело, и мне даже в какой-то момент показалось, что она забыла, зачем она приехала.

Я оставила её в зале, сама пошла доделывать еду на вечер, всё-таки скоро должны были приехать мои клиенты. Когда всё было готово, разлито, уложено по подносам, я вышла, наложила и себе еды в тарелочку, присела за стол.

Обратила внимание, что фрау Штайнер уже нацедила себе пенного. Как она его здесь только находит? Я специально припрятала тот бочонок в холодный погреб, который она открыла в прошлый раз, чтобы он не забродил, а вот фрау Штайнер, значит, здесь похозяйничала.

Это ещё раз указало на то, что не стоит её оставлять в доме.

— Хелен, я приехала с тобой поговорить, — сказала фрау Штайнер.

— Если вы снова о моём замужестве, то только зря потратили время, — сказала я.

— Хелен, ты знаешь, я обещала твоему отцу позаботиться о тебе.

Если бы я не видела насквозь эту женщину, которая, похоже, ничего не делала из того, что было ей не выгодно, я бы, наверное, прониклась и даже поверила ей. Но мой опыт прожитых лет помогал мне не поддаваться на такие манипуляции.

— Ну так вот — продолжала фрау Штайнер, — к тебе посватался один очень представительный мужчина.

— Ко мне никто не сватался, — сказала я, усмехнувшись.

— Ну конечно, Хелен, этот мужчина чтит традиции, он пришёл ко мне как к твоему родителю, — фрау Штайнер так и лучилась довольством.

— Вы мне никто, — резко осадила я женщину, — ваше родительство закончилось в тот день, когда вы меня отдали этому зверю. Я ещё раз повторяю, что я не собираюсь этого слушать.

— Нет, Хелен, ты послушай. Если ты решишь, что я не права, я больше не побеспокою тебя с этим, — неожиданно предложила фрау Штайнер.

Я вздохнула:

— Ну хорошо, говорите, фрау Штайнер.

— В общем, этот человек готов взять тебя в жёны, и ему не нужно приданое. Кнейпе останется твоей, он просто будет им управлять, — и мачеха посмотрела на меня с победным видом, типа: «Зацени, как я всё обговорила в твою пользу».

— И кто же сей щедрый человек? — с сарказмом в голосе спросила я, почему-то уже догадываясь, о ком пойдёт речь.

— Это друг твоего покойного супруга герр Грубер, — и мачеха снова посмотрела на меня с превосходством. — Он молод, красив, богат, и мне кажется, он давно влюблён в тебя, Хелен.

Мачеха хихикнула, как будто бы рассказывая какой-то пикантный анекдот:

— И мне стыдно об этом говорить, — мачеха, прикрыла рот рукой, продолжая хихикать, — но мне кажется, что он влюбился в тебя ещё когда ты была замужем.

А я подумала, что она либо дура, либо всех остальных за дураков держит. Ну и с теми, и с другими у меня разговор короткий.

Я встала из-за стола и прямиком пошла к камину. Там стояла моя «любимая» кочерга. Я её взяла и, угрожающе помахивая, двинулась в сторону мачехи.

— Ты что, Хелен? Ты что?! — мачеха вскочила из-за стола.

— Если вы сейчас же, фрау Штайнер, не уберётесь из моего дома…

Я махнула кочергой и изо всей силы ударила ею по столу. Попала по тарелке. Тарелку было жалко, но произведённый эффект меня порадовал.

Фрау Штайнер схватила свою сумку, отпрыгнула от стола и с криком:

— Ты сумасшедшая! Тебя надо на каторгу! — побежала в сторону выхода.

— Пошла вон! — крикнула я ей вслед.

Мачеха бежала так, словно за ней гнались голодные волки.

Я опустила кочергу, и вдруг раздались аплодисменты…

— Браво, фрау Хелен! Браво! — у двери стоял красавчик-полицейский.

А я подумала: «Отличная картина, теперь он точно будет уверен в том, что я «мирная и беззащитная». Я представила, как выгляжу со стороны: глаза горят, в руках кочерга, на лице зверское выражение».

Надо что-то делать.

— Герр Лукас, хотите пообедать? — решила я идти проверенным путём.

— Да я, собственно, от дома почувствовал аромат и не удержался. Хотя дом мой, фрау Хелен, находится довольно далеко… но вы, похоже, решили привлечь своими талантами весь город, — ответил он с улыбкой.

И так это прозвучало у него… не однозначно.

— Это какие такие мои таланты вы имеете в виду? — подозрительно прищурившись, спросила я и поняла, что флиртую.

«Ну и что, сейчас можно».

— Кулинарные, фрау Хелен, — поспешно ответил герр Лукас и покосился на кочергу в моей руке.

Я спокойно, не дёргаясь, чтобы не вызывать лишних опасений у красавчика, отнесла кочергу к камину.

— Ну что ж, герр Лукас, проходите. Мне осталось совсем немного, сейчас придут клиенты за своей едой, но вас я покормлю, — сказала я.

Герр Лукас, видимо, был из тех людей, которые не стесняются, и которым не нужно повторять дважды. Я не успела оглянуться, а он уже сидел за столом.

Я ещё подумала: «Прям как моя мачеха».

Но выглядел он, конечно, гораздо приятнее.

— А чем это так пахнет? — спросил мужчина.

— О, это моё фирменное блюдо, — улыбнулась я и добавила, чтобы не вызывать лишних подозрений, поскольку Хелен, конечно, готовила хорошо, но особой фантазией не блистала:

— Я его придумала совсем недавно, но его очень удобно готовить, особенно на открытом огне. А сейчас я его усовершенствовала и сделала особым образом, потому что завтра не поеду на делянку, у меня на завтра другие планы.

— И какие же у вас планы? — ревниво спросил герр Лукас.

— Я еду на ярмарку! — радостно заявила я, и поняла, что при мысли об этом меня действительно охватывает чувство радости.

«Шоппинг наше всё».

— Что, неужели в Лицен (столица Аустравии)? — уточнил полицейский. — Вы впервые там будете?

Я покопалась в памяти Хелен и поняла, что бедняжка Хелен никогда не бывала на ярмарке.

— К сожалению, раньше я не бывала там, — сказала я и поставила перед герром Лукасом тарелку со вчерашним гуляшом, а на другую тарелку положила ему поджаренный хлебный мякиш.

Судя по всему, последнее, что я сказала, он уже не услышал, потому что не успела я положить перед ним тарелку, как он засунул ложку себе в рот. Я даже не успела его предупредить, что горячо.

— Осторожно, горячо… — сказала я, но было уже поздно.

Герр полицейский уже сидел с открытым ртом, стараясь удержать во рту кусок горячего мяса в соусе.

«Ну вот и задобрила», — подумала я с сарказмом.

Я метнулась за стойку, увидела там вытащенный мачехой из холодного погреба бочонок с пенным, набрала кружечку, принесла её.

— Вот, запейте.

Глаза мужчины заблестели.

— Вы моя… спасительница, фрау Хелен, — сказал он, делая глоток.

И так это странно у него прозвучало, что у меня внутри что-то завибрировало.

«Так, — подумала я, — Елена Сергеевна, что-то ваши мысли не в ту сторону пошли. Или это реакция тела Хелен?»

В общем, было странно.

Когда герр Лукас пообедал, он попросил нацедить ему ещё кружечку. Мне было не жалко, тем более что этот бочонок, скорее всего, скоро прокиснет, и даже нахождение в холодном погребе его не спасёт, но не хотелось бы приучать халявщика. Поэтому кружечку ему я принесла, но лицо при этом у меня было строгое и недовольное.

Получив кружечку и удобно расположившись на лавке, герр Лукас решил, что теперь может меня спрашивать.

— Итак, расскажите мне, фрау Хелен, почему фрау Штайнер с такой скоростью выбежала из вашего дома?

Я посмотрела на герра Лукаса и, намеренно подчеркнув очевидность произошедшего, сказала:

— Потому что я пригрозила ей кочергой.

У герра Лукаса несколько округлились глаза, такого честного ответа он явно не ожидал.

— И что бы случилось, если бы фрау Штайнер не убежала? — спросил он.

— Герр Лукас, вы с какой целью интересуетесь? — прищурилась я. — Вы что, снова проверяете мою агрессивность? Подозреваете меня?

Полицейский смутился:

— Ну, я сегодня не при исполнении… но вот так-то да. Согласитесь, странно было увидеть нежную женщину, размахивающую кочергой с таким выражением лица, что она готова её применить.

— Герр Лукас, если бы вас снова попытались выдать замуж за того, кто бы вас лупил нещадно и отобрал бы всё, что вы имеете, вы бы тоже схватились за кочергу, уверяю вас, — сказала я.

Герр Лукас смутился и усмехнулся:

— Это точно… и, наверное, даже не за кочергу. Если бы меня кто-то попытался выдать замуж…

Мы рассмеялись.

— Ну а если серьёзно, герр Лукас, — сказала я, пристально посмотрев на красавчика, — вы решили вопрос с герром Грубером?

Голос его стал бархатным:

— Я решил вопрос с герром Грубером. И теперь вы должны мне свидание, дорогая фрау Хелен.

— Лукас, я говорила вам, что завтра собираюсь на ярмарку. Буду рада, если вы могли бы составить мне компанию, — сказала я, но не стала упоминать, что уже договорилась с фрау Улитой. — Или вы работаете в воскресенье?

— Нет-нет, кто же работает в воскресенье? Я с удовольствием съезжу с вами на ярмарку, — расплылся в довольно улыбке красавчик, я даже залюбовалась.

— Вот и отлично, — сказала я, порадовавшись, что у нас фрау Улитой будет такая представительная охрана, — договорились. Я собираюсь поехать на своём транспорте. У меня есть телега и лошадь. Вы поедете со мной?

— Я не езжу на телегах, фрау Хелен, я поеду верхом, — снова промурлыкал герр Лукас, — но я буду рядом с вами.

Он наклонился вперёд, поближе ко мне, сидевшей напротив:

— Может быть, вам тоже захочется проехаться верхом, — сказал он и подвигал бровями.

Я возмущённо подумала: «Ну ничего себе. Это он мне вообще о чём?»

— Боюсь, герр Лукас, Боливар* не выдержит двоих, — сказала я.

(*Боливар не выдержит двоих (Bolivar cannot carry double) — крылатая фраза из рассказа О. Генри «Дороги, которые мы выбираем». В России мы помним эту фразу из кинофильма Леонида Гэйдая «Деловые люди»).

— Что-что вы сказали? — удивился он. — Я не понял.

Я и сама не поняла, зачем вдруг вспомнила эту фразу, которую в этом мире никто не поймёт и повторила, но уже так, чтобы стало понятно:

— Я говорю, коню вашему тяжело будет, если я верхом сяду.

И сама поняла, как двусмысленно это прозвучало, но, к счастью, герру Лукасу не пришлось ничего отвечать, потому что в этот момент раздался стук в дверь. И я впервые была этому рада: «Боже мой, хорошо бы это были дровосеки».

На этот раз это действительно пришли мои любимые клиенты — и дровосеки, и строители. Сначала зашёл герр Эдер. Увидев Лукаса с кружечкой пенного, он удивлённо взглянул на меня:

— Фрау Хелен, вы открылись?

— Нет, герр Эдер, пока ещё нет, — покачала я головой. — Герр Лукас здесь с инспекцией.

— А-а, — понимающе кивнул дровосек.

Я подумала, что даже в то время уже всем было понятно, что полицейские ходят с «инспекциями». И не только, видимо, в кнейпе.

Я стала разливать гуляш в буханки хлеба и укладывать их в поддоны. По кнейпе снова разлился непередаваемый аромат томлёного мяса с овощами и хлеба, который начал соприкасаться с мясным бульоном, и от этого аромат блюда только усилился.

Вошедший за герром Эдером здоровяк, который всегда говорил, что думает, тут же брякнул:

— Как же хочется жрать!

Наконец я всё разлила, это заняло у меня несколько минут. Всё было разложено по поддонам. Мужчины удивлённо уставились на буханки хлеба, ровными рядами лежащие на поддонах.

— Фрау Хелен, а что это вы нам хлеба, что ли, даёте? — с недоумением спросил один из них.

— Нет, — сказала я и махнула рукой. — Идите сюда.

Я подвела их ближе к одному из поддонов, осторожно приоткрыла «крышечку», под которой обнаружился наваристый, пряно пахнущий гуляш. Я прям почувствовала, как у здоровяка началось слюноотделение и шутливо стукнула его по руке:

— Эй! Отодвинься! Смотри, не закапай!

Здоровяк отшатнулся.

— Это что? — спросил он, плотоядно глядя на поддоны с буханками.

— Это ваши тарелки, а в них ваш суп-гуляш, — ответила я, — тарелки съедобные, возвращать их не надо.

— Это что, мы, значит можем съесть суп, а потом закусить тарелкой?

— Ну, это уже как захотите, — пожала я плечами.

— Фрау Хелен, ну вы вообще волшебница! — воскликнул герр Эдер.

В общем, они всё погрузили, а я вернулась в кнейпе. Герр Лукас всё так же продолжал сидеть за столом.

— Герр Лукас, по-моему, вам пора, — сказала я.

— Фрау Хелен, я не могу, — произнёс красавчик.

— Что вы не можете? — удивилась я.

— Я не могу уйти, пока вы мне не дадите… — герр Лукас снова сделал двусмысленную паузу.

Я покосилась на кочергу. Герр Лукас понял, что переборщил со своими шутками, и быстро закончил фразу:

— …пока вы мне не дадите такую же буханку, как вы отдали дровосекам.

— Герр Лукас, ну, во-первых, я им не отдала, я им продала. А, во-вторых, вы уже съели свой ужин, — напомнила я.

— Я готов купить ещё, — заявил он.

— Ну хорошо, с вас пятьдесят крейцеров, — сказала я, загнув цену. Конечно, буханка с гуляшом стоила дешевле, но, с этим красавчиком «без штанов» останешься, и это не метафора.

Герр Лукас, не торгуясь, стал хлопать себя по карманам.

А я пошла на кухню. У меня оставалось несколько буханок, и, конечно, ещё был суп-гуляш.

Я наложила суп в буханку. Жалко, не было крафтового пакета, но подумала, что он вполне сможет донести и в верёвочной сумке, здесь были такие по типу нашей сетки-авоськи, они здесь использовались для переноски овощей. Когда отоваривалась на рынке мне в такие сетки наложили овощи и теперь у меня было несколько таких, и они были чистые, я их сама постирала.

Я сунула буханку в сетку-авоську, вышла из кухни в зал… и подумала о том, что я просто мастер неловких ситуаций.

Дверь снова была открыта, за столом, развалившись с кружечкой пенного, сидел герр Лукас. А в дверях стоял господин барон… и осуждающе смотрел в мою сторону.

А в дверях стоял господин барон и осуждающе смотрел в мою сторону.

— Добрый день, господин барон, — сказала я.

— Я смотрю, я не вовремя, — холодно произнёс господин барон, лицо его из осуждающего стало официально-строгим, и он добавил:

— Вы всё-таки открыли кнейпе, несмотря на предупреждение, что не можете этого делать?

А я подумала, что действительно, так это и выглядит для человека, вошедшего и не знающего контекст.

«Герр полицейский в свой выходной сидит за столом, перед ним пустые тарелки. Зато кружка с пенным, к которой он периодически прикладывается, почти полная».

— Господин барон, — вступил в наш диалог с бароном герр Лукас, — я здесь в гостях.

Барон сделал несколько шагов внутрь кнейпе, кинул взгляд на стол, за которым сидел герр Лукас, и произнёс:

— Именно поэтому у вас на столе лежит пятьдесят крейцеров?

Мне захотелось треснуть себя ладонью по лбу.

— Господин фон Вальдек, — сказала я.

Глаза барона сузились. Я подумала: «Ну не звать же мне его Антоном?»

— Господин фон Вальдек, — повторила я, и положила на стол герру Лукасу авоську с гуляшом, — герр Лукас покупает еду на вынос.

— За буханку хлеба пятьдесят крейцеров? — удивился барон и мстительно добавил: — Город явно переплачивает полицейским.

— Ну, это скорее не хлеб, — сказала я.

Барон усмехнулся:

— А что же это такое, фрау Хелен? Только осторожнее, вы что-то совсем заврались.

Я вспыхнула и даже разозлилась, подумала: «Что значит, я завралась?!»

А вслух возмущённо воскликнула:

— Господин барон, это суп-гуляш, а буханка используется как тарелка.

На лице барона появилось заинтересованное выражение.

— Я могу на это взглянуть? — спросил он.

А поскольку я разозлилась, то барону ответила так:

— Да, конечно, можете. За пятьдесят крейцеров.

У барона округлились глаза.

— Просто за то, чтобы посмотреть, пятьдесят крейцеров?

— Просто посмотреть нельзя, я могу вам продать блюдо на вынос, — заявила я.

Глаза барона стали ещё шире, но он не нашёлся с ответом и тихо произнёс:

— Ну, давайте.

Так я пристроила ещё одну буханку по бешеной цене, пошла на кухню, налила гуляша и вынесла в авоське.

— Вот ваш суп-гуляш, — сказала я.

Барон недоверчиво покосился на авоську, в которую была упакована буханка.

— Подойдите сюда, я вам покажу, — произнесла я и положила авоську на стол.

Барон подошёл. Я принюхалась, даже сквозь ароматы тушёного в специях мяса и хлеба чувствовала, как приятно пахнет от барона. Чем-то мужским, кожа, табак, ваниль и хвоя.

«Интересно, что это за аромат?» — подумала я.

— Фрау Хелен, — вдруг раздался голос барона.

Я вздрогнула. «Ну надо же, как задумалась, даже забыла, зачем подошла к столу».

Очнувшись от мыслей о бароне и о том, чем он пахнет, я показала ему буханку.

— Вот, поглядите, господин барон, — сказала я и отодвинула «крышечку», срезанную корочку с буханки.

Барон наклонился, вглядываясь. А я потянулась к его склонённой голове, потому что он принюхался, нюхая мясо, а я принюхалась, нюхая барона.

И в этот момент он поднял голову, и, конечно же, ударил своей головой прямо мне в подбородок.

— Уау! — вскрикнула я от неожиданности и боли, потому что прикусила губу.

— О, простите, фрау Хелен! — испугался барон.

Я прикрыла рот рукой, чувствуя, что из прокушенной губы, похоже, течёт кровь.

Барон посмотрел на меня:

— У вас кровь, — сказал он и достал белоснежный платок из кармана, начав промокать мне губу.

Я смотрела ему в глаза, в них больше не было ни осуждения, ни злости. Обратила внимание, что глаза у него были тёплого шоколадного оттенка.

— Я вам не мешаю? — вдруг раздался голос герра Лукаса.

Я вздрогнула. Барон передал мне платок, по-моему, я нему ещё предыдущий не вернула, вспомнила я день похорон.

— Вот, держите, фрау Хелен, — тихо произнёс барон, — кровь сейчас должна остановиться.

— А вам не больно? — спросила я.

— Нет, что вы, голова у меня крепкая, — улыбнулся барон, и я снова чуть не «зависла»..

— Ну так что, господин барон, — всё ещё придерживая платок к губе, спросила я, — вы убедились, что это суп?

— Да, фрау Хелен, вы были весьма убедительны, — ответил барон и полез в карман за монетами.

Мне, честно говоря, стало неловко, что я практически заставила барона купить этот гуляш, и я уже собиралась сказать, чтобы он не доставал деньги, как вдруг в дверь постучали.

— Вы кого-то ждёте, фрау Хелен? — спросил господин барон.

— Нет, — сказала я. — Но я и вас не ждала. Похоже, что в этот дом являются все, кому не лень.

Барон улыбнулся:

— На самом деле от вашего дома идёт такой аромат, что мимо него невозможно пройти, не заглянув. Я ещё удивляюсь, как здесь не собралась половина города.

Мне почему-то стало так приятно от его похвалы, что я почувствовала, как у меня краснеют щёки.

— Да, — вдруг раздалось от стола, за которым сидел герр Лукас. — Фрау Хелен обладает весьма примечательными талантами.

Я пошла открывать дверь, по пути отметив, что выражение лица барона снова стало холодным. Он даже нахмурился. А мне почему-то захотелось расправить эту хмурую складочку у него между бровями. Я даже спрятала руки за спину, чтобы ненароком не потянуться к его лицу.

За дверью оказался незнакомый мне мужчина, который сначала собирался о чём-то спросить меня, но, увидев господина барона, произнёс:

— Господин барон, фрау фон Ступинер спрашивает, скоро ли вы вернётесь?

Я посмотрела за плечо мужчины и увидела неподалёку повозку с открытым верхом. В ней сидела очень красиво одетая молодая женщина с высокомерным выражением на лице. Отчего то мне стало холодно.

— Я уже иду, Клаус, — ответил господин барон, бросив на меня взгляд. — До свидания, фрау Хелен.

Он покачал авоськой и вышел из кнейпе.

— До свидания, господин барон, — сказала я ему в спину, — приятного вам аппетита.

Я повернулась к герру Лукасу и добавила:

— Герр Лукас, время уже позднее. Я устала, и поскольку завтра у меня тоже будет тяжёлый день…

Я взглянула на спину уходящего барона и чуть громче, чем требовалось, сказала:

— Я еду на ярмарку в Лицеи. Так что попрошу вас покинуть моё жилище. Желаю и вам приятного аппетита, надеюсь, что суп-гуляш вам понравился.

Барон приостановился. Я поняла, что он услышал, что я еду на ярмарку, значит поймёт, что я собираюсь податься на конкурс.

Герр Лукас, тоже с авоськой в руке, подошёл к дверям.

— Фрау Хелен, — улыбнулся он и, тоже чуть громче, чем мог бы, добавил: — До завтра.

И победно посмотрел в сторону барона.

— Хорошего всем вечера, — сказала я и захлопнула дверь.

Закрыла её на два замка. Второй замок я приделала на днях, специально попросила строителей сделать дополнительную щеколду. Так мне было спокойнее.

Трактир герра Гоубера на окраине города

Утро воскресенья выдалось солнечным ясным, как будто само небо решило подарить мне прекрасный день для маленького путешествия. Я как чувствовала, что герр Лукас придёт пораньше, чтобы не упустить возможности позавтракать, и так оно и вышло. Поэтому я вчера и фрау Улиту пригласила, вместе с Фрицем.

На завтрак сделала вареники с сыром. Но, конечно, герр Лукас бы первым, я едва успела вытереть руки от муки, как в дверь постучали. На пороге стоял герр Лукас, сдержанно улыбаясь, и я поняла почему сдержанно, сразу за его спиной стоял Рами, тоже решивший пораньше подогнать телегу с лошадью, я как я понимаю, тоже голодный.

— Доброе утро, фрау Хелен, — произнёс Лукас. — чем это у вас так вкусно пахнет?

А пахло у меня булочками, которые я решила напечь, чтобы взять с собой в дорогу, но увидев предвкушающие лица Лукаса и Рами, поняла, что булочки надо будет поставить на стол прямо сейчас.

— Доброе утро, — улыбнулась я, и всё же уточнила, — хотите позавтракать?

Я спросить не успела, а герр Лукас, причём вместе с Рами, уже устраивались за столом.

Я выглянула за дверь и увидела фрау Улиту с мужем, вышла на крыльцо:

— Фрау Улита, доброе утро, а я вас дожидаюсь.

В общем завтрак получился славный, съели всё, хотя я и постаралась вареников наделать побольше, но булочки тоже оказались с эффектом «моментального исчезновения».

Лицо герра Лукаса всё-таки отразило небольшое расстройство, когда он понял, что на ярмарку он сопровождает не одну, а двух достойных фрау.

Когда мы выехали их города настроение стало ещё лучше, мы с фрау Улитой обе улыбались, ведь ярмарка сулила не только покупки, но и впечатления.

Поездка до Лицена заняла около двух часов. За это время мы с Улитой успели обсудить все местные сплетни, иногда к нам присоединялся Лукас, и мне нравилось его чувство юмора, он умудрялся невозмутимо управлять лошадью и одновременно рассказывать короткие шутки.

Правда иногда я ловила на себе его внимательный взгляд, но делала вид, что ничего не замечаю.

Ярмарка встретила нас шумом, пёстрыми рядами, ароматами пряностей, выпечки и жареного мяса. Торговцы расхваливали свой товар, дети бегали с леденцами, кружилась карусель, женщины рассматривали ткани и украшения, мужчины прохаживались по рядам с оружием. Там, где торговали свежими овощами, стоял непередаваемый армат укропа, тархуна, и кориандра, у меня даже руки зачесались, что-нибудь приготовить.

Всё вокруг было шумно, живо, и празднично.

— Вот это я понимаю, ярмарка, а не то, что у нас на рынке, три прилавка, — хмыкнула Улита. — Смотри, Хелен, специи с юга! И сыр, о котором я тебе рассказывала.

Мы ходили по рядам, пробовали, шутили с продавцами, Рами, уже несколько раз сбегал, относил наполненные корзинки в телегу, которую мы поставили в специально отведённом месте возле рынка, заплатив за охрану десять крейцеров.

Но у меня было ещё одно дело, и я даже выделила на это бюджет. Даже не одно. Мне надо было посмотреть блюда-победители прошлых конкурсов, потому что у меня уже были задумки, причём я нахально собиралась привнести в эту культуру их же национальные блюда. А что? Я решила, что таким образом я ничего не нарушу в истории.

Но для начала надо было узнать, где находятся организаторы конкурса. Их мы нашли сидящими на небольшом возвышении, и они действительно записывали они всех желающих принять участие в конкурсе прямо там на ярмарке.

И я уже хотела записаться, но надо было сразу назвать блюдо. Тогда я спросила, как долго они ещё будут сидеть и один из них, кругленький симпатичный дядька доверительно сообщил, что до заката точно будут:

— Приходите фрау, запишем.

У него же я и спросила, кто победил в прошлом году, и тогда мне показали на «доску почёта», там были указаны победители за последние восемь летя. Ровно столько лет проводился конкурс.

Рассказали, что конкурс организуется при содействии самого короля Аустравии Леопольда Четвёртого, хотя конечно всем занимается его супруга леди Феодора с остальными дамами, и они оценивают финал.

Я прочитала кто были победители и куда надо идти смотреть, выделила особо прошлый год, и позапрошлый. В позапрошлом году победил десерт, а в прошлом году мясное блюдо.

Хорошо, что на «доске» были и названия указаны.

— А где здесь таверна «Красная крыша»? — спросила я, и герр Лукас, который от скуки, наверное, заигрывал с толстенькой дамой, которая помогала организаторам, разнося им кружечки с пенным, радостно воскликнул:

— Да вон же она.

И я, повернувшись на его голос увидела, что таверна находится в двух шагах.

— Обедаем там? — предложил Лукас.

— Обязательно, — решительно сказала я, и подхватив под руку фрау Улиту ринулась узнавать преимущества конкурентов.

Таверна была больше похожа на ресторан. Внутри это было просторное помещение с высокими сводчатыми потолками. По потолку шли массивные деревянные балки, похожие на те, что и у меня в кнейпе, и вдруг я осознала, что это не дань моде, а инженерный элемент, который «держит» потолок.

Каменные стены были с грубой кладкой из крупных камней, но изящество этому грубоватому интерьеру придавали большие витражные окна. В зале помимо камина, и очага была большая печь, и, судя по всему, использовалась она не только для готовки, а ещё и для обогрева помещения.

Столы в зале тоже был похожи на мои в кнейпе, только мои были поменьше, здесь же столы были большие, массивные, мне показалось, что за одним таким столом могло уместиться до десяти человек. Рядом со столами стояли скамьи, такие же мощные, как и столы.

Владелец таверны, полный весёлый мужчина, лично встречал гостей в зале. Стоило нам зайти как к нам сразу же подошел он сам поприветствовал и на мой вопрос, а можем ли мы заказать блюдо, которое в прошлом году стало победителем конкурса широко улыбнулся:

— Господа знают толк в хорошей еде.

Потом крикнул:

— Тафельшпиц на троих.

Герр Лукас выглядел довольным, а вот фрау Улита почему-то испуганной.

Дёрнула меня за рукав:

— Хелен: это, наверное, очень дорого, давай я лучше свиную ножку возьму.

В общем широко размахнувшегося владельца таверны остановили, оказалось, что тафельшпиц* действительно стоил по-королевски, потому что блюдо было из говядины, и несмотря на то, что оно победило в конкурсе, большинство людей его и не пробовали из-за высокой цены.

Но мне было необходимо его попробовать, потому мы взяли его так, одно блюдо на всех, а остальное заказали, попроще.

СТафельшпиц — король австрийских мясных блюд, отварная говядина с овощами и ароматными специями, подается с хреном, яблочным соусом и картофелем)

Нам принесли по кружечке пенного, и мы радостно отсалютовали друг другу, и только я сделала глоток, как именно в этот момент в кафе вошёл барон Антон фон Вальдек.

Но он был не один, рядом с ним, шла красиво одетая, стройная, высокая, брюнетка с идеально уложенными волосами, мне показалась, что именно её я видела в экипаже, вчера.

И я, конечно, опростоволосилась, поперхнувшись только что что отпитым пенным, брызги которого оказались на сидевшим напротив меня герре Лукасе.

Он вскочил и все взгляды тут же скрестились на нашем столе.

Барон тоже смотрел на меня и вместе со своей дамой проходя мимо явно не собирался останавливаться возле нашего стола, просто кивнул. И, увидев это, его дама вдруг остановилась и спросила:

— Милый, а кто это?

— Натала, знакомься, это жители Вальдграбена.

— Добрый день, фрау Хелен, фрау Улита, — сказал он, — герр Лукас.

Мы встали и поздоровались.

— О, жители твоего города? — восхищённо протянула Натали и сразу расплылась в улыбке, но улыбка была направлена в сторону герра Лукаса, лицо которого стало похоже на морду кота, которому принесли миску жирной сметаны.

Хотя эту Наталу лучше было сравнивать с тощим кефирчиком, это я была больше похожа на миску.

Мне почему-то эта Натала не понравилась.

Она не стала с нами здороваться просто кивнула, и они прошли дальше за свободный столик.

И только они ушли, как нам начали носить блюда, а я, между прочим, ещё и десерт заказала, чтобы попробовать, он победил в позапрошлом году и оказалось, что его подают здесь же.

Я стала пробовать тафельшпиц, а чтобы распробовать и понять, что за ингредиенты, какой вкус, надо есть медленно.

И вдруг я поняла, что слышу разговор барона и его Наталы за соседним столом.

— Это же вчера ты к ней заезжал, да Антон? — спросила Натала.

— Да, к ней, — коротко ответил барон.

— Она тебе нравится? — ревниво спросила Натала.

И я сразу же напрягла уши, как будто бы мне очень хотелось узнать ответ на этот вопрос.

— Да, брось, Натала, — ответил барон, свергая меня с пьедестала, на который я сама себя воздвигла, — она, конечно, забавная, но не более того.

И мне вдруг стало так обидно, что я даже перестала ощущать вкус еды.

«Значит я забавная? Как обезьянка…»

Отчего, когда ты ведёшь себя естественно, всем кажется, что это забавно, а когда ты втискиваешь себя в какие-то общепринятые нормы поведения, скрывая искренние реакции, то это нормально.

Обидно, но не смертельно.

Герр Лукас тут же спросил:

— Фрау Хелен, что это у вас аппетита нет? Почему вы перестали есть?

Я ответила, что всё нормально, просто пытаюсь понять из чего сделано блюдо. И, кстати на мой взгляд говядина была жестковата.

Так я владельцу таверны и сказала, перед тем как уйти.

Зато я поняла, что я буду готовить на конкурс.

Мы вышли на улицу из таверны, и вдруг в дверях показался господин барон:

— Фрау Хелен, — окликнул он меня.

— Да господин барон — холодно сказала я.

Барон посмотрел на меня, и взгляд его был растерянный:

— Фрау Хелен, на самом деле я не считаю вас забавной, — сказал он.

— Да мне всё равно, господин барон, кем вы меня считаете, — получилось зло, зато я именно это и чувствовала, и добавила, — но я рада, что мне удалось вас позабавить, — сказала и развернувшись пошла в сторону ярмарки, мне надо было записаться и ехать домой.

На обратном пути ехали молча, фрау Улита задремала, намаявшись за день, Рами следил за дорогой, да жевал какую-то булку, которую на свои заработанные сам себе и купил, герр Лукас сообщил, что поедет вперёд, разведать дорогу, но мне показалось, что ему просто нужен был повод поехать чуть быстрее, а не трястись вместе с нами.

А я вспоминала лицо барона, его взгляд, не злой, не холодный, а какой-то… растерянный?

«Надо же, выскочил из ресторана, чтобы оправдаться. Почему?»

Когда мы вернулись в наш городок, и подъехали к кнейпе, то на пороге нас встречали двое мужчин в форме. Один из них, старший по виду, подошёл первым.

— Фрау Хелен Мюллер? Мы из стражи Пухена. На вас поступила жалоба.

— Какая ещё жалоба? — Лукас встал между нами.

— Фрау Мюллер обвиняют в нападении и воровстве, — отчеканил второй. — Поступило заявление от фрау Штайнер.

Мне стало нехорошо, и я подумала: «Что ещё придумала эта интриганка?»

А вслух сказала:

— Это абсурд.

— Тем не менее, мы должны произвести обыск у вас дома и отвезти к нам на допрос, — жёстко добавил стражник.

Я оглянулась на герра Лукаса, и поняла, что он знает, что это за форма на стражниках. А я вот, даже покопавшись в памяти Хелен, не поняла, кто бы это мог быть и имеют ли они право проводить у меня обыск.

Герр Лукас моментально стал серьёзным:

— Где у вас приказ?

Один из мужчин достал бумагу и передал её герру Лукасу.

Пришлось зажечь фонарь, висевший у входа, но внутрь я пока никого не пускала. Проснувшаяся фрау Улита тоже не уходила, а Рами сидел рядом, заинтересованно глядя на разворачивающееся действие.

— Герр Лукас, что там написано? — спросила я.

— Это заявление фрау Штайнер, — начал он, — она утверждает, что вы напали на неё с кочергой…

На этом моменте герр Лукас усмехнулся, но продолжил уже ровным голосом:

— …нанесли ей телесные повреждения, а также отобрали кошель с двадцатью золотыми монетами.

Лицо герра Лукаса вытянулось.

— Это большая сумма, — заметил он.

— Но я этого не делала! — воскликнула я, понимая, что гадость, обещанная фрау Штайнер, всё-таки свершилась.

Я посмотрела на герра Лукаса, это же его коллеги, и он ведь сам видел, как всё происходило!

— Герр Лукас, но вы же видели, что я и пальцем не тронула фрау Штайнер! — сказала я с отчаянием.

Герр Лукас подошёл к двери, открыл её по-хозяйски и пригласил мужчин в форме войти.

Я хоть и была возмущена таким самоуправством, но подумала, что он, вероятно, знает, что делает.

— Пройдите, господа, — сказал он.

Мужчины в форме вошли в кнейпе, и герр Лукас закрыл дверь, многозначительно посмотрев на меня и кивнув в сторону улицы. Я заметила, что напротив кнейпе уже начали останавливаться зеваки-прохожие, смотрели, что происходит. Это мне совсем не было нужно, и я вернула благодарный взгляд герру Лукасу.

— А где сейчас фрау Штайнер? — спросил он.

— Фрау Штайнер лежит у себя дома, лечится, — ответили стражники.

— И что вы собираетесь делать? — продолжил он.

— Мы собираемся задержать фрау Мюллер и доставить её в полицейское отделение Пухена.

— И что она там будет делать? — не отставал герр Лукас.

— Ждать суда. В понедельник соберётся староста поселения и его помощники, они ознакомятся с заявлением фрау Штайнер и вынесут решение.

Я была категорически против того, чтобы ехать в Пухен. Хотя в этом городке прошло детство Хелен, и многие там её знали, я не считала себя виноватой, и ни на какой суд идти не собиралась.

— Я никуда не поеду! — заявила я решительно.

Герр Лукас вздохнул, как будто мне полагалось молчать, и сказал:

— Я беру это под свой контроль. Фрау Мюллер проживает здесь, и наше отделение произведёт проверку.

С этими словами он сложил бумагу, которую ему передали стражники, и сунул её себе в карман.

— А обыск? — возмутился стражник, но уже не так уверенно.

— И обыск сделаю, — кивнул Лукас. — Но нужна бумага, подписанная главой местной полицейской стражи.

— А где его найти? — спросил стражник.

— Он выйдет на работу завтра, — спокойно сообщил Лукас так, как будто бы он сам не был этим главой.

Мне стало весело. И даже любопытно, что на этот раз красавчик попросит за свои услуги?

— Тогда мы обождём, — сдался стражник.

— Зачем вам, господа? — удивился Лукас. — Да и где вы собираетесь ночевать?

— В вашем отделении… — ответил стражник, но голос его к концу фразы дрогнул.

Герр Лукас развёл руками:

— Дело ваше.

Он повернулся ко мне и строго сказал:

— Завтра с утра никуда не уходите, фрау Мюллер.

Я кивнула.

И мужчины направились к выходу из кнейпе.

И вдруг я заметила, что самое крайнее окно в кнейпе открыто. Это было странно, потому что я помнила, что сама проверяла, и всё было закрыто.

— Окно, — сказала я.

— Что окно? — недоумённо спросил герр Лукас, уже стоя в дверях.

— Когда я уезжала на ярмарку, все окна были закрыты, а сейчас одно из них открыто.

— А откуда вы помните? — с подозрением спросил один из стражников.

— Я вдова, живу одна, — с вызовом сказала я. — Поэтому мне не нужно, чтобы здесь кто-то шастал. Вот и запираю окна и двери.

— Да, — подтвердила фрау Улита, — я тоже помню, что всё было закрыто.

— И что вы думаете? — продолжал стражник. — Кто-то влез к вам в кнейпе? Может, что-то пропало?

Я осмотрелась, на первый взгляд вроде бы всё было на своих местах. А то, что меня волновало, из того, что могло пропасть, мне нужно было проверить без свидетелей.

— Вроде всё на месте, — сказала я.

— Ну, тогда с этим мы тоже разберёмся завтра, — сказал герр Лукас и обратился к стражникам:

— Пойдёмте, господа, я устрою вас на ночлег.

— Нам бы ещё перекусить, — сказал один из них.

Герр Лукас посмотрел на меня:

— Фрау Мюллер, у вас не осталось того прекрасного хлеба?

А я подумала: «Я ещё не успела толком начать зарабатывать, а уже тут нахлебников ко мне тащат».

— Ну, вы же знаете, герр Лукас, сколько у меня стоят эти блюда на вынос, — решила я набить цену.

— Да, у вас очень дорогая кухня, фрау Мюллер, но, в виде исключения, припозднившимся стражникам… Не могли бы вы найти немного еды?

И тогда я поняла, что это тоже была часть игры.

Сначала я хотела отдать остатки хлеба, но, посмотрев на голодные лица мужчин, мне стало их жалко. И я отрезала им ещё и сыра, и окорока, которые купила сегодня на ярмарке.

И тут один из стражников заискивающе произнёс:

— Фрау Мюллер, а запить чем-нибудь не будет?

Я пошла за стойку, чтобы посмотреть, куда можно нацедить остатки пенного из того бочонка, который открывала фрау Штайнер. Наклонилась в поисках какого-нибудь кувшина, и вдруг увидела торчащий шнурок.

Мне казалось, что раньше тут ничего больше не было, кроме посуды. Я потянула за шнурок, и хорошо, что в этот момент я находилась за стойкой, и никто не видел моего лица.

Это был кожаный кошель, такой необычный, с вышитым цветком терновника. Я вно не мой. А если не мой, то значит именно этот кошель и будут искать стражники.

Сердце заколотилось. А что, если сейчас у меня найдут этот кошель? Тогда меня точно увезут в Пухен…

А что, если сейчас у меня найдут этот кошель? Тогда меня точно увезут в Пухен…

Я пока засунула его обратно, взяла кувшин и пошла в холодный погреб, где стоял бочонок с остатками пенного. Нацедила полный кувшин, вынесла его вместе с едой и передала стражникам.

— Будьте благословенны, фрау Мюллер, — сказал один из них, явно оценив мои старания.

Герр Лукас старательно делал вид, что он здесь вообще лицо официальное, и никогда и никаких дел со мной вне работы не имел и назвал меня исключительно фрау Мюллер.

Но при этом герру Лукасу тоже достались бутерброды, и кувшин, от меня ещё никто голодным не уходил.

Получил свои «пайки» мужчины, наконец, вышли из кнейпе. Мы с Рами перенесли все покупки, и я, рассчитавшись с мальчишкой, отпустила его домой, тоже дав с собой большой бутерброд с окороком и сыром.

Фрау Улита ушла сразу вслед за стражниками, пообещав вернуться утром. Я закрыла дверь и окно, на котором подозрительно болтался замок. Теперь-то я была в полной уверенности, что кто-то влез ко мне в кнейпе, и пошла ещё раз внимательно осмотреть кошелёк.

Как и следовало ожидать, кошель был пуст. Но он был довольно запоминающийся. Я уверена, что приметы этого кошелька скорее всего будут указаны в заявлении фрау Штайнер.

Пришла злая мысль: «Надо же, какая продуманная мачеха… Она мне такой не показалась. Неужели я её настолько недооценила?»

Но с кошельком что-то надо было делать. Выбрасывать или сжигать его не хотелось, да и я была уверена, что кожаный кошель вряд ли сгорит. Или я надымлю на весь город, и меня точно обвинят, если не в воровстве, то в чёрном колдовстве.

Идеальным вариантом было бы подбросить его мачехе. Я ещё раз посмотрела на окно, мачеха бы точно в него не пролезла.

Неужели она привлекла брата Хелен, своего сына?

Да нет, вряд ли… И эту мысль я отбросила.

И в конце концов мои размышления привели меня к ещё одному моему «доброму другу», герру Груберу. И я подумала, что мачеха вполне себе могла создать с ним альянс. Ведь не просто же так она предлагала мне его в мужья.

А если это так, то не подкинуть ли этот кошель герру Груберу?

Оставлять его в доме или даже передавать Лукасу я посчитала рискованным. Красавчик-полицейский тоже был неоднозначным. У него явно были свои интересы. Ну вот не могла я себе поверить, что он настолько потерял голову от прекрасной меня, что готов будет пойти против каких-то принципов и сделать всё, что я попрошу.

Я не знала, как в этом времени проводят обыски, знала только одно, что кошель нельзя оставлять в доме. А значит, мне нужно было выбраться из дома и куда-то его отнести.

Я знала, где живёт герр Грубер, его трактир, в котором он и жил сам, находился ближе к выезду из города. Мы каждый день с Рами проезжали мимо, направляясь на делянку.

И на мой взгляд, у его трактира было гораздо более выгодное расположение, чем у кнейпе, которая находилась в центре, потому что с той стороны люди въезжали и выезжали из города. И те, кто приезжал в город, всегда останавливались перекусить, а может быть, теперь и заночевать.

Ну вот зачем-то ему понадобилось заполучить кнейпе.

Я не стала ложиться спать, отыскала в сундуке Хелен тёмно-серый плащ и, когда на улице луна стала заходить, то я, вспомнив присказку, что «самый тёмный час перед рассветом», взяв кошель, пошла на выход из города.

В чём прелесть маленьких городков? В том, что люди ложатся спать рано, и ночью по улицам этих городков не шляются. Здесь нет больших фабрик или заводов. Конечно, я помнила из памяти Хелен, что люди здесь, особенно ремесленники и торговцы, встают рано, но самый сладкий сон, он ведь именно перед тем, как проснуться.

Ночь уже не была чёрной, она была серой, и я шла по улице, не опасаясь того, что в каком-то из домов кто-то будет смотреть в окно. Даже если кто-то и посмотрит, я думаю, в моём сером плаще меня будет сложно различить.

Но, как это всегда бывает, всеми этими мыслями я себя успокаивала. На самом деле мне, конечно, было невероятно страшно. Но в то же время адреналин играл в моей крови, обостряя чувства до предела. Мне казалось, что я слышу и вижу гораздо лучше, и шаги мои, несмотря на солидный вес, вдруг стали невесомыми.

Ночная прохлада забиралась под плащ. Юбка на мне была широкая, я специально не стала надевать нижние юбки, чтобы меньше «шелестеть» при ходьбе.

Скоро плотность строений уменьшилась, и это означало, что я приближаюсь к окраине. Здесь, видимо, земля стоила дешевле, и дома стояли гораздо реже, но выглядели богаче. Вскоре стали видны городские ворота, а трактир герра Грубера как раз располагался рядом с ними.

И когда я уже подошла к трактиру, территория которого, как и близлежащих домов, была обнесена невысоким заборчиком, то я вдруг поняла, что в моём плане есть огромная дыра, я не знаю, куда «пристроить» кошель.

Сначала была мысль просто размахнуться и кинуть его через забор. Но потом я подумала, что если действительно герр Грубер организовал появление этого кошеля у меня дома, пока меня не было, то ситуация может и повториться.

А значит, мне нужно было пристроить кошель таким образом, чтобы герр Грубер не мог отвертеться от того, что это его кошель, или что это он «присвоил» кошель фрау Штайнер, у которой, я уверена, такого кошеля точно не было. Я вспомнила старую потёртую сумку фрау Штайнер, по всему, было видно, что мачеха не особо жировала, а кошель был сделан из отличной дорогой кожи.

Время шло, а я всё так же стояла возле заборчика, осматривая здание трактира, двухэтажное, добротное, выстроенное в стиле немецкой архитектуры (Фахверк (от нем. Fachwerk) — это особый тип строительства, где каркас дома из деревянных балок остаётся видимым снаружи, создавая характерный полосатый узор на стенах.).

«И чего герру Груберу неймётся?» — подумала я, территория вокруг трактира большая, здание прекрасное, да и в хорошую погоду можно вполне столики на улице поставить, сразу заработала у меня «ресторанная мысль».

И тут мой взгляд упал на колодец, находившийся во дворе трактира. Колодец был накрыт крышей, и я вспомнила, что когда-то в прошлой жизни ездила в деревню, и там тоже был похожий колодец, закрытый такой же крышей. У этой крыши был небольшой внутренний карниз, куда вполне можно было бы припрятать кошель. Но для этого нужно было перелезть через заборчик.

Заборчик был невысокий, примерно в половину моего роста. Но я особой прыгучестью не отличалась, и оглядевшись по сторонам и по-прежнему посчитав, что меня никто не видит, я задрала юбки, высоко, и шагнула через забор. Каким-то чудом обошлось без повреждений, и, оказавшись на другой стороне, я осторожно пошла к колодцу.

Подойдя к нему, нащупала внутренний карниз под крышей и аккуратно пристроила туда кошель.

«Отличное место, — подумала я, — а самое главное, что найдут его не скоро. Но в моих силах сделать так, чтобы его нашли в самый неподходящий для герра Грубера момент».

И уже с сознанием выполненного долга я пошла обратно. Снова по той же технологии, задрав юбки, стала перелезать через забор… и вдруг услышала знакомый голос:

— Какая потрясающая картина!

Застряв на середине, сверкая белыми ляжками, я увидела стоящего в нескольких метрах от меня герра Лукаса.

— И почему я не удивлён, фрау Хелен? — с улыбкой произнёс он.

Я вспомнила, что лучший способ защиты — это нападение.

— Герр Лукас, не стойте там вдалеке, — сказала я. — Лучше помогите мне слезть с этого забора.

— Ну что вы, фрау Хелен, — протянул он. — Такое зрелище незабываемое, я бы стоял и любовался.

— Послушайте, герр Лукас, снимите меня. Я вам сейчас всё объясню, — теряя терпение заявила я.

Он подошёл ко мне, помог слезть с забора и поправил мне юбку, попутно ощупав всё, что было под ней. Я возмущённо зашипела.

— Всё, всё, фрау Хелен, я просто вам помог, — сказал красавчик.

Я усмехнулась:

— А заодно убедились, всё ли у меня на месте?

— Не без этого, фрау Хелен, — и снова улыбка, — ну так что, здесь расскажете или прогуляемся с вами до кнейпе?

Оставаться возле трактира герра Грубера мне не хотелось, поэтому я улыбнулась и предложила прогуляться обратно.

— А вы там ничего не забыли? — спросил герр Лукас, прежде чем пойти.

— Нет, своего уж точно, — ответила я.

— Интересная формулировка, — заметил красавчик-полицейский. — Ну что ж, пойдёмте, фрау Хелен, а то время позднее, провожу вас до дома.

И мы, как ни в чём ни бывало, пошли по тёмной улице, на которой уже практически погасли фонари. Я подумала, что, видимо, масло в них было рассчитано таким образом, чтобы к рассвету полностью прогорало.

— Расскажите мне, фрау Хелен, — сказал Лукас, — почему я оставил вас в вашем доме, убедившись, что вы закрыли дверь, и вдруг встречаю на другом конце города на заборе герра Грубера? Что вы у него делали?

— Герр Лукас, тут уместно было бы спросить не что я у него делала, а почему, — ответила я. — Я возвращала герру Груберу его потерянный кошель.

Герр Лукас расхохотался:

— Фрау Хелен, уж не о кошельке ли, который потеряла фрау Штайнер, идёт речь?

— Я думаю, — сказала я, — что именно о нём. Я уверена, что кошель, который якобы потеряла фрау Штайнер, не что иное, как кошель герра Грубера, который решил таким вот образом заставить меня продать ему кнейпе. А может, и ещё чего похуже.

Герр Лукас нахмурился:

— А что похуже? — даже несколько угрожающе спросил он.

— Ну, последнее предложение, что я слышала от мачехи, это что герр Грубер готов взять меня в жёны.

Герр Лукас поперхнулся:

— То есть, когда я к вам зашёл вчера и увидел потрясающую картину, как вы гнали свою мачеху с кочергой, это был ваш ответ ей?

— Ну, можно считать и так, — сказала я.

— Почему вы сразу не сказали мне про кошель? Вы мне не доверяете? — обиженно спросил герр Лукас.

— Герр Лукас, во-первых, вы сопровождали двух стражников, которые приехали этот кошель у меня искать… — начала я.

— Почему вы думаете, что они приехали искать именно его? — перебил меня он.

Я вздохнула:

— Герр Лукас, ну не заставляйте меня сомневаться в вашем уме. Я же обратила ваше внимание, что окно было открыто.

— Да, — усмехнулся он, — я помню, но герр Грубер бы не пролез в это узкое окно.

— Какая удивительная проницательность, — сказала я с сарказмом. — А вы не думаете, что у герра Грубера могли быть помощники?

Герр Лукас промолчал.

— Герр Лукас, давайте начистоту. Я предпочла бы, чтобы фрау Штайнер никогда не посещала мой дом. А ещё я хочу сама распоряжаться своей судьбой. Поверьте, я достаточно страдала, чтобы снова лезть в петлю замужества.

— Шикарная мысль, — улыбнулся он и посмотрел мне в район декольте. А я подумала, что красавчик неисправим.

Мы как раз подходили к моему дому.

— Спасибо, что проводили, герр Лукас, — поспешила сказать я, пока он не попытался войти в дом вслед за мной.

— И что, фрау Хелен, даже не пригласите меня зайти? — и опять бесшабашная улыбка.

— Нет, — отрезала я, таким так и надо говорить, а то они любое нет вывернут на «да».

— А почему? — искренне удивился герр Лукас, — мы бы могли обсудить, что делать с тем, что я застал вас в щекотливой ситуации.

— Мы с вами можем это обсудить завтра с утра, — ответила я. — Когда вы придёте с вашими коллегами обыскивать мой дом.

«Ишь какой шустрый», — подумала я. Наверняка пришёл ко мне в ночи, не обнаружил меня дома, так и нашёл потом, сидящей на заборе.

Герр Лукас улыбнулся:

— Ну, хотя бы один поцелуй я заслужил?

— Безусловно, — сказала я и чмокнула его в щёку.

Выражение лица герра Лукаса стало по-детски обиженным, что было очень забавно наблюдать на мужественном, красивом лице высокого и статного мужчины.

— Приходите к завтраку, герр Лукас, — добавила я в утешение, — я что-нибудь вкусное приготовлю.

Выражение его лица сразу оживилось, и на этом мы расстались.

Но, к сожалению, ночное приключение получило продолжение потом, когда я совсем этого не ждала.

Утром я встала пораньше, отправила Рами к дровосекам, предупредить, что я сегодня не приеду, а пришлю им еду в съедобных тарелках. Так они сильно обрадовались этому обстоятельству, и передали через мальчишку, что хотели бы каждый день получать обед именно в таком виде. Я подумала, что мне же легче, и занялась приготовлением гуляша.

Завтрак тоже приготовила, в ожидании герра Лукаса со стражниками. Но прошло время завтрака, и я уже отгрузила гуляш дровосекам и строителям, а герра Лукаса всё не было. Что-то было странное.

Я собралась и пошла к фрау Улите. Насколько я знала, она всегда с утра ходила на рынок и все свежие новости получала первой. Взяла с собой пару буханок с гуляшом, чтобы угостить фрау Улиту и Фрица.

Когда пришла, они так обрадовались:

— Хелен, от твоего дома такой вкусный запах, что мы еле удержались, чтобы не прийти к тебе сами! — воскликнула фрау Улита.

— Так и пришли бы, — сказала я. — Я всегда вам рада. Вы же мне не чужие люди.

Фрау Улита достала платочек, вытерла глаза:

— Ох, Хелен, ты такая добрая девочка.

— А я сегодня дома работала, — сказала я. — Вот такие вот буханочки отправила дровосекам. Смотрите, как тарелка, а внутри суп-гуляш.

Я открыла крышечку и продемонстрировала.

Фриц тут же засунул свой длинный нос в буханку и побежал за ложкой.

— О! Значит, ты не знаешь последних новостей? — удивилась фрау Улита.

— Не знаю, но очень интересно, — улыбнулась я.

— Представляешь, те стражники, что вчера к тебе приходили, и обвиняли тебя в том, что ты якобы украла кошелёк у фрау Штайнер…, арестовали… угадай кого? — И фрау Улита многозначительно замолчала.

Я вздохнула:

— Понятия не имею.

— Герра Грубера! — торжественно сказала фрау Улита. — Я давно подозревала его в нечистоплотности! — Она погрозила кулаком в сторону.

— Да вы что?! — воскликнула я, почти искренне. Потому что такого поворота я не ожидала. — А как же так получилось? — спросила я.

Как оказалось, соседка герра Грубера, фрау Мариса, видела, что фрау Штайнер перед тем, как уехать из города, обедала у него в трактире.

Фрау Улита даже пожалела фрау Штайнер:

— Бедная женщина.

И добавила:

— Фрау Мариса сообщила об этом стражникам. И они сегодня обыскали дом. И, ты представляешь! — фрау Улита выразительно подняла брови. — Они нашли там кошелёк, который пропал у фрау Штайнер!

Я чуть было не рассмеялась. Вот это эффект бумеранга! И всё ещё не веря, что всё так получилось, спросила:

— А что, деньги тоже нашли?

— Нет, — сказала фрау Улита. — Денег там уже не было. Вероятно, герр Грубер их оттуда вытащил.

— Но тогда почему он не избавился от кошелька? — удивилась я, полагая, что наверняка, герр Грубер кричал, что ему подкинули, но народ уже придумал достойное объяснение.

— Говорят, кошелёк такой красивый и дорогой, что у него не поднялась рука от него избавиться, — пояснила Улита.

— А что теперь с ним будет? — спросила я.

— Стражники увезли герра Грубера в Пухен. Но говорят, что если он договорится с фрау Штайнер, то его скоро отпустят обратно.

А я подумала, что он уже договорился с фрау Штайнер. Интересно только, как фрау Штайнер в этом случае себя поведёт… Уж она-то точно не преминет воспользоваться этой ситуацией. Ну и пусть их, они словно два скорпиона в банке.

Но кое-что в этой истории меня удивило.

Я подумала: «Неужели герр Лукас провернул такую операцию, чтобы не втягивать меня?»

Сердце моё преисполнилось к красавчику благодарностью. И я подумала, что, если он придёт сегодня на ужин, я его обязательно этим ужином накормлю.

Герр Лукас к ужину всё-таки пришёл, но я, хоть и была ему благодарна, не собиралась растекаться лужицей перед красавчиком, поэтому на ужин пригласила соседей, Улиту и Фрица.

Когда я благодарила герра Лукаса за оперативную помощь, мне показалось, что в его глазах мелькнуло какое-то недоумение. Но вскоре он расплылся в своей прекрасной улыбке, и я подумала, что это мне только показалось.

Дальше жизнь пошла своим чередом. Я готовила обеды, помимо дровосеков и строителей, ко мне ещё пришли кожевенники. У них был цех на другой стороне города, расположенный специально с той стороны, откуда ветер не задувал на остальной город, так вот и они тоже часто нанимали сезонных рабочих. Сейчас, как раз в конце лета, у них был сезон выделки шкур. Услышав от строителей о том, что здесь есть приличные сытные обеды, они тоже решили раскошелиться.

Сначала, правда, как-то со скрипом, но потом, попробовав то, что я предлагала, благодарили и ещё удивлялись, что раньше не знали, что здесь есть такая прекрасная еда.

Но лето заканчивалось, а вместе с летом заканчивался и сезон заготовки леса. Да и строители тоже говорили, что им осталось совсем немного. Нужно было открывать гастхоф, тянуть больше нельзя, и начинать готовиться к конкурсу.

Конкурс был назначен на последний день сентября. На этом конкурсе не только оценивали блюда, но ещё и проходила показательная ярмарка, на которой показывали свои овощные достижения те, кто выращивал овощи. Те, кто занимался скотоводством, демонстрировали, каких овечек или коровок им удалось выкормить или вырастить, в общем, целая «выставка достижений народного хозяйства».

В целом, я могла бы открыться и с тем, что у меня было, но уж больно кнейпе, даже отмытая, напоминала питейное заведение. Моя же задача была, сделать, если не такой дорогой и прекрасный ресторан, в каком мы обедали в Лицене, то что-то такое, куда будет приятно прийти всей семьёй. Чтобы не только мужчины, но и женщины могли бы зайти с детьми. Поэтому, конечно, мне пришлось потратиться.

К тому, что я заработала, я добавила третью часть «тайного наследства» герра Мюллера, купила новую мебель, приличные столы.

Те столы, что были в кнейпе, я не стала выбрасывать, поместила в выделенную половину зала, оставила на случай, если будут приходить большие компании.

Да-да, надо было всё предусмотреть. Но для них я пошила скатерти.

Понятно было, что скатерти будут заливать, но, как говорится: «У вас никогда не будет второго шанса произвести первое впечатление». А мне нужно было использовать именно этот первый шанс, чтобы все поняли, что это не кнейпе, а гастхоф, и перестали ассоциировать меня с пивнушкой.

Пришлось произвести ремонт в тех четырёх комнатах, что были на втором этаже. По правилам, если ты назывался гастхофом, у тебя должны были быть комнаты, которые ты мог сдавать под жильё. Но, на самом деле, это было даже неплохо.

Ребята-строители, которых я кормила обедами, подрядились работать вечерами и за две недели привели эти комнаты в порядок. Пришлось, правда, покупать туда мебель, но я и тут схитрила: купила только матрасы, а кровати мне сколотили дровосеки за небольшую плату.

На рынке я приобрела нечто похожее на морилку и сама, своими ручками, прокрасила эти собранные рамы.

От «матрасов», конечно, было одно название, здесь всё больше в ходу были перины, набитые шерстью. Но пока оставила в том виде, в каком купила. Продавщица на рынке уверяла, что они всю шерсть обязательным образом обрабатывают и никаких гадостей там внутри не заводится. Ну, пришлось поверить ей на слово.

Одной мне было явно не справиться, но и нанимать человека я пока опасалась, а вдруг дело-то не пойдёт? Договорилась с фрау Улитой, что если вдруг дело начнёт развиваться бойко, то она вызовет племянницу из соседней деревни.

Перед самым открытием, буквально за два дня до назначенной даты, я вдруг узнала, что мне, чтобы открыть таверну при гастхофе, нужно было её зарегистрировать. Конечно, это делалось в ратуше заносчивого бургомистра. Я, кстати говоря, так и не видела его с того самого памятного дня в Лицене, когда он обозвал меня «забавной».

Я уже на него и не злилась. Понятное дело, что он аристократ. А тут я… забавная вдова трактирщика.

Я даже не понимала сейчас, почему меня это так тогда задело, ведь я же не влюбилась в него, чтобы так реагировать.

Ну, в общем, у меня всё было готово к открытию, и я пошла в ратушу.

Открытие было назначено на субботу, в ратушу я пришла в четверг. Но бургомистра, барона фон Вальдека, там не было.

— А кто ещё мне может дать разрешение? — спросила я у секретаря.

— Только бургомистр, — ответил тот.

— А завтра он будет?

— Я не знаю, — флегматично ответил секретарь.

— Но вы понимаете, у меня открытие назначено на субботу, уже все продукты закуплены, я всех пригласила, сегодня вывеску должны повесить. Вы можете ему как-то передать?.. — попыталась я воззвать к совести мелкого чиновника и надавить на него своим «авторитетом».

Я выпрямилась, подошла ближе и упёрла руки в бока.

— Барон обычно бывает по понедельникам, — промямлил секретарь.

Мне его даже стало жалко. Секретарь был невысокий, молоденький, худенький парень, а тут я, руки в боки, давлю на него.

— А где барон живёт? Могу я узнать? — спросила я, решив «идти до конца».

У секретаря глаза стали круглыми.

— Вы… пойдёте к барону домой? — переспросил он ошеломлённо.

— Ну а почему нет? Он что, дома не принимает? Во всяком случае, я могу попытаться.

— Я думал, все знают, где живёт барон…

— Ну вот, я никогда не интересовалась, — пожала плечами я.

— Барон живёт на пути между Фишердорном и Вальдграбеном. Там, на холме, стоит замок.

— Сколько отсюда ехать до него? — деловито поинтересовалась я.

— Если вы верхом, то за четверть часа доберётесь.

— Верхом, верхом, — кивнула я, мысленно прикинув, что на телеге значит ехать около часа.

Вообще-то я уже приноровилась за лето трястись на телеге и считала его замечательным видом транспорта. Услышав, что до замка барна около часа езды понадеялась, что уж к дому барона-то дорога наверняка будет ровная, не то, что на делянку к дровосекам.

На следующий день с утра я всё-таки снова зашла в ратушу, но ожидаемо увидела печальное лицо секретаря, и пошла к конюшне. Сегодня нас с Рами ожидала поездка к замку барона.

Я ещё из прошлой жизни знала, что если не встать и не пойти, то ничего само к тебе не приплывёт, ну, конечно, кроме того, что не тонет.

Поэтому, уж не знаю, насколько здесь было уместно или не уместно ходить самой к замку барона, но, в конце концов, он же назвал меня «забавной», вот и будем вести себя соответствующе.

Я приоделась в красивое платье, надела почти новые туфельки, и уже через час моя телега стояла возле ворот небольшого, но симпатичного замка.

На мой осторожный стук вышел высокий усатый, прям мушкетёр какой-то, правда, с пузиком, но в одежде, похожей на военную форму, мужчина.

— Милая фрау, — улыбнулся мужчина, от улыбки усы его встопорщились.

— Я бы хотела поговорить с бароном фон Вальдеком, с бургомистром, по личному делу, — заявила я.

Мне показалось, что усы у «мушкетера» поднялись ещё выше.

— Простите, фрау, по вопросам города барон не принимает дома…

— Но мне очень надо, — сказала я и применила запрещённый приём, выпрямилась и практически грудью «легла на амбразуру».

Всё-таки фигура у Хелен была потрясающая, мозги у мужчин отключались напрочь.

— Я спрошу… Как вас представить? — неуверенно произнёс охранник.

— Фрау Хелен Мюллер, — быстро проговорила я, не рассчитывая на то, что эффект «Хелен» продлится долго.

Калитка в воротах закрылась, и мы с Рами остались одни.

Прошло довольно много времени, и я уже грустно ковыряла мыском красивой туфли землю, подумывая, что придётся, наверное, переносить открытие.

Ну что делать, сама виновата.

Надо было в понедельник идти, а в понедельник мне было некогда: я клеила обои, которые сама и нарисовала, сама же варила клей, и сама же клеила. Получилось так, как будто неизвестный художник нарисовал на стене странную картину, но зато помещение полностью преобразилось.

Я в последний раз взглянула на закрытую калитку и уже собралась разбудить дремавшего Рами, чтобы ехать обратно, как вдруг калитка открылась, и в проёме показался… барон, собственной заносчивой персоной.

— Это действительно вы, — сказал он.

— И вам здравствуйте, господин барон, — сказала я, несколько растерявшись. Я уже и забыла, какой он красивый. Что странно, лицо его на этот раз не было высокомерным. Скорее было растерянным.

Он сделал несколько шагов и подошёл ко мне ближе.

— Какой у вас вопрос? — спросил меня барон.

— Я открываю гастхоф, — ответила я, и чтобы посмотреть ему в лицо мне пришлось поднять голову.

Лицо барона приняло удивлённое выражение, и это было странно наблюдать на его лице хоть какие-то эмоции:

— Рад за вас.

— При гастхофе будет таверна, и мне надо её зарегистрировать, — пояснила я.

— Приходите в понедельник в ратушу, — сказал барон.

— Если бы я могла! Я бы пришла. Но я не могу! — с отчаянием произнесла я.

— Что же это у вас за такие важные дела, что вы не можете прийти в понедельник? — подозрительно прищурился мужчина.

— Потому что на завтра назначено открытие! — с чувством воскликнула я. — Еда закуплена, все приглашены, вывеску вчера приделали!

Барон улыбнулся, и я подумала, что он наверняка опять решил, что я «забавная». Ну и плевать, главное, чтобы разрешение выдал.

— Да, фрау Мюллер, непорядок, — сказал барон. — Вас могут и оштрафовать.

И так это было сказано, что было непонятно шутить его светлость изволит или говорит серьёзно. Но я решила не снижать «градус эмоций».

— Господин барон, миленький… — сложила я руки на груди. И, честно, сделала это не специально, чтобы привлечь его взгляд, но так получилось. — Зарегистрируйте меня!

Я не знаю, что произошло, но барон, похоже, поперхнулся воздухом, но быстро справился, и сказал:

— Фрау Мюллер, не расстраивайтесь. Сейчас мы всё придумаем.

Барон помолчал пару мгновений, потом спросил:

— Вы можете подъехать в ратушу перед вечерней службой?

— Да, конечно, — закивала я.

— Я буду там. Если опоздаю, дождитесь, — сказал барон.

Подавив желание броситься ему на шею, я попрощалась.

На обратном пути подумала, что, ну, как-то с пустыми руками к барону в ратушу идти не очень хорошо, всё-таки выдернула человека из замка, заставила вечером приехать на работу. И я решила испечь пирог, всё равно продуктов было закуплено столько, что я, честно говоря, не рассчитывала на то, что всё это съедят.

Ведь всегда самым страшным для меня было, а что, если не хватит.

Взяла с собой документы, которые требовались на регистрацию, и вписала туда название моего заведения — «Золотой лев».

Кстати, голова льва, выкрашенная жёлтой краской с металлической стружкой, призывно блестевшей на солнце, красовалась и на вывеске.

Голова очень даже удалась, и название было придумано сообща, думали все вместе: и дровосеки, и строители, и Улита с Фрицем.

Среди дровосеков был один невзрачный человечек, тихий, незаметный, но он так здорово вырезал из деревяшек, что голова льва, выкрашенная в золотой цвет… ну, почти золотой, смотрелась просто потрясающе.

Оказалось, что «Золотой лев» — очень популярное название. Почти в каждом городе в королевстве есть таверна с таким названием. И оно не затрагивает никаких религиозных мотивов и ни с чем не пересекается.

Ну, это мы так думали. Но когда я пришла на аудиенцию к бургомистру, и он посмотрел в мои бумаги, и первое, что он спросил:

— Вы издеваетесь?

— Почему? — возмутилась я, почему-то решив, что ему не понравился запах пирога, — пирог свежий, только-только из печки, специально для вас испекла.

Но: как оказалось, дело совсем не в пироге.

— Потому что «Золотой лев» изображён на моём баронском гербе, — строго сказал барон.

— Простите, господин барон, я не знала… — я по-настоящему растерялась, потому что раньше я с настоящими баронами не общалась и не знала, а вдруг это какое-то страшное оскорбление, которое можно «смыть только кровью».

И подумала, что как-то не складывается с открытием.

— Теперь вы не дадите мне регистрацию? — расстроенно спросила я. — У меня нет времени сделать другую вывеску…

Барон молчал. Я обессиленно села на стул, положила пирог, завернутый в пергамент на стол, и приготовилась плакать. Но зарыдать я не успела, потому что мне показалось несправедливым, что из-за фон-барона всё надо переделывать, и я попыталась сторговаться:

— Но ведь мы же не единственный город, где есть гастхоф под названием «Золотой лев». Барон поджал губы:

— Мы не единственный город. Но только здесь, в земле Штирия, есть барон, у которого изображён на гербе Золотой лев.

— Так это же прекрасно! — стараясь, чтобы мой голос звучал радостно и оптимистично, сказала я. — Вы правите этой землёй, у вас Золотой лев на гербе, и в центре вашего города есть таверна «Золотой лев»!

Барон всё-таки зарегистрировал меня. Но прежде, чем отдать мне документы, он задержал их в руках и сказал:

— Фрау Мюллер, ваше заведение должно стать лучшим.

Я вздохнула и, глядя ему в глаза, сказала:

— Станет.

Ночью долго не могла уснуть, ворочалась, думала: «Как завтра всё пройдёт?»

Барона, кстати, я тоже пригласила. И о нём тоже думала, придёт полюбоваться на «Золотого льва» или нет?

Время было уже предрассветное, когда я наконец-то заснула.

Разбудили меня голоса и шум.

Мне стало страшно, но в спальне я чувствовала себя защищённой, теперь я запиралась на несколько замков.

Во-первых, у меня были закрыты двери в помещение бывшего кнейпе, а во-вторых, двойные двери теперь стояли и в мои комнаты. Я подумала, что если буду заселять постояльцев, то нужно как-то от них отгораживаться, и дровосеки сделали мне дополнительную дверь.

Звуки раздавались снизу.

«Что там происходит?» — подумала я.

Кочерга теперь «жила» со мной в спальне. Я накинула платок на плечи, взяла кочергу и осторожно приоткрыла дверь. Осторожно встав таким образом, что меня не было видно снизу, я увидела страшную картину.

Внизу двое или трое мужиков ломали мою новую мебель.

— А ну, стой, гады! — заорала я, размахивая кочергой, и ринулась вниз.

В тот момент я не думала о том, что вряд ли мне удастся победить трёх здоровых мужчин. Но я была так возмущена, что не думала вообще.

Уж не знаю, что на них подействовало, то ли мой безумный крик или эффект неожиданности, а только они, побросав всё, ринулись к двери. Но я догнала последнего и всё-таки шмякнула ему кочергой прямо по голове. Я даже не думала о том, что могу его убить или покалечить.

Я была в таком состоянии, которое, наверное, и называют состоянием аффекта.

В общем, когда я смогла соображать, то обнаружила себя в одном белье, со сползшим с плеч платком, с кочергой в руках, стоящей над лежащим мордой в пол мужчиной.

«Надо звать герра Лукаса», — подумала я.

И следующая мысль была: «Открытие всё-таки откладывается…»

Так меня и нашла фрау Улита. Вернее, Фриц, который пришёл с ружьём в руках, а за ним со скалкой в руках шла фрау Улита — смелые мои старички.

— Ой, Святая Дева Мария! — запричитала фрау Улита. — Что ж делается-то…

Она смотрела на разбитые окна, на поломанные столы и стулья, потом увидела лежащего возле моих ног мужика.

— Ой, это кто же его так? — потом посмотрела на кочергу в моей руке, прикрыла в ужасе рот ладонью. — Ой, что делать-то… Фриц, может, закопаем его? У нас там на заднем дворе крапива растёт. Пойдём, пока утро не настало.

И когда я услышала это предложение от пожилой фрау, меня отпустило.

Я подумала, что не всё ещё потеряно, если есть такие люди, которые готовы за мной трупы закапывать.

Ноги перестали меня держать. Я повернулась, глазами нашла целый стул, порадовалась, что мебель из кнейпе не выбросила, её эти вандалы разбить не смогли, села, кочергу положила рядом, пригорюнилась. Но даже слёз не было, просто была какая-то странная опустошённость.

— Спасибо, фрау Улита. Спасибо, Фриц. Давайте, наверное, всё-таки позовём герра Лукаса, — я вздохнула. — Права была мачеха. Отправят меня на каторгу.

И я всё-таки разрыдалась.

— Да живой он! — вдруг крикнул Фриц, который в это время пытался развернуть лежащего лицом в пол мужика.

— Ой… — сказала фрау Улита. — Давайте тогда ему руки свяжем.

И Фриц профессионально связал ему руки. А я подумала, что надо бы поинтересоваться, кем раньше Фриц работал.

Мужик действительно оказался жив.

Фрица послали за герром Лукасом. Я подумала, что теперь ночами не только я не сплю, но и герр Лукас вместе со мной не спит, и это мне ещё аукнется.

Ситуация повторялась, с одной только разницей, теперь я не лежала на полу, а сидела на стуле.

Пришёл герр Лукас, как всегда красив, статен и с улыбкой.

— Так, что я вижу? Снова преступление в нашем городе, и снова в кнейпе герра Мюллера, — он огляделся, — которая теперь называется… Постойте-ка.

Он вышел, а вернувшись, сказал:

— Вывески-то у вас теперь нет.

И я заплакала ещё больше. Оказалось, что вывеску тоже сбили и растоптали. Голова льва не уцелела, деревяшки валялись на улице рядом с кнейпе.

Герр Лукас повернулся, посмотрел на мужчину и, похоже, узнал его.

— Ага, — сказал он. — Кажется, я знаю, откуда ноги растут, — загадочно произнёс он.

Он подошёл ко мне, присел на корточки, его лицо оказалось вровень с моим, взял меня за руку:

— Ну-ну, фрау Хелен, не расстраивайтесь. Мне ваши слёзы ранят сердце, сейчас я всё устрою. Я заберу задержанного, и те, кто это устроил, получат по заслугам.

И мне действительно стало спокойнее от его уверенного голоса и тёплых рук.

Герр Лукас увёл «задержанного».

Фрау Улита с Фрицем помогли мне всё прибрать. Конечно, я ничего приготовить не успела, да и настроения не было. Но, по совету фрау Улиты, отвезла на рынок продукты, хотя бы какие-то деньги вернула назад.

Мне ещё повезло, что эти уроды до кладовых не добрались. А вот дорогущую красивую витрину для сладостей разбили, и как только я о ней вспоминала, так сразу снова выступали слёзы.

Герр Лукас весь день так и не появлялся. А ближе к вечеру, когда мне уже и окна заделали пока временными полотняными занавесками, и замок на двери починили, и ставни на окна поставили, а я сидела и размышляла, как буду спать в доме, который больше не казался мне «крепостью», в дверь постучали.

Открыв, я увидела герра Лукаса. И по его не очень весёлому лицу поняла — новостей хороших нет.

— Ну не плачь, пожалуйста, Хелен, — сказал Лукас, увидев моё расстроенное лицо.

Я даже не сразу заметила, что он перешёл на «ты» и назвал меня просто по имени.

— Это ведь герр Грубер? — спросила я.

Лукас кивнул:

— Тот человек, которого… тебе удалось задержать, это один из его людей.

Потом Лукас добавил, покосившись на кочергу:

— Из Пухена герра Грубера отпустили, он договорился с твоей мачехой, и она забрала заявление.

Он замолчал.

А я грустно спросила:

— Но герру Груберу, наверное, и теперь ничего не будет?

— К сожалению, нет, — ответил Лукас. — Сам он в это время спал дома, поэтому, как он утверждает, ничего не знает и никакого отношения к этому не имеет.

— А тот, кого задержали? — спросила я.

— Молчит. Всю вину берёт на себя, сказал, что пришёл на открытие, еды не было, он разозлился… и не помнит, почему сломал мебель, — мрачно пояснил Лукас.

— Его тоже что ли отпустят? — возмущённо воскликнула я.

— Ну… — замялся Лукас, — скорее всего, ему назначат штраф, Хелен…

И мне стало так обидно, что я зарыдала ещё сильнее.

Вскоре я почувствовала на своих плечах тёплые руки, потом моего лба коснулись мягкие губы.

Лукас осторожно сцеловывал слезинки с моих щёк. Потом его губы накрыли мои, сначала осторожно, потом…

Наш поцелуй был солёным, со вкусом слёз. И вдруг я ощутила чей-то взгляд.

В голове мелькнула мысль: «Боже, что я делаю?»

Я отстранилась и, повернув голову, в проёме удаляющуюся спину барона Антона фон Вальдека.

Я заметила, что Лукас тоже посмотрел вслед уходящему барону, и мне это не понравилось.

Я была благодарна Лукасу за поддержку, и целовался он отлично, но на самом деле он просто попал в момент моей слабости, когда я очень нуждалась в поддержке. И я была ему благодарна, но мне стало неприятно потому, что возникло такое ощущение, будто меня застолбили.

Было ощущение некоей театральности, как будто всё это было сделано специально.

Но, возможно, я всё ещё продолжаю рассуждать с колокольни Елены Сергеевны.

— Лукас, отпусти, — сказала я и отстранилась.

Лицо Лукаса выражало недоумение, мол, «всё же было хорошо», но он не стал меня удерживать.

— Прости, Лукас, — сказала я, — я что-то расклеилась, — и добавила:

— Лукас, мне даже не столько жалко денег, вложенных в это, сколько обидно то, что некому меня защитить. Получается, что, что бы герр Грубер ни сделал, ему всё сходит с рук.

Я сложила руки на груди и посмотрела на представителя закона.

— Я обещаю тебе, Хелен, — твёрдо произнёс Лукас, — я с ним разберусь. Я точно знаю, что у него в трактире занимаются тёмными делишками. Но всё это время ему действительно удавалось избегать проблем с законом.

Но теперь-то он зарвался, абсолютно точно.

— Я надеюсь, Лукас, — устало кивнула я. — А сейчас… я бы хотела отдохнуть.

Сегодня Лукас ушёл голодным, с явным сожалением, посмотрев и на меня, и в сторону кухни, но у меня действительно не было настроения даже готовить. Такое за всю жизнь бывало, может быть, пару раз. Но я точно знала, что не опущу руки, не в моём это характере. Мне просто нужно было это пережить.

А утром меня снова разбудил какой-то странный стук и грохот.

Я подумала: «Ну, они что, совсем озверели?! Пришли доломать всё, что осталось?»

Я снова, взяв в руку кочергу, распахнула дверь и вылетела на лестницу с криком:

— А ну пошли, гады!

Последнее слово я проглотила, потому что мне открылась совершенно невообразимая картина: в моей таверне… вставляли стёкла!

— Ой, — только и сказала я, глядя на испуганные лица работающих мужчин.

— Ой-ой, — откликнулись они, глядя на растрёпанную и полуодетую меня.

Их главный, высокий, бородатый, солидный мужчина присвистнул:

— Вот это красота, однако…

— Простите, — пробормотала я и ретировалась обратно в комнату.

Через некоторое время я вышла уже одетая. Работники почти закончили.

— Сколько я вам должна? — поинтересовалась я.

— Всё оплачено, фрау, — ответил бородатый мужчина.

— Надо же… — искренне удивилась я. — И не подскажете, кто же такой щедрый?

— Распоряжение бургомистра, — ответил всё тот же «ценитель красоты».

Мне даже стало не по себе. Я подумала: «Ничего себе… Это ж сколько денег стоит!»

Но главный сюрприз ждал меня на площади.

Над дверью бывшей кнейпе красовалась шикарнейшим образом выкрашенная настоящей золотой краской вывеска. На ней тоже было написано «Золотой Лев», а голова льва была выполнена не менее искусно, чем выписанные буквы на табличке.

Я подумала, что надо обязательно отблагодарить барона, и чуть не прослезилась от того, какую заботу он проявил.

Решила, что вчера он как раз приходил, чтобы мне об этом сказать.

А я…

И я покраснела, вспомнив вчерашнюю ситуацию.

«Да, Лена, это тебе не Калининград, здесь с такими вещами надо осторожнее, а то быстро запишут в распутницы».

Но по здравом размышлении решила — а что я?

А что я, в конце концов? Я же тоже имею право на личную жизнь.

Если бы ещё Лукас с герром Грубером разобрался, то вообще можно было бы зажить счастливо.

Я стояла и никак не могла оторвать взгляд от красоты, сверкающих в лучах утреннего солнца свежевставленных окон и яркой золотой надписи.

Подумала: «Надо открываться».

В голове пошли расчёты, что надо докупить из свежих продуктов. Решила, что буду делать просто и вкусно.

— Хелен! — вдруг раздался голос фрау Улиты.

Она спешила с корзинкой в руках, видимо, ходила на рынок.

— Хелен, какая же красота! — сказала она. — Я уже думала, что у тебя не будет денег всё это отремонтировать.

— Фрау Улита, это господин бургомистр от города мне помог, — сказала я.

— Это за какие такие заслуги? — вдруг подозрительно спросила пожилая женщина.

Я даже обиделась.

— Ну вот, от вас не ожидала, что вы можете так обо мне подумать, фрау Улита. Видите название, которое мы с вами придумали?

— Вижу. «Золотой лев».

— Так вот, у нашего барона на гербе Золотой лев, и он взял с меня слово, что я сделаю самый лучший гастхоф в нашей земле. А как я его сделаю без окон и без вывески?

— Да, — сказала фрау Улита. — Я об этом-то не подумала.

— Ну вот, о плохом-то все сразу думают, — сказала я.

И вдруг мне пришла в голову мысль:

— Фрау Улита, я хотела бы вас с Фрицем попросить побыть в доме, пока я схожу на рынок, закажу, чтобы привезли продуктов. Хочу всё-таки открыться.

— А когда ж ты будешь открываться-то? — удивилась Улита.

— Вечером открою. Почему нет? Может быть, людей не будет так много, как когда я их всю неделю приглашала, но зато сколько будет — все мои.

В этот день я к бургомистру, конечно, не попала. Зато продукты с рынка доставили быстро, и я приготовила свой уже знаменитый суп-гуляш. Я знала, что его в городе обсуждают, и решила, что на открытие его сготовить очень даже хорошая идея. У всех будет возможность его попробовать.

Напекла хлеба. Вот только десертов, которыми хотела блеснуть и для которых покупала красивую витрину, вероятно, вандалы разбивали её с особой жестокостью, потому что я её вообще не нашла, я не успела, конечно, сделать.

Подумала-подумала, да и сделала… штрудель. Яблок было много на рынке, корица, изюм и мёд.

И, как оказалось, это стало звёздным решением, тем самым главным, что привело ко мне на следующий день почти половину города и даже больше.

Ближе к вечеру я выставила столы, открыла окна, сама встала рядом с таверной, нарезала на маленькие кусочки свежевыпеченный штрудель и, как на рынке, стала всех зазывать. Первыми пришли фрау Улита и Фриц.

Она было хотела снова начать мне помогать, но и так весь день помогала, и я, глядя на усталое лицо пожилой женщины, усадила их с Фрицем за стол и принесла им по тарелке гуляша с крупно нарезанными кусками хлеба.

Постепенно люди начали останавливаться, пробовать штрудель, некоторые садились за столы. У меня оставался бочонок пенного, и вместе с едой его можно было подавать, а вот отдельно нельзя. Подошли несколько любителей пропустить по кружечке, но им пришлось брать еду.

Сначала, конечно, они возмутились. Крупный пузатый мужчина начал громко говорить:

— Почему это мне нельзя кружку, за мои же деньги? Я не желаю еды, я желаю пенного!

Я уже подумала, что это какие-нибудь засланцы герра Грубера, и стала озираться в поисках помощи.

Помощь пришла неожиданно, на огонёк и вкусный аромат любимого супа очень вовремя зашли мои дровосеки. Они быстро угомонили пузатого любителя пенного, и ему пришлось сесть за стол. А уже через некоторое время я увидела, как он наворачивал суп-гуляш.

Первый же вечер показал, что суп-гуляш отменным образом влияет на продажи напитка.

И штрудель понравился всем. Конечно, я много раздала просто так. Все удивлялись, потому что это был очень необычный десерт для этого времени и места. Что удивительно, но такого здесь ещё не было. И, глядя на то, с каким удовольствием люди едят штрудель, я вспомнила об ещё одном десерте. Но его я решила делать на конкурс. Единственное, что мне нужно будет найти — это какао-бобы. И если я их найду, то пусть простят меня австрийские кондитеры, но торт «Захер*» я сделаю здесь первой.

(* в принципе классический шоколадный торт с прослойкой из абрикосового джема)

Вскоре пришли и строители, и все столы, которые оставались целыми в моей таверне, заполнились. Помимо супа-гуляша, я ещё наварила каши, сладкую с ягодами и сытную с грибами и луком. У меня были запасы крупы, и я решила для расширения ассортимента меню это использовать, и сделала жаркое из свинины с овощами.

Сладкая каша не пошла, а вот сытную почти всю съели.

Чуть попозже пришёл Лукас. Я усадила мужчину за стол.

— Что будешь есть?

— Всё, — сверкнул голодными глазами Лукас.

И мне показалось, что он не только про еду говорил. Но я пока не была готова на что-то кроме еды.

В какой-то момент мне показалось, что я видела господина бургомистра, стоящего с краю площади. Но я сновала между кухней и столами, и мне было некогда отбежать. А он сам ближе не подошёл.

И я решила, что встану с утра пораньше, сделаю штрудель и утром отнесу в ратушу.

А уже под закрытие произошёл интересный случай: возле гастхофа остановилась довольно приличная карета, и из неё выскочил невысокого роста, одетый в тёмную одежду вертлявый господин. Он заскочил внутрь таверны и спросил:

— Есть ли пенное для меня?

— Кружечка только с едой, — ответила я.

По условиям работы гастхоф он должен был купить сначала еду.

— Я не хочу есть, — сказал мужчина высокомерно.

— А я не могу вам продать напиток без еды, это же не кнейпа, — заметила я.

Мужчина осмотрелся. Я была уверена, что, несмотря на то что мебель осталась старой, он заметил изменения. Но всё равно сказал:

— Так здесь же всегда была кнейпа.

— Герр Мюллер умер. Осталась я, его вдова, — пояснила я. — И я не могу содержать кнейпе. Но я и не прошу вас покупать целый ужин. Купите кусочек штруделя, — улыбнулась я, — вам понравится.

— Я не слышал ни разу о такой еде. Что это? — недоверчиво спросил мужчина.

— Это десерт, — сказала я. — Мой фирменный рецепт, попробуйте.

Мужчина попробовал и… купил два больших куска штруделя, попросив завернуть в отдельную упаковку.

И что самое любопытное — это привело к весьма интересным последствиям на следующее утро.

Утром я всё-таки дошла до ратуши, но господин бургомистр меня не принял. И даже кусочек свежего штруделя, выданного его секретарю, не помог.

— Господин бургомистр у себя, но поймите, фрау Мюллер, он чётко велел вас к нему не пускать. Простите меня. У вас очень вкусный штрудель, о нём говорит уже весь город, и я очень рад, что мне удалось его попробовать, но я не могу вас пропустить, — с сожалением сказал секретарь.

— Как вас зовут? — спросила я.

— Дитер, — несколько растерянно ответил молодой человек.

— Дитер, вы весь день сидите здесь? — спросила я, улыбнувшись.

— Да, — кивнул он.

— Простите меня, Дитер, но … вы не ходите в туалет?

Молодой человек покраснел.

— Хожу…

— Ну так идите, — сказала я с нажимом.

Понимание появилось на лице паренька, и он быстренько ретировался с рабочего места, не забыв прихватить с собой остатки штруделя.

Дверь в кабинет бургомистра была открыта, поэтому я не стала стучаться, а сразу дёрнула за ручку, открывая и заходя внутрь.

— Здравствуйте, герр фон Вальдек, — произнесла я, остановившись на пороге. Я помнила, что он разрешил мне называть его Антоном, но не рискнула.

— Я пришла поблагодарить вас за то, что вы сделали для меня. Это очень дорого для меня, — продолжила я.

Бургомистр сидел за столом. Когда я вошла, он поднял голову. На его лице снова было высокомерно-скучающее выражение.

— Кто вас пустил? — холодно спросил он.

— Никто, я сама вошла.

— А где герр Кирк? — спросил бургомистр.

Я подумала, что это, наверное, фамилия Дитера и, пожав плечами, ответила:

— Я не знаю, может, отошёл… в туалет, или в другое место.

Бургомистр поджал губы.

— Спасибо за подробности, — сдержанно произнёс он.

— Герр Антон, а почему вы так со мной разговариваете? — спросила я.

Господин барон снова поджал губы. Ему явно не понравилось, что я назвала его по имени.

— Фрау Мюллер, вам что, непонятно? Я сказал, что не желаю вас видеть.

— Но мы же с вами…

— Что — мы с вами?

— Ну, когда я регистрировала гастхоф… мы же с вами хорошо общались… — растерявшись пробормотала я.

— Фрау Мюллер, вам что, нужно объяснить, где ваше место? — отрезал барон с ледяной холодностью.

Я даже вздрогнула от тона, которым он это произнёс. Посмотрела на высокомерного аристократа, в которого вдруг превратился ещё недавно душевный собеседник, и подумала: «Ну и Бог с ним».

— Нет, господин барон, спасибо. Я своё место хорошо знаю. Но я вот вам штрудель оставлю, — проглотив неожиданно образовавшийся в горле комок, сказала я, вытащив свёрток.

— Благодарю за помощь с ремонтом, — сначала я хотела расспатьс в благодарностях, но он так меня разозлил этим своим «баронством», что меня «понесло.

— Хотя… это же ваша обязанность. Ведь, наверное, с вашего попустительства такие, как герр Грубер, позволяют себе обижать беззащитных вдов, — добавила я и бросила свёрток со штруделем на стол.

Развернувшись, я вышла, вздёрнув нос не хуже бургомистра. Дверью хлопать не стала. Ну, во-первых, потому что она была тяжёлая, а во-вторых, я и так достаточно наговорила. Когда дверь за мной закрылась, я вдруг услышала, что с той стороны в дверь что-то ударилось.

Я подумала: «Надеюсь, что это не штрудель…»

А сама решила, что больше с баронами дело иметь не буду.

Но фон-бароны, похоже, решили иначе.

Не успела я вернуться в свой гастхоф, как ещё на подходе увидела стоящую неподалёку двуколку. Было ещё утро — только-только первый раз пробили часы на ратуше. Это означало, десять утра.

Я подошла к своему дому.

— Наконец-то, — раздалось со стороны поставленной здесь скамейки.

Я повернула голову и увидела вчерашнего темноволосого, вертлявого мужчину, который сначала не хотел, а потом прикупил штрудели.

— Ой, я рада вас видеть! Только я сегодня открываюсь чуть попозже, — сказала я.

— У меня к вам дело, фрау, — заявил он.

— Пройдёмте, — предложила я, открывая дверь.

«Дело — это хорошо», — подумала я, тем более что вчерашний экипаж выглядел достаточно дорого.

Мы прошли в зал.

— Будете что-нибудь? — спросила я мужчину.

— Есть я не хочу, — сказал он. — Но от кружечки пенного бы не отказался.

Я подумала, что, наверное, для пенного рановато, но кто их тут разберёт. Я налила ему кружечку, нацедила из бочонка, который вчера прибрала в холодный погреб. Заодно посмотрела, что остатков немного, надо бы пополнить.

— А что же это вчера вы мне кружечку без еды-то не продали? — спросил он с укором.

— Так это же я вам сейчас не продаю, а угощаю, герр…?

— А, простите, — лицо мужчины расплылось в улыбке. Я так понимаю, что она в основном была предназначена кружечке, в которой янтарно переливался прохладный напиток. — Зовут меня герр Штасель.

— Очень приятно, герр Штасель. Это для вас угощение, у нас же с вами деловая беседа, — улыбнулась я.

— Да-да, вчера ваш этот штрююдель… — почему-то мужчина слегка гнусаво вытягивал букву ю, вставляя её вместо твёрдого у, получалось забавно, как будто по-французски.

— Штрудель, — поправила я его.

— Да, — весело согласился он, и повторил, — штрююдель очень понравился моей госпоже.

И с уже более серьёзным видом продолжил:

— У нас в замке планируется небольшое мероприятие в честь знакомства с будущей невестой сына госпожи. И моя госпожа хотела бы заказать у вас десерт.

— О, это очень почётно, — сказала я, в уме пытаясь понять, что это за замок и что это за госпожа. И с какой-то внутренней дрожью осознала, что пока я здесь рядом видела только один замок…

— Да, это будет очень здорово, если вы сможете сделать этот замечательный десерт. Баронесса фон Вальдек любит всё новое и будет очень довольна. И не поскупится в оплате, — продолжал он, и тут же спросил:

— А скажите: вы можете только штрююдель делать?

— Нет, конечно. Я могу предложить ещё пирожные.

— О, пююрожные — как звучит! — всё с той же гнусаво-французской интонацией переделал герр Штасель и это слово, — мы согласны, — сказал герр Штасель, не забывая отхлёбывать из кружечки.

— Когда планируется мероприятие? — спросила я, а про себя подумала: «Значит всё-таки фон Вальдек… А фон-барон значит собрался жениться».

Стало почему-то неприятно, но я себя одёрнула, вспомнив сегодняшний крайне противный разговор.

«Ну; мне-то что. Главное — чтобы мои штрудели покупали».

Оказалось, что мероприятие планируется в ближайшую субботу, через несколько дней. Мы обговорили оплату, аванс и договорились с герром Штаселем, что в день мероприятия днём они пришлют транспорт, в который я погружу эти пирожные и вместе с ними приеду в замок, помогу подготовить их к подаче.

Герр Штасель допил кружечку и стал прощаться.

Кстати, цены я увеличила на двадцать процентов, подумав, что, возможно, нужно будет купить более дорогие ингредиенты, чтобы сделать отличие между тем штруделем, который я подаю у себя в таверне, и тем штруделем, который будет подан на баронский стол.

— Вот и отлично. Ну что ж, фрау Мюллер, — сказал он. — Значит, в субботу к полудню мы присылаем за вами экипаж.

— Да, буду ждать, — ответила я.

После того как герр Штасель ушёл, я подумала, что в субботу либо мне придётся закрыть мой гастхоф, что обидно, либо попробовать успеть отвезти пирожные и вернуться в таверну.

Денег гастхоф мне пока не приносил, а проблемы уже начались. Я вздохнула и пошла к фрау Улите. Мне нужна была помощница, пусть вызывает свою племянницу, будем развиваться.

Поговорили с фрау Улитой.

— Хелен, так тебе, помимо помощницы, охранника бы взять. Городок у нас, конечно, тихий, мирный…

Но я поняла, что хотела сказать Улита: герр Грубер пока не приструнён. Да и всякое может быть. Вспомнила вчерашнего господина, которого угомонили только дровосеки, пришедшие на ужин.

— Фрау Улита, а могли бы вы кого-нибудь посоветовать? — спросила я.

Фрау Улита с Фрицем переглянулись.

— А вон Фрица возьми, — предложила она.

И я вспомнила, что давно хотела узнать, кем был Фриц до того, как стал почётным «пенсионером». Оказалось, что Фриц долгие годы занимал такую же должность, на которой сейчас служит герр Лукас, — он был главным полицейским города.

— Герр Фриц! — восторженно произнесла я. — Но что же вы молчали? Я с радостью!

И мы договорились об оплате, и о том, что Фриц будет приходить каждый вечер и сидеть до закрытия таверны.

— Ружьё возьму, — сказал Фриц.

— Ой, нет, не надо, герр Фриц, ружьё-то страшно!

— Не волнуйся, Хелен, это так, для антуража, — успокоил меня воинственный старикан.

— Для антуража можно, — выдохнула я, а то мне как-то не очень везёт с законом, вечно я в какие-то истории попадаю.

— Заряжать-то не буду, оно у меня же и в прошлый раз незаряжено было, — и хитро улыбнулся крепкий ещё дед.

А я ещё подумала, что, возможно, надо Рами тоже уже нанять на постоянную работу. Мальчишка мог бы отслеживать доставку продуктов и вести книги. Заодно я бы его немножко подучила. А то он там в какую-то церковную школу ходит по выходным… но, сдаётся мне, знаний там мало дают, в основном всё какие-то псалмы петь учат.

Так, разобравшись с делами, пошла готовиться к вечеру. Сегодня планировала сделать пельмени с бульоном, немного на пробу, для тех, кто не очень острое любит.

Мысли бродили в голове странные. С одной стороны, чуть не надела штрудель на голову фон-барона. А с другой стороны, договорилась о поставке десерта на его же смотрины. Интересно, знает ли он, что меня его матушка пригласила?

Эх, жалко, что сделанного не вернёшь. И вот интересно, он всё-таки штруделем кинул в дверь… или чем-то ещё?

Барон Антон фон Вальдек

А я почему-то так обрадовалась, что барон пришёл, что быстро проговорила Лукасу:

— Приятного аппетита!

И ринулась навстречу барону:

— Здравствуйте, герр Вальдек, господин барон, — чуть было не назвала его снова по имени. — Поужинать пришли? — улыбнулась я.

И хоть лицо у барона было недовольное, но, увидев мой порыв, я почувствовала, что он еле удержался от того, чтобы не улыбнуться.

В зале оставалось два свободных столика: один из них был в углу, другой, прямо рядом с герром Лукасом.

— Выбирайте столик, герр Вальдек, — сказала я. — Что будете есть? Ташен — новое блюдо, это суп с мясными мешочками. Даже если не закажете, я всё равно вам налью, чтобы вы попробовали. Есть традиционный наш суп-гуляш, и свиные рульки.

Я ещё в прошлой жизни научилась определять, когда человек голоден. И чем больше я произносила названия и характеристики еды, тем больше разгорались его глаза.

— Садитесь, господин барон, сейчас всё принесу, — сказала я и понеслась на кухню, не заметив того, каким взглядом меня проводил Лукас.

В голове билась мысль о том, что барон, наверное, пожалел, что нагрубил мне… и хочет снова наладить отношения.

На душе разливалась какая-то совершенно ничем не обоснованная радость.

Барон сел за стол, который стоял ближе к герру Лукасу.

Я принесла ему среднюю мисочку бульона с пельменями и пирог.

— Рулька сейчас будет, господин барон, пока начните с супа и пирога, — сказала я.

И снова я пронеслась мимо Лукаса, не обратив внимания на то, каким взглядом он меня проводил.

Я несколько раз бегала к столу барона, относила ему хлеб, рульку, пенного. Когда шла мимо стола Лукаса, вдруг прозвучало:

— Хелен, остановись, — сказал Лукас.

Я даже вздрогнула от такой фамильярности. Да, мы с ним действительно перешли на «ты» после поцелуя, когда я была сильно расстроена по поводу разрушенной таверны, но я не думала, что Лукас будет фамильярничать при других.

Я повернулась и холодно произнесла:

— Да, герр Бреннер. Я вас слушаю.

— Хелен, присядь со мной за стол, — предложил он.

Я даже не глядя могла сказать, что барон перестал есть, и остальные в зале тоже резко уставились на меня и Лукаса.

Вот же гад… Он что, совсем не соображает, в какое положение меня ставит?

— Герр Лукас, вы же видите, я работаю, — сказала я. — И прошу вас не обращаться ко мне столь фамильярно.

И тут Лукас откинулся на спинку стула, посмотрел в сторону барона, потом на меня и заявил:

— Ну почему же, Хелен? Ты же сама позволила мне к себе так обращаться.

Я пожалела, что в руках у меня не было миски с супом.

И вдруг раздался грохот отодвигаемого стула. Я повернула голову на звук и с ужасом увидела, что господин барон встал из-за стола, подошёл к столу Лукаса и тихо сказал:

— Герр Бреннер, встаньте и извинитесь перед фрау Мюллер.

Лукас тоже встал, но так резко, что стул, на котором он сидел, упал.

— И что, герр Вальдек, — развязно произнёс он, — вы мне сделаете, если я не извинюсь?

И здесь произошло то, чего я вообще не ожидала … господин барон ударил герра Лукаса. Тот, похоже, тоже не ожидал, потому что не удержался на ногах и отлетел. Хотя, когда они стояли рядом, оба были высокие, довольно-таки мощные мужчины.

Но Лукас быстро вскочил, отбросил ногой упавший стул.

«Вот же… нехороший человек, — подумала я, — у меня и так мебели не осталось» — и ринулся на барона.

Я в растерянности стала оглядываться: есть ли здесь вообще кто-то, кто может их остановить?

И тут я увидела, как со стороны кухни идёт фрау Улита и тащит тяжёлое ведро.

«Молодец!» — подумала я. Взяла ведро и вылила на дерущихся красавчиков.

Оба остановились, и оба с одинаковым выражением лица, в котором, в основном, мелькала обида. Они посмотрели на меня.

— Господа, — сказала я, — у нас здесь приличное заведение. Прошу вас выяснять отношения где-нибудь в другом месте.

Я подошла к двери и еле сдерживая слёзы встала возле выхода, ожидая, когда «дебоширы» покинут заведение.

Лукас, проходя мимо меня собирался что-то сказать, но здесь, с другой стороны, показался Фриц, ружья у него в руках не было, но вид у пожилого соседа был весьма воинственный и выразительный.

И Лукас пришлось выйти молча. Но он остановился, дожидаясь, когда барон тоже выйдет.

Барон тоже притормозил напротив меня, и я тихо ему сказала: — Спасибо.

Мне казалось, что вечер был безнадёжно испорчен. Но, как ни странно, пустующие столы, после того как мы с Вестой их убрали, быстро заполнились.

«Ну вот, — подумала я, — и первая драка. Главное, чтобы это не отразилось на моей репутации».

А фрау Улита загадочно улыбалась:

— Ну вот и женихи.

А на следующее утро, когда фрау Улита пришла с рынка, она мне рассказала, что там только и разговоров, что о том, как господин барон и герр Бреннер фрау не поделили.

И вечером ко мне в гастхоф пришли только мои постоянные посетители.

Я сначала не обратила внимания на то, что пришли только мужчины: дровосеки, которые теперь не только получали обеды, но ещё и приходили ужинать, строители, мастеровые, но никто не пришёл вместе со своей женой или с ребёнком.

Зал был полон, поэтому мы с Вестой носились как ошпаренные, пока удалось всех накормить.

Ни Лукаса, ни господина барона сегодня не было, но мне было некогда даже задуматься о них.

А на следующий день посетителей стало меньше почти в половину. И тогда я поняла, что что-то не то. А утром, встретившись с фрау Улитой, которая пришла с рынка, я поняла, что мои опасения подтвердились, кто-то целенаправленно очернял моё имя и таверну.

У меня было подозрение, что здесь не обошлось без герра Грубера. Ему одному было выгодно, чтобы бизнес у меня не пошёл.

— Что теперь делать-то, фрау Улита? — спросила я.

Пожилая женщина вздохнула:

— Ну, в храм надо сходить, чтобы все увидели, что ты соблюдаешь традиции.

Я и раньше ходила в храм, только, как и все, по воскресеньям. Просто одно пропустила из-за подготовки к открытию, и из-за нападения.

Но в этот же день сил куда-то идти уже не было.

Я решила, что в пятницу схожу на вечернюю службу в храм.

А впереди ещё меня ждало выездное мероприятие в баронском замке.

Хотя подсознательно я ждала, что из замка может прийти отказ. Вдруг господин барон узнал, что меня привлекли к его «смотринам», и приказал герру Штасселю так же, как и своему секретарю Дитеру меня «на порог не пускать».

Но никаких отказов не приходило. Поэтому в пятницу утром я поехала на рынок сама, чтобы закупить всё необходимое и быть точно уверенной в качестве продуктов.

А по поводу слухов я решила устроить в воскресенье «Женский клуб».

Я озвучила фрау Улите свою идею, и та с одобрением ответила:

— Да такого никогда не было! И многим женщинам сразу после воскресной службы в храме будет интересно зайти. Особенно, если будут только женщины.

— Я ещё скажу, что могу поделиться секретом приготовления одного очень интересного блюда, — добавила я.

И фрау Улита поддержала:

— О! Тогда многие не просто придут, а прибегут.

В общем, отдыхать мне пока не приходилось. Жизнь моя была чередой борьбы за «место под солнцем».

И на субботний вечер надо было что-то решать. Я не знала, сколько времени займёт пребывание в баронском замке. Оставлять одну Весту, даже если успею всё наготовить, мне не хотелось. Но Фриц и Улита уговорили меня.

— Мы присмотрим и за таверной, и за посетителями, — пообещали они.

А я подумала, что мне бы нужен ещё какой-то помощник на кухню или в зал. И мысль мелькнула: «Жалко, что мачеха такая неприятная женщина оказалась. Можно было бы её к делу пристроить».

Внутренний голос тут же произнёс: «Тогда бы тебе пришлось закупать продукцию в два раза больше, потому что половину она бы съедала». И я улыбнулась.

— Ну вот, — сказала фрау Улита, — вот ты уже улыбаешься.

Да, я улыбалась. Но ситуация, конечно, со слухами была неприятная. Особенно учитывая, что скоро должен был состояться конкурс. Да и было неловко перед бароном, который разрешил использовать название «Золотой лев». А как стать лучшим заведением, если тебя все будут осуждать?..

В общем, операция «привлеки женщин города на свою сторону» началась. А в пятницу, накануне выездного мероприятия, я с капустными пирогами зашла в местный храм.

Специально пришла пораньше, до начала вечерней службы, передала пироги настоятелю, который, может, сначала и хотел отказаться, но, когда до него донёсся аромат, да ещё он увидел румяную корочку пирога, вся решимость отказа у него растаяла.

Я рассказала святому отцу о своей идее, по воскресеньям после службы устраивать женский час, где в гастхофе могли бы собираться только женщины и дети, делиться между собой вкусными рецептами, выпить ягодного взвара и обсудить дела в городке.

Святой отец, конечно, был не дурак. Он сразу понял, что «обсудить дела в городке» обозначает сплетничать, и тут же предложил свою идею:

— Дело, дочь моя, богоугодное. Но лучше обсуждать не мирские дела, а почитать что-то полезное, — сказал он.

Когда выяснилось, что читать я умею, обрадованный святой отец сразу всунул мне в руки, вернее, торжественно передал, аккуратно завернутую в чистую тряпицу книжицу.

— Вот, — сказал святой отец. — Это «Житие святых». Лучше читайте каждое воскресенье. Это и для тебя будет полезно, и для остальных.

Я пожаловалась ему, что страдаю от слухов, которые кто-то распространяет. Святой отец пообещал в проповеди упомянуть, что распространение ложных слухов грех.

Но и мне досталось. Теперь нужно было читать молитвы десять раз в день: пять утром, пять вечером.

Я подумала, что ничего страшного в этом нет. Молитвы, конечно, я по пять раз читать не собиралась, а по поводу воскресных чтений ничего против не имела.

Голос у меня теперь был весьма приятный, а уж что идёт на пользу делу, то всё хорошо. А святой отец обещал тоже первый раз к нам прийти. Я даже обрадовалась, теперь-то точно все соберутся.

И я подумала, что не такая уж и большая плата, отчитаться о том, что я «бью челом» утром и вечером и читаю «Житие святых» на воскресном женском клубе.

Пока шла обратно в гастхоф, по дороге весело думала, что так недолго и Святой Хелен стать.

В субботу рано с утра начала приготовления, чтобы Весте и Улите оставить заготовленные продукты на вечер, на случай если я вдруг задержусь. Суп-гуляш наварила, хлеба напекла, штруделя, пирогов, рульку замариновала. Объяснила Улите, во сколько чего надо разжечь, поставить, вытащить. Та покивала, как всегда, с пониманием.

Но я надеялась, что всё-таки успею вернуться из баронского замка к тому времени, как начнёт собираться народ в таверне.

Штруделя для баронского стола сделала с запасом, чуть больше, чем они заказали. Хотя количество гостей у них предполагалось около сорока человек, я сделала на пятьдесят.

Очень мне помогли деревянные поддоны, которые мне ещё под суп-гуляш сделали дровосеки. Проложив поддоны чистым полотном, я разложила штрудели.

Помимо штруделя, ещё успела сделать заготовки под эклеры, только в форме орешка. Их сделала ограниченное количество, чтобы просто попробовать и разогреть интерес. Почему-то мне казалось, что через местное высшее общество можно и себя прорекламировать, а к конкурсу лишняя узнаваемость мне не помешает.

Я напекла эклеры в виде кругленьких булочек, но крем туда пока не стала заполнять, побоялась, что текстура крема слишком нежная, и пока буду ехать, эклеры могут потерять форму, а крем вытечь. Я решила, что наверняка меня могут пропустить там на кухню, чтобы я могла эти булочки кремом заполнить. Поэтому крем у меня был в глиняном горшочке, подготовленный, стоял в холодном погребе.

Почти ровно в полдень, как мы и договаривались с герром Штаселем, за мной прислали довольно большой крытый экипаж. Самого герра Штаселя не было, был только возница, который помог мне сложить все подготовленные поддоны внутрь и, весело улыбаясь в густые усы, подсадил меня… попытавшись ощупать мои нижние девяносто.

Пришлось запрыгивать довольно быстро, чтобы увернуться от шаловливых ручек мужчины. Уже стоя в карете и повернувшись, я увидела расстроенное лицо мужчины.

— Экая вы, фрау, шустрая, — сказал он.

— А вы с руками-то осторожнее, — отрезала я. — Могут и пострадать… и отвалиться.

— Эх, горячая вы, фрау, — сразу сказал возница.

— Ещё какая, — усмехнулась я, а сама подумала: «Это вы меня ещё с кочергой в руках не видели».

Но мужик явно был из безобидных шутников и, на самом деле, ничего плохого в виду не имел. В общем, не стала я на него сильно злиться, сказала только:

— Езжайте осторожнее. Если дорога будет неровная, то десерты для господского стола могут и пострадать.

Судя по всему, время у нас было, потому что ехали мы даже дольше, чем в прошлый раз с Рами на телеге. Зато движение было довольно плавным. Я ещё подумала, что, наверное, у этой кареты есть какие-никакие рессоры, потому что почти не трясло, и пирожные остались в сохранности.

Вскоре в окно кареты я увидела, что мы въехали на территорию замка, но не со стороны главных ворот, как в прошлый раз, а, видимо, со стороны хозяйственного двора.

Дверца кареты открылась, и снова, хитро улыбаясь, возница предложил мне помочь сойти. Но, увидев моё строгое лицо, тут же добавил:

— Что вы, фрау, я больше не рискую. Про вашу тяжёлую руку помню.

И действительно просто помог мне выйти из кареты. Подошли двое слуг, которые помогли выгрузить поддоны. Один поддон чуть не уронили, но помог тот же возница, который стоял рядом, даже отругал «безрукого» слугу, который не мог удержать поддон.

У меня сердце чуть не остановилось, когда я увидела, как у слуги рука соскользнула и поддон начал падать. Но всё завершилось благополучно, все поддоны со штруделем внесли внутрь дома, и я оказалась на кухне.

На меня никто не обращал внимания. Поддоны сложили на стол, причём на этом столе явно резали что-то мясное. Мне это не понравилось. Я застыла, держа в руках корзинку с эклерами, в которой ещё лежал глиняный горшочек с кремом. Хотелось бы пока поставить его на холод.

Оглянулась по сторонам, никакого знакомого лица не заметила, хотя была уверена, что меня будет встречать герр Штасель. Но герра Штаселя видно не было. Надо было спасать штрудель, и я отловила бегущего мимо меня молодого парня:

— Эй, стой! Как тебя зовут?

— Дерек, — сказал он мне.

— Дерек, кто здесь главный?

— Господин Ганс.

— Покажи мне его.

«Командный уверенный голос — наше всё!» Сработало и здесь.

Господином Гансом оказался высокий, представительный мужчина, который всей своей внешностью соответствовал определению «шеф-повар». Я даже пожалела, что не знаю его фамилии, пришлось обращаться фамильярно.

— Герр Ганс, — обратилась я к нему.

Медленный поворот головы, взгляд, словно я была какая-то козявка. Я приосанилась, мило улыбнулась и ещё раз повторила:

— Герр Ганс, это вы здесь главный?

Внешность Хелен «располагала», и герр Ганс улыбнулся:

— Да, фрау. — И тут же задал вопрос: — А что вы здесь делаете?

Контраст между первой улыбкой и строгостью вопроса несколько напугал, но я продолжала источать обаяние:

— Я прибыла по приглашению герра Штаселя. Привезла десерт и хотела вас попросить помочь. Потому что сейчас поддоны с пирожными положили на мясной стол и это плохо.

Герр Ганс нахмурился:

— Что-то я не помню, чтобы мне что-то об этом говорили.

И вот здесь я растерялась:

— Ну как же? За мной даже карету прислали, — сказала я.

— Ну-ка, пойдёмте, покажите, что вы там привезли.

И мы перешли в то помещение, где поставили поддоны. И снова сердце у меня чуть не.

остановилось…

За столом сидели два стражника и, развернув один из поддонов, поедали господский штрудель.

Этого я стерпеть не могла. Руки сами упёрлись в бока, я почему-то ощутила себя на своей кухне и двинулась на «преступников» твёрдой поступью:

— Вы что, с ума сошли?! Кто вам позволил?! Ну-ка, выметайтесь отсюда!

И то ли вид у меня был такой грозный, то ли наличие господина Ганса за спиной, а только двух молодцов, «одинаковых с лица*», словно ветром унесло. Только крошки на грязном столе остались.

(*здесь Лена вспомнила старый советский мультик)

Я заглянула в поддон. Слава Богу, они забрали только с самого края два штруделя, хорошо, что я наготовила больше.

Зато, когда я подняла глаза от поддона, то увидела уважительный взгляд господина Ганса. Мужчина улыбнулся:

— Фрау, вы были бесподобны! И теперь ваше возмущение понятно, — добавил он, тоже обратив внимание на то, что поддоны поставили на грязный «мясной» стол.

Ведь, судя по тому, что я увидела на его кухне, мужчина знал толк в организации «кухонного производства».

— Сейчас всё исправим, фрау, — прозвучала обнадёживающая фраза.

В общем, поддоны перенесли на чистую половину кухни — там, где был стол, на котором готовились десерты, и господин Ганс послал мальчишку-поварёнка разыскать герра Штаселя.

А вскоре недоразумение выяснилось, оказалось, что герр Штасель не соизволил лично предупредить господина Ганса, а поручил дело одному из своих помощников, а тот благополучно забыл.

А я подумала, что если бы за мной ещё и карету забыли прислать, то наверняка мне бы пришлось ещё и аванс возвращать, потому что никаких бумаг мы не подписывали, всё держалось на честном слове. Причём, как я понимаю, на моём.

Но когда всё разрешилось, сразу стало как-то полегче. Горшочек с кремом занял своё место в холодном месте, и времени для того, чтобы ему нормально охладиться, ещё было достаточно. А мне выделили поварёнка, который должен был показать, где хранятся тарелки, которые я должна была выбрать для подачи своего десерта.

Говоря это, господин Ганс как-то уж очень лукаво на меня посмотрел, и я поняла, что есть у него какая-то хитрость.

Наверняка он думал, ну откуда деревенская трактирщица может разбираться в тарелках? Небось, возьмёт самые красивые, большие…

Но я этот курс столового этикета в своё время хорошо изучила. В моём времени все «новые аристократы» пытались всё усложнить ещё больше, чем это было здесь, и, разглядывая сервиз, я подумала, что наши современные «графья и князья» ещё и посмеялись бы над простотой тех, кто стоял у истоков.

А ещё я выпросила у господина Ганса белый фартук с белым платком. Пищевая безопасность — превыше всего!

Поэтому, когда пришло время подавать десерт, и господин Ганс подошёл к тому столу, который мне выделили, он увидел десертные тарелочки, на которые я аккуратно раскладывала небольшие кусочки штруделя.

— Да вы полны талантов, фрау, — сказал господин Ганс.

И мне захотелось улыбнуться. Во-первых, я наконец-то была на кухне. И да, пусть это была не та кухня, которая когда-то меня потрясла в столичном ресторане, расположенном с видом на Александровский сад, но из всего того, что я здесь видела, эта кухня была пока лучшей.

Об этом я тоже сказала господину Гансу, и ему это понравилось.

Одну тарелочку я поднесла ему. Шеф-повару баронского замка понравилось.

— Очень интересный вкус, — сказал он. — Теперь я понимаю госпожу баронессу, почему она в обход меня отправила герра Штаселя, чтобы он заказал у вас десерт.

Но господин Ганс не был бы шеф-поваром, если бы не предложил попробовать свой десерт.

— Фрау, не хотите ли попробовать мой десерт? — лукаво улыбнувшись, спросил он.

Глаза у меня загорелись. И не потому, что я люблю десерты. Нет, конечно, я их люблю, но глаза у меня загорелись от того, что появилась возможность попробовать блюдо коллеги.

Десертом от господина Ганса был ягодно-ореховый пирог на тяжёлом сдобном тесте, невероятно вкусно и очень сытно.

Я тоже похвалила господина Ганса за верное сочетание продуктов, сдоба, орехи и ягоды всегда хорошо сочетаются, но осторожно посоветовала ему попробовать песочное тесто.

И выяснилось, что герр Ганс не знал про песочное тесто. Пришлось срочно выдумать, что это мой личный рецепт, который получился случайно.

— Заеду к вам в гастхоф, — сказал герр Ганс. — Попробую. Если понравится, то куплю у вас рецепт.

Так я узнала, что рецепты здесь можно продавать.

Я наполнила кремом эклеры и положила их на отдельное блюдо.

— Герр Ганс, а можно этот десерт предложить только госпоже баронессе? Он не входил в заказ, и я его сделала совсем немного, но мне бы хотелось, чтобы она попробовала, — спросила я.

Герр Ганс тоже попробовал эклер и пришёл в восторг.

— Как? — удивлённо спросил он. — Как у вас получилось сделать такую прелесть?! Вы оставите меня без места, — шутливо сказал он.

— Нет, что вы, герр Ганс! Я всю жизнь мечтала о своём заведении, и теперь у меня эта возможность появилась, поэтому, как бы мне ваша кухня ни нравилась, останусь, пожалуй, на своей, — весело ответила я.

В общем, договорились, что герр Ганс скажет слуге, который понесёт это блюдо, чтобы поставил его напротив госпожи баронессы.

Я рассчитывала, что сейчас слуги заберут штрудель, и я буду свободна. Но вместе со слугами пришёл герр Штасель, и тут и выяснилось, зачем меня всё-таки в замок позвали.

Ведь штрудель на тарелочки мог разложить кто угодно — начиная с господина Ганса и заканчивая поварёнком, который тут был у всех на посылках.

— Фрау Мюллер, — сказал герр Штасель, — госпожа баронесса приказала вам подняться наверх вместе с вашим десертом. Она бы хотела, чтобы вы немного рассказали гостям о тех новинках, которые вы внедряете в городе, которым управляет её сын.

И отчего-то я почувствовала себя ярмарочной петрушкой. Но делать нечего — взяла то самое блюдо и пошла наверх за герром Штаселем.

Герр Ганс почему-то посмотрел на меня с сожалением и вдруг сказал:

— Удачи. Выживите, фрау: и вернитесь. И, хотя, «песочное тесто» звучит очень странно, я бы очень хотел попробовать.

И когда мы с герром Штаселем и идущими впереди слугами уже подходили по длинному, украшенному портретами, видимо, предков баронов фон Вальдек, коридору к дверям, которые были открыты, я услышала, что оттуда раздаются возгласы и смех. Мне даже показалось, что кто-то наигрывает на каком-то инструменте.

И я вдруг поняла, что сейчас войду с подносом, в самом своём красивом платье, в белом переднике и с платком на голове, а там — господин барон со своей невестой. Господин барон, который набил морду герру Лукасу за то, что тот мне нахамил.

Стоило мне войти в комнату, я сразу увидела посередине большие столы, поставленные буквой «П». И, как и рассказывал герр Штасель, гостей было около сорока человек. Я шла последней, передо мной в зал зашли слуги с подносами и стали ловко расставлять тарелки по двум сторонам буквы «П».

Мне же герр Штасель сказал подойти к главному столу и подать десерт хозяевам:

— А дальше вам, госпожа баронесса, всё скажет. Идите, фрау, — сказал герр Штасель и по-доброму подтолкнул меня в спину.

Господина барона я увидела сразу. Он сидел рядом с хорошо сохранившейся дамой, ловко прятавшей седину в высокой причёске. Мне показалось, что это и есть госпожа баронесса, мать фон Вальдека. А вот по другую руку от барона сидела та самая девица, с которой я его видела в столице на ярмарке и которой он тогда пренебрежительно сказал, что я забавная.

Высокая, стройная, в красивом платье.

«Такая стройная, что душа в ней держится непонятно каким образом», — почему-то злорадно подумала я. Ну а потом сама себя поругала, что она здесь ни при чём.

И вообще, какое мне дело кто там рядом с господином бароном сидит? Он аристократ, а я вдова трактирщика.

Я постаралась сделать вид, что мне вообще всё равно, и что я здесь просто «главная по вкусняшкам». Я разложила тарелки перед сидящими за хозяйским столом. Когда клала тарелочку перед господином бароном, то мне показалось, что он втянул воздух, потому что мне по шее стало щекотно.

Раздав штрудель, я отошла в сторонку и встала, как проинструктировал герр Штасель.

Вдруг раздался стук ложечки по бокалу.

— Господа! — прозвучал приятный грудной голос.

Я посмотрела, и увидела, что говорила баронесса:

— Хочу порекомендовать попробовать наш новый десерт, который вы можете попробовать только здесь, в нашем городе. Господин барон лично поддержал открытие нового гастхофа.

Это было приятно, и мой внутренний хомяк потирал лапки, как же! Меня рекламирует сама баронесса!

— Ну, так вот, — баронесса сделала торжественную паузу, и мне даже показалось, что она посмотрела на всех свысока. — Называется он «Золотой лев».

Люди, сидящие за столом, разразились аплодисментами. Я старалась не смотреть на барона, но взгляд сам непроизвольно переводился на него. И, взглянув на него в очередной раз, я вдруг поняла, что барон, не отрываясь смотрит прямо на меня.

Но вместе со мной это заметила и его «тощая» невеста, и её взгляд мне очень не понравился.

Баронесса начала задавать мне вопросы, и я начала отвечать. Обращалась она ко мне без всяких «фрау», как к служанке:

— Рассказывай, что ещё новенького есть в меню гастхофа.

Я, подавив какую-то безосновательную обиду, всё-таки тяжело человеку из моего века привыкнуть к такой разнице в сословиях, стала рассказывать про суп-гуляш и эклеры, которые, как раз поставили перед баронессой. Рассказала, что планирую участвовать в конкурсе, и что после конкурса появятся ещё два новых блюда, которые, несомненно, удовлетворят самый взыскательный вкус.

Рядом с баронессой сидел представительного вида и внушительной комплекции мужчина. Волос у него на голове осталось немного, но ещё были, лысина сверкала на макушке и на лбу. Лицо у него было добродушное, но глаза весьма жёсткие. Я подумала, что это опасное сочетание, такое бывает у людей, стоящих у власти, и умело этой властью пользующихся.

Он попросил меня подать ему эклер. Я положила его на тарелочку, которую мне услужливо преподнёс мальчишка-поварёнок, к которому я уже прониклась благодарностью.

А после того, как он попробовал и он вдруг громко сказал:

— Я готов доесть все остальные!

Баронесса засмеялась… но эклер не отдала.

— А не ваш ли трактир разгромили недавно? — вдруг спросил этот господин.

— Мой, — кивнула я, и добавила со вздохом, — прямо перед самым открытием.

Господин посмотрел на господина барона, который всё так же смотрел на меня.

— Антон, мальчик мой, — сказал крупный господин.

А я чуть было не фыркнула, услышав про «мальчика».

— Значит, этой прекрасной фрау мы обязаны тем, что перестали видеть тебя в столице?

— Нет, дорогой Эрик, — холодно улыбнувшись, ответил господин барон. — Этим вы обязаны совершенно неквалифицированной полицейской службе, которая упустила у себя под носом разбойничий притон.

Я так и не поняла, о чём они говорили. Единственное, что поняла, так это то, что был явный наезд на герра Лукаса. Ведь это же он отвечает за полицейскую службу нашего города.

После чего про меня как будто забыли.

Я обернулась в сторону герра Штаселя с немым вопросом: мне уже можно уйти или нет?

Но герр Штасель стоял с тарелкой, на которой был штрудель, и привлечь его внимание не было совершенно никакой возможности.

Я стала смотреть, кто как ест.

Большинство уминали штрудель за обе щёки, и я уже расслабилась, как вдруг прозвучало:

— Надеюсь, что подобная еда не приживётся.

Я вздрогнула. Впрочем, как и остальные. Подняв голову, я увидела, что это тощая невеста господина барона отодвинула от себя тарелку со штруделем.

— А в чём дело, Натала? — спросила её, явно удивлённая этой фразой, госпожа баронесса.

— Милая моя леди Катарина, — елейным голосом произнесла эта тощая Натала, — если я буду есть такие вкусные десерты, то вскоре стану похожа на нашу милую трактирщицу.

Гости дружно рассмеялись, а я вот не поняла: она мне комплимент сделала как кондитеру, а как женщине — наоборот? А так что можно?

Мне резко захотелось уйти, но тут мой взгляд снова наткнулся на барона, и я заметила, что он не смеялся, а всё так же смотрел прямо на меня.

И я посмотрела на него и подумала: ну что же ты смотришь и позволяешь своей тощей невесте оскорблять меня?

А Натала ещё и продолжила свою «диетическую» речь на тему того, что для простонародья нормально есть жирную, плотную пищу, а вот люди аристократического положения должны думать о том, что кладут в рот.

И барон молчал. Я отвернулась и стала смотреть в окно, и вдруг услышала голос барона:

— А мне очень понравилось. Леди Натала, если вы не будете вашу порцию — давайте тарелочку сюда, я съем.

Я повернулась обратно и улыбнулась. Вот это было приятно, это было по-нашему. Но леди Натала, похоже, за что-то решила меня наказать и, заметив, что я улыбаюсь, тут же снова включила свою фантазию:

— Вы очень любезны, Антон, но лучше выброшу эту… еду, чем позволю вам рисковать собой.

«А, — подумала я, — она что, совсем дурная?»

Но она была не дурная, а хитромудрая, потому что дальше она понесла, что от таких десертов может испортиться кожа, что при королевском дворце уже никто не ест такие сладости.

Если честно, мне хотелось ей какой-нибудь кляп в рот заткнуть, и держалась я из последних сил.

Но леди Натала, судя по всему, знала толк в издевательствах, потому что всё же нашла болевую точку:

— Это так неприятно, — сказала она, — когда в центре такого прекрасного города такое странное заведение.

Она посмотрела на баронессу и произнесла:

— Вот вам надо такое же, как Лицене, в таверне «Красная крыша». С красивыми окнами, фонтаном и специально обученными официантами.

Я крепко сжала зубы, понимая, что если я сейчас что-то скажу, то гастхоф мой точно прикроют.

Снова посмотрела на барона: ну что же ты, защитник или нет?

Но злобная леди, которую никто не останавливал, продолжала выдавать «порции яда», но теперь она уже соизволила обратиться ко мне:

— Вы ведь не думаете, фрау, что ваш гастхоф привлечёт приличную публику? Но для ремесленников и лавочников, конечно, такое заведение вполне подойдёт.

Вдруг раздался женский голос со стороны дальнего конца стола:

— А я вот думаю, что на королевском столе как раз не хватает таких душевных десертов. Что бы и вкусно, и воздушно. Леди Катарина, а можно мне вон тот шарик, который перед вами?

— Конечно леди Агата, — баронесса кивнула слуге и тот поспешил с тарелкой, на которую положили эклер к дородной улыбчивой даме.

Все, словно затаив дыхание смотрели как леди Агата пробует эклер, я тоже перевела взгляд на мою спасительницу.

Которая с блаженным выражением лица поедала эклер, и подняв глаза и, увидев, что все на неё смотрят, повернула голову ко мне и сказала:

— Это так вкусно! Могу я прямо сейчас сделать заказ на завтра на дюжину, нет… на две дюжины этих прекрасных шариков.

Поскольку я ещё не определилась с названием, я не стала поправлять милую леди и просто радостно кивнула.

— Буду всех рада видеть у себя в гастхофе «Золотой лев» — на дегустации этих десертов, — сказала я громко, заметив, что леди «змея» снова «накопила яду» и даже открыла рот, чтобы его выпустить.

Но леди Натала, не была согласна так быстро сдать позиции.

— Леди Агата, а вы что бывали во дворце?

Но на помощь доброй леди пришёл господин, к которому барон обращался Эрик:

— Я постоянно бываю там, леди Натала, и обедаю и ужинаю, и смею вас уверить, что леди Агата совершенно права.

Тощая леди Натала стала похожа на рыбину, вытащенную из воды, потому что несколько раз открыла и закрыла свой рот.

И вдруг лицо её приняло нежное беспомощное выражение, и даже глаза наполнились слезами, и она повернулась к барону:

— Антон, я же просто хотела … похвалить…

И я уже подумала, что леди «змея» ещё и актриса, и сейчас барон растает перед её крокодильими слезами, но барон сделал то, что даже я от него не ожидала:

— А мне в новом гастхофе всё очень нравится, и его, я верю, ждёт слава не меньшая, а может и большая, чем у «Красной крыши».

Потом оглядел всех и сказал:

— Именно поэтому он называется «Золотой лев»

И все непроизвольно посмотрели на стену зала, где красовался щит с изображением золотого льва, гербом рода фон Вальдек.

По столу прокатилась еле слышная волна перешёптываний. Барон снова взял в руки вилку, будто мы обсуждали вовсе не меня, а погоду, и добавил уже тихо, но так, что те, кто сидел рядом, точно услышали:

— И хозяйка мне тоже нравится. Даже очень.

Я услышала, не знаю почему, возможно, потому что все мои нервы в этот момент были напряжены словно сильно натянутые струны, или потому что я не отрываясь смотрела на барона и практически прочитала по губам, а только через несколько секунд я поняла, что не дышу и, сглотнув, ставшую вдруг вязкой слюну, выдохнула.

«Хозяйка мне тоже нравится», — он что действительно так сказал?

И посмотрев на Наталу, которая сидела и, вероятно, «давилась собственным ядом», потому что злобное выражение сделало её красивое лицо неприятным, я поняла, что да, я не ослышалась.

А ещё меня словно бы холодом обжёг взгляд, сидевшего рядом с Антоном, мужчины. В его взгляде помимо холода, и оценивания, было обещание неприятностей.

«Любопытно и кто это? — подумала я, улыбнувшись в ответ на этот неприязненный взгляд. — Мама всегда говорила, улыбайся и «люди к тебе потянутся, а остальные будут беситься».

С тех пор я улыбаюсь.

Важный господин, конечно же относился скорее к «остальным», потому что он мне не стал улыбаться в ответ, а отвернулся. Но, если он днюет и ночует во дворце, то вполне возможно какой-то аристократ, я сначала подумала, что он отец барона, но уже очень странно барон к нему обращался, по имени. Хотя, кто их знает аристократов, как у них принято.

Наконец-то «пытка» закончилась и меня отпустили, герр Штасель к тому времени уже доел штрудель, но меня провожать не пошёл, отправил со мной всё того же мальчишку-поварёнка.

На кухне меня встретил господин Ганс.

— Фрау Хелен, как прошло ваше «боевое крещение»?

Я изобразила, что стираю пот со лба. Господин Ганс рассмеялся.

— Да уж, они такие, особенно я думаю свирепствовал дядя нашего барона, граф Штаремберг? У него весьма «уставший» вкус относительно изысканных блюд.

— А кто это? — спросила я, кажется, начиная догадываться, кем мог быть плотный господин с холодным взглядом, одетый в модный жёлтый сюртук.

— Граф Эрик Штаремберг, вы не могли его не заметить, он наверняка сидел или рядом с бароном, или рядом с госпожой баронессой, — сказал господин Ганс, и добавил, — он её брат и министр военной полиции нашего королевства.

Я подумала, что взгляд у него уж точно профессионального полицейского, смотрел на меня, как на преступницу.

А вслух сказала:

— А-а, понятно, да вроде бы ему как раз всё понравилось, скорее была недовольна невеста господина барона.

Главный повар хмыкнул:

— Да она ему ещё не невеста, хотя и очень хочет, да вот наш барон придирчивый, пока никому слова не давал.

А у меня вдруг без всякой на то причины, сердце вдруг внутри «подпрыгнуло» словно резиновый мячик, который ударился об пол и весело поскакал. И мне захотелось закружится и запеть.

«Лена, ты трактирщица, — пришлось себе напомнить, — а он барон, — но другой голос, который не желал слышать жизненной аргументации, весело пропел, — но я ему нравлюсь, даже очень».

— Фрау Хелен, — видимо, уже не в первый раз звал меня герр Ганс.

— Да, герр Ганс, простите, отвлеклась, — улыбнулась я.

— Вы спрашивали про какао бобы, — вдруг сказал герр Ганс, и я превратилась в слух.

— Да-да, — поспешила ответить, — спрашивала.

— Они есть, например, госпожа баронесса весьма любит иногда начинать день с чашечки этого напитка, — обрадовал меня герр Ганс, но тут же расстроил, — но это очень дорого, и, боюсь, что в гастхоф, вам такое в меню включить не удастся.

Так я выяснила, что шоколада в этом времени нет, все употребляют только напиток и только в жидком виде, а это значит, что какао-масло и какао-порошок пока никто не додумался получать, и я задумалась, над технологией.

Хорошо, что у меня образование довольно широкое, в техникуме мы изучали ещё и пищевую технологию, и увлечения у меня были соответствующие. Помню, ещё до того, как я поняла, что моё призвание — это радовать людей необычными сочетаниями в блюдах, мы с одной подружкой, которая больше специализировалась на кондитерке, решили делать пп-шные батончики, и сами думали над рецептурами, изучили процесс экстракции и эмульгирования, потому что, к сожалению, в готовых кондитерских смесях всегда присутствовали добавки, которые напрочь не соответствовали идее здорового питания.

Поэтому, чтобы гарантировать нашим клиентам то, что мы делаем из натуральных ингредиентов, мы стали сами делать и сырьё.

И какао-порошок можно самим делать, и для этого даже не нужно никакого высокотехнологичного оборудования, как и для получения какао-масла. Нужен пресс, но так как я не собираюсь всё это производить в колоссальных объёмах, то вполне подойдёт тот, который используют пивовары или виноделы, а для первых проб вообще можно заказать маленький.

А уж стоимость какао-порошка совсем другая в отличие от какао-бобов, потому что я знаю один секрет, и я сразу почувствовала себя гением. Ну на секундочку.

— Что это вы так загадочно улыбаетесь фрау Хелен? — спросил герр главный повар.

— Обожаю аромат горячего напитка из какао-бобов, — ответила я — мне кажется, что так пахнет счастье — шоколадом и ванилью.

— Вот я всегда знал, — рассмеявшись сказал герр Ганс, — что поварское искусство сродни поэзии.

А мне сразу на ум пришло пушкинское:

Но вслух произносить не стала, хотя пара рецептов на ум сразу пришла.

— Вижу-вижу, что даже это сравнение что-то в вас всколыхнуло, — сказал герр Ганс.

В общем пришлось мне всё же задержаться. И за мешочек какао бобвов рецепт песочного теста для ягодно-орехового пирога был продан главному повару барона фон Вальдек.

Выезжала я из замка, когда уже начало смеркаться.

Герр Ганс организовал, чтобы меня отвезли обратно вместе с моими поддонами, кучер был тот же смешливый дядька.

Когда я спросила не устал ли он, то возница ответил:

— Дык я же поспал, поел, потом опять поспал, так что довезу вас фрау в лучшем виде, вы сами-то весь день на ножках, садитесь и поспите.

Я подумала, что это весьма дельный совет. И устроившись на мягкой лавке, прикрыла глаза. Вдруг дверца в карету распахнулась и в проёме показалось лицо господина барона.

— Фрау Мюллер, — сказал барон, — я хотел с вами попрощаться.

— Хелен, — сказала я.

— Антон, — сказал барон, и замолчал.

И вдруг, вместо того чтобы чинно сказать «до свидания, Антон, приходите ко мне в гастхоф на новое меню», я спросила:

— А это правда, что я вам нравлюсь?

— Да, правда, — сказал барон.

И я вдруг поняла, что не знаю, что с этим дальше делать, и, как советовала мама, просто улыбнулась.

А барон вдруг взял мою руку и, развернув ладонью вверх, поцеловал прямо в центр ладони.

— Даже очень, — тихо произнёс барон и посмотрел на меня потемневшими глазами, затем, коротко поклонившись прикрыл дверь кареты.

А я так и осталась сидеть с раскрытой ладонью, потом поднесла её к лицу и прижалась губами к тому месту, куда барон поцеловал, пахло шоколадом.

Я услышала, как барон что-то строго сказал вознице, тот громко ответил:

— Не переживайте господин барон, доставлю в лучшем виде!

И повозка поехала, а я, прикрыв глаза заново переживала этот невероятный момент нечаянной близости, «даже очень».

И сама не заметила, как задремала.

Проснулась я оттого, что карета резко остановилась, так, что я слетела с лавки и оказалась на коленях на полу, и если бы пол не был прикрыт мягким ковров, то синяки на коленках были бы гарантированы.

«Что за..». — только и успела подумать я, как дверца кареты распахнулась и в проёме возникла страшная бородатая рожа, я попыталась подняться. Но не успела, огромные, похожие на какие-то грабли ручищи больно ухватили меня, вытаскивая из кареты, и кто-то со спины накинул мне на голову мешок, меня тут же обвязали верёвкой, я попыталась пнуть ногой, хоть куда-нибудь, Куда-то точно попала, судя по тому, что раздался всхлип, мне сразу же «прилетело» прямо в живот, и я задохнувшись согнулась, и меня потащили.

Мешок был вонючий, что-то там неприятное хранили, ещё и спеленали как гусеницу, я почувствовала, как меня затаскивают куда-то в телегу или экипаж и куда-то везут.

И я начала волноваться о вознице, что-то я вообще его не слышала, не дай бог, что то непоправимое с ним случилось.

Через некоторое время меня также неласково выгрузили, я получила насколько тычков спину, но смолчала, подумав, что такие люди только ещё больше удовольствия получают, видя, что кому-то плохо.

— Иди, — грубо сказали, снова ткнув в спину, — голову наклони.

Я наклонила голову, но всё равно ударилась. А урод ведущий меня, заржал.

А я мстительно подумала, вот вырвусь, я тебе по башке настучу.

Стало прохладно.

— Если пообещаешь не рыпаться, развяжу, — хрипло сказал мужикю Я сразу пообещала. Развязанной мне будет легче выбираться.

Меня развязали, но мешок не сняли, и, скоро я услышала, как хлопнула дверь.

Сняла вонючий мешок, но помогло мало, меня окружала темнота, судя по всему, меня заперли в погребе, окон здесь не было, потому что погреб был холодный. Стала ждать, когда глаза хоть немного привыкнут к темноте.

И думать, вот кто это может быть?

Герр Грубер активизировался, или это … военная полиция?

Когда глаза привыкли к темноте, я осмотрелась вокруг. Увидела бочонки разной величины, стоящие вдоль стен, потрогала земляной пол и поняла, что заперли меня в холодном подвале какого-то дома. Ну а то, что здесь не было окна, только это подтверждало.

Одета я была легко, и стало понятно, что долго я здесь не продержусь, скоро замёрзну и скорее всего заболею. Прощупала стены, нащупала какую-то ветошь, не очень чистую, но выбора не было. Накинула её на плечи, а ещё использовала и вонючий мешок, который недавно был у меня на голове. Поняла, что мёрзнут ноги. Тогда обмотала их и забралась на один из бочонков.

Значительно теплее не стало, но была надежда, что меня пересадят в какое-нибудь другое место, если, конечно, собираются оставить в живых. Отчего-то мне казалось, что дядя барона, граф, вряд ли будет действовать такими странными методами. А вот герр Грубер вполне такому подходу соответствовал.

Время шло, но никто так и не появился. Стали приходить упаднические мысли, а что, если они решили оставить меня в этом подвале, пока я тут не околею? С герра Грубера станется.

Но другой, более оптимистичный голос убеждал, что никакой выгоды герру Груберу оставлять меня в подвале нет. Вряд ли ему передадут кнейпу, которая теперь гастхоф просто потому, что её хозяйка пропала.

И снова пришла мысль: «А что же произошло с кучером? Ладно, если никто не хватится меня, но должны же хватиться его, когда он не вернётся в замок». Эти мысли немного успокоили, и пришло желание действовать.

Я подошла к двери и подёргала её. Дверь была сделана на совесть, тяжёлая, дубовая, такая, чтоб холод в подвале держался. Ещё раз прощупала стены, надеясь, что где-то есть ещё одна дверь, но нет, дверь здесь была только одна.

И вдруг я услышала шаги. На всякий случай отошла в дальний угол помещения и снова села на бочонок. Дверь распахнулась, и меня ослепил свет. Оказалось, глаза уже привыкли к темноте, и даже свет от масляной лампы оказался очень ярким. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, то вздрогнула от ужаса.

Передо мной, в неровном свете лампы, слегка полусогнувшись из-за низкого потолка, с каким-то мрачным удовлетворением на лице стоял герр Грубер.

«Что и следовало ожидать», — подумала я.

— Здравствуйте, моя дорогая фрау Мюллер, — произнёс герр Грубер.

— И вам не хворать, — ответила я, размышляя о том, как бы сподручнее от него отбиться, если вдруг начнёт приставать. Вспомнила, как он ко мне своими штанами притирался.

— Вот мы, наконец, с вами и встретились, — продолжил герр Грубер, нарочито делая свои фразы сладкоголосыми, не обращая внимания на мой тон.

— Я как-то не искала с вами встречи, — снова резко сказала я.

— Я рад видеть вас у себя в гостях, фрау Мюллер, — всё тем же тоном проговорил он.

— А я нет. И вообще, кто же так в гости приглашает? С мешком на голове?

— Ну что же делать, — пожал он плечами. — Если вы игнорировали все мои попытки с вами сблизиться…

Я промолчала, понимая, что это пока бесполезный разговор. Герр Грубер тоже замолчал, и тогда я спросила:

— Что вы намерены делать? Зачем вы меня похитили?

— Ну зачем же сразу «похитили»? — протянул он. — Это своеобразная форма приглашения.

Я снова замолчала. Ясно же, что сейчас последует то, ради чего он всё это затеял.

— У меня к вам только один вопрос, фрау Мюллер, — сказал герр Грубер. — И я не буду ходить вокруг да около. Мне нужна кнейпа.

— Кнейпы больше не существует, — ответила я, — есть гастхоф «Золотой лев».

Я вызывающе посмотрела в лицо герру Груберу. Правда, для этого мне пришлось поднять голову.

Но, видимо, я что-то не то сказала, потому что лицо герра Грубера вдруг исказилось в злобе. Он сделал шаг вперёд и схватил меня за горло. Стало теплее, но дышать стало гораздо сложнее.

— Ты все нервы мне измотала! — зарычал он, брызгая слюной прямо в лицо. — Я к тебе со всей душой, а ты то с полицейским обжималась, а теперь ещё и с бароном спуталась! — Рука его начала сжиматься, перекрывая мне доступ кислорода.

В глазах начало темнеть, но соображение ещё работало и рефлексы тоже. Сидела я вполне удобно для не смертельного, но очень неприятного удара, что я и сделала из последних сил.

Рука Грубера на моей шее разжалась. Я судорожно начала вдыхать воздух, глядя, как он, ухватившись за то, что стояло на пути моего колена, согнулся и застонал:

— Су-у…

И здесь я совершила стратегическую ошибку. Мне надо было схватить какой-нибудь бочонок и опустить ему на голову, но я растерялась, и… пришедший в себя герр Грубер ударил меня кулаком прямо в лицо.

Когда я пришла в себя, то лежала на холодном земляном полу, облокотившись спиной о стену. Напротив меня, на бочонке, сидел герр Грубер.

— Очнулась? — грубо спросил он.

Я пощупала лицо, кости и зубы вроде целые.

«Вот урод — женщину в лицо бить», — подумала я, но промолчала.

— Вижу, пришла в себя, — продолжил он. — Значит так, посидишь до утра, подумаешь. Выхода у тебя два. Либо ты подписываешь документы на кнейпу на меня, и я отпускаю тебя на все четыре стороны, даже отвезу в какой-нибудь городок, где ты сможешь устроиться.

И он мерзко хохотнул.

— И второй вариант, — голос герра Грубера снова стал слащавым, — мне самому не нравится, но, если ты не подпишешь, я тебя отвезу туда, где тебе самое место. Не захотела стать моей женой, значит, будешь ноги раздвигать в порту перед грузчиками.

Сказав это, он встал с бочонка, показавшись мне каким-то громадным великаном, и, взяв в руки лампу, пошёл к выходу.

— Здесь холодно! Я умру раньше, чем вы меня куда-то отправите! — крикнула я.

Он, ничего не отвечая, вышел и захлопнул дверь. Я ещё какое-то время полежала на холодном полу, прислонившись головой к стене. Щека сильно ныла и, похоже, опухла. Мелькнула мысль, что в холоде гематома не должна сильно образоваться, и я прислонилась щекой к холодной стене.

Когда я решила всё-таки подняться, вдруг дверь распахнулась, и в меня полетел какой-то пыльный, пахнувший овчиной тулуп.

«Ну хоть что-то», — подумала я, кутаясь в тулуп и глядя на вновь запертую дверь.

Следующие полчаса я занималась тем, что примеряла бочонки так, чтобы расставить их и соорудить себе какую-никакую кровать. В конце концов, мне это удалось, и я прилегла. Главное — не на холодный пол. Закуталась во все тряпки, которые удалось найти, прикрылась тулупчиком и думала, что не усну. Но, видимо, пригревшись на фоне всех волнений, всё-таки заснула.

Барон

Естественно, герра Лукаса в отделении не оказалось. Худосочный паренёк, сидевший там на приёме заявлений от местного населения, запинаясь, сказал:

— Герр Лукас обычно приходит чуть позже.

— Где я могу его найти? — жёстко спросил барон.

— Наверное, дома, — опять же запинаясь, ответил паренёк.

Но дома герра Лукаса тоже не оказалось. Тогда барон заехал в гастхоф, он, как и ожидалось, был закрыт. Из-за соседского забора на него смотрела пожилая фрау; барон вспомнил, что звали её фрау Хофер.

— Доброе утро, фрау Хофер, а фрау Хелен не возвращалась? — спросил он.

— Нет, господин барон, как вчера к вам в замок уехала, так и не возвращалась. А что с ней? — за спиной фрау Хофер появился пожилой мужчина.

Барон знал его — это был герр Хофер, некогда служивший здесь главным полицейским города. Барон уважительно кивнул и, больше для герра Хофера, чем для его жены, рассказал:

— Похитили фрау Хелен. Сегодня ночью было совершено разбойное нападение на экипаж, в котором она возвращалась из замка. Возница очнулся только под утро.

Фрау Хофер заохала, прикрыв руками рот, а вот герр Хофер сказал:

— Искать надо.

— Группа служивых из замка отправлена на место, где было совершено нападение, — ответил барон. — А у вас есть какие-то подозрения?

— Ну, кроме герра Грубера, никто на ум не приходит, — сказала фрау Хофер, промокая глаза белым платочком.

— Я бы обыскал его трактир, — добавил герр Хофер.

Барон кивнул:

— Хорошо, тогда сделаем это в первую очередь, как только найдём герра Лукаса.

Фрау Хофер поджала губы и сказала:

— Если его дома нет, у Власьки смотрите. Там он ошивается и нашей Хелен всё мозги дурит, а она слушать не хочет — говорит: «Сплетни всё это».

Барон посмотрел на пожилую женщину, но ничего не сказал, прыгнул в седло и поехал к дому фрау Власы Мерц, вдовы булочника. Вскоре он уже стучал в дверь добротного двухэтажного дома.

На стук вышла хозяйка, заспанная, простоволосая, на тонкую сорочку накинут большой платок. Лицо фрау было умиротворённым, но, увидев, что за дверью находится господин барон, фрау расплылась в улыбке, выпрямилась, грудь у неё поднялась, и платок соскользнул с круглого покатого плечика.

— Господин барон! — пропела она. — Какая приятная неожиданность.

— Герр Бреннер у вас? — спросил барон, даже не замечая ни выставленной на показ пышной груди, ни белого плеча.

Вдова булочника кокетливо улыбнулась, кивнула и покраснела.

— Срочно пусть собирается, — приказал барон.

Через несколько минут из дверей дома вышел одетый, умытый, с влажными волосами герр Бреннер. Ухмыльнувшись, он поклонился барону и спросил:

— Что-то случилось?

— Случилось, герр Бреннер, — ответил барон. — Разбойное нападение на человека.

— Что за человек? — герр Бреннер сразу оживился.

— Фрау Мюллер, — ответил барон.

Герр Бреннер сразу изменился в лице.

— Вы кого-то подозреваете? — спросил он.

— Я считаю, нужно обыскать дом герра Грубера, а дальше смотреть, куда приведут следы с места похищения, — сказал барон и вскочил в седло, подождав, когда герр Бреннер сделает то же самое.

Герра Грубера они нашли у него в трактире, но все, кто был в доме, утверждали, что из дома он никуда не отлучался. Обыск всех помещений в доме, а также хозяйственных построек ничего не дал.

Герр Грубер, с видом оскорблённой невинности, сказал, что он будет жаловаться. На это барон промолчал, а Лукас Бреннер ответил:

— Жалобы принимаются в утренние часы с понедельника по пятницу.

Осмотр места похищения, на которое указал возница, тоже ни к чему не привёл. Создавалось впечатление, что похитители спрыгнули с неба и туда же унесли фрау Хелен.

Увести её могли куда угодно, потому как та дорога, на которой произошло похищение, вела как в город, так и к объездным дорогам, ведущим в другие города.

Барон стоял, ожидая возвращения поисковой группы из леса, они далеко не заходили, обследовали ближайшую местность, где ещё как-то можно было увидеть следы.

Вдруг барон увидел, что кто-то скачет по дороге. Присмотрелся, увидел что на лошади без седла сидел кто-то маленький. Когда лошадь подъехала, он узнал мальчишку, который помогал Хелен. Кажется, это был сын владельца конюшни.

— Господин барон! Господин барон! — заверещал мальчик. — Я, кажется, знаю, где может быть Хелен!

— Где? — спросил барон.

— Пойдёмте, я вам покажу.

Хелен

Когда я уже опустила бочонок, только тут до меня дошло, что мужчина, который замертво упал к моим ногам, совершенно не похож на герра Грубера.

Дорогой, расшитый золотыми нитями камзол, кружевные рукава рубашки — всё указывало на то, что этот человек относится к аристократам.

У меня мелькнула безумная в своей невозможности мысль. Я перевернула лежащего лицом в пол мужчину и в неровном свете, пробивающемся из низкой двери, увидела, что это господин барон.

«Боже, я убила градоначальника! Теперь меня точно сошлют на каторгу, — с ужасом подумала я.

И одновременно мне было его так жалко. Он такой красивый, пришёл меня спасти, а я его… бочонком.

Глаза наполнились слезами, я зажмурилась, но надо было что-то делать, может его ещё можно спасти?

Я склонилась над ним и приложила ухо к его груди. Мне показалось, что сердце билось. Но чтобы выяснить точно, дышит ли он, я приложила щёку к его лицу, но дыхания не почувствовала. Тогда я повернула голову, чтобы дотронуться губами, и вдруг крепкие руки обхватили меня, а мягкие губы прижались к моим.

Мелькнула мысль: «Слава богу, живой!» — и тут же исчезла, смытая тёплым, нежным поцелуем.

Через некоторое время, сквозь шум в ушах, я услышала чьи-то шаги и крик:

— Господин барон! Господин барон!

Я оторвалась и взглянула на мужчину, который смотрел на меня совершенно шальным взглядом затуманенных глаз.

«Я что, правда только что целовалась с герром фон Вальдеком?» — ошеломлённо подумала я.

Я решила, это, наверное, что-то у барона в голове повредилось после того, как я его бочонком треснула.

В дверях показался Рами. Увидел лежащего барона, меня полулежащую на нём, покраснел и застыл.

— Рами… — выдохнула я. — Я ударила господина барона бочонком.

И тут Рами разглядел валяющийся бочонок.

— Но я надеюсь, что господин барон жив и с ним всё в порядке, — добавила я.

Барон приподнялся, рукой дотронулся до затылка и сказал:

— Я и забыл, фрау Хелен, какая вы… опасная.

Я вздохнула:

— Ну я же не знала, что это вы. Я даже не знала, ищет ли меня кто-нибудь. Поэтому решила, что попробую освободиться сама. Я думала, что это герр Грубер.

— Значит всё-таки это он! — произнёс барон, — Я так и думал!

— Сейчас выберемся отсюда и отдам приказ арестовать герра Грубера, — добавил мужчина, и тон его голоса указывал на то, что герру Груберу не поздоровится.

Встал барон самостоятельно, укоризненно посмотрев на мою руку, которую я ему протянула.

«Ну да, — подумала я, — сильные мужчины не нуждаются в помощи слабых женщин».

Когда мы вышли, Рами рассказал, что это он обнаружил эту избушку ещё тогда, когда мы вместе с ним возили обеды дровосекам.

А я вспомнила, что мальчишка всё время бегал по лесу.

— Я сразу понял, что только там могли вас спрятать, фрау Хелен, — сказал Рами.

И я его обняла:

— Спасибо тебе, Рами. Без тебя бы я оттуда не выбралась.

— Да ладно, — смутился он. — Вот ещё господин барон помог.

А за господина барона я сильно переживала, потому что бочонок действительно был тяжёлый, и опустила я его от души. Мне показалось, что барон бледен, но то ли голова у господина барона была крепкая, то ли он храбрился, а только вышли мы из леса все вместе, и все на своих ногах.

Возле леса стояло несколько подвод, вокруг были люди, и, увидев меня, все обрадовались, закричали. Оказалось, что это господин барон организовал поиски, я удивилась что столько людей меня искали, но нашёл всё-таки меня сам барон.

Господин барон вскочил в седло, я села на телегу, а Рами на козлах привычным маршрутом повёз нас в город.

Господин барон сказал, что он нас проводит и удостоверится, что мы доехали, и только потом уедет.

Но когда мы подъехали к кнейпе, возле которой стояли фрау Улита и герр Фриц, я сразу пошла к ним, и вдруг услышала из-за спины крик Рами:

— Хелен! Господин барон!..

Обернувшись, я увидела, что господин барон медленно сползает с лошади. Лицо у него было бледное почти до синевы.

Я сразу подскочила, подставила ему плечо. Ух, здоров же он был! Но Фриц с Улитой помогли мне, а вскоре ещё двое мужчин, которые сопровождали господина барона, подхватили его и внесли ко мне в дом..

Поскольку комнаты, отремонтированные для гастхофа, у меня были свободные, я сказала:

— Несите его и положите в одну из комнат на втором этаже. Пусть пока полежит, сейчас вызовем лекаря.

Но когда я поднялась на второй этаж, оказалось, что они его внесли не в свободные комнаты, а в мою спальню и положили на мою кровать. Он так мило лежал, бледный и без сознания. Я испугалась, что всё-таки удар бочонком не прошёл для барона даром.

К лекарю послали Рами, и уже вскоре в дом пришёл уже знакомый мне доктор. Я рассказала ему ситуацию, которая произошла. Он осмотрел барона, расстегнул ему рубашку, подложил под голову ещё одну подушку, приподнял ему веки, посмотрел в глаза и вынес вердикт:

— У господина барона небольшое сотрясение, не смертельно, но несколько дней барону нужен покой, а сейчас ему необходимо поспать.

Лекарь оставил обезболивающий эликсир. Я на всякий случай поинтересовалась, из чего он сделан, мало ли, чтобы не дать какой-нибудь яд.

Оказалось, что это настойка лауданума. Лекарь сказал, что давать надо очень осторожно несколько капель, и мне стало страшновато, поэтому решила, что попробую своими способами, у фрау Улиты попрошу травки типа пустырника и заварю, чтобы не травить мужчину.

Лекарь ответил, что жирную и острую пищу барону пока нельзя, лучше что-нибудь лёгкое.

— Если будет сильно болеть голова, сделайте ему компресс холодный с уксусом, — добавил он.

Потом лекарь осмотрел и меня, потому что на скуле у меня был большой синяк. Он укоризненно покачал головой и сказал:

— О, фрау Хелен… Что-то вам не везёт с мужчинами. Что при муже вы в синяках ходили, и вот теперь…

— Но это было похищение! — возразила я. — И я очень надеюсь, что герр Грубер получит по заслугам.

— Да, — кивнул лекарь. — Я уже видел, что у его дома стояли стражники господина барона, а самого герра Грубера со связанными руками выводили. Поэтому не волнуйтесь: наш господин барон стоит на защите наших интересов.

Уже уходя, он добавил:

— Я понимаю, что вам неловко, что у вас в доме чужой мужчина, но постарайтесь сегодня не беспокоить господина барона. Не надо его никуда перевозить, тем более ездить самому в седле. Завтра с утра ему станет полегче, и тогда можно будет его перевезти в замок.

— Хорошо, — кивнула я.

Я не думала, что это что-то странное. В любом случае у меня же здесь гастхоф, ну, сделаю вид, что господин барон снял одну из комнат.

— Вот и ладненько, — сказал господин лекарь. — Если вдруг ночью ему станет хуже, пожалуйста, не стесняйтесь, пришлите за мной.

Удостоверившись, что барон спит, я спустилась вниз. Там были Улита и Фриц. Они-то мне и рассказали, что, как оказалось, господин барон поднял тревогу, когда я пропала, и он же вызвал своих стражников, чтобы те обыскали дом герра Грубера.

— Да-а, — сказала Улита. — А твой этот Лукас вообще ничего не делает. Только у Власьки своей ночует. И то это последний месяц, а до этого у Агнессы ночевал. Тьфу! — сплюнула фрау Улита. — Несерьёзный он, не подходит тебе.

Она мне и раньше про Лукаса говорила, но мне казалось, что это нормально: он же свободный мужчина, я ему не поддаюсь, а потребности мужские никуда не деваются. Да и замуж он меня не звал. Вот когда позовёт, тогда я ему и выскажу.

Поэтому я просто улыбнулась, понимая, что пожилая женщина искренне за меня переживает.

И тут, как говорится, вспомни чёрта и он появится.

Обрадованно улыбаясь и раскинув руки широко в стороны, в трактир вошёл герр Лукас и направился ко мне, явно намереваясь меня обнять. Но я ловко уклонилась. Он заметил синяк у меня на лице.

— Хелен! Кто тебя ударил? — спросил он.

— Тот, кто меня похитил, — ответила я.

— Он получит по заслугам! — воскликнул Лукас. — Я сейчас же поеду и арестую его. Скажи мне, кто он?

Фрау Улита не выдержала:

— Так уже арестовали! А где ты-то был?

Красавчик вздрогнул:

— Я занимался поисками. Как с утра выяснилось, что фрау Хелен пропала, так и организовал поисковый отряд!

— Это господин барон организовал, а не ты, — отрезала Улита. — Тебя-то небось из тёплой постельки Власьки вытащили, — ядовито добавило пожилая фрау.

— Послушайте вы, фрау Хофер, — вдруг грубо сказал Лукас, — не вашего ума это дело!

— Лукас, не груби фрау Улите в моём доме, пожалуйста, — сказала я.

Лицо красавчика неприятно скривилось:

— А то что? Выгонишь меня? А сама куда?

— В каком смысле — куда? — переспросила я.

— Ты что думаешь, что барон на тебе женится, что ли? — усмехнулся он.

И вдруг расхохотался:

— Глупая баба! Бароны на трактирщицах не женятся. А я готов на тебе жениться, — сказал он, и победно посмотрел на меня.

А меня такая злость взяла, что я возьми, да и спроси:

— На мне готов жениться или на гастхофе?

Герр Лукас сразу изменился в лице:

— Ну что ты, Хелен, прости меня. Меня занесло, я не то хотел сказать…

— Я вас поняла, герр Лукас, — холодно сказала я и добавила: — А сейчас оставьте меня, пожалуйста. Я устала, мне надо отдохнуть.

— Хелен, прости меня… — продолжал бормотать Лукас, но вдруг сверху раздался стон.

Я поняла, что господин барон очнулся.

— Ой, Улита, Фриц, подождите, не уходите! Я сейчас вернусь, — крикнула я и побежала по лестнице вверх.

Уже на бегу я услышала, как Лукас спросил:

— Это кто там у неё?

— Не твоё дело кто, — резко ответила ему фрау Улита.

Я же тем временем зашла в спальню и скорее почувствовала, чем услышала, что сразу вслед за мной зашёл Лукас. Увидел на моей кровати господина барона и зло бросил:

— Ах вот оно что! А я тут перед ней распинаюсь… Ты такая же, как все!

Он ещё что-то сказал, но я не расслышала и даже не стала пытаться услышать, наверняка что-то неприятное. Услышала только, как громко хлопнула дверь.

«Вот это да, — подумала я, — с такой силой ударить по двери, если даже тяжёлая деревянная дверь так хлопнула!»

«Ну и скатертью дорожка», — решила я, ещё не зная, чем мне это аукнется.

Барон пришёл в себя. Но вид у него по-прежнему оставался бледным.

— Господин барон… — позвала я, и голос мой звучал виновато. — У вас сильно болит голова?

Барон поморщился.

— Антон, — хрипло сказал он.

Я слабо улыбнулась:

— Антон, у вас сильно болит голова?

— Терпимо, — ответил он и попытался приподняться.

Я вспомнила наставление лекаря, подскочила к нему и не дала ему это сделать. Барон удивлённо посмотрел на меня.

— Простите, Антон, — сказала я. — Приходил лекарь, сказал, что вам сегодня лучше полежать и не двигаться. Поэтому я отправила ваших людей в замок, чтобы они сообщили, что вы останетесь в городе, и не присылали никого вас забирать.

Барон с трудом поднял глаза, посмотрел вокруг:

— А где я? — спросил он.

— Вы у меня, — ответила я. И почему-то мне показалось, что ситуация неловкая, и я начала объяснять: — Ну, понимаете… Я сначала хотела, чтобы вас в одну из комнат гастхофа положили, а они взяли и положили вас ко мне в спальню.

Барон улыбнулся:

— Тогда точно не надо отправлять никого в замок, я тут полежу, — сказал он.

Теперь настала моя очередь улыбаться. Я подумала, что, если барон способен шутить, значит, всё будет в порядке.

— Я сейчас принесу вам воды и сделаю компресс на голову, — сказала я. — Но если будет сильно болеть, то господин лекарь оставил лекарство. Но я бы не хотела вам его давать, потому что оно очень сильное. Я вам лучше заварю травки. Сейчас спрошу у фрау Улиты и принесу.

В общем, я вывалила на бедного барона всю информацию и, заметив, что он устало прикрыл глаза, тихо пошла к выходу из комнаты.

Возле самой двери обернулась, взглянула на лежащего мужчину и подумала, что надо бы снять с него обувь, кожаный пояс и плотные штаны. И, представив, как я это делаю, покраснела. Хорошо, что у барона были прикрыты глаза и он не видел, как я его осматривала на предмет того, чтобы «сделать ему удобно».

«Надо бы Фрица попросить помочь», — решила я и с этими мыслями вышла из комнаты.

Но моё воображение на этом не остановилось и подкинуло мне картинку обнажённого барона, лежащего в моей кровати под моим одеялом. Я снова покраснела, как девчонка, ей-богу. Так, видимо, с покрасневшими щеками и спустилась в зал.

Улита подозрительно на меня посмотрела, но я, справившись с неуместным смущением, сказала:

— Господин барон пришёл в себя, но, мне кажется, у него очень сильно болит голова. Надо бы ему заварить травки. У вас же есть, фрау Улита? Может быть, пустырник?

— Конечно есть, Хелен, сейчас принесу. Только одним пустырником делу не поможешь, тут посильнее сбор нужен. Я сейчас подберу что-нибудь, не волнуйся, — деловито ответила Улита.

Я перевела глаза на герра Фрица:

— Герр Фриц, пока барон пришёл в себя, может быть, ему помочь раздеться? А то он в обуви, жёсткий пояс на нём. У меня есть рубахи герра Мюллера, чистые, я стирала. Может быть, ему легче будет, если его переодеть?

— Да не волнуйся, Хелен, сейчас сделаем, — сказал герр Фриц и пошёл наверх.

Когда мы с фрау Улитой вернулись, заварив травку, герр Фриц уже спускался вниз.

— Всё готово. Можешь подниматься, лежит твой больной в лучшем виде, — сказал он.

Я снова вспыхнула:

— Вовсе он не мой…

— Твой! Ты же его бочонком саданула. Значит, ты за него теперь ответственность и несёшь, — уверенно сказал герр Фриц.

Я покачала головой, взяла поднос, поставила на него мисочку с холодной водой, смешанной с уксусом, кувшин с чистой водой и травяной отвар, который по идее должен был ещё немного настояться, да и подостыть. Но я подумала, что несколько ложечек барону не повредит.

Травяной отвар, и правда, был ещё горячий, но я решила: «С ложечки попою». И, представив, как это будет, почувствовала, как в груди поселилось какое-то тёплое ванильное облачко, отчего дыхание моё участилось.

А фрау Улита снова взглянула на меня с подозрением.

«Ну я же не влюбляюсь? — убеждала я себя. — Я же не могу влюбиться в господина барона. Я просто чувствую себя виноватой и выражаю благодарность».

Тем более что Улита, пока мы с ней заваривали траву, рассказала мне, что, оказывается, это не Лукас, а именно господин барон всё делал: спасал меня от Грубера и даже вызывал военную полицию из столицы, потому что Лукас бездействовал.

Я пришла наверх. Мне сначала показалось, что барон уснул. Я подошла поближе, склонилась над ним, потрогала лоб, не поднимается ли у него температура. Но когда я опустила руку ему на лоб, он открыл глаза.

— Хелен… — сказал он. — Дай попить.

Из стакана дать не получилось, потому что для этого барону надо было подняться.

— Не вставайте, Антон, я попою вас сама, — сказала я и, взглянув на его, как мне показалось, удивлённое лицо, добавила: — Если вы не возражаете, конечно.

Барон вдруг выразительно взглянул на мои губы, и мне пришлось уточнить:

— Я вас из ложечки попою.

Барон улыбнулся. Я его просто не узнавала. Куда делся высокомерный тип со скучным выражением лица? Передо мной лежал совершенно тёплый, домашний, понимающий шутки мужчина с живым, выразительным лицом. И мне вдруг захотелось его поцеловать.

Но я понимала, что, во-первых, он больной, а во-вторых, может быть, действительно у него после удара несколько помутилась в мозгах. Когда ему станет полегче, он придёт в себя и снова станет высокомерным бароном. А потом я вспомнила слова Лукаса, и подумала, что в одном он точно прав: бароны не женятся на трактирщицах.

Попоив барона, я выжала чистую тряпицу и положила компресс ему на лоб.

— Так легче? — спросила я.

— Да, хорошо, — тихо ответил он.

Чуть позже так же из ложечки я напоила барона травяным отваром, и вскоре глаза его стали закрываться, и на этот раз он уснул.

Я ещё немного с ним посидела, поправила ему одеяло, посмотрела, что в моей кровати он смотрится очень хорошо.

Жалко, кровать только у меня была узкая… Ну ничего, сама-то я лягу на пол, кину матрасик и лягу. Всё же оставлять одного, с сотрясением мозга, барона на ночь мне не хотелось. Вдруг ему станет хуже?

Вдруг придётся переворачивать его на бок? Я стала вспоминать какие-то обрывочные знания из прошлой жизни, что, бывает, какие симптомы, вроде бы может наступить тошнота, и люди с мозговыми травмами себя плохо контролируют.

Но вопреки моим опасениям ночь прошла почти без особых проблем. Два раза барон просыпался… вернее, он начинал стонать, и я просыпалась, ставила ему компресс, а один раз ещё напоила отваром.

А под утро… я не знаю, как так произошло. Я присела к нему на кровать, поставила компресс. Мне показалось, он заснул и немножко успокоился, а во сне схватил меня за руку. И когда я собиралась встать и перелечь обратно на лежащий на полу матрас, я не смогла забрать у него свою руку, так крепко он её сжимал.

И я осталась сидеть рядом, но постепенно глаза мои закрылись, и я задремала. А когда проснулась утром, обнаружила себя лежащей вместе с господином бароном на одной кровати.

Я открыла глаза, и столкнулась со взглядом тёмных, почти шоколадного цвета глаз.

— Ой! — выдохнула я. — Простите, господин барон…

— Не за что, — сказал он и вдруг прижал меня к себе так крепко, что я, не успев набрать воздуха, чуть было не задохнулась.

— Хелен… — выдохнул он.

Рука его совершенно наглым образом скользнула у меня по спине вниз. Удивительным образом моя пышная ягодица уместилась у него в руке. Он снова прижал меня, и я поняла, что сейчас, лёжа в этой кровати, мы с ним снова поцелуемся.

И вообще, видимо, последствия удара бочонком перешли в хроническую фазу. Пока я раздумывала что делать: убежать, отпихнуть руку барона или всё-таки поцеловаться, снизу раздался крик фрау Улиты:

— Хеле-ен! Хелен!

Я вздрогнула и быстро скатилась с кровати, споткнулась и упала коленками на матрас.

Дверь в мою спальню открылась, и вошла фрау Улита. Мне захотелось рассмеяться, когда я представила какая картина ей открылась. На кровати, спал барон, а около его кровати, на коленках на матрасе, попой кверху стояла я.

— Хелен… — осторожно спросила фрау Улита. — С тобой всё в порядке?

Я же, слыша, как тяжело дышит барон, пытаясь сдержать смех, поднялась из не очень удобной для разговора позиции и шёпотом сказала:

— Тихо. Господин барон ещё спит.

— Ой, молчу, молчу! — прошептала фрау Улита и выскочила обратно за дверь.

Я же, встав на ноги, оглянулась на барона, который хитро улыбался. Но глаза его были закрыты, хотя веки подрагивали.

«Вот же хитрец», — подумала я, наклонилась над ним и прошептала:

— Спите, господин барон. Сейчас я принесу вам завтрак.

И поцеловала его в лоб. Вслед мне полетел разочарованный вздох.

А я подумала, что фрау Улита пришла очень вовремя. Потому что как только я начала готовить завтрак, дверь с улицы без стука распахнулась, и в неё вошла… госпожа баронесса, а вслед за ней тот самый опасный господин, дядя барона, граф Штаремберг из столицы.

Вид у них был недовольный.

Баронесса оглядела помещение гастхофа, посмотрела на фрау Улиту, потом перевела взгляд на меня.

— Где он? Где мой сын?

А что мне было отвечать? Как было, так и ответила.

— В спальне, лекарь сказал ему отлежаться.

Баронесса обернулась на своего спутника и почему-то плаксивым голосом произнесла:

— Эрик, проводи.

А я подумала: «Не дом, а проходной двор какой-то, они что собираются у меня по спальням шариться?»

И вслух сказала:

— Присаживайтесь, сейчас я позову господина барона.

И сама, не дожидаясь пока этот граф с баронессой пойдут в мою спальню, рванула наверх.

Барон стоял, пытаясь застегнуть манжеты рубашки.

— Вы слышали? — спросила я.

— Да, простите их, фрау Хелен, они просто волнуются за меня, — улыбнулся барон, и такая эта улыбка у него была тёплая, что мне захотелось к нему прижаться, что я и сделала.

Ну и конечно же, дверь распахнулась и в проёме появилась недовольная физиономия графа Штаремберг.

Я вздрогнула и попыталась отстраниться, а Антон только сильнее меня к себе прижал.

— Эрик, — сказал барон, — я уже иду, подожди меня внизу.

Граф внимательно посмотрел на меня, но у него не дёрнулась ни одна мышца на лице, напротив, его лицо вообще ничего не выражало и было совершенно бесстрастным.

— Жду тебя внизу, — сказал граф и вышел, и вскоре я услышала, как что-то успокаивающее говорит госпоже баронессе.

— Как вы себя чувствуете? — спросила я барона.

— Я совершенно счастлив, — сказал этот «удареный».

И я поняла, что пока ещё мозги у барона на место не встали. Потому что он сказал:

— Я вернусь вечером.

Но у меня с головой было всё в порядке, хотя я и чувствовала, как розовый туман пытается заполнить мою «бедовую голову», но превозмогая это, я выдохнула:

— Лучше утром.

Барон вышел из моей спальни, а я сначала не хотела идти его провожать, мне не хотелось снова видеть странный взгляд госпожи баронессы.

Но пришлось выходить, потому что снизу шёл запах сгоревшего масла.

Я всплеснула руками, конечно, я же поставила сковороду и забыла про неё, Я благодарно взглянула на фрау Улиту, которая по всей видимости и спасла мой гастхоф от пожара.

— Антон, — в голосе баронессы сквозили истеричные нотки, — ты жив!

— Мама, конечно, я жив, просто небольшое сотрясение, — улыбнулся барон.

— Пойдём скорее отсюда, я уже вся пропахла этой гадостью, — баронесса так и не смотрела на меня.

Барон обернулся и, улыбнувшись, сказал:

— Фрау Мюллер, благодарю вас за заботу.

А я ничего не могла с собой поделать, мои губы сами расплывались в улыбке.

Я снова поймала на себе взгляд господина графа, лицо которого оставалось бесстрастным, но в глазах было какое-то странное выражение. Как будто вопрос…

Но, прежде чем уйти, барон спросил графа:

— Эрик, а что там с Грубером?

— Его увезли в столицу, — ответил граф.

И мне захотелось затанцевать, неужели наконец-то мои мучения с этим человеком закончатся.

Но граф вдруг добавил:

— Похищение человека — это серьёзное преступление, но вы всё сделали так, что доказать причастность герра Грубера к этому будет сложно.

— Почему? — возмутился барон.

— Сколько у вас есть свидетелей? — спросил граф, посмотрел на меня, — тех, кто видел, что Грубер участвовал в похищении.

Барон обернулся на меня, и я сказала:

— Я видела, он мне угрожал.

Граф поджал губы:

— Ваше слово против его.

Я беспомощно посмотрела на барона.

— Не волнуйся, Хелен, — вдруг без всяких фрау сказа он, — этот Грубер больше к тебе не подойдёт. Я знаю, что делать.

— Антон, — голос баронессы был слабым, она прикрывала нос платочком и вообще всячески выражала желание покинуть помещение, — прошу тебя.

Барон кивнул мне, попрощался с фрау Хофер, и они вышли из гастхофа.

А вскоре пришла племянница фрау Улиты, Веста, и мы стали готовиться к открытию, иначе я прогорю, и герру Груберу даже пугать меня не придётся, продадут мой гастхоф за долги.

А перед самым открытием в дверь постучали, Веста открыла дверь, там стоял человек в форме и строгим голосом спросил, глядя на Весту:

— Фрау Мюллер?

Веста замерла и растерянно на меня оглянулась. У меня руки были в муке, так что пришлось вытирать их влажной салфеткой и выходить.

Я подошла к двери и не менее строгим голосом спросила:

— Вы по какому вопросу?

Но человек в форме не растерялся:

— Вам послание, — сказал он. — Получите и отметьте, что я вам его доставил.

И вытащил из большой кожаной сумки свиток.

Я таких больших свитков здесь ещё не видела. А учитывая, что мужчина был в форме, осторожно спросила:

— А вы не знаете, что там?

Мужчина потянул носом.

И тут сразу включилась моя поварская интуиция.

— Есть хотите? — уточнила я.

Он снова повёл носом:

— Не откажусь, фрау. Я тут помню, кнейпе была…

— Ну, сейчас кнейпы нет, — сказала я, — потому как муж мой скончался, и мне как вдове разрешили открыть гастхоф.

— Вывеска у вас больно красивая, — вдруг сказал мужчина. — У вас дорого, наверное?

— Мы сейчас готовимся к открытию, — ответила я. — Уж тарелочку супа я вам просто так налью.

— Супа? — недоверчиво произнёс мужчина и снова принюхался.

Я поняла, в чём дело. Пахло-то мясом, а я про суп.

— Да вы не волнуйтесь, — пояснила я. — Это я его так называю. Это наше фирменное блюдо — суп-гуляш называется.

— Суп-гуляш? — вдруг восхищённо произнёс мужчина в форме. — Да! А я вот уже слышал об этом. В столице, правда, такого не найдёшь, но люди, кто через ваш-то городок проезжали, сказывали, что у вас здесь очень вкусный суп-гуляш готовят.

— Вот как раз и попробуете, — сказала я.

— А ещё слышал, что вы его как-то в хлебе, что ли, вы даёте…

— Хотите я и вам в хлебе дам? — улыбнулась я тому, что слухи уже распространяются.

— Конечно, хочу! — кивнул он.

В общем, усадила я этого «почтальона», налила ему супчику в буханочке, как для своих дровосеков делала. Свиток так и положила пока на стол, не открывала.

«А то кто его знает, — подумала я, — вдруг там приглашение … на каторгу. Может, мне уже вещи собирать надо и бежать…»

Вообще мне нравилось смотреть, как другие едят. Я и села напротив мужчины, смотрю, как наворачивает, думаю: «Не хватит ему супа». Пошла, отрезала ему ещё пирога.

Через некоторое время поняла, что переборщила, теперь он смотрел на меня влюблёнными глазами. Веста тихо посмеивалась, прижимая кулачок ко рту, стоя на кухне.

— Как вас зовут-то, вы сказали? — спросила я.

— Ханс меня зовут, — ответил он.

— Ну что, герр Ханс, — продолжила я, не став уже спрашивать у него фамилию, — понравился вам суп-гуляш?

— О-о! — выдохнул он. — Знатный суп! Я такого и правда ещё нигде не видал. Расскажу всем теперь, что и мне посчастливилось побывать в знаменитом «Золотом льве» и поесть суп-гуляш.

— Так уж и в знаменитом, — улыбнулась я.

— Ну раз в столице про вас говорят, значит, уже знаменитый, — развёл руками герр Ханс и сыто улыбнулся.

— А что в этом свитке? — осторожно спросила я.

— О, да вы не волнуйтесь, фрау! — сказал мужчина. — Так это же вам приглашение официальное, с конкурса. Вы же подавали на конкурс?

— Да… — ответила я, и вдруг тепло разлилось у меня в груди. Точно! Они же сказали, что если заявку мою примут, то на конкурс меня пригласят. Потому что многие подают разные блюда, но не все заявки доходят до столичного конкурса.

— Ну так вот! — довольно произнёс мужчина, видя, что я обрадовалась. — Ждут вас, значит. Может, вам помочь прочитать, фрау?

А я так волновалась, что решила: «А пусть прочитает».

Герр Ханс вытер руки тряпочной салфеткой, развернул свиток и уже собрался читать, как взгляд его метнулся в сторону барной стойки.

— Только… что-то в горле пересохло, фрау… — смущённо произнёс он.

Я улыбнулась:

— Это не проблема. Сейчас решим.

Пошла в погреб, выкатила оттуда небольшой бочонок, подумала, что всё равно вечером открывать, нацедила ему пенного.

Мужчина отхлебнул сразу полкружки, снова протёр руки, рот, потом чинно развернул свиток и зачитал мне всё как положено, и про конкурс, и про условия. Даже прочитал, что блюдо не должно было быть ранее нигде приготовленным и никем попробованным. То есть первыми это блюдо пробуют только члены жюри. Если будет обнаружено, что блюдо уже было приготовлено и попробовано, то с конкурса участник снимается.

Герр Ханс встревоженно взглянул на меня:

— Я же надеюсь, вы не суп-гуляш на конкурс собирались нести?

— Нет, — улыбнулась я, — хотя он бы, конечно, явно выиграл конкурс.

— Да, — кивнул мужчина, — это однозначно. — И добавил: — Если у вас и другие блюда будут такие же необычные и вкусные, я уверен, фрау, вас ждёт успех.

— Спасибо, герр Ханс, — поблагодарила я и полезла в карман искать какую-нибудь мелкую монетку.

Но мужчина остановил меня:

— Нет, фрау, спасибо вам, вы меня знатно накормили. Я теперь поклонник вашего таланта. Обязательно приду поддержать вас на конкурсе.

Так утро, начавшееся с недовольных лиц баронессы и графа, плавно переходило в приятный день. Я ещё раз посмотрела на свиток и поняла, что не подготовилась к конкурсу. Ну, то есть подготовилась. Я знала, что буду готовить. Я собиралась приготовить шницель, простите меня, австрийские повара будущего, но австрийский шницель первыми попробует жюри города Лицен. А на десерт я собиралась готовить торт «Захер», и у меня теперь даже были какао-бобы.

Но что такое повар? Что такое поварское искусство? У повара должен быть образ. Мне нужна была форма. И вот про неё-то я со всеми этими треволнениями и забыла. И я подумала, что в этом мне может помочь фрау Улита. И, конечно, я сразу побежала к ней.

Фрау Улита сказала:

— Что-то простое может пошить фрау Таннер. — И тут же пожалела: — Эх, жаль: что воскресные чтения у тебя так и не состоялись из-за похищения, уже бы сама со всеми задружилась.

Потом посмотрела на меня и добавила:

— Но если нужно что-то сложное, то это только портной баронессы или кто-то из столицы.

Я подумала, что вряд ли мне портной баронессы что-то шить будет и, оставив Весту одну я побежала к фрау Таннер.

Женщина мне понравилась, тихая, невысокая, кругленькая вся, окинула меня профессиональным взглядом. Но когда я ей описала, что мне нужно, то покачала головой и сказала:

— Никогда такого не шила, фрау Мюллер. Боюсь, что за неделю не успею.

А до конкурса оставалось даже меньше недели — пять дней, из которых один уже почти прошёл.

— А что сможете? — спросила я.

И, как я и предполагала, могла она пошить мне обычный балахон на сборках. В нём я буду смотреться как «баба на чайнике». Но это было хоть что-то. Поэтому я согласилась, и фрау Таннер сняла с меня мерки, пообещав к четвергу закончить заказ.

Сама же я понеслась обратно в гастхоф, и не зря. Работы было много.

Вечер в гастхофе прошёл очень плотно. Вроде бы был понедельник, но то ли все соскучились по моей еде, а только люди шли и шли. Хорошо, что у меня был запас. Последним пришедшим гуляша уже не хватило, рульки все съели, и даже каша, которую я стабильно варила в небольшом горшке и потом доедала на завтрак, пошла на ура.

Полночи убиралась. Ополоснувшись, рухнула в кровать. Мне показалось, что подушка пахла бароном. Как пахнут бароны, я точно не знала. Просто запах кожи, немного мужского пота. Сил-то снять бельё и постирать у меня не было. И, несмотря на усталость, снилось мне всю ночь не пойми что. С утра даже проснулась и облегчённо выдохнула, когда поняла, что это был сон.

В дверь стучали.

«Да что там опять?» — подумала я.

А открыв дверь, первое, что я увидела, был большой букет цветов. А за этим букетом стоял господин барон.

Барон улыбался, в руках у него был букет, такой красивый, что мне захотелось господина барона вместе с этим букетом обнять.

Розовые розы, похожие на пионы. И где он их только взял? Неужели «вытряс» из садовника госпожи баронессы?

Я кинула взгляд за его спину, а там уже, откуда ни возьмись, на площади начали любопытствующие собираться. И я быстренько отступила, и, улыбнувшись, пригласила господина барона внутрь, а дверь закрыла.

«Может быть, у нас какие-нибудь городские дела…»

А господин барон… стоило ему внутрь попасть, красивый букет на ближайший стол положил, да шаг прямо на меня сделал. Я даже от неожиданности отступила.

— Хелен… — вдруг охрипшим голосом сказал он. — Я считал часы до нашей встречи.

А я только успела подумать: «Видать, здорово я ему по голове бочонком саданула, второй день в себя прийти не может».

Но только это и успела подумать, потому что господин барон, освободив руки от букета, сграбастал меня, да и … поцеловал.

А у меня, как обычно, руки-то в муке, а у него такой камзол красивый… я его даже оттолкнуть не могла. А потом уже и не захотела. И когда этот поцелуй закончился, мне показалось, что я стала хуже соображать.

Видимо, это от недостатка кислорода, потому что поцелуй длился столько, сколько обычный человек без риска для жизни дышать не может. Но у меня, видимо, как-то получилось выжить.

У господина барона тоже было такое же лицо, словно он пытался вспомнить что-то очень важное, но никак не мог.

В дверь постучали. Я попыталась отпрыгнуть от господина барона, но он меня не отпустил.

— Господин барон… — прошептала я.

— Антон, — произнёс этот новый господин барон, у которого теперь вместо обычного высокомерного выражения на лице всё время была какая-то по-мальчишески задорная улыбка. — Антон.

— Антон… можно я дверь открою? — спросила я.

— А ты её запирала? — вдруг спросил он.

А я вдруг поняла, что не помню. Так я ему об этом и сказала. Он, наконец-то, выпустил меня из своих объятий, и мне как-то сразу стало холодно.

Без зеркала было трудно понять, как я выгляжу, но я локтями рук поправила платье, чтобы его не запачкать, и пошла дверь открывать.

Там оказалась совершенно незнакомая мне женщина.

— А скажите… — спросила она, глазами пытаясь заглянуть мне за спину. — А гастхоф ещё не открыт?

— Нет, мы открываемся позже, — ответила я. — Раньше обеда мы не начинаем.

И она начала тянуть голову, потому что ей за мной было не видно, она просто была меньше ростом.

Ну я выпрямилась и сделала полшага вперёд, вынудив её тоже отступить.

— Приходите, — улыбнулась я. — Будем вам рады ближе к вечеру.

И закрыла перед её лицом дверь.

— Кто это был? — спросил Антон, стоявший с букетом в руках и озирающийся в поисках чего-то, куда можно было его поставить.

— Это были любопытствующие жители твоего города, — сказала я.

Барон удивлённо на меня взглянул.

Ну да, после нашего поцелуя и очередного напоминания, что я могу называть его просто Антон, речь моя вдруг преобразилась и стала больше похожа на ту речь, которая больше подходила Елене Сергеевне, чем фрау Хелен.

Цветы я поставила в кастрюлю, подумав о том, что, если такие букеты мне станут дарить часто, то будет нужна красива ваза.

Потом я всё-таки приготовила завтрак, и накормила барона.

И за завтраком как-то незаметно мы с бароном начали говорить о конкурсе, который мне предстоял буквально через несколько дней. И я ему просто рассказала о том, что хотела бы представить не только блюда, но и некий образ, а вспомнила об этом со всеми своими приключениями уже довольно поздно. Поэтому, к сожалению, такого красивого представления, которое виделось в моей голове, вряд ли получится.

— Я убеждён, — сказал барон, — что у тебя всё равно, не важно, что будет на тебе надето, получится представить своё блюдо, которое, я уверен, будет великолепным, лучше остальных.

Эти слова, конечно, немного успокоили меня. Потом мы обсуждали предыдущие конкурсы, на которых барон был, и он мне рассказал, как конкурс проходит.

Я впитывала эту информацию как губка, каждый штрих мог мне пригодиться.

Я спросила барона про герра Грубера, но он отчего-то не пожелал рассказывать, сказав только, что обязательно решит этот вопрос. Больше барон ничего не сказал, только что обязательно приедет меня поддержать.

А после завтрака пришла Веста, и нам с ней нужно было начинать готовиться к рабочему дню. Барон с сожалением начал прощаться, а на выходе он снова спросил, может ли прийти вечером.

И я снова попросила его прийти утром.

И так и повелось, в течение нескольких дней каждое утро у меня начиналось с нового букета и пылкого поцелуя от господина барона. Дальше поцелуев дело не заходило — и это меня несказанно радовало.

В четверг фрау Таннер принесла мне платье. Как я и предполагала, в этом платье я была похожа на сестру милосердия из дома призрения, куда когда-то грозилась меня отправить мачеха.

Фрау Улита, которая зашла вечером, когда я её спросила: «Ну как я выгляжу?», вздохнула, сразу было видно, что женщина не любила врать, и сказала:

— Хелен, не расстраивайся, с твоими данными ты и в этом платье выглядишь… неплохо.

Я села и заплакала.

Ну, потому что я не хотела выглядеть «неплохо». Я хотела, чтобы это было великолепно. Чтобы, как и мои блюда, весь процесс их представления, начиная от того, как выглядит повар, ингредиенты и, заканчивая тем, как выглядит та еда, которую я приготовлю, вызывал в людях восхищение и радость.

Но, видимо, была не судьба…

Настала пятница. Я готовила объявление о том, что на следующий день гастхоф будет закрыт, потому что его хозяйка уезжает в столицу на конкурс.

В это утро, я ещё не успела проснуться, а у меня уже начался предконкурсный мандраж. А потом пришёл Антон. Он сразу заметил, что глаза у меня были опухшие.

— Ты плакала, Хелен? — встревоженно спросил он. — Что случилось? Кто тебя обидел?

Я заметила, что у него даже кулаки сжались. А в руках, помимо цветов, у него был какой-то свёрток.

— Нет, ничего, просто я переживаю из-за подготовки к конкурсу, — сказала я.

— К конкурсу? — улыбнулся Антон и вдруг, будто бы смутившись, добавил: — Я надеюсь, что ты не будешь ругаться и примешь от меня маленький подарок.

Я заинтересованно посмотрела на мужчину, и он положил на стол свёрток, который держал в руках.

— Что это? — спросила я.

— Посмотри, — улыбнулся он.

Я осторожно развернула дорогую упаковочную бумагу, кстати, бумагу для упаковки здесь использовали крайне редко, потому что это действительно было дорого, и увидела внутри белоснежный костюм. Но это мне так показалось, что белоснежный. На самом деле белоснежным был только верх костюма, сделанный в виде укороченного камзола, а вот юбка к нему была розовая, но сверху её покрывала тонкая, по типу шифона, белая газовая ткань.

— Что это?.. — спросила я тихо, словно боясь, что всё это сейчас растает и окажется сном.

— Это твой костюм на конкурс, — сказал господин барон.

А под юбкой, в упаковке, я обнаружила белоснежный берет, украшенный кокетливой розовой розочкой, вышитой на нём.

— Откуда эта прелесть? — спросила я, прижав подарок к груди.

Антон вздохнул:

— Когда ты рассказала, что хочешь, чтобы у тебя был поварской образ, я вдруг вспомнил, что на одном из приёмов в столице видел такие костюмы у официантов.

— В розовых юбках? — удивлённо спросила я.

— Нет, розовую юбку подобрали, — пояснил он. — А вот берет и камзол настоящие.

— Я пойду переоденусь? — сказала я, чуть ли не подпрыгивая, — мне обязательно нужно сразу это посмотреть.

— И мне нужно на это посмотреть, — сказал Антон, и улыбнулся, — иди.

Я уже взбежала на ступеньки, повернулась и сказала:

— Но только после того, как я оденусь!

— А тебе не нужно помочь с застёжками? — лукаво улыбаясь, но совершенно невинно спросил господин барон.

Я укоризненно качнула головой:

— Нет, господин барон, я сама справлюсь.

Вслед мне донёсся разочарованный вздох.

Я на всякий случай заперла дверь в спальню. Не потому, что я была не уверена в бароне, скорее, я не была уверена в себе.

«Какой же он классный!» — подумала я, глядя на себя в зеркало. И это было не про костюм.

Когда я надела этот костюм, я поняла, что это даже лучше того, о чём я думала. Я выглядела совершенно необычно.

Выйдя из комнаты, я увидела Антона, он стоял внизу и смотрел на меня восхищёнными глазами. Я медленно спустилась с лестницы.

— Ты прекрасна, — сказал он.

— Господин барон, — сказала я, делая книксен, — вы не только спасли меня, вы ещё и угадали с размером.

Барон потупился, но не стал оправдываться, только сказал:

— Надеюсь, я заслужил немного благодарности.

И я сама его поцеловала. Но поцелуй был недлинный, во-первых, потому что мне нужно было переодеть костюм, чтобы его не помять. А во-вторых, в дверь снова постучали.

А во-вторых, в дверь снова постучали.

Это оказался посыльный из замка, оказалось, что-то там требовало срочного присутствия господина барона. С большим сожалением нам пришлось расстаться, но Антон пообещал быть на следующий день, в пятницу.

Следующий день был последним перед тем, как я уезжала в столицу. Хотя до столицы путь был короткий, но лучше было приехать заранее. Во-первых, потому что именно в эти дни, в дни проведения ярмарки и конкурса, там всегда было мало мест, где можно было остановиться на ночлег. А во-вторых, нужно было сходить на местный рынок, посмотреть те продукты, которые мне могли понадобиться в свежем виде, и заранее договориться о том, что я их смогу приобрести.

Чтобы не получилось так, что прямо перед конкурсом я не смогу купить свежих яиц для льезона или свежего смальца, и в результате шницель у меня получится не «венским», а не пойми каким.

Помимо заготовок под шницель, мне ещё надо было обработать какао-бобы и сделать какао-порошок. Это был ещё один мой секрет, потому что какао-порошок должен был стать тем, что меня озолотит.

Здесь, в этом времени, шоколадный напиток пока могли себе позволить только богатые люди, потому что они не знали, что такое какао-порошок, и напиток готовился из перетёртых какао-бобов. А какао-бобы были дорогущие и редкие.

А на самом-то деле я собиралась делать по-другому.

Ещё не скоро человечество продвинется к тому, чтобы из натурального делать ненатуральное. Но те секреты, которые у меня есть, позволяли мне делать вкусное и доступное, и всё ещё натуральное.

В общем, я планировала в пятницу подготовить все ингредиенты для торта «Захер», чтобы торт получился именно таким, каким когда-то его подавали в моём ресторане. Или хотя бы таким, какой я попробовала, приехав на этот замечательный курорт в Австрию.

Абрикосовый джем для торта я сделала заранее, правда, совсем немного, потому что абрикосы стоили очень дорого, и у меня получилось лишь то количество, которое было необходимо для торта.

Теперь мне нужно было сделать горький шоколад. А чтобы сделать горький шоколад, мне нужно было какао-масло и тёртое какао, вот этим я и планировала заняться при закрытых дверях.

В моём времени некоторые хозяйки, чтобы упростить или удешевить рецепт вместо горького шоколада добавляли какао-порошок, но на мой придирчивый взгляд, торт получался совсем с другим вкусом, поэтому я решил усложнить себе жизнь, но сделать так чтобы первый здесь, хотя и «стыренный» мною у будущих австрийских кондитеров торт «Захер», был всё-таки классическим.

Даже Весту в пятницу попросила прийти попозже, а сама решила встать пораньше, чтобы ещё до прихода барона, который каждый раз появлялся примерно к девяти утра, уже подготовить все ингредиенты.

Мне нужно было обжарить какао-бобы, отделить с них шелуху, из бобов, как можно качественнее выжать какао-масло, а уже из того, что останется, сделать какао-порошок.

Если какао-бобы не слишком старые, то я рассчитывала получить довольно много масла, уж точно больше половины. А вот уже из жмыха, который останется после того, как я надавлю какао-масло, я хотела сделать какао-порошок, из которого на конкурс подам напиток какао. А потом постараюсь запатентовать этот рецепт и сделать его доступным, потому что цена его будет в десять раз, а может быть, даже больше, ниже той цены, в которую сейчас обходится чашечка горячего шоколада.

В общем, встав в пять утра и заперев все двери и окна, потому что от какао-бобов уже при жарке пошёл такой запах, что я боялась, что на запах придут те, кто рано поднимается, я при закрытых окнах и дверях занялась волшебством.

Я делала первый настоящий горький шоколад в этом времени.

Много времени, конечно, у меня ушло на то, чтобы выдавить масло. Но спасибо Хелен и её физической кондиции, руки у меня были сильные, и тот небольшой пресс, который мне удалось приобрести для помола муки, позволил очень качественно выжать и масло, и перемолоть оставшийся жмых.

Ну вот, только до девяти я не управилась. И когда в дверь постучали, время было уже десять.

Я удивилась, подумав: «Неужели барон первый раз за эту неделю опоздал?»

Но когда я открыла дверь, оказалось, что это пришла Веста, которую я как раз попросила прийти к этому времени. Барона не было, и мне показалось это странным. Он же обещал прийти.

— Ой! — сказала Веста, принюхавшись. — Чем это так вкусно пахнет?

— Веста, это большой секрет, — сказала я. — Но после того, как я выступлю с этим на конкурсе, я обязательно его тебе расскажу.

Веста обрадовалась и сразу же сказала:

— Фрау Хелен, я уже столькому у вас научилась, что чувствую, когда вернусь в родную деревню, меня все женихи с руками оторвут.

— С руками не надо, — ответила я, улыбнувшись. — А жениха будем выбирать тебе тщательно, чтобы не получилось, как у меня.

— Ой, да! — поморщившись, сказала Веста, которой я как-то рассказала свою историю. — Такого я не хочу.

Я вышла на улицу, осмотрелась и подумала: «Может быть, я так увлечённо была занята приготовлением ингредиентов для торта, что не услышала, как барон стучал?»

Попросила Весту начать готовить всё к вечеру, а сама решила сбегать до ратуши. Подумала: «Ну, вдруг он пришёл, постучал, я ему не открыла, и он пошёл на работу».

В ратуше я увидела Дитера, грустно сидевшего за своей стойкой. Герра Кирка, секретаря барона, я уже давно называла по имени. Мальчишка вечно был голодным, и я его иногда подкармливала.

— Привет, Дитер, — сказала я ему.

Парень обрадовался, правда сразу же стал смотреть, что там у меня в руках. Но я так быстро выскочила, что забыла, что он здесь постоянно мечтает о пирогах.

— К сожалению, Дитер, — сказала я, — я с собой сегодня ничего не захватила.

Парень тяжело вздохнул. Сердце повара тут же заныло.

— Но ты можешь зайти ко мне в обед. Уж кусок пирога я тебе точно отрежу.

Он сразу расплылся в улыбке.

— А скажи-ка мне, Дитер, — спросила я. — А, где твой начальник?

Дитер вздохнул:

— Его сегодня не будет, фрау Мюллер. Его срочно вызвали в столицу. Там… — и на этом месте Дитер понизил голос и тихо так, будто бы это был большой секрет, произнёс: — Суд по делу о контрабандистах. И там по суду проходит один из жителей нашего города.

Я слегка нахмурилась:

— Уж не герр ли Торстен Грубер?

— Да-да! Вы слышали об этом деле, фрау Мюллер?

— Да, я слышала. А давно ли он уехал?

— Ой, рано с утра. Из замка только заехал посыльный и сообщил, что господина барона сегодня не будет, чтобы его никто не ждал.

— Ладно, спасибо, Дитер, — попрощалась я с парнем.

Мне стало как-то грустно, и я подумала, что ко мне посыльный не заехал. Но потом решила, что может быть, он и заезжал, просто я не расслышала. С этой мыслью стало веселее.

Я понадеялась, что с герром Грубером всё-таки всё, наконец-то, решится. Ведь не просто так барон настолько серьёзно к этому подошёл, что даже суд в столице проходит.

Но я не предполагала даже, что скоро попаду в самую гущу событий.

Барон так и не появился, а рано утром в субботу, оставив на хозяйстве фрау Улиту, мы поехали в Лицен.

Дорога до столицы Аустравии, города Лицен, заняла почти два часа. Мы выехали дружным коллективом, я, Веста и Фриц. На козлах сидел Рами, который накануне даже привёл отца, и тот улыбаясь в бороду подтвердил, что отпускает мальчишку в моё распоряжение.

В дороге всех нас немного растрясло, я радовалась, что на улице солнечно, но не жарко, потому что в телеге были нагружены продукты, из тех, для которых не требовался строгий температурный режим, всё остальное планировала докупить в Лицене.

Мы ещё и поэтому спешили чтобы успеть на утренний рынок, поэтому и выехали «до зари».

В Лицене сразу поехали на ярмарку, хотя был риск остаться без жилья. Из-за того, что события в последние дни неслись вскачь, я даже не подстраховалась и не оплатила какой-нибудь ночлег заранее. О чём сейчас очень сожалела.

Мы оставили Фрица охранять телегу, а сами с Вестой и Рами пошли закупаться.

Ярмарка соединялась с базаром и уже ранним утром была шумная и ароматная. Пахло мочёным чесноком, укропом, свежей рыбой, и хлебом.

В мясных рядах выбор был большой, но я крайне придирчиво выбирала и телятину и смалец, сначала торговец сурово сказал:

— Ну чего носом-то крутишь, красавица, всё свежее.

А я ответила:

— На конкурс выбираю, здесь каждая мелочь важна.

Дядька-мясник почему-то очень обрадовался:

— Мою теляшку на конкурс?! Счас!

И вытащил откуда-то такой красивый кусок телячьего оковалка, что я сразу поняла — он! Надо брать!

Телятина была нежно-розового цвета, плотная, как и полагалось.

— Ты гляди, — снова сурово напутствовал меня мясник, — не испорти, я приду посмотрю, как выступаешь!

— Да ну что вы, дяденька, такую телятину грех испортить. Спасибо вам! — ответила я и мы пошли дальше, оставалось докупить совсем немного.

Для льезона яйца, свежее молоко, масло, смалец.

Все гостиницы, конечно, особенно в центре, уже были забиты до отказа, и только на самой окраине Лицена мы с трудом нашли скромный гастхоф, где нас согласились приютить.

Хозяйка долго выспрашивала кто мы такие, но потом, тоже услышав, что я приехала на конкурс, смягчилась, и даже пообещала пустить меня на кухню когда я буду готовить десерт, который представляли на второй день конкурса.

В первый день конкурс начинался после обеда, и мы еле успели, потому что ехать с окраины нам было долго, телеги на центральную площадь, где проходил конкурс, не пускали. Вернее пускали, но только телеги участников. У нас было приглашение, по которому нас должны были пустить, но проблема была в том, что те, кого не пустили, забаррикадировали все проезды к площади, и для того, чтобы прорваться, нам пришлось подключать местную стражу. И даже военную полицию.

Я, конечно, перенервничала, и вспотела, потому что на мой красивый костюм, подаренный мне бароном, чтобы его не испачкать, я сверху нацепила тонкую большую шаль, завернувшись в неё, будто в халат. Но пока мы пробивались, я так разогрелась, что почувствовала, как по спине течёт пот.

— Веста, как я выгляжу? — спросила я, когда мы, пробившись через «баррикады», и получив номерок, «припарковавшись» возле выделенного нам места, раскладывали всё и разжигали огонь в специально оборудованной временной жаровне.

Вместо Весты ответил мне Фриц:

— Хелен, отлично ты выглядишь, Румяная такая, словно сама только из печки.

А Рами рассмеялся:

— Хелен — булочка!

Я им обоим погрозила кулаком. Шутники.

С жаровней — это был сюрприз, хорошо, что я навострилась готовить на открытом огне, пока кормила дровосеков и строителей, а иначе было бы непросто. Я вспомнила, как в первые разы мне было сложно поймать и «отрегулировать» силу огня. Теперь же я ощущала себя в этом почти профессионалом.

Вскоре, мы как раз успели всё разложить, вышел глашатай, зачитал условия, что каждый должен всё делать сам, помощники могут только выполнять черновую работу, подай-принеси, вымой, выброси, а иначе могут и с конкурса снять.

После чего глашатай дал знак — и началось.

Огонь весело трещал в жаровне, сковороды быстро нагрелись. Телятину я нарезала «бабочкой», прямо сразу отбивала, сделанным по моему индивидуальному заказу мясным молоточком, из специй использовала только соль и перец, больше ничего не должно было забивать вкус мяса. А вот дальше шло то, что и давало телятине статус настоящего «венского шницеля».

Я бы назвала это «венской панировкой», сначала я обмакивала мясо в пшеничную муку, потом окунала в льезон*, и только потом в крошку из белого хлеба.

(*Решила всё-таки уточнить, что в кулинарии льезон — это жидкая смесь яиц (или желтков) с молоком, водой или сливками)

Сковороду я приготовила глубокую, мне нужно было чтобы свиной смалец, который я не поскупившись, положила, побольше растворился и шницель в нём плавал, иначе прожарка была бы неравномерная.

В процессе обжарки я несколько раз «топила» шницель, да ещё и поливала сверху растопленным жирком, и старалась красиво, и чтобы всем было видно, перевернуть на другую сторону.

Запах разносился по всему ряду. Веста помогала мне, подавая приборы, а Рами и Фриц следили за тем, чтобы толпа не подходила слишком близко.

Я, конечно, же в какой-то момент начала активно взаимодействовать с публикой, комментируя, и, намеренно делая так, чтобы всем было видно, что и как я делаю. Поэтому вскоре возле моей жаровни стало не протолкнуться, и это чуть было не привело к катастрофе, хорошо, что Фриц вовремя заметил, что представитель жюри, который обходил все жаровни и что-то там отмечал, никак не может прорваться к нам.

И я сто раз вознесла молитву всем богам, которые послали мне таких соседей: как Фриц и Улита, потому что Фриц с ловкостью профессионального полицейского раздвинул толпу и просто вытащил оттуда несколько помятого представителя жюри.

Который, увидев меня в моём необычном бело-розовом облике, застыл и словно завороженный смотрел на то, что я делаю, забыв даже отметить что-то у себя в папке. Так он и стоял, пока сзади не стали раздаваться возмущённые крики:

— Ну чего встал! Не видно же ничего! Давай уже, проходи!

После чего он отмер и, наконец-то, что-то записав, попытался уйти обратно. Под строгим взглядом Фрица толпа расступилась, образовав небольшой проход, куда представитель жюри и просочился.

Когда все шницели были нажарены, несколько, по числу главных членов жюри, я разложила по тарелкам и украсила свежими листьями салата, в качестве гарнира добавила гороховое пюре. По вкусу на мой взгляд оно было наиболее близко к картофельному, и очень хорошо сочеталось со шницелем.

В жюри я сразу заметила знакомые лица. Баронесса сидела в первом ряду, строгая, с высокомерным выражением лица. Рядом с ней главный повар замка, герр Ганс, который заметив, что я смотрю, неожиданно мне подмигнул. Ещё она дама, полная и улыбчивая. И ещё один господин, который в жюри «съедобного» конкурса смотрелся весьма странно, потому что был очень худ, и вообще выглядел как человек, который ничего не ест, а от вида еды его подташнивает.

Моего барона не было ни среди зрителей, ни среди жюри. Я почувствовала, как внутри всё сжалось от досады.

«Обещал же прийти поддержать», — подумала я, но тут же прогнала эту мысль, сейчас не время расстраиваться, еду надо готовить с хорошим настроением, и с приятными мыслями, иначе еда получается не вкусной и не здоровой. Значит сейчас у меня есть только шницель, и больше никаких проблем или расстройств.

Каждый член жюри сам выбрал себе с чего начать, мой шницель достался худому господину, и я слегка приуныла.

Он со скучающим выражением лица, отрезал кусочек шницеля, повертел его на вилке, я затаила дыхание, ожидая, когда же он наконец, положит его в рот.

Но худой господин, по всей видимости имел пристрастие к театру, потому что он стал нюхать и рассматривать кусочек на свет.

И тут это надоело герру Гансу, который не поленился встать, подойти к худому господину и попытался забрать у него тарелку со шницелем.

Но здесь худой господин проявил чудеса реакции, он схватился за тарелку, успев, каким-то невообразимым образом зажевать только что болтавшийся на вилке кусочек шницеля. Всё это происходило в тишине, и вдруг из толпы, которая была за нашими спинами, потому как все участники стояли перед столами жюри, раздалось:

— Давай, отбери у него!

Худой господин встал и возмущённо сказал:

— Позвольте!

— Вы будете доедать? — неожиданно миролюбиво произнёс Ганс.

— Конечно! — всё с таким же неподдельным возмущением произнёс худой господин.

И герр Ганс, снова незаметно мне подмигнув, сел обратно рядом с баронессой.

В общем, когда худой господин отрезал себе следующий кусочек, он уже не рассусоливал, а сразу начал жевать.

Вдруг глаза его расширились, он посмотрел на шницель, и у меня чуть было не остановилось сердце.

Но худой господин отрезал ещё кусочек, потом заел его гороховым пюре, потом ещё, а когда он съел весь шницель, он встал и крикнул:

— Великолепно! Это лучшее, что я когда-либо ел!

Оказалось, что худой господин — это королевский повар, и его мнение для победы на конкурсе решающее.

Остатки шницеля раздали тем членам жюри, которые высказали желание попробовать, среди них была и полная дама, и баронесса, и конечно же, герр Ганс.

Но и зрителям немного досталось, по маленькому кусочку.

Уставшие, но счастливые, мы вернулись в столичный гастхоф, где остановились, там и поужинали.

Хозяйка сдержала слово, и после того, как все посетители, которых, к моей радости, было немного, в основном те, кто снимал здесь комнаты, разошлись, мне отдали ключ от кухни и разрешили занимать её «хоть всю ночь».

Оказалось, что хозяйка тоже была на площади и видела мой триумф.

Но для полной победы, мне нужно было поразить всех ещё и десертом.

Коржи для торта я привезла с собой, теперь торт следовало доделать, промазать джемом, собрать коржи в торт, приготовить шоколадную глазурь и залить ей торт, после чего поставить в холодное место. Я надеялась, что нескольких часов хватит, чтобы торт настоялся. Какао я собиралась сварить утром, чтобы горячим отнести его на конкурс.

Когда всё было готово, я убрала торт в холодное место, погребок находился прямо на кухне, поэтому я просто заперла дверь и уже собиралась идти спать, день был длинный и тяжёлый, хотя и радостный.

И я уже почти поднялась к себе в комнату, когда меня окликнули.

И я уже почти поднялась к себе в комнату, когда меня окликнули.

— Лукас? — удивлённо воскликнула я. Лукаса тоже не было на конкурсе. Во всяком случае, я его там не видела.

Лукас стоял и улыбался, красивый, ухоженный, в своей вечной самоуверенной манере.

— Хелен, — сказал он, — а что ты удивляешься, я же знал, что ты сегодня будешь на конкурсе, вот и приехал. Весь город говорит о твоём шницеле. Поздравляю!

— Но как ты узнал, где я остановилась? — спросила я.

— Спросил у Рами, конечно, — всё так же широко улыбаясь ответил Лукас, и добавил, — ты была так увлечена приготовлением блюда, что даже не заметила, как я подошёл.

— Спасибо за поздравление, Лукас, — я устало улыбнулась, — но я очень устала, а завтра рано вставать и надо быть в готовой ко второй части конкурса, поэтому я вынуждена попрощаться.

— Конечно, Хелен, я понимаю, — Лукас шагнул ближе, — но я пришёл не только затем, чтобы поздравить тебя.

Я с удивлением смотрела на неожиданно смутившегося Лукаса, это было весьма необычное зрелище.

Лукас шагнул ещё ближе, настолько, что почувствовала его дыхание:

— Хелен, будь моей женой.

Слова его прозвучали так неожиданно, что я растерялась. Это что вот так вот, среди ночи. Припёрся, без цветов, красивый такой и «будь моей женой».

Вот же самоуверенный красавчик!

Лукас начал наклоняться ко мне, явно собираясь завершить своё предложение поцелуем, но я отклонилась и выставила вперёд руку, в которую он упёрся своей широкой грудью.

— Лукас, — мягко начала я.

Лицо красавчика вдруг окаменело, и я поняла, что сейчас будет скандал. Но мне не хотелось перед конкурсом переживать, и я быстро сказала:

— Лукас, завтра для меня важный день, дай мне время подумать и после конкурса я дам тебе ответ.

— Хелен, — мрачно сказал Лукас, — он не женится на тебе, он тебя опозорит, и тебя выкинут из города. Уже все болтают, что ты прелюбодействуешь с бароном.

Я удивлённо посмотрела на Лукаса, и вздохнула:

— А что же ты тогда ко мне пришёл с предложением, если я такая плохая?

— Я не верю тому, что говорят, но то, что ты мне отказываешь, подтверждает слухи.

— Ничего это не подтверждает, Лукас, — холодно сказала я, не желая больше продолжать этот разговор.

И я отвернулась, чтобы подняться на жилой этаж.

— Хелен? — снова донеслось от Лукаса.

— Всё после конкурса, Лукас, — сказала я, — иди спать, доброй ночи.

Закрывшись в комнате, где уже сладко посапывала Веста, с которой мы разделили одну комнату на двоих, поселив Фрица и Рами в соседней, я лежала, стараясь заснуть и разные мысли бродили у меня в голове.

И то, что уже в городе про меня болтают, неприятно, конечно, но куда же без «злых языков», «доброжелатели» они везде найдутся. А не заметить барона, каждое утро с букетом наперевес около моего гастхофа, конечно было трудно.

Но и слова Лукаса о том, что барон «не женится» тоже разъедали мне душу. Мне, женщине из двадцать первого века сложно было представить ту пропасть, которая разделяла сословия здесь. И хотя умом я понимала, что Лукас прав, но «восторженная» девочка во мне верила в то, что любовь способна «и не на такие чудеса».

Наконец-то пришёл долгожданный сон, и во сне я ехала на белой с золотом карете в своём поварском бело-розовом наряде на свадьбу с прекрасным принцем. Вот только утром, едва проснувшись и умывшись, я получила подтверждение того, что я не в сказке.

Утром в гастхоф приехал граф Штаремберг. Мы как раз завтракали внизу, когда дверь отворилась, и в проёме показался разодетый в дорогой ярко-фиолетовый жилет, граф.

Граф поморщился, наверное, ему не понравилось, что в гастхофе пахло жареным луком. Окинув взглядом помещение гастхофа, он сразу увидел меня и коротко кивнул:

— Фрау Мюллер, я бы хотел с вами поговорить. Наедине.

Я подумала, что что-то случилось с бароном, и сразу вскочила:

— Конечно!

— Пройдёмте ко мне в карету, — сказал граф и вышел из гастхофа.

Я пошла за ним.

— Хелен, — окликнул меня Фриц, который тоже встал из-за стола, — я буду возле входа.

Я благодарно улыбнулась, и кивнула.

В карете у графа пахло духами, и было красно и мягко. Ну в смысле, карета изнутри была обита красным бархатом, под которым чувствовалось что-то мягкое.

Присев на лавку напротив графа, я приготовилась слушать.

— Фрау Мюллер, — издалека начал граф, — поздравляю вас с кулинарным триумфом.

— Спасибо, — растерянно поблагодарила я графа и подумала: «Он что поздравить меня заехал, или это для затравки?»

Как оказалось, что это было только начало.

— Фрау Мюллер, у нас большая проблема, — продолжил господин граф, — Антон отказался жениться на невесте, которую подобрала ему семья.

Я удивлённо смотрела на графа: «Ну, а я-то здесь причём?»

Но как оказалось, что я и есть проблема.

— Антон заявил матери, что женится на вас, — вдруг, словно снег на голову, вывалил на меня информацию граф.

Я молчала, потому что ответить мне было нечего, потому как мне Антон, как по-семейному в нашем разговоре называл его граф, ничего не говорил.

Граф подождал немного, но так и не дождавшись моего ответа, продолжил:

— Госпожа баронесса в панике, сегодня утром у неё практически случился сердечный приступ.

Я молчала.

— Вы же разумная женщина, фрау Мюллер, вы же должны понимать, что барон не может жениться на вдове трактирщика с сомнительной репутацией.

И здесь, я сама не знаю каким образом, из меня вырвалось:

— Почему?

Граф Штаремберг резко поменялся в лице, лицо его до этого момента хоть и было не сильно дружелюбное, вдруг стало злым.

— Ах, так! Значит, вы всё-таки в курсе! — сказал он: и наклонившись ко мне так, что мне пришлось вжаться в стену кареты, чтобы не соприкоснуться с его носом, он сказал, резким и неприятным голосом:

— Если вы только попробуете согласиться на его предложение, то вас сегодня же арестуют и вы закончите свои дни на каторге.

Но меня продолжало нести:

— А на каком это основании меня арестуют? — задала я вопрос главному безопаснику королевства.

— А вы уже забыли, что против вас было заведено дело? — вдруг сказал граф.

— К-какое дело? — растерянно спросила я, и голос мой дрогнул.

— Дело об убийстве вашего мужа, фрау Мюллер, — язвительно ответил граф, и усмехнувшись добавил, — какая, однако, у вас короткая память.

Сказать, что я удивилась, означало, ничего не сказать. У меня просто пропал дар речи.

А как ещё можно объяснить то, что я хотела деловито сообщить графу о том, что муж мой погиб в результате несчастного случая, и что полицейский нашего города герр Бреннер мне лично клялся в том, что дело закрыто, а вместо это воскликнула:

— Вы что с ума сошли? Какое убийство?!

Глаза графа выпучились, и он как заорет:

— Пошла прочь, трактирщица!

И вытолкал меня из кареты. А я, между прочим, чуть не упала, хорошо, что меня Фриц поддержал.

— Что случилось Хелен? — спросил меня Фриц, когда карета с графом отъехала, оставив нас дышать пылью.

— Похоже у меня снова проблемы, — сказала я, очень захотелось плакать, но у меня был конкурс и «Захер». Поэтому я сглотнула образовавшийся комок и пошла переодеваться, а Фрицу сказала:

— Всё будет хорошо, Фриц.

Хозяйка столичного гастхофа напросилась с нами вместе, очень ей хотелось сегодня в первых рядах стоять.

— А то вчера только запахи и долетали, — пожаловалась она.

Конечно, мы её взяли, по пути ещё и разговорились оказалось, что она тоже вдова, и тоже перестроила кнейпе в гастхоф. Только сделали они это ещё при жизни её супруга, о котором хозяйка вспоминала с большой благодарностью.

— Болел он, — с тихой грустью сказала она, — старше меня был намного, я поначалу его боялась, а потом поняла, что заботливый он, и нежный очень был, — женщина даже промокнула глаза платочком, и продолжила:

— Когда уже слёг, то сам и переделал кнейпе в гастхоф, чтобы у меня потом проблем с наследованием не было. Сына-то нам бог не дал только дочку, вот он нам с ней и оставил наследство.

А я подумала, надо же, вот у каждого своя судьба, и у этой женщины и у Хелен.

И мне тоже взгрустнулось, зато утренний разговор с графом Штаремберг слегка подзабылся. Вот так вот задумалась о чужих переживаниях и забыла о своих. А хозяйка ещё так интересно рассказывала, я как будто сериал посмотрела.

Так что на конкурс приехала в боевом настроении, чтобы там ни было, надо побеждать!

И была вознаграждена за оптимизм. Рядом с возвышением, на котором была расположена ложа для жюри, стоял Антон, барон фон Вальдек, и в руках его был огромный букет.

Увидев меня в костюме, Антон улыбнулся ещё шире, и я еле сдержалась, чтобы с криком «уи-и-и», не повиснуть у него на шее.

Но тут люди начали собираться, и из толпы стали раздаваться крики:

— Шницель! Шницель! Фрау Шницель!

Так я узнала, что вчера не только моё блюдо получило первое место, но и я сама получила прозвище: фрау Шницель.

Веста, Фриц и Рами стояли на охране десерта, все ждали, когда соберётся жюри. Вскоре организаторы принесли дополнительные кресла, а ещё в толпе я увидела белокурую макушку Лукаса, он во все глаза смотрел то на меня, то на барона.

К нам, к участникам никого не пускали, таковы были правила, поэтому как бы мне ни хотелось, обнять барона, или подойти к Лукасу и спросить: «Почему граф Штаремберг говорит мне про дело, которое ты должен был закрыть?», сделать этого я пока не могла.

Зато скоро мы увидели для кого предназначались дополнительные кресла. На помост поднималась, и баронесса, которая совсем не выглядела умирающей от сердечного приступа, и граф Штаремберг, всё в том же фиолетовом жилете, и с ними «несравненная» Натала, всей своей худосочной персоной.

Успокаивало то, что Ганс и королевский повар тоже были, и теперь я очень хотела, чтобы именно королевский повар попробовал мой торт. И Ганс, конечно, теперь он точно узнает куда пошли какао-бобы, которые он мне отсыпал.

Кстати, напиток из какао-порошка я сварила, и он у меня был собой в глиняном кувшине, который, к моему удивлению, отлично сохранял тепло, но не слишком долго, поэтому я, подозвав одного из организаторов спросила, могу ли я предложить вне конкурса напиток тем членам жюри, которые выразят желание его попробовать?

Разрешение мне дали, но только после основного блюда этого дня конкурса. Что же делать, я согласилась, что это будет справедливо.

У меня был третий номер, а всего участников было пятеро. Передо мной был медовый пирог, и тыква в меду. Блюда, которые шли за мной, пока не озвучивали, но что-то мне подсказывало, что шоколадных десертов больше ни у кого нет.

Наконец, настала моя очередь и я объявила название торта. Конечно же, я не использовала то название, под которым все его знали в моём времени, потому как, вероятно, Франц Закер, которому приписывается этот рецепт, ещё не родился, поэтому я назвала торт по названию столицы, в которой проходил конкурс — Лицен-торт.

Все замерли в недоумении, потому что все ожидали, что-то вроде орехово-миндальный пирог, а тут вдруг название столицы королевства. Попробуй не выбери главным призом…

Я, конечно, рисковала, потому как, если бы торт не понравился, то мне, наверняка бы сделали выговор, а может даже и оштрафовали за использование географического наименования в торте.

Но торт понравился всем! Даже госпожа баронесса и Натала изволили вкусить. Собственно, на это я и рассчитывала, когда выбирала торт. Шоколад здесь пока был лакомством для избранных, и все те, кто себя считали избранными, а почти всё жюри считало себя таковыми, просто не могли пройти мимо шоколадного торта.

Только в этот раз королевский повар не восклицал больше, выражая свои чувства, и мне немного стало не по себе. Он сегодня вообще выглядел так, как будто у него зубы болят. Зато Ганс попросил второй кусочек.

А уже после того, как все участники представили свои десерты, и жюри было готово объявить результаты, которые они передали на карточках, я и поднесла им свой напиток.

Подошла к помосту и предложила попробовать напиток, который так и назвала «какао».

— В чём секрет? — спросил Ганс.

— В том, что я собираюсь оформить патент на основной ингредиент и рецепт.

— Пахнет горячим шоколадом, — заявил королевский повар.

— Да, — сказала я: — но горячий шоколад дорогой, а этот напиток будет гораздо дешевле и многие смогут его себе позволить.

Наконец, повара закончив выяснять подробности пригубили из кружечек, которые у меня были с собой.

На лице Ганса, который явно любил сладкое, отразилось изумление, и он протянул кружечку за добавкой.

А королевский повар долго нюхал, потом катал на языке, потом сообщил:

— Можно было бы положить меньше сладкого.

И на мой вопрос: — Почему?

Он ответил, что сладкое не любит, поэтому сегодняшний день, ему надо просто пережить. Зато стало понятно, по какой причине не было радостных эмоций. Ну, не любит человек сладкое!

Увидев, как я наливаю добавочку герру Гансу, из толпы закричали:

— И нам! И нам, фрау Шницель!

А я вдруг услышала за спиной ядовитый голос Наталы:

— Надо же, трактирщица, что вышла замуж?

— Нет, — ответила ей баронесса, — это её называют по названию блюда, которое она представила.

Натала рассмеялась:

— Ах, как романтично, а что же её не назвали фрау Штрудель, или фрау Гороховое пюре.

Я даже не стала на них поворачиваться, пусть смеются, я же сосредоточилась на глашатае, который как раз вышел в центр площади и встал перед помостом. В руках у него была карточка.

Он долго говорил о том, что Лицеи ценит свои таланты, и что каждый год выбираются лучше из лучших, и что с каждым годом выбрать всё сложнее…

Мой десерт всё-таки выиграл!

И когда глашатай выкрикнул моё имя, его тут же подхватила толпа, и меня подхватили. Я неожиданно оказалась в объятиях барона.

Я только и услышала вскрик, раздавшись со стороны помоста и, глядя в улыбающееся лицо Антона, сказала:

— Похоже госпожа баронесса не оценила ваш порыв.

А этот своевольный барон, схватил меня за руку и потащил к помосту. Встав прямо напротив застывшей в ужасе баронессы, вцепившейся в руку графа Штаремберга, Антон вдруг опустился перед мной на колено и даже те, кто только что скандировал моё имя, застыли и замолчали.

А барон как будто специально выждал, когда тишина станет ещё более гулкой, и громко, так, чтобы услышали все, сказал:

— Фрау Хелен Мюллер, будьте моей женой.

В голове моей раздался грохот взорвавшегося замка и перед глазами промелькнула вся моя недолгая жизнь … здесь.

Но я не могла ему сказать нет. Не здесь, не при всех. И я сказала да.

А ночью меня увезли в королевскую тюрьму.

Барон Антон фон Вальдек.

«Она сказала мне да!» — барон был впервые счастлив. Все эти годы он только и делал, что соответствовал.

Сначала тому, каким его хотел видеть отец, потом тому, каким его хотела видеть мать, оставшаяся вдовой, потом он слушал, что говорил ему его дядя, граф Штаремберг. Все эти бесконечные условности, как надо жить, что надо делать, что нельзя поддаваться чувствам…

И его жизнь представлялась ему чередой бесконечно унылых дней, наполненных терпением, постоянным сдерживанием истинных чувств и желаний.

Всё изменилось в тот момент, когда он встретил её. Она ворвалась в его размеренную жизнь, в его унылый мир, осветив всё золотом своих волос, принеся с собой удивительно аппетитные ароматы булочек и ванили, и барон вдруг увидел, насколько серая и беспросветная у него жизнь. И подумал о том, что, если бы не она, он бы уже был женат на той, кто ему совершенно безразлична, и лгал бы и себе, и ей всю жизнь, и никогда бы не испытал тех потрясающе выводящих из себя, на грани бешенства, эмоций.

Он вдруг почувствовал себя живым, он вдруг ощутил в себе силу, которая была в его древних предках, когда он смотрел на портреты огромных мужчин, первых баронов, тех кого прозвали Золотыми львами. Они жили так, как они считали нужным, они брали в жёны тех, кого любили, и в то время все бароны рождались от любви, и они были сильными, и никто не смел им выговаривать что делать и как жить, потому что золотой лев решал всё сам.

Какими яркими красками вдруг заиграла его жизнь и, делая ей предложение, он совершенно чётко понимал, и в этом он был согласен со своей матерью, что он сошёл с ума, но как же ему нравилось это! Да, он хотел остаться в этом сумасшедшем состоянии навсегда!

Он проверил все законы, он, как владетель, имел право выбрать себе любую жену, и никто, даже сам король был не вправе ему запретить.

Но он не предполагал, что его послушание и попытки соответствовать ожиданиям матери и общества в прошлом, позволят его родственникам думать, что им и его жизнью всё ещё можно управлять.

Он проводил Хелен до дома. После того, как она с триумфом победила на конкурсе, он и те, кто её сопровождал, поехали обратно в Вальдграбен.

Он сидел вместе с ней на телеге, потому что она отказалась составить ему компанию в одном седле, и был совершенно счастлив. Они ехали и обсуждали конкурс, а он прижимался к ней своим бедром, и мысли его становились похожи на кисель, розовый, ка её юбка, от костюма, который он ей привёз.

Барон, веселясь, вспоминал, как к нему подошёл главный распорядитель церемоний королевского дворца, барон Голдштейн, и выговорил ему, что «От вас, фон Вальдек я не ожидал такого».

Потому что барон практически ограбил костюмерную королевского театра, для которой и был заказан этот костюм, и диве, играющей роль поварихи в этой постановке, пришлось выступать в простом белом платье, но зато она обогатилась на пятьсот золотых, что примирило её с потерей уникального, пошитого специально для премьеры, костюма.

Хелен он не стал рассказывать подробности, потому что иначе, она вряд ли чувствовала себя так спокойно и уверенно, как он наблюдал на конкурсе. И ей этот костюм шёл гораздо больше. В чём барон Голдштейн тоже согласился, особенно когда ему достался кусочек торта с гордым названием «Лицен».

Они попрощались перед гастхофом. Барну показалось, что, если бы он напросился на поздний ужин, Хелен бы в этот раз ему не отказала, потому что в её глазах он видел тот же розовый туман, который окутывал и его голову. И скорее всего поздний ужин перешёл бы в ранний завтрак.

Но барон не мог позволить себе хоть как-то испортить репутацию своей невесты, поэтому даже прощальный поцелуй был едва весомым.

А с утра, с букетом цветов, который каждое утро специально для Хелен готовил садовник замка, он стоял перед дверью гастхофа и не понимал почему Хелен не открывает, пока к нему не подошла фрау Хофер, соседка Хелен и, заливаясь слезами, рассказала, что ночью, в дом к Хелен ворвались стражники в форме королевских гвардейцев и увезли Хелен в столицу, в королевскую тюрьму.

— За что? Что они сказали? — спросил барон.

— Они ничего не сказали, господин барон, — ответил подошедший герр Хофер, — Хелен крикнула, что её обвиняют в убийстве мужа.

— Постойте, — нахмурился барон, — но ведь дело должно быть закрыто?

Фриц покачал седой головой:

— Видать, герр Бреннер дело так и не закрыл.

Барон почувствовал, как его глаза заволакивает багровая пелена злости. Он коротко бросил:

— Спасибо! Приглядите тут за «Золотым львом», я скоро!

— Конечно, господин барон, мы и сами уже, благослови вас дева Мария, — осенила спину барона крестом фрау Улита.

Барон подъехал к полицейскому участку, где нашёл пьяного герра Бреннера. Стало понятно, кто всё подстроил. Барону было противно, но он всё равно набил ему рожу, хотя герр Бренер только пьяно отмахивался от него, и особо не сопротивлялся.

— Зачем? — спросил барон.

— Я хотел, чтобы она была со мной, — пьяно икнул герр Бреннер.

И барон оттолкнул подлого дурака.

После чего вышел, вызвал личную охрану и показав на герра Лукаса, приказал:

— Этого привести в порядок и доставить в столицу.

Сам вскочил на коня и поехал в Лицен, он знал, кто за всем этим стоит. Эрик зарвался, но барон ему напомнит, кто из них Золотой лев, а кто ворона, возомнившая себя орлом (на гербе графа Штаремберг был изображён орёл, но издалека он действительно напоминал ворона, примечание автора (выдумано)).

Но для начала ему надо было заехать к лучшему адвокату, к тому, с кем он был дружен с детства, и к тому, кто тоже остался без отца, и пытался противостоять и королевскому совету, и своей весьма деспотичной матери. Молодой король Аустравии, Леопольд Четвёртый.

Антон был уверен, что Лео не упустит возможности утереть нос графу Штарембергу, поставив того на место. Решение молодого короля против решения представителя старой аристократии.

По дороге он заехал к чете Хофер и попросил их быть готовыми приехать в столицу.

То, что меня арестовали было ожидаемо. Непохож был граф Штаремберг на человека, бросающего слова на ветер. Я хорошо запомнила его взгляд, там на площади Лицена, когда сказала Антону «да».

Но как же славно было ехать с бароном на телеге, я чувствовала, что он тоже испытывает внутри какую-то лёгкость, как будто бы из нас проросли крылья, и подтолкни нас слегка и мы полетим.

Это ощущение не прошло и когда мы попрощались. Если честно, то я боялась этого момента, боялась, что барон попросится на поздний ужин, и не хотела этого, ну вернее так, женщина во мне хотела, а девочка боялась.

Потому что я впервые в жизни испытывала такие невероятные ощущения, искрящейся теплоты, лёгкой, как крылья бабочки, и сладкой как аромат роз. Чувство влюблённости. И я хотела, чтобы это состояние продлилось, как можно дольше.

И барон и здесь не подвёл, он лишь невесомо коснулся моих губ в невинном поцелуе и пообещал, что вернётся утром.

Как только он уехал, на меня навалилось предчувствие беды. И я не стала ложиться, вернее как. Я вымылась, переоделась в простое платье, высушила волосы, и только я успела всё это сделать, как раздался громкий стук в дверь. Ещё не открыв дверь я уже знала, кто там будет и, увидев солдат в форме королевских гвардейцев, совершенно не удивилась.

— Сержант Каль, — представился мне крупный и довольно грузный, но не толстый, мужчина, и сразу спросил, — фрау Мюллер?

— Да, — ответила я, понимая, что нет никакого толку бежать, скрываться, или как-то пытаться обмануть. Всё равно найдут и будет только хуже.

Но всё равно спросила:

— А в чём дело?

Сержант достал свёрнутую в трубочку бумагу и спросил:

— Вы читать умеете?

Я кивнула и пригласила их войти. Солдат оказалось шестеро.

Я подумала: «Граф явно считает меня опасной преступницей». На какую-то долю секунды стало весело, а потом я пожалела о том, что не оставила барона на ночь. Но сожаление быстро прошло.

Оказалось, что меня не арестовывают, а препровождают в столицу, потому что завтра, я взглянула на часы, было уже далеко за полночь, то есть уже сегодня состоится суд.

«Умно, — подумала я, — арестовать ночью, рано с утра осудить, чтобы никто, а именно барон, и очухаться не успели. Вот же граф, интриган, всё продумал».

Я передала бумагу обратно сержанту, взяла приготовленный заранее мешок с одеждой и кое-какой едой, и сказала:

— Я готова.

Но потом вспомнила, что мужчины, а особенно военные, у них свой режим, им можно и ночью поесть предложить, и спросила:

— Есть хотите?

Никто не отказался, но все смотрели на сержанта.

— Да мы при исполнении, но пожрать еды от самой фрау Шницель, не можем отказаться.

Оказалось, что сержант мой фанат. Горячей еды не было, как и шницеля, нарезала окорока, который запекала по собственному рецепту, принесла оставшийся хлеб, да из холодного погреба достала оставался бочонок пенного. Если уж суждено мне пропасть, пусть хоть напоследок ещё несколько человек вспоминают меня добрым словом.

Так, накормив отряд гвардейцев, я вышла на улицу, и, прежде чем заьраться в чёрного цвета возок, я попросила сержанта, чтобы он дал мне возможность предупредить соседей, чтобы за моим гастхофом присмотрели.

Вот всегда знала, что хорошая еда делает людей добрее, потому что сержант мне не отказал, и, я крикнула фрау Улите. В окно высунулся сонный Фриц.

— Фриц, меня на суд везут в столицу, говорят за убийство мужа, — я решила сразу в одном предложении всё рассказать, ну и заодно долго не испытывать терпение солдат, всё же они при исполнении.

После чего меня упаковали в тёмный, без окошек возок и повезли в столицу. А я, горько про себя усмехнувшись, подумала: «Что-то я в последнее время из столицы не вылезаю».

Однако скоро мне стало не до смеха, потому что привезли меня в настоящую тюрьму. И посадили в настоящую камеру, а там помимо меня было ещё человек двадцать.

Так вот, никаких кроватей там и в помине не было, мне выдали какую-то дерюжку и впихнули в камеру, мешок отобрали.

А была ночь, и в камере все спали, и пройти, куда-то не наступив на кого-нибудь было весьма проблематично.

Запах в камере был специфический, пахло немытым телом, кислым женским потом, общественной уборной и чесноком.

Я встала, посмотрела под ноги, привыкая к почти полному отсутствие света, тот свет, которые пробивался через небольшое окошко, больше похожее на вентиляционное отверстие, вообще не давал возможности хоть что-то увидеть.

Увидев возле стены сидящую женщину, подумала, что смогу там примостить свою дерюжку и присесть. Но для этого мне надо было пройти через несколько лежавших и, видимо, крепко спавших на полу женщин.

Пару раз я всё-таки на кого-то наступила, и во второй раз меня крепко ухватили за лодыжку. Но я решила, что нельзя давать себя в обиду, и наступила ещё раз, рука тотчас же разжалась и я всё-таки прошла к сидящей женщине.

Постелив свёрнутую в два раза дерюжку на пол, я присела рядом, и только тогда прикрыла глаза. Надо было подумать. Но видимо, мог мой устал, и я сама не заметила, как уснула.

Проснулась я резко, словно от толчка, или оттого, что кто-то пытался снять с меня башмак. Нога непроизвольно дёрнулась и, услышав обиженный стон, я и проснулась.

В окошко уже пробивался серый свет раннего утра, вокруг меня стояли несколько женщин, а одна сидела на полу и с обиженным лицом потирала живот.

Все смотрели на меня.

Смотреть снизу вверх было неудобно, поэтому я резко встала, оказавшись выше остальных, и спросила:

— Какие-то вопросы?

Одна из женщин, небольшого роста, с каким-то кривым лицом, казалось, что у неё один глаз ниже другого, сказала:

— Спишь здесь, а не заплатила.

Мне не понравился тон, но я решила, что надо договариваться, иначе быть мне снова битой, но уже «товарками по несчастью».

Спросила:

— Как тебя зовут?

Женщина не ожидала, что я начну знакомиться и растерянно произнесла:

— Клотильда.

— Вот что Клотильда, мне ботинки сегодня понадобятся, поэтому отдать тебе их не могу. Меня скоро на суд повезут.

— Почём знаешь? — недоверчиво спросила женщина.

Но я не успела ей ответить, потому что другая женщина, у которой не хватало одного переднего зуба, вдруг воскликнула:

— Да врёт она всё, на такие быстрые суды только убийц возят.

Я помолчала, но слегка приподняла уголки губ, изображая улыбку. И это подействовало, потому что все остальные вдруг застыли и посмотрели на меня, но уже совсем другими глазами.

— А за что тебя сюда? — наконец-то задала правильный вопрос криволицая.

Я подумала, что надо поддержать свою репутацию и ответила тихо:

— Мужа убила.

Надо было видеть лица женщин, как они отпрянули от меня, сразу позабыв, что им хотелось мои ботиночки, и что их больше, и что они собирались предъявлять мне претензии за вселение в камеру.

И только та женщина, рядом с которой я присела ночью, всё так же осталась сидеть.

Она не принимала участия в забаве «сними ботинок с новенькой», как не принимала участие и в разговоре, просто сидела и смотрела. Я обратила внимание, что она была обута, в отличие от некоторых других «товарок».

Я снова села, решив, что пока за мной придут, можно подождать и сидя.

Когда стукнули в дверь, я сначала вздрогнула, испугавшись, что это за мной, но потом оказалось, что принесли еду. Я взяла только воду, потому что назвать то, что принесли едой, язык не поворачивался.

Сидевшей рядом женщине еду принесла одна из «товарок», та приняла миску, без какой-либо эмоции или благодарности, принесли и мне. Но я отдала миску обратно, на неё сразу же накинулись несколько женщин, разделив между собой.

— Зря, — неожиданно прозвучало со стороны моей соседки.

— Почему? — удивилась я.

— Больше еды не будет, — сказала она, — и, если тебе никто ничего из твоих родных не передаст, будешь сидеть голодная доследующего утра.

— Так меня сейчас на суд поведут, — сказала я.

Но женщина уже не смотрела на меня. Но после того, как она поела, она всё-таки разговорилась.

— Я тоже убила, — сказала она, — так они говорят, но меня никак не осудят.

— Почему? — удивилась я, — говорят же, что убийц сразу на суд.

— Потому что, как только меня осудят, моё имущество получит король, а моему мужу очень не хочется отдавать мой дом королю, он в нём хорошо со своей любовницей живёт.

— Так ты не убивала? — спросила я.

— Так же, как и ты, — ответила она мне тихо, так тихо, что кроме меня вряд ли кто-то мог услышать.

И она рассказала мне, что замуж вышла по доброте опекунши, жены своего дядьки. Родители умерли, когда она была подростком, дядька стал опекуном, потом и дядька помер, а его жена, и её брат, решили, что негоже добру из семьи пропадать, и когда она подросла выдала её опекунша замуж за своего братца.

— Подставили они меня, однажды поела что-то на ужин, и не помню ничего, а проснулась рядом с мёртвым мужчиной, которого и в глаза то никогда не видела.

Женщина вздохнула, и я поняла, что ей давно хотелось выговорится, да не с кем. Она, видимо, так же, как и я не хотела объяснять этим «крыскам-товаркам», что она не убийца. Боятся, не трогают и хорошо.

А тут я, и со мной можно было поговорить, вот она и раскрылась.

— Муж объявил, что я ему изменила, и сама же любовника и убила, — закончила она.

После чего наклонилась ко мне ближе и шёпотом сказала:

— А я думаю, что труп они где-то в грязных кварталах нашли, потому что он пованивал уже.

Про грязные кварталы я слышала. Фриц рассказывал, что в Лицене, как и в любом большом городе есть злачные места, куда даже военная полиция не заходит.

Я удивилась:

— Неужели нельзя как-то доказать?

— Можно …, — ответила женщина, — было, пока труп не сожгли.

— И сколько ты уже здесь, — спросила я.

— Месяц, — сказала Рита.

Потом вздохнула:

— Уже сил нет, пусть бы уже суд и на каторгу.

И дверь в камеру распахнулась, и вошедший мужчина, в серой форме тюремной охраны крикнул:

— Хелен Мюллер и Рита Верес.

Нас вызвали на суд обеих. И отчего-то мы обе вздохнули с облегчением.

На суд нас повезли вместе, с охраной, видимо, как особо опасных преступниц. Окошек в возке не было, пахло старыми тряпками и мочой, даже стало страшно садиться на лавку, в опасении что-то подцепить, но стоять было невозможно, потому что возок ехал очень быстро, и деревянными колёсами по брусчатке это было то ещё испытание для вестибулярного аппарата.

Но, к счастью, поездка заняла не так много времени, и вскоре дверца возка распахнулась, и в проёме показалась невозмутимая физиономия моего знакомого сержанта Каля.

Наверное, воспоминания о вкусном ночном перекусе были ещё свежи, в связи с чем и меня и мою невольную подругу с большой осторожностью, и даже с учтивостью, вытащили из возка, выход из которого был сделан таким образом, что никаких ступенек не было, видимо, чтобы преступники не вздумали бежать.

Выйдя из возка, я осмотрелась, вокруг нас были каменные стены, скорее всего возок въехал во двор здания, в котором располагался королевский суд.

Спросила у Каля, он подтвердил, что моё предположение верное. После духоты тюремной камеры и вонючести возка мне показалось что воздух во дворе королевского суда приятный и это почему-то меня обнадёжило, хотя внутренний голос с ехидцей произнёс: «Вот на каторге у тебя будет сколько угодно свежего воздуха».

Каль ещё добавил, что это внутренний двор, внешняя сторона королевского суда очень красивая и выходит на одну из центральных улиц Лицена, и все посетители заходят с той стороны.

Пока была возможность я поинтересовалась:

— А адвокат у нас будет? Свидетелей приглашают?

Сержан Каль жалостливо на меня посмотрел и снизив голос тихо сказал:

— Фрау Мюллер, к сожалению, дело ваше развивается столь стремительно, что я не уверен, что вам успели назначить адвоката, а уж тем более опросить и пригласить свидетелей.

Я сникла, а потом мне пришла в голову мысль:

— А я сама могу быть у себя адвокатом?

— А у вас есть оплаченная лицензия? — снова разбил вдребезги мои планы сержант.

И я поняла, что игры кончились, граф Штаремберг ошибок не допускает.

В зал суда нас привели не сразу, вначале заперли в маленькой комнатушке с круглой маленькой дыркой вместо окна. Такое замкнутое пространство уже начало напрягать. Я посмотрела на снова ставшую молчаливой Риту.

— Что думаешь? Нас с тобой сразу на каторгу отправят или мы здесь ещё посидим?

— Лучше бы отправили, — вдруг сказала Рита, — сил моих больше нет в этих норах сидеть.

И я с ней согласилась.

Первой вызвали меня, Я, собственно, этого и ожидала, потому как граф Штаремберг произведя стремительный арест и доведение дела до суда, скорее всего не испытывал желания снижать скорость.

Войдя в зал заседаний, я увидела стоящий на возвышении стол, за которым сидел судья, он был в чёрной мантии, на голове у него был белый с завитушками парик.

«Прям, как в кино», — подумала я.

Но, к сожалению, это было не кино, о чём свидетельствовал исходящий от меня запах пота и возка, а также жёсткая деревянная лавка, на которую меня посадили.

Кроме судьи, сидящего рядом с возвышением, судя по всему, писаря, и находящегося напротив меня человека в чёрном, который сверлил меня холодными глазами, в которых отражалось безразличие, больше никого не было.

Я подумала, что, если это обвинитель, то я пропала, потому как обвинят меня, а сказать в мою защиту хотя бы несколько слов некому, и поедет Елена Сергеевна по этапу на каторгу. «Чем не курорт для похудания», — пришла горькая мысль и мне захотелось заплакать.

Но я взяла себя в руки. Пока ещё жива, нельзя сдаваться, мы ещё поборемся!

Вскоре судья взял в руки колотушку и два раза ударил ею по подставке, лежащей перед ним на столе. Звон был такой, что у меня даже голова заболела, но, когда судья поднял колотушку, чтобы ударить по ней в третий раз, двери зала вдруг распахнулись, в зал вбежали солдаты, одетые в красивую, но на мой взгляд несколько вычурную, с золотой вышивкой, форму. Их было человек десять не меньше, они выстроились в живой коридор, и подняли палаши на изготовку.

Судья так и застыл с поднятым молотком в руке. Даже у обвинителя в чёрном приоткрылся рот. Правда он его быстро закрыл, но я-то заметила, и решила, что всё-таки есть ещё что-то в этой жизни способное удивить этого человека, а значит и у него есть слабые стороны.

Признаться я и сама поймала себя на том, что моя челюсть устремилась вниз. Особенно, когда по этому коридору вдруг прошёл невысокий, но очень симпатичный молодой человек, одетый в отличие от караула гораздо более скромно. Конечно, ткань его костюма была дорогой и это сразу было видно, но никаких золотых вензелей, из украшений только две броши, очень напомнившие мне ордена, и зелёная лента, на которой тоже висел какой-то орден.

Мужчина прошёл в центр зала, остановился, строго посмотрел на судью, потом на обвинителя, а потом не менее внимательно взглянул на меня, я даже выпрямилась, не понимая, что происходит.

Мужчина задал вопрос:

— Здесь проходит заседание суда по делу фрау Мюллер, вдовы трактирщика?

Голос у него был тихий, я бы даже сказала вкрадчивый, но в той тишине, которая наступила после его появления, его было слышно очень хорошо.

Судья так и не ударивший молотком в третий раз, встал и собрался поклониться. А я подумала, вот интересно, кто же это такой, что ему сам судья собирается кланяться.

Но молодой человек остановил судью:

— Сядьте, герр судья, я здесь в статусе защитника обвиняемой.

Надо было видеть лицо судьи и обвинителя. Наверное, даже если бы небеса развезлись и в зал заседаний спустился ангел с белоснежными крыльями, они бы удивились меньше.

А молодой человек между тем продолжил, кивнув не менее поражённому писарю:

— Впишите — Леопольд Бабенберг.

Мне лично это ничего не объяснило, но я не настолько долго здесь пробыла, чтобы знать всех. А вот герр Каль, который тоже стоял и поражённо молчал, вдруг тихо прошептал:

— Вас будет защищать сам король, фрау Шницель.

— Ой, простите, фрау Мюллер, — смутился бравый сержант.

А на меня вдруг нахлынуло радостное чувство, будто посыпали меня волшебной пыльцой, и я стала лёгкая-лёгкая, и мне показалось, что запахло розами и … штруделем. Такой яблочнокоричный аромат. Наверное, для меня это запах счастья, уюта и тепла, и он вдруг перебил все остальные запахи и вновь появилась надежда.

Когда судья пришёл в себя и всё-таки ударил три раза по железной пластине, лежавшей на его столе. Но в этот раз ударял осторожно, преданно заглядывая в глаза Его Величеству, который по какой-то причине вдруг решил взять на себя роль моего адвоката.

На сердце у меня было тепло, потому что я знала только одного человека, который мог это организовать, и уже одно то, что он снова обо мне позаботился лучшим для меня образом указывало на то, что он и есть самый для меня лучший. Люблю его, даже, если нам не суждено быть вместе.

К сожалению, не удалось мне попасть в принцессу, или хотя бы в баронессу, но я всё равно уже люблю его. И всё!

После того, как судья дрожащим голосом объявил начало суда, началось самое интересное — вызов свидетелей. У обвинения было два свидетеля, да и то один из них, собственно, свидетелем не являлся. Но, как я и предполагала, без герра Грубера не обошлось. Его правда привезли тоже откуда-то из «мест не столь отдалённых», и выглядел он не как обычно, мне даже показалось, что кожаный жилет, его болтается. Но рожа по-прежнему была наглая, и смотрел он на меня с ненавистью.

И чего человеку в жизни не хватало, что он так в мой гастхоф вцепился?

А вторым свидетелем объявили герра Лукаса Бреннера, который пришёл, под глазом у него имелся яркий фингал, и заявил, что он не является более свидетелем обвинения, а является свидетелем защиты. На него тут же наложили штраф, но выпустили до какой-то там очереди.

Слово очередь меня несколько озадачило. Сколько же там свидетелей, если они целую очередь организовали.

Герр Грубер, отвечая на вопросы обвинителя, давил на то, что я женщина жадная, агрессивная и злобная. Стал рассказывать, как он пришёл мне помощь предложить, а я его коленом по самому важному.

Мне тут же в голову пришла мысль, а вдруг они мачеху позовут вот уже кто им про мою агрессивность во всех красках расскажет, и про сумку, и про кочергу.

Но мой адвокат не дал герру Груберу рассказать эту весьма душещипательную историю, потому как оскорбление достоинства герра Грубера к делу о предполагаемом убийстве герра Мюллера не относилось.

Так выяснилось, что по делу герр Грубер ничего сказать не может, в виду чего его повели на выход и здесь герр Грубер, конечно же не смогу сдержать свою натуру.

— Шайсэ, шайсэ, мистштюк (нецензурный немецкий фольклор), — орал герр Грубер, позабыв кто мой адвокат, вследствие чего получил по голове палашом от тех красавцев, которые так и стояли живым коридором, плашмя, конечно, но из зала суда его уже выносили, а ноги его волочились по полу.

Мне даже стало его жаль, но ненадолго. Я сразу вспомнила, какую участь он мне уготовил, когда похитил, и вся моя жалость тут же улетучилась.

А потом стали вызывать свидетелей со стороны защиты.

Скажу сразу, после второго свидетеля в зал заседаний ворвался граф Штаремберг. Его энергичный порыв, выразившейся в открывании дверей ногами, угас сразу же, как только он узрел стоящих в живом коридоре солдат в форме личной охраны Его Величества.

О том как выглядит форма личной охраны мне шепнул сержант Каль. Граф Штаремберг оказался умнее герра Грубера и сразу понял, чтобы не получить палашом по голове надо войти тихо, и незаметно присесть на свободное место.

Свободных мест в зале становилось всё меньше, потому что это герра Грубера увели, а остальные после того, как заканчивали давать показания, рассаживались здесь же.

Судья, хоть и косился неприветливо, но супротив моего адвоката сказать ничего не мог. Я же, рассчитывая на то, что может адвокаты иногда и проигрывают дела, но король точно нет, немного расслабилась, и даже начала думать про отвлечённые вещи, в перерывах между выступлениями.

А посмотреть было на что. Первыми выступали фрау Улита и герр Фриц. Вот, кто мог бы профессиональными свидетелями подрабатывать. Чётко и громко, без лишних выражений, они рассказали всю правду, которая заключалась в том, что именно я лежала под герром Мюллером, а не наоборот. Это означало, как сказал король, что супруга сделала всё, чтобы мужа спасти.

Дальше пригласили герра Бреннера. Он тоже честно подтвердил, что герр Мюллер лежал на своей супруге, и ему, Лукасу, пришлось даже стаскивать герра Мюллера и помогать встать фрау.

Потом был лекарь, и после лекаря вызвали … мачеху.

Вот здесь мне стало не по себе, если до этого казалось, что всё идёт по плану, то увидев фрау Штайнер я вдруг вспомнила, как гонялась за ней с кочергой и ругалась.

Фрау Штайнер с новой сумкой, в новом платье, гордо подняв голову, и, выпятив мощную грудь, зашла в зал. Мне даже показалось, что стало меньше места.

Всего на мгновение её взгляд упал на меня. И совершенно неожиданно она мне подмигнула.

После показаний фрау Штайнер суд можно было заканчивать, мачеха так живо описала вредные привычки герра Мюллера, его самоубийственные наклонности и кроткую, и работящую меня.

Обвинитель хотя и задавал вопросы, с опаской поглядывая на граф Штаремберг, но как-то вяло, будто бы не желал тратить время на бесполезную работу.

Но у моего адвоката были другие планы. Видимо, Его Величество был весьма педантичным человеком относительно правды, и всегда доводил дело до конца, поэтому поток свидетелей продолжился.

Оставалось только удивляться тому, что сделал для меня барон. Как всего за одну ночь он собрал и успел привезти всех в столицу?

Следующими вошли мои дровосеки, потом строители, владелец конюшни, поверенный и даже Рами.

Судья со страхом глядел на собравшуюся толпу, оглашая, что суд удаляется на подготовку к вынесению приговора. Все вдруг зашумели, начали выкрикивать, что всё и так понятно, но судья быстро сбежал, даже не стал бить своей колотушкой по железяке на столе.

А секретарь-писарь, вообще сидел как на футбольном матче, по-моему, даже забывая записывать, он во все глаза смотрел на разворачивающее действие.

Крики начали раздаваться и с улицы, и сначала я подумала, что мне показалось, но потом, прислушавшись, поняла, что кричат про шницель.

Пока мы ждали, я осмелилась обратиться к Его Величеству с просьбой. Ведь после меня в этот зал попадёт Рита, и неизвестно, как на ней отыграется обозлённый судья. Поэтому я, даже понимая, что с моей стороны это совершеннейшая наглость, позвала его Величество.

Он обернулся и весьма благожелательно спросил:

— Да, слушаю вас, фрау Мюллер.

— Ваше Величество, после меня будут слушать дело женщины, у неё нет такой великолепной защиты, и я опасаюсь, что на ней могут отыграться, — сказала я, прямо глядя монарху в лицо.

Конечно, я рисковала, ведь я только что поставила под сомнение, что в его государстве объективная система судопроизводства.

Но король воспринял это по-другому:

— Я наслышан о вас фрау Мюллер и теперь мне понятно почему вами так увлечён мой друг.

Я вопросительно посмотрела на Его Величество.

— Вы всегда говорите прямо? — спросил он.

— В большинстве случаев, — ответила я, облегчённо улыбнувшись<strong>.</strong>.

— Будет у вашей протеже адвокат, — пообещал мне Его Величество. После чего отошёл и я увидела, как он подозвал одного из солдат и что-то ему сказал, после чего солдат куда вышел.

Вскоре явился судья, но перед этим произошло ещё одно явление. Пришёл Антон фон Вальдек.

Мне показалось, что вид у него уставший.

«Наверное, он не спал всю ночь», — тепло подумала я.

Он приветствовал Его Величество, посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на графа Штаремберг. Граф сидел спокойно, и только побагровевшая шея выдавала его напряжение. Он может и рад был бы уйти, но это было бы не уважением к Его Величеству, поэтому граф продолжал сидеть.

В общем, меня полностью оправдали, но ввиду того, что пострадавший скончался, то меня обязали выплатить штраф. Это было вопиющей несправедливостью, но штраф за меня пообещал выплатить бургомистр Вальдграбена, мой барон. Это тоже не было справедливым, но пришлось согласиться, потому как не всякой справедливости можно всегда добиться.

Меня отпустили сразу, к сожалению, мы с бароном только и успели, что сказать друг другу пару слов, потому что его ангажировал Его Величество, а ему Антон отказать не мог. Но я особо не расстроилась, потому что после тюремной камеры и всех этих приключений пахло от меня не розами и не штруделем, и даже хорошо, что мы увидимся чуть позже.

Зато Риту тоже оправдали, и в её случае штраф обязали выплатить её супруга, которого тут же обвинили в том, что он при живой жене живёт с полюбовницей.

Домой мы поехали весело, нас было много, Риту я тоже взяла с собой. Она хотела решить вопрос со своим домом, но быстро он не решался, а всё это время надо было где-то жить, и работать, а у меня было и то и другое.

Приехали, я поселила Риту в одной из пустующих комнат гастхофа. По работе мы с ней договорились, что она будет заниматься уборкой и стиркой, и, когда появятся постояльцы, то обслуживать комнаты.

Я очень ждала вечера, рассчитывая, что приедет барон, но вместо барона приехала баронесса, графа Штаремберг с ней не было, сопровождали баронессу герр Штассель и ещё какой-то неизвестный мне господин.

Гастхоф я сегодня не открывала, надо было немного прийти в себя. Лёгкий ужин для своих, и, когда раздался стук, я, в полной уверенности, что это Антон, распахнула дверь и несколько опешила, когда увидела постные лица баронессы и её свиты.

Они прошли в зал, баронесса неприязненно посмотрела на стол, за которым сидели фрау и герр Хофер, моя мачеха, Рита и Веста. Рами не было, мальчишке перепал кусок пирога, и он убежал домой.

— Мы можем поговорить наедине? — спросила баронесса.

— Нет, — сказала я вроде как «будущей свекрови», — но мы можем поговорить за другим столом. Не ожидавшая от меня слова «нет», баронесса согласилась.

Если бы я знала о чём пойдёт речь, я бы не стала вообще говорить, но я не знала.

Человек, который прибыл вместе с баронессой и герром Штасселем достал из папки, которую держал в руках, лист бумаги.

— Это копия закона, — сказал он, поджимая губы после каждого слова, отчего казалось, что он забивает гвозди,

Я молчала, интересно же было узнать, что за закон.

Закон касался владетелей земель, и оказался о том, что в случае мезальянса, владетель лишается королевского права владеть землёй, и, хотя титул остаётся, но правителем ему не быть. А вот в случае отсутствия возможности передать владение другому наследнику, закон запрещает единственному наследнику вступать в неравный брак.

— Хотела вас предупредить фрау, чтобы вы не наделали глупостей, — вдруг произнесла баронесса.

И я сначала не поняла, о чём она говорит, но она продолжила, объяснив мне, глупой, как всё в жизни бывает:

— Бастарды будут у вас отняты, девочка отправится в монастырь, мальчик в специальный приют.

И я поняла, что это нокаут. Против такого у меня рецепта нет.

Все разошлись, и баронесса со своей свитой уехала. А я ещё долго сидела за столиком, пока мачеха, которую я оставила ночевать в свободной комнате, не спустилась и не сказала:

— Иди спать, Хелен, не знаю, что тебе сказала баронесса, а только не бери в голову. Я первый раз наблюдала такое чудо. Сам король встал на сторону трактирщицы. Уверена, что люди ещё долго будут об этом говорить, может даже сложат балладу.

Мачеха даже улыбнулась и вдруг призналась:

— Барон даже мне новое платье с сумкой купил, и школу твоему брату оплатил.

Потом вздохнула, и, глядя в моё ошарашенное лицо и добавила:

— Ты не подумай Хелен, я бы и сама, просто так, пришла бы тебя защищать. Я бы и не подумала сговариваться с герром Грубером, если бы знала каков он. Я же как лучше хотела. Женщине же тяжко одной … по себе знаю.

Я улыбнулась, подумала, что хорошо, что … всё хорошо. Я жива, здорова, я на свободе, у меня есть гастхоф, даже мачеха подобрела, и победа в конкурсе и … барона нет, ну и ладно. Нельзя же получить сразу всё.

Спала я хорошо, кровать после ночи в тюремной камере, казалась каким-то небесным облаком. Немудрено, что я проспала.

Я может быть ещё и дольше проспала, но меня разбудил стук снаружи, как будто бы кто-то пытался либо сбить, либо прибить что-то на мою вывеску.

И я, признаться, уже подумала, что это пришли у меня золотого льва отбирать. И с соответствующим боевым настроем спустилась вниз. Там увидела спокойно занимавшихся своими делами Весту с Ритой. Веста раскладывала привезённые с рынка продукты, Рита наводила чистоту, а мачеха была занята тем, что снова проводила ревизию «полок». Я усмехнулась про себя: «Некоторые своих привычек не меняют»

Вслух же спросила:

— А что там за шум?

Ответила мне мачеха:

— Да там из столицы рабочие приехали, какой-то знак тебе на вывеску приколачивают.

Оказалось, что поскольку я выиграла в конкурсе мне теперь полагался специальный знак, указывающий на то, что в этом заведении можно попробовать блюда-победители.

И я с ужасом подумала, что я-то их ещё в меню не включила.

Выбежала на улицу, и увидела, что эти столичные изверги прямо на гриву моего золотого льва приколачивают дощечку. На дощечке был выжжен поварской колпак. Я стояла и не знала то ли плакать, то ли смеяться, потому что теперь, если смотреть со стороны, то казалось, что лев у меня в лихо заломленном поварском колпаке.

Сразу вспомнила про барона, и смеяться мне перехотелось. Пришли невесёлые мысли, а следующая мысль была: «А где он вообще?»

Но прошло утро, а барона так и не было. Я решила, что постараюсь не думать о нём и начала заниматься готовкой, надо было работать, а то у меня то похищение, то тюрьма, так недолго и бизнеса лишиться.

Но к середине дня я всё же не выдержала, взяла кусок пирога и побежала в ратушу.

Дитер, как обычно был на месте и радостно потянул носом, когда увидел, что у меня в руках свёрток.

— Фрау Мюллер, — радостно воскликнул он, — а господина барона нет!

— А он сегодня был? — спросила я.

— Его уже два нет, и ничего не говорил, как уехал в Лицен пару дней назад, так до сих пор никаких известий.

Я что-то так расстроилась, что, грустно попрощавшись, направилась к выходу.

— Фрау Мюллер, — раздался расстроенный голос Дитера, я вздрогнула и оглянулась.

— А что это у вас за свёрток? — спросил парень.

И я поняла, что не отдала ему пирога.

— Дитер, прости, задумалась, это тебе, только напекли, — сказала я, передавая парню пирог.

— Давайте, если барон появится, я либо сам к вам прибегу, либо пришлю кого-нибудь, — сказал секретарь бургомистра, нежно прижимая к себе ещё тёплый, завёрнутый в чистую тряпочку пирог.

Вышла из ратуши и пошла обратно через площадь к своему гастхофу. Шла, уткнувшись взглядом в брусчатку, пересчитывала камушки, чтобы не разрыдаться.

«Ну и дура, ты Ленка, напридумывала себе всякого, а здесь не двадцать первый век, здесь бароны на простушках не женятся, ещё, спасибо баронессе, предупредила, а то бы я «сдалась» на волю победителя, и отобрали бы у меня маленьких барончиков».

И вдруг я поняла, что больше никуда не иду, а стою, уткнувшись в чью-то широкую грудь.

Подняла голову и увидела сержанта Каля.

— Фрау Шницель, — расплылся сержант в улыбке.

А мне захотелось крикнуть: «Что? Опять?»

Вслух сказала:

— Вы что опять за мной приехали?

— Да, — радостно кивнул сержант Каль.

У меня от возмущения даже голос пропал. Я как та рыба, которую вытащили из воды, поймала себя на мысли, что стою и рот открываю, а слов оттуда не вылетает, да и приличных слов почему-то в голове не было.

И тут сержант поправился:

— То есть нет.

— Так да или нет?! — наконец-то выговорила я.

— Да, — кивнул сержант, и тут же добавил, — то есть нет.

Видимо лицо у меня стало страшное, потому что сержант тоже поменялся в лице и наконец-то по-человечески объяснил:

— Я за вами, но не арестовывать. У меня приказ.

Я оглянулась на гастхоф, который мне видимо не судьба была запустить в нормальный режим работы. Хорошо ещё на сегодня всё приготовили, надеюсь девочки сами справятся.

А внутренний голос прошептал: «И мачеха им поможет, главное, чтобы пенного хватило».

Но сержанта больше волновал его приказ, он даже перекусить отказался:

— Я фрау Шницель, конечно, скрепя сердце отказываюсь от вашей великолепной во всех отношениях еды, но приказ срочный. Доставить вас во дворец.

— А что там? — спросила я.

— Того мне неведомо, — с сожалением ответил сержант Каль.

На всякий случай я пошла переоделась. Таких красивых платьев, как у баронессы у меня не было, но была парочка приличных, вполне подходящих для города и для суда. Меня же в суд вызвали?

Спросила об этом Каля. Он удивился:

— Нет, не в суд.

— А куда? — я подумала, что меня вызвали во дворец правосудия, но оказалось, что я еду в королевский дворец.

К такому жизнь меня не готовила. И какая мысль первая пришла мне в голову?

«Мне нечего надеть!»

Но, выхода не было, пошить или купить я ничего не смогу, а сержант Каль уже нервничал и мне пришлось надеть розовое платье, потому что на синем, которое мне очень шло и стройнило, оттеняя мою прекрасную кожу, было пятно.

Мачеха намеревалась поехать ос мной, но сержант Каля мягко, но твёрдо сказал, что приглашение только на одну персону, и, не будет же добрая женщина стоять на улице перед дворцом дожидаясь, когда меня повезут обратно.

Слова про «повезут обратно» меня обнадёжили. Но сколько я не выспрашивала сержанта, о том, кто и зачем меня приглашает во дворец, сказано было только одно, что есть связь между победой в конкурсе и приглашением. И я подумала, что это главный королевский повар организовал. Может хочет что-то предложить.

А потом я подумала, а вдруг я там Антона увижу. И успокоила мачеху, что никаких глупостей совершать не собираюсь, и чтобы она лучше здесь за порядком присмотрела. Но к фрау Хофер, которую я попросила приглядеть за работой гастхофа, не цеплялась и слушалась.

Я надеялась, что Фриц за спиной фрау Хофер гарантирует лояльное поведение мачехи. Потому как такие быстрые изменения в ней меня, конечно, радовали, но и немного напрягали. А деньги собрать с посетителей я только фрау Хофер могла доверить.

Мачехе я пока не верила.

На этот раз в столицу я ехала с комфортом, возок был другой, его можно было даже назвать каретой, потому что в нём было окно, обивка внутри была мягкая, не такая конечно, дорогая, какая была в шикарной карете графа Штаремберга, но тоже приятная.

А ещё сержант Каль, когда помогал мне влезть в карету, сказал, что он сам вызвался за мной съездить, чтобы мне было приятно видеть знакомое лицо.

По дороге я сначала смотрела в окно, а потом в какой-то момент задремала, хорошо, что ещё слюну не пустила, а то больше у меня платья, чтобы переодеть, не было.

Когда проснулась, то обнаружила, что мы почти доехали до города. Ещё было светло, и я узнавала улицы, по которым меня везли.

Как и предполагала во дворец меня провели с «чёрного хода». Но я же повар, в конце концов, а с главного входа только принцесс водят.

Но к моему удивлению пошли мы не на кухню.

Коридоры, по которым меня вели, были узкие и пустые, из чего я сделала вывод, что это либо тайные ходы, которыми пользуются только немногие из посвящённых, либо коридоры для слуг, которым приказали пока их освободить.

Спросить у молчаливого слуги, которому меня передал сержант Каль, я не рискнула. Я что-то вообще находилась в каком-то обалдении, сама себя не узнавала: притихшая и немногословная.

Обычно, когда я нервничала, то наоборот начинала много говорить, не остановишь, а здесь будто мышка, даже ступать старалась тихо, правда не очень получалось. Полы были каменные, а башмаки у меня с твёрдой подошвой, и, как бы я ни старалась, они стучали.

Наконец, слуга, которого я рассмотрела и поняла, что скорее всего слугой он не был, больше походил на секретаря или доверенное лицо, остановился. Одет он, впрочем, был без вычурности, в однотонный камзол, но пошив хороший, ткань дорогая, но без всяких украшений и опознавательных знаков.

Остановившись, он развернулся и взглянул на меня, и я в довершении ко всему ещё и дышать перестала.

И вдруг он улыбнулся:

— Фрау, вы что это такая бледная? Ну-ка, давайте выдыхайте!

Я только после этих слов заметила, что не дышу и шумно выдохнула, и испугавшись, что шумно получилось прикрыла рот руками.

Мужчина рассмеялся.

— Всё хорошо, не волнуйтесь фрау, сейчас вас проведут в кабинет к Его Величеству. А после за вами придут.

После этих слов дверь отворилась и, пропустив меня вперёд, мужчина остался в коридоре, а меня встретил почти такой же мужчина, только по цвету волос и отличался, а во всём остальном почти полное совпадение, мне даже показалось, что и на лицо они похожи.

Через два шага была ещё одна дверь, очень узкая, непохожа на то, чтобы вела в кабинет к самому королю, но оказалось, что это она и была. Мужчина, сопровождавший меня, открыл её, я растерянно замерла, опасаясь, что застряну, настолько она была узкая, и он, усмехнувшись, меня туда осторожно втолкнул.

Я оказалась в маленьком, тёмном, это даже коридором или предбанником назвать было сложно, тамбуре, и сразу услышала голоса. Оба голоса были мне хорошо знакомы. Разговаривали король и … главный королевский повар.

Я подумала, что нехорошо стоять в тёмном тамбуре, всё равно ничего не слышно, и прошла вперёд, отодвинув тяжёлые портьеры.

Стоило мне выйти на свет, а в кабинете Его Величества было светло, особенно для тех, кто вышел из тёмного тамбура, как мужчины резко замолчали.

Я же, сделав неловкий реверанс, тоже молча замерла.

У меня вообще создалось впечатление, что это какая-то подстава, что меня здесь не ждали, и я даже начала подозревать графа Штаремберга что это он нарочно так всё устроил.

Но вдруг Его Величество произнёс:

— Ну, наконец-то, мы вас уже заждались.

И мне бы промолчать, но видно свой лимит тишины я уже израсходовала, поэтому прежде, чем я успела себя остановить из меня вырвалось:

— Из Вальдграбена быстро не доедешь, Ваше Величество.

Король удивлённо на меня посмотрел, но ничего не сказал, только слегка улыбнулся.

Вообще король и здесь выглядел почти так же, как и в суде, возможно поэтому я его воспринимала близким мне человеком, который в течение нескольких часов педантично опрашивал кучу свидетелей, умело лавируя в их ответах между супом-гуляшом, и относящимися к делу фактами.

— Итак, фрау Мюллер, — начал король и глаза его заискрились весельем, как будто сейчас должно произойти что-то очень смешное, или уже происходит. Но мне что-то смешно не было. Я пока вообще ничего не понимала.

У меня ещё где-то на грани сознания зудело: «А где мой барон? Куда они его дели?»

— Мы сегодня вызвали вас, фрау Мюллер, чтобы сообщить вам наше решение, — сказал король.

Главный королевский повар тоже весело на меня смотрел, что при его вечно постном выражении лица выглядело весьма странно. Этакая странная гримаса.

— Советом королевства принято решение, что предложенные вами блюда станут достоянием королевства и готовить их где-то в другом месте, или изменять рецепт, будет запрещено.

Король кивнул и дальше стал говорить главный королевский повар:

— Шницель, торт «Лицен» и суп-гуляш, станут национальными блюдами.

Я смотрела и никак не могла сообразить, чем мне это грозит.

— Вы понимаете, что это значит? — неожиданно спросил король.

— Нет — сказала я коротко, но быстро исправилась, — нет, Ваше Величество, не понимаю.

Король удовлетворённо хмыкнул и снова кивнул главному повару. Тот продолжил:

— Рецептуру этих блюд вы должны будете передать мне, для последующего распространения по гастрономическим заведениям королевства.

Так, немного прояснилось, и стало понятно, что зарабатывать на патентах я вряд ли смогу. Внутренняя жабка стала раздуваться.

Что-то отразилось у меня на лице, и главный повар, подумав обо мне хорошо, постарался меня успокоить:

— Вы не волнуйтесь, фрау, рецептуру будут получать только те, кто прошёл обучение и имеет квалификации.

Я подумала: «Ага, как же тут не волноваться, когда меня грабят средь бела дня. Они-то будут получать рецептуру, а вот что получу я?»

И я уже собиралась об этом спросить, как король вдруг сказал, будто бы прочитав мои меркантильные мысли:

— А вы, фрау, за это получите патент на дворянство, безземельный, поэтому он будет привязан к имени.

И король вдруг замолчал, будто бы обдумывая дальнейшие слова.

— Вам будет присвоено имя …, — король снова сделал паузу, и в глазах его я вновь заметила игривые искорки, — имя… фон Шницель, — наконец торжественно объявил король.

Я сначала опешила, не до конца понимая о чём идёт речь, но до меня быстро дошло. Это же… это же оно! Решение!

И поэтому, когда король снова кивнул и главный королевский повар задал вопрос:

— Согласны ли вы на передачу полных прав на рецептуры королевству?

Я кивнула, не раздумывая.

И сразу всё волшебным образом закрутилось, как будто все остальные всё это время прятались за портьерами и потайными дверями.

Появился человек с письменными принадлежностями.

И вскоре король подписал документ, который удостоверял, что фрау Мюллер стала едле (для безземельных дворян создали формулу «эдлер фон X», где «X» могло быть названием места, но чаще всего — фамилией, женская форма была едле) фон Шницель.

Так я в одночасье стала мелкой дворянкой, с фамилией мясного блюда, которое, насколько я помню, дословно переводилось, как отрезанный ломтик.

После того, как король всё подписал, и мне отдали бумагу, предварительно положив её в деревянную шкатулку. Мозг мой отметил, что документ-то важный, надо беречь. Мне снова кивнули в сторону узкой двери.

Я спросила главного повара:

— А рецептуры?

Он вздохнул и сообщил, что для этого понадобится больше времени, и за мной пришлют, чтобы мы с ним эти рецептуры отработали на его кухне.

Мне сразу стало понятно, конечно, это лучший выход для передачи, вместе приготовим и сразу же запишем.

Я не успела шагнуть за широкую портьеру, как меня подхватили сильные руки, и почувствовала знакомый и очень родной запах.

Антон

Пять лет спустя