—А-три!

— Попал.

— А-два!

— Попал.

— А-четыре!

— Убил.

Сильвестр сжался и дернул крыльями, будто его сильно ткнули пальцем под дых. Схема отношений, которую он считал замысловатой и утонченной, под напором Арсениуса развалилась за три хода.

— Сильвер, скажи мне как профессионал профессионалу, кто же ставит гордость в верхний левый квадрат, самый просматриваемый и очевидный? Любая девушка, за которой твой потенциальный подопечный человек решит ухаживать, будет пробивать ее с размаху, при том что ты не выстроил вообще никакого буфера, хотя бы в виде чувства юмора… Ты же человека обрекаешь на мучения! — Арсениус не хотел звучать высокомерно, но явный промах младшего товарища надо было исправлять, иначе госы по любовным наукам ему никогда не сдать.

— Но я же вот сюда поставил сдержанность! В руководстве такая схема… — Сильвестр вцепился в свою челку и выразил на лице невыносимые моральные страдания.

— В руководстве! — незлобно передразнил Арсениус. — Смотришь в книгу — видишь инжир на библейский лад. Там сказано как раз, что это всего лишь реперная точка, вокруг которой нужно возводить личность, пригодную к отношениям.

В воздухе возник залитый чаем, замусоленный по углам учебник, заботливо открытый на нужной странице. В подтверждение своих слов Арсениус ткнул в схему и описание. Сильвестр понуро читал по указке и, казалось, просто не мог еще больше выгнуть уголки губ в очевидном разочаровании.

— Эта книга — твой светоч! Все твои перья должны шелестеть схемами любовных игр, а когда ты пролетаешь по коридорам Министерства, ангелу-эконому хорошо бы идти следом и ворчать: «Кто здесь цикл семьи просыпал?» — понимаешь?

Сильвестр понимал. Он очень хорошо понимал, что госы завалит, но сетки Филии-Людуса и уж тем более планы Сторге[1] усвоить не мог. Для будущего инженера Небесных сфер любовь была непрофильным, но обязательным предметом на финальных экзаменах Академии ангелов. Пугало, что из-за такой ерунды на волоске висела его мечта стать Архитектоном[2] светил.

Наставник забрал у студента тетрадку со схемами, устроил в ней резню пунцовыми чернилами и вернул разочарованному Сильвестру. Арсениус искренне не мог взять в толк, почему некоторым ангелам сложно дается этот предмет. Ему наука казалась понятной и легкой, так что после окончания Академии он с радостью стал строить карьеру в любовном департаменте Министерства добрых дел и для души калымил репетитором.

В попытке еще раз разъяснить базовые принципы отношений и взаимодействия характеров Арсениус стал активно жестикулировать. Социум даже не упоминался, чтобы не сломать то, что в голове Сильвестра и так держалось на куске канцелярского скотча.

— …А если заботу убираем — все, финал, понимаешь? — подытожил Арсениус, рубанув воздух ладонью. — Это все элементарно, просто нужно вникнуть в логику!

Сильвестр усмехнулся и поднялся:

— Только вы в департаменте видите в этом логику. Никогда в жизни не пойду к вам.

— Поверь, если ты когда-нибудь приблизишься к нашему порогу, я лично вызову спецназ Сил[3], — не совсем в шутку пообещал Арсениус.

На ноте взаимного понимания они пожали друг другу руки и разошлись по своим делам. Сильвестр отправился в мастерскую — докручивать гайки на своем дипломном проекте, а Арсениус нашел укромный уголок и щелчком пальцев вызвал из Bibliotheca aeterna[4] справочник «Небесная оранжерея». Перелистывая страницы, он напряженно хмурился и бухтел себе под нос:

— Пионы… Слишком навязчиво… Розы… Банально… Хотя вот эти чайные… Так. Хризантемы? Ей не нравятся… Я не знаю, конечно, но уверен, что не нравятся… Анютины глазки — что за ерунда? Какие еще глазки?.. Бархатцы?! Здрасте! Еще бы одуванчики написали. Дальше. Лилии? Нет, церемониально. Орхидеи — это позже. Так… Ранункулюс? Ну-у-у-у… Как-то… Не знаю… Все-таки чайные розы — то что нужно: и ненавязчиво, и красиво, и элегантно.

Арсениус сотворил небольшую коробку эклеров с белой глазурью и кондитерскими жемчужинами. Подумав, он их удалил и добавил на каждое пирожное по единственному сверкающему карамельному шарику. В уголок коробки он положил веточку кремовых чайных роз. Переложил. Придирчиво изучил композицию и закрыл упаковку. Сверху повязал белую розетку. Снова повертел перед глазами конструкцию и раздраженно удалил бант, оставив только не слишком тонкую и не слишком широкую ленту по углам.

Аккуратно держа свою ношу, Арсениус отправился в один из внутренних двориков Министерства, где между фигурно подстриженными кустарниками и элегантными пастельными цветниками прохаживались белые павлины. В середине дня там предпочитали работать многие сотрудники любовного департамента, в том числе и Иола — совершенный ангел с тонкими чертами лица и фиалковыми глазами. От одного ее вида бабочки в животе у Арсениуса устраивали такой ураган, что штормило голову.

Арсениус все еще не мог забыть, как в миг, когда их представили друг другу, он закипел, на реактивной тяге пробил семь небес, на форсаже описал петлю от Земли до галактики Андромеды, плюхнулся в облака цвета фламинго и провалился в какие-то переливающиеся перламутром реки. В реальность его вернул голос секретаря отдела Филии, который сказал:

— А еще Арсениус сейчас работает над проектом по обновлению схем любовных отношений. Возможно, стоит обсудить эту тему, и вы сможете что-то придумать вместе.

Арсениус, только что совершивший мысленное головокружительное путешествие, любовался молочно-белым лицом в обрамлении крупных темных кудрей и готов был начинать любую работу сейчас, немедля, прямо не сходя с места.

Иола только улыбнулась и ответила:

— Очень приятно познакомиться, Арсениус!

Тот почувствовал, будто ему на голову шлепнулся кусок теплого зефира. Его щеки зарделись, а в глазах затанцевали переливчатые звездочки. Млеющему от слепого обожания ангелу даже эта фраза показалась проявлением недюжинного ума. А вот в Арсениусе секретарь таких качеств не заподозрил и выразительно кхекнул, как бы намекая юноше, что пора вспомнить про этикет. Тот спохватился и ответил на приветствие. С того дня он был полностью захвачен прекрасной девой и решил приложить все знания и умения, чтобы завоевать ее благосклонность.

Арсениус был большим специалистом по знакам внимания, даже писал по ним дипломную работу и собирал материал для кандидатской. Весь секрет — это он знал точно! — состоит в том, чтобы выбрать верную тактику для каждого случая. Когда Иола была с головой погружена в работу, Арсениус пытался ей помочь (однако честно себе признавался, что этого толком ни разу не получилось), заваривал чай, поддерживал. В другие моменты, когда возлюбленная пребывала в легком настроении, он брал с собой небольшие подарки, например эклеры, но всегда старался преподнести их ненавязчиво. Конечно, без комплиментов никак не обойдешься — этому тоже в Академии учат! И разумеется, немного чар — любовных светлых чар — только на кончике чайной ложечки, исключительно для остроты, только не переборщить. О, этот ангел был большой стратег!

Вот только сторонний эксперт, наблюдающий за ухаживаниями, мог бы сказать, что Арсениус чересчур долго ходит вокруг да около. Дескать, бедняжка Иола уже не понимает толком, что тот хочет до нее донести, — слишком много субтильных, неявных сигналов. Но за такие вольности в трактовке своих действий Арсениус мог сгоряча и накостылять стороннему эксперту.

Однако в минуты решительной честности он признавался себе в том, что просто в зоне досягаемости Иолы творит несусветную дичь, за которую научрук по диплому надел бы ему учебник по знакам внимания на голову и еще припечатал статуэткой Амура и Психеи. Так всегда: в чужой любви все всегда знатоки, а вот в своей — черт ногу сломит!

Он подошел к мирно читающей Иоле и, небрежно поздоровавшись, сделал вид, что вообще шел не сюда. Потом достал коробку эклеров и сказал:

— Вот, собирался в бухгалтерию, нужно было получить одну справку. Но представляешь, мадам Марты уже нет! Ты не хочешь эклеры?

Иола лукаво смерила взглядом Арсениуса, который раскраснелся, как снегирь на забродившей рябине, и божественно идеальную упаковку с угощениями:

— Что это за справка, ради которой ты балуешь мадам Марту настолько роскошными подношениями?

— Да… Безделица! — Арсениус этого не продумал. — Собирался, знаешь, поехать в экспедицию в Хельхейм[5]. Говорят, Фенрир[6] сорвался с цепи и терроризирует окрестности. Там бедствия, пожары, война, чума. Друзья позвали. Но вообще… Вообще, знаешь, не такая уж это и роскошь! Фигня. Я могу и получше сделать! Вот.

Белый павлин, бродивший неподалеку, под конец этого спича бросил раздраженное «Тьфу ты!», покрутил крылом у виска и распустил роскошный хвост, демонстрируя, как правильно впечатлять женщин. Арсениус только больше порозовел и замолчал, глядя в сторону. Иола улыбнулась, подвинулась на скамейке и, забрав коробку, ответила:

— Так уж и быть! Придется нам сотворить себе по стаканчику кофе и доесть невостребованный бухгалтерией десерт.

Арсениус постарался больше не пускаться в рассказы и ограничился тем, что поинтересовался делами возлюбленной.

Следующее утро началось у Арсениуса с получения бумажного журавлика с новостями Министерства. Заботливо сложенное оригами из коралловой бумаги возникло в воздухе и приземлилось на письменный стол. Арсениус развернул рассылку и узнал, что у его департамента новый руководитель, который, как ни странно, архангел. Это был стремительный взлет по карьерной лестнице — обычно департаменты возглавляли как минимум херувимы. Нужно было много земных тысячелетий, чтобы дорасти до такой должности, а этот новый начальник справился за считаные столетия, причем в параллельном департаменте защиты, в котором состояли все ангелы-хранители. Судя по его рабочей биографии, которая пришла на почту с утра, Юлиус был самородком. Новый босс достигал стремительных успехов именно в любовных отношениях всех людей, у которых ему доводилось быть ангелом-хранителем. Потом его ставили курировать семьи и даже народы, и, как гласила биография, везде побеждала Любовь. В чем это выражалось, впрочем, не пояснялось. К тому же Арсениус, как ни напрягал память, не мог вспомнить хоть одного примера из земной истории. Тем не менее за недюжинный талант его и перевели на руководящую должность, чтобы заменить херувима, пошедшего на повышение в Верховную канцелярию — туда, где принимались решения по важнейшим вопросам, включая жизнь, смерть и победы в футбольных матчах.

На утро была назначена летучка, и Арсениус искренне жаждал попасть на собрание и узнать все подробности хотя бы потому, что всегда полезно калибровать свои знания и учиться у тех, кто умнее и талантливее. Он до сих пор с теплотой вспоминал ангела-хранителя, у которого проходил стажировку в своей студенческой юности. Тогда Арсениус был напичкан новейшими теориями из книг и сыпал заумными терминами в попытке блеснуть перед пожилым ангелом-хранителем прогрессивными методами. Старичок с улыбкой слушал его, протирая круглые очочки, и только изредка выдавал восхищенные «Ага!» и «Ого!». У него под опекой был молодой парень, который недавно женился на симпатичной девушке, и у них родился ребенок. У стажера же в арсенале была масса теоретических выкладок, как укрепить их семью. В частности, он советовал почаще отправлять супругов в совместные поездки и прогулки. Вместо этого старичок надоумил своего человека посидеть с ребенком, чтобы мама выбралась на посиделки с подругами. У стажера тогда отвалилась челюсть — не по науке же! Но та вернулась домой через пару часов, посвежев и соскучившись по мужу и малышу, а ее ангел-хранитель благодарил за полученную передышку.

— Запомните, юноша: усталость в семейных отношениях убивает любовь почище лжи, — сказал мудрый ангел-хранитель. Арсениус с тех пор старался каждый день напоминать себе о профессиональной скромности, и ему это удавалось. Почти всегда.

Актовый зал департамента к летучке украсили, и кое-где крылатые пузатые путти привязывали к колоннам последние ленты и гирлянды. Арсениус нашел местечко в центре у прохода, откуда открывался хороший обзор зала. Как раз по диагонали в компании подруг сидела Иола. Она, как всегда, была спокойна, свежа и немного строга в своих очках с темной оправой и убранными в узел крупными кудрями. Она почти не оглядывалась по сторонам, но, видимо почувствовав на себе пристальный взгляд Арсениуса, повернула голову и улыбнулась. Тот зарделся и ответил небольшим поклоном.

Летучка началась с традиционного колокольчика. На сцене появился херувим Адон Хсофот в сопровождении своего преемника, который, казалось, только что сошел с ненаписанной картины гения раннего Возрождения. Пока его представляли, Юлиус оглядывал зал серо-зелеными глазами из-под небрежной платиновой челки и слегка улыбался идеально выточенными губами. Иола с подругами переглядывались и улыбались. На этом моменте Арсениус как-то резко проникся к архангелу недоверием.

Затем слово предоставили новоиспеченному руководителю. Юлиус заверил, что сохранит традиции, но также заявил, что давно назрели перемены к лучшему. Дескать, людям, да и всей Вселенной, остро не хватает любви, и многие старые методы перестают работать. Настало время технологических прорывов, а он принес им идею, которая изменит департамент до неузнаваемости и перевернет все представления о привычной работе.

— Сегодня уже недостаточно только наших усилий. Мы должны призвать на помощь все открытия ученых и изобретателей, чтобы нести еще больше добра и любви. Поэтому я подготовил для вас проект, который станет вехой в истории не только департамента, но и всего Министерства. Представляю вам «Метакардион»!

Юлиус подбросил на ладони светящийся шарик, который засверкал сильнее и взмыл в воздух. Лампы померкли, и над головами публики запульсировало ярко-алое сердце из блестящих шестеренок, трубок и лампочек.

— Перед вами сверхмощный реактор, который будет производить и распространять по Вселенной тысячекратно больше лучей любви и света, чем существующий ретранслятор департамента может рассеивать на сегодняшний день. К тому же он будет независим от наших усилий — понадобится лишь запустить «Метакардион», и он не остановится никогда!

Юлиус замолчал. Молчал и зал. Но спустя мгновение послышался единственный хлопок, который прорвал плотину аплодисментов. Многие вставали с мест и высоко поднимали руки над головой. Арсениус для вежливости два раза отряхнул ладони друг о друга и оглядел зал, удивляясь, почему ангелы встретили эту необъяснимую абракадабру овациями. Он дернул соседа за рукав:

— Как это работать будет, ты понимаешь?

Целестий из отдела Сторге только пожал плечами:

— Я думаю, объяснят.

Юлиус попросил задавать вопросы, и Арсениус вытянул руку:

— Крайне полезная инициатива, своевременная и важная. Но не могли бы вы пояснить принцип работы «Метакардиона»?

Юлиус улыбнулся, казалось, немного снисходительно:

— Вы, простите?..

— Арсениус, департамент Филии-Людуса.

Юлиус дважды кивнул, снова с той же понимающей улыбкой, будто как раз и ожидал такой вопрос именно с этой стороны:

— Это достаточно очевидно, но если я должен объяснять, то проект будет работать на энергии Агапэ[7]: жертвенной, безусловной любви.

Залу ответ понравился, кто-то замыкал одобрительно.

— Очень интересно. — Арсениус чувствовал, как его голос прерывается от напряжения. — Но как же мы его запустим? Нам понадобится жертва?

Юлиус скривился с еле различимым разочарованием:

— Аурус… Ах, простите, Атос… Прошу прощения, еще не знаю всех. Арсениус! В проекте все механизмы предусмотрены, и все процедуры будут осуществлены рабочей группой, с составом которой мы определимся в ближайшее время. Следующий вопрос, пожалуйста! Да… Вот вы! Марта из бухгалтерии?.. Разумеется, квартальные раздачи обнимашек будут удвоены!

Арсениус плюхнулся на свое место. Его щеки горели, в голове шумело. Он чувствовал, как уязвлено его эго, и поругал себя за такое неприлично болезненное самолюбие, но ничего поделать с собой не мог. Всю оставшуюся летучку он слушал вопросы о разной чепухе вроде обучающих брошюр для низших домашних духов и мечтал сбежать. Наконец, когда истязание завершилось, Арсениус вылетел из зала в числе первых. Уже из дверей он увидел, что Иола стоит у сцены.

В тот вечер в баре «Огни святого Эльма» Арсениус выговаривал своему другу — демону Ойге[8] — все, что наболело, мрачно отстукивая кулаком по барной стойке каждое слово.

— И он такой весь из себя самодовольный, такой высокомерный… Такой… Ну-у…

— …Хлыщ, — помог договорить приятелю Ойге.

— Да! И ты понимаешь, он такой: «Ну конечно, будет рабочая группа». А я такой: «Ну и где эта рабочая группа? И кто? И что вообще?»

Арсениус возмущенно посмотрел на дно стакана и задрал его наверх, чтобы пролетавший мимо светлячок подлил теплого ароматного какао. Оценив степень отчаяния клиента, официант еще и щедро отсыпал маршмеллоу сверху[9].

— Новая метла… — Ойге сидел боком к другу и опирался одной рукой на спинку стула.

— Да что это за новая метла такая?! Откуда он взялся?! Я попытался поискать в Парадиснете[10], но там все точно так же, как в его официальном резюме, — толком ничего!

— А давайте сломаем ему шею?!

Все повернулись и посмотрели на Логинуса. И по его решительному взгляду поняли, что тот не шутит и, главное, ни капли в этом не раскаивается. При этом Логинус был известен как ангел, который не дал бы отпор даже бабочке.

— Тяжелый день в отделе историй? — уточнил Ойге.

Логинус не ответил и только молча хлебнул из стакана.

Гитара взяла хриплые ноты и принялась наигрывать густой блюз. Летающий саксофон над ней добавил нерва. Ойге откинулся на спинку:

— Парень, в наших конторах все, конечно, неидеально, иначе на земле все было бы не так, как оно есть. Но тебе бы стиснуть зубы! Рано или поздно все разрешится. Не совсем же мы тут пропащие.

Арсениус скрестил руки на затылке и попытался расслабиться. Гитара и саксофон дошли до бриджа, и палочки как раз вдарили по «тарелкам». Логинус закрыл глаза и начал пальцами отстукивать ритм по стойке.

На другой день Арсениусу нужно было занести квартальный отчет в отдел матримонии[11]. Можно было запросто воспользоваться путти-почтой, но кому это может быть интересно? В просторном зале из белого мрамора со стрельчатыми сводами было светло и тихо. Иола сидела в глубоком кресле у панорамного окна, и перед ней парили стаканчик с кофе и зеркало. В зеркале она листала документы, заметки по которым заносила в блокнот.

— Привет!

Иола повернула свое тонкое, светлое лицо и подняла огромные фиалковые глаза.

— Сенечка! Рада тебя видеть! — Она повела рукой в сторону, и появилось еще одно мягкое кресло из облака для гостя.

— Готовишь аналитику? — спросил Арсениус, усаживаясь и кивая на зеркало. — Кстати, это тебе. — Он вытащил из рукава белую магнолию.

— Какая красота! — Иола поднесла цветок к лицу и вдохнула аромат. — Да, провожу большое исследование по влиянию соцсетей на поведение людей в семье.

Иола была не только одним из прекрасных, но и одним из интеллектуально бесстрашных ангелов. Она пошла в самый сложный отдел — все-таки ячейки общества переживали не лучшие времена в текущем столетии. При этом Иола быстро стала старшим аналитиком и искала возможности для интервенций.

— Ну и что думаешь про ситуацию? На мой взгляд, чистой воды катастрофа, — сказал Арсениус.

— Каждое явление можно использовать во вред и во благо. Я вижу разные пути…

Перламутровая рука опустилась на кресло и погладила ярко-синюю папку с алым гербом в форме сердца. На ленте вместо девиза значилась надпись «Метакардион». Арсениус нахмурился:

— Это что? Мануал тебе достался?

— Я же теперь в рабочей группе. Это план проекта и дорожная карта.

— Ты в этом участвуешь? — воскликнул Арсениус.

Иола распознала его возмущение, но ответила спокойно, без намека на холодность:

— Это очень важный проект. Он поможет решить многие задачи, которые нам не давались тысячелетиями.

Арсениус предпочел бы получить чайником по лицу, чем этот ответ. С некоторым защитным сарказмом он уточнил:

— И что говорит дорожная карта? Кто-то реально должен быть принесен в жертву?

— Великое имеет цену, — последовал холодный ответ.

— Послушай, но, кажется, этот… Юлиус… — Арсениус старался обойтись без таких определений, как «прохиндей», «самозванец» и «мутный тип», но слова стояли поперек горла, и он запинался. — Откуда у… него опыт для таких планов?

— Ты его недооцениваешь. Он очень умный и опытный специалист. К тому же его назначили главой ключевого департамента на место херувима. Думаю, это не могло быть случайностью!

— Как ты помнишь, недавно отдел историй работал над сюжетом создания лекарства от простуды, а в итоге вся планета на два года села на карантин. А всего-то некий кретин отправил в печать не финальную версию сценария… Но я понял. Не буду тебе мешать…

Иола вернулась к зеркалу и заметкам, а Арсениус, повесив крылья на квинту, потащился в свой отдел. Ему бы спокойно дойти до стола и зарыться в дела, но, как назло, в холле он наткнулся на Юлиуса в окружении свиты восхищенно смотрящих на него подчиненных. К несчастью, тот обернулся.

— А-а-а! Амос! Нет!.. Асклепий! Аубержин! — Арсениус был уверен, что различил недвусмысленно хищный взгляд стальных глаз. Так в стенах Министерства обычно не смотрели. Что-то прогнило в ангельском королевстве. — Как раз думал о вас. Добавим вас в программу повышения квалификации. Нам нужны специалисты, свободные от невежества. Вам понравится становиться лучше!

Арсениус не нашел в себе сил ответить начальнику учтиво и поэтому с ощутимой агрессией промолчал. Вдруг мимо легким дуновением пролетела Иола. Не оглядываясь на Арсениуса, будто его и не было вовсе, она устремилась к Юлиусу и затараторила:

— Прошу прощения, что врываюсь! Давно хотела вас застать. Сегодня просматривала методологию и заметила…

Юлиус повернулся к ней, нахмурился и стал внимательно слушать.

Не прерывая разговора о технических выкладках, Юлиус в сопровождении Иолы и свиты двинулся в сторону своего кабинета. Занавес, закрывавший вход, опустился, и все пропали из виду. Настроение Арсениуса было непоправимо отравлено.

Занятия с Сильвестром прошли как в тумане. Арсениус очнулся, когда осознал, что уже четверть часа слушает разглагольствования о дипломном проекте — улучшенной скоростной комете.

— …И подъемная сила у нее при этом в десяток раз выше, чем у более массивных моделей, и все из-за того, что для покрытия обшивки я применяю нигилин — это вещество, которое…

— …отталкивает все что угодно, угу. Знаю, на экскурсии в школе я свалился в черную дыру. Меня тогда еле отмыли. Видеть меня начали только через неделю — до этого отражал все лучи света.

— Ну и скорость ты, наверное, мог развивать! — Сильвестр присвистнул.

— Мог. Шмыгал как муха. Давай еще раз по схемам пройдемся.

В этот раз живого места в тетрадке осталось немного больше.

Вечером Арсениус без зазрения совести излил всю свою тревожность на Ойге. Демон паял микросхему в свете желтой настольной лампы, а ангел, оседлав стул, перечислял странности:

— Очень странное поведение. Все как будто зомбированы! И по-прежнему ни-ка-ких четких сведений о его работе. Ни строчки! Я послал запрос в архив. Веришь? Записей нет! Это в архиве-то нет!

От напряжения растопырив кончики смоляных крыльев, Ойге поправил цепь и двумя пальцами поднял к свету золотой прямоугольник, чтобы получше рассмотреть симметрию.

— С чем ты возишься? Ты не хочешь просто на склад сходить за оборудованием? У вас дефицит? — задиристо спросил Арсениус.

— Нынче таких сенсоров инфрабесовского спектра не делают. Добротная работа. Инки. Но даже эти выгорают синим пламенем, как только на TikTok наведешь. Они не были на такое рассчитаны.

У демонов была работа не из приятных: следить за злыми сердцами и злыми делами. На всех их не хватало, поэтому процесс старались оптимизировать с помощью аппаратуры. Но хороших инженеров даже в аду с огнем не сыщешь — замучились давать льготы на более комфортные сковородки. Объявили декаду спид-офферов[12]: самых талантливых за день вытащили из котлов, помыли, налепили пластыри на ожоги и посадили работать в кондиционируемое ЦКБ. Но через некоторое время главного конструктора отправили обратно на крюк, потому что вместо Нейтрализатора зла тот принес на приемку чертежи, которые подозрительно напоминали PlayStation. Могло бы в теории прокатить, но Вельзевул держал на них зуб за слив игры Dreams с бесенком в главной роли и отреагировал нервно. Всю эту богадельню разогнали, проект закрыли, а простые демоны были вынуждены продолжать бдения в лавках радиодеталей и паять сенсоры — у кого откуда руки росли.

— Ну, давай! Скажи же, я параноик? — Ойге только ухмыльнулся, и Арсениус всплеснул крыльями: — То есть ты не друг мне?!

— Если я не разделяю твое возмущение, еще не значит, что я не сочувствую. — Ойге отложил микросхему. — Я поищу информацию у нас. Сделаю что смогу. Но только будь готов к тому, что в реальности все, возможно, совсем не так, как тебе хотелось бы видеть.

— По крайней мере, я тогда буду в этом уверен и мне точно некого будет винить, кроме себя.

Ойге разглядывал Арсениуса в свете лампы. Из-за тяжелых век тот всегда казался немного меланхоличным, но при этом у него были мужественные черты лица, и он не выглядел слабым или ранимым.

— Послушай, а ты уверен, что в твоем, мягко говоря, скепсисе нет других обстоятельств? Более личных, возможно? Я не знаю, конечно, но я подумал, вдруг это может быть ревность? — вкрадчиво уточнил Ойге.

— Нет! — отрезал Арсениус. Но он никогда не умел врать.

Ойге пропал. Он не показался ни на следующий день, ни через неделю. Встречаться отказывался, ссылаясь на дела. Можно понять, в службе внутренней безопасности такой конторы, как ад, не было времени пинать укулеле. Но Арсениус скис.

Иолу он тоже никак не мог застать. Каждый день, выкраивая по несколько минут, Арсениус прокрадывался в отдел матримонии. «Вышла; на совещании; пошла в отдел дружбы, ей что-то там нужно забрать; не знаю». По вечерам, когда все уходили, Арсениус снова возвращался — с цветами, сладостями, милыми мелочами и записками: «С тобой все хорошо?», «Ты обиделась?», «Давай увидимся», но не получил ни одного ответа. Один раз Арсениус увидел, что роза, которую он принес накануне, стоит в стакане на столе соседки.

В момент сильного отчаяния Арсениус собрал свои отчеты, чернильницу и перебрался работать на лестницу, откуда можно было видеть вход в зал, выделенный для рабочей группы.

Поздно вечером, когда уже все дела были переделаны и все сообщения отправлены, а планы на месяц и даже год оформлены, двери в зал отворились, выпуская десяток ангелов и архангелов, которым в спину светил слабый желтый свет. Иола вышла одной из последних. Прижимая к себе папку и глядя под ноги, она свернула на лестницу и пошла вниз по направлению к библиотеке. Очевидно, отдыхать она не собиралась. Арсениус поспешил за ней и негромко окликнул:

— Эй, привет!

Она оглянулась и без улыбки сухо сказала:

— Привет.

— Э-м-м… — Все слова, как назло, покинули голову Арсениуса. — Ты просто пропала совсем, почти тебя не вижу. Работаешь допоздна. Вот, решил найти тебя, спросить, все ли у тебя в порядке?

Иола потерла ладонью лоб и ответила:

— Да, много работы.

— Может, стоит чуть-чуть отдохнуть? Ты же загонишь себя!

Иола действительно выглядела неважно: все лицо покрылось тенями, она будто поблекла и потеряла силу.

— Нашу работу мы никогда не сможем отложить.

— Любую работу можно отложить, особенно эту! — Арсениус явно не подумал, что сказал.

— Просто потому, что ты считаешь ее неважной? — Иола отвернулась и продолжила свой путь, не попрощавшись.

У Арсениуса едва заметно тряслись руки и горело лицо. «Отличный ход — принизить ее профессиональное занятие! Не голова у тебя, Арсениус, а пустой орех!» — отчитал он себя самого.

— Да уж, получилось не особенно ловко! Для профессионала в своей сфере и подавно, — констатировал мурлыкающий голос, звучавший с верхнего марша лестницы.

Арсениус поднял голову. Разумеется, вечер всегда может стать еще хуже. Изящно изогнувшись, Юлиус облокотился на перила.

— Я давно знаю Иолу, — начал неуверенно оправдываться ангел. — Она в последнее время работает на износ. Хотелось как-то…

— Да-да, но талант — это такое же бремя, как доброта и красота. — Юлиус взмахнул мерцающими крыльями и элегантно спланировал к Арсениусу. — Но тебе не стоит за нее переживать. У нее большое будущее, она станет гордостью всего проекта «Метакардион», а это проект столетия!

— Что вы имеете в виду? — Он все еще не мог разобраться, почему так недолюбливает Юлиуса: потому что завидует его успеху и ревнует к нему Иолу или в этом типе действительно есть нечто зловещее? И если все же второе, то почему только он это чувствует?

«Нет, — размышлял Арсениус. — Не может быть, чтобы какой-то злодей нагло орудовал в стенах Министерства».

— Сейчас не время об этом говорить. Но ты можешь быть уверен, что ее имя запомнят навсегда. — Лицо Юлиуса было покрыто вечерними тенями. — А вот насчет вас, мой дорогой коллега, я все думаю: чем может быть полезен департаменту специалист по любовным отношениям Арсениус?

«Так ты хорошо знаешь, как меня зовут!» — пронеслось в голове у ангела.

— Я не просто хорошо знаю всех сотрудников своего департамента, но и представляю, кто в чем хорош. Вот вы? Составляете интересные схемы отношений с учетом личных и семейных историй, влияния общества, культуры и даже снов — а это вообще высший пилотаж! Но знаете ли вы, мой друг, что, когда будет запущен «Метакардион», в вас больше не будет нужды?

— Как же так?

Юлиус щелкнул пальцами, и золотая искра начертила перед глазами Арсениуса круг, внутри которого возникла картина. Какая-то пустая пультовая. Все приборы выключены. Заржавевшая ракетная установка. Затянутый паутиной склад с боеприпасами. Пустое банковское хранилище. Картина сменилась на панораму большого города. На улицах люди ходили обнявшись. Мамы трепали за щеки своих улыбающихся детей. Парни поднимали в воздух смеющихся девушек. Седовласые старушки чмокали в щеки довольных мужей. В мире царили любовь и взаимопонимание. Не нужны были жестокие войны и безумные деньги — все просто любили друг друга.

— Вот так! Наступит утопия совершенной природы! Люди не будут ранить ближнего, не будут соревноваться, притворяться и страдать. Вечное царствование взаимопонимания и любви не оставит работы ангелам — и архангелам, конечно же, — которые занимаются поддержанием этого чувства в людях. Разумеется, не исчезнут болезни и природные катастрофы, но все будут переживать несчастья с взаимопомощью и состраданием к ближним.

Картина была и в самом деле благостная. Тут бы Арсениусу заткнуться, но он зачем-то спросил:

— А разве так никто еще не пробовал сделать?

Круг сверкнул электрической искрой и с хлопком испарился, оставив в воздухе запах горелой проводки. Брови архангела выгнулись молнией, было слышно, как сжались его челюсти.

— Так никто не пытался, — прошипел он.

Юлиус взмыл вверх и растворился в лиловом лунном свете. Арсениус стал размышлять, возьмет ли ангел-эконом его хотя бы мыть полы.

Но в ближайшие дни никаких санкций не последовало, хотя коллеги все меньше общались с Арсениусом. Не было враждебности, просто его будто перестали замечать. Задания давали кому-то другому, на кофе не звали, новости не обсуждали. Ему становилось все тоскливее. Разузнать про «Метакардион» ничего не удавалось — из всех, кто работал над проектом, Арсениус близко знал только Иолу, но, даже если ее удавалось застать, у нее никогда не было времени. Он начинал беспокоиться и грустить. Ангелы могут испытывать те же чувства, что и люди, чтобы понимать подопечных. Они должны быть лучше, добрее и мудрее, но в основе своей одинаковы. Это многое объясняло в делах Министерства — далеко не все были близки к совершенству. И вот теперь специалист по романтике страдал как от неразделенной любви, так и от нарастающего остракизма. Один-одинешенек был он в целом мире!

Кручинясь и куксясь, Арсениус плелся в десятый раз за день пить кофе. На выходе из кафетерия, погруженный в горькие думы, он налетел на Тею, подругу Иолы. Они были как пламень и лед: одна — рыжеволосая, громкая и открытая, вторая — темная, сдержанная и деликатная.

Кажется, Тея не разделяла общего бойкота и приветливо поинтересовалась его делами. Арсениус не стал задерживаться на этой теме и без обиняков спросил:

— Иола не кажется тебе странной?

Улыбка сошла с губ Теи, она оглянулась и понизила голос:

— Ты же знаешь, что она собирается… Ну…

— Что? — Арсениус пытался сохранить спокойствие.

— Она же собирается стать Ключом для этого «Метакардиона».

— Что такое Ключ?

Тея снова оглянулась.

— Так работают холотропные излучатели — тот тип технологий, который использован в «Метакардионе», — им нужен Ключ. Он активирует энергию или что-то такое, я сама толком не понимаю. Раньше вроде бы использовали что-то неодушевленное — луч света, капли воды, а тут хотят использовать настоящего ангела. Теперь Иола собирается раствориться в нем, чтобы отдать излучателю свою силу. Тогда он начнет действовать. — После этих слов Арсениусу показалось, что воздуха стало нестерпимо мало. — Я пыталась ее отговорить, но ты же знаешь Иолу, она всегда хотела внести особенный вклад в общее дело. И ради этого готова пожертвовать собой. Ужасная гордыня, как по мне. Но кто-то, очевидно, должен это сделать. И Иола вызвалась. Она верит в проект. И в Юлиуса.

Чувствуя, как его немного раскачивает, Арсениус задал последний вопрос:

— Ты знаешь, когда они запускают проект?

— Уже через неделю, — ответила Тея и прикусила нижнюю губу.

Арсениус бросился искать Иолу. Расспросив коллег с пристрастием и применением подкупа в виде пряников, он нашел ее в той же галерее с огромными стрельчатыми сводами. Она смотрела на улицу отсутствующим взглядом, будто невыспавшийся человек. Ее плечи ссутулились, цвет лица стал землисто-серым, под глазами выступили синие тени, потускневшие волосы были убраны в растрепанный пучок.

— Как ты? — спросил Арсениус вместо приветствия.

Иола медленно перевела взгляд на него и словно некоторое время вспоминала, кто перед ней. Вместо ответа она дернула плечом.

— Я слышал, что ты собираешься сделать. Очень прошу тебя, умоляю — одумайся!

— Это большой проект. Я давно хотела поучаствовать в чем-то действительно великом, — тихим, больным голосом ответила она.

— Но ведь это смертельно для тебя! И для меня.

— Ну и что? Я ангел. Меня создали совершать благо.

— Но не такой же ценой! — Арсениус взял в свои ладони холодную белую руку. — Ты можешь сделать много прекрасных вещей, оставаясь живой.

Иола не отнимала руки, но и на Арсениуса не смотрела.

— Но я сама вызвалась и не могу сейчас, когда все готово, резко изменить решение. Я не могу подвести Юлиуса.

— Да шут с ним, с этим Юлиусом! Как ты можешь сравнивать ценность своей жизни с его амбициями?!

Иола пристально посмотрела на Арсениуса, прикоснулась тыльной стороной ладони к его щеке и улыбнулась:

— Скажи лучше еще раз, что ты меня любишь.

Кажется, впервые Арсениус не сделал глупости:

— Я тебя люблю! Очень.

Сильвестр сидел на ступеньках факультетского корпуса и рассматривал свои записи в ожидании репетитора. Завидев его, студент махнул рукой и начал было:

— А! Привет! Я тут неплохо пораб…

Арсениус налетел на Сильвестра, как беркут, схватил за воротник и утащил под лестницу, подальше от посторонних глаз.

— Так, инженер, рассказывай все, что ты знаешь про холотропные излучатели!

Сильвестр сконфуженно поправил на себе тунику и сказал:

— Старая, бесполезная и немного вредная технология. Нет ни одного доказательства, что хоть когда-то трансляторы работали так, как планировалось, а мозги некоторым особенно чувствительным людям может спечь. Хотя лично мне кажется, что особенно чувствительные люди сами с этим прекрасно справляются. Но по-прежнему раз в столетие кто-нибудь альтернативно одаренный в техническом плане вытаскивает эти ржавые ведра на свет божий, пытается доработать их с разной степенью помпезности. Но уже пора бы перестать — а то стыд! А что?

Вечером Арсениус без предупреждения заявился к Ойге и заставил друга выслушать все, что хотел ему сообщить.

— И вот он решил, что может улучшить стандартный холотроп, вживив в него ангела! Но это полная чушь! Понимаешь? Он просто хочет пожертвовать ангельской душой для удовлетворения своих непомерных амбиций! Ведь считает, что у него — у него-то! великого и несравненного! — все получится! И я совсем не понимаю, как он зомбирует всех вокруг? Почему ему все верят?

Покачиваясь на двух ножках стула, Ойге задумчиво смотрел в пол. Через несколько секунд он резко поднялся, боевито щелкнул своими щегольскими подтяжками и подошел к столу. Записав что-то в кожаный блокнот, демон раскатал рукава кипенно-белой рубашки и зацепил запонками манжеты.

— Ты что-то смог узнать? — Арсениус не мог понять, что стоит за молчанием друга. Тот же без слов надевал свой безупречно скроенный серый пиджак.

— Я вижу здесь кое-какое уравнение, но мне нужно посоветоваться с коллегами. — Ойге надел шляпу и, открыв дверь, пригласил друга идти первым.

— …И порубить!

— Нет, Логинус, давай не будем писать: «И порубить!» Это слишком… Жестко… Понимаешь?

Логинус ответил недоверчивым взглядом, но щелкнул на пишущей машинке точку и с шумом достал страницу. Перечитав текст, он отдал лист Арсениусу. Тот тоже пробежался глазами по документу.

— Вот тут: «И завели ему руки за спину. Плечо хрустнуло». Не перебор ли?

— Нормально! В стиле, — донеслось из-за соседнего стола с табличкой «Литредактор». Кто это говорил, Арсениус не мог видеть из-за высоких неровных стопок бумаги и папок. Он вообще до сих пор не знал, что там кто-то был.

Понизив голос, Арсениус сказал:

— Еще раз повторю — у тебя могут быть неприятности, если ты отдашь это в печать. Ты же понимаешь?

Логинус криво ухмыльнулся:

— Не больше, чем у того олуха, который вызвал пандемию.

Арсениус встал и поблагодарил товарища. Уходя, он добавил:

— Слушай, это не мое дело, конечно, но у тебя, кажется, нервы на пределе. Ты бы сходил к психологу. Или в отпуск. Можно быть счастливым и творить.

Логинус ничего не ответил. Он свернул листок бумаги в трубочку, засунул в прозрачный патрон и левой рукой открыл воздуховодный шкаф у своего стола. В проеме показалась кенгуру-валлаби и, поприветствовав Арсениуса и Логинуса кивками, оттопырила карман. Логинус положил в него патрон с текстом и поблагодарил. Кенгуриха откланялась и скрылась внутри шкафа.

День запуска «Метакардиона» был обставлен торжественно. Трибуны расположили у стен Министерства с видом на роскошный кораллово-медный закат. Путти расстарались и украсили сидения розовыми чайными розами и белыми лентами. Даже официантов-светлячков перетянули яркими лентами с коралловыми розетками. В первых рядах были все самые уважаемые серафимы и херувимы. Правда, ни один не украсил себя праздничной бутоньеркой, однако никто из ангелов не придал этому значения.

Ровно в семь глашатаи подняли горны и протрубили сигнал к тишине. Тень упала на амфитеатр. С верхних ступеней бесшумно спустился Юлиус. Он остановился перед парапетом бесконечного облачного плато и взмахнул руками. Под легкий шепот восхищения из белой глубины взмыла задрапированная глыбина и замерла на уровне галерки. От резкого движения руки Юлиуса завеса упала, и на всю округу — на зал, забитый ангелами, на лилово-оранжевые облака, на белые стены Министерства — разбежались яркие солнечные зайчики. Огромное фасеточное сердце, оплетенное хитрым узором из трубок, шестеренок и заклепок, сияло в лучах заката. Такой странной безжизненной красоты никто из собравшихся еще не видел.

Затем Юлиус развернулся и посмотрел наверх, откуда пришел сам. Все подняли головы по его примеру. С верхней ступеньки, легко скользнув по воздуху, слетела Иола. Ее темные крупные кудри свободно вились за спиной, и казалось, что она плывет, рассекая волны. Истонченный усталостью профиль казался золотым. Она подлетела к Юлиусу, и тот возложил обе руки на ее голову в знак благословения. Послышался легкий скрежет. Шестеренки механического сердца пришли в движение. Закрывались и открывались затворки, из трубок стал валить пар — сначала слабо, а затем все с бо́льшими напором и яростью. Машина оживала, чувствуя близкую добычу. Юлиус что-то тихо сказал Иоле. Та вместо ответа только закрыла глаза. Ангелы начали ерзать на своих местах. Тея, сидевшая на почетном месте в партере, позабыв от напряжения о манерах, грызла край своей тоги.

— Неужели? Неужели? — перешептывались в зале.

Механическое сердце скрипнуло, и на его поверхности раскрылось темное окошко. Юлиус пожал Иоле обе руки и снова что-то тихо сказал ей. Она кивнула, посмотрела в зал, но быстро отвернулась и, взмахнув крыльями, стала медленно подниматься к лязгающей машине. На фоне этого шума послышался едва уловимый писк, который, однако, быстро нарастал и набирал силу. Между тем Иола приближалась к открытому люку.

Еще секунда, и ее рука коснулась бы корпуса «Метакардиона», но из зала взмыл Арсениус, на дикой скорости ринулся к Иоле и отбросил ее в сторону. Резкий свист распорол воздух над амфитеатром, насквозь прорезал алое сердце и шаркнул по ушам собравшихся зычным хлопком. Мгновение понадобилось, чтобы машина осознала свою гибель и ярким фейерверком, розовыми искрами, водопадом осколков разлетелась по окрестностям.

Из клубов дыма выбросило Сильвестра. С самым драматичным «шмяк!» он приземлился в проход между рядами и остался лежать без чувств и движения. Зрители повскакивали с мест и принялись громко звать лекаря. Пантелеймон, как положено, явился почти мгновенно. Сняв с раненого летный шлем с разбитыми очками, целитель возложил руки на лоб пострадавшего. По его лицу пробежал поток света, заполняющий тело и крылья. Сильвестр медленно открыл глаза и, глядя на склонившихся над ним ангелов, страдальчески пробормотал: «Как мне выжить среди этой бессмертной любви?»

От философски поставленного вопроса всех отвлек истошный вопль Юлиуса:

— Что?! Кто?! Ка-а-а-а-а-ак! Кто пропустил комету на полиго-о-о-он!!!

Кто-то из путти, понявший, что их административный отдел крупно прокололся, заорал:

— Но полигон был свободен по расписанию! Клянусь!

С другого конца амфитеатра подтвердили:

— Ошибка какая-то! Я точно помню — кроме запуска «Метакардиона», площадка не была занята!

— Не было! Никакого блока в расписании не значилось! — Если бы путти мог рвануть на себе рубаху в жесте непогрешимой честности, он бы это сделал. Но он был гол.

На Юлиуса было страшно смотреть. От ярости он потемнел, по телу побежали ярко-синие молнии, глаза налились кровью, а перья на крыльях растопорщились, как колючки на кактусе. Казалось, сейчас его кожа лопнет и наружу вылезет какая-то хтоническая тварь. Схватившись за голову, он стал метаться в оседавшем пепле угасшего «Метакардиона». На одном из виражей его взгляд упал на Арсениуса, который сидел на коленях перед еще шокированной Иолой. Она в ужасе оглядывала окружающих, себя и своего спасителя.

— Это ты! Это ты, чертово отродье! Ты все разрушил, бездарь! Ничего сам построить не можешь и другим не даешь! — заревел Юлиус и, скривив пальцы, ринулся в атаку. Однако его резко остановил яркий синий разряд. Юлиус рухнул на пол и захрипел.

— Ну, довольно! — повелел голос, похожий на далекие раскаты летнего грома.

Зрители, вошедшие во вкус драмы, повернулись к входу, уже с любопытством ожидая, чем сценаристы развлекут их на этот раз. В дверях, сложив руки на груди, стоял архистратиг Михаил, высший предводитель воинов, в сопровождении капитана сил Александры, а также Ойге, который пытался держаться неприметно. По ступенькам чеканили шаг ангелы в сверкающих кирасах. Они спустились к Юлиусу и завели ему руки за спину. В плече хрустнуло. Как по писаному.

— Юлиус! Вы обвиняетесь в крупном хищении адских чар, применении недозволенной магии на ангелах, введении в заблуждение своего руководства, в подлоге и лжи ради личного продвижения по службе! — обрушивал обвинения архистратиг Михаил.

Обездвиженного арестанта подняли и понесли к выходу. Один из воинов в латах попросил всех отойти от места падения обломков излучателя, чтобы не затаптывать улики. Толпа начала неуклюже перемещаться наверх. Но кто-то возмущенно крикнул:

— Слушайте, а вот наши серафимы и херувимы! Что вы скажете? Как же такое могло случиться у нас, здесь, не на земле!

Немного помолчав, Адон Хсофот громко сказал:

— Мы совсем недавно узнали обо всем. И конечно, мы бы не допустили зла, хотя была такая опасность. Простите, что вам пришлось учиться на наших ошибках! Но думаем, что мы сегодня не потеряли, а обрели много мудрости и опыта!

Арсениус не мог не согласиться. Он помог Иоле подняться, и они в одном потоке со всеми отправились к выходу.

Изящная анфилада была залита лучами медового солнца. Железные подошвы чеканили резкий шаг по белоснежному мрамору. Александра ступала небыстро для себя, но мало кто бы мог за ней поспеть. Ойге неслышно скользил рядом, плавно взмахивая крыльями.

— А мы знаем, куда отправилась та партия черных чар, которая не попала к Юлиусу в руки? — требовательно спросила Александра. Луч сверкнул в убранном на затылок коринфском шлеме с гребнем белой конской гривы.

— Перекупщик раздробил ее на несколько мелких партий и сбывал на улицах бесовской шпане. Наши ребята уже выследили всех. С этой стороны все в порядке.

Александра не стремилась казаться милой и наотмашь ударила демона по профессиональному самолюбию:

— Но лучше бы вы смотрели в оба с самого начала. Как вам удалось проморгать такое крупное хищение из ваших хранилищ?

Но и Ойге ангелом совершенно точно не был, так что улыбнулся самой обворожительной из хищных улыбок и парировал:

— Так же, как и вам удалось прозевать восхождение по лестнице власти дьявольски порочного сотрудника, коллега!

Александра хотела бы испепелить демона взглядом и резко указать, что без такого оружия у Юлиуса ничего бы не получилось, однако еще накануне она растратила все громы и молнии на подчиненных. Так бестолково пропустить настолько вопиющее злодеяние! И где? В самом Министерстве! Под самым носом светлых сил орудовал предатель, который пользовался доверием и добротой ангелов. Если бы Арсениус не был влюблен, если бы не аномалия после контакта с нигилином, из-за которой к нему не липли демонические чары, если бы Ойге уже давно не ходил по следу странных хищений, то страшно и подумать, чем это могло закончиться! Во всех кафетериях и барах на небесах и в аду судачили только об этом деле. Масштаб случившегося еще предстояло осмыслить, уроки — извлечь, голову — посыпать пеплом, а виновных — поставить в угол. И лучше на горох.

Анфилада закончилась небольшим квадратным двором, откуда Ойге мог вернуться в свой уютный ад, а Александра — направиться в любимые райские казармы. Оба ждали возможности распрощаться. Демон приподнял шляпу, воительница ответила коротким кивком. Повернув друг к другу спины, они расстались и вздохнули с облегчением.

Стоял ласковый воскресный день. Облачная лужайка под мягким солнцем вся была заполнена ангелами. Кто-то играл в бадминтон, кто-то просто валялся на раскатанных пледах и поглощал сэндвичи с лимонадом. Белоснежный самоед с пушистыми крылышками бегал за фрисби и, поймав, проворно улетал, заставляя хозяина и его друзей устраивать погоню.

Тея сидела на расстеленном пиджаке Ойге и была полностью поглощена устроенным для нее представлением — демон ловко вытаскивал у рыжеволосой красотки из кудрей то алые розы, то пестрых колибри, то белых крольчат. В ответ Тея звонко смеялась, высоко запрокидывая голову. А по восхищенному взгляду друга Арсениус делал вывод, что скоро в ход пойдут золото, жемчуг и драгоценные камни.

Они же с Иолой пили кофе, сидя на парапете фонтана.

— И что еще к тебе не прилипает, кроме дьявольских чар? — спросила она, щурясь от солнца.

— Билеты на подъем по карьерной лестнице, к сожалению. — Арсениус хлебнул кофе и запустил руку в фонтан с крылатыми рыбками. — Зато Сильвестр далеко пойдет. Экзамен он все-таки сдал с первого раза. Представь, шпаргалка вывалилась у него из рукава аккурат когда он стал отвечать. Понимая, что дело дрянь, он принялся биться в припадке и голосить, что контуженый. От греха подальше ему влепили трояк и сказали, чтобы на глаза больше не попадался.

Иола засмеялась, вспоминая страдающее лицо Сильвестра при каждом упоминании любви. После лобового столкновения с гигантским сердцем энтузиазма по отношению к предмету у него не прибавилось: комету Сильвестр починил, но осадочек-то остался.

— Тебе, конечно, смешно! Ты ведь, наверное, всегда отличницей была! — Арсениус сложил руки на коленях, вытянул губы трубочкой и быстро-быстро захлопал ресницами, за что и получил легкий подзатыльник.

Над Министерством набирал высоту бегемот. На ремнях к нему была прикреплена небольшая кабина, на лапы нацеплены массивные винты. Квадрогиппопотам с удовольствием открывал пасть навстречу ветру и прядал ушами от наслаждения полетом. Мало кто знал, что внутри кабины сидел Логинус. Он ничего не читал и не писал. Просто смотрел в окно, разглядывая с высоты высокие белые стены Министерства, облака и игру лучей света. Его грызла глухая тревога. Решение взять саббатикал[13] и уехать в экспедицию по поиску Кристалла мечты далось ему сложно, однако его архангел настаивал на творческом отпуске.

Начальник отдела дочитал до «плечо хрустнуло» и осознал, что случись какой-то лабораторный инцидент — и у них появится суперзлодей. Этого добра Министерству после эпизода с Юлиусом на ближайшие пару тысячелетий явно было достаточно. Уговорами и увещеваниями волю сценариста сломили и заставили писать заявление на отпуск. Мадам Марта искренне поприветствовала это решение и по-матерински прижала Логинуса к своей теплой мягкой груди, отчего сценарист разрыдался. От переполняющих ее чувств добрая бухгалтерша тоже расплакалась. Ангел-счетовод прослезился. Светлячок-секретарь тер лапками мордочку. На земле затопило пару центробанков.

Теперь, выглядывая из иллюминатора, Логинус рассматривал бесконечное небо и сжимал в ладони оплавленную алую шестеренку. Гиппопотам заложил резкий вираж и пролетел аккурат над облачной поляной. При взгляде на крошечные фигурки внизу ангел наконец вспомнил, как улыбаться, — ведь еще столько прекрасных историй может быть рассказано.

Сильвия, графиня Солсбери, урожденная Скарборо, смотрела на место своей гибели и брезгливо морщилась: снова это пятно. Но кровь даже не ее! Хоть бы ковром прикрыли. Слуги без хозяйки совсем распустились, только судачить горазды.

О замке Лалворт, родовом поместье Солсбери, ходили зловещие слухи. Горничные шептались, что кровавое пятно на полу в Алой гостиной никак не оттереть, ровно в полночь само по себе начинает играть фортепиано, а во время ненастий в блеске молний можно заметить силуэт прекрасной женщины, чьи стенания заглушает гром.

Услышав это впервые, Сильвия пришла в бешенство. В их просвещенный век, когда наука сделала огромный шаг вперед, в домах появился водопровод, а от поместья до столицы уже не нужно добираться два дня в карете, достаточно нескольких часов на поезде, — верить в такую чушь? И кто это стенает? Она? Не в привычке леди Солсбери… Скарборо… Монтегю… Кимберли… Неважно. Главное, Сильвия никогда не жаловалась и тем более не стенала.

Даже когда выходила замуж впервые — за лорда Хэмиша Кимберли. Какими маслеными глазами он на нее смотрел, какая бородавка была у него на носу — ужас! Весь красный, с одышкой, хоть и крепкий, как мясник. Сильвия тогда решила, что справится с ним быстро, — и не ошиблась. Жаловаться она не привыкла. Еще девочкой, сиротой на воспитании у дяди, Сильвия была тихоней, но не страдалицей. Она вовсе не желала стать покладистой и приятной леди, которая ждет милости сначала от опекуна, а после от мужа. Всевышний, а точнее тот эльф, с которым ее мать согрешила, подарил Сильвии неземную красоту и колдовское очарование. И она была намерена использовать и то и другое, а не жаловаться.

Мать Сильвии погибла от несчастной любви, потому что была дурой — если лунной ночью слышишь, как за окном твоей спальни звучит флейта, нужно заткнуть уши и спать дальше, а не заигрывать с музыкантом и потом беременеть от него. Сильвия ее судьбу повторять не собиралась. Уже в одиннадцать лет она понимала, чем ей грозят нерешительность и свойственная юным леди романтичность, — спасибо кузену Алистеру, старшему сыну дяди, за то, что любезно объяснил.

Сильвия сама взяла флейту и пошла лунной ночью в лес. Отец-эльф ей был кое-что должен, считала Сильвия. Глупый поступок, конечно, но ей повезло — отца она так и не встретила, иначе танцевала бы в Волшебной стране, пока не стерла ноги в кровь, а то и на проклятье бы напросилась. С эльфов станется, не зря их зовут «веселым народцем» — позабавиться с людьми они готовы всегда.

Зато Сильвия познакомилась с Угрюмой Молли, колдуньей из соседней деревни. При императорском дворе больше не верили в магию, время инквизиции давно прошло, а вот простые люди до сих пор помнили эльфов и решали свои проблемы с помощью ведьм и колдунов, которых знать считала шарлатанами. Деревенские бегали к Молли и за снадобьями от всех болезней, и за приворотным зельем, и за оберегами, и бог знает за чем еще. Молли и правда владела магией, жила на этом свете уже пять веков, смертельно устала и ждала подходящую ученицу, чтобы передать ей — по обычаю всех ведьм — свои знания и упокоиться с миром.

В восемнадцать лет Сильвия выкопала могилу и похоронила Молли, сожгла ее хижину, плюнула на жертвенный камень внутри колдовского круга — чертов эльф так и не появился, ну и в пекло его! И отправилась в столицу, где дядя быстро и, главное, выгодно продал ее лорду Хэмишу Кимберли — прямо как племенную кобылу.

Лорд Хэмиш после свадьбы прожил три дня. Ровно столько потребовалось Сильвии, чтобы получить завещание, заверенное нотариусом и свидетелями. Потом с лордом Хэмишем случился удар, а новоиспеченная леди Кимберли унаследовала все его состояние и утерла нос дяде, кузену и родне Хэмиша, которые отчего-то решили, что с ними обошлись несправедливо. Несправедливо, считала Сильвия, — это когда тебе восемнадцать, твои волосы что жидкое золото и черты лица достойны песен величайших поэтов, но ты выходишь замуж за старика, разменявшего пятый десяток, потому что приданого у тебя нет. А когда ты где-нибудь на водах ждешь смерти этого старика, ничего не делаешь и ничего не получаешь — это как раз справедливо.

Следующим мужем Сильвии стал лорд Монтегю — герой недавней войны, адмирал, вся грудь в орденах, даже по-своему красив. Сильвия позволила ему пожить полгода, после чего все его награды, земли и, главное, замок Трэф достались ей.

Потом был лорд Хардвик — зануда, но с большим… счетом в банке и векселями Торговой компании Южных морей.

И наконец, граф Солсбери. «Надо было его еще на свадьбе отравить», — привычно думала Сильвия. Надо было, но Найджел Солсбери, помимо того, что был сказочно богат, оказался еще молод и ослепительно красив. Вот она и не устояла, захотела, чтобы он был рядом, но не мешал. Захотела любоваться им, когда сама пожелает. Месяц Сильвия размышляла, как это устроить. За это время Найджел успел написать в ее пользу завещание и смертельно ей надоесть — глупый болтун, помешанный на, стыдно сказать, любовных романах. Из-за него Сильвия мерзла в одной сорочке поздно вечером в саду, пока чертов романтик объяснялся ей в любви под песнь соловья. Из-за него просыпалась в постели, заваленной розами, — хоть бы шипы срезал, тупица! — и терпела его неуклюжие попытки сочинять стихи. Во время очередной баллады про рыцаря и прекрасную даму, проклятую злым волшебником и вынужденную жить в зеркале, Сильвию осенило. Вот оно! Зеркало! Туда-то Найджел Солсбери и отправится — там он ни на миг не постареет, и Сильвия сможет им любоваться, когда захочет. Для остального мира Найджел умрет, увидеть его сможет лишь она благодаря своей колдовской силе. Увидеть, но не услышать. Идеально!

Она все просчитала. Дождалась полнолуния, нашла старинное зеркало в полный рост с серебряной рамой, сварила сонное зелье и даже свечи сама приготовила из жира покойника, а не взяла церковные из воска. Сделала все, как Молли учила, не учла лишь одного: Найджел оказался красив не просто так. В его родословную тоже затесался эльф, и колдовской дар у графа обнаружился аккурат во время обряда, пока Сильвия выводила заклинание его кровью. Тут же, впрочем, и пропал, но, чтобы испортить чары, этого хватило.

Из-за фатальной ошибки в зеркало отправился не граф Солсбери, а Сильвия. И, что самое смешное, Найджел так ничего и не понял. Он проснулся в пентаграмме посреди гостиной, посмотрел на погасшие свечи, на пятна крови, на тело молодой жены и заорал так, что его, наверное, и в преисподней услышали.

Сильвия тоже хороша — растерялась и не сразу придумала, как быть. Ей стоило следующей же ночью, пока луна полная, провести еще один обряд с участием безутешного вдовца, не успевшего похоронить ее тело. Но, увы, она опоздала, и граф Солсбери после похорон уехал. Сильвия же осталась, запертая в зеркале, потому что Найджел был слишком глуп, чтобы разбудить в себе волшебную силу и увидеть жену, — но мог же, мог! Возможно, глубоко в душе не хотел этого или дар его был слишком слаб. Или граф Солсбери был так разбит горем, что не мог поверить в то, что это Сильвия его чуть не убила. Похоже, он просто выбросил ту ночь из головы и убедил себя, что на замок напали разбойники. Чертов романтик, начитавшийся любовных историй!

Дни проходили за днями, ничего не менялось, кроме слуг — работать в проклятом замке не хотел никто, — и вскоре Сильвия перестала вглядываться в лица лакеев и горничных в надежде, что они ее видят. Эльфийских подменышей или бастардов среди них не было, и помочь ей никто не мог. Оставалось ждать, когда граф Солсбери соизволит вернуться, и рассчитывать, что он не успеет за это время состариться. Сильвия знала, как заставить его дар проснуться, но сделать это можно было, только если Найджелу не исполнится сорок лет — половина отпущенного ему судьбой срока. Да, этому глупцу суждено было жить долго, и Сильвия очень надеялась, что хотя бы несчастливо.

Сильвия ждала. В зазеркалье было смертельно скучно. Единственной ее отрадой стало фортепиано. Сильвия играла, наблюдая, как солнце катится за горизонт, затем восходит вновь, и мечтала, что будет делать, когда выберется. Раздобыть бы юное тело, потому что собственное наверняка уже сгнило в родовом склепе Солсбери, окрутить какого-нибудь веселого лорда… Или — зачем мелочиться — сразу принца. Его можно не убивать, хватит приворотного зелья. Помнится, принц Кристиан был очаровательным мальчиком. Наверное, как раз подрос. Сколько времени прошло? Сильвия сбилась со счета.

О прекрасной и несчастной графине-призраке судачили слуги, мол, граф до сих пор безутешен. Сильвии было интересно сперва — он, наверное, снова женился? Что еще про нее говорят? При жизни называли черной вдовой, теперь — надо же! — жалели.

Но ведь она не совсем умерла. «Я все еще здесь», — думала Сильвия, перебирая клавиши фортепиано. А скоро в зазеркалье окажется Найджел Солсбери, как и было задумано. Только бы он поскорее приехал.

Сильвия ждала.

И дождалась. Слуги засуетились, их стало больше: по гостиной, единственной доступной Сильвии комнате — больше ничего в зеркале не отражалось, — с утра до ночи сновали с щетками и тряпками горничные, потом подтянулась вереница лакеев с сундуками и коробами. Это могло означать лишь одно: сбежавший муженек возвращается. Наконец-то!

Сильвия встрепенулась, оживилась. Она ловила любые слухи: какой теперь мир снаружи? Что там ее граф? Женился? На ком? А что нынче в моде? Горничные сплетничали о нарядах какой-то леди Вертес, у которой кринолин оказался таким обширным, что едва не стал причиной пожара. И сама-то леди чуть не сгорела — уголек закатился ей под край платья в кофейне. Или это случилось на приеме?

Сильвия слушала и недоумевала. В ее дни кринолин был предметом злых сплетен: при дворе императрицы его носили, чтобы скрыть беременность.

Вздохнув, Сильвия оглядела свою одежду: муслиновое платье с высокой талией и глубоким декольте, расшитое золотом и серебром. Когда-то оно очень ей нравилось, в нем было удобно и легко. Но носить изо дня в день только его! «Я бы сейчас и на кринолин согласилась», — грустно думала Сильвия.

Ничего, скоро она выйдет отсюда. И тогда все эти сундуки, коробки и шкатулки будут принадлежать ей.

Через неделю семейство Солсбери наконец прибыло.

Первой в гостиную вошла новая леди Солсбери и скривилась, увидев пятно на полу. Потом подняла взгляд, осмотрела обитые алым бархатом кресла, гармонирующие с ними пурпурные портьеры и скривилась еще сильнее. К ней тут же наперегонки кинулись камеристка с экономкой и начали с подобострастием внимать: одна — какой цвет более уместен в гостиной, другая — какое платье подготовить к вечеру, чтобы сочеталось с «этим убожеством», раз уж привезти новый мебельный гарнитур и сменить портьеры до приема никто не успеет. «Убожество» обставляла еще Сильвия перед свадьбой, и ей было бы неприятно это услышать, если бы все чувства не затмило яркое недоумение: нынешняя графиня Солсбери оказалась безнадежно стара для того юнца, каким Сильвия запомнила Найджела.

Когда в гостиную вошел сам хозяин поместья, Сильвия, тихо застонав, без сил сползла на пол. Это точно был Найджел — его манеру дергать головой при разговоре и выпячивать грудь она никогда бы не забыла и ни с кем не спутала. Только прежде гладкую, цвета сливок, кожу избороздили морщины, а на месте некогда пышной шевелюры красовалась лысина. На вид Найджелу Солсбери было по меньшей мере лет пятьдесят.

— Я провела здесь тридцать лет, — пораженно шепнула Сильвия, глядя на мужа. — Я потеряла тридцать лет жизни!

И шанс выбраться наружу. Найджел Солсбери грустно посмотрел на кровавое пятно под ногами и простуженным голосом, ни к кому не обращаясь, сообщил:

— Тут что-то пролили.

Сильвия закрыла лицо руками, но до этого успела увидеть, каким презрительным взглядом смерила мужа леди Солсбери.

Следующим утром, когда семейство собралось в гостиной пить чай, Сильвия выяснила, что у Найджела и старухи-графини есть дочь Вероника — забитая, робкая девочка тринадцати лет. Красивая, если одеть ее не в белый шелк, а хотя бы в бежевый. Белый цвет делал юную леди похожей на привидение.

«Вселиться бы в нее, — тоскливо думала она. — Но как?» Нужен юноша с эльфийской кровью, или колдовским даром, или всем вместе, который отдаст за Сильвию жизнь. Однако надежда, что в ближайшее время такой посватается к леди Веронике или окажется среди ее поклонников, таяла с каждой минутой. Вряд ли у той вообще были поклонники. Сильвия смотрела, как леди Солсбери отчитывает дочь, и чувствовала раздражение пополам с возмущением: и чашку Вероника держит не так, и печенье берет неправильно, да и слишком много, два — непозволительно, даже одно не стоило. «Нет, нельзя его разламывать, что вы, дорогая моя, делаете, где ваши манеры? — вопрошала леди Солсбери, с королевским видом поднимая чашку и оттопыривая пальчик. — И не прихлебывайте! Вам еще нельзя в свет, вы меня опозорите». Найджел Солсбери смотрел на так и не прикрытое ковром кровавое пятно и витал в облаках.

Лишь однажды Сильвии показалось, что ее заметили: Вероника вдруг обернулась и посмотрела в зеркало. Они встретились взглядами. Сильвия замерла, но Вероника с вороватым видом поправила завитые локоны у виска, делающие ее похожей на пуделя, и отвернулась.

Сильвия выдохнула, приникла к стеклу и стала вслушиваться в разговор в надежде узнать хоть что-то полезное — что-то, что навело бы ее на мысль, как выбраться. Но, увы, говорила только всем недовольная графиня. Она пилила сначала дочь, потом, когда та удалилась с гувернанткой, перешла на мужа, а когда и тот сбежал, настал черед камеристки и горничных. После обеда к графине приехали подруги, такие же обиженные жизнью старухи. Вместе они принялись перемывать косточки всем подряд. Сильвия услышала даже собственное имя: леди Солсбери жаловалась, что муж до сих пор вспоминает погибшую жену. «А ведь они были в браке всего полгода!» — воскликнула графиня. «Неправда, — устало поправила Сильвия. — Месяц. За полгода я бы его точно отравила и была бы права».

Неужели и она однажды превратилась бы в такую ворчливую старуху, у которой одна радость в жизни — сплетни?

Вечером, когда гостиная опустела — графиня и ее подруги отправились готовиться к приему, — Сильвия играла на фортепиано багатель. Легкая, нежная мелодия успокаивала. Закравшаяся при виде постаревшего Найджела Солсбери мысль о том, что она застряла здесь навсегда, теперь звучала в голове все увереннее. Сильвия старалась не поддаваться ужасу: она что-нибудь непременно придумает! Нет безвыходных ситуаций, она справится. Но как?

— Кто вы?

Не прекращая играть, уверенная, что обращаются не к ней, Сильвия все же обернулась. Сквозь стекло она встретилась взглядом с юношей, копией молодого Найджела, настолько полной, что в руке он держал любовный роман некой мисс Эверджин. Золотое тиснение на обложке в виде роз, обрамляющих «Повесть о прекрасной…», Сильвия хорошо разглядела. Дальше название книги прикрывала рука юноши в белой шелковой перчатке. Во времена Сильвии носили кожаные. И шейный платок повязывали иначе, сложнее.

Некоторое время Сильвия рассматривала юношу, уверенная, что он ей кажется. Потом взгляд стал цепляться за различия, и не только в костюме — глаза у Найджела были зелеными, а у этого — серо-голубыми. И волосы у него светлее, с золотистым отливом, наверное, как у графини до того, как она поседела.

Музыка изменилась, багатель уступила место увертюре — сложнее, вкрадчивее, тише. Юноша выронил черный цилиндр, который держал в другой руке, и обернулся, оглядывая гостиную, разумеется, пустую. Затем снова посмотрел в зеркало и ошеломленно повторил:

— Кто вы?

Сильвия перестала играть, встала и подошла к стеклу, не веря своей удаче.

У Найджела Солсбери был сын. И он мог ее видеть.

Только слышать не мог. Сильвия не сдержала грустного смеха, ведь это же она сплела заклинание таким образом, потому что не хотела слышать Найджела, — за что теперь и расплачивается.

Юный Солсбери убедился, что Сильвия не плод его воображения, и решил, будто она его тоже не слышит. Он достал записную книжку и написал: «Кто вы?»

Сильвия улыбнулась, подышала на стекло и вывела пальцем: «Я вас слышу».

Юноша нахмурился и тут же забросал ее вопросами. Она призрак? Она живая? Кто она? Почему она его слышит, а он ее — нет? Она точно ему не чудится? Не сошел же он с ума?

Сильвия почти его не слушала. Как и отец, юный Солсбери отлично мог разговаривать с собой сам. Она смотрела на него и пыталась вспомнить, какая сейчас фаза луны, а еще решала, как удержать этого юношу рядом, если из оружия у нее — только красота.

Что-то забытое тягуче сжималось внутри, оно хотело почувствовать теплое прикосновение, увидеть в обращенных на нее глазах, кроме восхищения, еще и понимание. Сильвия считала, что это желание давно в ней умерло.

— Пожалуйста, позвольте мне смотреть на вас, — произнес юный Солсбери, пожирая ее взглядом.

«Как породистую лошадь, — подумала Сильвия. — Они все такие. Этому тоже нужна моя красота и не более. Ему не нужно даже, чтобы я говорила, достаточно просто на меня смотреть».

Сделав выражение лица строгим, Сильвия написала на стекле: «Вы забываетесь, сударь. Я не знаю даже вашего имени».

Он с трудом разобрал буквы в зеркальном отражении. И смутился — очень мило, Сильвия засмотрелась было на румянец на его скулах, но мысленно отвесила себе пощечину. Ей красоты недостаточно, она больше на приятную внешность не купится.

Юноша тем временем представился: его звали Эдуардом. Сильвия написала на стекле свое имя и, забывшись, протянула руку для поцелуя. Эдуард потянулся к ней, но пальцы коснулись лишь стекла.

— Холодно, — не отнимая руки, шепнул он.

Сильвия грустно улыбнулась в ответ:

«Я знаю».

Эдуарду нравилось читать о любви, сперва неразделенной, потом — крепкой и счастливой. Героями таких книг становились покинутые женщины, которым все же повезло встретить рыцаря, и пусть не в доспехах, а в сюртуке, но обязательно с деньгами и титулом. Эти рыцари спасали дам, попавших в беду, женились на них, а дальше следовали счастливый конец и безоблачное будущее. Когда есть деньги и титул, будущее обязано быть безоблачным.

Как и раньше, будучи с Найджелом, Сильвия не понимала одного: зачем ему эти слащавые истории? Их писали женщины для женщин: когда жизнь не слишком отличается от судьбы племенной кобылы — знай рожай жеребцов, хорошенько питайся да позволяй украшать себя сбруей время от времени, — нужна сказка, чтобы не сойти с ума. Сильвия была знакома с дамами разных возрастов, которые ночами зачитывались такими романами. Днем их время занимали заботы, которых у леди всегда хватало, а вот ночи в холодных постелях, пока муж тайно или явно гостит у другой… Сама Сильвия предпочитала заводить живых и горячих любовников, чем тешиться иллюзиями.

У Найджела, а теперь и у Эдуарда, было все: красота, богатство и титул. Но обоих тянуло в женскую сказку. «Хочет почувствовать себя принцем?» — думала Сильвия. Как отец когда-то, Эдуард принялся пересказывать ей сюжеты своих любимых книг. Сильвия покорно слушала. Ее мнения, как она думала, Эдуарду не требуется — только иллюзия хорошего слушателя. Так было с Найджелом, тому хватало, чтобы красавица-жена сидела рядом, смотрела влюбленным взглядом и слушала, не перебивая.

Удивительно, но Эдуарду этого оказалось мало. Он как-то понял, что Сильвии скучно. Когда он спросил: «А что нравится вам?» — Сильвия удивилась. Странно, но за четыре брака ни один из мужей не изъявил желания узнать, что любит его жена. Впрочем, быть может, они просто не успевали.

Сильвия разозлилась: юному Солсбери предназначалась роль жертвы, от него требовалось только смотреть влюбленными глазами оставшиеся до полнолуния дни, а не лезть ей в душу!

Ее взгляд сам метнулся к фортепиано, и Эдуард с величайшей учтивостью попросил ее сыграть.

«Ты все равно не услышишь, — подумала Сильвия, садясь за инструмент. — Тебе просто хочется без помех смотреть на меня, пока я играю».

Она совсем не ожидала, что следующей его просьбой будет:

— Вы позволите мне сесть рядом?

Он был с одной стороны зеркала, она — с другой. Зачем?

Сильвия кивнула.

Эдуард придвинул стул, сел — целомудренно, в отдалении. Спросил:

— Что вы будете играть?

Сильвия назвала свою любимую сонату, в ее времена весьма популярную. Эдуард ненадолго задумался, потом кивнул, словно услышал ее ответ. Не прочитал же по губам?

Их руки легли на клавиши.

Кровавое солнце смотрело в окна, алые лучи отражались от циферблата часов и полированной поверхности стола, преломлялись в резьбе вазы, дрожали в каплях на лепестках роз, которые Эдуард принес для Сильвии из оранжереи, заботливо срезав шипы. Весь день шел дождь, распогодилось только к вечеру.

Сильвия закрыла глаза и глубоко вдохнула, впервые за много лет вдруг почувствовав тепло человеческой руки. Ей не хотелось строить догадки, как так получилось. Ей не хотелось знать, какое колдовство применил этот юноша. Не хотелось думать, знает он о ее намерениях или нет.

Ей хотелось играть свою любимую сонату, а это сподручнее было делать в четыре руки. И пока лилась тихая грустная мелодия, Сильвия впервые за много лет, а может, и за всю жизнь, чувствовала себя по-настоящему счастливой. Самообман, разумеется, но сейчас Сильвия была не прочь обмануться.

Как это у него получилось, Эдуард не знал. На вопрос Сильвии, который ей пришлось долго выводить на стекле, он ответил лишь: «Понятия не имею, как так вышло, я всего лишь представил и… Вы сердитесь?»

Сильвия покачала головой. Признаваться даже самой себе, что ей понравилось чувствовать рядом живого человека, хуже того — мужчину, которого предстояло убить, было неприятно.

Эдуард оказался наблюдательным. Он сумел узнать у Сильвии, что она может распоряжаться лишь вещами, которые находятся в гостиной, вроде мебели или цветов. Только не едой — на предложение попить чай с пирожными Сильвия ответила завистливым вздохом. Еда потеряла для нее вкус, а значит, и удовольствие.

В зазеркалье Сильвия не чувствовала и запахи, цветами могла лишь любоваться. Однажды Эдуард, как-то поняв, что розы ее не впечатляют, принес орхидеи. Сильвия видела их раньше в оранжереях, но одно дело — смотреть издали, и совсем другое — наслаждаться вблизи, иметь возможность потрогать чуть шершавые, изысканно-странные лепестки, изучить прихотливую сердцевину, похожую не то на чье-то лицо, не то на еще один цветок. Эдуард признался, что запах у орхидей тяжелый и он рад, что Сильвия его не чувствует, потому что так она может получить удовольствие, не отвлекаясь на аромат.

Сильвия вставляла орхидеи себе в прическу и улыбалась — действительно улыбалась, а не притворялась. И когда она это осознала, то испугалась, а потом решила — так ее игра будет живее. Нет же ничего достовернее правды.

Орхидеи исчезли на следующий день — леди Солсбери приказала их убрать, ей не понравился запах, — потом вновь вернулись, и у Эдуарда состоялся непростой разговор с матерью, во время которого та объявила, что пора бы сыну остепениться и она думает его женить. Даже чуть было список невест не вручила.

Сильвия слушала их и с удовлетворением думала: «Не успеете». Эдуард будет только ее. В этом самом зеркале.

«Несчастным, как и ты», — шепнул проснувшийся внутренний голос. Пока еще тихий, но очень настойчивый. Совесть. Сильвия ее со смерти матери не слышала.

Совесть и любопытство заставили Сильвию спросить Эдуарда: «Почему я?» Он отложил альбом, в котором делал карандашом набросок ее портрета, и удивленно нахмурился. Тогда Сильвия указала на роман, который читала весь вечер. Она попросила Эдуарда принести его любимый, чтобы обсудить потом. Что ж, настало время обсуждения. Сильвия вывела на стекле: «Все дело в нем?»

В романе рассказывалось о несчастной девушке — все героини подобных историй были до слез несчастными, — которая умерла из-за чепухи, пожертвовав собой или что-то вроде того, Сильвия не поняла. Она вообще не понимала, как можно умереть ради чего-то или кого-то. Героиня романа стала призраком, но однажды — лет через двести — повстречала благородного во всех отношениях юношу. Она полюбила его, а он полюбил ее… Сила их любви, видимо, создала ей новое тело, изменила законы мироздания, оказалась могущественнее смерти и все в таком духе. «Подобная ерунда случается только в сказках», — думала Сильвия и сердито смотрела на Эдуарда. Было ясно, что он построил воздушный замок и поверил в него. А вскоре умрет из-за собственной глупости, а вовсе не из-за Сильвии.

Эдуард посмотрел на книгу, потом в зеркало — на Сильвию. И улыбнулся.

— Разумеется, дело не в нем. — Потом опустил взгляд и добавил: — Вы, наверное, считаете меня глупым?

Сильвия надеялась, что призрак вроде нее не способен краснеть, потому что румянец ее бы выдал. Да, именно так Сильвия и считала.

Улыбка Эдуарда стала грустной. Он отложил карандаш и альбом, взял оставленную Сильвией на диване книгу. Зачем-то пролистал ее, закрыл и сказал:

— Я знаю, что это неправда. Действительность куда сложнее. Если бы любовь была так сильна, я бы мог вас услышать. Если бы моей любви хватило, я бы мог поцеловать… вашу руку. Ведь я… — Он обернулся к ней, не к зеркалу, а именно к ней, словно мог ее видеть не через стекло. — Я люблю вас всем сердцем.

Сильвия, не сдержавшись, ахнула. Эдуард, как и его отец, так легко, так запросто разбрасывался такими признаниями. Но, в отличие от Найджела, Эдуард говорил серьезно.

«Потому что я красива?» — написала Сильвия на стекле. Разумеется, ответ был ей известен: все ее мужья влюблялись в красоту. Если бы они потрудились узнать Сильвию поближе, ей бы ни за что не удалось затащить их под венец.

Эдуард с грустной улыбкой сказал:

— Мне ли не знать, как красота туманит разум? Сильвия, посмотрите на меня. Я красив, богат и знатен. На балах юные леди с надеждой ловят мой взгляд, а их матери стремятся обсудить с моей перспективы возможного брака. Я чувствую себя племенным жеребцом, за которого дают хорошую цену. Что-то мне подсказывает, вам это чувство тоже знакомо.

Сильвия отпрянула от стекла. Потом, подумав, написала:

«Значит, для вас важно, что я не смогу стать вашей женой?»

Эдуард покачал головой:

— Как бы я хотел, чтобы вы ею стали! Я чувствую, что мы с вами могли бы понять друг друга. Мы с вами похожи. Я в отчаянии, — добавил он тихо, — потому что не знаю, как вас спасти.

Зато Сильвия знала.

На столе в гостиной поселились листы бумаги, перо и чернила. Больше Сильвии не нужно было писать на стекле все то, что она хотела сказать, и теперь Эдуард мог читать ее ответы как письма. Правда, для этого ему требовалось карманное зеркало: буквы на листах проявлялись так же, как и на стекле. Но Эдуард быстро привык. «Словно шифр, — шутил он и добавлял: — У вас прекрасный почерк».

Конечно, прекрасный: у Сильвии была строгая гувернантка. И такой же кузен, который обожал придираться. За каждый проступок Сильвии непременно следовало наказание. Алистер испытывал извращенное удовольствие, зная, что она сидит в чулане или получает розог от дяди. Он и птиц любил стрелять, и собак мучить — ему нравилась чужая боль. Впрочем, и Сильвии много позже, когда она стала леди Кимберли, понравилось смотреть, как Алистера бьют в подворотне нанятые ею грабители. Не до смерти, Сильвия собиралась насладиться этой картиной еще. Увы, все планы разрушило проклятое зеркало. Интересно, что с Алистером теперь?

У Эдуарда отношения с семьей были другими. С матерью он держался холодно, с отцом — уважительно, но отстраненно. А вот сестру любил. Сильвия смотрела, как он учил ее рисовать цветы — те пахучие орхидеи, — и испытывала странное, гадкое чувство. Ревность. Эдуард улыбался Веронике почти так же тепло, как и Сильвии. И он мог коснуться сестры, покровительственно погладить по голове, заправить за ухо выбившуюся из прически прядь. Это выглядело заботливо и совершенно не романтично, так, наверное, делают любящие братья, но у Сильвии таких не было, и она ощущала себя обманутой.

Ревность другого рода, злорадную и жгучую, Сильвия испытала на следующий день, когда к Солсбери приехали гости. Три девицы в нелепых из-за своей громоздкости платьях окружили Эдуарда, и со стороны это выглядело смешно — словно три батистовых пузыря в рюшах берут штурмом красивого юношу, а тот вежливо улыбается и не знает, куда себя деть. Сильвия вдоволь насмеялась, пока не встретилась взглядом с Эдуардом. Юный Солсбери смотрел укоризненно, однако не дольше пары мгновений. Его отвлек недовольный голос графини: та заметила, что сын последнее время слишком бледный. И сам собой разговор перешел на стихи, ведь поэты всегда бледны, потому что пишут ночами. Эдуарда заставили прочитать «что-то из последнего». Писал Эдуард плохо, куда хуже, чем рисовал. Но, в отличие от Найджела, знал об этом и предпочитал не блистать отсутствием таланта.

Он страдальчески вздохнул, и тут по гостиной прокатилось разноголосое: «Просим!» Эдуард откашлялся и, бросив еще один взгляд в зеркало, прочел стих — о прекрасной запертой в зеркале даме, одинокой, но сильной. Герой влюбился в нее с первого взгляда, но вместе им быть было не суждено, ведь ему не попасть в зазеркалье, а ей — не выйти из него. Стих был коротким — Сильвия подозревала, что сокращенным, — очень напыщенным, но до странности трогательным. Она запомнила каждую строчку и позже, ночью, переложила его на музыку, заставив Эдуарда краснеть и умолять ее прекратить.

Тогда же Сильвия вновь встретила в зеркале взгляд Вероники. Девочка хмурилась и теребила застежку перчатки, за что тут же получила нагоняй от опомнившейся графини.

А Сильвия задумалась.

Если Вероника ее видела, то почему не попыталась, как Эдуард, заговорить? Почему никому ничего не сказала?

И самое главное, если Вероника ведьма, то почему терпит такое обращение? Не донимал ее только Эдуард, да еще отец, который вовсе девушку не замечал. Юной леди доставалось от матери, ее подруг и их дочерей. Над Вероникой смеялись даже горничные. Сильвия не представляла, как, обладая силой это изменить, можно быть такой кроткой.

Скорее всего, дар в Веронике, как и в ее отце, спал. Или девочке не досталось даже капли эльфийской крови, если ее мать, которая мужа терпеть не могла и не скрывала своей неприязни, родила ее от кого-то другого. Не всем же леди прелюбодействовать с эльфами.

Сильвия наблюдала за Вероникой, подмечала, как она двигается, что говорит, ее манеру теребить перчатку и заламывать руки, пока мать и гувернантка не видят. И думала, как вселится в нее. Если изменить заклинание, если использовать кровь Эдуарда, взятую добровольно — Сильвия была уверена, что сможет его уговорить, — если все обставить так, что он не умрет и не застрянет в зеркале… Тогда погибнет только Вероника, а Сильвия займет ее тело.

Что скажет Эдуард, когда узнает? А он непременно узнает, долго притворяться забитой девчонкой Сильвия не собиралась. Эдуард любит сестру, он увидит пустое зеркало, сложит два и два и… «Уж, конечно, не обрадуется, — думала Сильвия. — И что? Почему меня волнует его мнение?»

— Пожалуйста, не хмурьтесь. — Эдуард отвлекся от мольберта и сам нахмурился. — Вы повернули голову. Верните как было, прошу вас.

Сильвия досадливо сжала губы, но снова повернулась к клавишам фортепиано. Эдуард задумал нарисовать ее портрет. Не эскиз в альбоме, как раньше, а картину на холсте, красками. Сильвия играла длинную сложную увертюру, посматривала в окно на растущую луну и кусала губы. Скоро. Еще день-два, в крайнем случае три, и придется что-то решать.

Почему она сомневается? Что мешает ей поступить с Эдуардом так, как было задумано? Пусть отправляется в зазеркалье и живет, как Сильвия сейчас. Что в этом плохого? Он же не умрет, он будет жить — просто в клетке. Ну и что? Он сам, женившись, посадил бы свою избранницу в клетку брака и поместья. Почему Сильвии кажется, что она поступает несправедливо, неправильно?

— Вы снова хмуритесь. Последние дни очень часто. Время со мной для вас так тягостно? — спросил Эдуард, откладывая кисть и снимая фартук.

Не прекращая играть, Сильвия натянула фальшивую улыбку и, обернувшись, покачала головой.

— Не делайте так, пожалуйста, — попросил Эдуард, придвигая стул и устраиваясь рядом. — Не нужно улыбаться только для того, чтобы я почувствовал себя лучше. Что вас беспокоит?

Крышка фортепиано над струнами была закрыта — Сильвии не хотелось снова разбудить музыкой весь замок, ведь последнее время ее игру стали слышать и домочадцы, и слуги. Наверное, из-за растущей луны.

На крышке лежали листы бумаги и чернила. Сильвия потянулась к ним и написала: «Вы думаете, меня заколдовали?»

Эдуард улыбнулся ей. Лунный свет странно отразился в его глазах, а юный Солсбери осторожно взял ее за руку — она почувствовала тепло, настоящее человеческое тепло — и, наклонившись, поцеловал ей пальцы.

Его губы были горячими и мягкими. Сильвия не поняла, кто из них потянулся первым, но их губы соприкоснулись, и впервые она смогла понять свою мать. Если тот эльф целовался так же, за это стоило умереть.

Впрочем, момент слабости быстро прошел. Сильвия оттолкнула Эдуарда и, забыв, что он не слышит, воскликнула:

— Как вы смеете?!

Он, конечно, рассыпался в извинениях. Сильвия не стала их слушать, она поднялась, отошла к окну, за которым виднелась отражающаяся в зеркале часть сада, и повернулась к Эдуарду спиной.

Увы, у него не хватило такта уйти.

— Кто сделал вам однажды больно, Сильвия? — тихо спросил Эдуард, подходя к ней.

Сильвия обернулась и долго смотрела на него, окутанного лунным светом, уже похожего на призрака. Потом прошла мимо, к столу, и написала: «Вы же меня совсем не знаете».

Эдуард улыбнулся и тоже подошел к столу.

— Вы любите музыку, особенно грустные, печальные мелодии. Чамри ваш любимый композитор, вы играете его и Мольдини. Вы умерли примерно тридцать или сорок лет назад, а до этого были замужем, хотя вам не исполнилось и двадцати. Вам нравятся яркие цвета, вы не любите розы, они для вас слишком простые — наверное, раньше вам часто их дарили? Когда вы хмуритесь, у вас появляется милая морщинка вот здесь. — Эдуард коснулся своей переносицы. — А когда смеетесь, ваш смех… Впрочем, вам не нравится сравнение с колокольчиком. Слишком банальное? Вы не любите поэзию, ваш досуг не занимают книги. Вы сильная — за все эти годы в зазеркалье вы не сошли с ума, и я ни разу не услышал от вас жалобы или мольбы о спасении. Вы сирота, или в вашей семье вас не любили. Нет, пожалуй, все-таки сирота, ведь, будь у вас близкий человек, вы бы попросили меня разузнать о нем.

«Алистер, — торопливо написала Сильвия, и Эдуард замер. Она хотела, чтобы он замолчал, не могла его больше слушать. — Скарборо».

— Ваш муж? — Взгляд Эдуарда стал острым, внимательным, а в его голосе Сильвия с удовольствием услышала ревность. — Хорошо. Я о нем узнаю.

— У меня для вас печальные новости, леди Сильвия, — сказал Эдуард два дня спустя.

Все это время он не показывался в гостиной, и она успела мысленно проклясть и его, и себя. Как глупо было бы обрести шанс освободиться и тут же его потерять. И как глупо чувствовать по этому поводу облегчение.

— Я не знаю, как вам сказать, чтобы не расстроить, — продолжал Эдуард. Давно наступила полночь, в гостиной горела одна свеча. — Алистер Скарборо умер двадцать лет назад. Возможно, вас утешит, что погиб он как герой. На войне. Наверное, вы не слышали, но мы уже двадцать лет воюем с…

Сильвию не волновало, с кем снова воевала ее славная империя. В ее время дни мира можно было по пальцам пересчитать. Герой. Злобный болван Алистер, который запер ее в чулане и забыл там на три дня, погиб как герой. Что ж, Сильвия знала, что жизнь несправедлива.

«А если ты это заслужила? — шепнул внутренний голос. — Своих сестер, твоих кузин, он не трогал».

«Не смел», — мысленно ответила Сильвия. Алистер издевался над слабыми, доставалось ей и слугам. Будущему лорду Скарборо не перечил никто, а его отец, дядя Сильвии, закрывал на такие забавы глаза.

«А ты, конечно же, невинна», — со смешком добавил тот же внутренний голос, и Сильвии вспомнились три ее мертвых мужа. Наверное, им тоже хотелось жить, наверное, они тоже считали несправедливым умереть из-за того, что молодая жена соблазнилась их деньгами и титулами.

— Он не был вашим мужем, — заметил Эдуард, наблюдая за Сильвией. — И даже любовником не был.

Сильвия подняла на него взгляд.

— Вы его ненавидели, — добавил Эдуард.

Сильвия кивнула. Она уже поняла, что Эдуард очень проницателен.

Он улыбнулся и сказал:

— Тогда я не буду желать ему упокоиться с миром.

Сильвия, удивленно подняв брови, улыбнулась тоже.

— Ведь это не он запер вас в зеркале? — добавил Эдуард.

Сильвия покачала головой.

Эдуард кивнул:

— Отлично. — И торопливо добавил, увидев, что Сильвия потянулась за пером: — Ваш портрет готов, леди Сильвия. Хотите взглянуть?

Сильвия посмотрела на перо, потом отвернулась. Завтра полнолуние. Еще немного времени, чтобы принять решение, все же есть.

Эдуард принес в гостиную картину в золоченой раме. Поставил на кресло, развернул к Сильвии. Некоторое время она смотрела на нее остановившимся взглядом. Потом написала: «Такой вы меня видите?»

— Такой я вас люблю, — мягко улыбнулся Эдуард.

Сильвия сглотнула и написала: «Уйдите».

— Леди Сильвия, позвольте мне объяснить. Когда я ездил в столицу…

«Уйдите».

— Сильвия, прошу вас…

«Уйдите сейчас же!»

Мгновение Эдуард молча смотрел на нее, потом поклонился, поцеловав воздух в том месте, где в зеркале была ее правая рука.

— Простите меня.

Оставшись одна, Сильвия снова посмотрела на портрет. На нем улыбалась ослепительно прекрасная фурия с ледяным взглядом. Не хватало лишь звериных клыков или окровавленных по локоть рук. «И вот это он любит?» — шепнул внутренний голос. Потом добавил: «Он знает».

Сильвия отвернулась. В окно таращилась почти полная луна, под ногами сверкало кровавое пятно — после приезда семейства Солсбери его прикрыли изящным ковром, который горничные во время уборки словно нарочно отодвигали.

Девушку на картине невозможно было любить. Сильвию и не любили — ни семья, ни мужья. Сильвия и сама себя не любила. Да, она постоянно боролась, потому что считала, что заслуживает жить лучше. Бороться было необходимо, иначе она закончила бы как мать или как кузины, которые одна за другой вышли замуж сразу после нее. И умерли, кто от чахотки, а кто во время родов. Уж лучше пусть умирают мужья, а не она.

Но в глубине души Сильвия прекрасно понимала, что именно делает. Убийство есть убийство, никакая цель его не оправдывает. Завтра она убьет Эдуарда и его сестру, заберет ее тело, а затем, когда с формальностями и документами будет покончено, расправится с графом и графиней Солсбери. Найдет себе мужа, а после, получив его деньги и титул, убьет и его тоже, и так далее, так далее… Зачем? Сильвия никогда не блистала в свете — это невозможно с репутацией черной вдовы. Ей завидовали, ее ненавидели, презирали, боялись. Да, она могла позволить себе что угодно, она не была стеснена в средствах — лучшие наряды, драгоценности, развлечения. Да, рядом всегда кто-то был, привлеченный ее деньгами. Однако это не избавляло от одиночества, не заполняло пустоту в душе.

Эдуард оказался первым, кто заметил в Сильвии что-то еще, кроме прекрасного лица и соблазнительной фигуры; первым, кто спросил, что ей нравится; первым, кто был к ней добр и внимателен; первым, кто, похоже, ее полюбил.

— Вот и прекрасно, — сказала сама себе Сильвия. — Если он меня так любит, значит, исполнит завтра любую мою просьбу. Так будет проще. Чем же я недовольна?

Ей не хотелось, чтобы он умирал. Ей не хотелось, чтобы он оказался заперт, как она.

— Тогда пусть отдаст кровь добровольно, — спорила сама с собой Сильвия. — Я сделаю так, чтобы он выжил.

«Ты займешь место его сестры, и он тебя возненавидит, — сказал внутренний голос. — И ты надеешься жить с ним долго и счастливо? Ты?»

Сильвия молитвенно сжала ладони перед грудью, запрокинула голову и застонала. Выхода не было. На этот раз не было.

— Я нашел выход, — сказал Эдуард следующей ночью.

Дожидаться, когда из гостиной уйдут все Солсбери, а также горничные и лакеи, пришлось невероятно долго. Эти несколько часов показались Сильвии тягостнее, чем тридцать лет в зеркале. Она так ничего и не придумала, кроме чудовищной глупости: рассказать Эдуарду, как на самом деле обстоят дела, чтобы он перестал смотреть на нее с такой заботой, чтобы понял: она не жертва. Она — чудовище.

— Леди? Леди Сильвия, вы все еще злитесь? Прошу вас, дайте мне все объяснить. Я знаю, как вас спасти.

«Меня не надо спасать», — торопливо написала Сильвия.

Время утекало как вода сквозь пальцы. У нее были в запасе сегодняшний и завтрашний дни. Нет, только сегодня: она должна объяснить Эдуарду, что на самом деле случилось тридцать лет назад, и он сам сбежит и никогда не вернется. Сильвии очень этого хотелось. Пусть уйдет, пусть заберет с собой эту сказку, этот сладкий мираж — ему место только в книгах, не в жизни. Не в ее жизни.

— Не надо? — недоуменно повторил Эдуард, глядя на нее в зеркало.

Сильвия прикрыла глаза, потом набрала в грудь побольше воздуха и принялась быстро писать, боясь передумать. Она могла и вовсе не дышать, это было лишь привычкой, но Сильвия боялась, что, потеряв ее, живой стать уже не сможет.

Эдуард читал, хмурился, кусал губы, а когда закончил, не бросился опрометью бежать, хоть это было бы правильно. Он посмотрел на Сильвию и серьезно сказал:

— Я знаю.

— Знаете? — забывшись, выдохнула Сильвия.

Вряд ли Эдуард ее услышал, но понял.

— Отец узнал вас на одном из моих эскизов в альбоме. Еще оставались некоторые сомнения: он в любой красавице видит покойную жену. Но после того, как я побывал в столице и разузнал о вас, они развеялись. Леди Сильвия, вы собирались убить меня и вселиться в тело Вероники, не так ли?

Сильвия кивнула.

Эдуард оглянулся на окно.

— Сегодня полнолуние. Чего же вы медлите?

Сильвия и сама задавалась этим вопросом. Она написала: «Вы знали. И говорили, что любите. Вы лгали мне? Вам что-то от меня нужно?»

Эдуард покачал головой, его взгляд стал грустным.

— Что мне может быть от вас нужно? Вы заперты в зеркале. Леди Сильвия, мне очень жаль, что с вами ужасно обращались…

«Это я ужасно обращалась. Трое моих мужей отправились на тот свет, и лишь по несчастной случайности то же чуть было не произошло с вашим отцом».

Эдуард закрыл глаза ладонью, выдохнул. Похоже, этот разговор и ему давался нелегко. Потом уверенно произнес:

— Я знаю, как вытащить вас оттуда. Тело Вероники я вам забрать не позволю. Вы поселитесь в портрете, он будет постепенно оживать, и вы выйдете из него к следующему полнолунию, когда наберетесь достаточно сил. Я уже провел обряд, видите? Портрет напитан магией, он готов. Никто не умрет, леди Сильвия.

В голове у Сильвии пронеслось: «Как? Откуда ему это известно?» Она слышала про такую магию, но она требовала большого искусства и… жертву.

«Никто не умрет, кроме вас», — быстро написала Сильвия.

Эдуард улыбнулся.

— Я постараюсь не умереть.

«Постараетесь? Вы с ума сошли? Жизнь за жизнь — это правило. Как вы… Откуда вы?..»

Эдуард остановил ее руку. Не коснулся, хотя тепло она снова почувствовала.

— В университете, где я учился, прекрасная библиотека, а я очень люблю читать. Там есть старинные книги. В том числе и по магии. — Эдуард встретился с ней взглядом сквозь зеркало. — Вы правы, я никогда не обращался к колдовству. Надеялся, что не придется. Но, Сильвия, я вас здесь не оставлю.

«Нет! — торопливо написала Сильвия. — Не смейте! Вы не понимаете, что вас ждет, чем вы заплатите. В лучшем случае это будет ваш дар, но только в лучшем. Скорее всего, вы поплатитесь жизнью. Я запрещаю!»

Эдуард вздохнул:

— Я знал, что вы будете против. Однако надеялся, что смогу убедить вас помочь.

Он принялся скатывать ковер, освобождая место для пентаграммы.

По комнате пронесся ветер, поднял листы бумаги, опустил их на пол у ног Эдуарда.

«Что вы делаете? Зачем? Не надо, вы убьете себя! Для чего?!»

Эдуард достал кинжал и полоснул себя по запястью.

— Вы так и не поверили мне, Сильвия. Я люблю вас.

«Но это же не повод себя убивать!»

«Стойте!»

«Остановитесь!»

Эдуард закрыл глаза и запел слова заклинания.

Сильвия бросилась к стеклу. Это следовало прекратить сейчас же, немедленно! Такие чары не подвластны новичку, он зря истечет кровью у нее на глазах.

«Так забери его кровь себе, — мурлыкнул внутренний голос. — Пусть от нее будет хоть какой-то прок. Если он так глуп, что верит в любовь и эти свои истории о спасении прекрасных дам, то зачем ему жить? Он сам себя убивает прямо сейчас. Используй его. Ну же, у тебя достаточно сил на одно колдовство. Чего же ты ждешь?»

Сильвия привыкла действовать рационально. Эмоции, чувства, жертвы — она это не понимала и презирала. Наготове у нее всегда был план, продуманный и разумный. И сейчас Сильвия знала, как поступить.

Она запела слова заклинания в унисон с Эдуардом. Луна в отражении окрасилась красным, сумрак зловеще сгустился. Эдуард упал без сознания, его кровь текла и текла, и Сильвия, замолчав, бросила на него последний взгляд. Потом прошла к фортепиано и с силой ударила по клавишам, закричав:

— На помощь!

Теперь ее услышали все.

Но не увидели. В гостиную вбежали сначала заспанные горничные, и одна тут же лишилась чувств при виде крови. Следом на крик ворвались лакеи, запястье Эдуарда перевязали, его — смертельно бледного — куда-то унесли. Сильвия услышала, что послали за врачом, и выдохнула.

Потом посмотрела на свои руки — прозрачные, уже едва видимые. Она истратила все силы на то, чтобы позвать на помощь, и теперь исчезнет на рассвете. Наверное, попадет в ад. Куда еще отправляются души убийц?

Что ж, если она настолько глупа, чтобы поверить в любовь, то туда ей и дорога.

Время потекло незаметно. Дом затих, успокоился. Луна очистилась и стала медленно катиться к горизонту, потускнели звезды, и ту часть сада, которая отражалась в зеркале, накрыл густой туман.

— Ты хотела его убить и забрать мое тело.

Сильвия подняла голову и встретилась взглядом с бледной, заплаканной Вероникой. Она смотрела на Сильвию с ненавистью и держала в руках тяжелый подсвечник, свечи в котором не горели.

— Ты хотела сделать то же самое с моим отцом, а теперь чуть было не сделала с братом. Ты ошиблась дважды, — голос Вероники звучал яростно, и подсвечник она сжимала так, что побелели пальцы. — Из-за тебя он чуть не умер!

Сильвия выдохнула. Не умер. Не зря она… Не зря.

Вероника обожгла ее злым взглядом и подняла подсвечник.

— Больше ты никого не убьешь.

И, размахнувшись, разбила зеркало. Брызнули осколки.

Сильвия с улыбкой смотрела, как маленькая ведьма, такая же несчастная, как она когда-то, уничтожает ее зазеркалье. Небо за окном порозовело, из-за горизонта пробился первый луч. Образ Сильвии таял в нем, как туман в саду, а по ее зеркальной гостиной бежали трещины, открывая черную адскую бездну, из которой уже не выбраться. Сильвия вдохнула и, когда из рамы выпал последний осколок, а солнце поднялось над горизонтом, выдохнула.

По гостиной пронесся ветер, всколыхнув сорочку и волосы Вероники.

Она выронила подсвечник. Звеня, тот покатился по полу, и в приоткрытую дверь заглянула заспанная горничная. Вероника улыбнулась ей и как ни в чем не бывало сказала:

— Мне что-то не спалось. Уберите, пожалуйста, этот мусор.

— Это пятно когда-нибудь вытрут или нет?! — воскликнула графиня Солсбери.

Бледный Эдуард, которого она поддерживала за локоть, поморщился. Слабо улыбнулся заглянувшей в комнату Веронике — бледной и грустной. Та всхлипнула, затравленно посмотрела на мать и исчезла в коридоре. Взгляд Эдуарда метнулся от портрета в углу к пустой серебряной раме.

— Здесь было зеркало, — его голос был едва слышен.

Графиня тем временем рассуждала:

— Ты должен уехать в столицу. Веронику я отправляю учиться, в Честерморе открыли прекрасную школу для юных леди. А для тебя я приказала готовить наш дом в пригороде, мы давно там не были. Или лучше на побережье? Морской воздух пойдет тебе на пользу… Дорогой, что с тобой?

— Здесь было зеркало, — мертвым голосом повторил Эдуард. — Где оно?

Графиня бросила растерянный взгляд на пустую раму.

— Ах, это? Оно разбилось ночью. Ну и пусть, оно совершенно не красило комнату. Дорогой, ты побледнел. Тебе снова плохо? Нет, право, здешний воздух тебе не подходит. Отправляйся в столицу сегодня же. Или на побережье…

— Оставьте меня, — тихо произнес Эдуард. — Прошу.

Графиня подняла голову, посмотрела на сына и объявила:

— Распоряжусь готовить карету сейчас же. Езжай в ней, от поезда тебе снова станет пло… — Она осеклась, встретив взгляд сына. Повторила: — Я распоряжусь.

И быстро вышла из комнаты.

Оставшись один, Эдуард медленно приблизился к пустой серебряной раме, сначала коснулся ее дрожащими руками, потом прислонился к ней лбом. Постояв так пару мгновений, он резко выпрямился и обернулся.

Портрет красавицы у фортепиано смотрел на него живыми темными глазами. Больше не ледяными, как раньше.

Колдовство требует жертву, и жертва была принесена — им с Сильвией повезло, дара Эдуарда хватило. И как после этого не верить в силу любви?

Эдуард вмиг оказался рядом с портретом, вглядываясь в лицо нарисованной девушки. Та едва заметно улыбнулась, словно говоря:

«Я все еще здесь».

Ранним утром, когда набережная Санта-Лючия с восточной стороны порозовела в первых лучах солнца, а на западе все еще отчетливо виднелся лунный серп, капитан круизного лайнера Лев Гордеевич Покровский сошел на берег. Он лишь успел вдохнуть пряный соленый воздух и отметить, что Неаполь, вероятно, не изменится никогда, как вдруг услышал позади себя быстрые шаги. Покровский вздохнул, узнав обладателя нервной поступи.

— Капитан! — раздался позади голос матроса Славы, пробирающегося сквозь густеющий поток рыбаков и торговцев. — Лев Гордеич! Стойте же!

Раскрасневшийся от бега Слава оказался перед Покровским и схватился за бок, он дышал ртом и смотрел исподлобья робкими карими глазами.

— Т-телефон… Забыли… — отдышавшись, выдавил матрос и протянул Покровскому трубку. Тот взглянул на Славу с полуулыбкой, но руки за телефоном так и не протянул.

— Не забыл. Нарочно не взял. Знаешь, чем хорош Неаполь, Слава? — спросил Покровский, и взгляд его слегка прищуренных синих глаз устремился к улице, нетерпеливо бегущей к городу, к раскладывающимся лоткам и пестрой толпе.

Пребывая в приподнятом настроении, которое неизменно охватывало его на неаполитанской земле, Покровский опустил руку на плечо Славы и указал в ту сторону, куда смотрел сам.

— Ни в одном другом городе ты, друг мой, не увидишь любви к жизни более преданной и яркой, чем в Неаполе. Взгляни на людей.

Покровский чуть сильнее сжал плечо Славы, как бы убеждая не просто взглянуть, а увидеть. Вдоль пристани выстраивались разноцветные хлипкие палатки, на прилавки которых уже сыпались овощи и фрукты, а невероятное разнообразие даров моря поражало чуть ли не больше, чем исходящий от них запах. Продавали здесь и безделушки, рассчитанные на туристов, и украшения, и восковые статуэтки святых. Босые дети, те, что помогали старшим, сновали туда-сюда под ногами, то и дело задирая друг друга. Рыбаки причаливали ближе к набережной, и многие торговали прямо с лодок. Вот подплыл к самому пирсу старик с бронзовой кожей и что-то прокричал лоточнику на берегу. Легкий ветер чуть насмешливо теребил копну его волос в цвет ржавчины на носу лодчонки. Тот, кого окликнул рыбак, от спешки рассыпал апельсины с прилавка. Несколько покатились прямо под ноги цирковыми мячами. Один из них поднял мужчина в шляпе с узкой тульей. На плече он нес черно-рыжего кота, который сидел подобно обезьянке и провожал встречных прохожих надменным взглядом прищуренных желтых глаз. В них на миг мелькнули, отразившись разноцветными огнями, три ярких пятна. Это прошли, будто вспорхнули три зимородка, цыганки. Их смуглая кожа на свету отливала червонным золотом, а глаза блестели хитростью тайн, недоступных другим.

Были здесь и попрошайки, и бездомные, и пестро разодетые женщины, торгующие то ли побрякушками, то ли удовольствием. Какая-то старуха протащила тележку со специями, и дувший со стороны города теплый сухой ветер тут же разнес красочную палитру по всему рынку. Уже показались первые туристы, они петляли между аборигенами и их товарами, резко выделяясь белизной кожи, зубов и нарядов. Обычно приезжие делились на две группы: одни ускоряли шаг, едва став целью зазывал, другие, напротив, останавливались поглазеть. Самым лакомым кусочком для лавочников были те, что выглядели богаче. Именно к ним устремлялось максимум внимания, жеманности и лукавства.

Воздух прогревался так же быстро, как загромождалась набережная, и полнился теплом нагретой брусчатки, запахами моря, рыбы, зелени, разномастного парфюма, пота, специй и цветов. Все вокруг напоминало театр, только сама жизнь — костюмированная, колоритная, ароматная, полнокровная, — в отличие от постановки, была настоящей.

— Видишь? — слегка насмешливо спросил Покровский, чья высокая стройная фигура выделялась в толпе, точно лайнер среди разрозненных барж и лодчонок. — Местные влюблены в свой образ жизни, в пестроту и колорит своих нарядов, своего города и своих чувств. Неаполитанец живет удовольствиями.

Серьезный, непонятливый взгляд матроса развеселил Покровского, но он ничего больше не сказал. Только потрепал Славу по плечу и развернулся, чтобы уйти. Высокая крупная женщина возникла прямо перед ним, удерживая корзину, доверху наполненную лепестками. Она мрачно оглядывалась, но, взглянув на Покровского, улыбнулась, обнажив щербинку между зубов.

— Добрая примета, — заметил Слава из-за спины. Покровский на секунду обернулся к матросу. Слава кивнул в сторону удаляющейся женщины с корзиной. — К большой удаче.

— Она мне не нужна, — усмехнулся Покровский и пошел в город.

Виа-деи-Трибунали все еще оставалась прохладна и относительно тиха. Глубоко вдохнув и слегка прикрыв обласканные солнцем веки, Покровский зашагал вглубь улицы Спакканаполи. Пока ноги его петляли по историческому центру, бугрившемуся древними храмами, ревниво таящими в своих полутемных сердцах шедевры живописи и скульптуры, мыслями все сильнее овладевала неаполитанская праздность, которой Покровский так восхищался. Его лайнер повторял маршрут, охватывающий итальянское, французское и испанское побережья, раз в несколько лет, и Покровский не упускал возможности насладиться городом солнца и специй, отринув любые дела и заботы и притворившись ненадолго ни о чем не заботящимся неаполитанцем.

Покровский никогда не повторял маршрута по городу. Исключение составляли лишь несколько полюбившихся мест, куда он изредка наведывался снова. В этот раз он собирался заглянуть в один из очаровавших его храмов — Пио-Монте-делла-Мизерикордия, Сан-Доменико-Маджоре или собор Святого Януария. Завтра первое воскресенье мая, думал Покровский, и, может быть, удастся наконец увидеть, как закипает кровь святого Януария, хранящаяся в капелле в запечатанном сосуде. В уединении золоченого купола соберутся толпы, чтобы наблюдать это чудо.

Покровский собирался пройтись по Виа-Толедо, сулящей тихое удовольствие итальянского полдня, выпить кофе на площади Данте, пока сам автор «Божественной комедии» будет охранять его покой и не мигая взирать на толпу с высоты, будто заранее зная, какая участь кому уготована. Покровский подумал о том, что было бы неплохо успеть заглянуть в «золотой дом» Джироламини, а на закате спуститься к морю по обсаженной деревьями Виа-Чезарио-Консоле, которая в это время будет тонуть в розовом золоте, точно оно вот-вот затопит весь город.

Покровский стоял недалеко от церкви Святого Лаврентия, чьи строгие готические очертания создавали драматический фон для его гордой и стройной фигуры, дышащей непокорной молодостью и жаждой жизни. Навстречу ему переходила улицу молодая женщина, чьи роскошные темные волосы ниспадали до самой талии тяжелой крутой волной. Мельком глянув на рассматривающего ее Покровского, итальянка быстро улыбнулась. Ее римский профиль выдавал неукротимый, горячий нрав. Она обошла Покровского, словно намеренно взметнув подол темного платья, и на миг показалась героиней готического романа. В нем идеальной сценой стала бы площадь перед церковью, где, говорят, достославный Джованни Боккаччо встретил свою возлюбленную, чьи прекрасные чувственные черты позже воспел в «Декамероне». Усмехнувшись этой мысли, Покровский повел плечом и устремился за итальянкой, которая, заметив это, лукаво улыбнулась голубям под ногами.

Лайнер «Лунная орхидея» отходил на Сардинию следующим утром. С пристани было видно, как на палубе суетятся матросы. Жители лучших кают устраивались на своих балконах, чтобы встретить розовый неаполитанский рассвет. В сверкающем воздухе носились чайки, высматривая легкую поживу на лету.

Недалеко от пристани Покровский ускорил шаг. Он чувствовал себя почти счастливым. Ветер откинул с его лица светлые кудри и непрошено нырнул под распахнутую на груди рубашку, своими прозрачными пальцами напомнив Покровскому об удовольствиях прошедших дня и ночи. Погруженный в мысли о смелости розового ветра и пряных поцелуях, что он оставлял на чувственных губах, он не сразу обратил внимание на шум. Только когда пронесшийся мимо оборванец чуть не сбил его с ног, Покровский будто очнулся и, мгновенно среагировав, схватил беглеца за воротник линялой куртки. Тот замахал руками и ногами в попытках вырваться. Покровский не слишком хорошо говорил по-итальянски и еще хуже разбирал неаполитанский диалект, но откровенную грубость понял без труда.

Встряхнув нарушителя, он посмотрел туда, откуда доносился шум. Сквернословящий пойманный бегун совершал свой марш-бросок не в одиночестве. Двое его товарищей, не обращая на третьего никакого внимания, сцепились в неравной схватке с черно-белым клубком разметавшихся в стороны платья и волос. Тот, что был повыше, держал над головой какую-то серебряную побрякушку, а другой отбивался от девушки, которая, несмотря на малый рост и хрупкое телосложение, яростью и упорством походила на дикого зверька, готового без промедления перегрызть сонную артерию врага. Покровский отшвырнул от себя третьего участника ограбления и в несколько шагов оказался за спинами воров, которые, отбросив девушку, уже праздновали легкую победу насмешками в адрес пострадавшей. Схватив все еще поднятую над головой руку грабителя, Покровский сжал запястье с такой силой, что вор оглушительно вскрикнул. Побрякушка выпала из его руки и со стуком приземлилась на брусчатку.

Покровский был крепче и сильнее грабителей. Очень скоро хулиганы предпочли принять поражение и в считаные секунды исчезли в улочках меж низких домов и торговых лотков. Покровский сделал шаг к полулежащей на земле девушке. При виде тонкого, изящного изгиба талии и бедер, ниспадающего каскада волос и хрупких, невинно выступающих из-под подола лодыжек он весь затрепетал и ощутил, как затягивается в животе незримый плотный узел. Девушка вскинула голову, взглянула на него и поднялась.

Покровский застыл. Целый водоворот чувств пронесся по прозрачной до сих пор глади его глаз, и вот на гордом, красивом лице отчетливо проявилось отвращение.

Девушка, которую он спас, отличалась редкой природной красотой. Огромные глаза сверкали от пережитых эмоций, словно два топаза. Мягкие, нежные щеки покраснели, темные как смоль волосы обрамляли смуглое лицо и небрежно стекали под воротник неказистого, почти детского платья. Вся она была тонкой и легкой, как веточка, и потому казалась еще меньше. Только глаза выдавали буйный нрав и горячую кровь, неумолимо бегущую по венам. Истинно цыганскую кровь.

Покровский редко прятал как свои чувства, так и намерения. Он и сейчас не пытался скрыть отвращения и брезгливости, берущих начало в его откровенной нелюбви к цыганскому племени. Покровский был твердо убежден в полной безграмотности, нечистоте, распутстве и мошенничестве, с которыми, по его понятиям, цыганские дети рождались на свет, а дальше эти качества только множились. Он уже хотел уйти, но заметил на земле браслет, который пытались украсть грабители. Серебро так и сияло в утренних лучах, и стоило Покровскому присмотреться, как украшение будто призвало его протянуть руку и дотронуться.

— No! — раздался дикий вопль. — Nun toccà![14]

Девушка подскочила и бросилась к Покровскому, но тот уже поднял браслет и, испытывая еще бо́льшую неприязнь, протянул его владелице. Та выхватила его так, будто браслет грозил Покровскому мгновенной смертью, и тут же надела на свое тонкое запястье. Браслет был ей велик, но эта красивая, изящная вещь удивительным образом шла ей. «Да он уже ворованный!» — подумал Покровский, глядя на маленькую руку. По всей длине браслет украшали крошечные камни цвета полуденного моря в ясный день. Девушка прижала руку к груди. Она смотрела на Покровского с тревогой, и он истолковал этот полудикий взгляд как недоверие и защиту от нового нападения. Несмотря на свою нелюбовь к цыганам, он прежде всего оставался мужчиной и джентльменом, который страстно любил и уважал женщин. Он примирительно поднял ладони перед собой, но не улыбался, хотя и отвращения больше не испытывал.

— Будь осторожна в другой раз. Береги свои сокровища, маленькая бесовка.

Девушка смотрела так, будто не поняла ни слова. Она опустила руки вдоль тощего туловища и выпрямила спину, снова становясь похожей на хищного зверька, который присматривается и принюхивается, размышляя, стоит ли нападать или защищаться. Серебряный браслет негромко звякнул.

Покровский направился к пристани, он уже опаздывал. Внезапно позади раздалось шлепанье босых ног по золотистой брусчатке. «Этого только не хватало», — подумал Покровский и глянул через плечо. Девушка следовала за ним по пятам, держась все же на некотором расстоянии. Заметив его взгляд, она замерла на миг, но тут же очнулась и продолжила идти за ним, что-то лепеча под нос. Покровский не разобрал ни слова. В какой-то момент ему даже показалось, что она нашептывает цыганское заклинание. У самого трапа Покровский обернулся. Он был уверен, что девушка исчезла, но та оказалась прямо за ним и, глядя вверх огромными темными глазами, проговорила путаную фразу, которую Покровский не разобрал. Он отметил, что голос у девушки был очень приятный и нежный, не подходящий для цыганки. Она смотрела на него без тени былого недоверия. Напротив, казалось, раскрой он объятия, девушка с готовностью бросится в них и уже не отпустит. Покровский сделал шаг назад и усмехнулся.

— Боюсь, мне уже пора, радость моя. Счастливо! — Покровский подмигнул и, развернувшись, быстро взбежал по трапу до того, как набравшая в грудь воздуха девушка разразилась новым потоком непонятных ему слов.

— Ну наконец-то, Лев Гордеич! — бросился навстречу Слава, завидев своего капитана. На светлом лице угадывалось неподдельное облегчение. — Наконец-то! Мы чуть с ума не сошли от беспокойства! Пассажиры начинают возмущаться. Опаздываем!

— Свари-ка мне кофе, Славка, — бросил Покровский и, прошагав по палубе, резко остановился. Он оглянулся на пристань.

Девушка все еще стояла на том самом месте и такими же огромными глазами смотрела на корабль. Особенно внимательно она изучала название, начертанное синими буквами чуть в стороне от того места, где стоял теперь Покровский.

Лайнер начал лениво разворачиваться на воде и вскоре растворился в голубой дымке горизонта, будто видение, призванное лишь для того, чтобы дать кому-то знак.

Лев Покровский вернулся в Неаполь через год. На этот раз, к его собственному огорчению, лайнер припозднился, и к тому моменту, когда Покровский вошел в церковь Сан-Доменико-Маджоре, служба уже завершилась. Под высокими готическими сводами центрального нефа царили тишина и золотистый полумрак. Это место Покровский особенно любил. Он мог часами вглядываться в сокрытые здесь, будто в каменно-золотой сокровищнице, шедевры Караваджо и Каваллини. Он всегда садился по правую сторону от центрального прохода, чтобы разглядеть фрески в капелле, хотя особенно ему нравилась потолочная роспись ризницы кисти Франческо Солимены. Покровский не пытался притворяться честным и верующим человеком, но всякий раз, глядя на прописанную в небесах победу света и веры над тьмой и разрушением, он испытывал трепет, и ноги его будто взмывали над мраморным полом.

В этот раз ризница оказалась закрытой, вскоре закроется и сама церковь. Покровский сидел почти у самого входа, откуда мог охватить взглядом все внутреннее убранство и где никто не мешал ему обратиться мыслями и душой к своим тайнам и скрытым волнениям. Он закрыл глаза.

Мимо кто-то легко прошел, будто ветер. Покровский не обратил на это внимания. Он не хотел нарушить охватившего его покоя.

Когда Покровский распахнул несколько мутные глаза, то вместо ожидаемой пустоты у самого алтаря увидел девушку. Он несколько раз моргнул, ведь никак не ожидал, что, кроме него, в церкви есть еще посетители, да и тонкая фигурка казалась призрачным видением, объятым бледно-золотым сиянием свечей. Она стояла, не шевелясь и склонив голову. Поднявшись со своего места, Покровский смог разглядеть девушку чуть лучше. Ее непокрытая голова и босые ноги его возмутили. Та шевельнулась, сложив тонкие руки в молитве на груди. Покровский различил острые локти. Вся она была такой же хрупкой и тонкой, как пламя свечи, тянущееся ко тьме, сгустившейся над алтарем. Завершив молитву, девушка прошла в сторону, достала из кармана свечу и зажгла ее от огня других. Теперь Покровский увидел ее профиль в неверном дрожащем свете. Он даже подался назад, разглядев смуглую кожу, темные брови и более темные глаза. Перед ним была цыганка, и, охваченный негодованием, порожденным его убеждением в том, что здесь ей быть недопустимо, Покровский не узнал ту, что спас год назад на пристани. Не издавая ни звука, он развернулся и направился к выходу.

Поздним вечером, в свете огней и звезд, Неаполь становится романтической столицей. Площадь перед церковью освещали далекие витрины кафе и ресторанов. Капитан остановился у колокольни справа и стал глядеть на редких прохожих, размышляя, чем заняться. Звезды лукаво подмигивали ему с потемневшего неба, совсем как искры в бокале с неаполитанским вином, от которого мгновенно кружится голова, точно в лилово-золотом сне. Рожденный в вулканической почве сорт Греко окутывает нёбо и язык послевкусием зеленой сливы, дыма, груши и мяты. В прошлый раз Покровский угощал им свою новую знакомую, чья истинно итальянская страстность затмила даже блеск звезд, сиявших особенно ярко над неаполитанскими черепичными крышами. Это воспоминание вызвало улыбку на его красивых губах. Однако искать встречи с ней Покровский и не думал. Все свои приключения он любил и вспоминал с особенной теплотой лишь потому, что неизменно устремлялся в новое, никогда не возвращаясь назад и лишь иногда оглядываясь ради забавы. Покровский предпочитал жить здесь и сейчас, не обременяя себя ни тяжестью связи, ни ее последствиями, ни сложными решениями, ни тем более ответственностью, которую она неизменно взыскала бы с него. Возможно, поэтому светлые глаза его всегда по-мальчишески улыбались, а походка не теряла изящной прыти и беззаботной непринужденности Купидона.

Кто-то пошевелился рядом. Еще не успев разглядеть того, кто нарушил поток его искрящихся звездным шлейфом и шифоновой легкостью мыслей, Покровский услышал робкий лепет. Его знание итальянского теперь было чуть лучше, но неаполитанское наречие он по-прежнему разбирал скверно.

— Vo’ accattà ‘e fiori, signò?[15]

Тонкие руки, в свете луны казавшиеся ему голубоватыми, протянули корзину с цветами. Левое запястье обхватывал симпатичный серебряный браслет. Отчего-то Покровский задержал на нем взгляд. Потом скользнул выше, к хрупкой шейке, капюшону темных волос и смуглому лицу. Это была она, та самая цыганка из церкви. Покровский шагнул вперед, выходя из черной тени колокольни, и, когда их глаза встретились, даже в неверном вечернем свете было заметно, как кровь прилила к лицу совсем юной девушки. Покровского это позабавило. Девушка продолжала протягивать корзину, очевидно прося купить цветы. Покровский, уже было покачавший головой в знак отказа, вдруг разглядел некоторую иронию: ровными рядами в корзине были заботливо уложены нежные цветки орхидей с темными сердцевинами, видневшимися меж приоткрытых белых губ. Такие орхидеи еще называли лунными.

— Fiori[16], — повторила цыганка тихим сладким голоском.

Не задавая вопросов, Покровский выудил из кармана купюру и протянул девушке. Очевидно, этого было недостаточно, но она едва взглянула на деньги. Девушка спрятала их и протянула ему корзину, предлагая выбрать тот цветок, что больше приглянулся. Покровский так и поступил. Что-то во взгляде больших глаз, неотступно следивших за каждым движением и жестом, трогало его. В нем отчетливо читалось восхищение. Оно льстило Покровскому, и, распаленный своим тщеславием и благоговением девушки, он вдруг заговорил, пусть даже она не понимала ни слова. Тем лучше, решил Покровский и сказал:

— Я вообще-то не люблю цветы, но мой матрос назвал бы это добрым знаком. — Он поднял цветок. — Он во всем их видит. Надеюсь, ты не заколдовала эту орхидею?

Девушка нахмурилась, пытаясь понять, о чем тот спрашивал. Она что-то тихо пролепетала. Неожиданно для себя Покровский осознал, что, вопреки его убеждениям, он не испытывает неприязни к цыганке. Напротив, во всем ее облике, в тоненьком робком голосе и особенно во взгляде угадывалась такая ранимая хрупкость, которая отрицала, кажется, само существование ненависти. Девушка казалась дальней родственницей полупрозрачных, нежных цветков, что несла в корзине, словно бы и вправду созданных из лунного света и звездной пыли. Ее опущенные ресницы дрожали, припорошенные серебряным сиянием, и, когда она подняла глаза на Покровского, внутри у него что-то надрывно дернулось и тут же замерло. Похожим образом угодил в капкан ее темных радужек лунный луч, застыв в них, будто вмерзшие в серебро браслета голубоватые камни.

— Hai… — начал Покровский, подбирая итальянские слова. — Hai degli occhi magici[17].

Он собирался назвать ее глаза ведьмовскими, магическими, бесовскими, как в старых мифах о сиренах, но у него получился самый обычный комплимент, от которого на нежных девичьих губах родилась улыбка. Покровский ощутил вдруг странное желание остаться прямо здесь, на этой площади, скрытой в старом квартале под куполом из звезд. Он тряхнул головой, отчего светлые кудри рассыпались по лбу, и сделал несколько шагов в сторону. Девушка неуверенно двинулась следом. Придирчиво оглядев ее с ног до головы, Покровский усмехнулся секундному наваждению, которое овладело им. Тому виной была старинная магия Неаполя, так он подумал и протянул девушке купленный цветок. Однако она его не приняла, даже отклонилась назад. Покровский не стал настаивать. Спрятав свободную руку в карман, он произнес:

— Grazie, signorina![18] Ты мне не нравишься, знаешь? Но что-то есть в тебе такое сильное и запредельное, что, кажется, останься я здесь, уже никогда не найду дорогу назад. — Он развернулся, чтобы уйти, но снова обернулся. Ему хотелось, чтобы она еще раз взглянула на него. — Говорят, влюбляются в голубые глаза. А от карих сходят с ума. Может, правы?

Покровский зашагал в темноту квартала, расправив плечи и ни разу не оглянувшись. Еще несколько секунд ему казалось, будто кто-то следует за ним по пятам неуловимой серебристой тенью. Это подозрение обостряло все его чувства, но к тому моменту, как капитан оказался у дверей игорного зала и словно невзначай обернулся, он полностью отринул желание признаться себе в том, что ему хотелось различить в темноте позади тоненький силуэт, очерченный лунным сиянием.

Лев Покровский вернулся в Неаполь два года спустя. К этому моменту он прослыл капитаном самого популярного круизного лайнера Дальнего Востока России. Он стал шире в плечах и отпустил волосы, но голубые глаза все так же оставались по-мальчишески смешливыми, лукавыми и страстными, безошибочно определявшими направление, в котором можно было с легкостью отыскать очередную авантюру, не обременяющую последствиями. Он, как и прежде, не задерживался на одном месте и скрывался задолго до появления противной вредной скуки, водя ее за нос и прячась то в портах, то в капитанской каюте, то в постели иностранной красотки. Обычно в этих местах скука никогда не могла его обнаружить.

Неаполитанцы, как никакой другой народ, обожают праздники. Квинтэссенция их вольной яркой жизни сосредоточена именно в простонародных гуляниях с кострами до самых звезд, музыкой, танцами, едой и винами, фонариками и флажками и, конечно, фейерверками. Все самое цветное, самое шумное, самое ароматное, самое пьяное, самое веселое и самое огненное, что есть в Неаполе, собирается на одной площади, чтобы слиться в пульсирующее сердце праздника.

Стоя в толпе гуляющих, Покровский закатал рукава легкой рубашки до локтей. Ночь была душной. Он наблюдал за спортивными соревнованиями двух борцов-любителей. Толпа оглушительно ревела, поддерживая своего фаворита. На другой стороне площади полностью игнорировали спорт и уже начинали кружиться в танцах. Седой мужичок невозмутимо сновал между людьми с лотком печенной на костре кукурузы. Откуда-то выбежали куры. Слышался звон посуды и хлопки откупориваемых бутылок. Наблюдая за праздником, Покровский вдруг подумал, что электрические лампы и фонарики — то немногое, что портит атмосферу, и, если бы их заменяли факелы, рассыпая горячие искры и неукротимо потрескивая, можно было бы вовсе позабыть мир.

Толпа густела, как темный сахарный сироп. Музыка стала громче, и в конце концов пляски и снующие туда-сюда певцы вытеснили все остальные развлечения с центра небольшой площади. Дети, женщины и мужчины обступили кого-то, громко восклицая. Покровский с любопытством глянул в ту сторону, где живое кольцо из рук и ног окружило небольшую фигуру. Он различил некоторые фразы.

— Jamme bell’, jà![19] — весело вскрикивали в толпе. Особенно настойчивы, веселы и полны задора были мужские голоса. — Si’ ‘nu babbà![20]

— Pur’a luna fà a gelosa[21], — не удержался парень, стоящий рядом с Покровским. Очевидно, он хорошо знал, что означает все это волнение, и был полностью поглощен происходящим в толпе. На вид ему было лет шестнадцать, копна черных волос падала на лоб и лезла в глаза, но даже это не могло скрыть блеска очарованных, влюбленных глаз.

Покровский, которому отчасти передалась всеобщая лихорадка, с интересом проследил за взглядом парня. В этот миг толпа расступилась и вытеснила в самый центр, прямо навстречу Покровскому, молодую цыганку. Мечтательная улыбка упорхнула с его выразительного лица. Он разглядывал девушку, в которой не узнал ту, что встречал уже дважды, и отметил лишь, что она недурна собой. Подняв взгляд, девушка заметила Покровского. Она застыла. Ее кожа в свете фонарей и звезд играла цветами песков Каракумской пустыни, глаза же были чернее ночи и глубже бесконечности. Вдруг она начала петь.

Никогда прежде Покровский не слышал такого голоса. Он разлетался по площади, мгновенно заставляя притихнуть толпу. Музыканты принялись подыгрывать. С помощью простых звуков скрипок, гитар и мандолин они пытались подобрать ни с чем не сравнимому голосу достойную оправу, но это было сродни обрамлению редчайшей океанской жемчужины ободком из простой бронзы. Даже такая роскошь, как золото, платина, родий или бриллианты, смотрелась бы невыгодно рядом с подобным сокровищем.

Голосу девушки не было равных. Покровский, очарованный и застывший, тряхнул головой, будто пытаясь пробудиться. Он заметил, что девушка не сводит с него глаз. Из всей толпы, готовой благоговеть перед ней и ее талантами, среди всех распахнутых ей навстречу пылающих сердец и горящих восторгом глаз она пела и танцевала для него одного. В этом таился смысл ее музыки, но Покровский был единственным, чье сердце оставалось наглухо закрытым и непроницаемым для нее.

Покровский отвернулся и ринулся прочь из круга. В тот момент он не мог признаться себе в том, что испугался не столько силы ее чувства, сколько его искренности. Мысли его трусливо бросались врассыпную, точно брызги из-под кормы, и сам он кинулся вслед за ними. Но не успел Покровский сделать и нескольких шагов, как плотно стоящие позади него завороженные зрители, точно живая стена, выросли перед ним и не позволили пройти дальше. Люди стояли так плотно друг к другу, что протиснуться между ними не было никакой надежды.

Песня становилась громче. Серебряный браслет на смуглой руке девушки мелодично позвякивал при каждом движении. Те, кто до сих пор только притопывал, теперь не могли устоять на месте и пустились танцевать. Кто-то ринулся вперед, задев Покровского, отчего он неловко пошатнулся. В следующий миг кто-то толкнул его, вернув в круг. Он обернулся, чувствуя, что на самом деле не может убежать. Словно это сама судьба втолкнула его в центр, поближе к девушке.

Покровский подумал о колдовстве. Он видел его в словах, в голосе, в изящных движениях тонкого стройного тела. Покровский вдруг разозлился сам на себя. В конце концов, разве может что-то помешать ему провести очередную восхитительную ночь в любимом городе? Словно поддавшись всеобщим веселости и легкости, Покровский расслабился. Вслушиваясь в слова песни, он вдруг подумал о том, что так тянет его в Неаполь каждый раз. Можно было подумать, что на него действует какой-то особенный магнит, часть которого, сокрытая где-то среди узких улиц и многочисленных лестниц, идеально совпадает с той, что спрятана у него в груди. Однажды он слышал, как старый французский капитан в одном из портов рассказывал о том, что человека неудержимо влечет в то место на земле, где для него приготовлен необходимый духовный опыт. В такие вещи Покровский не верил. Точнее, никогда прежде не верил. Но когда молодая цыганка пела и танцевала, будто для него одного, ему показалось, что сама кровь закипает в жилах, будто волнуется под луной предгрозовое море.

По дороге из Неаполя капитан не мог выбросить этот случай из головы. Позже, в своей каюте, он вспоминал, как скрылся в темноте прежде, чем девушка нашла его и заговорила. Покровский не мог понять самого себя, ведь он никогда бы не ушел, когда красивые глаза в обрамлении длинных ресниц томно поглядывали на него, суля все удовольствия мира. Возможно, в том и была причина? Никогда прежде он не замечал такого взгляда ни у одной девушки, с которой предпочитал провести время. Их улыбки, взгляды, взмахи ресниц, их румянец и смех, их шепоты, стоны и слова были одноразовыми. Как и его собственные. Ничего настоящего он никогда не искал и не предлагал. Он не любил мыть посуду, предпочитая ту, которую можно выбросить, никогда не перечитывал книги и не пересматривал фильмы, не посещал одно и то же место по многу раз. Разве что в Неаполь возвращался с удовольствием, всегда открывая для себя новые виды и заведения. Неизменным в его жизни оставался только корабль. Мир за бортом был одноразовым, с его эпизодическими встречами, одиночными впечатлениями и пластиковой любовью.

Сила и реальность чувства молодой цыганки виделись Покровскому колдовством, от которого он отчаянно бежал. Никогда себе в том не признаваясь, он знал, что смелостью и волей для такого рода ощущений не обладал. Потому он тогда ушел, и вскоре воспоминание о девушке вовсе исчезло из памяти. Лишь странная, чарующая, пронзительная песня отголоском покоилась где-то на самом дне сердца, будто затопленный сиреной корабль.

Неаполь — город, виды которого не раскрывают сути его обитателей, а только водят за нос, увлекая неискушенного туриста вглубь каменных узких улиц, заставляя взбираться по лестницам снова и снова, в то время как над его головой женщины развешивают гирлянды разноцветного влажного белья, а под ногами снуют тощие кошки в поисках наживы. И никогда не угадаешь, что поджидает за ближайшим углом. Сюрприз? Вор и попрошайка? Любовь? А может быть, судьба? Или там ничего не окажется, и усталые ноги идут дальше, вслед за очарованным взглядом. Вот вырастает на пути длинное, насколько хватает взора, здание библиотеки Виктора Эммануила III — крупнейшее книгохранилище Южной Италии. Где-то недалеко робко прячется за кирпичной кладкой Санта-Лючия — самый красивый район города. Он, будто драгоценностями, усыпавшими горделивую грудь, сверкает королевскими дворцами и роскошными отелями. Недолго петляя под арками, почерневшими от голубиных стай, меж прозрачных витрин и островерхих окошек с древними деревянными ставнями, дорога ведет путника к «Сан-Карло» — старейшему оперному театру Европы. Словно жеода агата, простой снаружи, внутри он поражает своим масштабом, ало-золотой роскошью и величием убранства. И невозможно было бы представить неаполитанскую оперу менее пышной, великолепной и громкой — здешняя публика исключительно требовательна. Говорят, даже Карузо здесь освистали дважды.

Лев Покровский направлялся к оперному театру, предвкушая наслаждение от шедевра Пуччини. Для себя он выкупил ложу. Прошло три года с тех пор, как он был в Неаполе последний раз. Времени у Покровского было чуть больше, и он собирался воспользоваться им сполна.

Опера была восхитительной, но Покровский вдруг поймал себя на том, что уже несколько минут пристально смотрит на край занавеса вместо сцены, где разворачивалось действо. Он ощущал себя иначе с той самой минуты, как сошел на берег, и не мог понять причину этого. Неаполь будто всегда принадлежал ему одному, бросался к его ногам и предлагал все самое щедрое, лучшее, яркое, ароматное и роскошное. В этот же раз Покровский ощущал себя так, словно город перестал ему благоволить. Он решил, что это будет его последнее путешествие в Неаполь, и, утратив былое приподнятое настроение, уставился на сцену. Там страстная ревнивица Флория Тоска полна подозрений, ведь на новом полотне Каварадосси изобразил портрет соперницы. Ярость ее крепнет, но художник, любовь к которому превосходит глупые домыслы, убеждает ее в обратном и усыпляет ревность. Ария Каварадосси отчего-то смутила Покровского. Он стал блуждать глазами по залу, и вдруг взгляд его застыл. В дальнем углу бельэтажа он разглядел девушку, совершенно очарованную тем, что происходило на сцене. Она сидела, выпрямив спину и чуть подавшись вперед, чтобы не упустить ни звука. Что-то показалось Покровскому в ней знакомым, однако он понимал, что знать ее никак не мог. Он бы не смог ее забыть, потому что та девушка, несомненно, была прекраснее всех, кого он когда-либо встречал. Покровский позабыл о том, что собирался насладиться оперой. Ни красавицы Флории, ни мечтательного Каварадосси, ни мстительного Скарпиа более не существовало, имена их и страсти были пустым звуком, лица — плоской картинкой, чувства — выдумкой.

В антракте Покровский сбежал вниз. Он искал девушку и нашел у входа в бар. Она стояла к нему спиной, облаченная в серебристо-голубое платье, любовно облегающее каждый изгиб прекрасного тела, хрупкая, как луч лунного света, но изящная, женственная и царственная, словно княгиня. В темных волосах поблескивали звезды крошечных заколок из камней того же цвета, что и на тонком браслете на запястье девушки. Они походили на крошечные голубоватые луны, и казалось, будто свет исходил откуда-то изнутри камней.

Покровский приблизился к ней, и, когда оставалась всего пара шагов, девушка обернулась. Покровский заметил, что она была цыганкой, но сейчас для него это не имело никакого значения. Ее смуглая кожа отливала золотом в свете люстры, а темные глаза смотрели одновременно с нежностью и вызовом, но неотразимыми их делала уверенность и какая-то тихая, безусловная сила. Девушка смотрела на Покровского так, будто знала его всю жизнь. Он же, несмотря на то что был старше и обладал куда более богатым опытом, стоял, растерявшись.

— Buona sera, signore[22], — поздоровалась девушка и протянула изящную ладонь.

Растерянный Покровский взял ее руку. Увидев улыбку девушки, он понял, что пропал. Тот, кто всегда хвалился бравадой и красноречием, не мог подобрать слов, потому поднес ладонь к губам и поцеловал.

— Comme ve piace l’opera?[23] — спросила она. Ее речь была правильной и мелодичной, и Покровский, который теперь превосходно говорил по-итальянски, но по-прежнему не слишком хорошо разбирал неаполитанский диалект, ответил односложно:

— È brava[24].

Девушка пристально вглядывалась в его лицо. Она говорила глазами, и Покровскому казалось, что этот язык он понимает гораздо лучше. Незнакомка была ниже его. Превосходная осанка и гордо вскинутая голова наводили его на мысль об аристократическом наследии. Она ободряюще улыбнулась, заметив смущение Покровского.

— Sapete, la mia loggia è vuota. Vuoi venire con me? Da lì puoi vedere tutto molto meglio[25].

Девушка задумалась. Покровский был уверен в том, что она откажет. Ему начало казаться, что вовсе перепутал слова и девушка не поняла его предложения. Но вдруг она легко кивнула и предложила ему свою руку.

Как только поднялся занавес, девушка, сидевшая теперь рядом с Покровским, обратила все внимание на сцену. Она была абсолютно поглощена оперой, и кончики ее небольших ушей как будто даже подергивались, не упуская ни звука. Девушка обернулась к своему спутнику, словно ощутив его взгляд, который тот не сводил с нее. Покровский же совсем забыл об опере. Девушка тут же от него отвернулась, но он успел заметить, как улыбка тронула ее красивые губы цвета красной сливы.

Покровский вдруг захотел говорить с ней. Он готов был задать миллион вопросов и жаждал услышать ответ на каждый. Но девушка была так искренне поглощена происходящим на сцене, что мешать ей он не осмелился и сам постарался сосредоточиться на опере, хотя уже с трудом различал героев.

Покидая театр, они держали друг друга в поле зрения, и, оказавшись снаружи под звездами, Покровский спросил:

— Devi essere un frequentatore abituale dell’opera?[26]

— No, — ответила девушка и подошла ближе. Легкий ветер прозрачным шарфом обвил ее тонкую шею, а потом бросил его Покровскому в лицо, заставив ощутить дурманящие ароматы цветов мандарина, розового перца, мускатного ореха и черной ванили. — Questa è la mia prima volta a teatro[27].

Покровскому трудно было в это поверить. Он даже засомневался, правильно ли понял ее речь, из которой она старалась убирать неаполитанскую путаность.

Она поправила волосы, и серебряный браслет тихонько звякнул на запястье, будто усмехнулся над замешательством Покровского. Увидев, что тот пристально разглядывает украшение, девушка опустила руку и спрятала за спину.

— Devi partire adesso?[28] — спросила она, сверкнув глазами.

— Speravo di convincerti a unirti a me. Se… è ridicolo. — Он прочистил горло, подбирая слова. — Ma… mi sembra di conoscerti da sempre[29].

Вдруг Покровскому показалось, будто она вся изменилась: неуловимая грусть, которая прежде придавала ее глазам томность, вдруг сменилась воодушевлением, исчезла без следа. Покровский и сам смутился. Он не мог понять, что с ним происходит, но знал, что не в силах расстаться с этой девушкой прямо сейчас. Ему хотелось пройтись с ней хотя бы немного, хотелось дышать воздухом, пропитанным запахами пряностей и мандариновых соцветий. Он не представлял, что будет делать дальше и что говорить, только знал: если она исчезнет сейчас, его последняя ночь в Неаполе будет отравлена и все потеряет пока еще ему не ясный смысл.

— Perché avete bisogno di tutto questo?[30] — спросила девушка, слегка вскинув подбородок.

— У вас невероятные глаза, — тихо сказал завороженный Покровский по-русски. — Совершенная загадка. Уйду сейчас — и буду всю жизнь мучиться, не узнав ответа.

Он вдруг спохватился, уверенный, что девушка не поняла ни слова, и уже собирался повторить по-итальянски, но она вдруг улыбнулась и, предупредив его попытку, сказала:

— И вы думаете, что сможете отгадать эту… загадка?

Она прекрасно говорила по-русски. Легкий акцент смягчал согласные, будто полируя бархатом и снимая с них всю шероховатость.

— Я бы хотел попытаться.

На ее губах блеснула та же улыбка, что и в театральной ложе. Девушка легко повела плечом, будто про себя соглашаясь довериться судьбе, и, неслышно переступая, пошла рядом с Покровским. Ему же казалось, что собственная судьба вдруг устроила ему рандеву, приняв облик, перед которым он не смог устоять. Вот только он не знал, с какими намерениями: чтобы вознаградить его или покарать?

Девушка водила Покровского по узким, продуваемым сквозняками улицам. Он очень быстро убедился в том, что именно она ведет его, но даже не подумал сопротивляться. Очевидно, что девушка выросла здесь и могла показать секреты, надежно скрытые от глаз туристов. Они обогнули испанский квартал таким образом, чтобы не углубляться в тесный комок подозрительных и неспокойных улиц. Западный угол квартала крутыми лестницами взбегал на холм, который по самому краю очерчивал проспект Витторио-Эмануэле. С него открывался незабываемый вид на ночной Неаполь и окрестности. Оказавшись здесь, Покровский ненадолго застыл. Ему хотелось вобрать в себя всю, до самой мелкой детали, окружающую красоту.

Когда они спустились с холма и неожиданно оказались в месте, которое было хорошо известно Покровскому, он заметил:

— Церковь Санта-Корона! Я был внутри. Потрясающее зрелище.

— Считается, что здесь есть шип короны Отца, — заметила девушка, вскидывая к церкви сияющее лицо.

— Ты говоришь о Христе? — Покровский взглянул на убегающий в небо темный фасад. — Я что-то подобное слышал. Якобы здесь хранится шип из его тернового венка.

— Верно, да, — подтвердила девушка.

— Но внутрь теперь не попасть, слишком поздно, — пожал плечами Покровский.

— Мы пришли не за тем. Идем, — она позвала его за собой и упорхнула за угол.

Покровский нашел свою спутницу стоящей у небольшого, очень старого на вид фонтана. Вода пела в темной ночной тишине. Девушка слушала ее, глядя на статую в фонтане.

— Где ты научилась говорить по-русски? — спросил Покровский, приблизившись.

— Нигде. — Она повернула к нему лицо. — Я училась сама. Книги.

— Ты меня разыгрываешь, — улыбнулся он.

— Как это?

— Обманываешь.

— Нет. Почему ты так думаешь?

Она выглядела серьезной, даже уязвленной. Покровский понял, что в свое обучение она вложила немало сил. Он примирительно улыбнулся:

— Это очень впечатляет! Нечасто встретишь кого-то столь трудолюбивого, как ты.

— Разве?

— Конечно. А почему именно русский?

— Почему русский язык? — переспросила девушка, будто тянула с ответом. Она легко коснулась мраморного бортика фонтана, потом отняла ладонь. На коже остались влажные следы.

— Ну да. Не вполне обычный выбор.

Она внимательно посмотрела на него, словно ждала, что он скажет что-то еще. Но Покровский молчал, и тогда девушка произнесла:

— Я хотела стать понятой. Так это говорится?

— Хотела, чтобы тебя поняли, — поправил Покровский. — Да, в Неаполе немало русских туристов. Ты, должно быть, с ними часто работаешь?

Она не ответила, качнула головой и прошла по небольшой площади легкой, танцующей походкой. Ее красивое лицо погрузилось в задумчивость, будто ясное звездное небо вдруг заполонили тучи. Когда она проходила вблизи от Покровского, он протянул к ней руку, но девушка увильнула, не позволив себя коснуться, и снова подошла к фонтану. Теперь и сам Покровский обратил на него внимание. Простую чашу венчала мраморная женская фигурка с развернутыми за спиной крыльями. Вода, нашептывая свои серенады ночному небу над площадью, текла из ее нагой груди, поддерживаемой мраморными ладонями.

— Кто она? — спросил Покровский, указав на статую и предупредив вопрос своей спутницы.

Девушка отвела волосы назад и, еще немного постояв, опустилась на мраморный бортик. Брызги воды раскрашивали ее платье и руки алмазной пылью.

— Это Партенопа. Она сирена.

— Сирена, у которой рыбий хвост и чешуя? — поддразнил Покровский и подступил чуть ближе. Он любовался прекрасной незнакомкой в свете луны и сияющих вод фонтана и едва ли вслушивался в ее слова.

— Она — основательница Наполи, — продолжила девушка негромко. По мере того как она рассказывала, голос ее полнился какой-то чарующей магией, приковывающей все внимание и заставляющей что-то дрожать и сжиматься в самом сердце Покровского. — Партенопа была так пленительна, что все любили ее. Все… восхищались. Кроме одного. Только одного человека ее голос оставлял равнодушным. Того, кого она сама любила и желала. Очень сильно. Однажды, прослышав про ее чары и красоту, молодой капитан, которого любила сирена, приказал слугам привязать себя к кораблю… к мачте и проплыть вокруг острова, где жила Партенопа. Слугам же следовало заклеить уши воском. Магия сирены была сокрушительной, и она была именно для того мужчины. Но веревка не дала ему спуститься к ней. Он не мог приблизиться к Партенопа… Так она думала. Но капитан просто не хотел, иначе одной только веревки было бы недостаточно. Когда корабль уплыл, сирена в отчаянии и горе покинула дом. Она долго скитаться… по всему миру. Пока не оказалась в прекрасном, тихом месте, и тогда она дала ему свое имя. Так стало зваться поселение, где потом появился Наполи.

— Грустная история, — сказал Покровский спустя какое-то время после того, как девушка завершила свой рассказ.

Пока она, задумавшись, глядела в темноту, опустив ресницы, он подошел к ней еще ближе. Ему хотелось коснуться ее синевато-коричневого в лунном свете плеча, но он не решался. Ощутив тепло, исходящее от ее тела, Покровский как будто только сейчас отчетливо осознал ее реальность. Это чувство вскружило ему голову. Будто очнувшись от сладкого сна, он обнаружил, что это желанное видение — его реальность, и теперь ему непременно необходимо в этом убедиться. Опустившись на колено прямо на брусчатку, Покровский нашел сложенные ладони девушки и взял в свои. Она вздрогнула, и дрожь эта передалась ему.

— Я возвращаюсь на корабль утром. Это безумие, я знаю, но я хочу, чтобы ты пошла со мной. Ты когда-нибудь путешествовала на корабле?

Она покачала головой. Темные глаза смотрели на него с недоверием, но не без удовлетворения. Покровский рассмотрел в них и надежду.

— Тебе там очень понравится. Новый город каждый день! Мы могли бы гулять там, а потом танцевать на палубе под звуки оркестра.

Что-то вспыхнуло в ее взгляде при этих словах. Девушка высвободила руки и теперь уже сама принялась легко касаться его ладоней. Изящный серебряный браслет скользнул по запястью и коснулся кожи Покровского ледяным укусом. Он вздрогнул, но не отнял руки. Его спутница следила за ним с удвоенными вниманием и сосредоточенностью.

— Зачем тебе это? — спросила она тихо, не выпуская его рук.

— Я не могу с тобой расстаться.

— На этот раз не можешь?

— Это звучит как бред? Что ж, возможно, ты считаешь меня легкомысленным. Очевидно, что ты привыкла к хорошей жизни, к роскоши и тебя, должно быть, окружают самые достойные мужчины, но я смею надеяться, что смогу предложить тебе не меньше, чем любой из них. Черт возьми, я не знаю, как сказать, но я никогда не чувствовал ничего подобного!

Он вдруг хрипло рассмеялся. Его слова смутили девушку. Даже в полутьме он заметил, как краска прилила к ее нежным щекам. Она поднялась на ноги. Он же остался стоять на колене и теперь смотрел на нее снизу вверх, будто поверженный. Покровский не лукавил. Никогда он не испытывал ничего подобного, и чувство это не умещалось в его широкой груди и сжимало сердце, заставляя неистово колотиться, словно заключенное в клетку.

— Поедем со мной, — прошептал он, сжав ее тонкие пальцы. Ткань светлого платья коснулась его невидимым, дразнящим поцелуем.

— Хорошо, — так же тихо ответила девушка.

Покровский поднялся на ноги. Улыбка, словно трофей победителя игравшая на губах, сделала его еще красивее. Глядя на свою спутницу, он не без удовлетворения заметил, с каким чувством она наблюдала за его реакцией и особенно за его улыбающимися губами. Неаполь снова сиял для него одного, и гораздо ярче, чем когда-либо. Все фейерверки городского праздника не могли бы соперничать с этим блеском. Покровский будто слышал их оглушительную канонаду — так билось теперь его сердце, переполненное неизвестным трепетом и обещанием неземного счастья.

Утренний свет окрашивал корпус корабля в розовый. В кварцевом сиянии солнца и воды лайнер казался еще больше. Покровский не без тщеславия замечал обращенные к его кораблю взгляды прохожих в порту. Девушка замерла перед трапом. Покровский испугался, что она передумала. С собой у нее была лишь небольшая сумка, которую она захватила по дороге, так и не раскрыв ему, где живет. Покровский подумал, что, возможно, девушка лишь дурачила его, согласившись отправиться в плаванье. Но на ее лице он прочел не тревогу и не сомнения, а предвкушение чуда. Ее темные глаза внимательно изучали название лайнера, выведенные сбоку косыми темными буквами.

Вдруг она повернулась к нему и сказала:

— Меня зовут Каттлея.

Когда Покровский на это легко улыбнулся, она объяснила:

— В переводе на русский это означает «орхидея».

— Необычно, — только и сказал Покровский и взбежал по трапу, чтобы предложить ей руку. Мысли его были далеко от значения имен и поиска совпадений. Он едва ли заметил, как изменился взгляд его гостьи. Так перед тем, как все погрузится во тьму, исчезает с поверхности сияющих озерных вод лунный свет. — Идем же, радость моя! Отчаливаем через пару минут.

Покровский сжал протянутую ладонь и увлек девушку по крутому трапу к верхней палубе, откуда открывался завораживающий вид на утренний Неаполь и Кастель-дель-Ово, возвышающийся над заливом, будто монолитная скала. Стены его издалека казались еще более плотными и неприступными, словно каждое великое событие истории, которому они были молчаливыми свидетелями, делало их угрюмее и строже. Покровский знал, что странное название замка — Замок яйца — связано с Вергилием, прожившим в Неаполе долгое время. Говорят, что под древним замком тот спрятал волшебное яйцо и наложил на него заклятие, чтобы уберечь Неаполь: пока яйцо цело, замок и город будут незыблемы и непоколебимы.

В то утро Покровский готов был поверить в любую небылицу. Солнце улыбалось ему с ясного неба, на борту его радостно приветствовали, и уже вскоре «Лунная орхидея» неторопливо и величественно начала свое движение, будто нехотя оставляя позади согретый солнцем и омытый морем возлюбленный Неаполь.

Покровский нечасто баловал гостей лайнера своим обществом, но в тот вечер он вошел в ресторан как раз к ужину, ведя под руку свою блистательную спутницу. Каттлея держалась сдержанно и скромно, при этом благодаря самообладанию выглядела царственно и приковывала внимание каждого. Покровский позаботился о том, чтобы на корабле ей предоставили все необходимое. Горничная подобрала подходящее платье и помогла уложить волосы. Когда пара появилась в ресторане, все взгляды обратились не столько на Покровского, которого здесь хорошо знали, сколько на девушку в черном платье в пол, оставлявшем открытыми изящные руки, тонкую шею и плавные изгибы ключиц. Она шла, высоко подняв голову, но слегка опустив взгляд, свободно расправив плечи. Вдруг какая-то случайная мысль заставила полные, нежные губы на миг изогнуться в улыбке, отчего красота чистого, цветущего лица проступила еще ярче.

Провожая Каттлею к их столику, Покровский слышал, как перешептывались гости, замечал, как вздыхали женщины и как напряженно следили за ними мужчины. Все это так льстило его самолюбию, что вконец вскружило голову, и, забывшись, он вдруг склонился к девушке и поцеловал ее, скользнув, однако, губами лишь по краю губ, потому что Каттлея отвернула лицо. Она выглядела смущенной, но не отняла руки и позволила проводить себя за стол.

Они говорили немного, иногда по-русски, иногда по-итальянски. На нем Покровскому было объясняться сложнее, но ему нравилось слушать, как мягко звучал голос Каттлеи, произнося слова родного языка. Она могла поддержать любую тему, часто первая заговаривала об искусстве, о музыке, которую очень любила. Но несколько фраз спустя Покровский уже растерялся и не мог придумать, что сказать. Знания и начитанность молодой девушки явно превосходили его собственные. Но думать об этом Покровскому совсем не хотелось. Он упивался красотой, цветом и женственностью своей гостьи, походившей на королевскую особу древней породы. Ему в ней нравилось все, более того, он был почти убежден, что страстно любит ее. Покровский не мог вспомнить никого похожего на нее и очень скоро убедил самого себя в том, что ни одна девушка не подошла бы ему так, как эта. Ни о какой другой он и думать не желал.

Ненадолго отлучившись, Покровский нашел Каттлею в обществе своего матроса и молодой незнакомой пары. После ужина многие переместились в зал, предназначенный для танцев, с выходом на верхнюю палубу. Оркестр уже играл, но пока еще негромко, ожидая, когда соберется больше гостей. Стоя чуть поодаль, Покровский некоторое время наблюдал за девушкой. Казалось, что в обществе молодых людей она ощущала себя свободнее и легче. С ними Каттлея была не столь молчалива и чаще улыбалась. Она увлеченно рассказывала о чем-то, заменяя те русские слова, что забывала, итальянскими. Матрос Слава не сводил с нее круглых очарованных глаз. Двух других молодых людей Покровский не знал. Сложив руки на груди, он подумал, что мужчине не мешало бы побриться, а у женщины абсолютно дурной вкус и слишком большой подбородок, который придает ей сходство с овцой. Одеты они были скромно и неброско, что тоже не пришлось Покровскому по вкусу. В толпе богато разодетых гостей эти двое, на его взгляд, выглядели тускло и сиротливо. Он подошел, прислушиваясь к их разговору.

— И ты все время танцуешь босиком? Это невероятно! Такая свобода.

— Когда мы впервые приехали в Италию, — помнишь, Марк? — случайно забрели в клуб, где были только местные и никто нас не понимал, но как хорошо там было. И вот посреди ужина заходят в бар трое танцоров с инструментами и начинают плясать! Хозяин там, кстати, вовсе не итальянец оказался, а какой-то швед. Ну он их и выпроводил быстренько на улицу. Местные возмутились. Так вот, все вдруг взяли и объявили этому грубияну бойкот, представляете? Повставали со своих мест и ушли на улицу, а там попросили танцоров станцевать и так аплодировали и кричали, что те проплясали целый вечер и в конце отправились со всеми обедать в соседнюю тратторию[31]. Нужно было видеть лицо того администратора, что их выпроводил! Помнишь, Марк? — Женщина рассмеялась приятным смехом.

— У меня был такой случай! — заметила Каттлея, сияя жемчужной улыбкой. — Официант так кричал, что потерял голос, и был красный, как сальса ди помодоро![32]

— А ты что же? — спросил Слава, подавшись вперед.

— Я танцую для себя и для тех, кому это в радость, — пожала плечами Каттлея. В ее темных глазах светились озорные искорки, которые делали ее еще привлекательнее.

Подошел Покровский. При виде его Слава тут же ретировался подальше от Каттлеи, не скрывая при этом своего огорчения.

— Я тебя обыскался, радость моя, — тихим низким голосом произнес Покровский у нее над ухом и улыбнулся. Новых знакомых Каттлеи он едва ли удостоил взглядом.

— Я была здесь, мы так хорошо говорили, — заметила Каттлея, тепло касаясь запястья новой подруги.

— Сенатор Шаховский желает познакомиться с тобой, — сказал Покровский. — И генеральный судья с супругой. Я обещал представить тебя. Они не могут дождаться.

— Но зачем? — по-детски удивилась Каттлея, глядя на Покровского.

— Как это зачем? Мне приятно представить тебя высшему свету, тем более что все они сейчас здесь, на моем лайнере, и они весьма уважаемые гости.

Краем глаза Покровский не без удовлетворения заметил, как стушевались новые знакомые Каттлеи. Их наряды вдруг представились еще более небрежными и скромными, как и их взгляды и вкусы. Женщина опустила голову и сделала шаг назад, вцепившись в локоть своего спутника. Тот же глядел на Покровского с некоторым вызовом, что давалось ему не без усилия: об этом ярко свидетельствовали пятна на скулах и покрасневшие кончики ушей.

— Но я совсем не знаю всех тех людей, — возразила Каттлея. Она вздрогнула, когда Покровский обнял ее и крепко прижал к себе. Пробежав пальцами по ее нежной щеке, он сказал:

— Потому люди и знакомятся, моя прелесть. Пойдем! К тому же скоро начнутся танцы, и я надеюсь, что ты окажешь мне честь и станцуешь со мной?

На эти его слова Каттлея улыбнулась. Ее взгляд как будто о чем-то говорил ему, но Покровский не понимал, что именно, и решил, что это известие о танце обрадовало ее. Он нетерпеливо стучал носком туфли, пока девушка прощалась со своими новыми знакомыми, и тут же увлек ее прочь, собственнически обняв за тонкую талию.

К полуночи немногие гости остались в зале. Оркестр еще тихо играл, Покровский и Каттлея медленно покачивались в танце. Она прикрыла глаза и прижалась лбом к его подбородку. Всякий раз, когда его слова шепотом опаляли ее кожу, Каттлея вздыхала. Она подняла голову и взглянула на Покровского. Он увидел в ее глазах сияние самих звезд и готов был поклясться, что еще никогда не видел столь ярких созвездий. Те, что блестели в небесах, не шли ни в какое сравнение.

Отыскав ладонь Каттлеи, Покровский увлек ее на палубу. Взошла луна. Она щедро отдавала свой свет, и в нем волосы Каттлеи отливали сталью. Теплый пряный аромат ее кожи пьянил Покровского сильнее любого известного сорта вина. И сколько бы он ни дышал им, ему было мало. Потому, оказавшись снаружи, вдали от всех смущавших ее до сих пор взглядов, Покровский привлек Каттлею к себе и приник губами к шее, поднимаясь выше, и, когда наконец нашел губы, не сумел сдержать рвущегося наружу стона.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, сжав ее лицо в ладонях и с трудом переводя дыхание.

Каттлея смотрела на него влажными глазами, и Покровский, кажется, только теперь отрешился от собственных чувств, захвативших его целиком, и осознал, насколько сама она поглощена им и как глубоко волнует ее то, что происходит между ними. Он принялся целовать ее руки, от ладоней к локтям, и вдруг заметил:

— Ты не надела свой браслет? Он очень идет тебе.

— Нет, — прошептала Каттлея и тепло улыбнулась. — Он мне больше не нужен.

— Занятно. Мне казалось, ты его особенно любишь. Когда ты о чем-то задумываешься, то всегда касаешься его. Я заметил.

Каттлея шагнула к фальшборту, сверкнув улыбкой. Счастье делало ее такой прекрасной, что от желания и восхищения у Покровского томительно сжималось сердце.

— Почему ты улыбаешься? — легкомысленно спросил он. Приблизившись сзади, коснулся ткани темного платья.

— Потому что ты помнишь, — ответила она и, повернув голову, сама поцеловала Покровского.

Она приникла к нему и дала волю своей страсти, обезоруживающей и безмерной. Путы, которые сдерживали ее прежде, наконец пали к ногам. Не Покровский теперь вел ее в танце опаляющего, неистового чувства, а она его.

Снова обретя способность мыслить, Покровский прислонился к фальшборту и, откинув с лица волосы, хрипло рассмеялся. Только теперь он понял смысл сказанных Каттлеей слов и, вскинув бровь, спросил:

— А что именно я помню, радость моя?

— Меня, конечно, — рассмеялась Каттлея и обвила руками его шею.

— Ну, мы ведь познакомились прошлой ночью. — Ее ребячество его позабавило. — Да и потом, вряд ли я смог бы забыть тебя хоть на секунду! — Скользнув пальцами по изгибу ее шеи, он усмехнулся. — Это невозможно.

По телу Каттлеи пробежала едва уловимая дрожь, которую Покровский принял за проявление желания. На мгновение он отвлекся от поцелуя, но этого хватило, чтобы Каттлея выскользнула из его рук и отдалилась на несколько шагов. Покровский наблюдал за ней с легкомысленной, романтичной улыбкой, любуясь издалека. Стоя в столпе лунного света посреди пустой палубы, она вдруг застыла, прижала руки ко рту. В таком положении Каттлея казалась дивным изваянием, прикоснуться к которому осмелился бы только большой смельчак или непроходимый глупец.

Приблизившись, Покровский коснулся ее плеча.

— Все хорошо, моя прелесть? — спросил он, касаясь губами ее волос.

Каттлея не ответила. Вместо этого взяла его ладонь и, не оборачиваясь, прижала к своим губам. Сомкнутые ресницы коснулись его пальцев.

— Я проверю рубку и сразу вернусь, — прервал ее Покровский, ощущая, как его снова распаляет жар ее тела.

Вернувшись на палубу, Покровский никого не обнаружил. Одна только луна следила за ним немигающим глазом, будто знала что-то еще неведомое ему. Взгляд этот заставил его встрепенуться. Он огляделся в поисках Каттлеи, но ее нигде не было. Он не нашел ее и в пустом ресторане.

Она сама вернулась к нему. Перед самым рассветом Покровский, пребывающий в смятении, услышал стук и тут же распахнул дверь своей каюты. Она вошла и осталась стоять, пока тот не пригласил ее сесть и сам не устроился подле нее.

— Где же ты пропадала, радость моя? Я обыскался! — сказал он и бросился целовать ее руки.

Она молчала, глядя на него сверху вниз из-под густых ресниц.

— Столько времени потеряно! — сокрушался он. —Ты что, пряталась от меня?

Она снова не ответила, только рассеянно улыбнулась.

Покровский усадил Каттлею на кровать, а сам устроился у ее ног.

— Тебе все нравится? — небрежно спросил он с улыбкой.

Каттлея лишь улыбнулась уголками губ. Ее скромность наряду с королевскими манерами его забавляла. Покровский гадал, играет ли она с ним, и, чтобы это проверить, коснулся ее босой ступни, выглядывающей из-под подола. Он приблизился и принялся покрывать поцелуями тонкую лодыжку, неторопливо поднимаясь вверх. Каттлея изучала его с тем же пристальным вниманием, только теперь в выражении ее красивого лица, в изгибе губ, появилась какая-то горечь.

— Мы отправимся на край света! — восторженно шептал Покровский в перерывах между поцелуями. — И сколько роскошных городов ждут нас на пути. Конечно, все они в чем-то уступают Неаполю. Но Мадрид тоже неплох. И Аликанте. О, тебе понравится коррида! Уверен, ты будешь в восторге. А потом — Марокко! Чудо!

— Я сойду на берег на рассвете, — тихо, почти ласково произнесла Каттлея, но Покровский, кажется, не услышал или принял ее слова за шутку.

Он избавился от сдавливавшего горло галстука-бабочки и продолжил осыпать теплую кожу Каттлеи поцелуями. Она позволила ему это. Глядя на его рассыпавшиеся светлые волосы, она знала, что продолжения все равно не последует, но говорила себе, что достойна хотя бы прощания.

Каттлея не рассказала ему свою историю. Она сомневалась, что Покровский смог бы понять ее, а теперь это было бесполезно. Он забудет ее ровно в тот момент, когда Каттлея сойдет на берег, а он останется на борту «Лунной орхидеи». Бросив взгляд на свое запястье, которого коснулся Покровский, Каттлея вдруг ощутила себя нагой без браслета, который раньше никогда не снимала.

Его подарила ей донна[33] Патрина. Каттлея догадывалась, что родства между ними никакого не было, просто у Патрины было большое сердце и совсем не было детей. Каттлея всегда жила у Патрины, сколько себя помнила. Она и дала девочке имя редкого цветка, таинственного и магического. В самой их жизни в бедном квартале Неаполя магического было мало.

Патрина обучила Каттлею всему, что знала и умела сама. Она была прачкой, хотя злые языки и считали ее сведущей в каббале[34] и ведовстве. Каттлея же всегда с гордой, хитрой улыбкой наблюдала за тем, как Патрина расправляется с такими сплетниками. Она поднимала руки и выписывала ими таинственные знаки над головой, будто и вправду колдует, раскачиваясь всем своим приземистым, коренастым телом и издавая при этом шипящие и горловые звуки. Глядя, как убегают наглецы, Каттлея всякий раз хохотала в голос.

Патрина души не чаяла в своей воспитаннице. Но по мере того как Каттлея становилась старше и наблюдательнее, она все чаще замечала беспокойные, задумчивые взгляды наставницы, слышала ее вздохи и беспокойный шепот.

Патрина была вдовой. Ее муж умер прежде, чем в ее жизни волею судьбы появилась Каттлея. Девочка знала лишь то, что мужчинам Патрина не доверяла и саму Каттлею оберегала всеми силами. Вскоре, на десятый день рождения, она подарила девочке браслет невероятной красоты, в который сама Каттлея мгновенно влюбилась. Ни красивых нарядов, ни тем более украшений у нее никогда не было. На худом детском запястье браслет болтался и едва не спадал, но Патрина просила никогда его не снимать. Каттлея отчетливо запомнила, как с того дня наставница уже не вглядывалась в нее с былым беспокойством и реже вздыхала.

У Каттлеи не было друзей. Она редко скучала в собственной компании и часто была занята работой. Иногда выбегала поиграть с соседскими детьми, среди которых почти все были малышами. Лишь однажды Каттлея, когда ей исполнилось тринадцать, подружилась с мальчишкой. Сын башмачника был старше ее, но никогда не грубил и казался невероятно умным. Каттлее нравилось говорить с ним. У нее самой не было книг, и она просила Луку пересказывать ей все, что он прочел в своих. Вместо этого он научил ее читать и стал давать книги. Чтение так поглотило Каттлею, что качество ее работы заметно снизилось, и вскоре скрывать дружбу с Лукой от Патрины стало невозможно, как и значительные изменения в самой Каттлее. Смущенная и испуганная, девочка тихо рассказала о новом друге, уверенная в том, что Патрина придет в ярость. Однако та почти ничего не сказала, только внимательно поглядела на нее своими черными глазами.

Через несколько дней Лука отмечал день рождения. Он пригласил и Каттлею. Для нее это событие было подобно чуду и привело ее в такое волнение, что она не сомкнула глаз всю ночь накануне. Праздновать собирались только вечером. На рассвете же Каттлея прокралась к окну Луки и позвала его, чтобы вручить свой подарок. Она сделала для него браслет, похожий на тот, который не снимая носила сама, только не серебряный, а связанный из простой бечевки с вплетенными стеклянными бусинами синего и красного цвета. Вечером же она собиралась спеть. Когда Лука надел ее подарок, Каттлея не помнила себя от счастья. Он обнял ее. Он касался ее и раньше, но как другого мальчишку: по-дружески трепал по взлохмаченным волосам или щипал, когда Каттлея делала ошибки в чтении сложных слов. Однако то объятие было иным, и Каттлея в первый раз в жизни ощутила, как за спиной у нее раскрылись крылья. Лука провел ладонью по ее руке до самого запястья, на котором блестел браслет. Шутя, стянул его с худой руки подруги и приставил к своему, чтобы сравнить, а потом с гордостью заявил, что его собственный куда красивее и дороже.

Каттлея мчалась домой, прижимая к груди запястье с браслетом и боясь, что от счастья и волнения сердце вот-вот остановится. Она надела лучшее из старых платьев, что у нее были, сама заплела косы. На празднике она затерялась в толпе, борясь с волнением, но, когда началась часть поздравлений, вышла в центр и исполнила свой музыкальный номер. На всех лицах без исключения она читала восхищение и удивление. Никто из них не узнал ее. Никто, даже Лука.

Когда она подбежала к нему, воодушевленная собственными смелостью и талантом, он неловко и криво улыбнулся, глядя сверху вниз, и слегка отступил назад. Каттлея была уверена, что он шутит. Она бросилась к нему и принялась поздравлять, используя им одним понятные шутки и фразы. Но Лука ничего не понимал, и вскоре ему это надоело. Смущенный ее навязчивостью, он скрылся в толпе.

Каттлея видела его еще несколько раз, но ни в один из них Лука не узнал ее, и вскоре она перестала пытаться заставить его вспомнить.

Это повторилось снова, уже с другим человеком. И еще раз… А потом доведенная до отчаяния Каттлея не выдержала и обо всем рассказала Патрине, ища помощи и защиты от неведомого ей проклятия. Но даже когда та со спокойной улыбкой поведала ей, в чем дело, Каттлее сложно было перестать считать себя проклятой. Патрина говорила, что быть забытой неправильными, не своими людьми — благословение. Каттлея же видела в забвении дьявольские козни. Ей казалось, что лучше позволить любимому уничтожить себя, чем быть несвободной.

Однако Патрина не желала своему единственному ребенку зла. Браслет действительно оберегал Каттлею от мужчин, которые могли навредить ей или просто не подходили. Но в забвении, которым он награждал не тех, было одно преимущество: оно не могло подействовать на того, кто был предназначен судьбой. Неправильный же человек забывал обо всем, лишь единожды коснувшись заколдованного серебра.

Но даже после всех слез, криков и ссор с Патриной браслет Каттлея так и не сняла. Она безоговорочно доверяла только троим во всем свете: Патрине, самой себе и своей судьбе. В ту ночь, когда Каттлея приняла решение носить браслет впредь, она словно бы заключила соглашение между всеми тремя. Становясь старше, научилась понимать пользу своего оберега.

Лишь однажды Каттлея усомнилась в своем решении.

В Льва Покровского она влюбилась мгновенно. Так молния пронзает кромешную тьму, ослепляя своей внезапностью и поразительной, незнакомой прежде яркостью света. После того как корабль Покровского уплыл, Каттлея приходила в порт каждый день и ждала. Она очень верила в судьбу, и та первая, случайная встреча казалась ей не чем иным, как знаком, словно образ Покровского всегда жил где-то под сердцем и вдруг обрел плоть. Он касался браслета, но Каттлея преисполнилась такими уверенностью и желанием, что забвение казалось ей невозможным. Она не знала языка, на котором говорил Покровский, но обладала прекрасной памятью, и, когда позже выяснила значение названия лайнера, вера ее лишь укрепилась. Корабль носил ее имя.

Патрина, с улыбкой слушая, как ее воспитанница взахлеб болтает о кораблях, морских путешествиях и капитанской форме, бормотала про себя: «Пока она болтает о нем без умолку, это не страшно. Страшно, если замолчит». И вскоре Каттлея замолчала.

Когда она случайно столкнулась с Покровским во второй раз, Каттлея не помнила себя от счастья. За этой пеленой, застилавшей глаза, она не была способна увидеть, что тот ее не узнал. Каттлея была очарована его красотой, голосом, статью, образованностью, всем, что в нем было, и, казалось, это его из них двоих можно было уличить в колдовстве: такие восхищение и обожание внушал он окружающим. Каттлея была юна и наивна, но вовсе не глупа. Она отлично понимала, что они принадлежат разным мирам и та девочка, какой являлась она, не соответствует величественности и начитанности Покровского. Тогда она начала учиться и работать над собой.

Ей это давалось непросто, но уже к их следующей встрече она научилась ходить, говорить, смеяться и держать себя как образованная взрослая девушка из хорошей семьи, почти ничем не отличаясь от женщин из богатого квартала, проезжавших мимо на дорогих машинах с откидным верхом. Хотя она все еще не понимала его языка, вера и любовь подстегивали ее. Каттлея не знала усталости и покоя.

Лишь один раз Каттлея усомнилась в том, помнит ли ее Покровский. Той ночью, на площади, ей показалось, что он не узнал ее. Тогда Каттлея испытала сильную боль и задумалась, правильно ли поступает. Но каждый раз судьба продолжала возвращать его к ней, и каждый раз он казался таким внимательным, открытым и почти влюбленным, что Каттлея уже не могла отпустить тот образ, что отчасти выдумала сама. Она продолжила учиться и работать над собой, ежечасно, ежесекундно, и, когда Покровский увидел ее снова, он не смог не полюбить ту, кем она стала. Перед ним было само совершенство. Если бы он только знал, что создано оно для него одного.

Когда, появившись снова, Покровский почти в точности повторил фразу, что уже сказал в их прошлую встречу, Каттлея убедилась: он помнит. Она была уверена, что не ошиблась и Покровский — тот самый. Теперь все будет правильно, и оберег ей больше не нужен. Он сделал свое дело.

Но Покровский не помнил Каттлею. Не помнил ни в одну из прошлых встреч, и теперь, когда она это точно знала, погрузилась в себя, размышляя обо всем, что было, и, главное, о том, чего так и не случилось. В первые секунды боль мешала ей вздохнуть. Но и она прошла, оставшись только горьким напоминанием где-то в горле. Каттлея училась не зря. Она действительно стала совсем другой. Прежде ей казалось, что лучше позволить тому, что любишь, уничтожить себя, если это твой собственный выбор. Каттлея не заметила, как это произошло, но теперь, умея держать голову высоко, она знала, что только так обретаются бессмертие и свобода.

Глядя на то, как полупьяный от любви Покровский осыпает ее поцелуями, Каттлея поняла, что навсегда останется для него незнакомкой. Коснувшись его волос, она вспомнила старую-старую историю, что сама рассказала ему накануне, и вдруг горько усмехнулась. Она поняла, что пыталась донести ей судьба.

— Где мы окажемся завтра? — тихо спросила Каттлея, приподнимая его лицо, чтобы заглянуть в глаза.

— На Корсике, — с придыханием ответил Покровский покрасневшими губами. — Там фантастические пляжи!

— А потом? — Она гладила его лицо и не слышала слов.

— Потом нас ждет своенравная Испания! Ты была в Испании? Это просто чудо, хотя сами испанцы мне не слишком нравятся.

— О чем ты подумал, когда первый раз меня увидел? — спросила вдруг Каттлея.

— Что я больше не люблю Пуччини. Он с его пресной Тоской померк мгновенно.

Каттлея пронзительно поглядела на него, а потом наклонилась и поцеловала. Она была уверена в том, что этот поцелуй — последний, потому вложила в него всю свою боль и все счастье, все те чувства, что одолевали ее ежечасно уже больше шести лет, причиной которых был сам Покровский. Каттлея знала, что он будет тосковать, когда она уйдет. Возможно, ему даже будет больно. Но это продлится недолго, и, побыв достаточно далеко от нее, уже через несколько часов он вернется к своей привычной беззаботной жизни и не вспомнит даже ее имени. Хотя оно-то останется с ним навсегда и будет мелькать перед глазами каждый день. Интересно, станет ли что-то отзываться в нем тогда? Где-то на самом дне сердца, куда отправляются на покой потерянные воспоминания, подобно затонувшим в темных глубоких водах кораблям.

— А что ты запомнил лучше всего? — спросила она, касаясь его прикрытых век и губ.

— Твой танец, — немного подумав, ответил Покровский, и сердце Каттлеи больно дернулось в груди.

— Танец? — переспросила она. Возможно ли, что?..

— Да, на палубе. Там, под луной ты показалась мне мифической колдуньей, и мне даже стало страшно, что ты ненастоящая. А потом я поцеловал тебя и понял, что если это и магия, то вся она — для меня.

— Почему?

— Я всегда любил день больше ночи. И вдруг луна бросила мне вызов, а я не испугался, как обычно бывало. Такая глупость, да? — рассмеялся Покровский. — Все равно скоро взойдет солнце.

Он продолжал осыпать ее руки поцелуями, не замечая ничего, кроме поглотившей его страсти. Каттлея же вспоминала, как часто смотрела на луну и думала, что люди, которые любят ее, делают это даже тогда, когда луны совсем не видно. Больше всего она мечтала стать чьей-то луной.

Небо снаружи медленно светлело, гася последние звезды. Высвободив руки, Каттлея поднялась и пошла к выходу. Покровский даже рассмеялся, удивившись ее действиями.

— Куда ты идешь, моя прелесть? Ведь ты только пришла!

— Ты веришь в судьбу? — спросила Каттлея, повернув голову. Она стояла на пороге, выпрямив спину, и казалась властительницей самой ночи.

— Нет, — ответил Покровский, откидывая волосы с лица.

— А ты когда-нибудь любил сильно?

— Нет, — повторил Покровский, немного помолчав. Взгляд его еще не утратил былой мечтательной неги, но подернулся какой-то новой задумчивостью.

— Значит, тебе легко будет забыть, — улыбнулась Каттлея самой себе. — Это хорошо. Я тебе этого желаю.

С этими словами она выскользнула из каюты, озадачив Покровского, все так же сидящего на полу. Он по-прежнему считал ее слова и действия игрой и только покачал головой. Решив принять ее правила, он дал ей фору и лишь спустя полчаса отправился следом.

Лев Покровский бродил по пустым коридорам и залам, и красивое лицо его не теряло своего мечтательного выражения. Солнце еще не взошло, но море из темно-серого превращалось в нежно-золотое. Корабль недавно причалил к порту, и теперь экипаж только ожидал пробуждения пассажиров. Устроившись в кресле на палубе, Покровский стал глядеть на воду. Он знал, что шел куда-то или за кем-то, но теперь его вдруг одолела неподъемная тяжесть, будто он не спал больше суток. Голова слегка кружилась, кожу на губах покалывало.

«Ветер меняется», — решил Покровский.

Вскоре взошло солнце. Его нежные лучи легли на спокойное лицо спящего капитана, коснувшись сомкнутых век золотистыми пальцами, будто желая о чем-то сказать или напомнить. Лев Покровский повернул лицо и погрузился в глубокий, но слегка беспокойный сон, а когда проснулся, жизнь на лайнере уже кипела и текла в своей привычной быстротечности, как нестройные, вечно бурлящие воды нарядного искусственного фонтана.

Искрящиеся в теплом свете фонарей снежинки, кружась, падали на уже спрятанные под сугробами газоны, очищенные дороги, плечи и головы людей, спешащих куда-то в вечерних сумерках. Редкий прохожий останавливался, чтобы поднять глаза и полюбоваться диковинным танцем, от которого сердце Терпсихоры пело. Улыбка коснулась ее губ, когда одна из снежинок приземлилась на вытянутую ладонь, оставляя морозный поцелуй на коже.

— Ты меня вообще слушаешь?

Терпсихора, вздрогнув, спрятала руку в карман и с виноватым выражением лица повернулась к сестре.

— Нет, — честно ответила она. — Прости, отвлеклась. О чем ты говорила?

Эрато фыркнула и тряхнула рыжими волосами, нередко делающими ее похожей на лису. Мостовую Санкт-Петербурга кое-где коркой покрывал лед, поэтому, чтобы ненароком не упасть, она взяла Терпсихору за руку. Вместе сестры уверенно направились прочь от кинотеатра, в котором провели последние два часа.

— О фильме. Потрясающий, скажи? Жаль, что Эрос с нами не пошел, ему бы обязательно понравилось. Особенно концовка, она такая… пронзительная.

— И сладкая. Слишком сладкая. — Терпсихора рассмеялась, когда Эрато застонала.

— Нет-нет, не начинай снова! Это любовь, Терра, она и должна быть такой: чувственной, красивой, бескорыстной и да, временами сладкой.

— Такой, чтобы аж зубы сводило. — Терпсихора весело толкнула Эрато под ребра и, не обратив внимания на ее недовольное ворчание, продолжила: — Ты же знаешь, я не верю во все это. Сколько живу на свете, ни разу ни с чем подобным не сталкивалась. — Муза поиграла бровями, за что на этот раз уже сама получила тычок от Эрато. — Страсть, влечение, восхищение, обожание, даже поклонение — все это я испытывала и видела множество раз. Но не любовь. Не ту, которую показывают в фильмах и книгах, и не ту, о которой постоянно болтаете вы с Эросом.

— То, что ты никогда не испытывала любовь, не значит, что ее не существует. — Эрато послала короткую, ничего не значащую улыбку проходящему мимо мужчине, который после этого чуть не врезался в украшенный гирляндой столб. — И вообще, Терра, о чем ты говоришь? Я давно потеряла счет твоим любовникам!

Терпсихора передернула плечами. Изо рта вырвалось облачко пара, на несколько мгновений застывшее в холодном воздухе.

— Любовникам, но не любимым, — поправила она. При этих словах что-то кольнуло в груди, но Терпсихора не придала этому значения и лишь сильнее закуталась в шерстяное пальто, на котором уже блестел снег. — Пойми правильно, Эрато, я не думаю, что мы можем любить. Люди, наверное, как-то по-другому устроены, раз способны испытывать подобное. Но мы… Мы другие. А может, просто я другая.

— Не говори так, ты…

Эрато запнулась на полуслове, уставившись в темную подворотню. Невольно сжав кулаки, Терпсихора проследила за ее взглядом и прищурилась. По сравнению с освещенной яркими фонарями главной улицей, мигающей гирляндами, которые остались еще с Нового года, и неоновыми вывесками, в подворотне царила кромешная тьма. Именно поэтому Терпсихора не сразу заметила двух мужчин.

Нет, трех. Из-за их спин с трудом можно было разглядеть еще одного, который казался меньше то ли из-за неподвижности, то ли из-за склоненной головы. Он цеплялся за свою трость, словно та была единственной вещью, которая поддерживала не только его тело, но и дух. На миг Терпсихора испугалась, что если эти двое выбьют трость из рук мужчины, то он попросту рассыплется в прах.

— Забейся уже в свою нору и не вылезай из нее, все равно ни на что больше не способен. Еще хватает наглости сидеть у всех на шее и мозолить глаза.

Один из мужчин резко дернулся вперед и раскрытой ладонью ударил третьего в плечо с такой силой, что тот отлетел к стене и врезался в нее.

Все внутри Терпсихоры обледенело, когда раздался омерзительный хруст, и съеденный попкорн подкатил к горлу. Что делать? Она не Афина и не Артемида, чтобы сбить спесь с этого смертного. Ее сила в движениях, в танце, в том, чтобы вдохновлять других на свершения. Не в сражениях. Она даже не знает, как правильно разбивать носы.

— Пойдем, — испуганно потянула ее в сторону от подворотни Эрато, но Терпсихора уперлась и завертела головой во все стороны.

— Надо найти кого-то, кто поможет. Они же его убьют, а никто и не заметит!

— Но что мы можем? Мы с ними не справимся, а никто из наших на помощь прийти не успеет!

— Нельзя так просто…

— Лучше бы ты тогда сдох, бесполезное ты ничтожество!

В груди Терпсихоры вспыхнула ярость, затмившая страх. Окружающий мир на миг стал красным, из горла вырвалось рычание. Зло раздув ноздри, Терпсихора потянула Эрато с освещенной улицы прямо в темную подворотню. Та попыталась затормозить и оттянуть Терпсихору назад, но, когда ничего из этого не вышло, тихо ругнулась и поспешила за ней.

— Ты что делаешь?! Это опасно!

Где-то на краю сознания, вторя шипению Эрато, взвыла тревожная сирена, но Терпсихора лишь отмахнулась. Неужели она, муза, прожившая сотни лет, трусливо подожмет хвост, малодушно отвернется и сделает вид, что ничего не заметила? Магия, пусть и бесполезная сейчас, забурлила в венах, заискрилась на кончиках пальцев.

Никто не смеет говорить такое — ни смертные, ни бессмертные. И она не станет закрывать глаза на подобное.

Цоканье каблуков по асфальту и грохочущие удары собственного сердца — это все, что слышала Терпсихора. Она расправила плечи и высоко подняла подбородок. Оскал превратился в улыбку настолько неискреннюю, что, увидь Терпсихора себя в зеркале, тотчас рассмеялась бы от тщетных попыток скрыть истинные эмоции. Впрочем, это было неважно. Мужчины никогда не замечали ее настоящих чувств, не заметят и сейчас.

Ветер взвыл, бросая снег в лица обернувшихся мужчин. Они прищурились и уже сделали шаг вперед, явно собираясь послать куда подальше вознамерившегося помешать им человека. Однако в следующий миг они резко остановились, точно натолкнулись на невидимую стену. Уголок губ Терпсихоры дернулся. Нетрудно было понять, когда именно до них дошло, кого они увидели.

На губах мужчин появилась сальная ухмылка, от вида которой Терпсихору едва не вывернуло наизнанку. Все ведь приходит с опытом, не так ли? Надо просто один раз попробовать, и тогда она тоже научится разбивать носы. А еще лучше — ломать.

Но у нее было другое оружие. И оно приносило куда больше вреда, ведь задевало чужое достоинство. Растаптывало в пыль чрезмерно большое самомнение подобных этим смертных. Мало что могло ранить их так же сильно, как унижение. Терпсихора прекрасно поняла это за долгие годы жизни.

— Какие красотки! Вы…

Терпсихора специально замедлила шаг и нарочито открыто окинула мужчин с ног до головы придирчивым взглядом, после чего скривилась и обошла их по дуге. Они приоткрыли рты от удивления, и один даже икнул. Эрато тихо хмыкнула и последовала за сестрой, копируя ее поведение.

— Милый, а я тебя уже заждалась, — щедро добавив в голос соблазнительной глубины, промурлыкала Терпсихора и ласково коснулась предплечья загнанного в угол мужчины.

Она заметила, что хоть его голова и была опущена, но смотрел он на обидчиков твердо и спокойно, стиснув челюсти и расправив широкие плечи. На его лице промелькнуло удивление, а взгляд метнулся от Терпсихоры к Эрато и обратно. И без того нахмуренные брови еще сильнее сошлись у переносицы.

— Пойдем?

Терпсихора качнула головой в сторону улицы и прикусила нижнюю губу, моля мужчину о том, чтобы он подыграл ей. Запоздалое сожаление сжало сердце. И зачем только она вмешалась? Еще и Эрато подставила. Если что-то пойдет не так…

— Да, конечно. Прости, что заставил ждать, солнышко. — Мужчина улыбнулся с неожиданной теплотой, на миг словно укутавшей Терпсихору в мягкое пуховое одеяло.

Приобняв музу свободной рукой, он будто бы невзначай оттеснил ее к выходу из подворотни, подальше от двух мужчин. То ли они не знали, как себя вести, то ли их отупевший от выпивки мозг еще не успел обработать ситуацию, но они молчали и только неверяще смотрели на девушек.

— Идите протрезвейте, парни, — тихо сказал мужчина, до побелевших костяшек сжимая рукоять трости. — У вас завтра важный день, нельзя ударить в грязь лицом.

Все еще не отпуская Терпсихору, он потянул ее к границе света, отбрасываемого фонарями. Украдкой поглядывая на мужчину, она коснулась его ладони, впуская свою магию в тело человека и даря его движениям силу и легкость. Ноздри затрепетали, уловив терпкий аромат, в котором сочетались нотки полыни и табака.

— Без тебя разберемся, ублюдок, — запоздало выплюнул им вслед один из нападавших.

— Кто еще здесь ублюдок, — рыкнула себе под нос Терпсихора и, поймав шокированный взгляд мужчины, передернула плечами. — Что, скажешь, я не права?

— Права, но вы вообще знаете, что такое безопасность? Эти два молодых и сильных лба затащили бы вас куда-нибудь и… — Мужчина, в глазах которого заиграли отблески разноцветной гирлянды, снизил темп около какого-то кафе и внимательно посмотрел сначала на Терпсихору, а после на Эрато. — Никогда больше так не делайте, понятно?

— Мог бы ограничиться простым «спасибо», — сморщила нос Терпсихора, заставляя себя подстроиться под скорость мужчины. Трость звонко стучала по асфальту, сливаясь с цоканьем каблуков. — Мы вообще-то помочь хотели. И между прочим, у нас это получилось.

— Что им было надо? — поинтересовалась Эрато, пряча нос в шарф и обходя шумную семью, галдящую рядом с новогодней елкой.

Терпсихора скользнула взглядом по игрушкам и, поймав собственное отражение в огромном стеклянном шаре, поправила берет.

— Неважно. Это мои знакомые, они бы не причинили мне вреда.

— Очень в этом сомневаюсь.

— В любом случае я хотел бы поблагодарить вас за свое спасение и позвать на чашку кофе, например завтра. — Проигнорировав слова Терпсихоры, мужчина приподнял уголки губ в легкой ухмылке. — Меня, кстати, Максим зовут. А вас?

— Терра, — короткое имя, которым Терпсихора всегда представлялась смертным, привычно слетело с губ.

Никто из людей, даже любовников, не знал ее полного имени, а значит, не задавал неудобных вопросов и ничего не подозревал. Со случайным человеком она тем более не собиралась пренебрегать своими правилами.

— Эрато. — Сестра присела в шутливом реверансе. — И я вынуждена отказаться, прости. Завтра улетаю по важным делам, и сегодня надо собирать чемоданы.

— А ты? Осчастливишь меня своей компанией?

Максим перевел взгляд на Терпсихору, и вдруг она почувствовала, что сердце сбилось с привычного ритма. Все вокруг исчезло, и она словно снова оказалась в подворотне. Только на этот раз свет фонаря выхватывал из темноты только фигуру Максима.

— Тебе повезло, потому что в ближайшее время я буду в городе. — Терпсихора подмигнула, сбрасывая наваждение.

Максим был не в ее вкусе. Да, он хорош собой: высокий, с широкими плечами, мужественным, открытым лицом и необыкновенно выразительными глазами, выдержать взгляд которых было отчего-то трудно, но эта трость и скованность в движениях…

«Я ведь муза танца, — точно оправдываясь перед самой собой, подумала Терпсихора. — Это естественно, что мне важно то, как двигается смертный или бог. И нет ничего плохого в том, что мне нравятся те, движения которых уверенные и красивые».

— В таком случае завтра в четыре часа дня в «Деколе́». — Максим широко улыбнулся, отчего на его щеках появились очаровательные ямочки. Попрощавшись, он неловко, боясь поскользнуться на льду, пошел в сторону метро.

Терпсихора покосилась на Эрато и, увидев, что та стоит, держась за грудь и наморщив лоб, встревоженно нахмурилась.

— Ты чего?

Та моргнула и, встряхнувшись, неловко улыбнулась.

— Все в порядке. Просто… почувствовала кое-что. Не бери в голову. Пойдем, хочу еще зайти в книжный.

Терпсихора пожала плечами и послушно пошла за Эрато. Она не заметила, каким задумчивым взглядом та провожала мелькающую в толпе спину Максима, потому что сама смотрела ему вслед, чуть прищурившись от вихрящегося вокруг снега.

Терпсихора глубоко вдохнула и почти что спрятала нос в цветах, наслаждаясь их ароматом. Чарующий, он маревом окружал ее и точно переносил домой, на Олимп, где царило вечное лето. Подняв взгляд, Терпсихора встретилась глазами с Максимом. Непривычно тихий сегодня, он смотрел на нее с мягкой улыбкой, от которой сразу становилось тепло и хорошо на душе.

— Спасибо за букет, — в очередной раз тихо поблагодарила Терпсихора, уже представляя, куда его поставит.

Сейчас ее квартира больше напоминала оранжерею: на каждую встречу — Терпсихора упрямо отказывалась называть это свиданиями даже про себя — Максим приносил цветы, причем букеты ни разу не повторялись. Орхидеи, розы, лилии, герберы, один раз даже ромашки… Открывая глаза по утрам, Терпсихора, неважно, какой сон ей снился до этого, сразу же начинала улыбаться.

И это было странно: она думала о Максиме ежечасно, невольно выискивала его глазами в толпе и не могла дождаться дня, когда они снова пойдут вместе гулять. Его рассказы волновали ее, слова, даже случайные, западали в душу, а комплименты грели сердце.

Они разговаривали обо всем, кроме прошлого. Всякий раз, стоило им коснуться этой темы, голос Максима становился безжизненным, словно не только его тело было лишено возможности нормально двигаться, но и душа больше была не в силах делать это. Терпсихора и сама не рассказывала о своем прошлом. И упорно гнала от себя мысли о том, что у них с Максимом нет совместного будущего.

Рядом с ним ей было… хорошо. Правильно. Около него она чувствовала себя так, словно это было самое лучшее место в мире.

— О чем задумалась?

Вынырнув из своих мыслей, Терпсихора покачала головой и улыбнулась.

Они вышли на улицу, и холодный воздух, точно соскучившись, мгновенно принял их в свои объятия. Снег громко заскрипел под ногами, заглушая голоса редких прохожих.

— Куда ты?

— К машине. — Терпсихора повернулась к Максиму и спрятала уже успевшую заледенеть руку в карман. — Не проводишь меня?

— Ты ведь выпила, я не пущу тебя за руль.

— Совсем чуть-чуть, — отмахнулась Терпсихора.

— Это не шутки, Терра. — Максим нахмурился, и между его бровей залегла глубокая морщина, в полутьме похожая на разлом. — Я не пущу тебя за руль, пока ты пьяна.

— И что ты предлагаешь? — начав пританцовывать от холода, поинтересовалась муза. — Идти домой пешком? Метро уже не работает, автобусы тоже. Можно, конечно, вызвать такси, но…

— Моя квартира недалеко.

Что ж, возможно, она и правда была немного пьяна, потому что вместо того, чтобы соблазнительно и многозначительно улыбнуться или, на худой конец, рассмеяться, Терпсихора медленно моргнула. Кожу щек закололо от прилившего к ним ихора[48], и она вдруг почувствовала себя неопытной девчонкой, которая первый раз встретилась с понравившимся парнем.

«Покарай меня Кронос, все это неправильно! Чертовски неправильно».

Терпсихора прикусила нижнюю губу. Она не должна была так себя чувствовать. Их с Максимом отношения слишком отличались от всего, с чем Терпсихора когда-либо сталкивалась. И она не хотела… не хотела этого.

— Я не предлагаю ничего такого. — Неправильно поняв ее реакцию, Максим сделал шаг назад и поднял руки. — Извини, если напугал. Неправильно выразился. Я просто хотел сказать, что ты можешь переночевать у меня, если хочешь. Там ты будешь в безопасности.

Терпсихора рассмеялась в попытке сгладить неловкость.

— Именно так и говорят маньяки.

— Я не маньяк. — Терпсихора красноречиво хмыкнула, и Максим со смехом потер затылок, сбивая при этом шапку себе на глаза. — Маньяки так и говорят, знаю. Но я правда не причиню тебе вреда. Клянусь.

Она медленно кивнула. Странное, робкое тепло появилось в ее груди, и Терпсихоре потребовалось несколько секунд, чтобы распознать его природу. То же она чувствовала в присутствии сестер. Доверие.

Отчего-то Терпсихора точно знала, что от Максима не стоит ожидать удара в спину. И ночь, проведенная в его квартире, не оставит после себя горького послевкусия разочарования.

Терпсихора прикинула, что в крайнем случае может дать ему в глаз. После их первой встречи она взяла у отдыхающей на одном из курортов Артемиды пару уроков по самообороне, так что теперь знала, как ломать не только нос, но и бо́льшую часть костей.

— В какую сторону идти?

Максим по-мальчишески широко улыбнулся, и сердце Терпсихоры суматошно забилось в груди. Он галантно предложил ей руку и, когда она ухватилась за нее, повел с оживленной улицы в сторону спального района.

В воздухе закружились снежинки, и одна из них приземлилась прямо на нос Терпсихоре. Подняв голову, она подставила лицо снегу и улыбнулась. Краем глаза Терпсихора видела, что Максим смотрит на нее, и купалась в его взгляде, с трудом сдерживаясь от того, чтобы самой не начать любоваться им.

— Мне всегда было интересно, Терра — это ведь сокращение?

— Да. — Поколебавшись, она прикусила нижнюю губу и, собравшись с духом, тихо объяснила: — От Терпсихоры.

— Терпсихора, — повторил Максим, прокатывая каждый слог на языке и смакуя имя так, будто оно было самым вкусным в мире лакомством. — Тебе подходит.

— И как ты сделал такой вывод?

Терпсихора изогнула бровь и выдохнула, наблюдая за тем, как пожимающий плечами Максим мутнеет за облачком пара, а после снова становится четким.

— Сильное имя. Резкое, рокочущее, но вместе с тем довольно мелодичное и… — У Максима вырвался смешок, и он смущенно покосился на Терпсихору. — Прозвучит странно, но оно почему-то напоминает мне танго.

— Это один из моих любимых танцев.

— Жаль, что я не могу станцевать его с тобой, — вдруг прошептал Максим и отвел взгляд, крепче сжимая трость.

Сердце Терпсихоры защемило, и ей вдруг захотелось остановиться и разрыдаться.

— Да. Мне тоже очень жаль.

Терпсихора сжала задрожавшие губы в тонкую линию и потерла грудь, в которой прямо от сердца во все стороны распространялось жжение. Почему ей так больно при мысли, что Максим никогда не закружит ее в танце?

Он медленно шагал вперед, и трость мерно постукивала по покрытому снегом тротуару. Падающий свет фонарей отбрасывал на щеки Максима длинные тени от ресниц, отчего казалось, что он плачет.

Повернувшись, Максим поймал взгляд Терпсихоры, и она судорожно вздохнула от того выражения, с которым он смотрел на нее. Несколько долгих секунд, точно растянувшихся на годы, они не могли оторвать друг от друга взгляда.

— Расскажи мне еще о танцах, — тихо попросил Максим и улыбнулся уголком рта. — О твоем самом любимом.

«Ему правда интересно?»

Терпсихора в последний момент удержалась от того, чтобы не произнести это вслух. Мало кто из мужчин, с которыми она до этого проводила время, спрашивал ее о подобном. Конечно, они общались, но словно для галочки, не пытаясь на самом деле узнать друг друга.

Терпсихоре всегда было наплевать на это. Она никогда не пыталась сама сократить дистанцию, не изливала душу и не делилась чем-то сокровенным. Секса и веселья было достаточно. По крайней мере, на тот момент. С другими. Но — осознание этого захлестнуло Терпсихору — не сейчас. И не с Максимом.

Поэтому Терпсихора, сама того не заметив, всю дорогу до квартиры рассказывала ему сначала о танго, а после о балете. Рассказала и о том, что иногда выступает, в том числе и в Мариинском театре; что когда-то пыталась научить одну из своих сестер танцевать, но та в итоге растянула связку и еще долго припоминала Терпсихоре об этом; а еще о том, что, только танцуя, она чувствует себя по-настоящему собой. Чувствует себя живой и счастливой.

— Я бы хотел увидеть, как ты танцуешь. — Максим провернул ключ в замке и, открыв тяжелую металлическую дверь, пропустил Терпсихору вперед.

— Могу устроить для тебя персональное выступление, если очень хорошо попросишь. — Терпсихора поиграла бровями и, отвернувшись, принялась с интересом оглядываться.

Небольшая квартирка с высокими потолками олицетворяла собой уют. Пол застилали ковры с густым ворсом; теплый свет ламп освещал деревянные шкафы, забитые книгами; в глубине комнаты, недалеко от кровати, Терпсихора заметила диван, на столике рядом с которым лежал почти довязанный шарф. В воздухе витал аромат корицы.

— Как скажешь, — хрипло прошептал Максим за ее спиной, и по всему телу Терпсихоры прокатилась волна жара.

Не до конца отдавая себе отчет, она шагнула ближе к нему и обхватила его шею руками. Он положил ладони ей на талию, Терпсихора выгнулась и томно улыбнулась, увидев, как дернулся кадык Максима. Потемневший взгляд перебегал с ее губ к глазам, и Терпсихора чувствовала, как высоко поднимается и опадает его грудь.

— Не хочу пользоваться твоим состоянием, — шепнул Максим, заправляя Терпсихоре за ухо пряди волос. Его ресницы трепетали, а с полуоткрытых губ срывалось тяжелое дыхание.

Терпсихора встала на цыпочки, ее пальцы зарылись в волосы Максима, чуть сжимая их у корней.

— Я полностью отдаю себе отчет в своих действиях.

— И все же, — Максим покачал головой, — не хочу, чтобы ты потом пожалела.

— Ты слишком идеальный, — с легкой капризностью в голосе произнесла Терпсихора. — В чем подвох? Может, ты все-таки маньяк?

— Нет, — хохотнул Максим, и Терпсихора, зажмурившись, крепко прижалась к его груди щекой. Прямо у нее под ухом уверенно и спокойно билось сердце, и она позволила себе затеряться в его ударах. — И я не идеальный. У меня полная раковина немытой посуды, а еще я храплю. К тому же после того, как выпью, я очень сильно хочу спать. — Максим отклонился и чмокнул Терпсихору в кончик носа. — Поэтому нам с тобой пора на боковую. Что выбираешь: кровать или диван?

— Кровать, — усмехнулась Терпсихора и первой разомкнула объятия.

Пока Максим менял постельное белье и болтал о чем-то незначительном, она прислонилась бедром к стене и скрестила на груди руки. Она не чувствовала разочарования от несостоявшегося не то что секса, даже поцелуя. Сердце Терпсихоры наполнялось облегчением. И теплом от той заботы, с которой Максим отнесся к ней.

Проведя ладонями по щекам, она прикусила губу, чтобы сдержать стон. Терпсихора все сильнее и сильнее привязывалась к смертному и не имела ни малейшего представления, что делать со своими чувствами.

Терпсихора проспала всего несколько часов. Приподнявшись на локтях и не увидев Максима на диване, она испуганно подскочила и начала оглядываться. Через мгновение Терпсихора заметила его темный силуэт на балконе, но облегчение быстро сменилось тревогой. Болезненно одинокая фигура Максима, его склоненная голова и резкие линии напряженных плеч заставили Терпсихору вылезти из кровати и, накинув шубу, выйти на балкон.

— Ты в порядке?

Максим неопределенно передернул плечами и снова уставился на ночной город. Терпсихора оперлась о перила рядом с ним и, поплотнее запахнув шубу, покосилась на него. По лицу Максима гуляли отблески огней никогда не засыпающего Петербурга, и крупные хлопья снега запутывались в белокурых кудрях и густых светлых ресницах, делая его похожим на Ледяного Джека.

— Сегодня прошел ровно год с аварии, — хрипло сказал Максим, и его голос на мгновение затерялся в шуме ветра. — Ты никогда не спрашивала, но я не всегда был таким. Не всегда был калекой.

— Не хотела заставлять тебя вспоминать это. Не хотела причинить боль, — движимая страхом, что он подумает, будто ей все равно, прошептала Терпсихора и обхватила себя руками. — Ты можешь не рассказывать об этом. Это неважно, Максим.

— Важно. Для меня важно. — Между его бровей появилась морщинка, и он повернулся к музе. — Не хочу что-то скрывать от тебя.

Терпсихора закусила губу и склонила голову. Несколько прядей упали на лицо, и Максим, протянув руку, нежно убрал их ей за ухо. Его ладонь задержалась на щеке чуть дольше, чем требовалось, и Терпсихора на миг прикрыла глаза и прильнула к ней.

Ей захотелось остановить мгновение, чтобы наслаждаться им вечно. Превратить счастье в снежинки, которые танцевали бы бесконечный вальс. Кружились в темном небе, такие завораживающе прекрасные, волшебные.

Максим убрал руку, и грудь Терпсихоры укололо от этой внезапной потери.

— Я был волейболистом, — бесцветно начал он, не глядя на нее. — Наша команда участвовала в различных чемпионатах, в том числе и международных. Я был диагональным нападающим. Как говорил тренер, прыгал лучше и выше всех, кого он когда-либо тренировал. Мне пророчили успешную карьеру. А потом случилась авария. Я потерял способность не то что прыгать, даже нормально ходить. И вся моя жизнь просто…

Голос подвел Максима, и он запнулся. Крепко стиснув челюсти, он пару долгих секунд вглядывался в ночное небо.

— Просто разбилась вдребезги.

По его щеке скатилась одинокая слеза.

Терпсихора шагнула вперед и притянула Максима к себе. Он напоминал ей ледяную статую — холодный и неподвижный, ни на что не реагировал, уперев пустой взгляд в пространство. Терпсихора крепко обняла его, прижалась щекой к колючей ткани пальто и зажмурилась.

— Мне так жаль, — прошептала она, чувствуя, как сердце разрывается от боли. — Так жаль, Максим.

— Те парни, которых ты видела при нашей первой встрече, — мои бывшие сокомандники. После аварии тренер ежемесячно собирает мне немного денег для оплаты будущей операции, которая, возможно, вернет мне былую подвижность, и некоторых это не устраивает. Я и сам уже много раз просил его этого не делать, и врачи говорили, что это бессмысленно, но он… — Максим тихо хмыкнул Терпсихоре в плечо и наконец приобнял ее в ответ. — Он очень упрямый. Если втемяшил себе что-то в голову, то от своего не отступит.

— Он, наверное, хороший человек, — тихо проронила Терпсихора.

Ей хотелось добавить, что Максим тоже хороший. Что он не заслужил того, что с ним произошло. И что, будь это в ее власти, она бы пошла прямо к Хроносу и попросила его изменить прошлое. Но вместо этого Терпсихора сказала другое:

— Ты очень сильный. Твоя жизнь — это не только волейбол. Это еще и хобби, друзья, любимые. Ты сам. Разбился лишь один кусочек, но вся остальная картина… Она осталась невредимой. Та авария… Не дай ей сломать тебя.

— Я постараюсь, — хрипло выдохнул Максим и прильнул к руке Терры, которую она положила ему на щеку. Большим пальцем она стерла мокрый след с его скулы, и Максим, поймав ладонь, поцеловал ее.

— Ты замерзла. — Он встревоженно нахмурился и начал подталкивать ее в квартиру. — Пойдем в тепло, а то заболеешь.

Терпсихора с видимой легкомысленностью тряхнула волосами, пытаясь отмахнуться от неожиданной горечи, возникшей после того, как Максим разомкнул объятия.

— Не страшно. — Ступив на линолеум, она сбросила шубу и добавила прежде, чем успела как следует обдумать свои следующие слова: — Ты ведь будешь обо мне заботиться.

— Даже не сомневайся. — Он широко улыбнулся, и сердце Терпсихоры снова сбилось с ритма от вида ямочек на его щеках.

Позже, ночью, когда Максим уже спал и его спокойное дыхание баюкало Терпсихору, она тихо встала с кровати и опустилась на колени. Мольба сорвалась с губ, и Терпсихора прикрыла глаза, погружаясь во тьму. Когда она открыла их через секунду, посреди комнаты уже стоял тот, кого она звала.

— Давно не виделись, Терра. — Аполлон широко улыбнулся и начал с интересом оглядываться. — Клио на тебя плохо влияет, ты совсем перестала появляться на Олимпе.

— Я не была там всего месяц. — Терпсихора закатила глаза и плавно поднялась. — И Новый год я, между прочим, встречала вместе с вами, так что даже меньше месяца.

— Каждая минута вдали от тебя кажется мне вечностью. — Аполлон театрально приложил руку к сердцу и напустил на себя трагический вид, за что получил тычок от Терпсихоры в предплечье.

— Хватит придуриваться, я позвала тебя по делу.

— Какие мы серьезные, — скривил губы Аполлон и кивнул на Максима. — Твой новый ухажер?

— Нет. Да. Все сложно. — Терпсихора застонала и с силой провела ладонями по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Ему больно, Аполлон. Вся его жизнь перевернулась с ног на голову после несчастного случая, и он очень страдает из-за этого. Ты ведь целитель, помоги ему.

Аполлон поджал губы и осторожно подошел к Максиму. Склонившись, он коснулся его лба кончиками пальцев. От них начало исходить золотистое сияние, теплом озарившее всю квартиру. Свет проникал в каждую клеточку тела, изгоняя оттуда тьму и наполняя его легкостью. Где-то вдали словно зазвучали арфы, а в воздухе разлился густой, пьянящий аромат гиацинтов.

— Его ноги… Врачам, которые его выхаживали, явно покровительствовал Асклепий, иначе я не могу объяснить, почему он не лишился их.

Терпсихора приблизилась и, заглянув через плечо Аполлона, вгляделась в лицо Максима. Он беспокойно хмурился, точно чувствовал присутствие чужака. Ресницы Максима трепетали, но он не просыпался, находясь во власти магии.

— Ты можешь исцелить его?

— Я лечу лишь тело, не душу. — Аполлон покачал головой, и его рука, соскользнув со лба Максима, повисла в воздухе. Мягкий свет исчез, и темнота снова набросила на квартиру свое тяжелое полотно. — А ты ведь просишь о том, чтобы избавить его не от физической боли, я прав?

— Я… — Терпсихора запнулась и нервно потерла покрывшиеся мурашками предплечья. — Просто сделай так, чтобы он был счастлив.

— Я бог, а не волшебник, Терра. Ты не хуже меня знаешь, что это невозможно. Мы не всесильны и не можем спасти человека от душевных страданий.

Терпсихора вцепилась в тунику Аполлона, заставляя его посмотреть на себя. Глаза забегали по его лицу в надежде отыскать там признаки лжи, но Аполлон спокойно и уверенно встретил ее взгляд. Ей стало тяжело дышать. Терпсихора еще сильнее сжала в кулаке ткань, безжалостно комкая ее.

— Тогда кто это может сделать? Я его найду.

На скулах Аполлона заходили желваки, и он посмотрел с такой жалостью и грустью, что Терпсихоре захотелось его ударить.

— Он. Только он сам.

— Исцели хотя бы его тело. Уверена, после этого ему станет лучше.

— Уже слишком поздно.

— Что ты вообще можешь?! — взорвалась Терпсихора. Крик пронзил ночную тишину, и Максим заворочался на диване. Вниз по позвоночнику пробежала капля пота, и Терпсихора понизила голос до шипящего шепота: — Ты бог или кто?

— У моих сил есть ограничения, Терра. Его раны затянулись, кости срослись, как и ткани. Я не могу вернуть все как было. Не могу вернуть ему прежние ноги. Никто не может. Окажись я рядом в момент аварии, сумел бы, но не сейчас, когда это уже старая травма. Прости меня. Хотел бы тебе помочь, но…

— Не можешь. — Ее пальцы разжались, и Терпсихора отошла от Аполлона. — Я уже поняла.

— Кто он для тебя?

Вопрос застал ее врасплох, и она стиснула зубы так крепко, что те заскрипели. Было непривычно слышать неуверенность в голосе Аполлона, но Терпсихора все равно не повернулась к нему.

— Это не важно.

Послышались шаги, и через несколько секунд крепкие руки обхватили Терпсихору и, развернув, прижали к чужой груди. Недовольно заворчав, она тем не менее даже не попыталась вырваться.

— Мы же семья, Терра. — Грудь Аполлона завибрировала, когда он заговорил. Вокруг ласковыми кошками завихрилась его солнечная магия, но даже она, казалось, была не в силах растопить оковы охватившего Терпсихору страха. — Ты ведь знаешь, что важна для меня, и если бы я мог, то исцелил не только его, а весь город. Прекрати выпускать иголки.

Терпсихора шумно выдохнула, расслабляясь под руками Аполлона. Его широкая ладонь круговыми движениями гладила ей спину от позвоночника к лопаткам и обратно. В детстве Аполлон всегда успокаивал ее именно так: обнимал, прижимал к себе и тихо говорил, пока его рубашка впитывала слезы маленькой музы.

— Я не знаю ответа на этот вопрос. Он… Он мне нравится, — признание далось с трудом, и Терпсихора сглотнула. — По-другому, не как те мужчины, с которыми я встречалась раньше. Точнее, так он мне тоже нравится, но…

— Ты его любишь, — перебил ее Аполлон, и Терпсихора яростно замотала головой.

— Нет! Нет, — уже спокойнее добавила она. — Это не может быть любовь.

— Но почему?

— Потому что я не хочу влюбляться.

Аполлон рассмеялся, и его грудь заходила ходуном.

— Любовь нас не спрашивает. И не учитывает, хочешь ты, чтобы она пришла, или нет. Чего ты боишься?

— Того же, чего и все: страданий от разбитого сердца, — ее голос дрогнул, и Терпсихора прочистила горло, чтобы избавиться от сиплости.

Где-то в голове замигали красные огни, предупреждающие, что такие слова делают ее слишком уязвимой, но Терпсихора отмахнулась от них. Она напомнила себе: Аполлону можно было доверять. Он — ее семья.

— Эти чувства принесут больше боли, чем счастья. Нам обоим.

— Но разве тебе не будет хуже, если ты сейчас уйдешь?

— Я не знаю, Аполлон. Но сам подумай — что дальше? Он продолжит стареть, а я буду оставаться все такой же молодой. Вечно молодой. И когда он будет дряхлым стариком, я ни капли не изменюсь. Не хочу, чтобы он страдал из-за этого. И я… — Терпсихора еще крепче обхватила Аполлона дрожащими руками. — Я тоже не хочу страдать из-за этого. Пусть лучше потеряет меня сейчас, пока еще не успел…

Терпсихора запнулась и замолкла. Она не знала, что именно он не успел. Влюбиться? Отдать свое сердце? Забрать ее собственное?

— Пока еще не слишком поздно, — скомканно закончила Терпсихора.

«А если уже слишком поздно?»

Этот вопрос ясно читался в напрягшихся плечах Аполлона и тяжелом молчании, придавливающем к земле. Терпсихоре захотелось спрятаться, скрыться и от своих чувств, и от мыслей, беспорядочно крутящихся в голове. Позабыть о них и жить дальше, как будто Максима никогда не было в ее жизни.

— Что мне делать?

— Я не самый лучший советчик в любовных делах. Но однажды… Однажды я услышал одну очень хорошую фразу. — Аполлон улыбнулся и положил ладонь на затылок Терпсихоры, прижимая ее голову к себе. — Держись за того, с кем счастлив. Пока твое сердце поет, остальное не имеет значения.

— Только если это не похоронная песня, — проворчала Терпсихора, и Аполлон рассмеялся.

— Не надо…

Его смех вдруг оборвался, и Аполлон словно окаменел. Вздрогнув, Терпсихора отклонилась и с тревогой вгляделась во вмиг ставшее отсутствующим лицо бога. Его глаза поблекли, а на голове на секунду отблеском яркого солнца блеснул лавровый венок.

— Вызывают?

Аполлон кивнул, и Терпсихора со вздохом отодвинулась от него.

— Гера, — объяснил он, и в его глазах промелькнула грусть. — Извини, мне надо идти. Ты будешь в порядке?

— Обязательно. — Терпсихора растянула губы в улыбке и силой воли добавила энтузиазма в голос: — Иди, все хорошо. Спасибо, что пришел на зов.

— Разве я мог не прийти к своей музе? — усмехнулся Аполлон и, чмокнув на прощание Терпсихору в щеку, исчез в золотистом сиянии.

Когда последние искры растворились в воздухе и квартиру вновь поглотила полутьма, Терпсихора обняла себя за плечи и, устроившись на кровати, подобрала под себя ноги. В эту ночь она так и не сомкнула глаз, силясь найти ответ на вопрос, что же ей делать.

Нервно постукивая ногой, Терпсихора еще крепче сжала ручки подарочного пакета. Волнение дрожью прокатывалось по всему телу, то и дело сотрясая его. Она чувствовала магию, пропитавшую лежащие в коробочке часы, которые она купила специально для Максима. Чары ядовитыми щупальцами распространялись по воздуху от пакета, пропитывая все пространство горечью.

Терпсихора с силой прикусила нижнюю губу и тут же почувствовала вкус ихора на языке. Она уже сомневалась в том, что поступает правильно. Неуверенность сжирала ее изнутри, не давала сделать полный вдох. После того как Терпсихора сходила к Мнемосине, она потеряла возможность танцевать. А слова богини до сих пор звучали у нее в голове:

— Это не шутки, Терпсихора. Нельзя играть с памятью людей без необходимости. Ты сама хотела бы, чтобы тебе стерли воспоминания без твоего разрешения?

Тогда Терпсихора ничего не ответила. Да и что она могла сказать? Что таким образом просто пытается спасти Максима от боли разбитого сердца? Несправедливости, с которой они с ним рано или поздно столкнутся, ведь время не на их стороне? У него и так слишком много проблем, он не заслуживает еще и того, чтобы прекрасные чувства обратились в страдание. Его спутницей должна быть обычная девушка, которая сможет сделать его счастливой. Смертная девушка.

Чтобы Максим смог строить что-то новое, надо разрушить старое. И сделать это так, чтобы на его сердце не осталось никаких ран. Ни единого следа, что Терпсихора присутствовала в его жизни.

— Терра! — Она обернулась на голос Максима, идущего к ней со стороны метро. Он торопился и оттого двигался хуже обычного, то и дело спотыкаясь и перенося больший вес на трость. — Все в порядке?

Терпсихора, отведя взгляд от памятника Екатерины II, у которого они договорились встретиться, с трудом кивнула:

— Да, все хорошо.

— Я уже испугался. — Максим криво улыбнулся и выдохнул. — Ты была такой встревоженной, когда позвонила и пригласила встретиться, и я решил, что-то случилось.

Горло Терпсихоры свела судорога, и ей пришлось впиться ногтями в свои ладони, чтобы выдавить из себя слова, которые должны были разрушить все:

— Мне надо срочно уехать. Самолет уже сегодня в девять вечера.

Максим непонимающе поднял брови.

— Когда вернешься?

— Не знаю. Скорее всего, никогда.

— У тебя проблемы? — Теперь на лице Максима читалось не просто удивление, а тревога. Сделав шаг вперед, он протянул руку, чтобы коснуться Терпсихоры, но она отшатнулась. Его ладонь сжала пустоту и бессильно упала. — Тебе кто-то угрожает?

— Нет. Я в безопасности, это по работе.

— Тогда давай…

— Нам надо расстаться, — быстро, как будто от этого стало бы хоть немного легче, сказала Терпсихора. Максим дернулся назад и, натолкнувшись на невысокий заборчик, огораживающий памятник, едва не упал. — Пожалуйста, не спрашивай ничего, просто прими это.

— Но, Терра, я…

— Отпусти меня.

Терпсихора еще крепче сжала кулаки. Каждое слово, каждая буква резали ее, кромсали кусочек за кусочком, лишая воли. Живот скрутило от боли, и Терпсихора лишь чудом не согнулась в рвотном позыве. Сбежать. Надо отсюда сбежать.

— Вот. На память.

Терпсихора всучила Максиму пакет, стараясь не обращать внимания на то, какими ледяными были его руки. Он молчал, безвольно глядя на нее, и только легкие облачка пара, вырывающиеся изо рта, подсказывали, что перед ней живой человек, а не статуя.

— Открой, когда я взлечу. И прощай.

Каблуки скрипнули, и Терпсихора пошла прочь. Хотелось осесть на землю, расплакаться, но она заставляла себя идти вперед и держать спину ровно. Шаг, другой. Главное — не оглядываться.

Она не знала, сколько прошла, просто в один момент внезапно обнаружила себя стоящей на Аничковом мосту. Прямо под ногами белела закованная в лед Фонтанка, и Терпсихора перегнулась через перила, глядя на нее. Холодный металл жег пальцы, но ей было все равно.

Медленно, словно во сне, Терпсихора достала телефон и набрала знакомый номер.

— Привет! — через два гудка раздался щебечущий голос Эрато. — У тебя что-то срочное? У нас куча дел, просто аврал какой-то! Мы с Эросом уже забегались, а Афродита вообще едва в обморок от усталости не падает.

Терпсихора, еще сильнее стиснув перила, напряженно спросила:

— А что случилось?

— Четырнадцатое февраля случилось, — голос Эрато звякнул такой обидой, как будто Терпсихора забыла о ее дне рождения. — Так что ты хотела?

— Попросить тебя об одолжении. Я…

— Это Терра? — послышался мягкий баритон Эроса, который явно что-то жевал. — Спроси, как там ее смертный парень.

— Он… Я из-за него и звоню. — Терпсихора еще плотнее прижала телефон к уху. — Можете найти его истинную любовь?

— Без проблем. Я с ней сейчас и говорю.

— Эрато, я серьезно! Он смертный, а я — муза. Мы никогда не сможем быть вместе. Нам не построить настоящих отношений.

Терпсихора поморщилась от того, как громко Эрато фыркнула прямо в трубку.

— Кто тебе это сказал?

— Не нужно никому это говорить, я и сама все знаю.

— Терра, послушай, — в голосе Эрато появилась мягкость, от которой у Терпсихоры задрожали руки. — Ты не собиралась влюбляться в Максима, но подчас самые лучшие вещи, которые с нами происходят, — это те, которые мы не планировали. Вы с ним подходите друг другу, я почувствовала это еще при первой встрече. Не беги от своих чувств.

— Но это отношения без будущего! Он будет стариться и…

— Когда-нибудь умрет. Это жизнь, Терра. Рано или поздно нам приходится расставаться с теми, кто нам дорог. Но разве это причина для того, чтобы закрывать свое сердце?

— У меня никогда не было полноценных отношений, Эрато. Я не…

Терпсихора запнулась, не в силах продолжить. Страшно. Ей было так страшно, как никогда до этого.

— Не выбирай страх, если можешь выбрать счастье.

Терпсихора вздрогнула. Фраза пронзила ее, огнем прокатилась по венам, проникла в самые отдаленные закутки души. Она ведь и правда малодушно сбегает. Вместо того чтобы бороться, прячется в раковину, точно моллюск. И лишает счастья не только себя, но и Максима.

— Мне… Мне пора. Спасибо тебе, Эрато.

Терпсихора сбросила звонок и не глядя положила телефон в карман. Пальцы больше не дрожали. Она на миг подняла голову, и первые робкие снежинки, скоро обещающие превратиться в сильный снегопад, коснулись щек и носа. На ее губах вдруг появилась улыбка. Терпсихора развернулась на каблуках и бросилась бежать, совершенно не заботясь, что может упасть.

Люди отшатывались с ее пути, кое-кто, при этом поскользнувшись, даже бросал в спину проклятия, но она не замедлялась, чтобы извиниться. Терпсихора бежала так быстро, как никогда раньше не бегала. Она успеет. Обязана успеть.

Вот наконец показался и памятник Екатерине II. Величественная фигура императрицы возвышалась над небольшой площадью, со спокойствием взирая на мельтешащих у ее ног людей.

Несколько мгновений Терпсихора была не в силах оторвать взгляда от Екатерины II. У ног сидели приближенные, но около нее никого не было. Терпсихора вдруг вспомнила всех своих любовников. Их было много — десятки, если не сотни. Но за столько веков ни один из них не встал рядом с ней. Она всегда была одна.

И больше не хотела этого.

Отвернувшись, Терпсихора начала вертеть головой.

«Зевсова молния, где Максим? Неужели он уже ушел? Или…»

Терпсихора похолодела, на миг потеряв способность дышать. Не может же быть, чтобы он открыл подарок? Он не должен был еще коснуться часов. Не должен был забыть ее.

Усилившийся снег слепил, налипал на ресницы и, тая, смешивался со слезами, текущими по щекам Терпсихоры. Нет, нет, нет, только не это. Она опоздала?

Терпсихора волчком закрутилась на месте. Лихорадочный взгляд прыгал со смертного на смертного, ища того единственного, после решения расстаться с которым она потеряла способность танцевать. Сердце похоронным колоколом бухало в груди, и Терпсихору затрясло. Идиотка, она все…

Взгляд наткнулся на одинокого мужчину, прислонившегося бедром к спинке скамейки. На сидении, около небрежно прислоненной трости, валялся пустой пакет. Подарочную же коробку он держал в руках, собираясь открыть ее.

— Максим, стой!

Крик разбил вдруг возникшую тишину, и Терпсихора кинулась вперед. Она рвалась сквозь снег, и тот словно расступался перед ней. Даже ветер, казалось, подталкивал ее в спину. Окружающий мир растворился в снежном вихре. Терпсихора видела лишь Максима, поднявшего покрасневшие глаза.

Она врезалась в него за миг до того, как его пальцы коснулись кожаного ремешка часов. Они с тихим звоном отлетели в сторону, прямо под ноги прохожим. Не удержавший равновесия Максим, а следом за ним и Терпсихора рухнули в глубокий сугроб на газоне.

Они замерли, не пытаясь встать, и в тот миг, как их взгляды встретились, время точно остановилось.

— Ты вернулась, — едва слышно прошептал Максим и, обхватив лицо Терпсихоры ладонями, стер замерзшие следы слез с ее щек. Он вглядывался в нее, точно не веря, что перед ним и правда Терра, а не плод его воображения. Не видение. — Вернулась.

— Я тебя люблю. — Терпсихора всхлипнула, понимая, что едва не потеряла его. — Люблю так же сильно, как танцевать.

Максим улыбнулся, и на его щеках снова появились ямочки. Сердце Терпсихоры защемило. Медленно, давая ей возможность остановить себя, он притянул Терру и потерся своим носом об ее нос.

— Я тоже люблю тебя, — выдохнул Максим в губы Терпсихоры и поцеловал.

Прямо над головами бесшумными свидетелями их любви в вечном вальсе кружились огромные снежные хлопья, укрывая музу и смертного от любопытных глаз.

Она пряталась столько дней и ночей, что уже сбилась со счета. Возможно, все было предрешено, и они с сестрами проиграли в этой бесконечной гонке. Однако внутри еще теплилась надежда на спасение — себя и всего Авалона.

Нимуэ прижалась к шершавой коре огромного дуба, впитывая его мощь, позволяя ей проникнуть в жилы. Священный неметон[49] окутывала тишина: ни единого шороха, ни вздоха, ни движения. Здесь царило безвременье.

Нимуэ прошептала дереву слова благодарности и прикрыла глаза, вслушиваясь в отклик: он был беззвучным, скорее мысль, нежели слово. Фея шагнула к кустистому боярышнику, который приютился между дубом и ясенем, хотела было коснуться его ягод, чтобы напитать свою кровь магией, когда ее окликнули.

— Сестрица! — позвал голос, словно бы сверкнувший в темноте острием кинжала. — Не прячься! Нет смысла скрываться, я все равно найду тебя.

Ослепительный свет накрыл рощу, заполняя каждый уголок, пробираясь в каждую расщелину. Нимуэ вжалась в дерево, молясь, чтобы сестра — Владычица Авалона — не заметила ее. Шанс, что ей удастся уйти, был слишком мал: венчавший самопровозглашенную королеву обруч хранил в себе небывалую силу, способную поставить на колени всех фей. Неужели это все, что остается? Прятаться? Бежать? Быть трусихой? Но разве не она сама вызвалась пожертвовать своим сердцем, чтобы дать Авалону надежду? Положить конец царству тиранов и освободить свой народ.

Алчность Фаты Морганы не знала предела. Ей всегда и всего было мало. Столь похожие внешне, они с Нимуэ слишком отличались характерами и взглядами, и Фату это раздражало.

Было их четыре сестры, рожденных от единой матери. Четыре феи, защищавшие свои земли. Старшая — Мессания, темноокая смуглянка с медными волосами, тесно связанная с самой матерью-природой; средняя — Лионесса, холодная черноволосая красавица с огромным магическим даром; младшие — сестры-близняшки, Фата Моргана и Нимуэ, златовласые чаровницы.

Однажды, слушая рассказы матери и нежась в теплых лучах авалонского солнца, все они загорелись идеей разыскать великие реликвии богов. Но вот беда — реликвий было только три: Золотой Диск, Чаша Грааля и Копье Луга. Никто не верил, что они еще существуют, даже по меркам фей минуло слишком много веков. Фата Моргана никогда не прекращала их разыскивать и после очередного долгого отсутствия вернулась в Авалон с сияющим венцом на голове. И все склонились перед ней.

Все, кроме сестер.

— Нимуэ, тебе всего лишь нужно признать меня своей королевой. Неужели это так сложно, милая сестрица? — пропела Фата. — Неужели ты правда рассчитываешь найти Грааль? Думаешь, что он сможет остановить меня? И даже если ты настолько безумна, то не так сильна или красива, как я. Грааль охраняет людской король. Тебе никогда не завладеть его сердцем, а ведь только через истинную любовь лежит путь к реликвии. Какими бы пленительными ни были твои речи, тебя ждет провал.

Свет стал еще ярче, он буквально прожигал кожу Нимуэ, нагревая кандалы, что сковывали ее руки и не давали воспользоваться силой в полной мере. Нимуэ стиснула зубы, борясь с болью и отчаянием. Нет, она не может сдаться, не сейчас. Она так далеко зашла! Что стало с Мессанией и Лионессой, она даже представить боялась.

— Так ты выйдешь ко мне, сестрица, или позволишь испепелить тебя Истинным светом? — прошелестел голос Фаты. — Но если ты не хочешь отвечать, так тому и быть! Я заберу у тебя магию, чтобы не коснулись твои ядовитые речи ушей людского короля, чтобы стала ты такой же смертной.

Нимуэ схватилась за горло: его сдавило с такой силой, что в глазах потемнело, а в голове протяжно прозвучал рог, будто зовущий ее в последний путь. Феи — если и погибают — всегда уходят красиво, так говорила мать.

Мир вокруг Нимуэ завертелся, и некая сила потянула ее прочь из неметона, подальше от чудовищной королевы фей. Возможно, Нимуэ была спасена. Или обречена.

Ленивые солнечные зайчики пробежались по ресницам Нимуэ, заставляя ее открыть глаза. Изумрудные кроны деревьев куполом нависали над ней, и несколько мгновений она следила за игрой света и тени среди зеленой листвы. Звуки, наполнявшие пространство, погружали ее в состояние безмятежности — позабытое чувство с тех пор, как Фата Моргана завладела Золотым Диском и стала рабой своих нескончаемых желаний. Власть… Все больше и больше власти и влияния — вот что интересовало сестру. А она? Чего хотела сама Нимуэ? Разве не мечтала тоже обладать реликвией, способной творить чудеса?

Перед ней вдруг появилось мужское лицо — грубое, лишенное изящества и утонченности, присущих фейри, однако наполненное внутренними светом и силой. Мужчина с легкостью подхватил ее на руки, лишь мельком взглянул на нее и отдал приказ окружившим их людям следовать к замку. Нимуэ прикрыла глаза, прижавшись щекой к мягкой коже его охотничьего костюма, вдыхая новые для себя ароматы — жизни, необузданной мощи, смертности.

Если верить Моргане, она и сама теперь стала смертной. Ей не хотелось проверять, правда ли сестра наложила на нее проклятье.

— Артур! Стой! Волки совсем близко, — окликнул мужчину один из рыцарей. — Нужно уйти с этой тропы.

— Так мы сделаем крюк, Вэйн, — ответил ее спаситель голосом, в который хотелось укутаться, как в мягкое покрывало.

Нимуэ сама не ожидала, что по ее позвоночнику вмиг пробегут мурашки. Фея, что умела пленять своими речами, вдруг сама оказалась пленницей. Однако Нимуэ не показала своей растерянности, предпочитая казаться слабой девой в руках доблестного рыцаря.

— Девушке нужна помощь, мы не можем задерживаться в лесу, — снова проговорил мужчина.

Нимуэ слегка повернула голову и взглянула на своего спасителя из-под лучистых ресниц. Чуть пошевелила руками и поняла, что она все еще скована цепями. К чему Моргана оставила ее в кандалах, если теперь в ней не было магии?

Окружающий мир пел и звенел, откликаясь внутри нее, будто бросал вызов — проверь, на что ты способна без своей магии, фея.

Рука Нимуэ легла на грудь мужчины и поползла выше, к его каменному подбородку. Артур… Она уже слышала это имя… Не тот ли это король, что охранял реликвию богов? Неужели она попала в мир людей настолько удачно? Или же Фата Моргана действительно не верила, что Нимуэ может быть ей соперницей?

Но она не верила, что кто-то решится восстать. И все же это произошло.

— Воды… — прохрипела Нимуэ.

Артур лишь хмуро посмотрел на нее, а она залилась краской из-за ужасного скрипа своего голоса. Какое отвратительное звучание! Как же ей теперь очаровать короля, не имея ни капли своей прежней силы? Беспомощная фея, обреченная на смерть среди людей.

Если поначалу Нимуэ хотела прибегнуть к уловке, то сейчас поняла, что действительно ее горло до предела пересохло и она испытывает невероятную жажду. Возможно, то же чувствовала Моргана, когда жаждала все больше и больше внимания и никак не могла пресытиться. Хотя от нектаров и пищи феи получали удовольствие, они никогда не прибегали к этим низменным материям, чтобы утолить жажду или голод. Это было им несвойственно. Зато смертных, которых они заманивали в свои чертоги, они угощали сполна, не зная меры или пощады.

Нимуэ не могла понять, почему этот мужчина не прошел мимо, когда она была лишена своего магического флера. Она простая смертная — зачем ему нести ее в замок? Зачем рисковать собой и своими людьми, идя по опасной тропе? Нет, не так она должна была явиться к Артуру. Не бродягой, а королевой…

Артур опустился на колено, придерживая Нимуэ в своих крепких объятиях и в то же время не прикладывая каких-либо усилий. Это вызвало в ней уважение с тонким шлейфом восхищения. Она никогда не подумала бы, что смертный своими действиями, всем своим обликом, который буквально сиял благородством и честью, может ее заворожить.

Артур взял ее ладонь, будто бы невзначай провел большим пальцем по внутренней стороне. Казалось, он о чем-то размышляет. Нимуэ вдруг стало неловко, и она поспешила выдернуть руку из его грубой пятерни. Он резко склонился над ней и прошептал в ухо:

— Что же делает незнакомка в моем лесу?

Не успела Нимуэ ответить, как один из рыцарей крикнул:

— Артур! Будь наготове!

В следующий миг черная тень метнулась к ним. Артур действовал молниеносно: решительно выдернул из ножен меч и нацелился в грудь существа, чтобы нанести удар и пронзить громадного черного волка. Немой крик застыл в горле Нимуэ — ей не хотелось, чтобы пострадал этот великолепный зверь.

— Стой! — с усилием проговорила она, и каждый звук раздирал ей горло, причиняя боль.

Нимуэ не помнила, как вырвалась из рук Артура, — одно лишь желание завладело ею: спасти зверя. Как бы она посмотрела в глаза Волчьим Лордам, если бы позволила убить одного из них?

Она прикоснулась к густому меху, и зверь замер, будто врезался в невидимую преграду. Неужели магия все еще была при ней? Нимуэ вздрогнула, охваченная внезапной надеждой, что не все потеряно, что она сможет дать отпор Моргане.

Когда волк отскочил от них с Артуром и бросился наутек в лесную чащу, Нимуэ увидела страх в глазах рыцарей. Кто-то шепнул, что она ведьма. А может, только подумал, вдруг она все же не лишилась возможности вторгаться в чужие мысли. Нимуэ почувствовала, как крепко стиснул руки на ее талии Артур. Возможно, в этот момент он решал, стоит ли убить ее вместо зверя.

— Так откуда ты, напомни мне? — спросил Артур, изогнув бровь.

В темно-синих глазах Нимуэ заметила лишь удивление. Какой смысл скрываться, если он все видел? Нимуэ уже приготовилась рассказать ему правду, но горло вновь сдавило. Проклятье Морганы проявилось с новой силой. Нимуэ не могла проронить ни слова о своем истинном облике.

— Артур, нам лучше оставить ведьму здесь, а не приводить ее в замок, — услышала она.

— Брось, Вэйн, — вдруг раздался громкий и решительный голос Артура. — Неужели ты тоже убежишь прочь, как этот трусливый волк? Ну а ты? — обратился Артур на этот раз к ней. — Я в третий раз задам тебе вопрос, и, если ты не ответишь, я и впрямь оставлю тебя тут. В Каменном замке рады лишь тем, кого я знаю по имени. Как тебя зовут?

Нимуэ знала, что не сможет раскрыть своего настоящего имени, проклятье не позволит.

— Агнесса, — проговорила она первое, что пришло в голову, и с удовольствием отметила улыбку на губах Артура.

Когда они проезжали под высокой аркой из массивного серого камня, Нимуэ запрокинула голову, коснувшись затылком плеча Артура. Он вез ее в свой замок, словно трофей, и Нимуэ это даже нравилось. Все складывалось как нельзя лучше. Если бы только не эти кандалы.

— Добро пожаловать в Каменный замок, — доброжелательно проговорил Артур. И снова его голос будто бы манил ее.

Мать всегда говорила дочерям, что люди грубы и неотесанны, что они ничего не стоят. Но то тепло, что исходило от короля этого замка… Нимуэ никогда не испытывала ничего подобного. Феи были сдержанными, хитрыми, слишком продуманными. Холодными при всей своей красоте.

Нимуэ снова поймала на себе взгляд рыцарей, которые лишь неодобрительно цокали, но не могли оспорить решения своего короля. Она слышала их перешептывания и знала, что они были против ее появления в замке. И она не могла понять, почему Артур все-таки взял ее с собой.

Возможно, он что-то знал потому, что охранял Грааль — ведь столь мощная реликвия, конечно же, давала силы и своему владельцу. По крайней мере, Нимуэ на это очень рассчитывала.

— Здесь красиво, — с тоской в голосе проговорила Нимуэ, и ее сердце сжалось.

Было что-то мощное и первозданное в этих угрюмо-серых булыжниках, в улочках, выложенных белым камнем, в простых, но аккуратных скамейках с посаженными рядом яблоневыми деревцами, в незатейливых колодцах и неуклюжих клумбах, где вразнобой пестрели цветы, нуждающиеся в заботливой руке.

Артур словно заметил ее печаль и произнес:

— Не волнуйся, ласточка. Мы снимем эти оковы, и ты снова будешь летать. Кто бы ни совершил это злодеяние, теперь ты под надежной защитой. Каменный замок — наш оплот. Здесь ты в безопасности.

Нимуэ осмотрелась в поиске каких-либо следов магии, что охраняла здешние места. Однако все выглядело столь бесхитростным, что фея приуныла. Может, Грааль все же в другом замке? С каким-то другим королем, которого ей надо околдовать?

Они подъехали к оживленной торговой площади, и Нимуэ заметила, как все смотрят на нее. Женщины хмурились, оглядывая незнакомку с головы до пят. Фея горделиво вскидывала подбородок, чувствуя себя лишней здесь.

Артур с легкостью снял ее с лошади и передал в руки одному из своих рыцарей, велев сопроводить в замок. Сам он исчез в толпе — со всех сторон его обступили ликующие сельчане. Они смеялись, обнимали короля и выспрашивали, как прошла охота. И все с сомнением поглядывали на «улов».

— Идем за мной, — потянул ее за собой Вэйн, и Нимуэ чуть не споткнулась о подол своего платья.

Только сейчас она заметила, каким тряпьем оказался ее наряд. В таком платье никто и не решит, что она фея. Что ж, с другой стороны, это неплохая маскировка, если откинуть в сторону присущее всему их роду тщеславие.

Когда они оказались наедине, среди молчаливых стен Каменного замка, Вэйн резко остановился и развернулся к ней.

— Я не знаю, что ты задумала, ведьма, — проговорил он с яростью, — но я буду следить за тобой днем и ночью. Артур слишком дорог всем нам, чтобы его одурачил кто-то вроде тебя. Ему давно пора жениться, а не подбирать всякий сброд.

Грубые слова резанули Нимуэ острее ножа.

— Сброд? — хрипло проговорила она. — Хм… Если, как ты заявляешь, я ведьма, то что помешает мне превратить тебя, скажем, в червяка, глупый рыцарь?

Она шагнула вперед, звякнули цепи.

— Думаешь, это меня сдержит? — Нимуэ устало улыбнулась.

Она должна была отдать рыцарю должное — на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Артур велел завтра отвести тебя в кузницу и избавить от цепей, — сказал Вэйн. — Будь на то моя воля, я бы привязал к этой цепи камень и отправил бы тебя на дно озера.

— Ты всегда так обходителен с дамами, рыцарь? — усмехнулась Нимуэ. — Знаешь, а идея неплохая. Ты когда-нибудь бывал на дне озера?

Их взгляды пересеклись.

— Наш Вэйн опять в дурном настроении, — раздался голос, и из-за угла вышел еще один рыцарь. Золотые кудри ложились ему на плечи. Рядом с ним шла девушка, похожая на него как две капли воды. — Не пугай даму.

— Оставь его, брат, — сказала девушка. — Должно быть, он опять вернулся без добычи.

Нимуэ услышала, как заскрипел зубами Вэйн, но промолчал.

— Лот, Ильзе, и вам доброго дня, — сказал он, не обращая внимания на их слова. — Передаю эту ве… даму… вам. Артур просил позаботиться о ней.

— Если бы ты так заботился обо всех, за кого просил Артур, он бы давно уже остался в одиночестве, — захохотал Лот. — Ильзе, поможешь нашей гостье?

Девушка засуетилась, подхватывая Нимуэ под руку:

— Друзья Артура — наши друзья.

На следующий день Нимуэ действительно отвели в кузницу, а когда она подняла руки, показывая свои цепи, стоявший перед ней мужчина помрачнел.

— Магия… — прошипел он, будто обжегся.

Тут же на плечи Нимуэ легли чьи-то ладони и развернули ее. В темно-синих глазах Артура, который вдруг тоже явился в кузницу, она прочла не гнев, но решительность.

— Сегодня твои оковы будут разрушены, ласточка, — пообещал он, достал из ножен простой меч и одним взмахом разрубил цепь. Возможно, Артур и не был волшебником, но магия определенно отступала под его напором.

Дни в Каменном замке были наполнены повседневной суетой и скукой. Иногда мужчины уезжали на охоту в пригородные леса, а женщины продолжали свои рутинные дела, будто для них Колесо Года никогда не останавливалось. Нимуэ ни в чем не могла найти ни пользы, ни увлечения. Ее руки были слишком белы и нежны для грубой работы и годились разве что для магии, о которой здесь изредка перешептывались. За глаза ее прозвали «белой дамой», принцесской, которая от всего воротила нос и жаловалась на неудобные перины. Но Нимуэ пропускала все колкости мимо ушей. Все же она была феей, какое ей дело до сплетен.

Однако она ловила каждое словечко о Граале, незримом для всех, кроме Артура. Кто-то и вовсе сомневался в существовании волшебной Чаши, называя Артура чудаком. При этом все безмерно уважали своего короля. Нимуэ могла подолгу наблюдать за ним, оставаясь в тени. Старалась изучить его повадки, узнать его нрав и решить, как лучше подступить к нему. Возможно, Фата Моргана даже следила в эти моменты за ней, посмеиваясь над сестрой-неудачницей. Однако Нимуэ не торопилась. Она могла нанести только один удар, после доверие будет потеряно. А вместе с ним и Грааль.

Артур был всегда приветлив с ней, где бы они ни встретились — на лестнице замка или на площади возле цветущей яблони. Он никогда не задерживался дольше нужного, вел себя обходительно, но, пожалуй, слишком равнодушно. И это сводило ее с ума.

— Он всегда такой? — спросила как-то Нимуэ у Ильзе, кивнув в сторону Артура.

— Какой? — усмехнулась та.

— Такой отстраненный. Он будто бы здесь и вместе с тем где-то далеко-далеко. Ваш король когда-нибудь отдыхает?

В душу Нимуэ закрались подозрения, что всему виной именно магия. Иначе почему Артур всегда полон сил и бодр, ведь он встает раньше всех и ложится далеко за полночь. Даже ее бессмертная сущность изнывала в человеческом обличии, полном стольких ограничений!

— О да! — расхохоталась Ильзе, наливая для нее в кувшин молоко. Нимуэ не просила об этом, но между ними так уж сложилось, будто девушка чувствовала, что новая обитательница Каменного замка не такого простого пошива. — На Имболк[50] здесь всегда устраивают пиршество. Артур никогда его не пропускает и может до утра орать песни вместе со своими ребятами. Сколько помню их, так оно и было.

— Имболк… — протянула Нимуэ, загибая пальцы и отсчитывая, сколько месяцев осталось. Слишком много, слишком долго… Вот Белтейн[51] идеально бы подошел для праздника.

Артур, очевидно не ведая, что его обсуждают, непринужденно расположился у колодца, прислонившись спиной к каменной кладке и начищая свой меч. Король, который не ждал никакой угрозы… А она была. Рано или поздно Фата Моргана придет за реликвией, даже если Нимуэ оставит ее людям. И этого нельзя было допустить.

Нимуэ бросила быстрый взгляд на уродливый разлом в земле, что тянулся вдоль стены, — это след Великого Сдвига. Никто не знал, почему сошла со своего места земля, но объясняли все волей богов. Почти так оно и было. Фата Моргана возомнила себя богиней, взяв себе то, что ей не причиталось. Она забрала бы и Чашу, и Копье, не вмешайся в дело настоящие боги.

Но что будет, когда Нимуэ заберет Чашу? Не накличет ли она новых бед? Фея отмахнулась от гнетущих мыслей и направилась прямиком к Артуру.

— Здравствуй, ласточка, — улыбнулся он ей, подставляя лицо солнцу, а затем похлопал по траве, призывая сесть рядом с ним. — Ты заскучала в нашем скромном замке?

Нимуэ грациозно опустилась на землю, поджимая под себя ноги. На ней было простое платье из грубой серой ткани, за которое она совсем не переживала. Но в своих мыслях Нимуэ уже придумала наряд, которым могла бы удивить Артура. Нужен был лишь повод. Зачем ждать Имболка, если можно действовать уже сейчас?

— Признаюсь, сир, немного. В наших краях танцы и песни лились рекой каждую полную луну. И совсем скоро будет Белтейн, который мы всегда отмечаем. А как же вы? Неужели не танцуете под луной? Неужели не вплетаете вашим девушкам ленты в волосы и не дарите поцелуи под майским деревом?

Нимуэ закусила губу, слегка порозовев. Возможно, она чуть перегнула палку. Не стоило говорить ему о поцелуях… И как же неловко прозвучали ее слова, лишенные магии очарования.

Впервые она заметила на лице Артура нечто похожее на интерес. Его взгляд мельком коснулся ее губ, задержался на глазах.

— Я и правда задолжал моим людям праздник, — отозвался Артур, и вновь его высеченное из камня лицо озарила улыбка. — Да будет так, Агнесса. Выбери любое понравившееся тебе дерево, и мы благословим его на поцелуи.

Это звучало как обещание.

Серебристые блики на воде так ярко сверкали, что Нимуэ решила, будто это предостережение ее сестер-фей. Она сидела возле ручья, глядя на то, как солнце медленно выползает из-за горизонта и лениво перекатывается по небосклону. Было опасно находиться в такой близости от водоема — Фата Моргана могла устроить здесь ловушку, но ей, возможно, и без этого хватало дел на Авалоне.

Нимуэ пучками выдергивала траву, что росла по берегу, и раздраженно кидала ее в воду. Казалось бы, такой пустяк — найти красную ткань и сшить из нее платье, но в Каменном замке не нашлось ничего подходящего. Если бы у нее была хоть капелька магии, она могла бы щелкнуть пальцами, чтобы цветочные лепестки вмиг стали нарядным платьем.

Нимуэ замерла, зажав в кулаке траву. На запястье вспыхнул алый след — травинка больно резанула ее, и на серое платье приземлилась крохотная капелька крови. Кровь! Что бы с ней ни сделала Моргана, она все равно была рождена феей и по ее жилам текло волшебство, и этого никто не мог у нее отнять. Да, она сделает себе самый великолепный наряд для праздника Белтейн и доберется до Артура и Грааля.

Легкий шелест пронесся над водой, тихий шепот, который заставил ее склониться к ручью и прислушаться:

— Сестра… Мы поддержим тебя… Мы будем рядом…

Сердце Нимуэ заколотилось от нахлынувшего счастья: это же сестры! Они живы! Они нашли способ послать ей весточку. Нимуэ вгляделась в водную гладь, но из-за бликов ничего не могла рассмотреть. Вдруг раздался громкий всплеск, вода вспенилась и забурлила, и на поверхности показалось острие меча, который сам словно был соткан из брызг и света. Две ладони обхватывали рукоять: одна смуглая с перстнем, в котором горел желтый камень, вторая — с длинными пальцами и кольцом с огромным рубином.

— Сестры! — вскрикнула Нимуэ.

— Держи! — откликнулись феи. — Это все, чем мы можем помочь. Моргана держит нас в плену, но даже она не посмеет погубить свою кровь и скорее будет следить за нашими страданиями. Возьми меч нашей матери, Нимуэ, забери Экскалибур. И пусть он защитит тебя. Принеси Грааль и покончи с царством Морганы. Умоляем тебя.

Нимуэ ухватилась за меч, давая молчаливое обещание своим сестрам. А когда их ладони скрылись под водной гладью и голоса затихли, она поднялась на ноги, отряхнула платье от травинок и оторвала лоскут ткани, оборачивая лезвие меча. Никому не следовало знать, что у нее есть волшебное оружие, которое она собиралась применить.

В комнату Нимуэ зашла Ильзе. На ее лице застыло немое удивление, что вызвало улыбку у феи.

— Ох, Агнесса, как красиво! — воскликнула Ильзе. — Где ты раздобыла такой диковинный наряд?

Нимуэ была очень довольна, а ведь она всего лишь взяла обычное белое платье и добавила к нитям-волокнам своей крови. Магия не заставила себя ждать — платье стало ярко-рубиновым, и Нимуэ украсила его живыми цветами, а несколько алых лент вплела в распущенные волосы.

На вопрос Ильзе фея ничего не ответила, лишь загадочно улыбнулась. Глаза девушки так сияли, что Нимуэ не выдержала и подарила одну красную ленточку Ильзе и помогла вплести ее в косу. На той было бледно-зеленое платье с незамысловатой вышивкой нитью более темного оттенка.

— Пока ты наводила здесь красоту, — проговорила Ильзе, — наш двор так преобразился! Артур и ребята постарались на славу! Видела бы ты Вэйна, когда Артур велел ему лезть на столб и привязывать ленты.

Нимуэ заливисто засмеялась:

— Все было так плохо?

— Мы с Лотом немного знаем про празднование Белтейна, так что Артуру пришлось попыхтеть. Я видела, как он сам привязывает ленточки к дереву!

— Неужто сам? — воскликнула Нимуэ в притворном удивлении. — Может, он еще и венки плел? Тогда будет жаль, что я этого не видела.

— Кстати, про венки. Поговаривают, — голос Ильзе сошел до шепота, — что сегодня ночью Артур выберет себе королеву и подарит ей венок…

Внутри Нимуэ все сжалось от сладкого предвкушения.

— Тогда не будем медлить, Ильзе. Нам пора на праздник!

Они вышли в густую темноту, наполненную запахом дыма. На площади полыхал огромный костер, вокруг которого уже плясали парни и девушки. Артур и рыцари стояли поодаль с кубками в руках и пытались вытолкнуть друг друга вперед, в толпу танцующих. Хохот и веселые трели сладким медом разливались по ночному полотну. Ильзе убежала вперед, оставив Нимуэ одну.

Фея расправила плечи и сделала шаг, ступая с присущей ей грацией. Она хотела, чтобы Артур увидел ее истинный облик, который был скрыт от его глаз все эти недели подобно тому, как прятался Грааль. Тогда он точно будет очарован и влюбится в нее! Нимуэ слышала, что людские мужчины падки на красоту. Фейри не удивить красивым лицом или роскошным нарядом, их могли покорить разве что острый ум и природные таланты.

Ресницы Нимуэ затрепетали, она так хотела насладиться этим моментом, что не сразу поняла, когда стихли музыка и смех. Теперь все смотрели на нее, как она и желала. Нимуэ не сомневалась в своей красоте. Но отчего тогда Артур так гневно нахмурился? Почему его рыцари схватились за мечи?

— Ведьма! — вперед выступил Лот, который держал в ладони красную ленту. — Она и мою сестру пыталась одурачить, дав ей это.

Ильзе украдкой бросила взгляд на Нимуэ, лицо ее было опухшим, будто она плакала. Когда только успела!

— Красный цвет к беде, — хрипло проговорил Артур и перевел на нее тяжелый взгляд. — Ты знала это, Агнесса?

— Нам явлено пророчество, — сказал Вэйн, как всегда невозмутимый, — что алый лоскут приведет замок к падению, а нас всех — к гибели.

— Я не знала… — тряхнула головой Нимуэ, поняв, в какую ловушку угодила. Но разве не она здесь фея? И не феи ли должны нести коварство и горечь? — Артур… Это не может быть правдой! Кто придумал это пророчество?

— Один старый волшебник, — ответил Артур и отвернулся.

Тут же рыцари обступили Нимуэ со всех сторон.

— Может, он просто выжил из ума, — проговорила она скорее от отчаяния. Как все могло так обернуться? Но нет, она не станет умолять их о пощаде. — Что вы сделаете со мной?

Лот бросил ленту в огонь, и тот вспыхнул неестественным пурпурным пламенем, будто в подтверждение всех мыслимых и немыслимых пророчеств.

— Проще всего будет сжечь ее, как и положено поступать с ведьмами.

— Нет! — громко сказал Артур. — Сегодня у нас праздник. Мы решим утром, как с ней поступить.

Нимуэ посадили в плетеную клетку, которая, видимо, предназначалась для овец. Ее красивое платье порвалось, а по щекам заструились непрошеные слезы. Скорее от обиды и гнева, чем от страха. Но еще смертельнее стала ее обида, когда праздник возобновился, и все плясали и веселились, даже не глядя в ее сторону. И Артур… Он ни разу не посмотрел на нее. А когда пришло время выбрать короля и королеву Белтейна, Артур положил венок из белых и желтых цветов на голову Ильзе.

А как же Нимуэ? Она рискнула всем и осталась ни с чем. Сестры отправили ей свое благословение, но меч остался в замке. Ее магия была утрачена, а красота стала не даром, а проклятьем.

Когда Артур скрылся в толпе танцующих, возле ее клетки появилось несколько рыцарей. Нимуэ знала, зачем они пришли. Артур не смог бы избавиться от нее, но у него были верные товарищи, готовые на все, чтобы защитить своего короля. Она не закричала, когда они потащили клетку к озеру. Не закричала, когда рыцари обступили ее со всех сторон. Нимуэ молча взирала на них, смиряясь со своей судьбой. Она сделала все, что могла. В сердце ее зияла огромная рана: она вновь и вновь вспоминала, как Артур отворачивается от нее, как кладет венок на голову Ильзе…

Вдруг Нимуэ встретилась взглядом с Вэйном. Он пристально смотрел на нее, однако в глубине его глаз не было ненависти. Скорее сочувствие. Уже падая в реку, Нимуэ поняла, что в ее руке зажат сверток. Кто и когда успел передать его ей? Неужели Вэйн? Всплеск — и Нимуэ задержала дыхание, не давая легким моментально наполниться водой.

Клетка утягивала ее все глубже и глубже. Нимуэ прижала меч к груди, будто тем самым могла сохранить себе жизнь. И магия, что передали ей сестры, откликнулась. Лезвие засияло, рассеивая мутную воду. Нимуэ крепко стиснула рукоять и взмахнула оружием, разрубая деревянные прутья и устремляясь наверх.

— Кто это сделал?!

Первое, что услышала Нимуэ, вынырнув на поверхность. Она увидела, как Артур мчится к берегу, сбрасывая с себя рубашку, чтобы прыгнуть в озеро. Заметив ее, он, как и все остальные, словно окаменел. Меч ярким пламенем горел в руке феи, а ее платье будто очистилось, став совершенно белым. Артур пришел в себя и вновь устремился к воде, бросаясь навстречу Нимуэ.

— Жива! — воскликнул он, а когда доплыл до нее, то крепко прижал к себе, невзирая на меч.

— Белая дама!.. — раздался чей-то возглас.

Нимуэ бросила взгляд на встревоженное лицо Артура и закрыла глаза, отдаваясь теплу мужского тела и забвению.

Наверное, это он вынес ее на берег и завернул в свой плащ. Наверное, это он согревал ее в объятиях. Почему же до сих пор так холодно?

— Я не приказывал бросать тебя в озеро, — шепотом проговорил Артур.

— Знаю, — отозвалась Нимуэ. Ее голос звучал очень слабо.

— Но ты и впрямь принесла мне беду.

— Знаю.

— Я мечтал этой ночью поцеловать тебя под майским деревом и…

— И?

— И я до сих пор мечтаю.

Нимуэ встретилась с ним взглядом. Он держал ее на коленях, сидя перед камином, в котором неистово полыхало пламя.

— Что тебя останавливает? — спросила Нимуэ, разглядывая его лицо. — То, что я якобы ведьма?

— Мне не важно, кто ты, — тихо произнес Артур. — Но ты намереваешься забрать то, что мне ценно.

— Твое сердце? — чуть улыбнулась Нимуэ.

— Ты знаешь, о чем я говорю. Хватит притворств. Тебе ведь нужен Грааль, не так ли?

— Об этом тоже было в пророчестве? — догадалась Нимуэ. Артур кивнул. — Тогда ты должен знать, что легендарный Грааль нужен скорее не мне, а моему народу. Я не могу рассказать про них, потому что на мне проклятье. Я обязана попытаться их спасти.

— Значит, ты тоже должна знать, Агнесса, что Грааль нужен и здесь. Без него люди этого королевства пропадут. Сами боги вверили Чашу нам, а не феям. Ты же из их числа, не так ли?

Нимуэ лишь отвела взгляд.

— Тебе нужно сделать выбор, Агнесса. — Руки Артура сжали ее плечи, заставляя Нимуэ вновь посмотреть на него. — Ты можешь забрать Чашу и уйти к своим. Я не знаю, кто ждет тебя там, и мне бы хотелось, чтобы они были достойны тебя. Или же ты можешь остаться здесь, с нами. Со мной. И быть моей женой.

Ее глаза широко распахнулись. Нимуэ не могла поверить в то, что услышала. Артур был готов отпустить ее? Отдать ей Грааль? И в то же время предлагал остаться.

— Браки, заключенные в Белтейн, длятся лишь одно лето, — проговорила Нимуэ. — Но я бы хотела отдать тебе вечность, Артур.

Она говорила не разумом, но сердцем, пожалуй, впервые в жизни. Нимуэ догадывалась, что не сможет просто так забрать реликвию и уйти, что ее сердце будет истерзано, если она бросит Артура.

— Ты будешь моей женой, Агнесса?

— Да, Артур.

Когда Нимуэ ощутила вкус его губ, то все ее тело задрожало с новой силой. Уже не от холода, а от опаляющего желания. Быть феей значило отказаться от любви. Быть смертной значило спасти себя.

— Монсальваж, — проговорила она, оторвавшись от его губ. — Так мы назовем наше с тобой королевство, мой король. Мое спасение. Артур, ты и есть мое спасение[52].

До рассвета оставалось всего несколько часов, но они никак не могли насытиться друг другом. Король был и нежен и страстен, держа ее в своих объятиях, как величайшую драгоценность. Слезы радости алмазами скатывались с ресниц Нимуэ. Она никогда не была столь желанной. Людской король показал ей, что она может быть счастливой, если отпустит свою другую жизнь.

Когда Артур все же уснул с улыбкой на лице, Нимуэ поднялась с постели и накинула на плечи халат. В ночной тиши что-то звенело, будто ветер легонько раскачивал колокольчик. Она осмотрелась в поиске источника звука и замерла, когда наконец увидела его — Грааль.

Он был окутан тенями, будто намеренно скрываясь от посторонних глаз. Но он определенно хотел, чтобы Нимуэ нашла его. Какие удивительные чары! Чем дольше Нимуэ смотрела на него, тем ярче он излучал свет — холодное синее сияние, ослепительное и манящее, будто сосредоточие всех фантазий и желаний.

«Моя королева… — прошептал Грааль, все больше притягивая ее. — Загляни же в мои глубины…»

Нимуэ коснулась сияющей Чаши и послушно посмотрела внутрь. Там, словно в зеркале, увидела себя — она стояла на вершине холма в развевающемся на ветру белом платье, и волосы ее, лишенные прежнего золота, были так же белы, но поверх них сверкала корона с синими кристаллами. Рядом с ней возвышался ее рыцарь, ее любимый, ее защитник. Артур.

— Сестра… — пронесся по комнате голос, и Нимуэ отпрянула от Грааля. — Сестра, сюда, мы здесь!

В распахнутом окне мелькнули две тени, которые Нимуэ сразу же узнала, — это были Мессания и Лионесса. За их спинами виднелись крылья из тончайшего хрусталя, а тела напоминали дым. В Белтейн, как и в Самайн, миры соединялись, и феи могли ненадолго проникать к людям. И наоборот.

— Ты нашла реликвию! — восторженно прошелестела Лионесса. — Давай же, пора вернуться и свергнуть Моргану.

— Скорее, идем с нами, сестра!

Они протянули к ней призрачные руки, проникая сквозь окно в комнату.

— Нимуэ…

Взгляд Лионессы устремился мимо нее — та с любопытством разглядывала спящего короля. Губы ее надломились, как лунный серп, застывая в свирепой улыбке. Не сама ли Моргана подослала их? Как Нимуэ могла им верить, когда они были пленницами самой коварной из фей? Она знала, что Фата Моргана способна на все. Даже их мать не смогла остановить ее, став изгнанницей Авалона.

Нимуэ попятилась, пряча Грааль за спиной. Реликвия притихла, притаилась, как мышка.

— Неужели ты оставишь нас, сестра? — проговорила Мессания. — Ты же обещала! И променяла нас, родных сестер, на этого человека? Грааль сможет принести величайшее благо всем Дворам Авалона.

— Но он нужен и здесь, — твердо проговорила Нимуэ, отступая еще на шаг.

Вдруг из темноты появилась третья фигура: сияющие, как солнце, волосы, увенчанные волшебной диадемой, горящие черным пламенем глаза, платье цвета ночи, пронзенное блеском холодных звезд, жестокая ухмылка на миловидном лице. Фата Моргана. Значит, Нимуэ не ошиблась, и сестры действительно предали ее, как и она их. Феи оставались верны себе.

— Смотрите, сестры, я говорила вам, какая она на самом деле. Ей самой нужны сила и власть. Она ни с кем не станет делиться. К тому же она использовала этого глупого короля, чтобы стать королевой хотя бы здесь, среди неотесанных людишек. Такова ее воля. Она не может быть больше одной из нас.

Нимуэ хотела ответить, что все не так, но поняла: бессмысленно что-либо говорить. Фата Моргана только и ждала, когда она станет оправдываться. Нет, не станет. Нимуэ действительно сделала свой выбор — сестра говорила правду.

— Все так, — твердо ответила Нимуэ, вздернув подбородок. — Я думала, что ты лишила меня всего, Мор. — Та вздрогнула, услышав имя, которым ее называли в детстве. — Но нет, ты подарила мне свободу и выбор. Я выбрала земную жизнь и познала любовь. И Грааль… — Нимуэ вытянула Чашу перед собой, и та ярко запульсировала синим огнем. — Он нуждается во мне, в своей королеве.

В глазах сестер сверкнула зависть, но Нимуэ уверенно шагнула вперед. Она даст отпор Моргане! И всем, кто покусится на магию Грааля!

— Отдай мне реликвию, и я сберегу жизнь тебе и твоему любовнику, — со злобой проговорила Фата Моргана, ступив ей навстречу. На черном подоле ее платья бурлили тени. — Я ведь могу убить его щелчком пальцев. Он совершенно беззащитный… — И она демонстративно подняла руку.

— Этому не бывать, — сквозь зубы процедила Нимуэ, когда в нее вдруг хлынула сила Грааля, образуя вокруг них с Артуром щит и отражая наступление Морганы. С такой силой они действительно могли противостоять Золотому Диску!

Нимуэ видела, как скривилась Фата Моргана, как красивое лицо — ее собственное лицо — стало маской гнева, злобы и отчаяния. Сестра не могла заполучить то, чего так жаждала, — абсолютной власти. Придется разделить ее с той, кого она больше всех ненавидела.

«Твое сердце наполнено любовью, — шептал ей Грааль, — а любовь — самая прекрасная и в то же время самая страшная сила. Ты справишься, королева. И когда-нибудь ты вернешь себе украденное».

В злостном вихре закрутилось угольно-черное платье Морганы, в этой воронке пропали и две другие сестры, ставшие на сторону королевы фей, а Нимуэ провалилась в беззвездную ночь, наполненную леденяще-синим сиянием.

Когда Артур очнулся ото сна, то вовсе не выглядел удивленным, увидев Нимуэ рядом с Граалем. Она спала, крепко обняв древнюю реликвию, которая мерно пульсировала в такт ее дыханию. Все как и было предначертано.

Он влюбился в фею и за это понесет свое наказание. Но Артур не изменил бы ни мгновения своей жизни ради другого исхода.

Белтейн сменился жаркой Литой[53] — благоприятное время, когда король Артур и королева Агнесса сыграли свадьбу. Никто не воспрепятствовал этому, ведь теперь с ними был явившийся всем Грааль, до этих пор незримый и видимый лишь Хранителю. Рыцари молчаливо приветствовали молодоженов, когда те направились в зачарованную башню, в которую не могли проникнуть недруги.

Нимуэ оберегала Грааль и Артура, стараясь не думать о наполнявшей ее душу тревоге. Но чем ближе подбирались холода, тем ей становилось страшнее. Она знала, что Моргана не успокоится, и, даже видя силу Грааля, она не прекратит попыток стать единственной королевой. Все чаще прибегала Нимуэ к магии, накладывая новые чары на башню. Нося под своим сердцем дитя, она и вовсе перестала выходить на люди и умоляла Артура не оставлять ее ни на секунду. Но у него были обязанности перед вверенным ему народом. Каждый раз, покидая башню, Артур брал с собой Экскалибур, призванный охранять его от всех опасностей.

Минул Самайн, самое темное время, которого Нимуэ страшилась больше всего, ожидая нового визита сестер. Однако ничего не произошло, и все так же гуляли над каменными стенами ветра, и дожди проливали свои слезы. А когда пушистый снег украсил белоснежными цветами окрестности Каменного замка, Артур выехал охотиться на горностаев, чтобы подарить к Йолю[54] своей королеве новый плащ, который согрел бы ее грядущей зимой.

Как бы Нимуэ, ныне известная как Агнесса, ни упрашивала его остаться, Артур лишь с улыбкой отвечал, что он под защитой Грааля и Экскалибура и ничего страшного не случится. Как же он ошибался.

— Вэйн! — Нимуэ стояла возле зачарованной двери, не смея выйти наружу. Она нервно и в то же время с нежностью поглаживала свой округлившийся живот. — Есть ли вести от короля?

Голос ее чуть ли не срывался на крик.

— Нет, ваше величество, — учтиво ответил Вэйн, хотя Нимуэ прекрасно знала, что он с первого же дня невзлюбил ее. И все же каждый день он приходил сюда с корзиной, полной еды. — Уже месяц как его нет, и поговаривают, что он не вернется. Не желаете ли выйти к народу и успокоить всех? Хотя что уж там. Не могу обещать, что они тут же не сожгут вас на костре. Они винят в его исчезновении «белую даму», предвестницу самой смерти.

Нимуэ закрыла лицо ладонями, стараясь не расплакаться. От переживаний все внутри сводило, а это было вредно для ребенка. Она старалась успокоиться, довериться Артуру. Но минул ее день рождения, а он так и не вернулся. Артур не мог просто так уйти. Сердце Нимуэ сжималось от одной мысли, что его уже может не быть в живых.

В минуты отчаяния она заглядывала в Грааль, ища там ответы, но судьба Артура оставалась скрытой от ее глаз. Когда же она порывалась покинуть башню, Чаша не пускала ее.

«Слишком опасно… — доносилось предостережение Грааля. — Твое дитя должно оставаться здесь. Дитя, которое даст начало великой династии… Они станут Хранителями магии».

И Нимуэ никуда не выходила. Ночами ее переполняли тревога и кошмары. Только Грааль поддерживал в ней жизнь и надежду.

Вновь настал Имболк, который, как говорила ей вечность назад Ильзе, особенно любил Артур. Нимуэ одиноко сидела на своей постели — пленница башни, а не королева. Что творилось за пределами, она не знала, да и не спрашивала об этом у рыцарей, боясь ответа.

Артур мертв. Артур…

Слезинка скатилась по ее опухшей щеке, устремляясь в глубины Чаши. В этот миг молочный туман заклубился на самом ее дне и вдруг развеялся, открывая фее зеркальную гладь. Нимуэ присмотрелась и увидела на берегу озера домик, на крыльце которого сидел мужчина и чистил меч. Знакомые черты лица, черные вихры отросших волос… Он был в простой льняной рубахе, и разве что выдержка выдавала в нем короля.

— Артур! — воскликнула Нимуэ.

Что это был за морок? Что показал ей Грааль?

«Это может быть что угодно, — вкрадчиво проник в ее мысли голос из Чаши. — Твое прошлое, будущее или же настоящее. Тебе решать».

Он жив! Это все, что ей нужно было знать. Артур где-то там, за пределами замка, но его сердце бьется, а легкие наполняются воздухом.

Вдруг Нимуэ вспомнила — Артур как-то показывал ей охотничий домик. Он совсем недалеко!

Набравшись храбрости и вцепившись до боли в Чашу Грааля, Нимуэ ступила за пределы башни. Она так давно не покидала ее, да и ее несколько месяцев никто не навещал. И если прежде она оберегала Грааль, то теперь все было наоборот — именно магия поддерживала в ней и ребенке жизнь.

Нимуэ совершенно не знала, чего ей ожидать снаружи. Кутаясь в теплую шаль, она вышла во двор замка и не сразу поняла, почему там было так пустынно. Кругом плотным саваном лежал снег, но нигде не было ни души. Нимуэ пошла дальше. Снежное покрывало хрустело под ее ногами, а холод пробирался под кожу. Первой, кого она встретила в этом застывшем королевстве, была, как ни странно, Ильзе. Девушка распростерлась на земле, глаза ее были устремлены в небо, а лицо… Оно заледенело, как и все тело.

Нимуэ медленно обошла ее, плотнее закрывая живот шалью, и осмотрелась, с ужасом замечая и других людей. Все до единого были мертвы.

Но как же рыцари… И Артур… Она видела его среди трав, зелени и водной глади. Возможно, Грааль все же показал ей прошлое.

— Сестра? — раздался вдруг насмешливый голос.

Среди белизны каменного двора, ставшего могилой для всех жителей королевства, резко выделялась тонкая фигура в черном. Серебристые волосы были убраны под обруч с антрацитовыми кристаллами. Золотой Диск больше не сиял, а излучал холод и тьму. Под глазами Фаты Морганы пролегли черные круги, а уголки губ злобно надломились.

— Я ждала тебя.

— Мор… Что… Что с тобой?

Ее сестра-близнец будто стала кем-то другим. А что же она сама? Как она выглядела сейчас? Нимуэ это не заботило с тех самых пор, как пропал Артур.

— Власть требует силы, — прохрипела Фата Моргана. — Сила достигается кровью. Но ты скоро и сама все узнаешь, сестра. А пока я хотела бы предложить тебе прогулку. Ты же не откажешь? Хм… Да и твоему ребенку вовсе не помешает свежий воздух.

Смех Морганы пронесся над опустевшим двором, распугав ворон.

— Ты ведь хочешь снова увидеть Артура? Узнать, куда же запропастился твой ненаглядный?

Нимуэ крепче стиснула в руках Чашу и поджала губы. Она бы не хотела показывать сестре своего отчаяния, но сейчас ей было сложно это скрывать.

— Показывай, — коротко ответила Нимуэ, обретая вновь утраченную частицу себя. Будучи феей, она не была такой мягкой. Это жизнь среди людей и любовь сделали ее столь чувствительной и даже слабой.

— Тогда не сопротивляйся и не применяй свою магию, пока действует моя сила.

Нимуэ кивнула, и тогда Фата Моргана взмахом руки подняла в воздух снежный вихрь, а затем коснулась обруча на своей голове. Они мигом перенеслись в тот самый дом на берегу озера, вот только там царила зима, а Артур стоял у замерзшей воды, закутавшись в серую меховую накидку, и смотрел вдаль. Дверца домика вдруг скрипнула, и оттуда вышла женщина, на плечах у которой был горностаевый плащ.

Нимуэ невольно вскрикнула, увидев лицо той женщины. Это была она сама.

Артур обернулся, услышав ее, и посмотрел сурово и холодно. Да, это был Артур. В каждой новой морщинке и каждом седом волоске — это был он, хотя и прошло не так много времени. Нимуэ не сомневалась в проделках Морганы, которая хотела заставить их всех страдать.

— Знаю, о чем ты думаешь, — проговорила Моргана. — Что он околдован. Что его держали пленником. Но знаешь, что самое ужасное, Нимуэ? Он остался сам! Он жил на Авалоне, потому что желал этого. Желал стать одним из нас. И смотри, он даже обзавелся новой женой.

Артур молча опустил голову.

— Эарин, подойди, — позвала Моргана, и женщина тут же послушалась. — Ты ведь помнишь Нимуэ? Отвергнутая фея, никому не нужная и всеми покинутая. — Эарин слегка поклонилась, а следом сменила облик, сбросив с себя образ Нимуэ, словно маску. — Она так слепо жаждала любви и желала возвращения своего короля. Но он просто человек, который ничем не лучше других. Пока ты проливала слезы, Нимуэ, твой Артур согревался в объятиях другой. Посмотри на него и скажи, неужели ты по-прежнему любишь его?

Нимуэ было так невыносимо больно, что она не могла произнести ни слова в ответ.

— Ты действительно смогла отомстить мне, — наконец выговорила Нимуэ. Губы ее дрожали. — Ты нанесла мне удар в самое сердце, но оно хотя бы есть. Насколько черным стало твое собственное? И осталось ли что-нибудь от него? Неужели в тебе столько злобы, что ты готова бесконечно изливать ее? Неужели не могла ты жить спокойно со своим королем и вашей дочерью?

— Даже не смей говорить о Лорелее! — закричала Моргана. — Ты ничего не знаешь обо мне, сестра.

— Она юна, и ей нужна мать, Мор, — тихо сказала Нимуэ, обхватывая свой живот. Раньше она не осознавала этого…

— Замолчи, — прошипела королева фей. — Лучше подумай, что будем делать с твоим королем. Хотя, что уж говорить, он мне порядком надоел. Скучный тип. Всегда такой услужливый и податливый.

Нимуэ знала, что Моргана не даст им уйти отсюда живыми. И хотя каждое слово сестры ранило, смерть Артура казалась еще невыносимей. Нимуэ резко дернула головой в сторону своего короля и вдруг заметила, куда он смотрел. На заснеженных деревьях, чуть раскачиваясь на ветру, висели тела. Это были его рыцари. Один был обезглавлен и подвешен вверх ногами. Вэйн. Самый преданный и самый яростный.

Нимуэ потянулась к силе Грааля, призывая Чашу на помощь, но Моргана все прекрасно спланировала. За спиной Артура, по обе стороны от него, появились Лионесса и Мессания. Моргана лишь коротко кивнула, и они вонзили в его спину кинжалы, погружая их так глубоко, что он не смог бы выжить, каким бы богам Нимуэ ни молилась. Кровь обагрила его губы, алым окрасился снег. Нимуэ закричала так сильно, будто ее саму пронзили насквозь, и кинулась к Артуру.

Кровь стремительно покидала его тело, и в мгновение ока ее руки стали красными и влажными.

— Нет! Нет! Нет!

— Давайте же, сестры! — закричала Моргана.

Нимуэ не сразу почувствовала, как Мессания и Лионесса схватили ее за руки, прижимая к заиндевевшей земле и не давая дотянуться до Грааля. Кинжалы больно полоснули по ее запястьям, а Лионесса зашептала слова заклинания, которое навек привяжет Нимуэ к этим местам. Нет, они не стали убивать ее. Нимуэ ждало что-то гораздо хуже — вечное страдание.

— Ты останешься здесь навсегда, — проговорила Моргана, нависая над ней. — Вместе со своим мертвым королем.

Моргана потянулась к Чаше, желая поднять ее, и время будто замерло.

«Прошу тебя, — в сердцах обратилась Нимуэ к Граалю. — Прошу, останови это безумие. Прошу, не позволь злу свершиться. Верни его… Пусть он живет…»

«Ценой чего?» — раздался голос из глубин Грааля.

«Чего ты желаешь?»

«Еще никто не спрашивал у меня этого. Интересно. Мне нужна ты, Нимуэ. Целиком и полностью. Ты будешь только моей королевой. Навсегда. Ты согласна?»

«Да…»

Стоило Фате Моргане коснуться Чаши, как все ее тело охватил огонь, а обруч соскочил с ее головы, сжался до размера кольца и упал на землю. Рядом с ним, там, где снег был обагрен кровью, пробился диковинный цветок.

«Кровь… — донеслось из Грааля. — Твоя и его…»

Нимуэ собрала все свои силы воедино, вырываясь из рук сестер и погружая пальцы в Чашу. Их с Артуром кровь смешалась, и Грааль принял жертву.

«Прекрасно, моя королева».

— Не убивай нас, сестра! — взмолились Лионесса и Мессания. — Мы будем служить тебе столько, сколько тебе отмерено, а если суждено тебе будет уйти раньше, то мы станем слугами твоим детям.

«Пощадим?» — лениво произнес голос из Грааля, и Нимуэ кивнула, сжалившись над сестрами. Однако их ожидало другое наказание: Мессания на глазах лишилась силы и молодости, превратившись в старуху, а Лионесса обратилась в ужасное чудовище, которое тут же с ревом скрылось среди деревьев.

Нимуэ устало посмотрела на Эарин, которую Моргана вовлекла в свои игры.

— Уходи и позаботься о малышке Лорелее, — проговорила Нимуэ.

Внутри нее дрогнула новая жизнь. Времени оставалось совсем мало. Она опустила взгляд на умирающего Артура. Грааль обещал, что все может быть исправлено, не так ли?

— Король мой! — Она осторожно опустилась на колени. — Я сделаю все, чтобы мы были вместе.

— Я предал тебя… — хрипло проговорил он, выплевывая кровь. — Я недостоин…

— Артур… — По лицу Нимуэ струились слезы. — Я знаю, что это не твоя вина. Это я принесла беду, мне и лечить твои раны. Я всегда буду любить только тебя…

Когда его взгляд застыл, Нимуэ поцеловала его в окровавленные губы, поднялась, взяла в руки Грааль и пошла прочь. Белые камни, словно кости, выползали из-под снега, который стремительно таял. Белая дама шла вперед, чтобы в назначенный час подарить новую жизнь.

«Ты взойдешь на холм, королева, — шептал Грааль, — и родишь дитя. Ты умрешь при родах, в муках и страданиях. Ваши жизни и судьбы с Артуром переплетутся, чтобы жила магия. Через восемнадцать лет вы встретитесь вновь».

— Узнаем ли мы друг друга? — всхлипнула Нимуэ.

За ее спиной безмолвной тенью следовала Мессания, сухопарая старуха, которая несла в руках сорванный цветок и зачарованное кольцо.

«Я обо всем позабочусь, королева. Вы обязательно встретитесь в новой инкарнации. Ведь такова судьба».

— Но кто ты? — прошептала наконец Нимуэ.

— Зови меня просто — Дар.

Восемнадцать лет спустя на холме возвели крепость, что положила начало Дворцу Грааля, Замку-на-Холме, притаившемуся в самом сердце королевства Монсальваж. Юная королева Агнесса и король Артур, взявшись за руки, ступили в новую эпоху, знаменовавшую начало золотого века династии Меровингов.

Вэтом году праздники страшили Рету Мио. Сильнее страшил лишь стоящий перед ней пожилой мужчина в шоколадном костюме-тройке и тяжелом зимнем пальто. Рослый, он едва не касался потолка ателье и был совершенно неуместен рядом с изящным ростовым зеркалом, розовой танкеткой и корзинкой с леденцами для посетительниц. Фигуру его освещали две небольшие лампы и фонарь с улицы.

Мужчина задал обычный вопрос:

— Вы подготовили чек, госпожа Мио?

Рета опустила глаза. Из-за разницы в габаритах рядом с этим мужчиной она чувствовала себя особенно хрупкой и слабой.

С момента открытия ателье минул год, однако денег на ее счету стало не больше, а меньше. Сильно меньше. К тому же в начале месяца, понадеявшись на приток заказов перед Новолетием, Рета купила подарки соседям и помощнице и осталась почти без средств. После она обнаружила, что ее во всех смыслах небогатая клиентура предпочла потратить заработанное на украшение дома и сюрпризы для близких, а огнеупорные фартуки и износостойкие платья — это, конечно, полезно, но совершенно не празднично. И притока заказов не случилось.

Мужчина в тяжелом пальто — хозяин помещения Симон Бергман — смотрел на Рету самодовольно, с выражением «а я говорил». Он дружил с главой банковского отделения, через которое Рета вела дела, и наверняка знал, что чека не предвидится.

— В договоре указано, что крайний срок оплаты — последний день месяца, — промямлила Рета. Набрала воздуха и протараторила, поражаясь собственной дерзости: — Вообще, господин Бергман, скоро ведь праздники… Может, в честь Новолетия отложим оплату на пару недель?

Бергман улыбнулся уголком рта:

— В том-то и дело, что скоро праздники, госпожа Мио. Вы ведь поработаете еще дня три от силы. Если денег нет сейчас, они не появятся позже — разве только вам их эльфы через камин подбросят! Все откладывают медяки на королевские фестивали. А мне новых арендаторов с руки пораньше искать.

Бергман был прав. Рете требовались не три дня, а хотя бы неделя, наполненная заказами. Этой недели не было. Словно ожидая поддержки, девушка взглянула на украшающий стену портрет королевы. Та бы дала ей шанс. Из-за восхищения королевой Рета все и затеяла, ввязавшись в авантюру с собственным ателье без опыта работы в чужом.

Бергман постучал по полу щегольской тростью.

— Вам нужен опыт, — сказал он покровительственно. — Вы слишком юны и наивны. Если я спущу вам эту арендную плату, вы все равно прогорите через месяц-другой. Может, еще в долги влипнете. А не спущу — ну что с вами будет? Съедете отсюда, устроитесь модисткой к какому-нибудь Хельцу… Для всех лучше! — Рета вспыхнула и внутренне сжалась, понимая, к чему все идет. — Хоть нормальных людей будете обслуживать! Так что нет, голубка. Последний день месяца — и вы у меня с чеком. Сам я в праздники по городу, знаете ли, разъезжать не планирую.

Рета сделала глубокий вдох, стараясь не выдавать эмоции. Пришла идея предложить Бергману другую оплату: индивидуальный пошив или чары для уже купленного костюма. Но она не посмела: «Такие, как он, наверное, чары не носят. Чары нужны беднякам, чтобы платье дольше служило, и богачам, чтобы на приемах выделяться. А этот меня только на смех поднимет!»

— Значит, в последний день месяца, — проговорила Рета неуверенно. Возражения и просьбы застряли в горле. — Оставьте меня, господин Бергман. Работы много.

Мужчина усмехнулся, многозначительно покачал головой, сунул трость под мышку и вышел.

Опустившись на стул, Рета закрыла лицо руками. Длинная юбка зеленого платья неудобно подмялась под бедрами.

«Дура! Надо было сперва на аренду отложить, а уж потом… — Глаза защипало. — Ну и как выкручиваться?.. Зря я пошив не предложила, трусиха! Кто мешал? Ну отказался бы, так я бы хоть попыталась!»

Промокну́в глаза подвернувшимся лоскутком ткани, злая на себя, Рета поплелась в уголок, где колдовала над заказами. От основного зала его отгораживал высокий стол в форме буквы П. На левой части лежала невысокая стопка пока не зачарованной одежды, на правой — уже зачарованной. У самой стены застыл женский манекен в недошитом жакете.

Отбросив с лица каштановую прядь, Рета взяла вещь из левой стопки и разложила перед собой. Простая хлопковая блуза, воротник-стойка оторочен оборкой. Рукава внизу стиснуты манжетами, чтобы не пачкались лишний раз. Из-за манжет хозяйка и пришла: старые истерлись по кромке. Рета уговорила женщину еще на оборку и смену пуговиц. И чары. Рета хотела дарить красоту. А красота для нее шла рука об руку с практичностью.

Стемнело. Еще недавно Рета собиралась домой, однако после визита Бергмана могла думать лишь об ателье и своем положении. Любимая работа успокаивала, возвращая равновесие.

Рета расправила блузку и сжала ткань между большим и указательным пальцами, исследуя структуру нитей внутренним зрением. Колдовство поистратилось за день, но задача с блузкой была несложной.

…Оплести невидимой сетью, срастить волокна с бусинами заклинания. Усилить, напитать — осторожно, дабы не спалить хлопок. Проверить, не пропустила ли кусочек…

Рета открыла глаза. Внешне блуза не изменилась, однако пятна отныне будут сходить с нее как заговоренные, ибо сама вещь заговорена.

Рета улыбнулась, отметила в учетной тетради заказ как выполненный. Взгляд упал на цену: половина серебряника. На аренду Рете требовались пятьдесят серебряников. При этом работа с блузой по местным меркам считалась дорогой.

Радость улетучилась.

«Попросить в долг у родителей? — Она закусила губу. — Нет, не дадут».

Родители первые отговаривали ее от идеи открыть ателье, да так яростно, что Рете пришлось переехать в столицу, хотя в родном городе — втором по величине в стране — она вполне могла сделать то же самое. Однако бесконечно слушать про свою глупость и «детское самодурство» не могла, иначе бы сдалась.

Рета с детства любила делать людей счастливыми с помощью одежды. Поначалу шила для кукол. Потом для себя и немного для подруг, которые были в восторге от ее фантазии: от оживающих брошей-бабочек, переливчатых кружев или вышитых цветов. Те цветы раскрывались утром, поворачивались вслед за солнцем и к вечеру закрывались тугими бутонами.

Родители относились к увлечению уважительно. Заклинающие модистки ценились в высшем обществе и могли там легко найти себе пару.

Сейчас Рету в «приличной» карьере привлекало разве что последнее, хотя привлекало сильно. Ее ровесницы давно были обручены, а она не только ни с кем не встречалась, но за год в столице даже не познакомилась ни с кем интересным.

Однако ту, предреченную, карьеру Рета не хотела. Про оживших бабочек забыли через неделю, цветы обсуждали лишь во время первого выгула юбки с вышивкой в свет. Зато когда Рета наложила огнеупорные чары на передник кухарки, та благодарила ее несколько недель. Теплая долгая благодарность словно сместила на Рете невидимые окуляры, и она оценила возможности чар, какие раньше казались ей пустяковыми.

Так она стала практиковать так называемые чары простаков, которыми зарабатывали слабые колдуны без подготовки. Прочные заплатки, подкрашивание, защита от ветра… Благодаря институтским знаниям Рета сделала заплатки вечными, подкрашивание — восстанавливающим ткань, а обычную одежду — согревающей и охлаждающей. Проверяя новые чары, Рета много колдовала бесплатно. Более восторженных клиентов у нее не было никогда.

Примерно в то же время королевская семья прервала длительное затворничество, и ее величество Виленна IV пылко занялась благотворительностью. Ее пример многих вдохновил, в том числе и впечатлительную Рету.

Погрузившись в воспоминания, Рета готовила следующий заказ: мальчишеские брюки в крупную клетку. Приближалась весна, мать мальчика попросила сделать их непромокаемыми.

Возникла идея: «Может, акцию запустить? В честь Новолетия скидка на водоотталкивающие чары?»

Рета прикинула размер скидки, который бы привел к ней людей массово, а затем — количество заказов за такую цену, необходимое для покрытия аренды. Нервно поджала губы.

«Истощусь. Даже если желающие наберутся, я потом две недели пластом проваляюсь. И уже следующий месяц не смогу оплатить!»

Механически Рета обработала брюки и переложила их вправо. В ней разрасталось отчаяние. Рета поняла, что сейчас безобразно разревется и назавтра ее заплаканный вид будет обсуждать вся улица.

Расклеиться помешал странный звук.

Обычно с улицы доносились голоса, цокот копыт, смех и артистичные крики мальчишки-газетчика. Сейчас их заглушил рев, неестественно равномерный, будто огромное животное рычало и пофыркивало на одной ноте.

Рета подошла к окну. Вечером улицу освещали редкие фонари да витрина булочной. Но какой-то свет приближался вместе с ревом и фырканьем. Вскоре на дороге показалась модная диковинка — самоходная коляска. Рета по-детски прильнула к стеклу, пытаясь разглядеть экстравагантный транспорт. Любопытные посетители булочной тоже приникли к окнам-витринам.

Коляска затормозила у соседнего дома, распространяя вокруг серый дым. Дым скрывал все интересное, поэтому Рета, вздохнув, задернула занавески на окне и опустила штору в витрине. Ателье пора было закрывать.

Рета медлила. Бросила в мусорную корзину лоскут, послуживший ей платком. Поправила и без того идеально сложенные заказы. И услышала громкий стук. В дверь ателье заколотили, а затем, не дожидаясь ответа, догадались повернуть ручку.

В помещении вдруг стало тесно. В зал завалилась компания из четырех юношей, походящих друг на друга, как братья: до белизны светловолосых, одинакового роста и сложения, с горящими глазами и щеками. Все с поразительно прямой и жесткой осанкой. Один тащил объемный баул и бросил его сразу же, как попал в помещение. Лицо другого наполовину закрывала охапка тонких бумажных рулонов.

— Кхм, — прочистил горло гость с баулом, а его товарищ в подбитой мехом куртке запустил под потолок светящийся шар. Комната озарилась, на Рету уставились четыре пары глаз. — Кхм. Это… Это ты — модистка, которая чарует для бедных, но умеет как для богатых?

Несмотря на страх, — что делают четверо мужчин в женском ателье поздно ночью? — фраза Рету позабавила. Эти двое, колдун и носильщик, точно не были братьями. Столь быстрым и мощным по вложению сил колдовством владели аристократы. Естественно, отлично образованные. А носильщик с трудом слова в предложения складывал.

— Я шью и чарую, — ответила она осторожно. — Шью исключительно для женщин. Что вас интересует?

Молодые люди переглянулись, и Рета отметила, что черты лица у них все-таки разные.

— Мы сейчас все объясним! — выступил вперед юноша с рулонами. Тон выдавал волнение. — Госпожа, нам очень, — вы не представляете как! — очень нужна ваша помощь!

Юноши разместились в крошечном помещении как смогли. Один — на стуле перед швейной машинкой, один — на танкетке, и двое — на диванчике для посетителей. Всем было неудобно, особенно в верхней одежде. Рета взирала на посетителей из своего рабочего угла, спрятавшись за высокий стол, словно за баррикаду, и гадала, зачем понадобилась столь странным гостям.

— Вы слышали про фестиваль? — спросил колдун.

Рета сцепила руки в замок.

— Я слышала про фестивали, о которых объявила королева. Их будут проводить каждый месяц, начиная с ночи Новолетия.

— Именно! И, видите ли, мы выступаем на первом.

— Кто «вы»? Вы бы не могли представиться?

Юноши смутились — каждый по-своему. Гость с рулонами покраснел, колдун прикрыл глаза. Их товарищ в иссиня-черном пальто и очках разочарованно вздохнул.

— Это правда, мы того! — воскликнул баульщик. Рета с ним молча горячо согласилась насчет «того», но не в том смысле, который он вкладывал. — Харпер Леони!

— Да подожди ты! — одернул его колдун, примостившийся на стуле. — Мы из театра «Метеорит». Часть танцевальной труппы.

«Так вот почему они одинаковые! — осенило Рету. — Их подобрали для выступления, чтобы гармонично смотрелись! И волосы покрасили».

Колдун продолжал:

— Я — Ананд Норинор. Это, — он указал на танкетку, — Вильяр Фок.

Вильяр неловко улыбнулся, удерживая на коленях туго свернутые бумаги. Рета заставила себя вежливо улыбнуться в ответ, а сама прикинула, видели ли из булочной, куда направилась эта толпа.

— Индман Гриззи, — представился иссиня-черный, поправляя очки. Судя по выражению лица, он считал визит бессмысленным.

Рета кивнула.

— Рета Мио. Внимательно вас слушаю.

Заговорил Вильяр:

— На первом фестивале будет конкурс среди танцоров. И мы участвуем! Только вот…

Его перебил очкарик:

— Только вот от нас решили избавиться!

Лица танцоров исказила досада. Колдун Ананд пояснил:

— Мы заказали костюмы для выступления в ателье Хельца. Они нужны нам зачарованные, чтобы менялись по ходу танца. И огнеупорные. Нам обещали отдать их сегодня — специально, чтобы к фестивалю мы успели неделю полноценно порепетировать. Но портных Хельца, похоже, подкупили. Они ничего не сшили, вернули нам материалы и сказали, дескать, случилась накладка, а на носу праздники, и времени на вас нет! — Он со злостью посмотрел на баул. — А без костюмов мы выбываем из конкурса — кроме нас, все будут с чарами!

— Поэтому нужна ваша помощь, — подытожил Вильяр, глядя на Рету с надеждой. — Вы сможете завершить работу?

Слово «завершить» звучало соблазнительно. Рете тут же представилась внушительная сумма за срочный заказ, которая бы закрыла финансовую дыру и утихомирила Бергмана. Только вот…

Рета посчитала дни и присмотрелась к баулу.

— Завершить с какой стадии? — спросила она с дурным предчувствием. — Они хотя бы раскроены?

Танцоры уставились кто куда: на зашторенное окно, пылинки на лацканах. Харпер Леони заинтересовался манекеном.

Рета всплеснула руками:

— Нет?!

Она шила сложносочиненные наряды в институте, многое умела и многое про себя знала. В том числе, что не сможет работать несколько суток подряд, а ее колдовской потенциал быстро иссякнет. Если бы хоть что-то до нее было сделано…

— Господа, мне жаль, я не шью для мужчин. — Рета была искренне огорчена. — Это другое построение, особенности технологии… Чары нужно выстраивать, формулы считать… Я одна не смогу это сделать! Вам лучше обратиться в другое место.

Индман кивнул, мол, разумное предложение. Вильяр вскочил:

— Мы обращались. Весь город объездили! Нам всюду отказали, ателье загружены перед Новолетием. Но нам посоветовали вас. Не отказывайтесь, посмотрите, пожалуйста, — тараторя, он подошел к Рете. Бросил вязанку рулонов на стол, выдернул один и расстелил перед девушкой. — Костюмы не выре… не раскроены, но у нас все есть! Понимаете? У Хельца все подготовили!

Рета взглянула на широкий лист, исполосованный линиями разной толщины, которые складывались в понятные ей контуры: Вильяр показывал лекала. Рета невольно принялась изучать их, хотя мысленно уже простилась с этой работой. Она провела пальцами по необычному изгибу рукава, вчиталась в пометки о прибавках. Не спрашивая, потянулась к другому рулону, и юноша услужливо его развернул. Они встретились глазами, и оба смутились. Вильяр заулыбался.

Рета чуть ли не лбом уткнулась в чертеж, пытаясь выкинуть из головы смешливые зеленые глаза и пронзившее ее волнение.

…Та же деталь, иной цвет, пометки. Лекала разработали индивидуально для каждого из танцоров.

— Так… — Рета собралась с мыслями. Некоторые магические узлы были ей незнакомы, и моделирование было нестандартное. — А чары? Есть схема чар? А инструкция от технолога?

Она заметила, что танцоры, включая скептичного Индмана, подобрались и оживились.

Харпер полез в баул. Рета разглядела там скомканную атласную ткань и пришла в ужас от такого обращения с материалом. Пошарив в сумке, Харпер достал блокнот с логотипом ателье Хельца и чуть ли не всунул его в руки девушки.

Рета зашуршала страницами, поглощая формулы и разбирая схемы. Однако, удивительно, любимое дело не захватило ее полностью. Хотелось отвлечься. Хотелось опять посмотреть на Вильяра.

«Ладно, сосредоточься. На все про все семь дней. Боги за это время мир создали… — Рете тут же поплохело от собственного богохульства. — С пошивом поможет Илли. А лучше бы еще кого-нибудь нанять, только где я сейчас свободную швею найду?.. И еще чары. Семьдесят процентов в процессе и тридцать на готовое изделие. И их могу накладывать только я».

Рета захлопнула блокнот.

— Нет. Это огромный объем, моего потенциала не хватит. Да и если бы хватало, времени недостаточно.

Ананд встал, посмотрел на нее в упор:

— Три сотни серебряных.

Рета покачала головой:

— Вы не понимаете…

— Три сотни сейчас и три по завершении.

Рета сглотнула. Мысленно заново разложила пасьянс возможностей, поменяв пару карт. Пасьянс почти-почти сошелся. Рета едва не сказала, что готова попробовать, но в последний момент ее остановил страх.

«Я не справлюсь. Любой форс-мажор, и я их подведу. Как всегда, всех подведу…»

Она бросила взгляд на Вильяра. Он выглядел расстроенным щенком, открытым и непосредственным на контрасте с железным Анандом.

— Но нам больше не к кому пойти! — сказал Вильяр. — А это наш шанс попасть в другой театр! В «Метеорите» делать уже нечего, нам нужен другой постановщик. Госпожа Мио, ну пожалуйста!

Его голос вновь вызвал в ней трепет, какого она раньше не знала. Смятенная, Рета решила, что шанс нужен им всем.

— Хорошо. Оставляйте материалы.

Ночью Рета не спала — разбирала записи из ателье Хельца. Она пробовала вздремнуть, но в кровати ее словно подбрасывало, сносило лавиной вопросов о том, как коллеги решили ту или иную задачу. Она вставала, зажигала светильник и искала ответ в переданном блокноте. После полуночи Рета бросила попытки отдохнуть. Она сидела на кухне с блокнотом, тетрадью для пометок и чашкой крепкого сладкого чая. Ее настигло редкое состояние продуктивности, когда разум с интуицией проросли друг в друга. Знания усваивались легко, озарения плясали вокруг светлячками — протяни только руку.

На работу она явилась бледная, с кругами под глазами и полная решимости. За полдня они со швеей Илли раскроили костюмы и спланировали пошив. Они продумали не всё, но Рета не стала терять время и принялась накладывать на раскрой первый слой чар. Предполагалось, что в верхней части костюмы будут обтягивать и вместе с тем оставлять свободу движений. Достигалось это изменением структуры ткани. Колдовство было простое, типовое, как раз для танцоров и спортсменов.

Как всегда, занимаясь чарами, Рета закрыла глаза, а когда открыла их, увидела у входа Вильяра в вороном пальто. При свете дня он казался совсем юным, двадцатилетним. Видимо, был на пару лет младше Реты. Уличный ветер взъерошил его светлые волосы. Под мышкой танцор держал перевязанную бечевкой персиковую коробку из булочной «У тетушки Гретты». Они с Ретой робко улыбнулись друг другу.

— Здрасьте! — приветствовала гостя Илли. Тот ей кивнул.

— Добрый день! Я тут подумал… Мы вас так загрузили вчера. И помочь нечем. Вот я и принес пирожные: Ананд говорит, чары — это очень затратно, постоянно есть хочется. Пирожные вкусные, мы их часто берем! — Вильяр протянул коробку Рете.

Выбравшись из-за стола, она приняла подарок, однако Илли споро перехватила его и, подобрав юбки, шмыгнула на рабочую кухню, чтобы вскипятить чайник.

Вильяр осмотрелся. Суповой набор из деталей костюмов покрывал все поверхности. Красные отрезы, желто-оранжевые лоскуты, черный кант, разномастные бусины для отделки. На видном месте — блокнот Хельца и пять потертых справочников по чарам для модельеров.

Рета сгребла лишнее с дивана и чайного столика, предложила гостю сесть. Сняв и повесив пальто, он приземлился рядом с горкой мелкого раскроя.

— Ну как, у вас получается?

Рета пожала плечами:

— Не буду обманывать, это станет ясно только дней через пять. Значительную часть чар в конце придется накладывать скопом. Если я вычерпаю потенциал раньше или, скажем, на втором-третьем костюме… Сами понимаете, работа пропадет. Но предугадать это сложно.

Илли выпорхнула из кухни, поставила перед ними пирожные и миниатюрные фарфоровые чашки. Сесть ей было уже некуда, поэтому она, радостная, вернулась на кухню пить чай из посуды нормального размера.

Вильяр сделал большой глоток. Сказал уверенно:

— Вы сумеете. Я это сразу понял, когда вы взялись за чертежи. У вас так глаза горели… Я редко встречаю людей, которые так болеют своей работой.

Рета изучила пирожное — два круглых коржа с прослойкой из крема, покрытые шляпкой глазури. Потом решилась взглянуть на Вильяра.

— Это мое призвание — создавать именно то, что нужно людям.

Он улыбнулся — открыто, радостно.

— Вот и танец — это мое. Понимаете? Многие думают, нам нравится красоваться или что мы ищем путь наверх… А это призвание! Мы движением рассказываем историю! Остальное, включая костюмы, лишь инструмент.

— Важный инструмент, — заметила Рета.

— Да! Особенно на крупных выступлениях. Нас должно быть видно из любой точки.

Рета подумала, что эффектный вид конкурсных нарядов — это лишь верхушка айсберга. Правильная комбинация цветов и объемов, не более. Чары не столько делали костюмы заметными, сколько превращали их в неотъемлемую часть номера. Брюки и рукава должны были изменяться от хлопков определенной силы. По спине и рукам танцоров в конце — заструиться огонь, превращая юношей в оживших фениксов. Это требовало нетривиальной системы терморегуляции для предотвращения потоотделения, манипуляций с подпространством для размещения дополнительных слоев ткани, обеспечения огнеупорности и защиты от дождя… А чем чар больше, тем тяжелее их сочетать и наслаивать.

Рета откусила кусочек пирожного.

— Вы, наверное, прекрасно выступаете, раз вас выжимают из конкурса.

— Надеюсь! Вообще, мы с ребятами хотим экспериментировать, разрабатывать новые направления. А директор «Метеорита» очень консервативен. Мы рассчитываем на конкурсе попасться на глаза кому-нибудь из Королевского театра.

— Я буду за вас болеть.

— Ага, я тоже. — Он отхватил от пирожного сразу треть, смешно измазавшись в креме. — И за вас болею сейчас!

Рета покраснела, страх неудачи обуял ее с новой силой. «Может, все-таки остановиться сейчас, пока не поздно? Самой поискать другую модистку?»

Она посмотрела на портрет королевы. Вздрогнула, услышав шаги новой посетительницы.

— Рета, я за рубашкой своей!

Просияв, Рета бросилась обнимать Мартину Шмитсен, школьную учительницу, мать четверых детей. Мартина часто приходила с мелкими заказами и отправляла к Рете знакомых.

— О, да у тебя завал! Поздравляю! — Мартина красноречиво зыркнула на Вильяра и пирожные.

Рета коснулась глухого ворота платья, словно желая его ослабить.

— Это разовая работа. Блузку примеришь?

— Конечно, я специально юбку в тон надела!

Сбросив полушубок, Мартина повесила его на вешалку и нырнула в примерочную. Рета подала ей блузку, которую та упорно звала «рубашкой», — ту самую, с пришитыми оборками.

Наступила неловкая тишина, только Мартина шуршала одеждой. Рета чувствовала, что Вильяр здесь не к месту, однако он не торопился ни уйти, ни разрядить обстановку, возобновив беседу, и невозмутимо доедал пирожное.

Наконец Мартина вышла и встала перед зеркалом. Это был волнительный момент, Рета ждала его с трепетом. Момент реакции.

Мартина выглядела волшебно. Светло-бежевая блуза нежно оттеняла ее волосы — наполовину русые, наполовину седые, — уложенные в свободный узел. В этом обрамлении ореховые глаза стали ярче, налились янтарным свечением. Мягкие оборки подчеркнули мягкость черт лица Мартины, которая и по характеру была мягкая. Раньше она сочетала эту блузу с прямыми юбками в пол, и, хотя такой наряд ей шел, образ казался чересчур строгим. Сейчас в нем появилась гармония. Одежда зазвучала в унисон с сутью женщины и раскрыла красоту более сложную и глубокую, чем красота каноничной статуи или идеальной геометрии.

Мартина смотрела в зеркало, ее скулы порозовели. Она дернула рукой, будто хотела прикоснуться к отражению, но сдержалась. Зашептала сдавленным голосом, какой бывает, когда подкатывают слезы:

— Спасибо…

Рета протянула ей платок. В ее душе кипели эмоции. Боковым зрением она отметила, что Вильяр завороженно наблюдает за этой сценой.

Появилась Илли, выдала клиентке ворох комплиментов и принялась помогать с обратным переодеванием и упаковкой заказа. Перед уходом Мартина обняла Рету еще раз.

Лишь после этого Вильяр покинул ателье, сказав:

— Кажется, отвлекать вас — кощунство.

Рета трудилась как проклятая: колдовала, шила, опять колдовала. Ей повезло, Илли не оставила ее в праздники и всегда была на подхвате. Без нее Рета бы свалилась от физической усталости.

Кроме помощницы, сил Рете придавали визиты Вильяра. Он приходил еще дважды. Просто смотрел на нее за работой, а Рета мучительно пыталась понять, может ли она быть для него привлекательной. Или он лишь вежливо контролирует процесс?

Рета не отличалась яркой красотой, однако не была и дурнушкой. Ей не хватало уверенности в себе, игривой искры, которую она ощущала, творя. При общении с молодыми людьми искра тревожно пряталась.

За три часа до сдачи заказа Рета, насколько возможно, пополнила потенциал препаратом-накопителем. Заново проштудировала схемы. Заново мысленно их воспроизвела.

Последняя сетка чар получалась самой замысловатой и затратной, колдовской потенциал легко мог иссякнуть на третьем или четвертом комплекте. Понимая серьезность действа, Илли напряженно следила за Ретой из угла ателье, готовая в любой момент послать за врачом.

И врач понадобился.

Уже на третьем костюме Рета резко ослабла, и сплетение чар задрожало, отказываясь сливаться с материей. Опыт помог, Рета вернула контроль и, завершив процесс, мокрая от пота, осела на пол.

Илли подбежала к ней, влила в рот теплую сладкую воду.

— Госпожа Мио, не пугайте меня! — Она беспокойно приглядывалась к Рете, вытирая у нее со лба пот. — С вами раньше такого не было! Ну его, этот костюм последний, втроем выступят!

С трудом Рета сфокусировалась. Капли потенциала тлели в районе солнечного сплетения, их могло хватить на создание последней сетки, хотя Рета не была в этом уверена. Только чары бесполезны сами по себе, без сращения с предметом. Значит, кому-то не повезет.

— А чей это костюм? — проговорила она.

Илли проверила заметки и посуровела.

— Вильяра Фока. Кавалера вашего.

«Кавалера… — подумала Рета тягуче. — Он мне не кавалер. И не станет им. И больше не придет…»

Закрыв глаза, Рета медленно-медленно, тончайшими струнами выпустила колдовство из пальцев. Она выстраивала чары вдумчиво, не спеша, делая перерывы. Растрачивала колдовство скупо и расчетливо. Она не знала, сколько времени это заняло. Мир замер, словно сделав вдох и не выдохнув. Крохи сил оставались для соединения чар и костюма. Рета выскребла эти крохи, толкнула вперед, сплела последние слабые связки. И реальность исчезла.

Горячка истязала Рету три недели. Илли ухаживала за ней попеременно с присланной родителями служанкой. Рета узнавала девушек, изредка приходя в сознание. Когда колдовское истощение отступило и она смогла внятно говорить, то задала два вопроса: получилось ли с костюмами и держит ли она еще ателье?

— Получилось-получилось! — заверила Илли, пытаясь покормить хозяйку. — Я сама не видела, но весь город гудел! Выступили они, говорят, хоть и хорошо, но скандально. Места не заняли, зато господин Юсщель их пригласил «украсить» день рождения жены. А она кузина директора Малого театра, так что ребята довольны. Они сами сказали, заходили проведать вас. Правда, последний костюм после окончания танца лопнул… — У Реты от ужаса расширились глаза. — Не полностью! — успокоила Илли. — Пара швов разошлась, какие-то чары пропали… Уже было неважно. Они же изображали перерождение феникса. Ну вот, говорят, это у яйца скорлупка треснула.

Последнее Илли произнесла с такой двусмысленной интонацией, что Рета поперхнулась. Помощница похлопала ее по спине.

— За ателье не переживайте, все схвачено, вы ведь нашему индюку вперед заплатили. Да он бы и не посмел вас выгнать, вы же прославились. Все газеты написали, как вы доделывали за Хельцем, надорвались, но клиентов не разочаровали. Хельц на следующий день троих портных выгнал. У нас теперь желающих сделать заказ — вперед на год!

Вскоре Рета уснула, утомленная этим коротким разговором. Засыпая, она ощущала счастье и предвкушение.

С заказами на год вперед Илли поторопилась. Самые выгодные из них поступили от столичной элиты, желающей получить сувенир из рук «той самой модистки»: пояс, шляпку, манишку, перчатки с механическими цветами, брошь-дракона, дышащую огнем. Все это было столь же затратным, сколь и бессмысленным, и все требовалось сделать немедленно, пока скандал не стерся из памяти публики.

Были и ее любимые заказы красивого и практичного, причем от новых людей. Рета бы отдала предпочтение им, но не осмелилась дразнить удачу. Она решила не обижать влиятельных клиентов, потратить месяц на дорогие игрушки, а потом вернуться к рутине. Через месяц про нее наверняка забудут.

Месяц прошел, заказов не убавилось. Каждый раз, когда звенел дверной колокольчик — Рета распорядилась установить его и обновить вывеску, — она ждала Вильяра. Он не появлялся. Пока Рета болела, он отправил ей цветы, однако их прислал и хмурый Индман Гриззи, которого она не видела с первой встречи. А вот Ананд Норинор и Харпер Леони заглянули лично. Они выразили благодарность, спросили о дальнейшем сотрудничестве. Ответом Реты стало выражение паники на лице.

Пока Рета болела, Илли разузнала все о Вильяре. Он был сыном торговца из прибрежного Унова, четвертым или пятым ребенком. Подростком попал в Академию искусств Стормгавика, где его заметили и учили за королевский счет. Благодаря дружбе с аристократом Норинором Вильяр был вхож в свет. Соседи отзывались о нем как о порядочном и спокойном молодом человеке.

Чем больше проходило времени, тем сильнее Рету мучили дурацкие мысли.

«Он просто меня подбадривал, потому что был заинтересован в костюмах. Эти визиты ничего не значили».

«Я не показала, что он мне нравится. Вдруг он ждал? Глупая!»

«Может, он искал жену-аристократку? А по мне непонятно происхождение… Или наоборот — понятно, и он застеснялся… Или я чересчур бедна для аристократки? Боги, о чем я думаю!»

Но не думать не получалось. Рассчитывая встретиться, Рета посетила несколько светских приемов. После успеха с костюмами ее начали приглашать на них, вспомнив о принадлежности к знатной фамилии. Рета вынесла приемы с достоинством, хоть и стеснялась провинциальной внешности: у столичных дам в моду вошли колдуны-косметисты, ныне не только омолаживающие, но и меняющие разрез глаз и контур губ. В их чертах улавливалось нечто такое, что отсутствовало у Реты.

На приемах они с Вильяром тоже не пересеклись. Жизнь Реты тускнела, хотя дела ателье шли в гору. Разве что элитные заказы никак не кончались, а обычные прискорбно часто отодвигались на потом.

Вильяр появился спустя месяц вместе с прелестной блондинкой. Та щеголяла в нежно-желтом весеннем комплекте, к прическе была приколота шляпка с голубыми перьями, чтобы ветер не растрепал волосы. Комплект слегка не подходил по размеру: узкий жакет сдавливал пышную грудь, юбка-рыбка морщилась в районе бедер. Желтая девушка и Вильяр в молочном костюме-тройке рядом напоминали яичницу.

Рете, во-первых, захотелось есть. Во-вторых, настроение у нее испортилось. Выжав улыбку, она поднялась из-за машинки, и они с Вильяром изобразили тройной поцелуй, не касаясь друг друга. Танцор пах весной — цветами и травой после дождя.

— Доброго дня! — Лучась счастьем, он указал на спутницу. — Эггена Чесшель. Эггена, это блистательная Рета Мио.

Девушки наклонили головы, Эггена заговорила:

— Я так рада познакомиться! Виль столько о вас рассказывал, а мне было жутко неловко одной к вам заявиться!

«Виль, — повторила про себя Рета фамильярное обращение. — Виль».

Илли и новенькая девочка-помощница понимающе переглянулись, накалывая ленты на корсет на манекене.

— Ты могла бы заявиться с женихом, — мягко сказал Вильяр, глядя на Рету.

Ей вдруг стало радостней. Эггена парировала:

— Да, могла бы и с женихом, но это все-таки сюрприз. Госпожа Мио, присядем где-нибудь?

Рета провела их в комнату этажом выше, которую сняла недавно и использовала вместо кабинета. Эггена с Вильяром устроились на стульях для посетителей.

— Госпожа Мио, я не хочу отрывать вас от работы и влезать вне очереди, — начала Эггена кротко. — Если вы не примете заказ, меня это тоже устроит. Это все Виль! Он всегда стремится помочь, вот меня и привел. Понимаете… Скоро бал, который устраивает семья будущего мужа, и мне ужасно хочется их впечатлить! Я кое-что придумала. Уже консультировалась с вашими коллегами, они сказали, что задумка хлопотная и мало кто за это возьмется. А тут Вильяр не переставая восхищается вашим профессионализмом! Вот я и пришла… Вдруг… — Она неопределенно махнула рукой.

Рета растаяла от «восхищения профессионализмом» и подтолкнула:

— Какова же идея?

Эггена полезла в сумочку-клатч за фотокарточкой.

— Вот.

Рета впала в ступор. Фотограф запечатлел мраморную статую женщины в тонком античном одеянии и в плаще с массивными каменными блямбами на плечах.

— Вы хотите наряд как у статуи?

— Не совсем… — Эггена явно не знала, как подобраться к теме. Вильяр теребил на коленях снятые перчатки и не спускал с Реты глаз, а она притворялась, будто не замечает этого. — Считается, что это статуя основательницы моего рода, Эггены-воительницы. По легенде, она входила в знаменитое Каменное войско.

До Реты начало доходить, чего хочет Эггена.

— Понимаете, мой род древний и уважаемый, но не самый богатый. А семья жениха — наоборот. — Она потупилась, стесняясь деликатной темы. Крепко сжала сумочку, и теперь Рета увидела потертости на ткани и облезшую позолоту застежки. — Брак договорной, и иногда я чувствую… Как бы выразиться…

— Пренебрежение.

Эггена с облегчением вздохнула:

— Да. Спасибо. Всегда проще, когда не приходится это произносить самой. В общем, я хочу на балу напомнить, что родством со мной можно гордиться и это я им делаю одолжение. Мне не нужен маскарадный костюм. Мне нужен каменный плащ.

По лицу Реты пробежала тень. Каменные плащи мифического Каменного войска. Так никогда и не повторенные. Отец Реты верил, будто именно потребность в крепких плащах дала начало искусству зачарованной скульптуры. Он сам как раз занимался скульптурой и не раз рассуждал о том, почему легенды, по его мнению, искажены. Не носили бы живые люди такую одежду.

— А платье?

— Платье уже есть.

— Срок?

— Пять недель. И я оплачу. Точнее, Эд, мой жених, оплатит.

Рета постучала по столу пальцами. Заказ сбивал все планы ателье, однако сулил сближение с Вильяром.

— Не могу ответить сразу. Это задача не только для модистки, а для модистки и скульптора. Надо поразмыслить.

— Спасибо! — Эггена прижала сумочку к груди. — Спасибо, даже если не получится! Если не получится у вас, то уже ни у кого, я знаю.

Рета собралась наконец показать себя хорошей хозяйкой и предложить гостям чай, как вдруг в кабинет без стука ворвался Ананд.

— Вот ты где! — процедил он, глядя на Вильяра, за тихим тоном скрывая злость. — Госпожа Мио, госпожа Чесшель. — Ананд поклонился им. — Прошу простить за вторжение. Виль, мы договаривались!

Вильяр выглядел растерянным.

— О, ты забыл! Конечно же. Еще раз простите, госпожа Мио, нам пора, мы опаздываем!

Эггена пантомимой показала Рете, мол, понятия не имею, что происходит. Компания отправилась на улицу к самоходной коляске, но напоследок Вильяр обернулся к Рете и подмигнул.

Отношения с родителями у Реты испортились, когда она «вбила в голову, будто тряпки изменят мир к лучшему». По мнению отца, к лучшему следовало менять положение семьи, зарабатывать имя в свете и искать выгодный брак. И если уж заниматься «тряпками», то не массово. Набивать себе цену, «и чтоб за каждым носовым платком очереди выстраивались».

Отец поступал именно так: чаще создавал не законченные скульптуры, а образцы для оттачивания мастерства. По всей стране насчитывалось лишь девятнадцать его произведений, зато это были подлинные шедевры — оживающие статуи и скульптурные композиции. Каждые полчаса они меняли позы, их волосы укладывались по-новому, взгляд направлялся в иную сторону, а складки внешне монолитных одеяний следовали за движениями тела. Безмолвно эти скульптуры разыгрывали символические представления.

Господин Мио не понимал дочь, а старшая госпожа Мио во всем поддерживала мужа. После отъезда Реты в Стормгавик родители перестали общаться с ней. Исключение сделали, лишь когда она перетрудилась с костюмами, — прислали служанку-сиделку, не передав ни единого слова. Только старая кухарка иногда телеграфировала Рете короткие сообщения из дома и спрашивала, как у девушки дела.

Вернувшись в Браннию, свой родной город, впервые после долгого отсутствия, Рета смотрела на знакомые улицы и ощущала тяжесть. Она чувствовала себя отвергнутой невестой. Выкинутой, отлученной от обещанных безопасности и тепла.

Красные и белые здания возвышались по обе стороны дороги. На перекрестках продавали первые цветы. Горожане степенно гуляли по тротуару, щурясь от солнца. Кафе, несмотря на прохладу, распахнули двери, привлекая посетителей запахами кофе, шоколада и выпечки. Город не заметил ее отъезда.

Экипаж остановился у огромной — в четыре этажа — гостиницы «Колыбель». Возница помог Рете выбраться, подал ей саквояж. Пряча лицо под полями шляпы, она быстро зарегистрировалась и поднялась в номер, не обращая внимания на обстановку вокруг.

Рета готовилась навестить родителей. Рета готовилась их обокрасть.

Она безумно не хотела появляться в родном доме, и эмоции обуревали ее уже сейчас. Выстроенная родителями стена отчуждения давила даже с другого конца города. При мысли о возможном «теплом» приеме у Реты взмокла спина.

«Олена поможет, — напомнила себе Рета. — Да и я не маленькая девочка. А собственность семьи — моя собственность».

Оставалось в это поверить.

В номер постучали, и Рета вздрогнула, хотя ждала посетителя. Нервы сдавали.

Когда она отперла, худая старая женщина без приветствий обняла ее с неожиданной для возраста силой. У Реты по щекам потекли слезы.

— Ну что ж ты плачешь, все ведь в порядке! — проговорила кухарка Олена, хотя и сама рыдала. — Ты так похорошела! Столица пошла тебе на пользу. Читала в газетах про тебя… Всем сказала, что это моя девочка!

Они сели на кровать, снова обнялись, и, не понимая почему, Рета разревелась по-настоящему: бурно и неостановимо. Она плакала и плакала, позволяя Олене гладить себя сухой рукой и шептать что-то успокаивающее.

— Реточка, у меня сюрприз, — улыбнулась Олена, когда Рета успокоилась. Та всхлипнула.

— Ты нашла, где отец хранит книгу?

— Даже больше. — Олена улыбнулась шире. — Я ее принесла.

Рета потрясенно уставилась на кухарку.

— Но если папа обнаружит… Он же обвинит тебя в воровстве!

Олена пожала плечами.

— И что он мне сделает? Выгонит? Я без них не проживу, что ли? Выгонит, так я к сыну перееду, хоть с внуками посижу! А ты к ним пока не суйся, господин сегодня не в духе. — Олена наклонилась ближе и зашептала: — Поговаривают, королева его заставляет в университете преподавать, секретами делиться. Вчера письмо получил с королевской печатью и с тех пор сам не свой. Езжай обратно в Стормгавик, Реточка. А если без родных невмоготу, я тебе телеграмму дам, как господа расположены будут.

Рета кивнула и подумала, что возвращение в столицу для нее — это возвращение домой.

Рета не выдержала. Знатные клиенты постоянно жаловались на расположение ателье в слишком бедном районе, да и ей самой не хватало места, не хватало сотрудников и было неудобно закупать материалы. Она подыскивала другое помещение — желательно в Львином квартале, неподалеку от Малого театра, куда пригласили работать труппу Вильяра. Помешательство на нем тревожило… и вместе с тем придавало смелости.

С плащом Эггены складывалось удачно. Не напрасно Рета в детстве много часов провела в семейной библиотеке — точно угадала нужную ей книгу. Благодаря отцу она имела представление об основах обработки камня. Дальше требовался, по сути, один тип специфических скульпторских чар — тех, которые наделяли камень свойствами ткани. Именно о такой технике говорилось в украденном руководстве. И хотя проект отнимал много времени, Рете он показался даже простым. Она не повторила доспехи Каменного войска, однако плащ был определенно из камня. Камня тонкого, как бумага, и пластичного, как не до конца застывший воск. Из камня холодного, твердого и тяжелого, но теплого и невесомого для хозяйки. Рета по праву им гордилась.

После примерки образца счастливая Эггена пригласила Рету на завтрак, упомянув, что Вильяр тоже будет.

Рета никогда так тщательно не готовилась к походу в гости. И никогда не была так собой недовольна. Миловидная Эггена посещала косметиста, ее лицо само напоминало идеальную скульптуру. Рета рядом с ней выглядела простушкой: ни пухлых губ, ни экзотично раскосых глаз.

Тем не менее Рета накрасилась и надела расшитое золотом платье нефритового оттенка, которое туго обхватывало талию и грудь. Посомневавшись, Рета достала почти забытые, хранимые в тайнике семейные украшения — изумрудные кулон и браслет.

Перед зеркалом предстала Рета Мио, ослепительная для ее прежнего круга в Браннии, но по-прежнему недостаточно красивая для высшего света Стормгавика.

В особняк Эггены — двухэтажный дом с большим садом — Рета прибыла с опозданием. От ворот сквозь сад вела гравийная дорожка. Перед особняком шумел фонтан с зачарованной статуей дельфина. При приближении Реты дельфин встряхнулся и обдал округу брызгами, но до девушки они не долетели.

В сопровождении дворецкого она добралась до столовой и, кроме Эггены и Вильяра, обнаружила там Ананда. Эггена красовалась в шоколадном платье, щедро отороченном белым кружевом и с не менее щедрым обзором декольте. Насыщенный цвет был ей к лицу. Молодые люди в серых тройках на ее фоне выглядели скучно.

— Доброе утро, Рета! — защебетала Эггена, вставая для приветствия. Указала на Ананда. — Смотрите, кто присоединился! Присаживайтесь, скоро подадут чай.

Рета посмотрела на Ананда вопросительно, и Эггена пояснила:

— Мы родственники. Он познакомил нас с Вилем.

На столе появились набор джемов и блюдо со сдобой, слуга разлил чай. Пока все разрезали булочки, Рета наблюдала.

Эггена смотрела на Вильяра с обожанием. Невесомое кружево ее манжет касалось танцора при каждом удобном случае. Покрой платья притягивал внимание к груди, где в соблазнительной ложбинке блестела капля янтаря, и Эггена поворачивалась к Вильяру самым выгодным ракурсом.

Ананд хмурился. Вильяр краснел, явно считывая намеки хозяйки. Рета ревниво искала в его движениях и мимике намек на тайную взаимность Эггене, но тщетно.

И тут она сообразила: «Ананд боится, что у них закрутится роман. Поэтому контролирует встречи, поэтому ворвался в ателье. Проверял. У нее же свадьба сорвется».

Вспомнилось, как Вильяр заговорил о женихе Эггены, когда привел ее к Рете. И как подмигнул ей на прощание.

«Если бы она ему нравилась, он бы так себя не вел».

Гости обменялись мнениями о погоде, похвалили качество чая и пышность выпечки, и Рета решила поднять тему, которая сблизила ее с Вильяром в самом начале:

— Вильяр, помните, вы говорили, что танец для вас — это возможность рассказать историю. О чем ваша история?

Вильяр, застыв с чашкой у рта, пожал плечами:

— Да о чем танцмейстер поставит! — Он бросил косой взгляд на Эггену.

Рета удивилась. Тот разговор врезался ей в память, а Вильяр сейчас словно увиливал.

— Тогда что вы имели в виду под историей?

Вильяр поставил чашку на блюдце и задумался. Сидящая рядом Эггена развернулась к нему, закинув руку на спинку стула, и выпятила грудь. Похоже, жених ее не воодушевлял, и она заранее присмотрела любовника. Как объясняли Рете, любовник — один из способов ставить мужа на место.

— Наверное, — протянул Вильяр, — я имел в виду технику.

— Технику? А у тебя есть любимые номера? — спросила Эггена с энтузиазмом.

Ананд потянулся к креманке с вареньем, и Рета заметила, как он нарочно задел родственницу напротив ногой.

— Да, пожалуй. Я люблю показывать… Не знаю. Величие человека. Близость человека к богу. Прыжки, полет, нарушение законов физики. Вот такое.

— Любопытно, — сказала Эггена. — Никогда не смотрела на танец с такой стороны. А ты, Ананд? О чем ты танцуешь?

Тот поджал губы:

— Это некорректный вопрос. Я тоже танцую как задумает постановщик.

Эггена лукаво наклонила белокурую голову:

— Вы оба пытаетесь казаться скучными, и совершенно зря! Правда, Рета? А ты через шитье рассказываешь историю?

Рете вернули собственный вопрос, и это было странно. Она сложила руки на коленях.

— Наверное. Я хочу шить повседневную зачарованную одежду. — Она чуть не добавила «а не вычурные костюмы для богатых», однако вовремя прикусила язык. Собеседники обращались к ней именно за такими костюмами. — Для обычных людей.

Эггена дежурно кивнула:

— Похвально. Кстати, что скажешь об актуальных фасонах на лето? Думаешь, действительно вернется турнюр? Надеюсь, нет. С турнюром летом очень жарко…

Разговор переключился в мягкий светский регистр, и Рета не заметила, как наступил полдень. Слуги приносили еду, Эггена пыталась вывести гостей на личные темы, молодые люди избегали прямых ответов с разной степенью элегантности. Время пролетело стремительно… и впустую.

Обратно Ананд повез Рету и Вильяра на самоходной коляске. Вообще-то коляска пугала девушку, и она согласилась только из-за возможности еще чуть-чуть побыть с Вильяром. Однако тот устроился сзади, а Рете посоветовали сесть впереди, и пообщаться не удалось. Ко всему прочему, до дома Вильяра они докатили быстро, и Рета осталась в коляске наедине с Анандом, с которым чувствовала себя неловко.

По сравнению с кэбами они ехали быстро и шумно. Снаружи летели улочки старого Стормгавика: дома из серого камня, рамы из темного дерева, короткие пузатые мостики через рукава реки Газ. Обычно в этом районе Рета переносилась в сказки про ведьм, троллей и находчивых добряков. Сегодня провалиться в сказки не получалось, Рета перебирала в голове детали встреч с Вильяром. Почему он не пришел после конкурса? Из-за Эггены? Но Эггена ведет себя так, словно пока его не соблазнила. И Вильяр от нее отстраняется… Почему подмигнул?

Ананд прервал ее мысли:

— А с вами, Рета, я готов поделиться историей. Той, которую пишу жизнью.

Рете было не до него, однако она вежливо откликнулась:

— И какова она?

Он хмыкнул, не отводя глаз от дороги. Из-за шума двигателя говорить приходилось громко.

— Штука в том, что моя история не про танец, а про наш ансамбль. Я же не собирался танцевать с ребятами, я — аристократ, меня учили быть первым, а не одним из. Я хотел стать солистом Королевского театра. Там на главных ролях всегда колдуны, так как хореография подразумевает чары. А обучается колдунов мало, так что я имел недурные шансы. Репетиции у меня были в основном индивидуальные или с другими колдунами. Я считал себя особенным.

«А сейчас будто не считаешь, — подумала Рета с иронией. — Весь же город самоходными колясками дымит!»

— …А потом один преподаватель в Академии задумал к юбилею кронпринца поставить необычный номер без чар. Тогда королева как раз начала проводить политику «быть ближе к народу», и ей пытались угодить. И вот он отобрал нас четверых, как лучших в технике. А колдун — я один. И я единственный срывался, спорил с ним, говорил, что хореография слишком сложная, мошенничал, помогая себе колдовством… Он меня страшно наказывал за это. А остальные просто тренировались и делали, что им говорили. В какой-то момент я обнаружил, что у нас удивительно близкое творческое видение. Вроде мы из разных мест, разного происхождения… А любим одно, восхищаемся одним. В итоге мы подружились и решили и дальше вместе выступать. И не проводить границ по чарам. Почему-то мне с тех пор это важно — сам не знаю почему.

Рета помассировала переносицу. Надо было что-то сказать.

— Звучит, будто ваша история о равенстве.

— Скорее о том, что всегда можно мыслить шире. И находить счастье можно в разном.

Коляску подбросило на ухабе, Рета вцепилась в сиденье.

Доехав до дома, где Рета снимала комнату, Ананд остановился и вышел первым. Он поддержал ее за руку, помогая выбраться. Видимо, она выбиралась не слишком грациозно — Ананд потерял равновесие, оступился и едва не угодил ногой в лужу. Лужи здесь попадались на каждом шагу, вода плохо уходила с Ретиной улицы. Ананд состроил не по-джентльменски злую гримасу и проверил, не пострадали ли брюки. Рета не удержалась от колкости:

— Для того, кто хочет мыслить шире, вас слишком волнует безупречность костюма.

Ананд принял нарочито пижонскую позу:

— Меня волнует не костюм, а впечатление и на кого его производить.

— Уверена, производить впечатление вы умеете с детства. Даже когда не требуется. Спасибо за поездку.

Когда Рета услышала, как Ананд заводит мотор, она испытала облегчение.

Ателье тонуло в переменах. Рета съехала от Бергмана и сняла бесподобные комнаты рядом с Главной площадью и Львиным переулком. Основной зал был светлым, просторным, с широким эркером в полную стену. Рета спокойно разместилась там уже с тремя помощницами, одна из которых тоже владела чарами. В суматохе переезда Рета едва не забыла отослать обратно книгу отца, дабы замести следы преступления. Отсылая, нервничала, но как-то дежурно.

Образ Эггены в каменном плаще произвел фурор. Утром после бала на всех модистов свалились заказы, вдохновленные одеяниями великих предков. У Реты тогда даже не все коробки в новом помещении были разобраны, а пришлось принимать посетителей. В тот же день, приводя в порядок записи и просматривая список выполненных за месяц заказов, Рета совершила открытие: ее потенциал раздулся раза в полтора. Сложные заказы раскачали чары, как мышцу, поэтому создание плаща далось проще, чем Рета ожидала. Общий объем чар, наложенных за месяц, впечатлял. А она раньше думала, такое происходит лишь с подростками во время интенсивной учебы.

Разделив заказы на простые и элитные, Рета пообещала себе назавтра ради удовольствия позаниматься исключительно первой группой.

Мартина Шмитсен озиралась в новом ателье, прикрываясь сумочкой и прижимая локти к бокам. За ее спиной топталась старшая дочь Лика. Они терялись на фоне помпезного интерьера, казались маленькими и бесцветными. Рета впервые подумала, что пышные наряды аристократов не только тешат тщеславие, но и помогают ощущать себя больше и вписываться в огромные пространства. Одежда просто «достаточная», без изысков, приземляла и ужимала.

Под тревожными взглядами недавно нанятых помощниц Рета обняла старую клиентку.

— Мартина, как я рада! Лика, ты так подросла и похорошела!

Лика была юной копией матери, русоволосой и фигуристой, с темно-карими глазами.

— Похорошела ты, — сказала Мартина.

Рета правда наслаждалась собой обновленной. Она нанесла визит косметисту, и черты лица сделались утонченными и кошачьими. Благодаря общению с клиентами-аристократами вернулась утраченная мягкость манер. Сегодня Рета надела шелковое малиновое платье, на какое бы не решилась в старом ателье — слишком бы выделялась. Платье струилось по телу, широкие рукава ниспадали к кончикам пальцев крыльями.

— Рета, мы пришли с заказом. Если, конечно, ты обслуживаешь таких, как мы.

Рета похолодела.

— Разумеется, обслуживаю. И по прежним расценкам. Правда, вы рано.

Занималось утро, а клиентов принимали после обеда.

Мартина оглянулась на дочь. Пунцовая Лика давила на ручку сложенного зонтика от солнца, уставившись в паркет. Мартина пояснила:

— Не хотели мешать другим. А Лике нужно платье на день рождения. Шестнадцать лет будет. Лика, ну, иди сюда!

Рета улыбнулась девушке и отправила ее в примерочную раздеваться, чтобы снять мерки. Илли шикнула на других помощниц, строящих гримасы, пока госпожа Шмитсен не видела. Мартина застыла в центре необъятного рабочего зала, не решаясь присесть. Обратилась к Рете:

— Требований у нас нет, шей на свой вкус. Праздник же. Но пускай платье можно будет и по другим поводам надеть. Ну и защиту от пятен, затяжек… Как обычно. Как обычно раньше.

Внутри Реты что-то замерло, а потом зазвенело, словно по хрустальному бокалу щелкнули.

— Сделаю в лучшем виде, Мартина. Как всегда.

Мартина кивнула. Мартина ей поверила.

Окрыленная Рета с упоением окунулась в проект платья. Набросала с десяток эскизов, примерила к ним отобранные Ликой образцы тканей. Продумала подобающие юности смелые детали вроде карманов в боковых швах. В повседневные рабочие платья их давно добавляли, но для праздничной одежды карманы считались авангардом. Декор Рета решила сделать съемным. Тогда платье точно послужит не один раз.

Распределив работу между помощницами, выстроив очередь заказов с четкими сроками, Рета начала рисовать лекала по меркам Лики. Рисовала на дешевой бязи, сразу внося простые изменения. Когда база пробника платья была готова, Рета собрала ее на машинке и надела на манекен, чтобы поприкладывать варианты рукавов и поэкспериментировать с юбками. С формой лифа она определилась.

Увлекшись процессом, Рета не заметила, как кто-то вошел, и очнулась от знакомого голоса:

— Привет! Я так рад, что ты… Вы переехали! Я смогу забегать после репетиций!

В ответ Рета повторила движение, позаимствованное ею на приемах у других девушек. Стоя ко входу боком, она посмотрела на посетителя вполоборота, на миг прикрыв глаза ресницами. Плавно развернулась, одаривая гостя легкой улыбкой. Глаза Вильяра расширились и засветились.

— Прекрасно выглядите!

«Неужели это то, чего ему не хватало? — изумилась Рета. — Соблазнительное платье и улучшенное лицо? Или дело в манерах?»

— Благодарю, Вильяр. Добрый вечер. Думаю, можно перейти на «ты».

— Да, пожалуй, давно пора. — Он порывисто приблизился к ней.

Илли снова шикнула, и по этому звуку Рета поняла, что помощницы опять сплетничают перемигиванием.

— Пойдем в кабинет. — Рета грациозно указала в сторону двери, выкрашенной в синий. — Илли, принеси нам чай.

Кабинет обустраивали прежние арендаторы, от них остались старомодные розово-голубые обои, рабочее бюро и пара потертых голубых кресел. Когда Вильяр с Ретой расселись, он поймал ее взгляд и несколько секунд смотрел не моргая. В этом зыбком контакте было нечто пугающее. Пугающее и желанное.

— Замечательно у тебя здесь. Дела идут в гору! — Он улыбался, и Рета как будто взмывала над полом.

«Плевать на дела, возьми меня за руку! Прикоснись! Пригласи с собой!»

Но вслух она такое сказать не могла.

— Все благодаря вашим костюмам. Без них я бы не стала настолько востребованной.

— Благодаря подвигу с нашими костюмами, — поправил Вильяр. — Ты совершила невероятное. И с каменным плащом тоже.

— Ты его видел?

«Ты был с ней?» — вспыхнуло в голове.

— Нет. — Вильяр откинулся на спинку кресла. — Зато на балу присутствовал Ананд, он впечатлен.

Рета расслабилась.

— Приятно слышать. Кстати, лично тебе я тоже обязана. Ты не позволил мне сдаться.

— Спасибо. — Вильяр вдруг стал серьезней. — Я люблю поддерживать других. Мне самому помогла королева, и я вроде как выплачиваю долг.

Рета повернула голову. На стене традиционно висел портрет ее величества.

— Ты… — Рету прервала помощница с чаем и конфетами на подносе. Когда та ушла, Рета вернулась к теме: — Ты встречался с королевой?!

Вильяр едва не расплескал содержимое чашки, которую поднял над блюдцем.

— Конечно нет! Хотя я бы очень хотел! Тут такая история… По ее указу королевский фонд каждый год находит шесть талантливых детей из бедных семей, полностью оплачивает им обучение и выделяет стипендию на повседневные расходы. Я через фонд как раз попал в Академию. Честно скажу, без стипендии бы не протянул, даже если б сам поступил. У меня четверо братьев и сестер и родители рыбаки… Я пробовал работать. Сразу начинался регресс в занятиях. В общем, щедрость ее величества мне жизнь поменяла, я мог тренироваться и не беспокоиться о жилье и еде. — Щеки Вильяра порозовели. Было забавно, как легко вогнать его в краску. — Я на авантюру с фестивалем и конкурсом согласился в надежде увидеть Ее. Она, говорят, победителей у себя принимает. Правда, нам такое пока не светит, это мы по прошлому конкурсу поняли.

— Жаль, нет конкурса для швей, — пошутила Рета.

Вильяр вскинул брови и вновь почти пролил чай.

— Как нет? В следующем месяце же!

Он встал, кинулся к бюро, потом к окну.

— Где газеты? У тебя есть газеты? И по городу афиши висят! Неужели ты не обращала внимания?

Рета с оторопью наблюдала за его метаниями. Задвинув газовый тюль за мягкую штору, Вильяр открыл окно. Поманил Рету:

— Вот! Гляди!

Рета нырнула в узкое пространство возле открытой створки и прильнула к Вильяру. Отважно уперла левую кисть в подоконник так, чтобы ее мизинец касался его мизинца. Сердце забилось бесстыдно быстро.

— Гляди, вон афиша на столбе объявлений! Такая синяя с белым.

Рета наклонилась, высовываясь из окна.

— Это же старая!

— Нет, они просто все в одном стиле! Это новая, как раз про фестиваль цветов и конкурс модистов. Эм… Рета, я закрою окно?

Он отстранился, позволяя ей отойти, соблюдая приличия. Вернул створку и штору на место.

— Тебе, получается, тоже нравится королева?

— Да. Я придумала свое «ателье для бедных», когда прочитала о ее проекте бесплатных столовых.

Бросая взгляд то на портрет, то на окно, Вильяр заговорил взволнованно:

— Ты должна участвовать! Хотя, наверное, заявку уже подать нельзя… Или можно? Нет, поздновато, пожалуй… Как же жаль! Ты точно бы победила и попала к королеве! Ты ведь Рета Мио, которая совершает невозможное!

Рете отчаянно захотелось совершить глупость.

— А я узнаю насчет заявки. Ну вдруг? Но если я выиграю, тебе придется меня сопровождать.

Вильяр расцвел:

— Я бы о таком и мечтать не посмел! Ты дерзай, у тебя получится! Столичные модисты все ремесленники, а ты талант, пусть королева тебя увидит!

Он шагнул к ней. Надо было что-то ответить, задать вопросы, прислушаться к голосу разума. Вместо этого Рета спросила:

— Ты правда со мной пойдешь?

Он улыбнулся:

— Сочту за честь.

Ведущая актриса Драматического театра Стормгавика Амалина Юссу балансировала между расцветом и увяданием. Ее щеки были неестественно подтянуты, кожу на лбу железной хваткой держал тугой пучок на макушке. Глядя на Амалину, трудно было не признать: легкая искусственность удерживала привлекательность. По крайней мере, ту привлекательность, которую ценили даже не в Амалине, а в ее коронных образах.

— Воротник, — сказала Амалина в четвертый раз, — высокий.

Помощница Кайла кивнула:

— Да, госпожа Юссу, я внесла воротник.

— Хорошо. Счет отправьте в банк. Плодотворной работы, госпожа Мио!

Рета обернулась к ней, всем видом выражая учтивость. Правда, когда во рту для оперативности зажат десяток булавок, с учтивостью сложно. Они с Амалиной пять минут назад обсудили детали заказа, участие Реты больше не требовалось, и она, не теряя времени, вернулась к конкурсному проекту.

Она попала в список участников, запрыгнула в последний вагон. Конкурс оказался тематическим, связанным с морем, и идеи переполняли Рету, однако основную работу никто не отменял.

Краем глаза она контролировала Илли — та кроила накидку для оперной певицы. По задумке, накидка имитировала одновременно крылья бабочки и тонкий стеклянный витраж.

Дина, тоже колдунья, накладывала простые чары на вещи и заготовки. К радости Реты, заказы вроде вечных заплаток по-прежнему поступали, хоть и нечасто.

Доставая булавки одну за одной, Рета наколола на мягком манекене сложную тканевую драпировку. Отодвинулась, оценила ее с другого ракурса. Она добивалась эффекта ожившей волны. Результат не удовлетворил, Рета ткань отколола.

Из-за конкурса ей пришлось столкнуться с неприятной реальностью: статусные клиенты не терпели отказов. Обиды оскорбленной элиты недавно больно ударили по ателье, когда многие отозвали заказы из солидарности с отвергнутой владелицей выставочной галереи. У Реты уже были закуплены расходники. Элита платила много, но и материалы с арендой стоили порядочно. Рета оказалась в минусе, поэтому не могла самовольно проредить набежавшую очередь без риска вновь попасть в финансовую яму.

Пока Рета все возможные операции переложила на помощниц. Даже еще не согласованное платье Лики перекочевало к Дине. Однако сложные чары разрабатывала и накладывала лишь она.

— Госпожа Мио, — робко позвала Дина, которая раньше зарабатывала примитивным одежным ремонтом, освоенным стихийно. До Реты ее никто не учил. — Госпожа Мио, я дальше без вас никак!

Бросив раздетый манекен, Рета поспешила на помощь.

— Что такое?

Дина указала на разложенные перед ней части жакета-трансформера. Частей было много, вместе они соединялись через карманы подпространства.

— Согласна, с подпространством тебе связываться рано. — Рета прикоснулась к розовой спинке жакета и через несколько минут отпустила ту уже зачарованной. Прошлась по всем деталям, выдохнула утомленно. Она полдня потратила на финальную обработку пары изделий, на последние и самые хитрые чары. Ее подкашивала усталость. — Механизм соединения помнишь?

— Ага! — Пока Рета колдовала, Дина завороженно наблюдала за изменениями материи.

— Отлично, продолжай.

Подхватив черно-розовый ворох рукавов, спинок и полочек, Дина поспешила к машинке.

Внезапно в помещении потемнело, в окна ударил дождь. К середине июня, и без того не жаркого, погода в Стормгавике беспощадно испортилась. Столицу то и дело накрывало ливнями, мостовые затапливало, земляные дороги размывало. Обычно солнце быстро все высушивало, однако, если дождь длился дольше трех дней, жизнь города вставала.

Илли, ворча, принялась зажигать керосиновые лампы, расставленные по залу:

— Опять добираться домой по жиже! Что за дурацкий год? Лет пять так не заливало! Так ведь и отменят все: и фестиваль, и конкурс, и Праздник солнцестояния. С таким солнцестоянием, кроме солнца где-то там за тучками, ничего и не встанет!

Рета закрыла рот ладонью, сдерживая смешок.

Капли замолотили по стеклу, заметно похолодало. Рета вспомнила, как совсем недавно засиживалась допоздна в плохо отапливаемом доме Бергмана, шила и колдовала при свете висячей керосинки и как потом от напряжения болела голова.

— Сделайте перерыв, девочки. Выпейте горячего.

Помощницы без споров бросили задания, Дина отправилась греть чайник. Кайла поежилась:

— Ну вот, а я так хотела в этом году на праздник успеть, раз мы недалеко от площади!

— Да распогодится еще, — утешила Илли, противореча сама себе. — А если нет, значит, в день фестиваля распогодится. Между ними разница в неделю, в Стормгавике тучи столько не держатся!

— Не знаю, — усомнилась Кайла, — отец боится бури.

Илли махнула рукой:

— Мужчинам лишь бы чего-то бояться! И лучше огромного, непобедимого и пока не произошедшего. Потом есть повод заявить, что достойно перенес угрозу!

Девушки захихикали. У Илли было трое братьев, она часто рассуждала о поведении мужчин в уничижительном ключе. Видимо, достижения братьев ее удручали.

Между тем Рета слушала дождь и думала: «Капли. Может, не волна, а разлетающиеся капли, как у статуи дельфина? Нет, лучше струящиеся, иначе много мороки. Античный покрой, мокрые волосы, тонкие струи по телу… Не чересчур откровенно?»

Еще было время для экспериментов, поэтому Рета наскоро рассчитала конфигурацию возможных чар, намотала кусок бязи на ножку манекена и, поколдовав, облила тряпку водой. Вода радостно отпружинила и холодным мячом ударила Рету в грудь.

Она распрямилась, поджав губы.

— Не это я имела в виду под концепцией мокрого платья!

Помощницы развеселились, Илли накинула на промокшую Рету ажурную шаль, и девушка с тревогой поняла, что колдовской потенциал почти истощился и второго эксперимента сегодня не будет. Отогнала дурное предчувствие.

«Я успею. Я стала сильней и опытней. Я смогу».

Не во всем она оказалась права.

— В смысле переносят?!

Помощницы столпились вокруг Реты, зачитывающей письмо. Ее кисти подрагивали, между бровей залегла засечка-морщинка.

Достопочтенная госпожа Рета Мио!

Уведомляем вас, что в связи с прогнозами королевских синоптиков мы вынуждены временно отменить Июльский фестиваль и перенести конкурс модистов на двадцать четвертое июня сего года. Конкурс состоится в полдень на Центральной площади.

Жюри учтет непредвиденное ограничение участников во времени.

Желаем удачи,

Королевское культурное общество

Завыл ветер, мимо окон пролетел смятый лист упаковочной бумаги.

— Нормально так! — возмутилась Кайла. — Это же сразу после солнцестояния. Минус шесть дней!

Все машинально покосились на полуобнаженный «конкурсный» манекен. Драпировка на груди уже напоминала волны с пенными барашками, но остальное было совершенно не проработано.

Рета скомкала письмо. С усилием придавила беспокойство и скомандовала:

— Ближайшие три дня я работаю только над конкурсным проектом. Дина, на тебе заказы с простыми чарами. Кайла, готовь детали для как можно бо́льшего числа пошивов, доделаем позже. Илли, ты у нас на подхвате. Все поняли?

— Ага.

— Да.

— Да, госпожа.

В эту секунду часы на площади пробили одиннадцать, напоминая, что скоро придет Вильяр. Он обещал заглянуть с пирожными, и Рета надеялась на хороший день. Пока день не оправдывал ожиданий.

«Времени в обрез, Вильяра придется выставить». Рете стало совсем тошно. Их отношения то двигались, то буксовали и существовали словно исключительно в стенах ателье. Вильяр никуда ее не приглашал, даже не провожал до дома. Рета оправдывала это несовпадением их графиков.

Отринув мысли о Вильяре, она постаралась сосредоточиться и выстроить план действий. Предстояло покрасить в бело-голубой градиент минимум один отрез ткани, приладить наколкой юбку, примерить все это на манекенщицу, собрать подкладку… И колдовать, колдовать, колдовать.

Как обычно, творчество ее затянуло. Окружающий мир превратился в расплывшуюся иллюстрацию в старой книге. Дина разогревала утюг, Кайла кружилась над раскроем, Илли что-то сметывала. Кусок изделия уродливого болотного цвета свисал с ее колен клоком тины. Издалека доносились стук копыт, грохот рам и тонкая мелодия шарманки.

Вильяр появился в обед, взъерошенный и замерзший, с упаковкой мармелада наперевес. Рета не сумела развернуть его в ветер и собирающийся дождь.

Помощницы наперебой стали трещать про перенос конкурса, предварительно отобрав мармелад, и Вильяр сидел более угрюмый, чем Рета. Вероятно, не из-за мармелада.

Он не отвлекал ее, вполголоса болтал со швеями, а Рете хотелось послать все к Темным богам и позвать его куда-нибудь. Расслабиться. Забыться. Выпутаться из неопределенности их недодружбы.

Наконец Вильяр подошел к ней и тихо заговорил:

— Извини, что втравил тебя в историю с конкурсом. Это полный бред — назначать дату раньше!

Рета поправила изгиб складки на драпировке. Вильяр смотрел в упор, словно ждал чего-то.

— Позже, говорят, будет хуже. Ходят слухи, что надвигается буря и колдуны-синоптики ее не предотвратят.

— Так или иначе, прости.

От его проницательного взгляда у Реты внутри все перевернулось.

— Извинения приняты.

За спиной Вильяра Кайла составила из пальцев сердечко. Рета стушевалась, опустила глаза.

— Ты собираешься на праздник? — спросил Вильяр.

Рета покачала головой.

— Я вряд ли успею. А ты приглашаешь?

Он пожал плечами и произнес шутливо:

— Весь город приглашен. А с тобой мы договорились встретиться у королевы!

Платье на манекене вдруг вызвало у Реты прилив нежности. Соревновательный азарт полыхнул с новой силой.

— Придется победить!

— Отличный настрой! Но если закончишь пораньше — приходи на площадь, тебе нужно развеяться.

Мечтая о победе, Рета задержалась в ателье до полуночи.

Чары соскользнули и рассыпались. Вместе с ними соскользнула на табуретку Рета. Разросшийся потенциал не спас. Не желая верить в поражение, Рета снова погрузилась в себя, коснулась источника колдовства. Чар для завершения не хватало самую малость, отчего обида была особенно пронзительной.

Рета помассировала виски, сделала несколько глубоких вдохов.

«Отпусти, — приказала она себе с непривычной жесткостью. — Прямо сейчас. Ситуацию надо отпустить, отдохнуть. Может, Дина завтра поможет с чарами».

Рета подозревала: Дина не потянет, однако надежда, как известно, умирает последней.

Глуша́ навязчивые мысли о том, как иначе стоило выстроить работу, кого привлечь, какие ходы применить, Рета окунулась в изучение обстановки ателье. Заставила себя сконцентрироваться на деталях. После изнуряющего колдовского марафона ателье воспринималось так, словно Рета пробудилась от долгого сна. Она узнавала свою мастерскую, но множество деталей не совпадали с отпечатавшимися в памяти.

Свет стремительно уходил вслед за солнцем, мебель отбрасывала длинные тени. Вещи, ожидающие чар, распирали выделенный под них шкаф, ведь Рета долго их игнорировала. В глаза бросалось уродливо-болотное нечто, которое Рета заметила несколько дней назад. Мусорная корзина была переполнена, а вазочка со сладостями для клиентов — пуста.

Смотреть на платье-волну Рета избегала. Любое напоминание о конкурсе и собственной самонадеянности ранило. Она сжала кулаки.

Окружающие улицы наводнили гомон и смех: люди спешили на Центральную площадь на Праздник солнцестояния. Он давно начался, и Рета слышала музыку и разрывающиеся хлопушки.

В дверь постучали. Рета вскочила, догадываясь, кто это может быть. Снаружи ждал блондин в темно-синем костюме. Не тот блондин.

— Ананд?

Ананд переступил с ноги на ногу.

— Я знаю, вы заняты… — голос у него дрожал. — Но площадь совсем близко, вы могли бы пойти погулять хотя бы на полчаса. Я бы вас проводил.

Рета моргнула. Затем моргнула опять. Вежливые способы отказывать кавалеру напрочь выветрились из головы.

— Я… действительно занята. Извините. — Ей хотелось провалиться сквозь землю. Она и не подозревала об его интересе.

Ананд коротко кивнул.

— Понимаю. Удачи вам завтра! — Развернувшись на каблуках, он поспешил в сторону площади.

На минуту Рета застыла в проеме.

«Так вот в чем дело! Вильяр не проявлял инициативу из-за Ананда! Думал, ему не потягаться со знатным индюком. Глупенький».

Рете стало легко-легко. Она нацепила пояс с кошельком, закрыла ателье и все-таки отправилась на Праздник.

Почти сразу ее понесла толпа. У входа на площадь пояс разогрелся, сигнализируя, что кошель попытались срезать, но чары его защитили. Рету это не обеспокоило.

Она шла мимо временных лотков с едой, украшениями и сувенирами. Пахло выпечкой, жженым сахаром, кислым сидром. Тут и там встречались развлекающие публику артисты: мимы, фокусники, труппы кукольных театров, господа с экзотическими животными на руках. На огороженном пространстве в центре играли музыканты, хор рядом задорно выводил народную песню «С под-горы к морю».

В чехарде цветных лент, шляп и плащей Рета искала знакомых. Миновала ряд прилавков с разносолами, где каждая хозяйка рьяно хвалила свой товар. Пощупала домотканые платки и шали. Купила леденец в форме зубчатой короны.

Показался ряд художников. Кто-то прямо на месте наскоро рисовал портреты, кто-то торговал готовыми картинами. Тут и нашелся Вильяр, и Рета вдруг почувствовала подвох. Неправильность. С Вильяром болтала, указывая на картины, темноволосая остроносая женщина с кисточкой в прическе. Вильяр восхищенно улыбался и не отпускал ее взгляд.

Рета наблюдала, не в силах шевельнуться. Разум подкинул жесткую ассоциацию: Вильяр вел себя с художницей ровно так же, как с ней, с Ретой.

Пояс разогрелся опять. Ойкнул ошпаренный чарами мальчишка.

Вильяр, похоже, расспрашивал художницу о работах, и разговор доставлял ей удовольствие. Неподалеку от лотка с картинами топталась хрупкая девчушка в цветочной шляпке. В какой-то момент она собственнически потянула Вильяра за руку и увела за собой.

Рета отвернулась. Пробилась к ближайшему мусорному ящику, выбросила леденец.

Она его неправильно поняла. Она все неправильно поняла.

Рета не помнила, как покинула площадь, как бродила в квартале таверн и кафе. Как ноги вынесли ее к прилегающему к площади парку. Подсвеченная фонарями тропа вела на соседнюю с ателье улицу.

Парк заполонили гуляющие. Рета слилась с их потоком, подстроилась под ритм ходьбы, словно сбрасывала с себя все личное. На скамейках ворковали парочки, самые бесстыдные обнимались в темноте, подальше от фонарей. В одной из парочек Рета опознала Вильяра и Цветочную шляпку.

Все складывалось. Его исчезновения и появления по необходимости, отношение Эггены, разговоры о вдохновении…

«Это все Виль! Он всегда стремится помочь…»

«Я люблю поддерживать других».

Рета так упорно крутилась в водовороте собственной маленькой раковины, что не заметила: она для него не особенная. И Эггена не особенная, потому он не отвечал на флирт. А зачем они ему тогда? Полезные связи? Средства достижения целей?

Рета добежала до ателье, влетела внутрь, свернулась калачиком на диване.

«Дурочка. Неопытная дурочка. Что я натворила?»

Рете хотелось к Олене. Или к язвительной Илли. Однако сейчас она не могла даже покинуть ателье — поймать экипаж в такой суматохе было невозможно. Наплакавшись и отдышавшись, она зажгла лампу, чтобы устроить себе место для сна. Лампа высветила болотное пятно среди готовых заказов.

«Я даже не помню, для кого это», — подумала Рета. Из любопытства проверила бирку.

Лика Шмитсен, заберет 24-го.

Рета схватила первое, что попалось под руку, и шарахнула об пол. «Первым» оказалась вазочка под леденцы.

«Это кошмар! Светлые боги! Совершенно не то! Оно испортит Лику, ей нельзя такое в день рождения надевать! Почему Дина… Почему Мартина… Ай, виновата не Мартина!»

Рета видела того, кто виноват, в зеркале. Заплаканную женщину с чужой жизнью и чужим лицом.

Освещая пространство перед собой, Рета проинспектировала запас тканей. Вытащила один рулон, приговаривая:

— Дурочка! Балы, конкурсы… О главном забыла!

Раздался стук.

Рета вздрогнула и услышала голос Ананда:

— Госпожа Мио, вы там? Вы в порядке? Я видел вас в парке.

Она глубоко вздохнула. Рета не жаждала его компании, но теперь, когда он появился, поняла, что не хочет оставаться одна.

Она открыла, опустив подбородок. Ананд все понял.

— Он обманул ваши надежды?

— Так очевидно?

Ананд покачал головой:

— Это не в первый раз. Он не специально. Он… просто такой. Хочет поддерживать и быть необходимым и не предугадывает последствий. Большинство женщин не подает виду, что его манеры выглядят как флирт… Хотите, я отвезу вас домой?

Рета тускло улыбнулась его попытке сразу закрыть тему.

— Нет.

Ананд прислонился плечом к косяку.

— Госпожа Мио, я знаю, я вам не нравлюсь. Это дружеское предложение, мое внимание вас ни к чему не обязывает.

— Я не собираюсь уезжать, Ананд. Мне нужно… срочно с нуля до утра перешить заказ. Воплотить мечту одной девочки. Будет здорово, если вы просто поговорите со мной, чтобы я не уснула.

Ананд сел на диван. Пока Рета шила, постоянно задавал вопросы: про шитье, про клиентов, про семью. Долго разглядывал недоделанное конкурсное платье.

— Знаете, Рета, вы совсем не та девушка, с которой мы познакомились перед Новолетием. Вы безумно многого достигли. Даже не верится. Неужели… ради него?

Рета не ответила.

— Если так, представьте, на что вы способны ради себя?

Рета с минуту молча крутила ручку машинки. Остановилась.

— Для начала себя надо вернуть.

Столица две недели приходила в себя после бури. Жители растаскивали поваленные деревья, восстанавливали поврежденные постройки, убирали мусор. На домах согнуло флюгеры, снесло с петель ставни. В Тисовом квартале случился пожар.

Возможно, поэтому лишь через две недели люди заметили, что модное ателье в центре города так и не открылось. Каждый день Вильяр с нарастающим беспокойством проходил мимо. Рета пропустила конкурс, и Вильяр еще тогда отправился к ней в мастерскую, однако не застал ее. Он подозревал, что Рета приняла конкурс чересчур близко к сердцу, перенервничала из-за переноса.

И вот погода наладилась, лето разошлось, светская жизнь потекла как раньше. Ателье оставалось закрытым, деревянные ставни собирали пыль.

Позже свет всполошил скандал — дерзкая модистка разослала клиентам отказы. Поскольку некоторым ее рекомендовал Вильяр, ему тоже досталось упреков.

Узнав прежний домашний адрес Реты, Вильяр поехал туда и никого не нашел.

Он переживал. Ананд давно просил его прекратить быть навязчивым, не вводить девушку в заблуждение. И Вильяр старался демонстрировать, что он просто друг. Ему нравился профессионализм Реты, нравилось беседовать с ней. Нравилось видеть, как она расцветает. Не отказываться же от дружбы из-за предрассудков Ананда!

«Почему же она пропала без предупреждения? Куда делась?»

Ответ попался в ежедневной газете. Второй разворот был испещрен статьей о популярной швее, которая бросила успешное дело и вернулась к работе в бедном районе: «Дабы чары стали доступны каждому».

Вильяр нагрянул к ней тем же вечером. Рета обосновалась в квартале, где находилось ее старое ателье, заняв нижний этаж добротного кирпичного дома. Кроме знакомых ему Илли и Дины, его поприветствовала низенькая пожилая женщина, глядящая на Рету скорее как на дочь, чем как на начальницу. При виде Вильяра Рета улыбнулась, но не так, как улыбалась обычно. С ее лица пропали следы косметических чар.

— Рета, что случилось? Почему?.. — Вильяр обвел руками швейную мастерскую.

Она улыбнулась шире, отрываясь от колдовства над детской курточкой. Повела плечом. Объемная льняная рубашка навыпуск и юбка в пол казались странным нарядом, но в них был шарм.

— Моя мечта такая, Вильяр: создавать долговечные вещи для людей, которые их действительно ценят. К сожалению, раньше эта мечта была мне не по карману.

— А теперь? — Он рассеянно отметил про себя, что ему не предлагают сесть.

— А теперь я встретилась с королевой.

Вильяр открыл рот. Рета засмеялась.

— Представляешь, к ней записываются на аудиенцию. Вот просто берут и записываются! Подаешь прошение с конкретной просьбой, и назначают встречу. Я думала, это займет не меньше года, а она быстро меня приняла. Гораздо проще победы на конкурсе, надо сказать!

— И ты?..

— Попросила поддержать высококлассное ателье для обычных людей. Это совпадает с политикой Ее Величества, она даже предложила расширить практику.

Нарушив приличия, Вильяр сгреб Рету в объятья.

— Это потрясающе! Ты… невероятная! Тебе не нужны никакие конкурсы!

Рета смущенно высвободилась.

— Я тоже так считаю. Прости, Вильяр, я должна кучу всего успеть!

Он понял — его выставляют.

— Ну, удачи… Да…

— И тебе.

Он поймал кэб, и, когда лошадь разогналась, Вильяру почудилось близкое тарахтение самоходной коляски.

08.11.12

Заброшенное дзиндзя[55] притаилось в самой глубине леса, надежно скрытое от любопытных глаз мшистыми стволами сосен и елей и обласканное тенями их раскидистых крон. Тропу к нему люди давно позабыли, и она поросла травой и была изрыта древесными корнями, то тут, то там торчащими из земли, подобно застывшим змеям. Плесень поселилась на некогда оберегающих подход к святилищу каменных фигурах комаину[56], будто стремясь пожрать их. Силуэт храма угадывался сквозь тории[57], чудом уцелевшие под дождями и снегами, сменяющими друг друга уже много-много лет, что это место не слышало молитв верующих. Уныло повисла под перекладиной конопляная симэнава[58], давно сгнили на ней бумажные зигзаги сидэ[59].

Забвение и тлен поселились здесь, но девушка, проделавшая нелегкий путь в полном одиночестве, надеялась найти не только их.

Простые сандалии не защищали ноги от коряг и корней, стремящихся остановить ее, а скромное кимоно[60], доставшееся еще от матери, не согревало слабое тело. Прическу украшала лишь деревянная шпилька. Ветер, недовольно качая еловые лапы, подгонял тучи, и те отвечали ворчанием — то вдалеке гремел гром, оповещая о скорой буре. Девушка оступилась и, испуганно охнув, повалилась наземь. Звук ее голоса потонул в новом раскате — уже ближе, чем до этого. Она подняла голову, но небо было не разглядеть, лишь серая дымка проглядывала в прорехи между макушками деревьев.

«О боги, не дайте мне сгинуть раньше, чем я преклоню пред вами колени!» — мысленно взмолилась она и устало закрыла глаза. Ненадолго все вокруг нее стихло. И, сделав глубокий вдох, девушка поднялась и продолжила путь.

Вот под ноги легли поросшие бурьяном каменные ступени, и тень дзиндзя упала на нее, поглощая и без того жалкие крохи вечернего света.

Шаг — и девушка оказывается под еще одними ториями, второй — и дорога назад потеряна. Впереди — только источающий холод черный провал за открытыми настежь дверьми. Девушка не находит ни колокола, ни воды, чтобы совершить обряд омовения тэмидзу[61]. И только внутри, во мраке, ей мерещится чье-то незримое присутствие. Лишь на мгновение усомнившись, она поднимается и входит в молельный зал.

Вдруг вспыхивает молния, по залу проносится ветер, и десятки оплавленных свечей загораются вслед за ним. Кроме них, здесь только круглое бронзовое зеркало, установленное на пустом алтаре. Смотреть в него страшно, а не смотреть — невозможно. Девушка опускается на колени и как завороженная глядит на свое искаженное отражение. Тени пляшут вокруг, будто сотня демонов явилась сюда, чтобы забрать ее измученную душу.

— Я… — голос дрожит, и заготовленные слова тут же выветриваются из памяти. — Я, Момо́ко из семьи Киха́ра, прошу хозяев этого храма исполнить мое желание.

Свечи вспыхнули ярче, и одна вдруг погасла, вытянув к потолку извилистую струйку дыма. Дрожь пробрала Момоко. Она знала, что не богов просит, но и боги ей никогда не отвечали. Может, ответит тот, кто стал хозяином заброшенного святилища после них?

Она набрала в грудь побольше воздуха и повторила:

— Я прошу о помощи! Готова на все что угодно! — Боль пронзила сердце, и Момоко заплакала от отчаяния. — Разве я не заслужила немного счастья? Разве я не заслужила?

Слезы капали на стиснутые на коленях кулаки. Кап-кап-кап… Момоко уже не надеялась ни на что, лишь выплакивала тишине все свое девичье горе. А потом заметила, что отражение в зеркале ведет себя вовсе не так, как ему положено, не повторяет за ней, а смотрит прямо, с вызовом и с лукавой улыбкой на бледных губах.

Под грохот грома точно над крышей дзиндзя зазвонили невидимые колокольчики. Пламя свечей затрепетало, как и сердце насмерть перепуганной Момоко.

— Все что угодно? — раздался голос у нее за спиной. Момоко хотела было обернуться, но тело будто окаменело. — Подумай еще раз, Кихара Момоко. Исполнение некоторых желаний приносит лишь больше слез.

Голос окружал Момоко, разливаясь по залу, будто с ней говорила каждая досочка, каждый сун[62] пространства. Разве это не то чудо, ради которого она рискнула прийти сюда?

— Всё! — воскликнула она и прижалась лбом к полу.

То ли гром, то ли стук собственного сердца оглушил Момоко. Снаружи неистовствовала буря, но по эту сторону тонких стен казалось, что она далеко: ее шум едва-едва касался слуха, и только потрескивали свечи, истекая расплавленным воском.

— Будь по-твоему! — провозгласил голос, и бедная Момоко сильнее сжалась на полу. Не человек говорил с ней, оттого и звучал он так жутко. — Но есть одно условие…

Момоко внимательно выслушала и закивала, не разгибая спины.

Громовой раскат заглушил ее ответ. Белая вспышка на миг озарила и лес, и заросшую тропу, и брошенное святилище. А после все погрузилось во мрак…

Кихара Момоко родилась в небогатой семье ремесленника последней, и из всех детей зонтичных дел мастера ей здоровья досталось меньше всего. Она росла слабой, постоянно болела и только и могла, что помогать отцу расписывать зонты. Хотя бы этим талантом боги наградили ее сполна, и даже аристократы из столицы не брезговали купить красивую вещицу женам и дочерям, когда старик Кихара возил свои товары в город. А еще боги подарили Момоко скромный нрав, доброе сердце и любовь, которой никогда не суждено было стать взаимной.

Его звали Акихи́ро, и даже звучание этого имени, произнесенного шепотом в глубине душной ночи наедине со свечой, щекотало грудь Момоко, точно крылья бабочки. Летний дом его семьи был больше и богаче жилища семьи Кихара, и, когда он наполнялся жизнью, Момоко представляла себе, будто видит своего ненаглядного Акихиро там, за высокой стеной, грезила его улыбкой, обращенной не к ней. Но ведь однажды он посмотрел и на нее, такую жалкую и некрасивую. Посмотрел мягко, без презрения, и вложил в ее ладонь монеты — за зонтик с нежными цветками персика.

Этот взгляд и мимолетное касание его пальцев поддерживали в Момоко угасающий дух. И так повторялось из года в год: летом она жила, дышала полной грудью, стремилась из тени родительского дома на свет, туда, где могла хоть краешком глаза увидеть его. А по осени снова увядала, как нежная хризантема на морозе. Никто не мог ей помочь, да она и не искала помощи: ей хватало того, что Акихиро где-то есть и знает о ее существовании.

Так было до того дня, когда она услышала, что Акихиро ищут невесту…

«Лучше мне умереть, чем жить так!» — в сердцах воскликнула Момоко, в одиночестве сидя у пруда, где ее утешали плети ивы и шелест камышей, окаймляющих поросшие высокой травой берега. Слезы срывались с ресниц и разбивались о воду, легкой рябью уродуя отражение плачущей девушки.

— А если я скажу тебе, красавица, что есть способ унять твою тоску?

Момоко едва не упала в воду, услышав за спиной дребезжащий голос. Седой старец в видавшем виды залатанном кимоно опирался на кривой посох и смотрел на Момоко слепыми прищуренными глазами. И до того пробирающим был этот взгляд, что она прижала ладонь к губам и собралась убежать, но старик вытянул руку, безошибочно разгадав ее намерение. Да и так ли он был слеп, как казалось? Момоко чудилось, что он видит не только каждое ее движение, но и даже каждую ее мысль.

— Не торопись, дитя. Чую, много слез ты выплакала, много молитв обратила к небесам, да всё без толку. Года не пройдет, как твой возлюбленный станет мужем другой, а сама ты ляжешь в землю…

Ужаснулась Момоко, схватилась за сердце — неужто жуткий старик даже о ее хвори все знает? Она боялась умереть рано и оставить родителей горевать, но продолжать свою несчастную жизнь не могла тоже.

— Что же мне делать, одзи-сан?[63]

— Я расскажу. — И он поманил ее сухой ладонью. — Слушай внимательно. Есть в глубине леса древний храм…

Не иначе как тот старик был хитрым ёкаем[64], решившим подшутить над бедной девушкой, ведь отчего-то Момоко сразу ему поверила. И не просто поверила, но и той же ночью, несмотря на надвигающуюся бурю, сбежала из дома и, не испугавшись темного леса, нашла святилище неизвестного божества. Ужас, что она там пережила, лишил сознания, и ее разбудили первые солнечные лучи.

«Но есть одно условие. Никогда больше не смотри на себя в зеркало после захода солнца».

Момоко мигом все вспомнила: и как под громовой раскат она приняла условия сделки, и как рев бури гнал ее по лесу обратно, и как ветки и коряги стремились задержать ее, цепляясь за одежду и вырывая волосы. Но вот как она в итоге оказалась у того самого пруда, Момоко не помнила. Приведя себя в порядок, она поспешила домой, пока родители не заметили пропажи. Все случившееся ночью теперь казалось сном, но чем быстрее шла Момоко, тем радостнее и легче на душе ей становилось. Вот уже она почти летела к родным воротам на дальней окраине деревни, но тут в глазах потемнело, и она повалилась посреди дороги прямо в пыль.

Она не знала, сколько прошло времени, когда услышала топот копыт и голоса, окружившие ее со всех сторон. Среди них один узнала мгновенно — любимого Акихиро.

— Разойдитесь! — велел он звонко. — Ей нечем дышать!

Момоко и впрямь задыхалась. Сердце билось так часто и громко, что, должно быть, вот-вот вырвалось бы наружу. Кто-то позвал комоно[65], чтобы помочь ей добраться до дома, однако она туда больше не хотела. В тот миг, как их взгляды с Акихиро пересеклись, все перестало иметь значение.

«Разве я не заслужила немного счастья? Разве я не заслужила?»

— Как вас зовут? — спросил Акихиро, помогая ей подняться. — Вы из этой деревни? Прежде я вас никогда не встречал.

«Но как же? — подумала Момоко. — Ведь я приносила вам тот зонтик…»

— Эта девушка не местная, — за нее ответил комоно.

Она знала его с детства, он всегда выполнял работу за важного доусина[66], присланного из столицы. Он тоже знал ее, но почему-то сделал вид, что нет.

«Это же я, Момоко, дочь Кихары Ясуо!» — захотела она воскликнуть, но снова промолчала.

Восхищенно смотрела Момоко на Акихиро, любуясь его благородным лицом с высоким лбом, острыми скулами и блестящими глазами. Рядом с ним стоял слуга, держа за повод скакуна, нетерпеливо перебирающего копытами.

— Никто не знает эту девушку? — спросил комоно у собравшихся.

Все здесь были знакомы друг с другом, но почему-то не узнавали ее. Момоко неверяще поднесла ладони к лицу и провела по коже, такой гладкой и приятной на ощупь, что казалась чужой, а после снова посмотрела на ворота своего дома. Они были закрыты.

— Если здесь у нее нет родных, я позабочусь о ней, — решил Акихиро и улыбнулся ей. — Как твое имя? Если не скажешь, я буду называть тебя Ка́гуя[67].

Момоко не нашла в себе сил произнести хотя бы слово, но в протянутую руку Акихиро вложила свои пальцы. Что бы ни произошло минувшей ночью, этот день станет началом новой жизни, а значит, старая Момоко должна умереть.

Как невзрачный бутон однажды распускается навстречу солнцу, так и она распустится прекрасным цветком. В мыслях простившись с матерью и отцом, она позволила родиться Кагуе.

Никогда бы Момоко не подумала, что станет желанной гостьей в столь изысканном и богатом месте, как летняя резиденция семьи Ямада, чьи предки воевали за императора многие поколения. Все здесь дышало красотой, и даже неловко было ступать по идеально разровненному песку перед главным домом. Его широкая веранда скрывалась под сенью выступающей крыши с разлетающимися, как крылья огромной птицы, карнизами. Причудливо изогнутые сосны отбрасывали ажурные тени на песок и прятали за собой крытые галереи, соединяющие множество зданий поменьше. Момоко представила, как, должно быть, приятно прогуливаться по ним в дождливую погоду или пить чай на веранде. Конечно же, вместе с Акихиро.

Она так и не вымолвила ни слова, пока служанки мыли и одевали ее в новую одежду из яркой ткани с узорами в виде диковинных птиц. Момоко хотелось заговорить с девушками, но она так и не решилась. И лишь когда ее усадили возле круглого зеркала из отполированной бронзы, она издала удивленный возглас и прижала ладонь ко рту. Из отражения на нее смотрела совсем другая девушка — красивая, нежная, благородная, с кожей такой белой, словно снег на вершине Фудзи, и шелковистыми волосами, черными, как воронье крыло. Лишь усмирив биение сердца, Момоко поняла, что это — она сама.

— Оставьте меня, — попросила Момоко, впервые заговорив. Служанки покорно повиновались.

Едва за ними с шорохом закрылась створка сёдзи[68], Момоко приникла к зеркалу, разглядывая себя со всех сторон. Прежде у нее были лишь крошечное зеркальце, в котором она могла увидеть разве что свой нос, да отражение в пруду, слишком зыбкое, чтобы как следует себя рассмотреть, но было очевидно — теперь у нее другое лицо.

— Старик не обманул, — прошептала она, гладя себя по волосам. — Мое желание сбылось…

От восторга она едва не засмеялась в голос, но вовремя опомнилась.

— Кагуя, — повторила она перед зеркалом имя, данное ей Акихиро. — Принцесса Кагуя.

И улыбнулась.

Акихиро был лучшим мужчиной, какого только могли создать боги. Момоко просыпалась и засыпала с этой мыслью, желая лишь, чтобы первые солнечные лучи, просачивающиеся сквозь ветки деревьев в саду, каждое утро золотили его кожу, когда вместе со своим слугой он отрабатывал удары и меч был продолжением его рук, а лицо с капельками пота казалось совершенным до слез. И Момоко плакала, все еще не понимая, что он теперь был рядом.

Она бродила по комнатам в сопровождении молчаливых служанок, примеряла наряды, что заказал пошить для нее Акихиро. Пальчики, не знавшие прежде такого удовольствия, как струящийся шелк и набивная парча, изучали замысловатую вышивку: пестрых бабочек, пышные бутоны хризантем и тяжелые соцветия глициний. Все это было ново для дочери небогатого ремесленника, чья семья не бедствовала, но и не могла позволить покупать всем дочерям новые кимоно взамен старых. Но не только это кружило голову Момоко. Никто в поместье ни разу не задался вопросом, кто она и откуда, даже настоящее имя ее больше не пытались узнать. Для всех она так и осталась Кагуей, как небесная принцесса, найденная сборщиком бамбука…

Однажды она сидела в беседке и любовалась цветением пионов и солнечными бликами, играющими на поверхности декоративного пруда, как на крутом мостике через него появилась высокая фигура. И до того она была залита светом, что Момоко на миг прикрыла лицо рукавом, а когда опустила его, перед ней стоял Акихиро. Должно быть, он только вернулся — на широких плечах сидела парадная накидка-хаори. Улыбнувшись девушке, Акихиро сказал:

— Кагуя-химэ[69], вот уже столько дней ты живешь здесь, но я до сих пор не знаю, обычный ты человек, как я, или в самом деле сошла с небес. Если однажды ты захочешь вернуться в небесный дворец, я не посмею тебя удержать, но… — Акихиро опустился перед ней на колени и трепетно взял за руку. — Здесь, на земле, я готов отдать все что угодно за одну только твою улыбку.

Сладкий аромат пионов сделался нестерпимым, и у Момоко закружилась голова. Даже в самых смелых своих мечтах она не могла и помыслить, что услышит от него такие слова. Тихо журчала вода, и, наполнившись, громко стукнул о камень бамбуковый желоб содзу[70]. Акихиро смотрел на Момоко и сжимал ее вмиг похолодевшие пальцы, а она не знала, что сказать.

— Акихиро-сама[71]…

— Выслушай меня, прошу! — вдруг перебил он пылко. — Которую ночь я лежу без сна, зная, что ты где-то рядом, но в то же время так недоступна. Едва тебя увидел, понял, что ты предназначена мне в жены судьбой. Если ты ответишь согласием, я стану самым счастливым мужчиной!

Снова раздался стук содзу, напугав Момоко. На мгновение ей почудилось, что все это не по-настоящему, что она спит и видит чудесный сон, что не было ни старика у пруда, ни страшного брошенного храма в ночном лесу и бури тоже не было.

Но это бы означало, что и Акихиро не касался сейчас ее рук и не говорил эти слова, а Момоко бы такого не пережила.

— Я согласна стать вашей женой, — прошептала она и заплакала от счастья.

Акихиро обнял ее, и, когда она посмотрела ему в лицо, их губы соприкоснулись в первом целомудренном поцелуе.

Лишь после этого Момоко опомнилась и отпрянула, в смущении заливаясь краской.

— Но как же ваша невеста?

— Невеста? — удивился Акихиро. — Ни с одной женщиной меня не связывают никакие обязательства. Верь мне, Кагуя-химэ!

И Момоко верила, но тень тревоги не покидала ее лица весь день, пока новость облетала поместье и выходила за его пределы. Единственный сын чиновника Ямады, благородный Акихиро, наконец-то выбрал себе жену. Момоко больше не сомневалась в том, что обитатель заброшенного святилища совершил для нее чудо, но ее начали терзать другие мысли.

— В качестве свадебного подарка узнайте для меня кое-что, — попросила она Акихиро во время прогулки по галерее в сопровождении его личного слуги.

Снаружи шел теплый летний дождь, капли срывались с широких карнизов, в воздухе пахло мокрой листвой и благоухающими цветами.

— Что угодно моей госпоже? — с улыбкой произнес Акихиро.

— В деревне есть семья зонтичных дел мастера по фамилии Кихара. Можете ли вы узнать, как они поживают?

— Тебе знакомы эти люди?

— Они… Когда-то они были добры ко мне, но это было очень давно.

Ложь, пусть и кажущаяся невинной, причиняла Момоко боль. Ни умиротворяющий шум дождя, ни приятные ароматы, ни даже близость любимого не могли больше разгладить тревожную морщинку меж тонких бровей. Сердце Момоко, отвыкшее от страданий, снова забилось часто и беспокойно.

К вечеру того же дня слуга, посланный Акихиро узнать новости, вернулся и сообщил, что муж и жена Кихара все так же живут в деревне, их старшие дочери уже вышли замуж, а младшая по имени Момоко скончалась ровно год назад.

— Говорят, она была тяжело больна и, должно быть, сама ушла ночью в лес, чтобы не отягощать собой пожилых родителей, — так передал слова слуги Акихиро, лично явившись в покои Момоко. — Жаль. Я помню эту девушку, она показалась мне доброй и хорошей, но очень несчастной. Наложила на себя руки… Бедное дитя.

Момоко сидела перед ним, такая невероятно красивая, в расписных шелках, со сложной прической, украшенной шпильками с драгоценными подвесками, но Акихиро печалился о девушке, которой она прежде была. Заговорил бы он с ней снова, сложись все иначе? Уже не узнать…

— Умерла? — вдруг встрепенулась Момоко, и кровь отхлынула от ее лица. — Но… Когда это случилось?

— Ровно год тому назад, в лесу. Ты знала ее?

Момоко молчала, пораженная. Ровно год минул с тех пор, как она отправилась к заброшенному святилищу за исполнением своей мечты, но для нее прошло всего несколько дней. Что же происходило с ней все эти месяцы? И как она могла умереть, когда вот же она! Живая и здоровая.

— Ты побледнела, Кагуя-химэ, — забеспокоился Акихиро и сжал ее ледяные пальцы. — Мне послать за доктором?

— Все хорошо, — бесцветно отозвалась она.

— Скоро наша свадьба, и я исполнил твою просьбу. — Акихиро улыбнулся, и полутемная комната будто озарилась мягким солнечным светом. — Недавно я был в городе и купил для тебя подарок.

Он протянул ей тканевый мешочек хакосэко, в который по традиции невеста клала обереги и держала при себе. Все тревоги отошли на второй план, когда Момоко взяла в руки этот мешочек — доказательство того, что скоро она и правда станет законной женой Ямады Акихиро.

Он смотрел на нее с обожанием, и Момоко с замиранием сердца потянула за тесемки и достала из мешочка омамори[72], а за ним — маленький блестящий кругляшок. Момоко перевернула его и посмотрела в гладкую отполированную поверхность.

Это было зеркало.

В миг, когда взгляд Момоко остановился на ее отражении, разом погасли все огни в комнате от ледяного порыва ветра, и в последний момент перед полной тьмой Момоко увидела в зеркале череп с пустыми черными глазницами.

Это была она сама…

Момоко громко закричала и, отбросив зеркало, упала без чувств.

С тех пор все изменилось.

Пока поместье готовилось к скорой свадьбе, Момоко сидела в темной комнате, боясь показаться жениху на глаза. Сказавшись больной, она терпела визиты многочисленных докторов, даже иностранных — один голландец настолько плохо говорил по-японски, что его в итоге так никто и не понял. Встревоженный Акихиро подолгу сидел по ту сторону закрытых сёдзи и пытался узнать, что случилось. В тот роковой вечер, после захода солнца, он был рядом, и Момоко боялась, что он увидел в отражении то же, что и она.

— Кагуя-химэ, — уговаривал он, — покажись мне. Дай увидеть, что с тобой все хорошо.

Момоко прижималась к тонкой перегородке ладонью, желая ощутить успокаивающее тепло Акихиро и вместе с тем считая себя недостойной этого.

— Мое сердце страдает, не в силах понять, как помочь тебе, — продолжал он. — Кагуя-химэ… Неужели ты передумала становиться моей женой?

— Нет! — воскликнула она и испуганно зажала себе рот. Даже мысль о том, что им придется расстаться, разрывала ее на части. — Я люблю вас, Акихиро-сама!

На следующий день она вышла из комнаты, и серое пасмурное небо встретило ее тусклым светом, а душный предгрозовой воздух неприятно коснулся лица. Момоко посмотрела наверх, туда, откуда приближались темные тучи, как в тот вечер, когда она решилась отправиться за своим заветным желанием — любовью Акихиро…

— Кагуя-химэ! — Он спешил к ней навстречу со счастливой влюбленной улыбкой. — Я так рад, что ты поправилась!

Момоко опустила взгляд на свои сцепленные на животе пальцы. Ей еще предстояло научиться снова смотреть на Акихиро без стыда, но даже просто слышать его голос и быть с ним рядом было прекрасно.

И все же тень набегающих туч уже коснулась их беззаботной жизни.

На днях в поместье ожидали господина и госпожу Ямада, родителей Акихиро. Они еще не видели избранницу сына, но в письме отзывались о ней весьма одобрительно. Момоко решила сделать им подарок и попросила раздобыть ей бумажный зонт, кисти и краски. Когда желаемое доставили, Момоко занялась привычной работой. До самых сумерек она расписывала зонт птицами и цветами, а после отвлеклась, чтобы зажечь фонарь. Теплый желтый свет залил комнату, Момоко опустила на место абажур и вдруг услышала за спиной стук, будто палкой по деревянному полу.

Тук-тук-тук…

Момоко застыла, сидя на коленях, не в силах найти в себе смелости повернуться. Она была совсем одна, служанку, что ей помогала днем, сама же и отпустила. А стук все не смолкал…

Момоко обернулась и охнула, едва не потеряв сознание: возле ее законченной работы прыгал каса-обакэ![73] Истрепанный сложенный зонтик с единственным круглым глазом посередине скакал на месте, и из щели рта, похожей на неровный разрез, почти до пола вывалился темный язык.

Момоко отшатнулась, едва не опрокинув напольный фонарь. Ёкай принялся прыгать вокруг нее, и в шелесте, что он издавал, ей слышались слова:

— Не сдержала… не сдержала… не сдержала…

Момоко вскрикнула и, взмахнув руками, потеряла сознание.

Наутро в комнате она была одна. Масло прогорело, фонарь погас. Момоко опасливо огляделась. Зонтик, что она готовила в подарок свекрови, лежал смятый, а рисунок на нем изображал страшную морду демона-они[74]. Момоко прижала ладони к лицу и расплакалась.

Днем прибыли родители Акихиро, и Момоко, бледная и отстраненная, встретила их рука об руку с женихом. Подарок — законченный в спешке зонт с теми же персиковыми цветками, что она уже когда-то рисовала, — был вручен по всем правилам. День пролетел для Момоко в тумане, в серой дымке непогоды, накрывшей некогда светлое, красочное поместье. Акихиро был мил с ней, а его родители уже души не чаяли в будущей невестке, но стоило Момоко вспомнить череп в отражении, как внутри все покрывалось инеем. Улучив момент, она отправилась куда глаза глядят, пока в самой дальней части сада, позади главного дома, не заметила старый колодец. Она и не знала о его существовании, однако в поисках спокойствия и уединения направилась к нему. Но чем ближе подходила, тем сильнее ее сковывал необъяснимый страх. Стало темно, и в ненастном мраке Момоко вдруг увидела призрак женщины с длинными волосами. Она зависла у колодца, едва касаясь земли дымкой, которой заканчивалось ее белое одеяние. Призрак вздохнула, да так тяжко, так печально, что Момоко едва не заплакала от тоски вместе с ней.

— Украли… — вздыхала призрачная женщина. — Украли…

Момоко подошла немного ближе, чтобы разобрать, что она еще скажет, но тут порыв ветра взметнул нечесаные волосы, и на Момоко уставился голый белый череп!

В ужасе отпрянув, Момоко налетела спиной на Акихиро и сжалась в его объятиях, как перепуганная птичка. Сердце ее билось так же заполошно.

— Что с тобой? — спросил он, бережно обнимая ее вздрагивающие плечи. — Кто напугал тебя?

Момоко обернулась — призрак все еще был у старого колодца и смотрел в их сторону. Акихиро его не видел.

— Наверное, птица вспорхнула, а я, глупая, испугалась, — солгала Момоко, и призрак тотчас растаял с тихим протяжным стоном.

— Тот зонт с персиковыми цветами, — заговорил вдруг Акихиро. — Он получился очень красивым.

Момоко лишь рассеянно кивнула в ответ. Мысли о призраке не выходили у нее из головы. С того случая у колодца она стала видеть тень женщины повсюду. Даже в солнечные дни, прячась от света, та наблюдала за Момоко из-за деревьев, зависала над полом в самой темной части веранды, плыла по воздуху сквозь бумажные стены, слепо выставив перед собой полупрозрачные руки. Момоко научилась делать вид, что ничего странного не замечает, и считала дни до свадебной церемонии. Акихиро постоянно находился рядом, и это стало для бедной девушки спасением. С ним ей не было страшно. Любовь делала ее сильной.

Но стоило наступить ночи, как жуткие видения набрасывались на Момоко и мучили до самого рассвета. Она слышала громкий хохот невидимых тварей, ощущала ледяные прикосновения покойников, но страшнее всего было то, что после заката зеркало в комнате начинало дрожать. Чтобы вновь не увидеть устрашающего отражения, Момоко набрасывала на него свое кимоно, но в час Быка[75] неизменно просыпалась от стука.

Кто-то пытался прорваться с той стороны зеркальной поверхности…

Момоко стала рассеянной и нервной. С каждым днем призрак женщины подбирался все ближе, а в ненастную погоду всюду слышался ее тихий шепот. Она требовала что-то вернуть, но Момоко ничего у нее не брала! Как же ей теперь быть? Она не могла позвать оммёдзи[76] или священника, ведь пришлось бы признаться, что никакая она не Кагуя, и тогда Акихиро непременно отвернется от нее.

Так, в сомнениях и страхах, Момоко проводила свои дни и бессонные ночи, пока однажды не проснулась от того, что на грудь давит что-то ледяное и чьи-то пальцы сдавливают беззащитное горло. Ужас обуял ее. Момоко не могла столкнуть с себя призрака, ведь он словно соткан из дыма, однако прикосновения его были реальны. И тогда Момоко впервые спросила:

— Чего тебе от меня нужно?!

Череп в обрамлении змеящихся в воздухе волос разомкнул челюсти, и Момоко услышала:

— Верни… Верни мое тело…

— Невозможно! Нет! — закричала Момоко. — Оставь меня в покое!

Призрак со вздохом исчез, но еще долго Момоко ощущала холод. Просторная комната на восемь татами[77] вдруг показалась ей могилой. Едва дыша, она на четвереньках подползла к укрытому пестрым кимоно зеркалу и рывком сдернула шелковую завесу. Растрепанная, бледная, испуганная, с опухшими глазами — из глубин зеркала смотрела сама Момоко, однако стоило только вглядеться, как черты ее лица начали меняться — и вот уже на нее смотрит покойница: отвратительная, с полусгнившей плотью и клоками сухих волос, с просвечивающими сквозь мертвую оболочку костями черепа.

Момоко не смогла даже закричать. Беззвучно плача и обнимая себя, она раскачивалась из стороны в сторону, а за ее спиной бесновались демоны.

— Верни! Верни! — кричали они.

— Лгунья! Лгунья! — выли они.

— Мертвая! Мертвая! — хохотали они.

Момоко зажала ладонями уши и согнулась, не в силах вынести правду. Ей не хотелось задумываться, как так вышло, что она стала другим человеком и все вокруг приняли ее без сомнений и вопросов. Это чудо, говорила она себе. Боги откликнулись на ее мольбы о счастье, вот и весь секрет. Но боги ли это были? Или то, что не могли подарить ей небеса, смогли те, кто от них дальше всех?

Не выдержав, Момоко разрыдалась и свернулась на полу под вопли и свист, что слышала она одна…

Утром Момоко прогуливалась под зонтом вдоль пруда, любуясь игрой крупных карпов близко к поверхности. О ночных кошмарах напоминал лишь холод, который не удавалось прогнать ни жаровнями, ни солнечным светом, ни горячей едой. Акихиро шел ей навстречу, и при виде его улыбки на душе Момоко потеплело.

— Милая Кагуя! — протянул он к ней руки. — Ты выглядишь нездоровой.

— Все хорошо, Акихиро-сама, — постаралась она его успокоить. — Лишь тревожусь перед свадьбой, как все невесты.

После церемонии он увезет ее в Эдо[78], и тогда, быть может, все закончится.

Акихиро обнял ее, и Момоко прикрыла уставшие глаза. Она заслужила это счастье — быть любимой тем, кто давно занял ее сердце.

— Ни о чем не тревожься, — попросил Акихиро. — Я клянусь, что ты будешь самой прекрасной и счастливой невестой во всем Эдо!

Момоко не могла не верить ему.

Вдруг, когда он отошел на шаг, она увидела, как за пояс его обнимают призрачные бледные руки с темными ногтями, а из-за плеча показывается голова с длинными спутанными волосами и черепом вместо лица. Но даже несмотря на это, Момоко видела, что призрак улыбается.

Едва зашло солнце, как Момоко, измучившаяся за день, первым делом кинулась к зеркалу в своей комнате и упала перед ним на колени. Стянула покрывало и воскликнула:

— Сколько еще ты будешь терзать меня?! Скажи, наконец, что мне сделать, чтобы ты оставила меня в покое?

Едва ее отчаянный крик стих, воздух похолодел, и за плечом Момоко возник призрак женщины. Не в силах ни плакать, ни бояться, Момоко смотрела на нее через отражение, впившись пальцами в тонкий шелк своего кимоно.

«Украла… — раздалось печально в ответ. — Украла… Верни…»

— Но как же я могу? — отчаялась Момоко.

«Верни мое тело!..»

Но разве это не означало бы снова умереть? Момоко слишком привыкла к той жизни, что имела сейчас, и даже непривычный облик уже стал родным, ведь он нравился Акихиро.

— Нет! Теперь оно мое! — вдруг разозлилась она.

«Тогда я сначала заберу все, что тебе дорого, — спокойно ответил призрак. — Когда все, что твое, станет моим, я вернусь за своим телом».

Момоко не сразу поняла, о чем сказал призрак. Все, что ее окружало, дал ей Акихиро, а принадлежавшее ей прежде осталось в прошлом.

— Постой! — Момоко вскочила, но запуталась в складках шелка и снова упала на колени. — О чем ты? Что мне дорого?

В шорохе ветра за тонкими стенами Момоко почудился ответ, и от него она похолодела больше, чем от самого лютого мороза…

Призрак хотел забрать у нее Акихиро. Лишь только мысленно это повторив, Момоко едва не потеряла сознание от ужаса. И некому защитить его, и некому помочь им обоим. Бессильно заплакав, она забылась беспокойным сном до рассвета. А едва проснувшись, захотела хоть ненадолго вырваться из прекрасного поместья, в какой-то момент обернувшегося для нее тюрьмой.

Воспользовавшись тем, что Акихиро был сильно занят делами, она уговорила слуг сопровождать ее на прогулке за стенами поместья. Хотелось побыть одной, но ей ни за что бы не удалось уйти без сопровождения, и Момоко подчинилась, в душе уже зная, каким образом сможет ненадолго убежать от своих заботливых надзирателей. В этот день удача была на ее стороне, и после обеда, когда солнце миновало зенит, она ускользнула от зазевавшейся служанки и заскучавшего охранника и знакомыми тропами пришла к пруду с поросшими густыми зарослями берегами. Здесь она прежде часто сидела в одиночестве, глядя на свое неказистое отражение, и мечтала о несбыточном. Здесь она любовалась Акихиро, приходящим с товарищами напоить лошадей после охоты или конной прогулки. Здесь она была незаметной.

— Год прошел… — прошептала она, склоняясь над водой. Ее лицо было искусно накрашено, волосы умаслены и уложены в сложную прическу с цветочными канзаши[79] и драгоценным гребнем, а рукава шелкового кимоно, длинные, как у всех незамужних девиц, касались земли. Никто бы не признал в ней младшую дочь ремесленника Кихары, даже она сама.

— Доброго дня, красавица, — послышалось за спиной, и Момоко отпрянула от воды и обернулась. — Вижу, исполнилось твое заветное желание.

Нищий старик опирался на посох, с веселым прищуром слепых глаз глядя на девушку перед собой. Для всех прошел год, но для Момоко их первая встреча случилась буквально на днях. Конечно же, она его узнала!

— Одзи-сан! — воскликнула она и, поднявшись, почтительно поклонилась старику.

— Да, исполнилось… — протянул он. — Да вот не весела ты. Что же случилось?

— Ох… — только и смогла вздохнуть Момоко. — Спасибо, что откликнулись на мое горе, но вот в чем дело…

И она поведала о том, как, сама того не желая, нарушила запрет и с тех пор ее преследует призрак женщины, требуя вернуть ей тело.

— Нет мне больше покоя, — жаловалась Момоко, заламывая тонкие руки. — Подскажите, как мне быть? Как избавиться от этой напасти и уберечь Акихиро-сама?

Старик покачал седой косматой головой.

— Неужели не знаешь ответа?

— Да разве ж я мучилась бы так, если бы знала?!

— Обратись к своему сердцу, красавица. Оно уже все решило.

Момоко хотела спросить, о чем он, но старик ударил посохом о землю и вмиг исчез в клубах белого дыма. Она стояла ни жива ни мертва — загадочный старик и впрямь не был человеком, оттого и слова его казались ей теперь еще более запутанными и неясными.

Выйдя на дорогу, Момоко попала в руки своих сопровождающих, перепуганных ее внезапным исчезновением. Стоило ей объявиться, как они немедля повели ее обратно в поместье, а она заметила меж тем, что, хоть и отсутствовала не больше получаса, солнце уже висело совсем низко, одним горячим боком стремясь к горизонту. Воздух похолодел, а закатный свет не грел и только заливал землю кроваво-красным…

Больше ни изящные волны крыш, ни изгибы карнизов, ни покачивающиеся на летнем ветерке бумажные фонари с кисточками, ни уединенные беседки в саду, ни успокаивающее журчание воды и стук содзу — ничто не могло ее больше порадовать. Грустно шла Момоко через двор, как увидела бегущую к ней старую служанку с заплаканным лицом.

— Беда, госпожа! — кричала она. — Беда с господином Акихиро!

Казалось, все силы разом покинули тело Момоко. Как в бреду двигалась она сквозь ставший плотным воздух, едва слыша голоса и звуки вокруг. Лишь сердце ее стучало, как молот, оглушая своим биением.

Момоко замерла перед комнатой Акихиро, опустилась на колени и дрожащими руками раздвинула сёдзи. Да так и застыла.

Акихиро лежал на футоне[80], до пояса укрытый одеялом. Он беспокойно спал, вздрагивая и вздыхая, а над ним парил призрак, гладя его красивое лицо прозрачными ладонями.

Все вспомнила тут Момоко, и слова старика у пруда стали ясны ей. Сердце и правда уже все решило, даже раньше, чем лошадь Акихиро вдруг пришла в неистовство и, сбросив седока, едва не растоптала его копытами. То, чего Момоко так боялась, едва не случилось сегодня. Мертвая женщина обещала забрать самое дорогое, ведь, как бы Момоко ни любила родителей, мысленно уже простилась с ними, как и они с ней. А вот Акихиро она отпустить не могла — только вместе со своей жизнью.

— Ты его не получишь, — прошептала Момоко и отвернулась от любимого.

В эти несколько дней она была счастливее, чем за всю свою короткую жизнь, и, если это все, что боги или демоны могли ей дать, она приняла это с благодарностью.

Пришло время раздавать долги.

Письмо для Акихиро осталось лежать возле свадебного наряда, доставленного накануне. Момоко не взяла ни шелков, ни украшений, ни даже самой простой шпильки, прежде чем тихо покинуть поместье под покровом наступающей ночи. Ветер тревожил листву на деревьях и холодил вспотевшую кожу под стареньким кимоно, доставшимся от матери. Момоко не боялась темноты, ее не пугала гроза, чьи вспышки мерцали вдалеке пока еще беззвучно. Душный предгрозовой воздух наполнял легкие тяжестью, будто пытался остановить беглянку, не дать совершить непоправимого. И все же высокий забор остался за спиной, а Момоко дальше и дальше уходила от темных домов родного селения, все глубже в мрачный неприветливый лес. Ветер гудел в макушках сосен, трещал ветками во мраке, пугал разными голосами, то ли птичьими, то ли звериными, то ли и вовсе человеческими. Момоко уже не в первый раз шла этой тайной тропой, но именно сейчас ее повсюду преследовали желтые огоньки глаз — лесные ёкаи следили за незваной гостьей, а древесные духи подмигивали из густых крон, сбивая с пути. Момоко уже вся исцарапалась, продираясь сквозь сухой бурелом, ранила колени, падая раз за разом, но упрямо шла, пока под грохотанье грома во вспышке молнии не увидела силуэт торий над каменной лестницей.

Поспешила вперед Момоко, пробежала под гнилой симэнавой и будто очутилась в ином мире: старое дзиндзя светилось множеством огней и, казалось, еще пахло свежеструганным деревом.

— Явилась!

— Обманщица!

— Лгунья!

На все лады понеслись крики, исполненные злорадства. Момоко шла ко входу в святилище, а на ее пути по обе стороны от тропы теснились всевозможные диковинные и страшные существа: одноглазый зонтик каса-обакэ, одетый в кимоно толстый тануки, зеленый каппа с блюдцем на макушке, огненно-рыжая кицунэ с человеческими глазами, жуткая горная старуха Ямауба, горящая голова о-куби… Кого здесь только не было! За ёкаями мелькали тени призраков, слетевшихся сюда на шум. Будто на суд шла Момоко, и с каждым шагом тело ее тяжелело, ноги не слушались. Кое-как взобралась она по ступеням и оказалась внутри.

— Заберите свой дар! — закричала она и упала на колени, не ощущая даже боли от удара о дощатый пол. — Молю! Умоляю! Мне ничего больше не нужно!..

Она заплакала, продолжая, как безумная, шептать одни и те же слова. Бронзовое зеркало перед ней со скрипом сдвинулось с места, точно его толкнули, и из желтоватой мутной поверхности выплыл призрак женщины с черепом вместо лица. Но едва Момоко бросила на него взгляд, как белая гладкая кость начала стремительно обрастать плотью.

— Ты пришла вернуть мне мое тело? — спросил призрак.

Она казалась почти живой, почти настоящей, как если бы Момоко разговаривала с сестрой, и все же от парящей над полом фигуры исходил холод подземного царства. Она была мертва.

Как и Момоко.

— Д… да, — выдавила она.

Те, кто жил в этом старом святилище, так и не откликнулись, но это уже было неважно. Момоко протянула руку, отражая жест призрачного двойника, однако в последний момент остановилась.

— Скажи мне только одно. Почему ты? Почему у меня именно твое тело?

— Разве это важно? — печально вздохнул призрак. — Мы появились на свет на расстоянии во много-много ри[81] друг от друга, но у нас одно имя. Родители нарекли меня «персиковое дитя».

Момоко пожалела эту незнакомую ей девушку. Кто знает, какой жизнью она жила и как умерла? И не стала ли Момоко невольной причиной ее гибели?

— Если я выполню твое желание, — сказала она, — ты не тронешь Акихиро?

— Я получу свое тело и наконец обрету покой.

Стыд и сожаление охватили Момоко после этих слов.

— Выходит, стремясь получить любовь дорогого мне человека, я стольких обрекла на страдания, — ужаснулась она. — Даже эта любовь, о которой я так мечтала, досталась не мне, а Кагуе-химэ, которой никогда даже не существовало на свете! Как же глупа я была! Забери это тело скорее, не хочу больше никого обманывать.

— Постой!

От властного окрика, казалось, даже пламя свечей на мгновение прекратило свой танец. Тень упала на Момоко, и она увидела в дверях своего Акихиро. Лицо его было полно решимости, когда он шагнул к ней.

— Если ты оставишь эту жизнь, в которой мы были вместе, то мне незачем за нее цепляться, — твердо произнес он. — Уйдем вдвоем.

Сердце у Момоко сжалось от тоски.

— Я не заслуживаю вашей любви, Акихиро-сама, — покачала она головой. — Вы всё наверняка слышали. Я не Кагуя-химэ, ее никогда не существовало. Я лишь младшая дочь зонтичных дел мастера, пошедшая на обман от отчаяния и глупости.

— Я знаю, кто ты, — перебил Акихиро, опускаясь перед ней на колени и беря ее за холодные руки. — Старик-бродяга поведал мне твою историю, но я начал догадываться и сам. Ты попросила узнать о семье Кихара, и твои глаза говорили гораздо больше, чем слова. А зонт, что ты расписала для моей матери? Этот рисунок я уже видел.

Момоко и не знала, как ей теперь смотреть ему в глаза.

— Тогда тем более. Прошу, уходите…

— Это место способно исполнять желания. Если так, то и я попрошу об исполнении своего. Нам не удалось познать счастья, поэтому я хочу, чтобы в следующей жизни мы встретились снова как Акихиро и Момоко.

Момоко сжала его пальцы на прощание и позволила призраку обнять себя за плечи. В тот же миг все вокруг исчезло, обернувшись туманом, лишь образ любимого дольше всего стоял перед глазами. Но вот исчез и он. Момоко видела свое отражение в большом зеркале, и та, другая она, улыбнулась ей и помахала рукой, прежде чем уйти. Но недолго Момоко оставалась в одиночестве: перед ней возник образ седого старика с деревянным посохом, и вот ей уже улыбался прекрасный молодой мужчина с белоснежными волосами. Момоко сразу поняла, что перед ней божество, и склонила голову.

— Сложнее всего человеку отказаться от самого ценного для себя ради другого, — услышала она. — Может, потому и заросла тропа к моему святилищу, ведь получать гораздо приятнее и проще, чем отдавать взамен.

— Ками-сама[82], — прошептала Момоко. — Я так виновата перед всеми и готова принять любое наказание, лишь бы Акихиро-сама прожил долгую и счастливую жизнь вместо меня.

Теплая ладонь легла ей на макушку и чуть взъерошила волосы. Кем бы ни был этот прекрасный безымянный бог забытого храма, он знал все, о чем тревожилось сердце Момоко. И жалел ее.

— Людям неведома линия их судьбы, и они пытаются вслепую переиграть ее так, как им кажется правильным. Многие и многие до тебя, глупая Момоко, просили для себя иной судьбы, а получив, делали все вокруг себя хуже, хуже и хуже. Но давно никто не радовал меня такими искренними чувствами. Поддавшись искушению, ты смогла в итоге принять верное решение. Поэтому я скажу тебе кое-что важное. Ваши с Акихиро судьбы были связаны изначально, нужно было просто верить.

Они с Акихиро были предназначены друг другу, но случившегося не исправить, и она готова была принять последствия.

— Зеркала связывают мир мертвых и мир живых. Теперь у тебя лишь одна дорога.

Момоко поклонилась еще ниже и, не поднимая взгляда, шагнула в подернутую рябью зеркальную поверхность с мыслями о своей несложившейся любви…

Наши дни

В это пасмурное утро молодая владелица дизайнерского агентства Кихара Момоко заходила в лифт, будучи очень рассеянной и немного сонной. Перед самым рассветом ей приснился странный сон: словно она — это и не она вовсе, а какая-то другая девушка, а еще в том сне было множество бумажных зонтов, целое красное поле одинаковых круглых шляпок, и какой-то человек. Мужчина, кажется. Момоко казалось очень важным разглядеть его лицо, но в итоге ее разбудил шум дождя. К счастью, пока она завтракала и собиралась на работу, за окном немного распогодилось. Момоко любила солнце, а во время дождя ей почему-то всегда хотелось плакать.

Она перевесила сумку на другую руку и потянулась к кнопке с номером нужного этажа. Двери только-только начали закрываться, как в лифт в последнюю секунду успел влететь парень. Для делового центра, в котором Момоко арендовала офис, он был одет неподходяще: в клетчатую рубашку поверх футболки и широкие джинсы. Момоко даже заметила брызги на носках его кед.

— Простите… — он пытался одновременно говорить и восстанавливать сбившееся дыхание. — Мне на двенадцатый, а вам? Кажется, опаздываю.

Он посмотрел на часы. Момоко посмотрела на него.

— …опоздать на собеседование, — говорил парень, а Момоко казалось, что его голос доносится откуда-то из прошлых лет, из прошлых жизней. Сердце замерло в груди, словно боялось разбиться от неосторожного вздоха.

Кабина лифта была сплошь зеркальной. Каждая из ее стен показывала двоих людей, мужчину и женщину, но не в каждой они выглядели так, как сейчас. И когда парень наконец перестал изучать свои часы, их с Момоко взгляды все-таки пересеклись, как пересеклись два века спустя две одинокие души.

— Акихиро… — еле слышно прошептала Момоко, и в зеркале за спиной парня отразилась девушка в простом кимоно и с деревянной шпилькой в волосах.

— Момоко, — улыбнулся он, и отражение статного молодого мужчины в хаори с фамильными монами[83] наклонилось к девушке и легко коснулось ее щеки.

Когда кабина лифта остановилась на нужном этаже и двери разъехались, двое внутри этого даже не заметили. Момоко прижималась лбом к груди своего Акихиро, а он гладил ее по вздрагивающей спине. А где-то в зеркальном лабиринте, связывающем миры, довольно улыбался бог, забытый людьми, но не забывший о них.

Когда заключаешь сделку с лаэ́дной, будь готов к последствиям.

Глядя в землистого цвета лицо и неестественно черные глаза, я почувствовал неприятный спазм в животе и был готов отказаться от собственной задумки, но тут эта лаэдна, будь она трижды не лаэдна, с усмешкой спросила:

— Боишься?

Чтоб Слэ́нни А́йхо испугался? Да ни в жизнь!

Как можно холоднее я процедил:

— А вам клиент нужен? Или мне пойти в другое место?

Женщина слегка поджала бледные губы, и по моей спине прошла волна мурашек. Да, Слэнни, молодец, дерзишь лаэдне, правильно, чего тебе терять?.. Переборов сомнения, я достал из сумки кошелек и выложил на темный поцарапанный прилавок продолговатую пластину а́тума.

Бездонные глаза лаэдны хищно блеснули. Атум заряжали чистой стихией в храмах Равновесия и обычно использовали для помощи тяжелобольным и при родах в надежде на благополучный исход; лаэдны же, вмешиваясь в судьбу человека, гарантировали результат. Если нужно немного удачи с работой, учебой или отношениями, обратись к лаэдне, и ты это получишь. Естественно, подобное искаженное обращение с чистой стихией, мягко говоря, не поощряется, поэтому и вход в храмы Равновесия для лаэдн закрыт. Однако клиенты сами несут им атум, а, использовав заряд, лаэдны пластины перепродают — уверен, не в ущерб себе.

— Что ж, цена достойна желания, — проговорила женщина с низкими, льстивыми нотками. — Чего же ты хочешь?

Горло мгновенно пересохло, и, кашлянув пару раз, я хрипло произнес:

— Хочу помочь другу. — Мне показалось, что в глазах лаэдны мелькнуло недовольство, но я постарался об этом не думать. — Мой друг, у него проблемы… э-э-э… с девушками. В смысле, проблема в том, что у него нет девушки. Никак не может ни с кем начать встречаться. Он хороший парень, только робкий. В общем, хочу, чтоб он… Э… — Стремительно теряя уверенность под пристальным взглядом лаэдны, я сбился, и заготовленная фраза улетучилась из моей головы. — Встретил такую… э… девушку, чтоб у них взаимная симпатия была.

Эх, Слэнни, да ты король красноречивых!..

— Это все? — бесстрастно спросила лаэдна.

— Д-да, — выдохнул я.

— Заказ принят, — проговорила она и улыбнулась, отчего моего сердца коснулся противный холодок.

Я ведь не совершил сейчас ошибку, нет?..

Собравшись с духом, задал последний вопрос:

— А когда можно ждать?..

— Завтра. — Улыбка лаэдны стала еще шире. — Не переживай, ты сразу поймешь, что моя магия сработала.

Оказавшись в своей квартирке, я несколько раз нервно прошелся из кухни в спальню и обратно, чувствуя, что меня начинает знобить. Хотелось вернуться обратно в пропахшую горькими травами лавку и отменить сделку. Или встретиться с Тэем и узнать, все ли с ним в порядке, но он жил на территории кампуса, там же была велика вероятность встретить Ная́ллу, а мы с ней рассорились, и, между прочим, из-за Тэя. А еще хотелось свернуться калачиком и заснуть, чтобы этот день оказался сном, что я в итоге и сделал.

Когда я проснулся на следующее утро, то, еще не открыв до конца глаза, ощутил, что что-то не так. В недоумении скосил на себя взгляд — и окаменел. Потом, резко вдохнув, рванулся с кровати, но запутался в одеяле и свалился на пол. Плюнув на все, прямо на четвереньках подполз к зеркальному шкафу.

Когда заключаешь сделку с лаэдной, будь готов к последствиям.

Загадывая, чтобы лучший друг встретил девушку, я не ожидал, что в девушку превратят меня.

Всему когда-то приходит конец: деньгам в кошельке, веселью на вечеринке, женской истерике.

Лежа на кровати с опухшим от слез лицом, я глядел в знакомый до боли потолок и икал. Кто бы знал, что Слэнни Айхо — истеричка? Живот вновь свело от зарождающегося смеха, и я до крови прикусил губу.

Хватит. Хватит!

Скомкав в ладонях одеяло, я медленно выдохнул.

Итак, что мы имеем? Я загадал желание, и эта чтоб-ей-было-хорошо лаэдна — когда многочисленные цветистые эпитеты стали повторяться по третьему кругу, я перешел на эвфемизмы, — так вот, эта кра́ббот-ей-в-ботинки лаэдна исполнила-таки мое желание, да только на свой лад, а именно: превратила меня в женскую версию Слэнни Айхо.

Скрипнув зубами, я покосился на свои волосы. Когда я был парнем, — как скоро я рехнусь, если буду так думать? — мои волосы были достаточной длины, чтобы находиться в небрежном беспорядке: девчонки это почему-то обожали. Теперь же каштановые пряди доходили до талии.

Что касается остального… Раньше я бы не упустил возможности ввернуть на этот счет похабную шуточку, теперь же, заключенный в этом по всем параметрам чужом теле, первым бы вдарил зубоскалу, и пусть мои кулаки в этой ипостаси какие-то детские.

Чувствуя, что внутри снова зарождается истерика, я с усилием заставил себя встать и поплелся в ванную, чтобы умыться. Там по привычке не удержался и взглянул в зеркало. От души ругнувшись, вцепился пальцами в раковину и хмуро уставился на свое отражение. И чем дольше смотрел, тем в большее бешенство приходил.

Да откуда тут могла взяться «взаимная симпатия»?!

Не хотел бы показаться тщеславным, но я, Слэнни Айхо, привык к женскому вниманию, и единственным моим реальным конкурентом на этом поприще среди третьекурсников — всего Флоррского университета, заметьте, — являлся Дрой Тэ́нниг. Правда, что в этой тупой образине находили девушки, я, хоть убей, не понимал. По сравнению с ним я просто эталон ума и красоты.

И вот сейчас, когда истерика слегка отступила, я смотрел на свое женское альтер эго — и что видел?

Недокормыша. Породу, которую я в своей нормальной жизни всегда избегал, — худющая, со впалыми щеками, острыми, совершенно не сексуальными ключицами. Грудь… есть, но это все, что о ней можно сказать. Глаза покраснели от слез — тоже терпеть не могу. Единственное, что хоть как-то скрашивало картину, — волосы: они длинные и достаточно густые.

И вот на это я потратил драгоценный атум?!

Признаться, испытывать глупую злость на лаэдну за свою никчемную внешность было гораздо проще, чем позволить себе задуматься о реальном положении дел.

Накрутив себя до состояния праведного гнева, я отыскал в своем обширном гардеробе более-менее подходящую одежду — футболку с толстовкой и спортивные штаны. Потом едва не поседел, осознав, что чего-чего, а обуви у меня на эту тощую ногу нет. Кое-как раскопав неудачно купленные спортивные туфли, которые раньше мне дико жали, я заглянул перед выходом в туалет, где пережил полнейшую дезориентацию и едва не отказался от мысли куда-либо идти. Но в последний момент собрал остатки воли и решительно покинул квартиру.

Слэнни Айхо так просто не сдается!

Слэнни Айхо, ты тупоголовый кретин!

Я смотрел на дверь, за которой еще вчера располагалась лавочка, а сегодня благоухала ароматами вполне себе респектабельная булочная, и мысленно ругался — на себя, на лаэдну, снова на себя, и так по кругу.

Как и куда она могла исчезнуть? Неужели дело в искаженной магии разума? Сама лавка была иллюзией или лаэдна попросту задурила мне голову так, что я забыл ее настоящее местоположение? А ведь, как и вчера, я пришел четко по адресу, который тайком выведал у старшекурсниц.

Осознав, что до сих пор не позавтракал, я таки осмелился зайти в булочную. Но, решив купить слойку с ветчиной, едва не подавился собственным голосом: это что за писк?! Сделав вид, что закашлялся, я торопливо повторил заказ. И как только получил теплый пакет, вылетел наружу, забыв спросить, давно они работают или только открылись.

Тоскливо дожевав свой нехитрый завтрак в ближайшем скверике, я поплелся обратно. Ясно, что неладную лаэдну мне так просто не найти.

Если я и надеялся, что дома, в спокойной обстановке, меня озарит, что же делать дальше, то был разочарован. Не успел я сбросить пар, от души отпинав диванчик, как в дверь постучали. Осторожно запустив в дверную щель ветерок — вообще-то колдовать не на территории кампуса студентам запрещалось, — убедился, что это был не кто иной, как невольный виновник моего отчаянного положения: Тэ́йис Бе́рланд собственной персоной.

Наша с Тэем дружба началась весьма примечательно: нам было лет по шесть, обоих привели родители на какой-то званый вечер. Тэй, уже в том возрасте более внушительной комплекции, чем я, вступился, когда старшие ребята вздумали задирать меня из-за внешности, эти жалкие завистники. Но мне заступничество Тэя категорически не понравилось, в конце концов, я ведь не неженка, что и продемонстрировал, выбив ему зуб. Выплюнув на ладонь окровавленный знак моей силы, Тэй задумчиво оглядел его и протянул мне руку — другую. С тех пор мы и дружим. И нашей дружбе не помешала еще ни одна девушка (даже Ласка; хотя вот Наялла однозначно старается), ни переезд из одной части А́рдии в другую — в главный университет Флорра, ни даже распределение на разные факультеты: Тэй попал на земляной, а я на воздушный.

Сначала я не хотел Тэю открывать. Ибо одно дело — опозориться перед самим собой, и совсем другое — перед ним. Но, немного поразмыслив, передумал. Ведь если я не расскажу все Тэю, то кому?.. Ласке бы вот точно не рискнул — она бы просто померла со смеху, да к тому же все равно на выходные уехала к своим.

Отперев дверь, я с колотящимся сердцем сиганул из крохотной прихожей в спальню и застыл рядом с диванчиком, скрестив на груди руки. Наконец Тэй появился в дверном проеме, почти полностью перекрывая его своей мощной фигурой. Вырос он, что ли? Или это у меня перспектива сместилась?..

— Э, здрасьте? — Кончики ушей Тэя, как обычно при виде незнакомой девушки, вспыхнули, заставив меня заскрежетать зубами. — А… кхм… Слэнни дома?

Он с глупым видом посмотрел на пустую кровать, оглядел всю комнату, дернул головой, явно намереваясь проверить и кухню, но под моим тяжелым взглядом передумал.

— А… э… Я Т-Тэйис, друг Слэнни, а вы?.. — Часто моргая, Тэй продолжил смущенно пялиться на меня, а я почувствовал, что начинаю звереть.

Нет, ну неужели он ничегошеньки не замечает?

В этот миг Тэй вдруг нахмурился, разглядывая мое лицо, и во мне слабо трепыхнулась надежда.

— Простите… А вы… Вы так со Слэнни похожи… — пробормотал он, и его брови приподнялись в озарении. — Вы его двоюродная сестра? Которая из Травницы? Кажется…

Я молча рухнул на диванчик. Ноги отказывались меня держать. Почти пятнадцать лет дружбы, Тэй, и все, что ты можешь сказать, — это «двоюродная сестра»? С трудом сглотнув, я собрался было рявкнуть: «Разуй глаза, это я, Слэнни!» — но вместо этого у меня вырвалось:

— Разуваться надо!

Тэй в недоумении покосился на свои ноги в серых носках, я же чуть не залепил себе пощечину, запечатав рот ладонью.

Что за чушь?!

Убрав руку ото рта, я четко произнес: «Лаэдна превратила меня в это чучело!» — но вслух прозвучало:

— Я превратилась в настоящее чучело!

Тэй вытаращился на меня, потом смущенно кашлянул:

— Вовсе нет… С чего?..

Я бросился к столу, едва не запнувшись по пути о кровать, и на ближайшем листке начеркал: «Это я, Слэнни, лаэдна превратила меня в девушку!!!» Но, уже протягивая записку Тэю, увидел, что фраза поменялась и теперь там читалось: «Слэнни — дурак, не умеющий брать ответственность за свои поступки!!!»

С бессильным рычанием скомкав бумагу, я почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

Это еще что за дрянь?.. Это что, тоже проделки лаэдны? Типа твой секрет умрет с тобой?

Видимо, ужас отразился у меня в глазах, потому что Тэй вдруг отринул свою робость и, шагнув ко мне, подхватил под локоть.

— Тебе плохо? Давай присядь.

Я вновь попытался сказать правду, но получилось очень жалкое:

— Спасибо…

Пока Тэй усаживал меня на диванчик, я ощущал себя пятилеткой, которого няня собирается укладывать спать. От этой мысли отчего-то вместо гнева я испытал тоску, а уже усевшись, понял, что плачу.

Это. Просто. Невыносимо. Почему это тело только и делает, что ревет?

Спрятав лицо в рукавах, я услышал, как Тэй идет на кухню — за водой, и приготовился быть облитым, но, что удивительно, друг ничего не расплескал, хотя обычно рядом с девушками он становится неуклюжим. Может, он все-таки чувствует, что я — это я?..

— У Слэнни что-то случилось? — вдруг тихо спросил Тэй, опустившись рядом со мной на корточки. — Ты поэтому плачешь?

Чувствуя мгновенный прилив надежды, я вперил в него взгляд поверх стакана и медленно кивнул.

— И что именно?

— Слэнни… — Я задумался, а затем, поставив стакан на столик, решительно ткнул указательным пальцем себе в грудь.

— Э… — На лице Тэя высветилось недоумение.

Следующие несколько минут я и так и этак жестами пытался объяснить, что я — это я, но лишь в очередной раз убедился: друг совершенно не умеет разгадывать шарады. А возможно, видел Тэй совсем не то, что я задумывал показать. Устало откинувшись на спинку диванчика, я пробормотал:

— У Слэнни… большая проблема.

— Какая?

— Не могу сказать, — честно признался я.

— Э… Он что, клятву с тебя взял? — неуверенно спросил Тэй.

— Типа того.

Глубоко вздохнув, он серьезно проговорил:

— Я могу ему как-то помочь?

— Пока не знаю… — упавшим голосом ответил я.

— Ну ладно, — преувеличенно бодро сказал Тэй. — Если что, он в курсе, что может на меня положиться, и… ты тоже, конечно.

Надо же, ведь умеет он звучать уверенно, так какого мелкого краббота вечно с девушками мямлит?.. Но только я за него порадовался, как он огорошил меня вопросом:

— Да, не спросил — как тебя зовут? Я что-то не припомню…

Как зовут, как зовут…

— Лэ́нни, — буркнул я. Заметив ошарашенный взгляд Тэя, сквозь зубы процедил: — Лэни́ра. Но не зови меня так.

— А… Хорошо… Лэнни.

Повезло, что давным-давно встречался я с одной Лэнирой, в конце концов она допекла меня этим своим «Лэнни-Слэнни». С другой стороны, если оговорюсь, не так страшно.

Пока в Тэе не проснулось желание выяснить о «Лэнни» побольше, я кое-как его выпроводил, напоследок пообещав держать в курсе новостей. Потом вернулся на диванчик и обхватил гудящую голову руками.

Итак, каков промежуточный итог? Поговорить по душам с проклятой лаэдной — мимо, рассказать лучшему другу правду — тоже нет. И судя по всему, никому я ничего рассказать не смогу. Тогда что мне остается?..

Вцепившись в волосы, я глубоко задышал.

Это ведь все не шутки. Искаженная магия есть искаженная магия. Что, если я останусь в этом теле навсегда?..

Чувствуя, как расползается в животе леденящий холод, я тяжело сглотнул и посмотрел на полку с разными мелочами над комодом, с которой свисал медальон — заключенный в круг многогранник, — символ равновесия.

Возможно… Возможно, есть место, где мне помогут. Вот только, чтобы туда обратиться, мне потребуется куда больше мужества, чем для посещения злосчастной лавки.

Наша вселенная была создана в гармонии. Однако человек нарушил равновесие, исказив первоначальный Замысел собственным самоуправством, и весь мир, включая наполняющую его магию, претерпел изменения. Ранее единая чистая стихия распалась на четыре природные, а магия разума стала опасной. Помимо безвредных и полезных стихийных духов, появились вредители вроде тех же крабботов — мелких земляных духов, которые обожают селиться в обуви и там… э… гадить. А еще встречаются и откровенно жуткие, наподобие лейвов, которые рождаются в тех местах, где пролилась невинная кровь: беспощадные к убийцам, они могут напасть и на того, кто хоть раз в жизни поднял на кого-то руку. И если раньше магия давалась людям как дыхание и несла созидание, то теперь ее надо было в себе упорно взращивать, развивать, а иногда и укрощать, как дикого зверя.

Далеко не все захотели идти трудным путем. Некоторые стали неумеренно черпать силу от природных стихий, иссушая целые озера или убивая плодородную землю и растения. Другие же освоили искаженную магию разума: они не только насылают кошмары, внушают одержимость, но и могут довести человека до убийства. И наконец, есть лаэдны: из-за того, что они способны лишь на умеренные «поправки» в жизни человека, их считают менее опасными — хотя сейчас я отчетливо понимаю, почему вся искаженная магия находится под запретом.

Единственные, кто может противостоять искаженным, — аэ́ры: те, кто стремятся к изначальной гармонии и ради этого приводят свою магию в состояние равновесия. Некоторым из них это удалось: они не только гармонизировали свою магию, но и преобразовали четыре природные стихии в единую. Именно благодаря им в свое время возникли храмы Равновесия: специальные запечатанные сосуды с их магией до сих пор служат источником чистой стихии, от которого и заряжают атум. Если где мне и могли помочь, то только там.

Опасаясь столкнуться с кем-нибудь из знакомых, я направился не в главный храм неподалеку от университета, а в тихий зеленый райончик на другом берегу А́рны. Неловко потоптавшись на тротуаре перед белоснежными ступенями, я все-таки поднялся внутрь, где по стеночке прошмыгнул в дальнюю часть храма. И хотя в центр старался не глядеть, все равно всем существом чувствовал исходящую от алтаря энергию чистой стихии. Что и говорить, как у человека, связавшегося с искаженной магией, совесть у меня была нечиста.

Свободная аэра доброжелательно мне улыбнулась, чем-то неуловимо напомнив няню, и я решился к ней подойти. Пригласив меня присесть на деревянную скамью, она изящным взмахом руки создала вокруг нас непроницаемый купол. У меня даже перехватило дыхание от восхищения: хоть я и воздушник, подобный купол мне еще ни разу сделать не удавалось.

— Доверь мне свои тревоги, — произнесла аэра и протянула руку ладонью кверху.

Поколебавшись, я положил сверху ладошку и тут же ощутил, как меня наполняет спокойствие: очищенная магия аэр дарила умиротворение и даже могла исцелять душевные недуги.

Аэра же слегка нахмурилась:

— Я чувствую на тебе магию лаэдны… — А потом пристально взглянула в мои глаза, и мне показалось, что она смотрит именно на меня — Слэнни Айхо. — Что с тобой случилось?

Язык прилип к гортани, когда я осознал, что не смогу рассказать правду, но аэра, вновь улыбнувшись, произнесла:

— Не бойся, искаженная магия на меня не действует — пока ты держишь мою руку, можешь говорить свободно.

И меня прорвало: захлебываясь словами, я вывалил всю свою злополучную историю, не утаив и тот факт, что лично отдал атум лаэдне. Когда я закончил, аэра долго и сосредоточенно молчала, полуприкрыв глаза. Если бы не ее успокаивающая магия, я бы сошел с ума от ожидания. Наконец она отмерла:

— У меня для тебя два ответа. Первый: я не смогу снять с тебя заклятье лаэдны. — Несмотря на идущее от аэры спокойствие, я вздрогнул, и она накрыла мою руку своей второй ладонью. — И второе: я не могу этого сделать не потому, что искаженная магия так сильна, а потому, что на то есть Замысел.

Я в недоумении уставился в светло-карие глаза аэры.

— То есть… Как? — Внутри неожиданно вскипело возмущение. — Я что, так и останусь?.. — Но под серьезным взглядом аэры я захлопнул рот.

— Почему люди обращаются к лаэднам? Потому что ищут легких и быстрых путей. Но своей магией лаэдны грубо вмешиваются в Замысел — рвут и путают нити, как неумелые ткачихи. Однако истинный Мастер способен обратить ошибку во благо — так, что она вплетется в изначальный узор, не нарушив гармонии.

— То есть… Что это значит для меня? — не удержался я.

Аэра мягко улыбнулась:

— Заклятье лаэдны спадет, когда твое желание исполнится. А для этого достаточно, чтобы твой друг встретил девушку — настоящую, — и между ними возникла симпатия. Но пока этого не случилось, тебе самому дается возможность взглянуть на свою жизнь по-другому и понять, где в ней возник разлад. Именно поэтому я и не могу снять заклятье.

Механически поблагодарив аэру, я вышел из храма совершенно оглушенный.

А ведь я так надеялся, что мне помогут, что домой вернусь уже самим собой, а теперь… О каком разладе вообще речь?! Что за ерунда? Единственное, с чем я не в ладах, так это с новым телом! Чувствуя, как сквозь успокаивающую магию прорывается злость, я выдохнул.

Ладно, все-таки я узнал главное: чтобы расколдоваться, не придется прибегать ни к каким извращениям — всего лишь надо найти Тэю девушку. Вот этим и займусь.

Утро не задалось с самого начала.

Мало того что, кое-как продрав глаза, я пережил вчерашний день по второму кругу — с ругательствами, истерикой и отчаянием, так еще и окончательно испортил настроение, разглядев себя в зеркале. Сегодня на меня смотрело не просто чучело, а бледное всклокоченное чучело, потому что вчера мне, естественно, было не до наведения красоты (ха-ха!), а за почти бессонную ночь волосы окончательно спутались.

Единственный жалкий плюс во всем этом безобразии — не надо бриться.

Поскольку в таком виде меня ненароком могли принять за злобную уми́рру — водного духа, один взгляд на которого был способен привести в уныние, а от повторного можно было сигануть в ближайший водоем топиться, — пришлось приводить себя в порядок. К тому же я просто-напросто не привык испытывать отвращение к собственной внешности.

На территорию кампуса удалось попасть без особых трудностей — мой пропуск благополучно сработал. Но чувствовал я себя все равно препаршиво: хотя был самый разгар учебного дня и дорога от ворот вплоть до главного корпуса оставалась пустой, я опасался наткнуться на знакомых и подспудно был убежден, что меня разоблачат. Уверенности не добавлял тот факт, что в волосах у меня торчал ванильно-розовый зайчик.

Осознав, что без покупок это тело не обойдется, я наскоро выбрал себе наиболее подходящие толстовку со штанами и новые спортивные туфли (старые без особых сожалений оставил на скамейке в одном из дворов). И, уже переодевшись в университет, понял, что мне жизненно необходимо что-нибудь для лезущих в лицо волос. В магазине, растерявшись от обилия девчачьих мелочей, я наобум ткнул, как показалось, в обычную черную резинку и уже на прилавке узрел розового зайчика, таращившего на меня огромные глаза, но попросить что-то другое не посмел. Зайчик, зараза, был пришит на совесть и никак не отрывался, поэтому пришлось его оставить, повернув так, чтобы был меньше заметен. Однако мысль о том, что Слэнни Айхо, эталон вкуса и моды для всех третьекурсников, шествует с ушастым чудовищем на голове, обжигала не меньше вырвавшейся на свободу магии.

Но если я и считал, что этим мои неприятности ограничатся, то был весьма наивен. На площади перед главным корпусом меня кто-то окликнул:

— Эй, красотка! Почему одна? Хочешь с нами?

Вскипев, я повернулся, чтобы от души огрызнуться, но тут же осекся при виде двух знакомых парней из параллельного потока — вечных подпевал треклятого Дроя Тэннига.

— Ты недавно перевелась? Что-то я тебя не припомню, — протянул бочкообразный Хэ́лви, ощупывая меня глазами. — Хотя нет, что-то в тебе есть знакомое…

Вновь начиная звереть, я неосознанно вскинул руку, чтобы сформировать воздушный смерч.

— Ты смотри, какая яростная! — с явным восхищением пробасил рыжеволосый Борк, этот ходячий шаблон огневика. — Наверняка из наших!

— Да чтоб я!.. — непроизвольно вырвалось у меня, но тонкий девичий голосок подействовал отрезвляюще.

Сообразив, что устраивать магическую дуэль перед окнами ректора, особенно в этом теле, не самое разумное решение, я развернулся и инстинктивно бросился в сторону рощицы, разделяющей территорию воздушного и водного факультетов. Куда огневики не сунутся, так это туда: с водными у них вражда, а с нами — вечное противостояние.

— Давай как-нибудь вместе прогуляемся! — донесся мне в спину окрик Хэлви, отчего я запнулся и едва не растянулся на дорожке перед рощицей.

Я, конечно, знал, что Тэнниг и его компашка крайне неразборчивы в девушках, но такое!..

Истощив запас ругательств и отойдя от огненных придурков на безопасное расстояние, я понял, что слегка заблудился: невысокий главный корпус скрылся за зелеными верхушками деревьев, а широких, четко определяемых троп в рощице, по обоюдному согласию водников и воздушников, не было — как раз на случай появления общего врага.

Решив, что мне, в принципе, без разницы, куда идти, я отправился наугад и вскоре вынырнул на небольшую полянку, где на солнечном взгорке ко мне спиной сидела девушка и практиковалась. Взмахивая рукой, она заставляла сухие прошлогодние листья плавно подниматься и так же плавно опускаться, но с последним у нее каждый раз возникали проблемы. Судя по упражнению, она была моей однокурсницей — ну или осваивала программу с опережением. Не желая мешать, я поторопился уйти, но под ногами что-то хрустнуло, и девушка, уронив листья, обернулась.

Русоволосая, тоненькая, она оказалась одной породы с «Лэнни», однако отчего-то это не вызвало во мне отторжения. Возможно, потому, что, когда второй день подряд смотришь на недокормыша в зеркале, где-то в глубине души невольно проникаешься сочувствием к себе подобным.

Девушка светло улыбнулась:

— Заблудилась?

— Э… Ну да.

— Куда тебе надо? — Она легко поднялась и отряхнула подол юбки — на мой вкус, чересчур длинной, впрочем, девушке она шла.

— В главный корпус… — с заминкой ответил я, задержав взгляд на девичьих ногах. Уже давно тепло, к чему такие высокие ботинки?..

— Давай провожу, все равно я уже закончила.

— А, спасибо…

Ее спокойное дружелюбие сбивало с толку — я не привык к такой реакции на себя, — но недоумение испарилось, стоило вспомнить о своей нынешней ипостаси. Ясно. Она просто видит перед собой еще одну «подружку».

Однако, когда девушка приблизилась, на ее лице проступило удивление — не знаю почему, но в тот момент я даже задержал дыхание. Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза — в отличие от моих серо-голубых, у нее они были чисто серые. Потом она неловко улыбнулась:

— Прости, ты мне кое-кого напомнила.

Сердце отчего-то екнуло, и я вполголоса спросил:

— И кого же?

— А… Однокурсника.

Внезапно мне захотелось оказаться как можно дальше от этого места. Я ее вспомнил. Это она, та самая, со вступительной церемонии, только тогда у нее волосы были заплетены в косу… Усилием воли растянув губы в улыбке, я сообщил:

— Слэнни Айхо — мой двоюродный брат. Ты его имела в виду?

При звуке моего имени девушка вздрогнула и уставилась на меня в изумлении, потом собралась и вежливо протянула:

— Вот как!.. Да, я про него подумала.

Дорого бы я дал, чтобы узнать, что она имела в виду: «какая приятная неожиданность!» или «как не повезло!». Памятуя о том единственном разе в прошлом, когда наши взгляды пересеклись, и не забывая о своей репутации в целом, я склонился ко второму. Желание оказаться где-нибудь в другом месте резко усилилось.

— Меня зовут Э́йрия, можно Э́йри, — между тем представилась девушка, а когда я промямлил свое «Лэнира-Лэнни», не давая опомниться, спросила: — Навещаешь брата?

— Э… Вроде того…

Не желая пускаться в дальнейшие объяснения, я невзначай напомнил, что мне нужно было в главный корпус. Но закончить разговор на сдержанной ноте не удалось — стоило повернуться, как Эйри с придыханием воскликнула:

— Ой, какой милый!

Чувствуя, что покрываюсь мурашками, я обернулся — Эйри буквально светилась от восторга. Заметив мой дикий взгляд, она чуть смущенно указала пальцем на мои волосы:

— Я про зайку. Откуда он у тебя?

Зайка не подозревал, что в эту секунду его грядущая казнь в виде обезглавливания была отменена.

Пробормотав название магазинчика, я двинулся следом за Эйри, невольно ухмыляясь. Ее вкус, конечно, вызывал вопросы, но что-то такое в этой щенячьей радости было. Однако, когда мы распрощались у главного корпуса — к счастью, прилипалы Дроя благополучно исчезли, — я мысленно пообещал себе держаться от Эйри подальше, как и раньше. Дружелюбие или нет, а сближаться нам ни к чему.

Благополучно подсунув в деканат заявление с просьбой разрешить Слэнни Айхо отсутствовать максимально допустимые по семейным обстоятельствам три недели — проблем с учебой мне потом не хотелось, — я спустился в столовую на первом этаже. Обычно все обедали у себя на факультетах, сюда же ходили административные сотрудники и иногда студенты, желающие провести время с друзьями с других направлений. Чаще всего мы пересекались с Тэем именно здесь.

Вот и сейчас я заметил в очереди на раздачу массивный силуэт друга.

Тэй «Лэнни» обрадовался и даже галантно пропустил вперед, ну а я решил не отказываться — после нервного утра есть хотелось до ужаса.

— Насчет Слэнни… В общем, он уехал на время домой, там… возникли дела, — сообщил я Тэю, и он мгновенно напрягся.

— Да? А что?.. Он в порядке? Может, надо было поехать с ним?

От его участия в горле появился комок, и я с трудом произнес:

— Да нет, он сам разберется, это… чтобы решить его проблему.

Мне не нравилось обманывать друга, однако единственное, что хоть как-то объясняло мое отсутствие, была поездка домой. Но, видят аэры, теперь он будет переживать за меня еще больше. Дом уже давно перестал быть для меня хорошим местом.

— Кхм… — оторвал меня от мыслей Тэй и осторожно уточнил: — Ты правда это все съешь?

— А? — Опустив глаза на поднос, я едва не выругался. Забыв, что нахожусь в теле заморыша, по привычке набрал кучу еды. Пришлось с равнодушным видом пожать плечами: — Тебе отдам, если что.

Кажется, Тэй от такого слегка опешил, но потом добродушно усмехнулся — видимо, списал все на то, что «Лэнни» — сестра его друга. Я же дал себе мысленный подзатыльник: надо быть осторожнее, иначе вызову ненужные подозрения, а с учетом того, что рассказать ничего не могу, это породит лишние проблемы.

Какое-то время мы спокойно обедали — Тэй, похоже, вполне освоился в обществе «Лэнни», — но ровно до того момента, как к нам подлетела Ласка:

— Привет, Тэй! А где?.. — Она резко остановилась, только сейчас увидев, что за декоративным деревцем скрываюсь я. На ее лице появилось угрожающее выражение. — А это кто?

Я тут же вспомнил, почему слегка недолюбливал Ласку.

Если кто-то, глядя на легкомысленные кудряшки и миловидное личико, считал, что прозвище Ласса́ндры То́рвелл было призвано отражать ее нежный характер, то он жестоко ошибался: уж скорее оно соответствовало хищному зверьку. Мы подружились с Лаской случайно: на первом курсе попали в одну тройку на допзанятиях по вторичным стихиям. У нас с Тэем оказалась довольно неплохая вода, и нас прикрепили к такой же первокурснице-воднице, которая выступала нашим неофициальным куратором. Но если Тэй, отсмущавшись, стал общаться с Лаской более-менее нормально, то у меня с ней с самого начала сложилась взаимная неприязнь: мне не нравилась ее прямолинейность и некоторая диковатость, она же не уставала высмеивать мою внешность, стиль одежды и даже моих девушек. Какое-то время я размышлял, не является ли такое поведение знаком скрытой симпатии, но нет: Ласка провела между нами довольно четкую границу, а стоило, забывшись, ее хоть немного пересечь, как она показывала зубы. Поэтому вскоре я начал воспринимать Ласку скорее как парня, чем девушку, и у нас воцарилось шаткое равновесие.

К тому же чего у Ласки не отнять, так это способности все доходчиво объяснить — благодаря ей мы с Тэем всегда набирали на практике высшие баллы. А после того как она незаметно вошла в наш круг, я по достоинству оценил отсутствие попыток с ее стороны вбить между нами с Тэем клин. Что нельзя сказать про Наяллу.

Единственное, что изредка нарушало нашу странноватую дружбу, — несдержанность Ласки, стоило мне появиться в обществе девушки. Тогда эта язва тут же интересовалась, куда подевалась предыдущая, комментировала мои привычки и вспоминала глупые промахи. А замолкала лишь под укоризненным взглядом Тэя. Однажды, выйдя из себя, я припер ее к стенке:

— Чего ты этим добиваешься?

Почти полминуты она громко фыркала, потом выдала:

— Ты подаешь Тэю дурной пример.

Я не нашел, что ответить на это абсурднейшее заявление, и просто перестал показываться с девушками в присутствии Ласки. И вот сейчас, увидев ее убийственный взгляд, осознал, что она посчитала «Лэнни» очередной пассией своего непутевого товарища. Даже не знаю, что хуже: чтобы она оставалась в неведении или же узнала правду?..

— Это двоюродная сестра Слэнни, — пришел мне на помощь Тэй.

— Хмпф, а у него разве есть? — недружелюбно спросила Ласка, усаживаясь за стол так, чтобы отгородить меня от друга.

— Лэнира… э… Лэнни, из Травницы, — громко представил меня тот и шепотом добавил: — Слэнни о ней рассказывал. И ты же видишь — они похожи!

Ласка хмыкнула уже чуть тише, а я вновь удивился памяти Тэя: моя реальная двоюродная сестра жила в далеком Загорье, упоминал я о ней Тэю вскользь, виделся с ней и вовсе единственный раз в нежном возрасте, а похожи мы были разве что козявками, которые с торжественным видом друг другу продемонстрировали, стоило взрослым оставить нас одних. Но об этой странице семейной истории я, естественно, умолчал.

— А брат-то твой где? С Наяллой мирится? — не удержалась Ласка.

Хмуро покосившись на нее, я повторил историю с отъездом и не мог не заметить, что Ласка тут же посерьезнела и бросила на Тэя встревоженный взгляд. Ладно Тэй, а она-то чего?..

Пока меня не закидали ненужными вопросами, я натолкал в рот еды и мрачно слушал, как друзья вполголоса обсуждают предстоящее совместное занятие. Я привык в нашем треугольнике быть основанием, тем, к кому все притягивается, и теперь чувствовал себя лишним.

Ласка посмеялась над каким-то замечанием Тэя, и я скрипнул зубами. Вот насколько было бы все проще, если бы между этими двумя возникла симпатия, — не пришлось бы мне тащиться к лаэдне и не сидел бы сейчас как дурак, притворяясь собственной двоюродной сестрой. Но толку от Ласки в этом деле нет — хоть она и относится к Тэю гораздо лучше, чем ко мне, обращается с ним по-панибратски, а не как девушка. Так что придется приводить свой план в исполнение без нее.

После обеда я собирался увязаться за ребятами — все равно мне тоже к водникам, — однако не успел я об этом сказать, как Тэй вежливо попрощался, заявив, что им нужно идти, а Ласка просто махнула рукой. И я остался сидеть, глядя на то, как они уходят вдвоем.

Что-то до боли сдавило сердце, и, выждав целую минуту, я покинул главный корпус, но направился не к водному факультету, а на выход.

Хватит на сегодня впечатлений. Даже перебор.

— Тила́на? — Голубоглазая блондинка смерила меня недоумевающим взглядом, но, не дав ей времени отправить меня гулять дальше по кампусу, я торопливо проговорил: — Я двоюродная сестра Слэнни Айхо. У меня к тебе разговор.

Глаза Тиланы заблестели, а ухоженное лицо тут же расплылось в дружелюбной улыбке, и я понял, что обратился по адресу.

Задачка «Помоги Тэйису Берланду найти девушку» не зря изначально потребовала от меня кардинальных мер. Если не считать трепетной дружбы Тэя с одноклассницей, то начиная с первого курса он прочно закрепил за собой статус одиночки.

Вокруг меня всегда вилось много девушек, но если я и надеялся, что кто-нибудь из них да прилипнет к Тэю, то увы. Парочка пыталась, однако патологическая робость друга не давала им никаких шансов. Единственным исключением, с кем он смог просто нормально общаться, стала Ласка (и вот теперь «Лэнни», ха). Все же мои попытки научить его премудростям обращения с женским полом Тэй мягко игнорировал.

Именно из-за этого мы и поссорились с Наяллой.

— …Ну почему он никого себе не найдет? — надула она тогда свои накрашенные губы. — Мне просто не по себе, когда мы вынуждены сидеть втроем! Всем было бы лучше, если бы он обзавелся девушкой…

Она провела ноготками по моему предплечью.

В глубине души я был с ней согласен — вид друга, обреченного на роль третьего лишнего, мне не нравился. А устраивать посиделки вчетвером с Лаской я давно зарекся: уверен, если бы они с Наяллой оказались рядом, нам с Тэем пришлось бы их разнимать.

— Ты же знаешь, Тэю просто сложно, — устало вздохнул я, беря ее руку в свою. — Со своей стороны я и так все перепробовал, не могу же его заставить…

— А пусть он сходит к лаэдне! — воодушевилась Наялла. — Нет, ну а что? — протянула она, когда я нахмурился. — Ничего такого ужасного в этом нет, подумаешь, поможет девушку найти — многие так делают.

— Ну не знаю… Обращаться к искаженным… Это может быть опасно.

— Опасно! — вдруг раздраженно фыркнула Наялла. — Чего ты о нем так переживаешь? Он же не маленький мальчик!

— Перестань, — тихо остановил я ее, убирая свою руку, но она не унималась.

— Почему? Почему ты его всегда защищаешь?

— Тэй мне как брат, — все так же негромко, но отчетливо сказал я.

— А я твоя девушка! — сорвалась на крик Наялла. — И хочу быть для тебя на первом месте! Но этот Тэй вцепился в тебя, а ты!..

— Хватит!..

С той ссоры прошло десять дней, и все это время мы с Наяллой не общались. Она, конечно, выставила себя обиженной и ждала, когда я извинюсь. Меня же этот спор глубоко задел — еще ни разу в своих обвинениях она не заходила так далеко. Мне тогда потребовалась вся выдержка, чтобы, выпроводив Наяллу, не расколошматить полку с безделушками, скопившимися за годы учебы во Флорре. Я даже надел сдерживающий браслет, чувствуя, как бурлит внутри магия, и опасаясь, что она может вырваться наружу. Меряя шагами комнату, я все повторял и повторял: «Она. Просто. Ничего. Не знает». Словно это Наяллу оправдывало.

Я так с ней и не поговорил, но ее слова о лаэдне крепко засели в голове. И чем дольше об этом думал, тем больше мне казалось, что это единственный выход. Однако я был уверен, что Тэй на такое не пойдет. В отличие от меня, он регулярно посещает университетский храм, чтобы привести свою магию разума в равновесие; он бы не стал связываться с искаженными. С другой стороны, хотелось доказать Наялле, что она ошибается, и тогда я решил: вместо Тэя к лаэдне отправлюсь я.

С лаэдной получилось то, что получилось, и я вернулся в исходную точку. Только теперь задача осложнялась тем, что, будучи Слэнни Айхо, я был знаком с половиной университета, «Лэнни» же никому не известна. Именно поэтому пришлось разыграть свой единственный козырь, обратившись к четверокурснице с водного факультета Тилане.

Еще когда мы только начали встречаться с Наяллой, я замечал заинтересованные взгляды, которые на меня бросала голубоглазая водница. Впрочем, я ее никак не поощрял: что бы там ни думала Ласка о моем моральном облике, измены в список моих прегрешений не входят. Однако теперь у меня появилось то, что я мог Тилане предложить.

— Значит, ты хочешь помочь брату найти для Тэйиса подружку, и если я тебе с этим помогу, то ты поговоришь со Слэнни, чтобы он обратил на меня внимание? — медленно повторила Тилана, словно не до конца уверенная, что правильно поняла.

Я кивнул.

— Слэнни ко мне прислушается, хотя гарантий я тебе дать, конечно, не могу.

Все-таки мы с Наяллой не расстались, и, кто знает, может, после этой ссоры она отнесется к нашей с Тэем дружбе с бо́льшим пониманием. А если нет… Что ж, Тилана кажется неплохой девушкой.

— Но Тэю любая не подойдет, — спохватился я. — Он хороший парень, но робкий. Чересчур развязные его вгоняют в ступор. Лучше кого-нибудь посдержаннее.

Тилана задумчиво нахмурилась:

— А та девушка, наша, которая занимается со Слэнни и Тэйисом, кудрявая такая — она?..

Я покачал головой:

— Лассандра не в счет.

Тилана смерила меня испытующим взглядом.

— А ты сама-то не хотела?..

Я с каменным лицом отрезал:

— Нет.

— Ну ладно, я поняла. У меня есть несколько девушек на примете…

Из подобранных Тиланой кандидаток в итоге я одобрил только одну — кареглазую Ронни, второкурсницу, тоже с водного. Вода с землей гармонировали хорошо, а у Ронни земля к тому же была вторичной стихией. Сама же девушка чем-то отдаленно напомнила мне ту самую одноклассницу Тэя, с которой он дружил. И главное, услышав от нас о нем, водница смущенно порозовела и почти сразу согласилась.

Знакомство друга с Ронни наполнило меня робкой надеждой: не знаю, кто из них стеснялся больше, но, по крайней мере, донести тяжелые книги из библиотеки Тэй ей помог. Дальше было самое сложное — устроить последующие встречи так, чтобы это выглядело естественно. Мы с Тиланой долго ломали голову, пока я не вспомнил, как наткнулся в рощице на Эйри. На территории земляного факультета находятся невысокие скалы, частью проводящие границу с водным, — их используют как полигон для тренировок. Никто не запрещал Ронни попрактиковать там свою земляную магию. Конечно же, тогда, когда был высок шанс попасться на глаза Тэю.

Успех был просто ошеломительный, при этом Ронни не пришлось ничего выдумывать: на вторичных стихиях ей попался не самый хороший куратор, поэтому у нее и впрямь были проблемы с землей. Тэй же, наткнувшись на едва ли не плачущую от неудач девушку, которой накануне помог с книгами, не только не прошел мимо, но и — о чудо! — даже согласился потренировать еще.

Следующие несколько дней я с трепетом ожидал, что вот-вот избавлюсь от заклятья лаэдны, однако уже на выходных, когда я не рискнул появиться в кампусе, чтобы не привлекать к себе внимание праздношатающихся студентов, настроение у меня отчего-то испортилось. А придя наконец в условленное место в рощице, увидел, что дурное предчувствие не обмануло: Тилана встретила меня хмуро, Ронни же, сидевшая прямо на траве, казалась совсем поникшей. Кое-как растормошив второкурсницу, я услышал ее бормотание:

— Ничего не получится, он больше не будет со мной заниматься… — Она внезапно всхлипнула. — Я ему не интересна, ему другая нравится!

Я ошеломленно уставился на разрыдавшуюся девушку и не с первого раза смог произнести:

— Этого не может быть! Ты ошибаешься, иначе я бы… — Я прикусил язык, едва не проговорившись, ведь кто знает, как бы исказились мои слова из-за заклятья лаэдны.

Ронни подняла на меня блестящие от слез глаза.

— Вчера мы с ним тренировались, как до этого, все хорошо было, но потом… Он вдруг замер, словно увидел кого-то, и сказал, что ему пора… И что он больше не сможет со мной заниматься. Потом пожелал успехов и быстро ушел. — Она стерла слезы тыльной стороной ладони. — Я посмотрела… Он девушку догонял, она на наш факультет шла. Высокая такая, с кудряшками…

У меня приоткрылся рот. Ласка?! Да быть не может!..

Я перевел пораженный взгляд на недовольную Тилану, потом снова на плачущую Ронни, чувствуя легкую тошноту. Я где-то просчитался?.. Что вообще происходит?

— Это, наверное, какое-то недоразумение, — с трудом произнес я. — Просто у Лас… сандры характер такой… Тэй, вероятно, испугался, что она что-нибудь учудит…

Ронни глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, и покачала головой.

— У него такое выражение лица было, словно его на измене поймали. И потом, когда мы вместе тренировались, он очень вежливо общался, но будто слегка отталкивал… Простите! — С новым всхлипом она вскочила и убежала, оставляя нас с Тиланой на поляне одних.

Та тоже надолго не задержалась. Смерив меня пристальным, нечитаемым взглядом, бросила:

— Надеюсь, твой брат о моем участии в этом не узнает.

Она ушла, даже не дождавшись от меня кивка.

Я долго стоял, ничего не видя и не слыша, пытаясь понять, что же случилось и почему на душе так пакостно. Ронни ошиблась. Чтобы Тэю нравилась Ласка? Не верю! Всему этому должно быть какое-то другое объяснение. Иначе почему он до сих пор не проявлял к ней никакого интереса? Что ему мешало? Боялся ее характера? Или опасался, что, если они расстанутся, у нас начнутся проблемы со вторичными стихиями?.. Но, главное, разве не рассказал бы он о своих переживаниях мне?..

— Лэнни?.. Что с тобой? На тебе лица нет!

Проморгавшись, я увидел перед собой встревоженную Эйри.

— Я… Все в порядке, просто…

Я беспомощно замолчал — не привык ни с кем делиться своими проблемами. Ни с кем, кроме Тэя.

— Если хочешь, тут есть одно местечко, очень… успокаивающее. — Помедлив, Эйри протянула руку. — Пойдем?

Этот жест напомнил мне аэру из храма, и, не успев себя остановить, я взялся за предложенную руку. Эйри улыбнулась и повела меня. Вскоре мы вышли на поляну побольше, где по невысокому зеленому пригорку ручеек стекал в крохотное озерцо, напротив которого стояла старая скамейка. Туда мы и сели.

Даже жаль, что за все время учебы я сюда не добрался. Здесь и правда так спокойно. Но когда есть свое жилье рядом с университетом, потребность искать уединенные места для свиданий на территории кампуса не возникает.

Слушая журчание ручейка, я покосился на Эйри.

Странно, я думал, что она тут же заведет девичьи разговоры по душам, но та не пыталась ничего выспросить — сначала с ленивой улыбкой щурилась на солнечный свет, проникающий сквозь листву, потом полюбовалась на ручеек и, наконец, набрала веточек для тренировки. Но всякий раз вместо того, чтобы плавно приземляться, они у нее падали, отскакивая в разные стороны.

— Ты слишком резко опускаешь кисть, — заметил я, не сдержавшись.

— А?

Она вздрогнула, словно совсем забыла обо мне, и я медленно повторил:

— Кисть. Ты опускаешь ее слишком резко. Надо вот так. — Широким взмахом я сначала собрал рассыпавшиеся веточки, потом приподнял их, а после — плавно приземлил.

— О! Лэнни, ты так хорошо объясняешь! — Эйри буквально сияла от восхищения, и я от неловкости перевел взгляд на ручеек.

Все эти восторги совершенно неуместны.

— Обычно объясняю, лучше еще раз попробуй.

Я заставил ее повторять до тех пор, пока у нее не получилось. Замерев от неожиданности, Эйри целую минуту глядела на ровно лежащие веточки, а потом повернулась ко мне с улыбкой:

— Знаешь, вы с братом и впрямь похожи. У него тоже очень легкая рука.

— Да? В смысле… кхм…

Она за мной наблюдала?.. Не успел я пережить бурю эмоций, которая от этого поднялась, как Эйри, посерьезнев, спросила:

— Твой брат… Он болеет или куда-то уехал? На занятиях его нет.

— Э… Да, уехал домой, по семейным делам.

Она задумчиво прикусила губу, но ничего не стала уточнять, а потом обратила на меня проницательный взгляд:

— Получается, ты здесь сейчас совсем одна?

Я неловко кивнул, и на лице Эйри отразилось понимание.

— Если… — нерешительно начала она, но потом твердо продолжила: — Если тебе нужна компания, куда-то сходить или вот так вместе посидеть, можешь меня звать. Просто шепни, и я приду.

Я ошеломленно уставился на ее поднятую ладонь.

«Шепнуть на ветер» — эта техника используется воздушниками для связи друг с другом. Сначала надо установить связь — оставить друг другу отпечаток своей магии, а потом достаточно подумать об этом человеке и отправить ему послание: ветер (магический, естественно) донесет его до нужного адресата. При этом перехватить такое сообщение способен лишь очень сильный воздушник, который тонко чувствует стихийные потоки. На экзаменах воздушников всегда накрывают специальным куполом, блокирующим Шепот, так сказать, во избежание. Но есть у этой техники один большой недостаток: она полностью открывает тебя для другого человека — его Шепот не настигнет тебя, только если ты будешь за пределами действия его магии. Все воздушницы, с которыми я встречался, рано или поздно предлагали мне связаться Шепотом, и я всегда отказывался. Конечно, связь можно блокировать или, по обоюдному желанию, даже разорвать, но мне не нравилось, в какое зависимое положение она бы меня поставила.

Вот и сейчас, глядя на хрупкую девичью ладонь, я собирался сказать «нет», но в последний момент передумал. Для Эйри я ведь «Лэнни», она предлагает мне Шепот чисто по-дружески — видимо, жалеет одинокую девушку, оставшуюся в незнакомом месте без брата. Ну а я… Наверное, мне не помешает хотя бы один человек, помимо Тэя, с которым я бы мог вот так спокойно посидеть… И это ни к чему меня не обязывает, ведь правда?..

Когда мы установили связь и медленно вышли на дорожку, идущую от рощицы мимо воздушного факультета к главным воротам, Эйри предложила сходить на следующий день в музей истории Флорра. Для свиданий исторические музеи, как мне казалось, не особенно подходили, поэтому я там ни разу не был. После произошедшего с Тэем и Ронни я все еще был в подавленном настроении, поэтому, чуть поколебавшись, согласился.

Как оказалось, не зря. Музей хоть и был небольшим, но в нем оказалось интересно — или дело было в хорошей компании? С Эйри я чувствовал себя непринужденно — она не лезла с лишними вопросами, а если вдруг что и спрашивала, то умела отступить, почувствовав мое нежелание отвечать. Еще было забавно наблюдать, как во время экскурсии ее серьезное, вдумчивое выражение лица сменяется искренним удивлением или восхищением. Я как-то отвык от такого яркого проявления эмоций.

На следующий день Эйри шепнула, что идет искать подарок младшей сестре, и спросила, не хочу ли я к ней присоединиться? Замерев от волнения, я целую минуту пытался отдышаться и только после этого шепнул в ответ: да.

Время, отведенное на мой «отъезд», стремительно истекало, а я так и не продвинулся со снятием заклятья, хотя и отчаянно хотел вернуться в свое тело: в этом мне было все так же некомфортно, а в последние дни и вовсе преследовало ощущение, что заболеваю. Умом я понимал, что мне надо поговорить с Тэем напрямую, но от одной мысли об этом в груди холодело, и стоило Эйри предложить новую встречу, как тут же соглашался.

Я избегал Тэя, но в конце второй недели, накануне выходных, он сам меня нашел. Я возвращался из рощицы, где общался с Эйри — сегодня у нее был загруженный день, а назавтра мы договорились сходить в букинистическую лавку, куда она давно мечтала попасть, — когда меня окликнул знакомый голос:

— Подожди, Лэнни!

Увидев друга, я испытал смешанные чувства. С одной стороны, как обычно, был рад его видеть, с другой — меня грызли страх и вина.

— Как там твой брат, от него есть новости? Мне он ничего не писал, — обеспокоенно проговорил Тэй, и мое чувство вины усилилось.

Вот болван, не додумался, что Тэй все это время находился в неведении, а я так старательно от него всю неделю ускользал, что у него не было шанса меня спросить.

— У него все нормально, — как можно увереннее сказал я. — Просто нужно еще немного времени.

— Ему точно помощь не нужна? — настойчиво спросил Тэй.

Я посмотрел в его глаза, горящие решимостью, и отчетливо понял: одно слово — и он все бросит, помчится другу на выручку. Я такого не заслужил.

Тяжело сглотнув, ответил:

— Точно. — И с благодарностью выдохнул: — Спасибо, Тэй.

Заметив его удивленный взгляд, неловко улыбнулся. Я же «двоюродная сестра Слэнни», мне ведь можно так к нему обращаться, да?..

Кажется, Тэй был не против, потому что кротко улыбнулся в ответ:

— Не за что. Если будет что-то нужно — обращайся.

Он уже повернулся, чтобы уйти, когда я, стиснув зубы, решился:

— Постой! У тебя найдется еще минутка?

Я увел озадаченного Тэя с дорожки под ближайшие деревья рощицы, да так и замер напротив него, вцепившись пальцами в рукава толстовки.

— Это насчет Слэнни? — спросил он, когда молчание затянулось.

— Н-нет, не совсем. Это насчет тебя…

Я беспомощно уставился в растерянное лицо друга: когда все эти дни проигрывал в голове наш диалог, слова каким-то образом находились, но сейчас чувствовал себя косноязычным тупицей.

Глубоко вздохнув, я предпринял новую попытку:

— Брат мне говорил… ты ни с кем не встречаешься… — Заметив, как помрачнел Тэй, я с трудом продолжил: — А ты бы хотел встречаться с… — Выговорить имя Ласки язык так и не повернулся, и от волнения я ляпнул: — С-со мной?

Еще секунду назад предложить кандидатуру «Лэнни» для проверки вдруг показалось неплохой идеей, но сейчас, глядя в округлившиеся глаза Тэя, я почувствовал, что стремительно краснею.

О всечистые аэры, пусть этот позор уйдет со мной в могилу!..

— Я имел-ла в виду… — промямлил я, отведя взгляд от пунцового друга.

Через минуту до меня донесся тяжелый вздох, и Тэй спросил:

— Это тебя Слэнни подговорил?

— А?

Все еще красный, друг неловко заметил:

— Просто у тебя такой вид, будто тебя под угрозой смерти заставили… — Не дав мне ответить, он довольно сурово продолжил: — Это его рук дело, твоего брата, так ведь? Передай ему, пусть обо мне не переживает. И не втягивает в это других. — Я заметил, как сжались его кулаки, но, когда он заговорил, в голосе послышалась грусть: — Слэнни… Он хочет как лучше, но не понимает, что я не смогу, как он… Поэтому не нужно всех этих экспериментов.

Он взглянул на меня, и я ощутил, как что-то тяжелое опускается мне на грудь.

— Лэнни? — тихо позвал он меня. — Прости, я не собирался… Ты тут совсем ни при чем. Это наше с твоим братом дело.

При чем, Тэй, очень даже при чем.

Скомканно попрощавшись, мы разошлись в разные стороны. Я чувствовал себя совершенно разбитым и больным: в голове стоял туман, в груди все сдавило, и даже живот неприятно заныл.

Вдруг кто-то налетел на меня со спины и рассерженно прошипел:

— Ты!

Обернувшись, я встретился с яростным взглядом Ласки. Она обвиняюще ткнула в меня пальцем:

— Так и думала, что от тебя будут проблемы! Что ты, что твой братец — сразу видно, одна семейка! Но если Слэнни я, так и быть, готова потерпеть, то ты держись-ка от Тэя подальше!

Я угрюмо уставился в зеленоватые глаза Ласки — смотреть на нее снизу вверх оказалось некомфортно — и процедил:

— А тебе-то какое дело?

Ласка гневно прищурилась.

— Я их друг. А вот ты… Не знаю, что там себе напридумывал Тэй, вот только Слэнни ни с кем из своих родных нормально не общается: ты, наверное, просто свалилась ему на голову, вон, он даже домой уехал — не из-за тебя ли? А ты за его спиной пытаешься воду мутить!

От потрясения я не сразу выговорил:

— Откуда… Откуда ты знаешь про родных Слэнни?

— Тэй рассказал, — буркнула Ласка неохотно.

Известие о том, что мой близкий друг поделился с кем-то — пусть даже с Лаской — чем-то таким личным, меня ошеломило. О чем еще она знает?..

Между тем Ласка сухо сказала:

— Не знаю, чего именно ты добиваешься, но мой тебе совет: забудь о Тэе.

— Это еще почему? — не удержался я.

Отвернувшись, она поджала губы, потом глубоко вздохнула и вперила в меня неожиданно серьезный взгляд.

— Потому что у тебя ничего не получится. Слэнни и Тэй… Они никого к себе не подпускают.

Я ждал какого угодно ответа, но только не этого.

— О чем ты? — растерянно протянул я, потом фыркнул: — Что значит «никого»? У Слэнни вообще-то есть девушка.

Теперь фыркнула Ласка.

— У Слэнни есть девушки — каждые несколько месяцев новая. А знаешь, почему он их меняет? — Внезапно мне захотелось закрыть ей рот, но она продолжила: — Потому что ни одна из них ничего для него не значит! — И уже тише добавила: — Он доверяет только Тэю, а Тэй… ему очень предан.

С трудом проглотив комок в горле, я еле слышно спросил:

— А ты?..

— А что я?

Мысль, промелькнувшая после слов Ласки, казалась невероятной, и все же я произнес:

— Тэй тебе нравится?

Ласка смерила меня подозрительным взглядом, а потом горько усмехнулась:

— Какая разница? Все равно… Ай, ладно, забудь! Я тебя только об одном прошу: не усложняй. И если тебе хоть как-то дорог брат, не лезь между ними — ничего хорошего из этого не выйдет.

И, не прощаясь, она зашагала прочь.

Не помню, как дошел до дома. В голове была мешанина чужих слов и собственных мыслей. Я сразу лег, чувствуя, как все тело ноет. Мне хотелось стереть этот день из памяти, хотелось исчезнуть самому… Одиночество, тяжелое, невыносимое, навалилось так, что стало трудно дышать. Но раньше в такие моменты со мной рядом был Тэй, а теперь? Как я могу после всего посмотреть другу в глаза?..

Я попытался заснуть, лишь бы ни о чем не думать, лишь бы отгородиться от реальности, но мне помешала неприятная тянущая боль в животе. Неужели я вдобавок что-то не то съел?.. Проворочавшись пару часов, я не выдержал и отправился заваривать чай. А пока чайник закипал, пошел в туалет.

На нижнем белье я увидел кровь.

Перед глазами потемнело, и мне пришлось опереться рукой о стену, чтобы не упасть. Я умираю?..

Меня затрясло от паники, и только через несколько минут я смог продышаться и очень медленно осознал: нет, не умираю, все гораздо хуже — очевидно, у этого женского тела начались женские дела.

Мысль была настолько чудовищна, что, если бы не свист закипевшего чайника, не знаю, что бы заставило меня выйти из туалета. Сняв чайник с плиты, я замер посреди кухни в полнейшей прострации. Раньше этот женский вопрос касался меня только тогда, когда девушки говорили мне, что не могут остаться ночевать, потому что у них эти дни.

Надо что-то делать… С этим надо что-то делать!..

Чувствуя, как паника вновь захлестывает меня, я сорвался и, едва не переломав себе на лестнице ноги, побежал в ближайшую аптекарскую лавку. Мне было так страшно, что я без смущения протараторил свою просьбу и не стушевался, когда аптекарь посмотрел на меня как на идиота.

Тебя б на мое место!..

Закупившись всем необходимым, я вернулся домой, где ощутил себя форменным извращенцем, пытаясь приладить эти женские штучки на свое белье (женское я, естественно, не носил). Потом, вконец обессилев, я выпил безвкусный чай и снова лег. Слэнни Айхо переживает критические дни, ха-ха… Если я могу об этом шутить, может, все не так плохо?..

Нет, это было не просто плохо, это было, лейв меня раздери, невыносимо. Ночь я еще продержался, а вот на следующий день меня накрыло: единственное, что мне хотелось, — это сдохнуть. Никогда в своей жизни я не испытывал такой боли — ни одна драка, ни одна болезнь, ни даже вырвавшаяся на свободу магия не причиняли мне таких мучений.

Сквозь собственные глухие стоны я не сразу разобрал шепот Эйри: совсем забыл, что мы договорились сходить в букинистическую лавку. Рассказывать о своем положении было унизительно, но все же я шепнул, что не смогу пойти из-за живота. На осторожный вопрос, не те ли у меня дни, я вынужденно ответил, что да, они самые. И не умер от стыда только потому, что умирал от боли.

— У тебя есть обезболивающий эликсир?

— Нет.

— Принести?

Я хмуро уставился на подушку. В любой другой ситуации я бы отказался, я должен был отказаться. Но в своем нынешнем состоянии был не в силах вновь идти в аптекарскую лавку, и, кроме Эйри, больше просить было некого, а терпеть эту муку… Прошептав свой адрес, я заставил себя встать, одеться и худо-бедно прибрать постель. Потом открыл окно и застыл на диванчике, обхватив живот руками.

Когда Эйри пришла и увидела мое бледное лицо — да, я опять походил на умирру, — она сказала мне ложиться, а сама отправилась на кухню разводить эликсир. Вернувшись, на секунду замерла на пороге с чашкой в руке, и у меня промелькнуло какое-то странное ощущение, но Эйри тут же решительно подошла к кровати и передала мне эликсир: он пах мятой, а на вкус был сладковато-горький.

— Ну вот, скоро подействует, — забирая чашку, сказала Эйри. — Если будет надо, разведешь еще — я оставила записку. Единственное, от него немного в сон клонит.

От моей благодарности она отмахнулась и робко предложила:

— Если хочешь, могу с тобой немного посидеть.

Я отвел взгляд от ее гипнотизирующих глаз, чтобы избежать искушения согласиться. Нет, я и так нарушил все свои правила. Раньше, когда я болел, единственный, кого я к себе подпускал, был Тэй. Еще ни одна девушка не видела меня в таком виде — болеющего, уязвимого.

— Не стоит, — глухо ответил я.

— Тогда шепни, когда тебе полегчает.

— Хорошо. Дверь можешь просто захлопнуть.

Улегшись, я прикрыл глаза и прислушался: на кухне зашумела вода, тихонько звякнула чашка, потом зазвучали шаги, и через полминуты дверь закрылась.

Вот так. Эйри не место в квартире Слэнни Айхо.

После сна, когда боль отступила, первым делом я сообщил об этом Эйри, а затем привел себя в порядок и поел, до этого аппетита не было. Вернувшись в комнату, забрался на диванчик с ногами и уставился в окно — сквозь верхушку вяза виднелось наливающееся глубокой синевой небо.

Физическая боль прошла, но на душе было тягостно. Теперь ничто не отвлекало от тоскливых мыслей.

«Слэнни ни с кем из своих родных нормально не общается», «Слэнни и Тэй… Они никого к себе не подпускают».

Знает ли Ласка, что произошло на самом деле? Рассказал ли ей Тэй о тех тенях, которые тянутся к нам из прошлого?..

Налетел ветерок, тревожа темную верхушку вяза, и я непроизвольно вздрогнул.

Тогда тоже была весна, и деревья в нашем саду уже оделись в свежую листву. Мне было двенадцать, и мы собирались с очередным визитом к дедушке. С самого утра я ходил кислый, и не только потому, что предпочел бы в такой погожий весенний день прогуляться с Тэем или хотя бы поискать в саду крохотных ви́ппи — безобидных духов-огоньков, которых было приятно подкармливать воздушной магией, — сколько из-за самого А́льдера Айхо. Суровый, немногословный и ужасно богатый, дед наводил трепет на всех своих родных: моя тетя, его старшая дочь, при первой же возможности сбежала от него замуж, в Загорье, и за все время навестила его лишь однажды, тогда-то мы и встретились с достопамятной кузиной. У отца нервы оказались покрепче, поэтому раз в несколько месяцев приходилось терпеть «отчетные» визиты, которые я тихо ненавидел.

Уже полностью готовый к отъезду, я маялся от безделья в своей комнате, когда, выглянув в сад, заметил, что один из виппи залетел в открытое окно гостиной на первом этаже. Я тут же рванул из комнаты вниз. Хотя виппи и огонек, он не способен устроить пожар, а может лишь тускло светить в темноте. Но оставлять духа в доме, полном магии, тоже не годилось. Раз уж мне все равно заняться нечем, почему бы не поймать виппи и не отнести обратно в сад?..

Спуститься я так и не успел — на лестничной площадке виппи проскользнул буквально мимо моего носа и ринулся прочь. Обругав столь шустрого духа, я с азартом бросился за ним: в любой момент можно было приманить его своей магией, но я так засиделся, что был не прочь устроить с виппи догонялки. Настигнув его уже на родительской половине, я осторожно взял малыша в ладонь и, подпитывая крохами магии, собирался незаметно удалиться, когда услышал за дверью голоса родителей.

Это был единственный раз в жизни, когда я добровольно кого-то подслушал. И до сих пор не знаю, повторил бы сейчас подобное или нет.

— …Ка-ак же меня утомляет этот вздорный старик! — прозвучал звонкий голос матери.

— Не забывайся! — сухо оборвал ее отец. — Именно благодаря ему у тебя все есть.

— У меня… — насмешливо протянула мать. — А у тебя разве нет?

— Давай не будем снова на эту тему, — еще суше проговорил отец. — Лучше следи за своими словами, а то будет как в прошлый раз — мне едва удалось отвести от тебя подозрение.

Прижавшись к двери, я напрягся и попытался вспомнить, о чем могла идти речь, но скучные взрослые разговоры не задерживались в моей памяти. Разве что после прошлого визита родители общались холоднее обычного.

Мать что-то проговорила, но я не расслышал, зато отцовский голос донесся очень отчетливо:

— Мой отец не дурак. Стоит тебе напомнить, что случится, если ему станет известно об адюльтере?

Адюль… что?..

— Чьем? — с новой насмешкой спросила мать. — Моем или твоем?

— Эдельми́на! — в голосе отца прозвучала угроза.

— Ой, да ладно, а ты думал, я не знаю, с кем ты встречаешься каждую неделю в…

— Хватит! — раздраженно прервал ее отец, а я осознал, что слишком сильно сжал ладонь, и поспешил ее раскрыть — вряд ли бедному виппи было больно, но трепетал огонек испуганно.

— Мы ведь уже давно обо всем договорились, — вновь заговорил отец, сухо и холодно. — Сейчас главное — не давать никакого повода в нас усомниться, а потом будем свободны на несколько месяцев.

— Несколько месяцев!.. — Мать тяжело вздохнула. — Ну почему нельзя отправлять к нему одного Слэнни?

Хотя я и так стоял неподвижно, после этих слов ощутил, что примерзаю к месту.

— Ему не нужен один Слэнни, — с недовольством ответил отец, — ему нужна наша семья.

— Как мне это все надоело! — в голосе матери прозвучала горечь. — Все это притворство… Бросить бы все и уехать!

— И сына бросить? — с едва уловимым раздражением спросил отец.

— Не делай из меня злодейку! — внезапно взвилась мать, и что-то с глухим стуком упало на пол. — Ты знаешь, я не хотела ребенка, знаешь, какие тяжелые были роды, и все это ради того, чтобы твой отец нас облагодетельствовал! Тебя-то все устраивало — не тебе пришлось напрягаться! А теперь делаешь вид, что сын тебе дорог!..

Она презрительно фыркнула, отчего мое сердце, которое и так билось неровно, с перебоями, болезненно сжалось.

— По крайней мере, мне не все равно, что с ним происходит, — процедил отец.

— Не все равно! — передразнила его мать. — Уж мне-то можешь не врать! Тебя интересуют только его успехи и то впечатление, которое он производит на твоего отца. И дорог он тебе только из-за денег, которые ты за это впечатление получаешь!

— А тебе? — с холодной усмешкой спросил отец, и мне захотелось закричать, только бы больше ничего не слышать, но я будто промерз изнутри и не мог издать ни звука.

— Зачем ты спрашиваешь? И так ведь все знаешь, — устало проговорила мать. — Я просто не могу его любить. Хорошо еще, что Слэнни — красивый мальчик, иначе, если б он пошел в вашу породу, не знаю, как бы я вообще смогла на него смотреть.

Отец что-то сказал, но из-за шума в ушах я ничего не разобрал.

На деревянных ногах я отошел от двери, больше не заботясь о том, что меня могут услышать. Виппи куда-то исчез, но мне даже в голову не пришло его искать. Я возвращался на свою половину, не разбирая дороги, ударяясь о мебель и дверные косяки, а по всему телу, нарастая, прокатывались обжигающе горячие волны. Сдерживающий браслет был у меня в кармане — последние годы я носил его с собой постоянно, — но я никак не мог прийти в себя и осознать, что со мной происходит.

Меня накрыло в музыкальной гостиной: магия рванулась наружу, и я упал, ослепленный болью. Впоследствии узнал, что ударной волной вынесло не только стекла — разнесло мебель, а рояль, мамин любимец, которому не повезло оказаться со мной рядом, разлетелся на щепки.

Я пролежал тогда с горячкой, вызванной этим срывом, целый месяц. В бреду меня преследовали кошмары: однажды показалось, что пришла мать, но стоило ей присесть рядом, как я увидел, что вместо лица у нее маска, за которой скрывается пустота. Я истошно закричал и успокоился, только когда это чудовище исчезло.

Единственным, кого я звал и хотел видеть, был Тэй. Помню, как очнулся от очередного кошмара и различил возле себя знакомый силуэт. Я тогда так ослаб, что не мог даже пошевелиться, но Тэй будто что-то почуял — подвинул стул ближе, взял мою руку в свою и просто сказал:

— Я здесь.

Когда моя вселенная взорвалась и разлетелась на осколки, Тэй стал землей под моими ногами. И только этой земле я мог доверять.

А год спустя родители Тэя отправились в лес — оба были травниками — и наткнулись там на гнездо стихийных духов. Никто так и не выяснил до конца, каких именно, но разве это важно, если в одночасье лишаешься обоих любящих родителей?.. Тэя взял к себе старший брат, но другу пришлось там несладко: у того и так было четверо детей, а его жена и вовсе Тэя за что-то невзлюбила. И когда я смотрел в глаза Тэя, то видел там отражение собственных мыслей.

У нас остались только мы.

Тогда же мы пообещали друг другу уехать после школы как можно дальше — Флорр показался нам прекрасным вариантом. Когда отец попытался заставить меня передумать — он прочил мне будущее в столице, — я холодно произнес:

— Вы отпустите меня во Флорр и обеспечите всем необходимым, а я не буду рассказывать дедушке Альдеру правду о нашей замечательной семье.

По моему взгляду отец понял, что я не блефовал, и отступил. Радости от этой победы я так и не почувствовал.

И вот теперь я здесь, запертый в этом теле по собственной глупости. Как можно было быть таким слепым? Неужели я и впрямь не замечал симпатии между двумя своими друзьями? Или замечал, но старательно делал вид, что ничего не вижу? Почему?.. Ну же, Слэнни Айхо, признайся себе хотя бы сейчас.

За окном окончательно стемнело, а я так и не зажег светильники. Впившись ногтями в ладони, смотрел, как в полумраке над комодом поблескивает гранями медальон — символ равновесия.

Мне было страшно.

Потому что Наялла оказалась права. «Вцепился» — точное слово. В одном она ошиблась: это я вцепился в Тэя.

Я ведь до сих пор лежу в своей старой спальне, а Тэй держит меня за руку и говорит: «Я здесь». И я знаю, что, если он позволит себе увлечься кем-то всерьез, мое эгоистичное сердце этого не вынесет. Потому что тогда я останусь совсем один.

И Тэй тоже это знает. И, получается, готов жертвовать своими чувствами ради нашей дружбы. С той одноклассницей он ведь перестал встречаться из-за меня… Но разве я могу снова ему это позволить?..

Я вспомнил, как они уходили от меня с Лаской вдвоем, и сердце мучительно сжалось.

Так страшно… Но ради него самого я должен его наконец отпустить.

— Хочешь помочь им проявить свою симпатию? — слегка растерянно повторила Эйри после паузы, и я кивнул.

Спустя три дня после того, как она принесла мне эликсир, я покинул дом и первым делом сходил в храм, где спросил аэру, что же мне делать, если у друга уже есть девушка, к которой он испытывает взаимную симпатию. Помолчав, аэра сказала:

— Возможно, дело в том, что они еще не встретились по-настоящему.

— В каком смысле? Они же…

— Пока что они друзья. Заклятье спадет, когда они оба откроют друг другу свои сердца.

— Получается, им надо друг другу признаться?..

Аэра согласно улыбнулась, а на прощанье, глядя мне прямо в глаза, произнесла:

— Ты на верном пути.

И мне показалось, она это не только про ситуацию с признанием.

В кампусе я шепотом позвал Эйри, потому что мне был нужен совет, а больше обратиться было не к кому. Хотя в глубине души я просто хотел ее увидеть.

— Хм… — задумалась она. — Если они привыкли общаться только на занятиях, то, может, им стоит сменить обстановку — устроить что-то вроде свидания…

— Только как это сделать, чтобы не спугнуть Тэя? — нахмурился я. — Просто так на свидание он Лас… сандру не пригласит.

— Да, был бы сейчас бал… — пробормотала Эйри, — но до Летнего еще далеко… А! — Она подняла на меня просветлевший взгляд. — Межфакультетская вечеринка!

Мое сердце радостно екнуло.

— Когда?

— На этих выходных! — От восторга Эйри хлопнула в ладоши.

Я едва удержался, чтобы за ней не повторить.

— Где в этот раз?

— На огненном.

Настроение слегка упало. Соваться в пекло к Дрою Тэннигу и его дружкам — вот уж… Ну ладно, все ради Тэя.

Я с надеждой посмотрел на Эйри:

— Ты мне поможешь?..

Ласка сверкнула на меня глазами.

— Что, прости?

— Говорю, ты готова завоевать Тэя? — И, не давая ей опомниться, продолжил: — Второго шанса у тебя может и не быть. Скоро возвращается Слэнни, и что тогда?

— Что? — невольно переспросила она.

— Тэй снова будет рядом с ним как привязанный, а ты будешь обречена сидеть в сторонке. Неужели тебя это устраивает? — с напором произнес я.

Конечно, если я верну свое тело, ничего подобного не случится, но пока что Ласке об этом знать не следует.

Она открыла рот, чтобы ответить, но так и замерла. Я же, почувствовав ее сомнения, возобновил атаку:

— Сейчас, пока Слэнни нет, разве между вами с Тэем ничего не изменилось? — Намекнул бы на Ронни, да никак, но не могло ведь ее появление пройти бесследно? — Разве сейчас не самое время для решительных действий?

И Ласка сдалась:

— Не понимаю, что ты задумала, но, если ты серьезно, у тебя что, есть какой-то план?

Тэй затравленно смотрел на трех девушек, глядящих на него горящими глазами, и краснел.

— На в-вечеринку?

Переведя взгляд с Ласки на Эйри, он уставился на меня как на главную заводилу.

— Да, на вечеринку. Я скоро уеду, — как можно увереннее сказал я, — и не прощу себя, если там не побываю. А Лас… сандра и Эйри тоже хотят. Но Слэнни ни за что бы не отпустил нас одних, тем более на огненный факультет — что, если к нам кто-нибудь пристанет? Но когда еще Слэнни вернется… — Картинно вздохнув, я как можно проникновеннее произнес: — Ты же нас не оставишь?..

Увидев обреченный взгляд Тэя, я внутренне улыбнулся. Так держать, Слэнни-хо!

Слэнни Айхо, ты когда-нибудь уже заставишь свою голову работать?!

Я перевел глаза с отделанного кружевом голубого платья на лучащуюся от радости Эйри и отрезал:

— Я в этом не пойду.

— Но… Как же?.. — растерялась Эйри, а Ласка фыркнула.

Знали бы они, что и кому предлагают… Бросив взгляд сквозь окно на магазин через дорогу, я усмехнулся:

— У меня есть идея получше.

…Когда в назначенный час мы встретились у корпуса огневиков, в котором проходила вечеринка, друзья оторопело уставились на меня.

— Вот это получше? — первой отмерла Ласка.

Я невозмутимо кивнул. Сама Ласка была в подобранном лично мной зеленом платье с женственным силуэтом, а Эйри — в прекрасном жемчужно-сером наряде под цвет ее глаз. Я же, как и Тэй, красовался в отличном мужском костюме, на который пришлось прилично потратиться. Мой образ завершала черная полумаска и черная же шелковая лента, которой я перевязал волосы — розовый зайчик был торжественно отправлен в отставку.

— Это… очень смело, — наконец нашлась Эйри.

Тэй лишь глупо покивал и переключил свое внимание на Ласку, которая от этого вдруг засмущалась и в своей грубоватой манере проворчала:

— Чего стоим? Пошли!

Невзначай пропустив Тэя с Лаской вперед, я присоединился к Эйри, чтобы вместе получить сдерживающие браслеты — на таких мероприятиях никому не хотелось проблем с разгулявшейся магией.

Вечеринка захватила почти весь первый этаж — в столовой освободили пространство для танцев, в остальных помещениях можно было просто пообщаться и сыграть в игру на любой вкус, а где-то за закрытыми дверями проходили бои — обычные, без магии, — куда допускали только избранных.

Едва Тэй с Лаской перешагнули порог столовой, я бросил им:

— Повеселитесь там! — И увлек Эйри за собой, успев заметить легкую панику на их лицах.

Вот так, теперь им никто не помешает!

Эйри растерянно смотрела по сторонам, я же чувствовал воодушевление — так давно не был на вечеринке, так соскучился по музыке и движению, и пусть я не мог насладиться происходящим в полной мере, кто сказал, что мы должны скучать в сторонке, пока Тэй с Лаской развлекаются?

Люди таращились на «Лэнни» в мужском костюме, но мне было все равно, тем более мое лицо скрывала полумаска. Прогуливаясь, мы с Эйри перепробовали все предложенные сладости — хотя мне больше нравилось смотреть на ее реакцию, — поугадывали шарады и сыграли еще в десяток игр, и я был готов назвать эту вечеринку самой лучшей в своей жизни, пока нас не занесло в последний зал.

В нем царила совсем другая атмосфера. В основном там находились одни парни — группами и поодиночке. Они переговаривались вполголоса, бросая друг на друга оценивающие взгляды. Увидев у дальних дверей парочку Борк — Хэлви, я мысленно выругался. Только не эти! Пока они нас не заметили, я развернулся, чтобы увести Эйри, но в дверном проеме буквально столкнулся с горой мышц. Я едва не упал назад, но в последний момент меня остановила чья-то огромная рука. Подняв глаза, я остолбенел.

Дрой Тэнниг собственной огненной персоной.

В одной рубашке, расстегнутой у ворота, он казался еще выше, чем обычно, и смотрел на меня очень-очень нехорошим взглядом. Таким, от которого сердце зашлось в диком стуке, а ноги опасно подкосились.

— Какая загадочная цыпочка! — плотоядно ухмыльнулся он и сжал мое плечо покрепче.

Я отрешенно подумал, что все это время ошибался и зря подозревал, что Тэнниг использует искаженную магию разума, чтобы одурманивать девушек. Правда оказалась гораздо прозаичнее: он их просто подавлял своей аурой.

Собрав всю силу воли и призвав на помощь свою мужскую гордость, я скинул его руку с плеча и прохрипел (пропищал):

— Пропусти!

— Неужели уходите? — не поверил Тэнниг, обратив внимание и на Эйри. — Да ладно, оставайтесь — посмо́трите, как я дерусь! — И, сверкнув улыбкой, этот гадский гад подмигнул мне. — Без рубашки.

Не знаю, как бы все обернулось, но тут Эйри схватила мою руку и решительно заявила:

— Разве вы не слышали — мы хотим пройти! Или вы не понимаете, когда вам говорят «нет»?

Она прозвучала так яростно, что Тэнниг опешил, а потом, в недоумении пожав плечами, молча нас пропустил. Я до последнего был уверен, что он не даст нам вот так просто уйти, и выдохнул, только когда мы убрались от злосчастного зала подальше.

Усадив меня в тихом уголке, Эйри сходила за напитками. Освежающая лимонная вода оказалась очень кстати, но теперь я цедил ее и отчаянно жалел, что не могу вырезать последнюю четверть часа из жизни.

Намереваясь отвлечься от унизительных воспоминаний, — да как мне вообще теперь с Тэннигом пересекаться?! — я уставился на Эйри, запрокинувшую голову к зачарованному потолку, по которому прокатывались огненные всполохи. Какая она все-таки удивительная: такая хрупкая, и ведь испугалась — у нее рука дрожала, — а все же не стушевалась перед Тэннигом, в отличие от меня.

Тогда, на вступительной церемонии, ее профиль сразу приковал мое внимание, и я протиснулся сквозь ряды студентов поближе. Будто что-то почувствовав, она оглянулась, и несколько секунд — вечность? — мы смотрели друг другу в глаза, а потом, даже не улыбнувшись, я отвернулся и смешался с толпой.

Почему я тогда к ней не подошел?..

Потому что прекрасно знал, чего ждать от Лэнир и Наялл и что они ждут от меня. Но эта незнакомка с огромными серыми глазами была другой: ее бы не одурачила моя внешность, она бы с легкостью заглянула в самое мое сердце и увидела меня настоящего, сломленного и одинокого. Но кому я такой нужен?.. Разве что Тэю. И я запретил себе думать о ней — садился на совместных занятиях так, чтобы ее не замечать, отводил случайный взгляд, забывая, забывая, забывая…

Что ж, оказалось, я очень хорош в самообмане.

— Все в порядке?

Я вздрогнул, увидев перед собой эти серые глаза — встревоженные, добрые, и с усилием улыбнулся:

— Все хорошо. Давай поищем ребят.

Мы нашли их в столовой, но отчего-то они не танцевали, как подобает влюбленным голубкам, получившим возможность побыть вдвоем, а стояли в сторонке. Лишь обойдя танцующих, я понял, что они столкнулись с Наяллой.

В роскошном кроваво-красном платье, подчеркивающем все ее изгибы, она смерила Ласку презрительным взглядом, скривила губы, и я услышал:

— Ты? Друг Слэнни? Не смешите меня!

— Наялла!.. — с предупреждением в голосе проговорил Тэй, а мое сердце опалило жаром, и я начал пробираться к друзьям вместе с Эйри.

Не успели мы приблизиться, как Наялла, все еще обращаясь к Ласке, с преувеличенной радостью продолжила:

— Хотя подожди — я вспомнила! Он тебя упоминал, прозвище еще такое нелепое… Выдра, кажется? А что, тебе подходит!

Вокруг захохотали, а я замер, пораженный тем, как некрасиво исказилось от усмешки лицо Наяллы, — неужели она мне и правда нравилась?..

Кто-то пихнул меня в плечо, протискиваясь мимо, и запоздало я понял, что это Ласка.

— Лассандра! — окликнул я ее одновременно с Тэем, но она даже не обернулась.

Тогда я протолкнулся к другу и хлопнул его по плечу.

— Иди за ней!

Ошеломленно взглянув на меня, он кивнул и начал прокладывать себе путь к выходу.

— А ты еще кто? — спросила Наялла, с неприязнью изучая мой мужской костюм. — Тоже «друг Слэнни»? — Она фыркнула. — Еще пиявка? Когда же вы все от него отстанете! Убогие!..

Почувствовав, как вздрогнула рядом со мной Эйри, я холодно осведомился:

— Все сказала? А теперь слушай: Слэнни никогда не прощает тех, кто оскорбляет его друзей. — Дрожащими руками я сорвал полумаску, и лицо Наяллы медленно вытянулось от удивления. — Я его двоюродная сестра, и он велел тебе передать — между вами все кончено.

Она сначала побледнела, потом покраснела под стать платью, попыталась что-то сказать, но я развернулся и потащил за собой Эйри.

Больше нам здесь делать было нечего.

Только покинув территорию огневиков и выйдя на главную дорогу, ведущую к воротам, я остановился и медленно выдохнул, выпуская скопившееся напряжение. Тэя с Лаской мы так и не встретили. А судя по тому, что я до сих пор «Лэнни», ничего у них не сдвинулось. И сдвинется ли?.. Я повернулся к Эйри — в свете фонарей ее платье переливалось серебристыми отблесками — и извиняющимся тоном произнес:

— Прости, что втянул… ла тебя во все это.

Она лишь покачала головой, потом собралась было что-то спросить, но передумала. В молчании мы неторопливо двинулись по дороге к воротам, но неожиданно мне отчего-то стало не по себе, и я заговорил:

— Ты уже сходила в ту букинистическую лавку?

— Нет, было не до этого.

— Хочешь, сходим вместе? — внезапно севшим голосом спросил я и попытался прокашляться.

Что-то с моим горлом было не так.

— Да, коне…

Эйри вдруг застыла, уставившись на меня, и ее рот от изумления приоткрылся. Я же замер с рукой у горла, на котором вдруг нащупал кадык, и только теперь почувствовал, что костюм мне тесен, а обувь жмет.

— Слэнни? — пораженно выдохнула Эйри, и я сделал единственное, что мог в этой ситуации.

Я сбежал.

Меня подвергли осаде. Взволнованный Тэй примчался с не менее взбудораженной Лаской: они стучали, умоляли, угрожали (и кто кому подает дурной пример?..), но я им так и не открыл, только заверил через дверь, что со мной все в порядке. Я был за них рад, но показаться на глаза не мог: мне было нужно время, чтобы прийти в себя — во всех смыслах.

На следующий день заявилась Наялла. Она истерично требовала, чтобы я успокоил ее и сказал, что слова моей двоюродной сестры — неправда. Я распахнул дверь, застав ее врасплох, и молча сунул ей в руки расческу, которую она как-то «случайно» забыла у меня. Наялла обиженно поджала губы, поняв все по моему взгляду.

А вечером, когда в окно заглянуло закатное солнце, в дверь тихонько постучали, и я услышал шепот:

— Это я.

Когда Эйри робко зашла в комнату, я неловко указал ей на диванчик, а сам замер, не зная, куда деваться: двое могли уместиться на нем, только обнявшись (из-за чего я, собственно, его и купил), сидеть на кровати показалось неуместным, а возвышаться над Эйри не хотелось. В итоге я опустился прямо на пол у кровати. Едва слышно хмыкнув, Эйри плавно соскользнула с диванчика и замерла напротив.

Какое-то время в ушах звучал только бешеный стук сердца, пока Эйри смотрела на меня своими невозможными глазами. Почему она не требует объяснений? Неужели не злится? Не обижена? Неужели ей не противно и даже не смешно?..

Эйри пошевелилась, заставив меня напрячься, и тихо спросила:

— Расскажешь?

Совсем другое слово, а я будто заново услышал: «Я здесь».

И я сдался. Рассказал все, начиная с такого же весеннего дня восемь лет назад. Я говорил, глядя в ее глаза, горящие сочувствием, и на сердце у меня постепенно разливалось непривычное тепло.

Когда комнату окутали мягкие сумерки, я признался:

— Тогда, на вступительной церемонии, я хотел подойти к тебе. Но испугался.

Эйри чуть склонила голову.

— А теперь? Ты бы ко мне подошел?..

Всему когда-то в этой жизни приходит конец: заклятью лаэдны, недопониманию между друзьями, поцелую. Но поцелуй, пожалуй, можно повторить.

УДК 821.161.1-312.9-93

ББК 84(2Рос=Рус)6-445

Л93

Иллюстрация на обложке: Алина Федина

Л93 Любовь на Полынной улице : сборник рассказов ; [ил. на обл. А. Федина]. — М. : Полынь, 2026. — 416 с. : ил. — Содерж.: Шестеренки историй / А. Дарвага. Я все еще здесь / М. Сакрытина. Лунная орхидея / А. Худякова. Любовь в тени огня / С. Фролова. Снежный вальс / Е. Осадчая. Белая дама / Ю. Бабчинская. Примерка / Н. Хари. Украденная жизнь / С. Наумова, М. Дубинина. Всё ради дружбы / А. Брюс.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения издательства «Полынь».

ISBN 978-5-907962-58-3

© Анна Дарвага, текст, 2026

© Сакрытина М. Н., текст, 2026

© Худякова А., текст, 2026

© Фролова С. А., текст, 2026

© Осадчая Е. С., текст, 2026

© Бабчинская Ю. Д., текст, 2026

© Наталья Хари, текст, 2026

© Сора Наумова, Мария Дубинина, текст, 2026

© Алина Брюс, текст, 2026

© ООО «ИД «Теория невероятности», 2026

Литературно-художественное издание

16+

Любовь на Полынной улице

Сборник рассказов

Романтичный художник Алина Федина

Леттеринг любви Полина Соломина

Главный купидон Александр Лазарев

Сваха проекта Полина Умитбаева

Литературный ангел Юлия Гузева

Лав'Арт-директор Артём Суменков

Подготовка валентинок Greta Berlin

Метранпаж Андрей Коновалов

Любители опечаток Елена Афанасьева, Татьяна Суслова

Регистрационное свидетельство № 1187746418749 от 18.04.2018

ООО «Издательский дом «Теория невероятности»

115172, г. Москва, Краснохолмская набережная, дом 11, строение 1

E-mail: polynbooks@gmail.com

Купить книги издательства «Полынь» вы можете на сайте www.polynbooks.ru

Заказать книги в библиотеку: пишите на polynbooks@gmail.com

Следить за новостями и книжными новинками: подписывайтесь на нас в социальных сетях VK, Telegram

Подписано в печать 25.12.2025.

Филия — любовь, основанная на духовном притяжении и уважении.

Людус — любовь-игра.

Сторге — семейная, родственная любовь. (Здесь и далее — прим. автора.)

Древнее обозначение архитектора, строителя. Происходит от др.-греч. arkhitéktōn — главный строитель.

Чин ангелов-воинов в традиционной ангелологии.

Вечная библиотека (лат.).

В германо-скандинавской мифологии мир мертвых.

В германо-скандинавской мифологии гигантский инфернальный волк.

В др.-греч. языке означает жертвенную любовь. В христианстве — высшая форма любви.

Ангелы дружат с демонами и частенько помогают друг другу в работе — каждый со своей стороны.

Да, в этом баре подают только какао и сбитень — это книга 16+, в конце концов.

От лат. paradisus, в русском языке «рай» в своей основе восходит к древнеиранскому слову, означающему «обнесенное стенами место» — подходящий термин для ангельского интранета.

От лат. matrimonium — супружество, брак.

Формат найма ценных для компании специалистов, когда кандидат максимально быстро проходит все собеседования и получает предложение о работе. Особенно характерен для ИТ-компаний.

Длительный отпуск с сохранением рабочего места, практикующийся в некоторых компаниях.

Нет! Не трогай! (неап.)

Хотите купить цветы, синьор? (неап.)

Цветы (неап.).

У тебя волшебные глаза (ит.).

Спасибо, мисс! (ит.)

Давай, красавица, давай! (неап.)

Дорогуша! (неап.)

Даже луна ревнует (ит.).

Добрый вечер, сэр (ит.).

Вам понравилась опера? (ит.)

Она хороша (ит.).

Знаете, моя ложа пуста. Не хотите пойти со мной? Оттуда видно намного лучше (ит.).

Вы, должно быть, постоянно бываете в опере? (ит.)

Нет. Я впервые в оперном театре (ит.).

Вы, должно быть, теперь уйдете? (ит.)

Я надеялся, что вы составите мне компанию. Это… ужасно глупо. Но… отчего-то у меня чувство, что я вас знаю всю жизнь (ит.).

Зачем вам это нужно? (ит.)

Тип итальянского ресторана, предлагающий региональную кухню по традиционным рецептам.

Томатный соус.

Уважительное обращение к женщине в Италии.

Религиозно-мистическое течение в иудаизме, раскрывающее скрытые аспекты творения и души.

Столица Ноктариона, королевства темных эльфов.

Последний месяц лета в мире Онимус; в земном календаре — август.

Небольшое существо размером с кошку, с мягкой шерстью и короткими лапами. В случае опасности его шерсть твердеет, превращаясь в ядовитые костяные иглы.

Ругательство. Происходит от имени Аббадона, бога — покровителя демонов в пантеоне Онимуса.

Государство Новых рас (вампиров, демонов, русалок, гоблинов).

Крупнейший материк в мире Онимуса.

Единица измерения расстояния; 1 лот = 150 см.

Документ, подтверждающий личность и дающий право свободно перемещаться между странами и городами.

Жест, выражающий благодарность представителю младшей расы; для выполнения аркоуна необходимо стать на одно колено, сжать правую руку в кулак и коснуться своего лба, а затем подбородка.

Золотая монета, имеет наибольший номинал; состоит из 10 ималонов; названа в честь богини Имали, покровительницы торговли.

Один из Старых богов пантеона Онимуса; его Демиурги создали одним из первых. Покровительствует расе людей.

Крупное животное, дикий кабан; опасен, рвет на части.

Королевство людей.

Кровь богов.

Священная роща у кельтов, где поклонялись духам леса.

Кельтский праздник Колеса Года, отмечается 1–2 февраля.

Кельтский праздник начала лета, отмечается 1 мая.

Название королевства с французского языка переводится как «мое спасение».

Кельтский праздник летнего солнцестояния.

Кельтский праздник середины зимы.

Синтоистское святилище.

Японское мифическое животное, смесь льва и собаки, стражи у входа в синтоистский храм.

Ритуальные врата, отмечающие вход в синтоистское святилище.

Веревка из рисовой соломы нового урожая, этой веревкой в синтоизме отмечают священное пространство.

Зигзагообразная лента, которую обычно прикрепляют к симэнаве; является защитой от злых духов.

Традиционная японская одежда.

Церемония омовения рук и рта в синтоизме.

Японская историческая мера длины (примерно 3,03 см).

Вежливое обращение к дедушке.

Общее название для сверхъестественных существ японской мифологии.

Простолюдин, оказывающий помощь полиции и участвующий в патрулировании.

Самурай, выполняющий обязанности патрульного офицера и расследующий преступления.

Персонаж народной японской сказки про Лунную принцессу, найденную стариком, собирающим бамбук.

Дверь, окно или перегородка, используемая в традиционной японской архитектуре.

В прямом значении «принцесса», также используется как суффикс при обращении к знатной даме.

Полая бамбуковая трубка, которая наполняется водой и опрокидывается, ударяясь о камень с характерным стуком. Использовалась для отпугивания животных-вредителей.

Наиболее уважительный суффикс, соответствует обращениям «уважаемый», «досточтимый».

Японский амулет, посвященный определенному синтоистскому или буддийскому божеству. Состоит из матерчатого покрытия, под которое вложены кусочки бумаги или дерева с написанными на них молитвами.

Ёкай, в которого превращается старый зонтик.

Разновидность демона в японском фольклоре, известны свирепой и злой натурой. Изображаются страшными, рогатыми и клыкастыми человекоподобными чудовищами с кожей красного, голубого или черного цвета.

Время с часа до трех ночи. В Японии считается наиболее опасным, часом призраков.

Последователь традиционного японского оккультного учения оммёдо. Оммёдо в общем смысле — это система гаданий, изгнания злых духов и защиты от проклятий.

Маты, которыми в Японии застилают полы домов. Раньше количеством татами мерили площадь помещений.

Старое название Токио, современной столицы Японии.

Японские традиционные женские украшения для волос.

Традиционный японский матрас, предназначенный для сна прямо на полу или на специальном каркасе.

Японская мера длины, около 4 км.

Вежливое обращение к божеству (слово «ками» в синтоизме означает божественную сущность).

Фамильный герб, уникальный знак рода.