© Giulio Einaudi editore s.p.a., Torino, 2017

© А. Ямпольская, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

Предисловия – очень опасная вещь. Мне так кажется.

За последние годы меня, как и многих других, не раз просили написать предисловие к той или иной книге, однако я неизменно отказывался по вполне конкретным причинам.

Как читатель я не решался браться за самые разные книжки потому, что меня отпугивали предисловия, масса изложенных в них сведений, или потому, что из предисловия было ясно: книга, которую я держу в руках, недоступна для меня, человека со скромными интеллектуальными способностями. Или, что хуже всего, создавалось впечатление, будто насыщенное и многогранное предисловие полнее самой книги, а значит, у автора сказано ровно то, что уже сказано в предисловии, только щедро налито воды.

Иногда читать предисловие настолько трудно и утомительно, что добираешься до первой страницы самого произведения без сил, поникший, вымотанный, и решаешь взяться за другую книгу. Вдруг повезет и попадется без предисловия.

А еще предисловие порой дышит таким восторгом, поражает таким разнообразием ярких наблюдений, такой глубиной эрудиции, что голова идет кругом, закрадывается подозрение: вдруг сама вещь не на высоте предисловия. Еще одна веская причина, чтобы ее не читать.

В общем, предисловие – это риск. Хорошо бывает опытному читателю, когда он мгновенно, не испытывая угрызений совести, понимает, что вступление можно проскочить, в лучшем случае вернуться к нему позже, когда книга уже прочитана.

Однако в подобных случаях поджидает другая опасность: как только попадется темное место, сразу потянет заглянуть в предисловие и разрешить сомнения. И – начинай все с начала.

Предисловие – не только опасная вещь, оно еще бывает скучным. Наверное, поэтому этот жанр редко встречается в других формах искусства, а если встречается, вызывает нервозность, хочется побыстрее проглотить преамбулу.

Пример некнижных предисловий – те редкие случаи, когда перед началом театрального спектакля на сцену, когда занавес еще не подняли, выходит капокомико[1] и принимается давать наставления, делиться соображениями, которые, вместо того чтобы будить любопытство зрителя, нагоняют на него тоску. К тому же “театральное” предисловие портит весь сюрприз, связанный с появлением актера. В итоге публика, которой заранее всё рассказали, теряет к спектаклю интерес.

В кино длинные фразы, появляющиеся на экране перед фильмом, повергают в панику зрителя, судорожно соображающего: успеет ли он все прочитать, пока текст не исчез? а если нет, поймет ли фильм? Почему‐то нам кажется, что эти фразы играют важную и даже решающую роль в понимании смысла картины.

Когда заканчивается первая часть фильма, а ты не до конца разобрался в сюжетных перипетиях, тихо шепчешь себе под нос: “Ну вот! Все из‐за того, что я не успел прочитать, что там было в начале!”

А еще предисловие слишком часто грешит стремлением представить выжимку из произведения, объяснить, о чем оно на самом деле. Я же испытываю инстинктивное отвращение к нездоровому коллективному желанию однозначно толковать художественные произведения.

В таких случаях меня охватывает разочарование – так бывает, когда поутру обнаруживаешь, что от вкуснейшего торта, который ел вечером, не осталось ни крошки.

Все эти предварительные соображения нужны были, чтобы заявить: впервые мне самому не обойтись без предисловия. Книга моя, а не чья‐то еще. А мой издатель, который умеет быть убедительным, заверил, что без предисловия эта книжка рискует превратиться в высшей степени бесполезную вещь. Тщетными и бессильными оказались все мои попытки разъяснить ему, что даже с великолепным предисловием результат может оказаться ровно таким же. Он ко мне не прислушался.

Я очень долго работал над “Молодым папой”. Замысел родился у меня давно и на протяжении лет периодически оживал, однако я сразу гнал от себя эту идею, следуя (ошибочному) убеждению, что в такой стране, как наша, некоторые темы, если говорить о них честно, наверняка окажутся табуированными. Однако, к моему величайшему удивлению, когда я набрался смелости поделиться замыслом с продюсерами, они проявили готовность самоотверженно заняться этим проектом. Сопротивления, которого я опасался, почти не встретилось. По ходу работы я начал осознавать, что проект затрагивает множество тем. Формат сериала позволил включить много сюжетных линий и персонажей, но, разумеется, затруднял возможность сделать выжимку, объяснить, о чем на самом деле эта история.

Для многих это недостаток, а для меня – достоинство.

Мои хулители полагают, что это говорит о беспорядке в голове, но для меня определенный беспорядок связан с прекрасным и подлинным. При условии, что за беспорядком скрыта упорядоченность повествования и структуры, касающаяся моей сугубо “технической” работы.

Те, кто улавливают этот порядок, ценят то, что у нас получилось, откликаются, находят силы и желание задаваться вопросами. Те, кто в нем запутываются, смотрят на нашу историю с презрением – мол, скучная, высосанная из пальца, дурацкая.

Итак, по изложенным выше причинам вы не найдете в настоящем предисловии ни откровений о смысле моей работы, ни объяснения, о чем и для чего эта история. Потому что такого объяснения нет, а если и есть, для меня оно не имеет никакого значения.

Повторю: я твердо стою на том, что в художественном произведении не нужно искать некий общий и окончательный смысл, пресловутый “месседж”. Тот самый месседж, который терпеть не мог Билли Уайлдер, говоривший: если вам нужно послание, идите на почту.

Меня не разубедить в том, что настойчивые поиски зрителем или читателем месседжа в фильме, книге или телесериале – дань религиозному воспитанию, приучившему воспринимать любое повествование как притчу, в конце которой формулируется мораль. Фильм – нравоучительная басня. Символ – загадка, которую надо разгадать при помощи интеллекта и культурного багажа. Я же всегда считал, что кинолента не должна превращаться в притчу или нести месседж, ее задача – являть собой правдивое творческое представление жизни такой, какая она есть. При этом важны контекст и внутренняя цельность. Цельность, которая упорному искателю месседжей может показаться отсутствием цельности.

Вот почему я не в состоянии объяснить, о чем “Молодой папа”, чтó я хотел им сказать. Вернее, порой смысл моей работы мне ясен, но вдаваться в толкование – значит совершать над фильмом насилие, выхолащивать, обеднять.

Если зритель придет ко мне и скажет: “Я увидел там то‐то и то‐то”, неправильно с моей стороны возразить ему, что он ошибся. Если он увидел это, значит, фильм сказал ему именно это.

Так и должно быть.

Кроме того, разделяя мнение знаменитой писательницы, которая утверждала, что все значительное в человеческой жизни происходит до двадцати лет, я только могу объяснить, куда уходит корнями “Молодой папа”, а не какой смысл заложен в фильм.

Итак, я могу только рассказать о его истоках, о том, что подтолкнуло меня взяться за столь масштабный проект.

Истоки в двойственном, противоречивом чувстве, в очаровании и недоверии, которое я испытывал к клиру. К миру священнослужителей. К созвездию, которое наблюдал каждый день на протяжении пяти лет, пока учился в классическом лицее салезианцев[2] в Неаполе – с четырнадцати до восемнадцати лет. А значит, писательница в очередной раз оказалась права.

В общем, это мир воспоминаний, радости и горести которых многократно увеличены, что типично для переходного возраста. Испуганный мальчишка вторгся в мир священнослужителей, который прежде всего поражал своей эстетикой. Их скромные и чистенькие гостиные, где царил порядок и где было так пусто. Диванчик из кожзаменителя, пара кресел, столик со статуэткой печальной Мадонны, единственная картина на стене – портрет Дона Боско. Ты встречал Дона Боско повсюду – с ласковой и как будто ставящей точку улыбкой; она обещала утешение всякому, кто переживал терзания молодости, хотя на самом деле ты знал, что утешения не будет. Благосклонному образу, который попадался на каждом шагу, никогда не облегчить юношеских терзаний. Чтобы унять тревоги молодости, нужно совсем другое. Нужно стать взрослым. Проще говоря, подождать.

Вечный полумрак кабинетов. Письменные столы с неизменной столешницей из темно-зеленого стекла. В кабинетах священников есть нечто пьянящее. И нечто зловещее. За дверью прячется тень человекоубийства, в любой миг готовая шагнуть в комнату, подкрепленная авторитетом фигуры священника – естественным, но неоднозначным.

Бездна взглядов и молчания – это тоже священники. Даже веселые, радующиеся погожему дню священники никогда не вызывали полного доверия у пятнадцатилетнего мальчишки.

Разве может священник быть веселым? Я не мог взять в толк, как не могли взять в толк мои школьные товарищи. Веселье, считали мы, объясняется только грехом. Грехом, который священники постоянно пытались изгнать из наших умов и тел. Хотя казалось, что им самим он на самом деле дозволен. Они вели себя свободно и независимо, особенно по воскресеньям, когда мы не ходили в школу, когда в несвободном мире священника открывались просветы. В понедельник мы читали в глазах прелатов радость от грехов, совершенных в воскресном одиночестве, на свободе, в опустевшем в обеденный час квартале.

Для ученика понедельник – смерть. Для священника, как нам казалось, – жизнь. Хотя, возможно, все это глупые домыслы мальчишек с богатой фантазией. Скорее всего, для священников понедельник означал возвращение к преподаванию, общение с молодежью. Вот откуда непонятная радость в глазах, представлявшаяся нам неуместной.

Хлопочущие монахини, скользящие невидимыми тенями вдоль стен, – еще одно яркое воспоминание. Мы их не видели, но знали об их существовании, поскольку из столовой доносился грохот кастрюль. Они прислуживали священникам, прислуживали круглые сутки.

Когда тайком проникаешь в мир священников, в голову невольно закрадывается недобрая мысль: похоже, сестер низвели до армии домработниц в монашеском облачении. Обоснованное подозрение. Сестры утверждают, что служат Богу, но в большинстве своем служат священникам. Я сам видел. Иногда, если удавалось пробраться на этажи, куда нам не разрешали ходить, я слышал своими ушами, как монахиням делают суровый выговор за то, что они плохо справлялись с работой по дому. Священники считали, что это дело сестер. На все Божья воля – повторяли наши священники и наставники. В отношении монахинь Божья воля всегда состояла в том, чтобы они как можно лучше занимались домашним хозяйством, обслуживая мужчин. Не получая за это плату, не испытывая удовлетворения от своей работы.

Бытует мнение, что стюардесса – официантка на большой высоте; так и монахини – домработницы, которые служат священникам и только в оставшееся время – Богу.

А еще каждую неделю к нам приходил священник, упрямый и недалекий, словно игрок в американский футбол: он вел уроки религии и приносил в класс ксерокопии с громким названием “Пасторский воспитательный проект”. Проект не менялся, но он всякий раз с поразительным терпением обогащал его мелкими деталями и выдавал за новый. Нам же проект представляли как неизбежную революцию. Само по себе прочтение отксерокопированных страниц должно было, как он надеялся, превратить нас не только в образцовых христиан, но и в замечательных людей, в тех, кто поведет за собой весь мир. Сам он настолько искренне в это верил, что некоторые отзывчивые ученики испытывали к нему щемящую нежность. Но чаще, то есть у большинства ребят, пасторская утопия вызывала такую ярость и злость, с какой позднее я редко сталкивался. Те, кто уже курил, спокойно поджигали несчастные листочки, романтики складывали из них самолетики. Другие рисовали на обороте что‐нибудь малопристойное.

Словом, на протяжении пяти лет мы бессовестно веселились, услышав слова, смысл которых оставался для нас темен: “Пасторский воспитательный проект”. Подростку не нужен никакой проект, не нужно никакого воспитания, а слово “пасторский” он и вовсе не понимает.

Еще был футбол, в который мы гоняли в оратории всякую свободную минуту. Надо признать, салезианцы придавали футболу большое значение, за что я буду им всегда благодарен. Во время матча, когда обычная жизнь останавливалась, вонючие подростки и чистенькие, хмурые служители Бога наконец достигали взаимной гармонии.

Если использовать слово, которое им очень дорого, – все были этому “сопричастны”.

А потом каждый год наступал апофеоз. Духовные упражнения. Усилия священников в очередной раз разбивались об отчаянный витализм некрасивых прыщавых подростков. Они стремились привести нас к Богу кратчайшим путем; нам же был известен только путь, включающий поездку на служебном лифте в отдаленном монастыре, путь к запретному, на последний этаж, где в гулкой тишине красовалась вывеска, при виде которой мы от удивления раскрывали рты: “Монахини-затворницы”.

Тут наша храбрость таяла без следа. Мы опрометью мчались вниз, потому что знали: никогда в жизни мы не будем готовы к близкой встрече с квинтэссенцией запретного – с монахиней-затворницей.

Ох уж эти неизвестные и загадочные создания, чудища, живущие тишиной и молитвой. Прекрасные тени, о которых мы судачили и которые питали наши болезненные фантазии. Мою фантазию. Разлитую на страницах книги, которую вы сейчас прочитаете.

Паоло Соррентино

Бремя Господне

Ленни Белардо, молодой папа, взявший имя Пия Тринадцатого

Кардинал Анджело Войелло, государственный секретарь

Кардинал Озолиньш

Кардинал Агирре

Кардинал Кальтаниссетта, старейший из кардиналов

Бернардо Алонсо Гутьеррес, монсеньор, впоследствии кардинал

Федерико Аматуччи, помощник кардинала Войелло

Валенте, помощник папы

Сестра Мэри, духовная мать Ленни Белардо и Дюссолье, а также их наставница

Дон Томмазо, францисканец, исповедник кардинала Войелло

Кардинал Дюссолье, друг Ленни, с которым он в детстве был неразлучен

София, маркетолог Ватикана

Кардинал Майкл Спенсер, духовный отец Ленни Белардо

Эстер, жена швейцарского гвардейца

Кёртвелл, архиепископ, подозреваемый в педофилии

Анджело Санчес, молодой человек, мечтающий поступить в семинарию

Кардинал Мишель Мариво, префект Конгрегации по канонизации святых

Сестра Антония, основательница Деревень добрых дел

Дождь стучит в окно.

Будильник айфона выбивается из сил на скромной тумбочке, на заставке – изображение Христа.

Под телефоном потертая Библия в кожаной обложке.

Лежа на спине, словно труп, Ленни Белардо (пятьдесят один год) долго глядит на висящее над изголовьем распятие. Из этого положения оно кажется перевернутым.

Не суетясь, но и не теряя времени, Ленни, словно робот, встает с полутораместной кровати. Кровать из темного дерева, скромная, полированная.

Простая обстановка стилизована под старину: платяной шкаф, тумбочки, маленький письменный стол, трюмо. Все очень скромное, без украшений. Никаких безделушек, в спальне только две статуэтки Мадонны с исполненными страдания лицами.

Ленни надевает вьетнамки, на нем облегающая полосатая пижама.

Постель кажется нетронутой, без единой складки, словно на ней лежали мощи.

Ленни заходит в ванную комнату с коричневой квадратной сантехникой, наследием жуткой моды семидесятых.

Ленни включает уродливую подсветку на зеркале – видны неодинаковые лампочки.

Впервые смотрится в зеркало.

Ленни Белардо – красавец.

Глаза с прищуром, как у яхтсмена, короткие, с проседью волосы, которые он зачем‐то причесывает старой расческой, прямой внушительный нос – такой, как говорили раньше, “важный нос” нравится большинству женщин.

Теперь рот. Меняющий форму и оттенок цвета, изменчивый, как настроение его обладателя. Узкий, с тонкими губами в тяжелые минуты, приоткрытый и полнокровный в светлые моменты радости. Губы, похожие на цветы.

Быстрыми уверенными движениями Ленни чистит зубы, как на рекламе зубной пасты, полощет горло, бреется, намыливаясь помазком, затем встает под душ, под мощные потоки горячей воды.

Мы видим его обнаженный силуэт лишь одно мгновение – столько, сколько нужно, чтобы понять, что у него до сих пор отличная фигура; конечно, не тело, укрепленное упражнениями в спортзале, но более чем достойные очертания, коим способствует умеренность в еде, которой Ленни очень гордится.

Ленни в белом халате неподвижно стоит, безо всякого выражения глядя на статуэтку страдающей Мадонны.

Радио на трюмо играет “Реквием” Форе. Сильные помехи. Теперь слышно другую FM-станцию, передающую мрачную электронную музыку диджея по фамилии Трентемёллер.

Ленни невольно подходит к радио, чтобы снова найти Форе, но передумывает.

У него на лице появляется почти незаметное выражение удовольствия от прослушивания музыки, которая преображает представление о сакральном.

Он не меняет станцию и направляется к шкафу. Открывает. Внутри всего один наряд – белый, как его халат.

Сутана римского папы.

Ленни Белардо и три пожилых кардинала идут лоджиями, которые расписал Рафаэль.

Они воплощают собой серьезность и прочность традиции. Пятидесятилетний мужчина, которого сопровождают престарелые мудрецы католической церкви, уверен в себе, решителен, бесстрастен.

Он ведет старцев.

Одеяния плавно развеваются.

Ленни совершенно серьезен. Престарелые кардиналы взволнованы. Серьезен он один.

Ленни Белардо во сне обращается к верующим, собравшимся на площади Святого Петра, чтобы услышать его первую проповедь. Но ему снится кошмар. Новоизбранный папа начинает говорить то, чего от папы никто не ожидает.

– О чем мы забыли?

О чем мы забыли?

Мы забыли о вас!

Буду предельно честным: я здесь по очень простой причине. Не дать забыть ни о ком. Ибо Господь ни о ком не забывает.

Когда я решил служить Ему, Он мне поведал об этом.

А я передаю это вам. Я служу Господу. Служу вам.

Мы забыли о женщинах и детях, чья любовь и ласка изменят мир. Об их божественной и дивной склонности к игре.

Да, вы правильно расслышали, к игре.

Ведь что есть игра?

Игра – единственный действенный способ ощутить гармонию с жизнью.

А жить в гармонии с Богом означает жить в гармонии с жизнью.

У нас нет выбора, мы должны жить в гармонии с Богом.

О чем же еще мы забыли?

Мы забыли о мастурбации, о презервативах, об абортах, об однополых браках, о том, чтобы разрешить священнослужителям любить друг друга или жениться, забыли о том, что, когда жизнь становится в тягость, мы вправе ее прервать, забыли о том, что секс нужен не только для продолжения рода и в нем нет ничего постыдного, о разводах, о праве монахинь служить мессу, о том, чтобы разрешить производить на свет детей всеми способами, которые открыла и еще откроет наука.

Короче, мои дорогие дети, мы забыли не только о том, как играть, но и о том, что значит быть счастливыми.

К счастью ведет единственный путь.

И этот путь зовется свободой.

Государственный секретарь Войелло и Ленни Белардо; сон продолжается.

– Ленни, у тебя с Богом закончено.

– Как это закончено? Я с Богом еще не начинал.

Приснился забавный сон: я говорил толпе на площади Святого Петра такое, что язык не повернется повторить.

Я – противоречие.

Как Бог. Единый и триединый.

Как Мадонна. Дева и Мать.

Как человек. Добрый и злой.

“Боже мой! Боже мой! Для чего Ты меня оставил?” – воскликнул Иисус перед тем, как умереть. А я говорю Тебе перед тем, как начать жить.

Бесконечное молчание Бога… бесконечное молчание Бога…

Три пожилых кардинала обсуждают недавно завершившийся конклав, на котором Ленни Белардо избрали папой.

Кардинал Озолиньш. Святой Дух вовсе не глуп. Он ироничен и изобретателен. И, на наше счастье, дал нам неопытного мальчишку, у которого вместо мозгов витамины.

Кардинал Агирре. Он хочет сказать, что в Ватикане Святого Духа зовут Войелло.

Кардинал Кальтаниссетта. Правильным выбором был бы Спенсер. Умный, образованный, авторитетный.

Кардинал Озолиньш. А еще независимый! Слишком независимый. Что не пошло бы на пользу нам, кардиналам.

Кардинал Кальтаниссетта. Верно. Но взамен мы получили марионетку для медиа. Красивого, как святой, но неопытного и тусклого, как сельский священник.

Кардинал Озолиньш. Значит, им можно манипулировать. А это то, что нам нужно.

Пора поближе познакомиться с кардиналом Анджело Войелло, государственным секретарем. Родился в Эболи, в детстве переехал в Неаполь, рост – метр шестьдесят пять, угрюмая и хитрая физиономия, как у неаполитанского мастифа, с избытком набриолиненные волосы зализаны назад, щеки висят, как выбившаяся из штанов рубашка, глаза – черные, умные, беспощадные, как гепатит B. Человек светский, без комплексов, внешность выдает крестьянское происхождение – типичный управляющий поместьем, ведущий себя с подчиненными по‐хозяйски; в Ватикане он без зазрения совести командует нижестоящими, то есть всеми, кроме папы – единственного, кто выше его по статусу.

Завоевал славу искусного дипломата, не утонул бы и в дерьме – на самом деле плавает в нем охотно и часто. По сути, это его профессия.

Сегодня пребывает в хорошем настроении. Достает из‐под кардинальской сутаны целых три айфона, на которые приходят потоки сообщений, выкладывает их треугольником на письменном столе отсутствующего папы.

Треугольником, потому что на чехлах айфонов фотографии футболистов: Гамшика, Инсинье и Игуаина – звезд клуба “Наполи”, неутомимым болельщиком которого является Войелло. Игуаин оказался в верхней точке телефонного треугольника, ведь он центральный нападающий.

Войелло любуется самодельным коллажем и с гордостью заявляет:

– А вот и трезубец[3].

Войелло.

– У меня были нечистые помыслы о “Венере Виллендорфской”. Это женская статуэтка эпохи палеолита, хранящаяся в папской библиотеке. Ей двадцать пять тысяч лет.

Ленни Белардо и Домен, дворецкий.

– Тогда я буду ждать здесь свою диетическую вишневую кока-колу.

– Не желаете пока что обычную диетическую кока-колу?

– Не станем впадать в ересь, Домен. Довольствоваться малым – смерти подобно.

Ленни Белардо и сестра Биче, ведущая себя с папой излишне фамильярно.

– Матушка, сейчас я вам объясню кое‐что, что вы так и не уяснили за долгую жизнь: дружеские отношения опасны. Они ведут к недопониманию, недоразумениям, заблуждениям и всегда скверно заканчиваются. Зато официальные отношения прозрачны, как ключевая вода. Их правила высечены в камне. В них не бывает ошибок, они длятся вечно. Так что усвойте раз и навсегда: я не приветствую дружеские отношения. И высоко ценю официальные.

Его высокопреосвященству государственному секретарю и их высокопреосвященствам префектам конгрегаций придется запастись терпением. Сначала я хочу помолиться на могиле своего предшественника. А перед этим прочесть молитвы третьего часа. А еще раньше – выпить свою диетическую вишневую кока-колу. Кстати, где вы ее купили, в магазинчике при базе НАТО?

Ленни Белардо и монсеньор Бернардо Алонсо Гутьеррес, испанец, церемониймейстер, но еще не кардинал – обыкновенный, ничем не примечательный, незлобивый человек, предпочитающий держаться в стороне, не лезть вперед, не привлекать внимания. Они стоят перед “Пьетой” Микеланджело, самым трагическим произведением искусства. Мадонна держит на коленях взрослого, обнаженного, мертвого Иисуса Христа.

– В конце концов все сводится к этому: к матери.

Моя неприязнь к туристам никогда не пройдет. Потому что это случайные встречи.

Ленни Белардо и Гутьеррес.

– В Ватикане очень трудно хранить секреты. Слухи разносятся так быстро, что порой доходят до ушей прежде, чем что‐то случается. Эти сведения не повлияют на мое будущее.

– Так и было задумано, святой отец.

– Что поделаешь, монсеньор, такие нынче времена. У нас, в Америке, это называется gossip[4].

– Здесь, в Ватикане, это называют наветом.

Ленни Белардо и Гутьеррес.

– Кстати, о нынешнем бездушном времени. Во время конклава я читал итальянскую газету. В ней рассказывали о политике, который спрятал досье с компроматом в щели в стене своего дома. Тогда мне пришла в голову странная мысль. Хотите знать какая?

– Конечно. Какая?

– Что мне не потребовалось бы ничего прятать в щелях в стене. Потому что моя голова – такая же щель. Все, что от меня скрывают, рано или поздно мне открывается. Словно мне поверяют нечто.

– Ценная способность для главы церкви.

– Это не способность, это судьба!

Вот мой единственный, огромный грех: я не испытываю угрызений совести.

Войелло, одновременно отвечая на сообщения по всем трем айфонам, болтает со своим доверенным помощником Федерико Аматуччи, молодым священником родом из Сассари.

– Федерико, знаешь, сколько про меня написано книг?

– Семнадцать.

– Восемнадцать. Последняя уходит в печать через неделю, и у нее самое удачное название.

– Какое?

– “Человек за кулисами”.

– Отличное название.

– А то. Я сам предложил.

– Кто автор?

– Манна, журналист из крайне левых.

– Значит, ваше высокопреосвященство, там будет критика в ваш адрес.

– Конечно. Это мне только на руку. Благодаря таким книгам тот, кто был знаменитым, становится легендой.

Войелло и Валенте, помощник папы.

– Валенте, а где же наше святейшество?

– На вертолетной площадке.

– На вертолетной площадке? Только прилетел и уже улетает?

– Он просил передать, ваше высокопреосвященство, что опоздает на встречу с вами.

– Ладно, увидишь его – скажи, чтобы не слишком опаздывал: в отличие от него у меня полно дел; нужно присматривать за хозяйством, которое оставил наш малодушный рыбак по имени Петр. Я бы предпочел Луку, который все слушал и записывал.

Войелло и Валенте.

– Валенте, как он тебе?

– Ест мало. Совсем мало.

– Не к добру это.

Открывается дверь белого ватиканского вертолета, сестра Мэри спускается из него с ловкостью, какой не ожидаешь от шестидесятипятилетней женщины. Она высокая, чуть полноватая, выглядит как жительница Техаса, глаза – треугольные зеленые щелочки; ясно, что в молодости она была красавицей. Ленни Белардо замирает как вкопанный на краю площадки, увидев сестру Мэри, ведь много лет назад она взяла его к себе в приют, когда маленького Ленни бросили родители, и вырастила. Она ему улыбается – в улыбке счастье новой встречи, гордость, ностальгия, печаль. На лице Ленни, пока он глядит на нее, прочитываются те же чувства.

– Вот мой святой.

– Я не святой.

Когда меня спросили про имя, я растерялся. Повторял в уме: Пий Тринадцатый или Григорий Семнадцатый? Никак не мог решить. Это были тяжелые минуты. Все ждали. И тут я вспомнил, чтó ты нам всегда говорила в школе, сестра Мэри. Ты говорила: “У нас, американцев, по сравнению со всем миром есть одно преимущество: мы мыслим практично”. И тогда я неожиданно сказал себе: придется подписывать много документов, лучше короткое имя. И вот перед тобой Пий Тринадцатый.

Сестра Мэри и Ленни Белардо.

– В самолете я читала, и мне попалось забавное определение: “Рим, пригород Ватикана”.

– Это не совсем верно, но все впереди.

Войелло и Ленни Белардо.

– От имени всей церкви – добро пожаловать! Пусть ваш понтификат будет долгим, светлым и плодотворным!

– Давайте ограничимся “долгим”.

– Какая глубокая шутка.

Шутки никогда не бывают глубокими. Это просто шутки.

Войелло.

– Хорошо, святой отец, нам, очевидно, надо многое сказать друг другу, многое обсудить, но, если вы не против, я бы начал с первоочередных задач. Самое срочное, как вы говорили, ваша первая проповедь на площади Святого Петра. Все ждут ее с таким судорожным трепетом, какого я за свою долгую карьеру не припомню. Государственный секретариат вовсю трудится. Я сам не спал всю ночь, набросал речь, которую вы могли бы произнести. Мне бы хотелось вам ее показать.

Журналисты и верующие, которые стекаются со всех уголков земли, уверены, что вы выступите сегодня. Нам удалось несколько умерить их пыл, мы все согласны, что сегодня было бы слишком рано, но в то же время не могу не заметить, что и затягивать нельзя. Идеально было бы завтра. Это самое срочное дело.

Самое срочное дело – выпить кофе американо. Не принесете мне его, ваше высокопреосвященство?

Войелло и Ленни Белардо.

– Святой отец, так что насчет проповеди?

– Позже.

Войелло и Ленни Белардо.

– Святой отец уже думал о кандидатах на ответственную должность личного секретаря?

– Да, думал.

– Я тоже. Мне пришли на ум имена монсеньора Джемелли…

– А мне – сестры Мэри.

– Это вполне понятно и вызывает восхищение, ваше святейшество. Однако позвольте мне добавить, что работу курии регулируют сложные механизмы – настолько сложные, что их поймет разве что астрофизик. Посему неизбежная неопытность святого отца в соединении с неизбежной неопытностью сестры Мэри… Ваше с ней выдающееся служение всегда проходило вдали от Ватикана, поэтому я бы посоветовал вам опереться на кого‐нибудь здесь, внутри. При этом я прекрасно понимаю, что сестра Мэри, разумеется, очень важна для вас. Мы могли бы придумать для нее особую должность. Фантазии нам не занимать.

– Да, вы правильно сказали, она чрезвычайно важна для меня. Сестра Мэри взяла меня в приют, когда мне было семь лет, вырастила, всегда меня любила. Она воспитала меня хорошим христианином.

– Выдающимся христианином.

– Вы говорите о неопытности, ваше высокопреосвященство. Не первый год те, кто говорят об этом, завуалированно хвастаются своим преимуществом, поскольку обладают этим пресловутым опытом. Но я предпочитаю другое слово: доверие. Что важнее, иметь рядом опытного человека или того, кому можешь доверить самого себя? Я говорю о доверии, а не надежности, о которой пишут в рекламе недвижимости. Что скажете?

– Монсеньор Джемелли – человек опытный, думаю, я бы доверился ему…

– Наверное, вы меня недопоняли.

– Возможно, святой отец. Мой английский далек от совершенства.

– Значит, стоит его улучшить. Так вот, опытность подразумевает комплекс превосходства, а папа не может себе позволить подчиненного, который его “превосходит”. Без учета других ее положительных качеств, вот причина, по которой сестра Мэри станет моим личным секретарем.

– Как вам угодно, святой отец. Далее: надо написать и зачитать обращение к коллегии кардиналов. Они все еще здесь. И покинут Ватикан только после вашего обращения.

– Позже.

– Мы в секретариате думали, не намекнет ли святой отец на тему будущей энциклики… Мы бы приступили к работе над ней.

– Позже.

– Префектам конгрегаций не терпится встретиться с вами лично. Полагаю, вы займетесь этим… позже.

– Нет, сейчас. Первым я хочу увидеть префекта Конгрегации по делам духовенства.

Войелло и Ленни Белардо.

– Вообще‐то, святой отец, нежелание заниматься энцикликой мне понятно. Ваш предшественник очень смешил меня, когда говорил, что энциклика похожа на “В поисках утраченного времени” Пруста. Все цитируют Пруста, но никто его не читает… Вы спите, ваше святейшество?

– Нет, я молюсь за вас, государственный секретарь.

И прекратите так смотреть на “Венеру Виллендорфскую”.

Войелло и Ленни Белардо.

– Ваше святейшество, во дворце запрещено курить!

– Да? Неужели? Кто запретил?

– Иоанн Павел Второй.

– Папа?

– Да, папа.

– Но теперь новый папа.

– Верно.

Ленни Белардо и Войелло.

– Ваше высокопреосвященство.

– Да, святой отец.

– Вы слишком привязаны к прошлому.

– Про вас, ваше святейшество, говорят то же самое.

– Прошлое – огромное пространство, чего там только не найдешь. А настоящее – нет. Настоящее – это бойница, в которой есть место для одной пары глаз. Моих.

Ленни Белардо и Войелло.

– Ваше высокопреосвященство.

– Да.

– Самое неотложное.

– Я готов, святой отец. Как я уже говорил…

– Вы будете отвечать за политику, финансы, богословие, назначения, перевод сотрудников из одного места в другое. Я займусь мирскими делами, путешествиями, общением с народом, празднествами.

– Мне кажется, это весьма эффективное распределение обязанностей.

– Ваше высокопреосвященство.

– Да, блаженный отец.

– Я пошутил. Вы не поняли?

Ленни Белардо, Войелло и сестра Мэри.

Ленни Белардо. Итак, я говорил о первоочередных делах.

Первое: усилить сигнал Радио Ватикана. На нашей частоте постоянные помехи, это недопустимо.

Второе: папа желает видеть все подарки, которые ему присылают. Нужно обустроить специальный павильон для хранения подарков. Обычай, согласно которому полученные папой подарки передают в другие места, отменяется.

Третье: Ватикан должен немедленно выкупить у Вашингтонского музея тиару, которую по неосторожности выпустили из рук мои предшественники, ставившие аскетизм выше традиции.

Четвертое: сестра Мэри будет заниматься и вами тоже – будет контролировать вашу работу и докладывать лично мне. Она станет вашим ангелом-хранителем.

Войелло. Святой отец, мне шестьдесят лет. Мне не нужен ангел-хранитель.

Ленни Белардо. Всем нужен ангел-хранитель. Особенно бессовестным и двуличным людям.

Войелло. Тогда позвольте мне выбрать его самому.

Ленни Белардо. В другой жизни. Здесь за вас его выберет папа.

Сестра Мэри. А папа – он.

Войелло и Аматуччи.

– Федерико, знаешь, почему все чистые души в мире ненавидят власть?

– Нет, ваше высокопреосвященство, почему?

– Все очень просто. Они не знают, что это такое.

– Почему? Что это такое?

– Власть – это знание.

– Что вы хотите знать, ваше высокопреосвященство?

– Кто такой Пий Тринадцатый? Вернее, кем был Ленни Белардо? Тебе придется провести тихое, незаметное, но подробное расследование. Слабости, травмы, темные пятна, грехи. В особенности грехи. Всякий человек обязательно совершит в будущем те же грехи, которые совершал в прошлом. Человек подобен Богу: он никогда не меняется.

– Немедленно этим займусь. Неужели правление этого папы уже настолько тягостное?

– Нет, пока нет. Но если оно станет таким, мы будем готовы, потому что те, у кого есть власть, обладают знанием; они только не знают, как стать могущественнее всех.

– А что для этого нужно, ваше высокопреосвященство?

– Узнать что‐то первыми.

Ленни Белардо и дон Томмазо, францисканец, исповедник могущественного государственного секретаря – лысый, беззащитный человечек.

– Ну же, Томмазо, не бойся.

– Нарушить тайну исповеди – это…

– Нет, это не так, если сведения послужат мне, римскому папе, помогут выжить нашей церкви. Не разочаровывай меня, Томмазо.

– Святой отец, я бедный священник, тайна исповеди – все, за что меня уважают.

– Сегодня. Но подумай о завтрашнем дне. Завтра тебя ждут пурпур и кольцо. Ты станешь кардиналом, мой дорогой. Займешь куда более уважаемое положение.

– А вдруг нас кто‐то услышит?

– Только Он может услышать нас там, наверху.

– Кто знает, где Он.

– Он там. Рядом с Большой Медведицей. Там дом Господень.

– Какой он, дом Господень?

– Половина виллы на две семьи с отдельным бассейном. А теперь давай, расскажи мне про грехи остальных.

– О нечистых помыслах Войелло, когда он смотрит на “Венеру Виллендорфскую”, я вам уже рассказывал?

– Да, рассказывал. Что еще?

Дюссолье, закадычный друг Ленни, ныне кардинал. Обоих вырастила сестра Мэри, которая стала им матерью, учила школьным предметам и катехизису.

– Здесь пахнет ладаном и смертью. А я предпочитаю запах дерьма и жизни.

Дюссолье обращается к сестре Мэри:

– А ты, ма, изменишься? Ведь ты теперь стала могущественной женщиной.

Войелло.

– Государственному секретарю необязательно обладать чувством юмора.

София и Ленни Белардо, он курит. София – буржуазная дама с приятной внешностью, уверенная в себе, под пятьдесят. Ответственная за маркетинг государства Ватикан. Характер колючий и непредсказуемый.

– Можно мне тоже закурить, святой отец?

– К сожалению, нет. В свое время его святейшество Иоанн Павел Второй запретил курение.

Ленни Белардо и София.

– Да, я знаю, я красивый мужчина. Давайте дальше. Простите, я мало спал и не помню причину вашего визита. Прежде всего я хотел встретиться с префектом Конгрегации по делам духовенства. Насколько понимаю, вы не префект Конгрегации по делам духовенства.

– Нет, но я бы охотно им стала.

– Я тоже. Вместо этого меня выбрали папой.

Ленни Белардо и София.

– Вы изучали маркетинг в университете?

– Да, в Гарварде, если точнее.

– Не стоит этим хвастаться. Здесь слово “Гарвард” производит впечатление, но для американца это означает одно – упадок.

Ленни Белардо и София.

– Вам известно, что, когда архиепископ Бостонский посещал Гарвард, он похвалялся перед всеми, что никогда не моет ноги? В Пасху все боялись, что на омовение ног им достанется архиепископ Бостонский. Он был чудак, этот архиепископ. Став его начальником, я сразу отправил ему три конверта. В первом было решение о его переводе на Аляску, во втором – мыло, в третьем – записка, которую я сам написал: “Выбирай”.

– И что он выбрал?

– Мыло.

– Я так и знала.

– Но вы не знаете, что было в четвертом письме. Там было написано: “Отличный выбор, архиепископ, вода на Аляске есть”.

Возможно, жизнь – всего лишь затянувшееся недоразумение.

Ленни Белардо и София.

– Синьора, видите эту белую тарелку?

– Да… конечно, вижу.

– Ну вот. Это пример мерча, на который я дам разрешение.

– Но ведь на ней нет вашего изображения!

– Меня не надо изображать, синьора, потому что я никто. Понятно? Никто. Есть только Христос. Только Христос. А я не стою ни пять, ни сорок пять евро. Я ничего не стою.

София и Ленни Белардо.

– Я не понимаю, святой отец.

– Вы не можете понять, потому что учились в Гарварде. А в Гарварде царит упадок, вот вас и научили упадку. Тогда как здесь, в Ватикане, мы стараемся вновь возвыситься. Кто занимается имиджем папы?

– Два года назад государственный секретарь доверил мне это деликатное поручение.

– Прекрасно. Сейчас я объясню, что вы будете делать как человек, отвечающий за имидж святого отца. Вы немедленно уволите официального фотографа Ватикана. Моих фотографий нигде не должно быть видно. Их не было, когда я был кардиналом или епископом, и знаете почему? Я не разрешал себя фотографировать, а когда меня фотографировали тайком, успевал выкупить снимки до публикации. Если задуматься, я всю жизнь тренировался, чтобы стать папой-невидимкой. Вы установите такое слабое освещение, что во время моей первой проповеди фотографы, телевидение и верующие увидят меня в полумраке. Увидят силуэт против света, а не меня. Потому что меня нет.

София и Ленни Белардо.

– Позвольте, святой отец, но то, что вы предложили, – самое настоящее медийное самоубийство.

– Какая наивность царит в этих американских университетах! Слушайте, если вы француженка, то, может, вам стоило изучать литературу в Сорбонне? Медийное самоубийство, говорите? Попробуйте понять мою мысль, если получится.

– Я вас прекрасно понимаю.

– Кто главный писатель последнего двадцатилетия? Внимание: не лучший, а самый главный, тот, который вызвал столько нездорового любопытства, что стал главным писателем.

– Не знаю. Скажем… Филип Рот.

– Нет. Сэлинджер. А главный кинорежиссер?

– Спилберг.

– Нет. Кубрик. Современный художник?

– Джефф Кунс или Марина Абрамович?

– Нет. Бэнкси. Группа, играющая электронную музыку?

– Я не разбираюсь в электронной музыке.

– А вы еще говорите, что Гарвард – хороший университет. В общем, это “Daft Punk”. Лучшая итальянская певица?

– Мина.

– Молодец! А знаете, что объединяет всех, кто стал главным в своей области?

– Нет, не знаю.

– Они прячутся от чужих глаз. Не дают себя фотографировать.

Лучшими стремятся стать выскочки.

Войелло и Ленни Белардо.

– Святой отец, вы же не занимаетесь искусством, вы – глава государства.

– Верно, но такого крошечного государства, что у него даже нет выхода к морю; чтобы это государство выжило, его глава должен быть недосягаем, как рок-звезда. Ваше высокопреосвященство, Ватикан выживает благодаря гиперболам. Мы и дадим им гиперболу, только перевернутую.

Аматуччи излагает Войелло результаты расследования жизни Ленни Белардо.

– Детство?

– Ничего нового по сравнению с тем, что нам уже известно. Родители его бросили, оставили в приюте у сестры Мэри. Они с маленьким Дюссолье стали неразлучными друзьями.

– Как на нем отразилось то, что его бросили?

– Вот тут он нас удивляет! Никак. Он не плачет, не переживает, не говорит об этом. Он вытесняет эти воспоминания, стирает их. Согласно моим источникам информации, у него редкая сила воли.

– Посмотрим. Что еще?

– Приют сестры Мэри связан с университетом кардинала Спенсера, который в то время служил в Нью-Йорке. Из всех воспитанников она порекомендовала Спенсеру одного Ленни.

– Почему только его?

– Ленни изучает богословие по пятнадцать часов в сутки. Остальное время проводит в молитве. Он вежлив, воспитан, молчалив, умеет быть благодарным, никогда не перечит, уравновешен, любит одиночество, всегда послушен. Вот почему.

– Обычный блеклый священник! Я всегда говорил, они самые блестящие!

– Блеклый и блестящий?

– Да, поверхность у них блеклая, но, если их подсветить, они становятся очень красивыми! И тщеславными. А у нас, Федерико, настолько тщеславный папа, что он не желает показываться. Как Грета Гарбо.

Войелло и Аматуччи.

– Моральный облик?

– Придраться не к чему. Никаких слухов, никаких намеков – ничего. Никаких интрижек.

– Сексуальная ориентация?

– Неизвестна.

– По-твоему, какая у него сексуальная ориентация?

– Никакой. Ему нравится только церковь.

– Церковь женского рода.

Ленни Белардо, как он и пожелал, рассматривает подарки, которые присылают папе со всего света и которые теперь собраны в огромном павильоне. Он обнаруживает клетку с кенгуру – подарок министра иностранных дел Австралии. Ласково подзывает зверя к себе и уговаривает выйти из клетки.

– Пусть гуляет на воле, в Ватиканских садах.

Я хочу, чтобы вы ответили всем детям.

Этот ребенок пишет нам: “Дорогой папа, что мне сделать, чтобы поверить в Бога?” Подпись: “Джимми, город Амарилло, штат Техас”.

Вы должны ему ответить: “Дорогой Джимми, подумай обо всем, что любишь. Все это и есть Бог”.

Дон Томмазо и Ленни Белардо.

– Бог по‐прежнему там? Рядом с Большой Медведицей, на прежней вилле?

– Нет, Он переехал. Перебрался в созвездие Пегаса, созвездие для состоятельных обитателей. Купил маленький заброшенный замок. Теперь его ремонтирует.

– А чем Он занят сейчас?

– Собственноручно красит стены кухни.

– Я бы охотно Ему помог. В юности я работал каменщиком.

Войелло и сестра Мэри.

– В любом случае вот речь, которую я написал для папы. Всю ночь трудился без отдыха. Делайте с ней что хотите. Государственный секретарь должен предложить святому отцу текст речи, я выполнил свою обязанность. Теперь пусть сам решает. Позвольте мне только сказать одну вещь. Это хорошая речь. Уравновешенная, осторожная, учитывающая разные позиции.

– Весьма дипломатично. Разве вы не поняли, что папа нечувствителен к дипломатии?

– Зря. Мы необычное государство, дипломатия – все, что у нас есть, помимо нескольких дворцов и произведений искусства. Тем не менее повторю: это хорошая речь. Я вложил в нее всю страсть, на какую только способен.

– Ту же страсть, с которой болеете за “Наполи”? По слухам.

– Синьора, я очень люблю футбол, это правда. Но я также очень люблю Бога. Я знаю, что такое церковь, знаю, что такое вера, знаю, что такое любовь. И это не пустые слова. Я знаю, что такое любовь!

Войелло и сестра Мэри.

– Я не понял, почему святой отец был сегодня утром настолько резок с вами, сестра Мэри.

– Ваше высокопреосвященство, он произнес прекрасную речь. Уравновешенную, но это равновесие основано на любви. Такой и должна быть любовь, когда она проявляется в полной мере. Любовь – триумф равновесия. И гармонии. Когда тебе ничего больше не нужно.

Я же никогда не знала, что такое любовь. Я никогда не жила. Но я оказалась в правильном месте – в государстве, полном потерянных душ, которые никогда не жили. В вашей речи хорошо объяснялось, что такое любовь, и вы правы. Вам, ваше высокопреосвященство, известно, что такое любовь.

– Никто со мной так не разговаривал. Все воспринимают меня только как злого и опасного человека. Я же полон любви. И вы это поняли.

– Для этого и нужен ангел-хранитель. Чтобы понять, что прячется в глубине души.

Кардинал Спенсер и Ленни Белардо. Спенсер был духовным отцом Ленни, настоящим наставником.

– Некоторые утверждают, что ты святой. Если это правда, то ты плохой святой. Ты не умеешь любить. Возлюби ближнего, как самого себя. Но если ты не любишь самого себя, как же ты можешь любить других? Как папа ты станешь несчастьем и для церкви, и для Бога. Мне это известно, потому что я знаю тебя лучше других. Ты не выдерживаешь противоречия: внешне молодой, внутри дряхлый. Противоречие – это стресс.

– Ответственность – это стресс.

– Нет, ответственность придает сил.

Спенсер.

– Но я от тебя ничего не жду. Ты никогда не умел любить, потому что не мог любить.

Я боюсь вечера. Вечер не приносит мне утешения.

Сестра Мэри и Ленни Белардо.

– Что случилось, ваше святейшество?

– Ничего не случилось. Расскажи о моих родителях.

– Все, что мне было известно, я сразу же рассказала, когда вам было семь лет, и повторяла вам каждый вечер, перед сном.

– Повтори еще раз.

Сестра Мэри и Ленни Белардо.

– Родители оставили вас в приюте. Сказали, что больше не могут о вас заботиться и что им нужно в Венецию.

– И ты не спросила, зачем им в Венецию?

– Мы не задавали вопросов. Таковы были правила.

– Как они выглядели?

– Я не помню. Я видела тысячи родителей, которые оставляли своих детей, я не могу помнить всех.

– А я их помню. Или вспоминаю во сне. Путаю явь и сон. Если путать явь и сон, начинаешь сходить с ума. Теоретически они могут быть еще живы.

– Им должно быть семьдесят с небольшим.

– И они могут до сих пор находиться в Венеции.

– Да где угодно.

Я ищу повсюду. Молюсь повсюду. И не вижу Бога. Потому что не вижу отца. Потому что не вижу мать.

Сестра Мэри и Ленни Белардо.

– Зато я вижу всё.

– Что ты видишь?

– Божий промысел. Сложный план, и в его основе вы, ваше святейшество, который проходит через боль сироты…

– Не факт, что я сирота.

– …проходит через мрак и боль одиночества и достигает света. Света, который превращает вас в наместника Божия на земле. Все совершенно ясно.

Ленни резко оборачивается, услышав шум из‐за закрытой двери. Затем смотрит на сестру Мэри, которая остается бесстрастной.

– Кто это там?

– Никто. Если не верите, можете сходить и проверить. Это государство – ваше, святой отец, а значит, и эти апартаменты ваши.

Меня никто не любит, поэтому я жду от всех подлостей.

Сестра Мэри и Ленни Белардо.

– Святой отец, я вижу в вас отражение Иисуса.

– А в Дюссолье?

– Другое отражение Иисуса. Но более бледное.

Ленни Белардо и Агирре.

– Ваше высокопреосвященство, что привело вас в церковь?

– Жизнь коротка. Я сделал выбор в пользу вечности.

Ленни Белардо и церемониймейстер Гутьеррес рассматривают позолоченную лепнину на потолке базилики Святого Петра. Папа ласково спрашивает:

– Вы осознали, что церковь – ваше призвание, во взрослом возрасте?

– Нет, я услышал зов прямо здесь, в этом месте, мне было шестнадцать лет. Здесь, в месте, куда утекает время, куда уходят майские дни. Увидел свет, который обратился ко мне и сказал: “Успокойся, Бернардо, успокойся”. Это был мой внутренний голос. Или голос кого-то другого сказал за меня.

Мальчик становился мужчиной. Но голос повторял: “Я и впредь буду защищать того ребенка”.

Куда же уходят дни?

Куда уходят майские дни? Мальчик стал мужчиной.

Моя мать, мой отец были здесь вместе со мной.

Они смотрели на меня, но больше не были собой. И я больше не был собой.

“Куда уходят дни?” – спрашивал голос.

“Сюда”, – ответил я.

А голос спокойно сказал: “Да, правда, но я и впредь буду защищать того ребенка”.

Гутьеррес и Ленни Белардо.

– Доверьтесь, ваше святейшество.

– А вдруг это вы святой, Гутьеррес?

Дон Томмазо, боязливый исповедник, и Ленни Белардо.

– Бог еще там? Он еще в богатом созвездии Пегаса?

– Не знаю. Сегодня я Его не вижу. Сегодня у меня не получается Его увидеть.

– Как жаль!

Ленни Белардо размышляет над речью, которую написал для него Войелло. Он склонен ее произнести, но пока ему не хватает смелости.

– Мои дорогие верующие, простите, что задержался! Посмотрите на меня. Нет, не на меня, а вверх, в небо. Вы видите Бога? Нет? Не видите? Не страшно. Тогда взгляните на того, кто стоит рядом с вами. Взгляните на него с радостью и вспомните слова Блаженного Августина: “Есть то, что ты можешь представить, если хочешь узреть Бога: Бог есть любовь”[5].

А вот слова, которые Ленни Белардо произносит на самом деле в вызывающей оторопь первой проповеди Пия Тринадцатого перед верующими на площади Святого Петра. Ленни Белардо, следуя сформулированной им догме отсутствия и незримости папы, произносит ее, повернувшись к слушателям спиной.

– О чем мы забыли?

О чем мы забыли?

Мы забыли о Боге.

Вы! Вы забыли о Боге. И я вам этого никогда не прощу.

Буду предельно честным. Надо быть ближе к Богу, чем к людям. Я ближе к Богу, чем к вам. Я никогда не буду вам близок, и вы должны это знать. Ибо все мы одиноки перед Господом.

Мне нечего сказать тем, кто хоть немного сомневается в Боге. Могу только напомнить им о своем презрении. О том, что они жалкие создания. Мне незачем доказывать, что Бог существует. Пусть они доказывают мне, что Его нет.

Вы в состоянии доказать, что Бога не существует?

Если вы не можете это доказать, значит, Бог есть. Бог существует. И Он не будет интересоваться нами, пока мы не будем интересоваться исключительно Им.

Понимаете, о чем я?

Ис-клю-чи-тель-но! Круглые сутки.

Ваши ум и сердце должны быть заняты только Богом. Для всего остального нет места. Ни для свободной воли, ни для свободы, ни для того, чтобы стать независимым. Я слышал, как говорят: “Стать независимым от Бога”. Да, и такое слышал. Но когда ты становишься независимым от Бога, это невыносимо больно. До смерти больно. Без Бога мы все равно что мертвы. Бродячие мертвецы, которые шатаются по улицам.

Хотите увидеть мое лицо? Сперва узрите Господа. Я не стану вам помогать. Не стану указывать вам путь. Чтобы увидеть меня, прежде узрите Бога.

Ленни Белардо у себя в покоях, распахнув руки перед Господом, раскрывает подлинную тайну своего избрания на конклаве – тайну молитвы, ее действенности.

– Мы, все кардиналы, собрались на конклав. Четвертое голосование. Была самая тупиковая ситуация. Я смотрел на кардинала Дюссолье, аутсайдера в гонке за папский трон, – я знаю его с самого детства, мы вместе пережили немало горя; смотрел на престарелого кардинала Спенсера, высокого и сгорбленного, моего наставника, наиболее вероятного кандидата на папский трон. Он вел себя спокойно, мудро, а у меня мудрость всегда вызывала подозрение. Я знаю, в уме он уже сочинял свою первую папскую проповедь, возможно, даже обдумывал первую энциклику. Я смотрел на него. Смотрел на них всех. А потом я стал молиться Богу.

Вот моя молитва, я бормотал ее сквозь зубы: “Господи, мне все равно, какими средствами – все средства хороши, законные и незаконные; мне нет дела до Святого Духа, просветит Он нас или не просветит, нет дела ни до чего, нет дела до Твоего мнения, нет дела до того, что я недостоин, что я даже не аутсайдер, до того, что Ты считаешь меня слабым и трусливым, нет дела до того, чтобы возлюбить ближнего, как самого себя, – я никогда не смогу возлюбить ближнего, как самого себя, я знаю лишь одно, Господи: я могу быть Тебе полезен, а другие – нет”. И я стал молиться с еще большей силой. С такой силой, с таким напряжением, что от усердия едва не обделался. Я вжался в кресло, чтобы не опозориться, и сказал Господу, пока смотрел на Дюссолье: “Господи, не его, меня”. Смотрел на Спенсера и снова повторял: “Господи, не его, меня”. Пока не началось новое голосование, я повторил, наверное, пять тысяч раз, словно мантру: “Господи, не его, меня, не его, меня, не его, меня”. А под конец: “Не их, меня”.

И вот я папа. Не они. Сестра Мэри назвала бы это чудом. Другие сказали бы, что моя молитва была услышана. Не знаю, как это назвать. Все побледнели, услышав, какое я выбрал имя, а я наслаждался их страхом. Они постепенно со мной знакомились, потому что совершили огромную ошибку: избрали папу, которого не знали. Сегодня они начинают это понимать. В этом их великий грех: они избрали папу, полагая, что они его знают.

Я назвал свое новое имя – Пий Тринадцатый, а они забыли поблагодарить Господа, потому что решили, что Господь их не просветил. Я тоже забыл поблагодарить Господа, потому что тоже подумал, что Господь их не просветил. Я люблю себя больше ближнего, больше Господа, я верю только в себя, аз есмь всемогущий Господь, и вот я подумал: Ленни, ты сам себя просветил, черт возьми!

Все папы в момент избрания плакали, дрожали, вели себя неприлично. Я – нет. Потому что так ты себя выдаешь. Рано или поздно они всегда начинают вести себя неподобающе. Папы, епископы, кардиналы выдавали свою слабость. Не в силах совладать с собой, топили свои амбиции в стакане воды. А я – нет. Я никогда не веду себя непристойно. Поэтому я сказал про себя: Ленни, теперь ты – папа. А остальные… остальные – никто!

Кардинал Спенсер, духовный учитель Ленни Белардо, обошедшего его на конклаве, и Войелло. Спенсер, как нам известно, хотел стать папой. А Войелло должен был обеспечить его избрание.

– Анджело, ты мерзавец. У нас был уговор. Я становлюсь папой, ты остаешься государственным секретарем. Идеальное равновесие. Но ты оказался предателем. Вытащил этого парня, как кролика из шляпы фокусника. Моего ученика. Ты дорого заплатишь за подобное неуважение. После его проповеди ты и сам это понял. Ты не сможешь им управлять. Какой же ты дурак! Если ты боялся моих радикальных взглядов, ты забыл одну простую истину: молодые куда радикальнее стариков.

– Майкл, на самом деле все обстояло иначе!

– И как же? Ты боялся, что старик Спенсер не будет послушным? Так получай молодого Спенсера. Церковь будет в его руках много лет, и вот его ты действительно не сможешь контролировать. Еще неизвестно, оставит ли он тебя государственным секретарем. Я не понимаю, ты‐то что выиграл?

– Не понимаешь, потому что не даешь объяснить, как все обстояло на самом деле.

– И как же?

– Я не интриговал против тебя. Не велел своим голосовать за Белардо. Я делаю вид, что это так, чтобы сохранить свою власть. В какой‐то момент, без чьих‐либо указаний Белардо стали отдавать голоса. Вот правда, Майкл, в которой я никому не могу признаться.

– Без указаний начали отдавать голоса… Не издевайся надо мной. В чем ты хочешь меня убедить? Что на нас на самом деле сошел…

– …Святой Дух. Думаю, да, Майкл. Это был Он.

– Ты с ума сошел. Нет, ты дурак. Погоди, я догадался: ты сумасшедший дурак.

– Майкл, на нас сошел Святой Дух.

Теперь Ленни Белардо просит у Господа прощения за свою дерзость.

– Прошу у Тебя прощения, потому что вел себя непростительно. Неправда, что я просвещаю себя сам. Это Ты меня просвещаешь. Неправда, что я чувствую себя всемогущим. Это Ты Господь всемогущий. Неправда, что мне нет дела. Мне есть дело только до Тебя. Только до Тебя. И если я забыл Тебя поблагодарить, я благодарю Тебя сейчас. И если я согрешил, проявив самонадеянность, сейчас я прошу у Тебя прощения. И если я обманул бедного дона Томмазо, сейчас я прошу у Тебя прощения. Если я напугал ни в чем не повинных людей, сейчас я прошу у Тебя прощения. Если я желал зла Спенсеру и Дюссолье, я прошу Тебя наслать зло на меня. И если я злоупотребил своей властью, сейчас я прошу, лиши меня ее.

Прости меня, Господи, и просвети.

Вложи в мои уста правильные слова, которые я скажу кардиналам. Моя речь – Твоя речь. Мои слова – Твои слова. Я всегда прошу Тебя сделать так, чтобы что‐то произошло, откуда же это тяжелое, гнетущее чувство, будто ничего не произойдет? Продиктуй мне.

Да, Господи, продиктуй мне. Ты знаешь, я всегда хорошо умел конспектировать.

Войелло и сенегальский мальчик, сын служанки.

– Ваше превосходительство, можно мне покатать машинки по ковру?

– Вашим превосходительством называй свою мамочку! А меня зови “ваше высокопреосвященство”.

– Ваше высокопреосвященство, так можно…

– Знаешь, сколько стоит этот ковер? В два раза больше, чем ВВП страны, из которой ты приехал.

Войелло, пересматривая на YouTube старые легендарные кадры Марадоны, виртуозно владеющего мячом:

– Диего, как бы ты поступил? Скажи.

Кардиналы Агирре, Войелло, Кальтаниссетта, Озолиньш, а также корейский кардинал Сон Киныль. Они столкнулись с неожиданностью – с Ленни Белардо, который приводит их в замешательство.

Агирре. Будьте любезны, передайте тростниковый сахар.

Войелло. Агирре, тростниковый сахар покупай себе сам, а у меня от него несварение.

Кальтаниссетта. Последние четыре века папы не противопоставляли себя пастве настолько открыто.

Агирре. Еще полгода – и все мы окажемся на улице благодаря Пию Тринадцатому.

Сон Киныль. Слушайте, когда Пий Тринадцатый выступит перед кардиналами и отпустит нас? И вообще, я хочу, чтобы мне дали уехать, хочу вернуться в Сеул. Мой старший брат сломал шейку бедра.

Войелло. Сон Киныль, придется тебе подождать вместе с остальными. В нашем возрасте сломать шейку бедра – это как колики у новорожденных. Обычное дело! И вообще, я скоро с ним встречусь, с нашим папой. Постараюсь выяснить его намерения.

Озолиньш. “Выяснить его намерения”??? Войелло, ты же говорил: “Я отвечаю перед вами, а папа отвечает передо мной”. Мы считали это идеальным сценарием. Однако, насколько могу судить, из проповеди на площади Святого Петра следует, что ты этим папой не управляешь.

Воейлло. Озолиньш, мы предполагаем, что сможем управлять папой. Но только после его избрания понятно, получится это или нет. В любом случае это не катастрофа. Его речь – неверный шаг. Папа у нас молодой, а значит, импульсивный. Не будем суетиться, дайте мне время принять контрмеры.

Кальтаниссетта. Пока ты принимаешь контрмеры, газеты всего мира, дружеские и враждебные, единогласно нас критикуют. Ты сам их читал? В них и тебя ругают! Спрашивают: куда смотрит госсекретарь? Я знаю, что надо предпринять.

Войелло. Может, скажешь нам, Кальтаниссетта? Или ты играешь в Trivial?

Кальтаниссетта. Нужен эффектный жест. Провокация. Что‐то, что напугает папу, заставит его понять, как здесь у нас все на самом деле устроено.

Войелло. Что ты подразумеваешь под эффектным жестом?

Кальтаниссетта. Войелло, ты должен сегодня же подать в отставку.

Озолиньш. Отлично! Ты так и поступишь, Войелло.

Войелло. Просто чудо, что наше собрание не прошло бесплодно. Родилась отличная мысль. А теперь я вас покину, сегодня мне предстоит партия в бильярд.

Ленни Белардо и Войелло.

– Ваше высокопреосвященство, готов поспорить, что на следующий день после моей проповеди вам захотелось подать в отставку.

– Ни в коем случае, святой отец. Я доигрываю партии до конца.

– Вы огорчились, не услышав слова, которые написали для меня?

– Государственному секретарю чуждо разочарование.

– Вам понравилась моя проповедь?

– Дело не в этом.

– А в чем же?

– В том, что верующие, мягко говоря, были удивлены.

– Вам не нравится папа, который умеет удивлять, ваше высокопреосвященство?

– Не всегда. Вы не столько удивили их, сколько повергли в смятение.

– Бог вызывает смятение. Бог ужасает. Самые срочные дела?

– Обращение к братьям-кардиналам.

– Всему свое время.

– Святой отец, надо просто поблагодарить кардиналов за участие в работе конклава.

– Почему я должен их благодарить? Я уже поблагодарил в молитве Святого Духа.

– Задерживать их здесь означает большие расходы, проблемы и жалобы.

– Ваше высокопреосвященство, во время своего правления я не собираюсь произносить много речей. И я не намерен ограничиваться в таком важном обращении словами благодарности. Им придется подождать. А к жалобам привыкайте. Что еще?

– Дело Кёртвелла, святой отец.

– Самый злободневный вопрос.

– Вот именно, святой отец. Конклав ненадолго отвлек общественное мнение и журналистов, но вот увидите, скоро они опять о нем заговорят. Ваш предшественник не успел назначить того, кто выполнит это деликатное поручение.

– Я это сделаю. В подходящий момент.

– При всем моем уважении, ваше святейшество, момент пришел. Обвинения в педофилии обоснованны и ставят нас в затруднительное положение, а Кёртвелл ведет себя вызывающе и нагло, если не сказать хуже.

– Я хорошо знаю Кёртвелла. Он ведет себя вызывающе и нагло, потому что чувствует себя неуязвимым.

– Вот именно, поэтому сейчас самое время…

– В свое время. Что еще?

Ленни Белардо обращается к Сури, тридцатилетней монахине, таиландке, невысокой, почти рахитичной, у которой только что умерла сестра.

– Не преследуй мертвых, Сури. Иначе они станут преследовать тебя.

Ленни Белардо и кардинал Озолиньш, которого Ленни решил перевести в другое место.

– А сейчас закройте глаза и укажите свое новое место назначения. Закройте глаза и ткните пальцем в глобус. Ага… Кетчикан, Аляска.

– Вообще‐то, святой отец, я вроде бы попал в Сан-Франциско.

– Вы ошибаетесь, Озолиньш. Кетчикан, Аляска. Я там бывал. Приятное место. Маленький городок, восемь тысяч жителей. Вам там понравится.

– Там холодно?

– Да, но вспомните прекрасные слова Иосифа Бродского, лауреата Нобелевской премии: “Красота при низких температурах – настоящая красота”[6].

Старейший кардинал Кальтаниссетта и Ленни Белардо.

– Святой отец, вы позволите мне ввиду почтенного возраста сделать отчасти критическое замечание?

– Позволяю.

– Загадывать восторженной толпе загадку о существовании Бога означает задать изживший себя вопрос. Сегодня вопрос в другом: почему мы зависим от Бога? А не существует Бог или нет. В общем, блаженный отец, вы меня удивили, у вас весьма архаичные идеи, хотя сами вы очень молоды.

– Ошибаетесь. Я сирота. А сироты не бывают молодыми.

– Но огромный народ церкви состоит не из сирот.

– Кто это сказал? Вы правда думаете, что сирота – только тот, у кого нет ни отца, ни матери?

– Даже если это так, взрослея, сирота может открыть в себе свежесть молодости.

Войелло и сестра Мэри.

– Верующие ждут ободрения, а он повергает их в трепет. Не понимаю, что он задумал. Какая церковь ему нужна? Каков его замысел? Существует ли этот замысел? Скажите мне вы, есть ли замысел?

– Ваше высокопреосвященство, вы утрачиваете свою легендарную иронию. А если и дальше так пойдет, рискуете утратить мягкую, бархатную дипломатичность, которой славитесь в церкви. Хочу дать вам простой совет: попробуйте полюбить этого папу.

– Мы все по определению любим папу и церковь.

– В том‐то и дело: по определению. К тому же если слишком кого‐то любишь и желаешь ему добра, это плохо. Это не я сказала, а Пий Тринадцатый.

– “Сильно желать добра – это плохо”! Не могу вам не признаться: наш папа – странный. Противоречивый.

– Как и вы.

– Я?

– Вы! А как вы назовете церковнослужителя, который живет в апартаментах площадью шестьсот квадратных метров со спортзалом и бильярдом, среди гобеленов, золота, парчи, драгоценных произведений искусства, а по вечерам ему хватает сил и энергии быть нянькой для ребенка-инвалида, сына бедного вдовца – водителя, который выходит в ночную смену?

Сестра Мэри и Спенсер.

– Я обеспокоена, Майкл. Ленни едва начал, а многие от него уже отворачиваются.

– Раньше надо было думать, во время конклава.

– А тебе стоит подумать об этом сейчас.

– Я сделал все что мог. То, что не получается у отцов, у матерей всегда получается. Займись этим сама!

– Что ты несешь? Я занималась им в первые годы, а ты следил за его университетским и богословским образованием. Ленни больше не нужно знать, как держать столовые приборы, ему нужно знать про разные концепции и подходы. Этого я ему дать не могу, а ты – да. Ты его духовный отец.

– Я просто уставший старик. История выбросила меня за борт.

– Нет. Просто ты злишься, потому что не получил того, что желал. И теперь делаешь все назло. Такой важный человек, как ты, и ведет себя так инфантильно, как тебе не стыдно, Майкл? Мальчик, которого ты вырастил, стал тем, о чем никто не осмеливался мечтать, а ты от него отказываешься.

– Теперь он отец. А я должен повиноваться. Таковы правила.

– Ты несешь чушь и сам это понимаешь. Ему нужен ты, а ты отказываешься ему помочь из‐за безграничного тщеславия. За это ты ответишь перед Богом и перед своей израненной совестью.

Спенсер и сестра Мэри.

– Ленни не нужна ничья помощь. Ему нужно только, чтобы я одобрял его ошибки. Вот чего ждут от отцов сыновья.

– А ты позови его и скажи, что не одобряешь. Вот как поступают с сыновьями хорошие отцы.

– Мэри.

– Да?

– Уходи. И не надо больше ко мне приходить.

– Майкл, если продолжишь в том же духе, ты умрешь в одиночестве.

– Мэри, священник всегда одинок.

Ленни Белардо поручил сестре Мэри провести необычную пресс-конференцию, во время которой будет зачитано сообщение, развивающее сказанное в первой проповеди.

– Всем добрый день! Папа продиктовал мне заявление, которое я сейчас зачитаю. “Я, Пий Тринадцатый, епископ Рима, викарий Иисуса Христа, преемник князя апостолов, верховный первосвященник Вселенской Церкви, примас Италии, архиепископ и митрополит Римской провинции, суверен города-государства Ватикан и раб рабов Божьих, заявляю о своем полном безразличии к вашим сомнениям и критике. В этой связи в противопоставление людской греховности считаю должным напомнить о своей непогрешимости. В силу привилегии, догматически закрепленной верховным положением римского понтифика, я без промедления и уступок буду воплощать в жизнь свой замысел”.

Спенсер и Ленни Белардо.

– …и мы не можем себе позволить напыщенного, косного, отталкивающего папу.

– Прямо в яблочко! Быть напыщенным, косным, отталкивающим – часть моего замысла.

– Огласить, прикрываясь непогрешимостью! И что? Неудачную, вымученную, бесполезную, полную угроз проповедь. Непростительное проявление слабости! Ты должен был просто приветствовать толпу и улыбаться. Не вытаскивая на всеобщее обозрение все безумие, оставшееся за бортом истории.

– Я не приветствую и не улыбаюсь.

– Неужели все годы, что ты проучился у меня, прошли впустую?

– Они научили меня думать своей головой.

– И до чего ты додумался? Настроить против себя христиан и журналистов в первую же неделю правления?

– Это часть моего замысла.

– Какого замысла?

Отсутствие – это присутствие. На этом основано таинство. Таинство, которое вновь станет основой моей церкви.

Ленни Белардо и Спенсер.

– Помоги мне не делать неверных шагов. Там, за этими стенами, все должны понять: чтобы обрести Бога, нужны жертвы и страдание. Уютная встреча с Богом на закате – это слишком легко. Они должны находить его в холоде и в ночи. Как нашел я.

– Отсутствие – это присутствие. Жертвенность и страдание.

Ленни Белардо и Эстер, жена Петера, офицера швейцарской гвардии.

– Вы хотели встретиться со мной?

– Это было понятно даже отсюда, сверху?

– Это было понятно даже отсюда, сверху. Зачем вы неподвижно стояли посреди площади?

– Хотела, чтобы вы знали.

– Что?

– Что мне очень понравилась ваша проповедь.

– Этого мало! Мало, она должна не просто понравиться – ее надо прочувствовать.

– Думаю, что я прочувствовала. Потому что я чувствую: я с вами.

– Что еще вы поняли?

– После ваших слов я наконец‐то поняла, почему купол собора Святого Петра у вас за спиной впервые показался мне настолько гигантским.

– Почему?

– Потому что теперь он вмещает нечто огромное.

– Что?

– Почтение.

Войелло и Ленни Белардо.

– Знаете, святой отец, вы привлекательны, как Иисус, но вы не Иисус.

– Возможно, даже привлекательнее, если честно. Только никому не говорите.

Ленни Белардо и Войелло.

– Спенсер в частной беседе намекнул на механизмы конклава, которые обеспечили мое избрание, но не объяснил, что это за механизмы. Я не буду настаивать, чтобы Спенсер мне о них рассказал, но вы, Войелло, должны это сделать. Немедленно объясните, как так случилось, что меня избрали, иначе то, что вы видели в последние дни, станет лишь первым блюдом мрачного пиршества, которое приведет церковь к разрушению. Объясните здесь и сейчас, потому что уже через секунду будет поздно.

– Вы хотите сказать, что странно ведете себя с верующими, курией и журналистами потому, что вам неизвестны механизмы конклава, обеспечившие ваше избрание?

– Нет. Я приказываю вам в следующей фразе, которую вы произнесете, объяснить, почему избрали меня, что должно было означать для вас мое избрание.

– По правде говоря, Святой Дух… Вы должны были стать не папой, которого посылает Провидение, а папой, избрание которого – результат компромисса.

– Что вы подразумеваете под компромиссом?

– То, что вы, будучи кардиналом, проявляли благоразумие, делало вас связующим звеном между близкими мне прогрессивными взглядами и более консервативными взглядами, близкими Спенсеру. Вы были связующим звеном. Отличным связующим звеном, понравившимся Святому Духу и мне, влиятельному выборщику, который, поверив в вас и в ваш молодой талант, повлиял на большинство кардиналов. Теперь по неизвестным мне причинам вы не желаете быть связующим звеном.

– И это только начало.

– Почему вы так поступаете? Почему вы изменились?

– Потому что папа – не кардинал. Кардинал действует внутри коллегии кардиналов, папа – суверен.

– Да чтоб вас! Вы должны были следовать моим советам или, на худой конец, советам Спенсера! А не так!

– Ваше высокопреосвященство, ваша реакция решительно выходит за рамки приличия.

– Вы правы, святой отец, и я униженно молю вас о прощении.

– Не уверен, что этого достаточно, ваше высокопреосвященство. Вы хотите меня убедить, что я стал папой благодаря вам. Но мы оба знаем, что это не так.

Сестра Мэри, обращаясь к Войелло:

– Послушайте меня, ваше высокопреосвященство! Пий Тринадцатый оставит вас кардиналом и государственным секретарем не потому, что он вас боится, а потому что он святой. Запомните навсегда мои слова, ваше высокопреосвященство.

Кардиналы Кальтаниссетта, Спенсер и Войелло сталкиваются с тайной.

Кальтаниссетта. Какое оно, бремя Господне, Майкл?

Спенсер. Очень хрупкое.

Кальтаниссетта. Да, Майкл, невероятно хрупкое. Поэтому ты поможешь нам сделать его крепким.

Спенсер. Я пытался. Бесполезно.

Кальтаниссетта. Мы должны пытаться всю жизнь. Пытаться до последней секунды перед смертью. Это долг каждого священника. Наш долг. Мы придаем Богу вес!

Что по‐настоящему сделало церковь великой? Страх или терпимость? Чему учит история нашей церкви? Насколько великим было Папское государство, когда страх был частью нашего ДНК? И насколько ничтожным стало наше государство и наше влияние, когда мы начали уступать, проигрывать, сдавать позиции, становиться теми, кто всегда утешит и успокоит?

Ленни Белардо и Гутьеррес.

– В прошлый раз, в базилике, вы признались мне в том, в чем невозможно признаться. Это было чудесно. Ваше призвание – как мистическое просветление. Вы взволновали меня до глубины души, Гутьеррес.

– Я впервые об этом рассказал.

– Почему мне?

– Потому что вы мне доверились.

Ленни Белардо и Гутьеррес в саду монастыря затворниц в Ватикане[7]. Ленни просит у молодой монахини три лимона и кладет их себе на колени. В благожелательной, искренней атмосфере, которая постепенно рождается между ним и Гутьерресом, он готов ему открыться, как никому прежде.

– Мне бы очень хотелось, чтобы меня, как и вас, майским днем, в самом сердце церкви как будто бы пронзило молнией. Но я стал священником в отсутствие альтернатив. Из приюта сестры Мэри я прямиком перешел в семинарию, под покровительство монсеньора Спенсера. Затем он стал кардиналом Спенсером. После окончания школы и перед началом учебы в семинарии у меня была неделя каникул. Я впервые вышел в мир один. Поехал в Калифорнию, на пляж. И там привлек внимание некрасивой девушки, которая в то мгновение показалась мне самой прекрасной на свете.

– Как же вы привлекли ее внимание? Расскажите, прошу вас.

Ленни встает и начинает жонглировать тремя лимонами. Подбрасывает их так ловко, что они не падают.

– Оп-ля! Целую неделю мы были вместе. А потом я уехал в семинарию. Я раньше никому об этом не рассказывал.

Войелло, войдя без приглашения в комнату Гутьерреса (он поступает так со всеми, кроме папы), обсуждает с ним довольно важные стороны жизни и власти.

– Ваше высокопреосвященство, что вы делаете в моей комнате?

– Пришел в гости. А что, к тебе нельзя прийти в гости?

– Да… да… но вы никогда раньше не приходили. Я и не думал, что госсекретарю известно, где я живу.

– Гутьеррес, государственному секретарю все известно. Единственное, что ему неизвестно, – о чем вы с папой разговариваете. И теперь он желает это знать. Вы что, подружились? Что хорошего друг другу рассказываете?

– Ничего особенного. Всякие пустяки. Они не стоят упоминания.

– Значит, не хочешь об этом говорить?

– Лучше не надо. Не хочу предавать доверие, которое любезно оказал мне святой отец.

– Гутьеррес, милый, ты никогда не задумывался, как мне удается столько лет держать наше государство на плаву?

– Задумывался, и неоднократно.

– И к какому заключению ты пришел?

– Предполагаю, для этого нужно умение видеть картину в целом.

– Ровно наоборот. Никакой картины в целом, главное – не упускать всякие пустяки, как ты выразился. Догадываешься, как я узнаю всякие пустяки, о которых мне не желают рассказать?

– Нет… как?

– Выведывая чужие секреты и угрожая открыть их папе.

Войелло невозмутимо, уверенным движением просовывает руку между мягкими игрушками и достает пустую бутылку джина. Показывает ее Гутьерресу.

– Бутылка джина не делает меня алкоголиком.

Столь же невозмутимо, уверенным движением Войелло засовывает руку под одноместную кровать и достает большую коробку с парой десятков пустых бутылок из‐под джина.

– Согласен, одна не делает. Но целый склад – да.

– Кто вам нашептал, что я алкоголик?

– Забыл поделиться с тобой еще одним важным правилом руководства церковью: не раскрывать свои источники информации. Если надо что‐то сказать, соври. Так вот, дорогой мой Бернардо, давай больше не будем терять время. Ты мне скажешь, какие такие пустяки вы с папой рассказываете друг другу, а я никому не открою, что узнал это от тебя. Если не скажешь, мне придется открыто объявить, что у тебя есть очень серьезная проблема, и тебя навсегда отошлют подальше от Ватикана. А ты за его стенами пропадешь, потому что всего боишься. У этих стен много недостатков, но имеется одно исключительное достоинство: здесь ты чувствуешь себя защищенным от всего зла, что есть в мире. Да ты и сам это знаешь.

– Но что я должен вам рассказать? Это действительно пустяки. Сегодня, например, он с некоторой ностальгией вспоминал девушку, которую встретил в юности. Ну вот, в таком духе. Это самое серьезное, в чем он мне признался. В сущем пустяке.

– Ага, я так и знал!

– Что знали, ваше высокопреосвященство?

– Что церковь – женщина! А теперь слушай меня хорошенько, Гутьеррес…

Эстер, ты напоминаешь мою первую и единственную подружку. Но ты намного красивее. Эстер, не нужно стесняться своей красоты и не нужно ею хвастаться. Потому что Господь просит нас радоваться красоте. Тебя твоя красота радует? Эстер, наказание Господне никогда не связано с красотой. Никогда!

Эстер и Ленни Белардо.

– Вы спрашиваете, что меня тревожит, но вам это и так известно, вы же мудрый человек.

– Я не мудрый, а самонадеянный. Главное – расскажи, что тебя тревожит.

– Зачем? Вы и так все поняли.

– Затем, что, пока ты о чем‐то не расскажешь, этого не существует.

– Бог существовал до того, как о нем заговорил Мессия.

– Я не о Боге, я о мужчинах и женщинах.

– Да, святой отец, я бесплодна. И Петер тоже. Мы в этом смысле родственные души. Видимо, Бог так захотел. Захотел, чтобы существовали двое хороших людей, любящих друг друга, но печальных и одиноких, потому что они проживают пустые и молчаливые вечера.

Ленни Белардо и Эстер.

– Мои вечера тоже пустые и молчаливые. И это правильно. Вечером нужно слушать голос Бога.

– Я бы хотела слышать голос ребенка.

– Знаю. Тогда ты услышишь и голос Бога.

Гутьеррес и Ленни Белардо.

– Святой отец, какой след оставила в вас та история с девушкой из Калифорнии?

– Я помню ее глаза. Сначала влюбленные, потом разочарованные. Для меня это стало важным уроком. Я понял, что хочу видеть в глазах католиков любовь и не хочу обнаруживать разочарование. Никогда больше.

Но в то же время порой я сам не верю своим словам. Не верю своим мыслям, не верю в свою волю, не верю в свои способности. Я говорю вам это с открытым сердцем. Иногда, монсеньор, иногда и даже очень часто – в общем, временами я теряю веру.

– Полагаю, сомнения говорят о вашей глубокой мудрости и о вашем уме, святой отец. В вашем положении, в положении того, кто принимает решения за все заблудшие души вроде меня, разве можно не сомневаться?

– Иногда я думаю, что было бы лучше оставить все в руках Войелло. Он знает, что делать. Он верит в то, что говорит. И все еще верит в Бога.

– Нет, святой отец, нет. Войелло – политик. А вы – папа.

Войелло и Эстер. Войелло пытается использовать во вред папе красоту Эстер, преданной Ленни Белардо, он предлагает ей сделку: она соблазнит папу, а Войелло скроет ее вину.

– Эстер, малышка, не желаете кофе? Точно? Я даже велел купить тростникового сахара. Знаю, молодежь от него без ума.

Что ж, Эстерина, перейдем к делу. Прежде всего не волнуйся и знай, что мы желаем тебе только добра. Мы твои друзья. Мы тебя защищаем. Так вот, выяснилось (к счастью, об этом знают только присутствующие в этой комнате), что у тебя была внебрачная связь с помощником папы Валенте, когда ты уже была замужем за Петером, офицером швейцарских гвардейцев.

Сама понимаешь, мы оказались в щекотливом положении. Поскольку в этом замешаны люди определенного уровня. Поскольку мы опасаемся сплетен. Поскольку папа может быть очень разочарован. Поскольку, если правда выйдет наружу, эта история может иметь неприятные последствия. Крики, сцены, перевод в другое место службы, отставка. Но главное, что делает положение щекотливым, – попрание нравственности: вступая в брак, католики клянутся хранить верность друг другу. Ты согрешила, Эстер. И это хуже всего.

Мы прекрасно понимаем, что это была минутная слабость. Такое бывает. Разве я сам, мальчишкой, когда клуб “Наполи” переживал не лучшие времена, не симпатизировал “Авеллино”? Да, было дело. Ты не можешь иметь детей. И Петер не может.

Твое прегрешение обусловлено не разнузданным блудом, а психологической хрупкостью, которая подтолкнула тебя к неправильному выбору. Тем не менее ты совершила тяжкий проступок. Действительно тяжкий.

Так вот. Я обещаю: все, что было только что сказано об этом досадном происшествии, останется между нами. А что ты мне пообещаешь взамен?

– Что… что я должна пообещать?

– Ты должна пообещать мне, что будешь любить церковь, как я.

– Я люблю церковь, как любите ее вы, ваше высокопреосвященство.

– Какая ты умная девочка, Эстер! А теперь давай выпей кофейку с тростниковым сахаром, чтобы не уснуть, потому что нам надо подробно поговорить…

– О чем поговорить?

– Господи! Милая Эстер, я должен понятно тебе объяснить, как любят церковь.

Ленни Белардо и дон Томмазо, который просит папу рассказывать ему истории о Боге, прежде чем рассказать ему свои истории.

– Где Он сейчас?

– Злится. Не на тебя и даже не на меня. Гнев Его ослепляет. Поэтому в знак протеста он переехал, перебрался на окраину, в замызганную однушку над шиноремонтной мастерской. Ночью Богу жарко. Ему не спится, Его одолевают мысли о том, что с людьми ничего не поделать. Он думает, что проиграл эту битву. Теперь твоя очередь.

– Знаки внимания, которые святой отец оказывает жене офицера швейцарских гвардейцев, не прошли незамеченными. Все решили, что у святого отца неподобающая связь с этой женщиной.

– Монсеньор Гутьеррес был прав: в Ватикане gossip называется наветом.

Дон Томмазо и Ленни Белардо.

– Святой отец, что вы намерены делать?

– Революцию, Томмазо! Я совершу революцию.

София и Ленни Белардо.

– Святой отец, прошу прощения, я и не заметила, что оказалась в мужской уборной.

– Вообще‐то она не мужская и не женская. Это уборная папы, прилегающая к Климентинскому залу.

– Мне правда очень неловко. Вы позволите мне докрасить губы?

– Даже если не позволю, такая женщина, как вы, найдет способ сделать по‐своему. Так что пожалуйста.

– Вы хорошо знаете женщин, святой отец!

– Это смелое утверждение, синьора.

Знаю. Я невероятно красив, но прошу вас, давайте притворимся, будто мы этого не замечаем.

Ленни Белардо и премьер-министр Гренландии, очень красивая женщина.

– Что вы мне привезли?

– Лучшее, что есть в нашей стране. Святой отец, вот самый крупный палтус, выловленный в Гренландии на прошлой неделе. А это прекрасная песня итальянской исполнительницы, которая у нас очень популярна. Ее зовут Нада, а песня называется “Без причины”.

Ленни Белардо обращается к премьер-министру Гренландии:

– Не беспокойтесь, премьер-министр. Я не собираюсь ничего у вас просить для нашей небольшой гренландской общины. Нас вполне устраивает то, что мы живем как в маленькой резервации. Нервы становятся железными, а солидарность – крепкой, как сталь. Я только хотел напомнить, что мы, католики, прибыли первыми. Все остальные – гости. Не забывайте об этом.

Ленни Белардо и премьер-министр Гренландии.

– Католическая церковь первой пришла в Гренландию. Но не всегда тот, кто пришел первым, остается первым.

– Совершенно с вами согласна, святой отец.

– В Гренландии мы, католики, как индейцы в Америке. Мы пришли первыми, но потом нас загнали в резервации.

– Совершенно с вами согласна, святой отец.

– Вы – женщина, склонная со всем соглашаться.

Ленни Белардо и премьер-министр Гренландии.

– А теперь прошу вас, утолите мое болезненное любопытство. Лед в вашей стране никогда не тает. Мне интересно знать, а что находится подо всем этим льдом?

– Ученые предполагают, что Гренландия не остров, а архипелаг островов. Но это только предположение. Вы верно сказали: у нас в стране лед никогда не тает, невозможно увидеть, что под ним.

– Думаю, ученые ошибаются.

– Правда, святой отец?

– Да. Там, подо льдом, может быть Бог.

Я не стану пытаться понять, куда движется мир. Я попытаюсь сделать так, чтобы он двигался, куда хочу я. Так и творят историю.

Эстер и Ленни Белардо.

– Святой отец, вы не научите меня молиться?

– Начинай, вслух. Посмотрим, как ты молишься.

– Пресвятая Дева Мария, смилуйся надо мной, сделай так, чтобы я забеременела.

– Эстер, молитва – не список просьб, а возможность понять. Во время молитвы мы размышляем, причем размышляем самым возвышенным образом, потому что некто шепчет нам на ухо. Этот некто – тот, кого мы называем Богом. Или, как сейчас, Богоматерь Лурдская.

– Хорошо. Тогда я начну сначала. Пресвятая Дева Мария, Господь не наказывает за красоту, так сказал мне один близкий к Тебе человек. Эти слова открыли мне глаза, помогли понять, что, подарив красоту, возможно, я смогу ее получить. А что, если подарить красоту означает получить красоту, о которой я так мечтаю? Красоту новой жизни, жизни маленького ребенка?

– Вот, теперь ты молишься.

– А что, если для меня невыносимое бремя – дарить свою красоту человеку, которого я обещала любить и в горе и в радости? Если я захочу подарить свою красоту кому‐то еще?

– Если ты захочешь подарить свою красоту кому‐то еще, ты не обретешь красоту новой жизни, а только печаль и невыносимое чувство вины.

Ленни Белардо и Эстер.

– Знаешь, Эстер, самый дерзкий вызов бросил нам Спиноза. Он сказал: “Кто любит Бога, тот не может стремиться, чтобы и Бог в свою очередь любил его”[8].

– Я не понимаю.

– Знаю. Со временем поймешь.

– Святой отец, на самом деле я знаю, кому хотела бы подарить свою красоту. Я бы хотела…

– А теперь, Эстер, продолжай молиться про себя. Некоторые секреты доверяют только Богу.

Ленни Белардо обращается к Сури на похоронах маленькой монахини.

– Перестань плакать, Сури! Хватит!

Плачущий не верит!

Пора прекратить рыдать на похоронах. Сури, дорогая, твоя сестра, умерев, получит огромную привилегию узнать Бога. Разве не об этом мечтают все мужчины и женщины в церкви? Мы всю жизнь воображаем, хвалим, молим, призываем, созерцаем Бога, а когда он наконец‐то желает с нами познакомиться и дать прямые ответы на все вопросы, унять все наши тревоги, что мы делаем? Печалимся при мысли о великой встрече. Это нехорошо! Подобное поведение неразумно и выдает отсутствие веры. Сегодня мы должны не оплакивать твою сестру, мы должны радоваться.

Сури, дорогая, я лично приказал доставить сюда останки твоей сестры, чтобы ты радовалась. Твоя сестра сейчас смотрит на нас и говорит: что вы оплакиваете? Сегодня я удостоилась огромной привилегии. Великой встречи.

Войелло протягивает Ленни Белардо электронную сигарету.

– Святой отец, я принес вам подарок, чтобы разрядить напряжение между нами.

– Спасибо, но говорят, что от них больше вреда, чем от обычных сигарет.

– Мне сказали, они лучше.

– Неважно. Потому что это подмена правды. А я всегда стремлюсь к полной правде.

– Тогда вы не туда попали. Святой отец, не сочтите меня назойливым, но когда вы выступите перед кардиналами?

– Выступлю.

Ленни Белардо и Войелло.

– Вы действительно не понимаете?

– Что я должен понять?

– Что я создаю.

– Что вы создаете?

– Предвкушение.

Войелло и Ленни Белардо обсуждают то, что может оказаться самой серьезной проблемой будущего церкви и правления Пия Тринадцатого.

– Святой отец, мы не хотим позаниматься делом Кёртвелла?

– Ваше высокопреосвященство, ответ – да. Я хочу заняться делом Кёртвелла, но в более широкой перспективе. Отдельный инцидент всегда указывает на общую проблему.

– Согласен, мы расследуем все случаи педофилии, которые наносят ущерб нашей церкви.

– Мы расширим круг. Расследуем все случаи гомосексуализма, которые наносят ущерб нашей церкви. Найдем всех гомосексуалов, выгоним их и впредь не допустим, чтобы новые священники-геи проникли в нашу церковь. Мы сделаем это честно, без каких‐либо исключений и лицемерия.

– Святой отец, педофилия и гомосексуализм – совершенно разные вещи.

– Две разные и равно недопустимые для католической церкви.

– Святой отец, начнется война, которая оставит после себя горы трупов. Хотите знать, сколько погибших усеет землю?

– Две трети клира.

– Куда же делось милосердие матери-церкви?

– Злоупотребляя милосердием, мы превратились в посмешище, ваше высокопреосвященство. Нам доверяют не больше, чем любой захудалой стране третьего мира.

– При таком подходе доверия нам будет не больше, чем Северной Корее.

– Да. Но знаете, в чем разница? Мы не станем сажать их в тюрьму, просто всех освободим от служения. Всех простим, а в следующую секунду выгоним.

– Хорошо, святой отец, как прикажете.

Эстер и Войелло.

– Господи Иисусе!

– Увы, я – не Он. Я только государственный секретарь.

Дон Томмазо и Ленни Белардо.

– В последнее время творится что‐то странное. На исповеди многие ни с того ни с сего принимаются описывать в малейших, скабрезных подробностях свои совокупления с женщинами.

– Странно, да? Наверное, кто‐то пустил слух, что папа решил наказать гомосексуалов.

– Да, это сплетни, которыми славится наше маленькое государство.

– А вдруг это не сплетни, Томмазо?

– Вы слишком добры, чтобы так поступить, ваше святейшество. Я прав?

– Составь мне список этих подозрительных гетеросексуалов, Томмазо.

Войелло обращается к Джироламо, мальчику-инвалиду, за которым ухаживает:

– “Я не хочу больше грешить”, – сказала Эстер в слезах. Эти слова я слышал за свою жизнь чаще всего. И все в них верят! И она тоже в них верила! Бедная девочка, ей неведомо, что до самого последнего дня, пока мы в здравом уме и твердой памяти, мы обречены грешить.

Поэтому ты мне нужен, Джироламо. Ты – мое спасение. Ты – мой оазис. Ты, Джироламо, единственный в мире без греха. Только ты, Джироламо, как никто другой близок к святости. Потому что ты не знаешь и никогда не узнаешь, что такое вести изо дня в день неправедную жизнь.

Пресвятая Дева, Матерь Божия, преемник святого Петра просит Тебя об особой милости. Сейчас, в эту минуту, двое молодых людей, Петер и Эстер, у себя в спальне едины в своем желании, и Ты должна его исполнить. Должна. Должна. Должна.

Ленни Белардо и монсеньор Гутьеррес, который еще не стал кардиналом. Пий Тринадцатый решил доверить самое важное для будущего церкви поручение внешне самому слабому человеку.

– Монсеньор, я принял важное решение. Вы отправитесь в Нью-Йорк и займетесь делом Кёртвелла.

– За что вы хотите меня наказать, святой отец?

– Это не наказание, а повышение. Я вам доверяю.

– Святой отец, пощадите. Поверьте, я скромный, ограниченный человек. Дело Кёртвелла – огромная задача, она мне не по силам.

– Хватит себя принижать. Вы отправитесь в Нью-Йорк. Проведете расследование. Соберете необходимые доказательства и отдадите Кёртвелла в мои руки. Пока я на престоле, без внимания не останется ни единый случай, когда ребенку причинили зло. И вы мне поможете, потому что я вам доверяю. Слепо!

– Святой отец, я затворник. Я способен жить только в этих стенах. За все годы я выходил отсюда дважды, когда мне надо было в больницу. Я не умею переходить улицу, не умею снять номер в гостинице, не умею заказывать еду в ресторане. Я как канарейка в клетке. Если ее выпустить, она умрет.

– Вам страшно. Мне тоже было страшно, прежде чем я принял свою судьбу главы церкви.

– Как победить страх?

– Принимая сложный, непостижимый замысел, который исходит от Бога.

Эстер, я люблю Бога, потому что любить людей очень больно. Люблю Бога, который никогда меня не оставляет или оставляет всегда. Бога или отсутствие Бога, но успокаивающее и окончательное отсутствие. Эстер, я священник, я отказался от мужчин и от женщин, потому что не хочу страдать, потому что не в состоянии выдержать муки любви, потому что я несчастлив, как все священники. Было бы прекрасно любить тебя так, как тебе хочется, но это невозможно. Потому что я не мужчина, я трус. Как все священники.

Дюссолье и Ленни в детстве: сбежав из приюта сестры Мэри, они оказались в чистом поле и теперь решают, что делать.

– Ты готов идти дальше?

– Я – да. А ты?

– Сестра Мэри расстроится.

– Ну и что. Я должен найти маму с папой.

– Я возвращаюсь. Прости, Ленни.

Дюссолье и Ленни взрослые: они сбежали из Ватикана за сигаретами, как когда‐то детьми сбежали из приюта сестры Мэри.

– Тебе не спится!

– Вечер не приносит мне утешения. Как видишь, ничего не изменилось.

– Кое-что изменилось. Ты был оболтусом, а теперь папа.

– Давай покурим, пока никто не видит.

– Как в детстве.

– Как в детстве.

Войелло и сестра Мэри в доме, где Войелло вечерами и ночами сидит с Джироламо.

– Вы так прекрасны ночью, сестра Мэри.

– Впустите?

– Конечно. А это мой лучший друг Джироламо.

– Он добрый друг?

– Да, единственный, кто меня не критикует.

– Он принимает вас таким, какой вы есть. Так и должны вести себя друзья.

– Что вас привело?

– Я пришла ради папы.

– Какая досада! А я уже было подумал, что ради меня.

– Папы нигде нет.

– Не переживайте. Рано или поздно всем папам хочется вспомнить вкус свободы. Потом они возвращаются. Представьте себе, как‐то раз мы обнаружили предшественника Пия Тринадцатого в зале для игры в бинго. Он поругался с ведущим, обвинил его в жульничестве.

– При желании вы умеете успокоить.

– Как же вы красивы ночью, сестра Мэри.

– Вы мне это уже говорили.

– Мы любим Бога, потому что любить мужчин и женщин больно. Я, вы, мы отказались от мужчин и от женщин, потому что не хотим страдать, потому что не в состоянии выдержать муки любви. Потому что мы несчастливы. Потому что трусливы. Как все священники и все монахини.

– Прекрасные слова. К тому же правдивые.

– Это не мои слова, а вашего папы.

Войелло поворачивается к Джироламо, пристально глядит на него. Тот неподвижен, пребывает в своем мире. Войелло, которого вдруг охватывает печаль, поворачивается обратно к сестре Мэри.

– Да, Джироламо, сейчас я расскажу сестре Мэри.

– Что вы хотите мне рассказать?

– Что я нашел способ уничтожить святого отца. Собрал все доказательства для скандала, как в старые добрые времена. Но я на это не пойду! Все доказательства здесь, на флешке. Вот, возьмите. Ваши руки надежнее моих. Уничтожьте ее.

Войелло и сестра Мэри.

– Потому что, знаете, сестра Мэри, вы были правы, ваш папа и правда святой.

– Да, он святой.

Эскортница в холле большой гостиницы неподалеку от Ватикана, куда Ленни и Дюссолье заглянули во время ночного побега за сигаретами, фотографирует на телефон зрачок Ленни Белардо.

– Какие глаза! Вот доказательство существования Бога.

Ленни Белардо и Дюссолье.

– Родители меня бросили или не могли растить по какой‐то причине? Они любили меня или ненавидели? Они были атеисты или католики? Они живы или умерли? Кто мои родители? Разве такой человек, как я, живущий под грузом подобных сомнений, может обладать достаточной ясностью ума, чтобы заражать других уверенностью?

– Зачем же ты согласился стать папой?

– Чтобы стать чуть ближе к Господу и чтобы наконец‐то ощутить больше уверенности в себе. Но во мне рождаются лишь новые сомнения.

Дюссолье и Ленни Белардо.

– Я хочу сказать тебе кое‐что, чего никогда не рассказывал, Ленни.

– Так давай.

– Когда ты появился в приюте, я стоял у окна и смотрел. Отца твоего я не помню, зато помню мать.

– Какая она была?

– У нее были длинные волосы на прямой пробор. Взгляд ясный и безучастный, поэтому я решил, что ей грустно.

– Такой она мне и снится. Всегда. Почему ты еще тогда в приюте никогда об этом не рассказывал?

– Потому что в детстве я думал, что тебе будет очень больно.

– Мне и сейчас очень больно.

Ленни Белардо и Гутьеррес.

– Монсеньор, я прощаю вас за то, что вы пересказали наши доверительные беседы государственному секретарю.

– Ваше святейшество, как вы узнали?

– Я прощаю вам алкоголизм и советую бросить пить, в Америке вас ждет трудное поручение.

– Ваше святейшество, что еще вам известно обо мне?

– Мне известно все, что могущественный человек обязан знать о своих соратниках. Я, а не Войелло, самый могущественный человек.

– Что еще вы знаете обо мне, ваше святейшество?

– А что еще я должен знать?

Ленни Белардо и сестра Мэри.

– Ты вечно твердишь о моей святости, о чуде, которое я якобы сотворил, но ничего не говоришь о единственном чуде, которое мне нужно, которое не случилось и никогда не случится: отыскать родителей.

– Доверьтесь Богу, ваше святейшество, и вы их отыщете.

– Я старею. Время стремительно утекает, увидеть их в гробу мне неинтересно. Меня интересуют только живые.

Ленни Белардо устраивает Войелло строгий выговор.

– Чего вы надеялись добиться? Раздуть скандал? Угрожать бедной молодой женщине, к тому же страдающей бесплодием! Вы не понимаете, что всему есть предел, ваше высокопреосвященство? Вам неведомо слово “жалость”? Как далеко вы намеревались зайти? Вы собирались шантажировать святого отца? Собирались опубликовать те фотографии и убедить всех, что я якобы сплю с этой женщиной? Вы не поняли, что старые методы работали только со старыми папами, которые боялись утратить поддержку. На меня они не действуют. Я – молодой папа. И мне до поддержки нет дела.

– Кто вам все это рассказал?

– Вы строите из себя политика, ваше высокопреосвященство, но до сих пор не поняли, что встретили политика, который умнее вас. Меня.

– Святой отец, я уже уничтожил те фотографии. Это правда, я собирался использовать старые, грубые методы, но вовремя одумался. Святой отец, я одумался, прежде чем согрешить. Прекрасные слова, которые вы сказали той молодой женщине, просветили меня. Я умоляю, простите. Мне нужно ваше прощение.

– Вам нужно не прощение, а жалость. И прекратите этот цирк.

Приходит сообщение: “Святой отец, из Вашингтона прибыла тиара, она в идеальном состоянии”. Ленни Белардо очень ждал тиару, чтобы предстать в ней во всем величии и произнести свою первую речь перед кардиналами. Теперь это стало возможным, откладывать встречу больше нет необходимости.

– Отлично. Ваше высокопреосвященство, готовьте Сикстинскую капеллу. Пришло время обратиться к кардиналам.

Папа Пий Тринадцатый в старинном облачении и тиаре произносит перед кардиналами свою первую речь, которую очень ждали после его избрания.

– Тук-тук!

Тук-тук!

Нас нет.

Братья кардиналы, отныне и впредь нас ни для кого нет, кто бы ни постучался в нашу дверь. За исключением Господа.

Отныне и впредь вся наша открытость сменится закрытостью. Евангелизация? Она закончена. Экуменизм? Это мы уже проходили.

Толерантность? Она здесь больше не живет. Ее выгнали. Она освободила дом для нового жильца, у которого противоположные взгляды.

Многие годы мы пытались достучаться до других. Пора прекратить! Мы никуда не пойдем. Мы останемся здесь.

Ибо что мы такое?

Мы – бетон. А бетон не движется. Мы бетонное здание без окон.

Поэтому мы не смотрим на внешний мир. Только церковь обладает благодатью истины, сказал святой Игнатий Антиохийский. И он был прав. Нам незачем выглядывать наружу. Вместо этого взгляните туда. Что вы видите?

Папа указывает вглубь Сикстинской капеллы. Все кардиналы одновременно поворачиваются и почти с испугом смотрят на то, чего раньше не было, – на маленькую золотую дверцу, как в кукольном доме, высотой сорок сантиметров, шириной – двадцать. Кардиналы в смятении снова смотрят на папу.

– Так вот, это врата. Единственный вход. Маленький и неудобный. Желающий узнать нас должен суметь в него пройти.

Братья кардиналы, мы должны снова стать закрытыми. Недоступными и таинственными. Только так мы станем желанными.

Так и только так рождаются великие истории любви. А мне не нужны верующие с неполной занятостью. Мне нужны великие истории любви. Мне нужны фанаты Бога. Ибо фанатизм есть любовь. Все прочее – суррогат, место ему вне стен церкви.

Благодаря позиции предыдущего папы церковь завоевала огромную симпатию. Стала популярной. Вы скажете, это замечательно! Мы завоевали такое уважение, такую симпатию. А я не знаю, к чему мне симпатия целого мира.

Мне нужна безусловная любовь и полная приверженность Богу.

Значит ли это, что церковь не для всех? Возможно, однако подобное предположение не означает, что так и будет. Но даже если так, ничего ужасного. Я считаю, лучше малое количество истинно верных, которым можно доверять, чем масса равнодушных и опустошенных якобы верующих.

Мы наполнили площади, но Бог пропал из сердец, теперь в них пустота. Любовь не измеряется цифрами, ее сила определяется накалом.

А еще слепой преданностью тому, что является повелением. Пусть это слово западет вам в души: повеление.

Отныне и впредь это то, чего хочет папа, то, чего хочет церковь, то, чего хочет Бог.

Тогда литургия перестанет быть событием светской жизни, а станет тяжелой работой.

Грехи не будут отпускаться ad libitum[9].

Я не жду от вас аплодисментов. В этой капелле не прозвучат слова благодарности. Ни от меня. Ни от вас. Учтивость и хорошие манеры – не для Божьих слуг. Но я ожидаю, что вы будете делать то, что я скажу. И ничего, кроме смирения перед Пием Тринадцатым. Иначе вас ждет ад. Ад, про который вы ничего не знаете, а я знаю, потому что создал его я, прямо за этой дверью.

Все эти дни я создавал для вас ад, поэтому предстал перед вами с опозданием. Но я знаю, вы смиритесь, потому что уже поняли: этот папа не боится растерять верующих, если они хоть каплю неверны, а значит, этот папа не вступает в переговоры. Ни о чем и ни с кем.

Этого папу невозможно шантажировать!

С сегодняшнего дня слова “компромисс” для вас больше не существует.

Мы его только что вычеркнули. Иисус, по своей воле взойдя на крест, не пошел на компромисс. И я тоже ничем поступаться не намерен.

Аминь.

Папская речь парализовала кардиналов; хорошо это для них или плохо, согласны они или нет, но ясно одно: все наконец‐то признают авторитет нового главы церкви, и тут происходит нечто невероятное.

Спенсер первым встает и медленно, из последних сил направляется к папе, который неподвижно восседает на троне.

Все глядят на старого кардинала, раскрыв рот.

Спенсер замирает перед папой, смотрит на него без всякого выражения – кажется, старик еле держится на ногах, затем он опускается на колени и целует красную туфлю Пия Тринадцатого.

Ленни не реагирует. Словно ничего другого и не ожидал. Словно так было предначертано судьбой и теперь это свершилось.

Спенсер как будто открыл путь потоку: вслед за ним все кардиналы выстраиваются в очередь и целуют туфлю Ленни.

Когда наступает черед Войелло, он немного колеблется, но Ленни оказывается проворнее: ставит другую ногу на спину Войелло и подталкивает, чтобы тот поцеловал туфлю.

В этом жесте нет ни капли вежливости и воспитанности, только безжалостность.

Эстер и Ленни Белардо.

– Святой отец, я должна сознаться в ужасном поступке.

– Доверяй свои секреты одному Богу, Эстер. Даже если они касаются меня. Я могу сделать для тебя только одно: простить. Всегда тебя прощать.

Эстер и Ленни Белардо.

– Святой отец, я чувствую. Да, я его чувствую.

– Да, Эстер. Верно. Я тоже чувствую. Ты беременна, у тебя родится прекрасный ребенок. Только прошу тебя, давай не называть это чудом. И даже совпадением.

Пусть тайна останется тайной.

Жаль, что мы не помним, как пахли в детстве. Зато я все еще помню, как пахли мои родители. Это единственное, что я помню на самом деле.

Всегда удивительно видеть, как женщина уже в следующее мгновение после зачатия ребенка превращается в мать.

Наедине, разделенные столиком, в одинаковых креслах сидят Ленни и председатель Совета министров Италии. Ленни неподвижно замер с закрытыми глазами. Председатель совета министров поглядывает на него с улыбкой.

– Вы спите, святой отец?

– Нет, я молюсь за вас, премьер-министр.

– Любезно с вашей стороны. И спасибо, что удостоили меня аудиенции спустя всего девять месяцев.

Ленни Белардо в качестве молодого ватиканского монарха решает ряд деликатных вопросов с молодым председателем Совета министров Италии, предоставляя ему возможность высказаться по поводу исторического вопроса о non expedit[10].

– А теперь, если вы готовы меня выслушать, я докажу вам, почему Бог существует и почему мы с Богом можем свести на нет сорок один процент избирателей, из‐за которого вы так счастливы и настолько уверены в себе.

– Мне не терпится вас услышать, святой отец.

– Я рад. Знаете, господин премьер-министр, в шестидесятые молодежь протестовала на улицах. Их требования были ересью, кроме одного: “Вся власть воображению!” Они были правы. Проблема в том, что сами они были лишены воображения. Как и вы. Зато у нас с Богом оно есть. У нас с Богом его в избытке. А теперь попробуйте вообразить вместе со мной: через полгода в Италии пройдут выборы, вам надо сохранить или увеличить свой сорок один процент. Пока что все позволяет считать, что вы его сохраните. А теперь представьте, что за несколько недель до выборов газеты и телевидение сообщают: Пий Тринадцатый решил наконец‐то появиться на публике. Обратиться к итальянским католикам. Все заинтригованы, весь мир уже давно сгорает от любопытства. Совершенно нормальная реакция: всем хочется увидеть то, что скрыто, увидеть запретное.

Появляется Пий Тринадцатый. А теперь внимательно смотрите на меня, господин премьер-министр.

Миру являются этот мягкий округлый рот, эти прекрасные голубые глаза. Ослепительный образ, а тот, кого ослепили, теряет зрение. Словом, миру явлен мощный и выразительный образ, как образ Христа. Но он не только ослепляет – он вселяет уверенность. В великолепной речи, пересыпанной латинскими цитатами, он говорит верующим, что не надо бояться.

Разве можно бояться папу, который красив и вселяет уверенность, как Христос? Наконец, незадолго до выборов папа произносит всего два слова, обращаясь к католикам: non expedit. Вам известно, что это значит?

Неизвестно. Вы слишком молоды. Эту рекомендацию ввел в 1868 году Пий Девятый, а в 1919 году отменил Бенедикт Пятнадцатый, но я, отвечающий не перед сорок одним процентом итальянцев, а лишь перед Богом, который, если я сделаю что‐то не так, очевидно, не станет поднимать шум в соцсетях, как же я поступлю? Верну non expedit. Католики полезут в интернет. Что означают эти слова? Non expedit означает, что постановлением святого отца участие в политических выборах для католиков неприемлемо. А знаете, что показывают соцопросы, которые вы сами заказываете? Они показывают, что католиками считают себя восемьдесят семь целых восемь десятых процента итальянцев. Вы мне ответите: они не обязаны повиноваться. Верно. Но если католик может ослушаться папу, Христу он обязан повиноваться. Сейчас я папа, но, поверьте, если захочу, я смогу сделать так, что меня сочтут Христом, и тогда вы проиграете выборы, поскольку потеряете тридцать один процент голосов католического электората, так что в итоге вам останутся жалкие десять процентов.

Председатель Совета министров Италии и Ленни Белардо.

– Я бы на вашем месте не был бы настолько уверен в этих цифрах.

– Господин премьер-министр, посмотрите в зеркало. Кого вы видите?

– Двоих молодых мужчин. Один из которых странно одет.

– Немного воображения! Я вижу двух медийных персон. Одна из них уже примелькалась, это вы. Вторая еще только должна появиться.

Ленни Белардо и Дюссолье. Лучший друг взбунтовался. Он не одобряет последние решения Пия Тринадцатого, касающиеся гомосексуалов, он идет другим путем в поисках Бога.

– Что ты хотел мне сказать?

– Устаревшие и ненадежные тесты Роршаха, требование досконально изучать прошлое желающих стать священниками, щедрая оплата услуг молодых людей, которые служат приманкой будущим священникам и которые должны попытаться их соблазнить, как только те выйдут в мир, – вот что предписывает директива, которую я обнаружил сегодня утром у себя на столе. Составлена каким‐то моим подчиненным, пока я был в Гондурасе.

– Это я ее составил!

– Будущие священники дают обет целомудрия. Их сексуальные наклонности не имеют значения.

– Будущие священники дают обет целомудрия, но не всегда его соблюдают. Вот в чем дело.

– Я говорю тебе: нет. Ленни, я не согласен.

– Я не пошел искать родителей и вернулся назад в приют, чтобы быть рядом со своим другом Дюссолье. Кроме него, у меня никого не было. С этого все и началось. Ты обязан выполнить мой приказ – как друг и как церковнослужитель, признающий мою власть.

Страх и свобода: Дюссолье прощается с верующими в Гондурасе.

– Вот и настало время попрощаться с вами.

Я должен был сделать это раньше, но святой отец задержал меня в Риме, чтобы я смог вникнуть в новые обязанности. Прошу извинить меня за то, что спустя девять месяцев я вернулся лишь для того, чтобы попрощаться с вами и сразу отправиться в Рим. Однако перед отъездом хочу представить вам нового епископа Сан-Педро-Сулы монсеньора Хорхе Агуэро.

Хорхе Агуэро выглядит необычно: сорок лет, длинные волосы, взлохмаченная борода, революционер в рясе.

– Я хорошо знаю монсеньора Агуэро. Он герой. С этой кафедры он будет призывать вас отречься от зла, сражаться с бандитами, сказать “нет” смерти, насилию, наркоторговле, захлестнувшей весь Гондурас. Он не допустит мафиозных боссов до причастия и откажется совершать обряд венчания над их дочерями. Он будет делать все, чего я не делал. Потому что я не герой. Потому что мне страшно. Как и вам. Наверное, за это вы меня хоть немного, но любили. Ведь я не ставил вас в трудное положение, не просил делать выбор, не шантажировал, говоря, что для того, чтобы быть добрыми христианами, нужно быть готовыми умереть от руки прихвостней наркокартелей. Я любил вас такими, какие вы есть, а не такими, какими должны были быть.

К тому же я недостоин быть героем. Единственный известный мне герой – Господь Бог, а я его слуга.

Теперь я прощаюсь с вами. Я еду в Рим. Но для меня это не возвращение домой. Я хочу, чтобы вы знали: Гондурас стал и навсегда останется моим домом.

Анджело Санчес, молодой человек, который не сможет поступить в семинарию из‐за последних мер, принятых Пием Тринадцатым против гомосексуалов, и Дюссолье, обязанный повиноваться папе.

– Я мог бы стать превосходным священником.

– Ты – да.

Ленни Белардо принимает делегацию, состоящую из десяти престарелых монахов, которые угрожают расколом. Монахи бородатые, в рясах из пеньки, босые. Последняя деталь важна для Ленни Белардо, если вспомнить то, как он рассказывал Софии об архиепископе Бостонском, который хвастался в Гарварде тем, что не моет ноги.

– Что вам нужно?

– Ваша отставка – или наш орден объявит о расколе.

– Расколе? Только попробуйте. Я все у вас отниму. Все. Кровати, рясы, трусы и ваши чудесные монастыри, расположенные в самых прекрасных и живописных местах. Потому что все это мое. Вы готовы жить на улице? Как святой Франциск Ассизский? Готовы спать на голой земле, готовы к пинкам и плевкам наркоманов, бездомных и пьянчуг? Готовы жить подаянием? Я готов воевать с вами хоть целую вечность. А вы готовы воевать со мной, вооруженные лишь крайней нищетой?

Тогда прекратите нести ерунду и раздобудьте себе обувь, а то здесь жутко воняет.

Дюссолье и сестра Мэри.

– Я хочу домой.

– Куда домой? Мы оба сироты.

– Ты тоже?

– Я тоже. Родители бросили меня, когда мне было всего три года. Дети в три года такие милые. Как можно бросить трехлетнего ребенка? Как они на это решились?

– А я и не знал, что ты тоже сирота.

– Теперь знаешь.

– А Ленни знает?

– Нет. И никогда не узнает.

– Почему?

– Потому что, когда ты рядом с папой, нельзя его затмевать.

Сестра Мэри берет сигарету изо рта Дюссолье и затягивается.

– И посягать на его скорбь.

Кардиналы Спенсер и Войелло, чрезвычайно обеспокоенные судьбой церкви.

– Анджело, я в депрессии.

– Майкл, мне наплевать на твою депрессию. Вечерами я сижу с ребенком-инвалидом. Вчера я смотрел на него: у него текла слюна изо рта, глаза закатились. И я подумал: что делает церковь для этого мальчишки? Ответ простой: ничего.

– А что, чем занималась церковь до Пия Тринадцатого?

– У тебя депрессия или провалы в памяти, Майкл? До Пия Тринадцатого церковь заботилась о бедных.

– И о бедных тоже.

– Но мой вопрос куда шире. Чем вообще занимается церковь? Больше ничем. Пребывает в праздности. У нас праздная церковь. Ставшая совершенно маргинальной.

– Именно этого добивается папа – маргинальной церкви. Крошечной и мертвой. Он так сказал, и он этого добился. Он хотел вернуть церковь к истокам. А у истоков все сводилось к гробнице святого Петра.

– Но ради чего все это?

– Чтобы спрятаться, отгородиться, стать недоступными и таинственными. Чтобы снова приблизиться к Богу через жертвы и страдание. Согласно незатейливой логике папы, это возбудит у людей любопытство, подтолкнет их вернуться в церковь, всем снова захочется раскрыть нашу тайну.

– Отлично! Но ничего подобного не происходит. Церкви пусты. Тридентская месса[11] отпугнет кого угодно. Стать священником теперь труднее, чем стать космонавтом. Папа перестал финансировать миссионеров. Отношения с другими религиями напряженные и опасные. Наши ряды редеют, мы одни против целого мира. Не говоря уже о развале курии и государства. Площадь Святого Петра опустела, теперь это печальное и безлюдное место. Уничтожение нашей церкви – не страшный сон, а ближайшее будущее. Майкл, мы обязаны вмешаться.

– Как?

– Как вмешаться – не знаю. Признаюсь тебе: я исчерпал все известные мне способы.

Верующие вернутся. Для живого организма это нормальные циклы.

Дюссолье и Ленни Белардо.

– Кто ты такой, Ленни?

– Я – сирота. Как и ты.

– Когда ты повзрослеешь, Ленни?

– Никогда. Священник не взрослеет, потому что ему не дано стать отцом. Он вечный сын. Вот почему тринадцать веков назад мы заставили себя принять целибат: мы должны быть сынами Божьими, а не метить на его место.

Дюссолье беседует с Ленни Белардо. Они стоят у карниза собора Святого Петра.

– Знаешь, зачем я тебя позвал сюда, Ленни?

– Нет, зачем?

– Потому что именно отсюда бросился вниз тот молодой испанец. Анджело Санчес. Он хотел стать священником, а мы не позволили. Я не позволил. Теперь он мертв.

– Счастливчик. Теперь он будет беседовать с Богом. И в отличие от нас наконец‐то познает сущность бытия.

– Где твое сострадание? Ты вообще умеешь сострадать? Я так больше не могу. Я хочу вернуться домой, в Гондурас.

– Если сейчас, столкнувшись с грузом ответственности и угрызениями совести, ты решишь все бросить, я обязан спросить тебя: а сам ты, Дюссолье, когда повзрослеешь? Когда?

В папской библиотеке сестра Мэри, Войелло, Ленни Белардо, его помощник Валенте и супружеская пара семидесятилетних американцев, которые объявили себя наконец‐то вернувшимися родителями Ленни. Ленни обращается к отцу:

– Вы прислали мне подарок. Что вы мне прислали?

– Недостающую часть курительной трубки. Трубки, которую я тебе подарил перед расставанием.

– Откуда ты знал, что она потерялась?

– Я время от времени звонил в приют, где ты рос. Мне сказали, что ты не расстаешься с курительной трубкой, половинка которой потерялась.

– А как ты нашел эту половинку? Я потерял ее уже после того, как вы оставили меня в приюте.

– Однажды в одном из венецианских магазинов я случайно нашел такую же трубку и купил. А потом отправил тебе недостающую часть.

Американец показывает курительную трубку без мундштука. Ленни смотрит. Размышляет. Потом закрывает глаза.

– А теперь замрите.

Ленни приближается к американцам и неожиданно начинает их нюхать. Как собака, обученная искать трюфели, нюхает своих возможных родителей. Замерших неподвижно.

Проходит много времени. Ленни открывает глаза, отступает на несколько шагов и выносит окончательный вердикт:

– Это не они. Валенте, гони прочь этих самозванцев. Немедленно.

Войелло и сестра Мэри потрясенно глядят друг на друга. Ленни быстро уходит из библиотеки.

Кто меня предал? Кто прислал в мой дом актеров, выдав их за объявившихся родителей? Кто? Войелло? Спенсер? Отвечай, Томмазо.

Зато его не предает маленький Пий. Ленни Белардо и Петер, муж Эстер, отец маленького Пия, которого Ленни старается видеть как можно чаще. По слухам, глава Ватикана куда с меньшей охотой занимается церковью.

– Is fecit caccam[12].

– Позвольте, ваше святейшество, я поменяю памперс.

– Нет, Петер, отдыхай, я сам.

Войелло и Франко в скромной квартире Франко, отца Джироламо.

– Франко, сегодня вечером я не смогу прийти.

– Ничего страшного, попрошу консьержку.

– Папа впервые пригласил меня на ужин в свои покои.

– Это замечательно, ваше высокопреосвященство.

– Ничего замечательного, Франко. Это просто трагедия!

– Вы разгневали папу?

– Папа никогда не гневается. Все намного хуже.

– Что может быть хуже?

– Он настраивает Бога против тебя. Ну, как вчера сыграл “Лацио”?

– Лучше не вспоминать, ваше высокопреосвященство. Мы опозорились. Продули три – ноль.

– Вам нужна хорошая защита. Мне тоже.

Ленни Белардо и Войелло.

– Кто устроил этот позорный спектакль с самозваными родителями?

– Не я, ваше святейшество. Если бы вы подумали на меня, я бы обиделся. Я использую куда более изощренные методы.

– С этим не поспоришь. Тогда кто?

– Не знаю. Поверьте мне. Не исключено, что это парочка безумцев, сумевших повесить лапшу на уши тем, кто отсеивает посетителей. Ваше святейшество, клянусь Богом, нет никакого заговора против вас. Мы только очень обеспокоены.

– Что вы мне подсунули на подпись позавчера?

– Упрощение процедуры рукоположения.

– А почему вы дали мне бумаги на подпись, предварительно не обсудив их со мной?

– Документы вам доставили накануне вечером. Я полагал, что вы их прочли.

– Нет, дело не в этом. Вы полагали, что я думаю о другом, и поспешили подсунуть мне документы, категорически противоречащие моим указаниям.

– Нет, дело не в этом. Я хотел, чтобы вы подписали указ об упрощении процедуры посвящения в сан, потому что на нас давит пресса. Нас называют убийцами. Упрекают в недальновидности, в том, что из‐за нас погиб Анджело Санчес.

– А вы что думаете? Это мы его убили?

– Хотите знать правду?

– Да, я хочу знать правду.

– Нет, ваше святейшество. Это не мы его убили. Это вы его убили. А теперь я готов с миром в душе, не чувствуя вины, ждать, что вы лишите меня кардинальского сана.

– Лишить вас сана? Потому что вы правы, а я неправ? А вы действительно правы, ваше высокопреосвященство. Я довел этого юношу до самоубийства. А вместе с ним, возможно, и всю церковь.

Ленни Белардо и Спенсер.

– Пора наконец признать: Пий Тринадцатый облажался по полной. Я отрекусь от престола, Майкл. Больше мне ничего не остается.

Болельщик “Интера”, капитан карабинеров Бекки и Войелло. Бекки пришел к государственному секретарю, чтобы расспросить его о недавно скончавшемся знаменитом целителе и самозваном мессии по имени Тонино Петтола. Войелло предпочел бы, чтобы никакого расследования не было.

– Мне тростниковый сахар, если можно.

– Капитан, у нас нет тростникового сахара. Что в нем такого, что вы все с ума по нему сходите?

– Ничего. Говорят, он полезный – я верю.

– Я всегда утверждал: конформизм и отсутствие болельщиков на стадионах – настоящие трагедии нашего века.

Дюссолье, выбрав свободу, вернулся в Гондурас, который считает своим домом. Он только что приземлился, его ожидает дорогой черный внедорожник, в котором не только его любовница, но и ее муж, наркоторговец Карлос Гарсиа. Дюссолье садится в машину.

– Знаешь, кто я?

– Да. Ты – Карлос Гарсиа.

– А знаешь, чем я занимаюсь?

– Говорят, ты торгуешь наркотиками.

– Я не просто торгую наркотиками. Я крупнейший наркобарон. А знаешь, что помогло мне стать крупнейшим наркобароном?

– Хитрость?

– Нет. Жестокость.

– Понимаю.

– Нет, ты не понимаешь. Жестокости как таковой не существует. Она нужна, когда перестают уважать. Но выказать неуважение можно по‐разному. И не всегда на это отвечают жестокостью. Если бы ты обличал меня в проповеди и отказался допустить до причастия, ты бы просто исполнил свой долг и мне бы не пришло в голову ответить тебе жестокостью. Но ты никогда так не поступал. Так поступает нынешний епископ, и он прав, поэтому никто не посмеет его и пальцем тронуть.

Ты же выбрал другой способ протестовать против наркоторговли. Ты стал спать с моей женой. А это нехорошо. Нехорошо, потому что ты поставил меня перед неприятным выбором – простить тебя или нет. Как глубоко религиозный человек я склонен тебя простить, но как профессионал не могу.

Карлос вздыхает, размышляя, затем обращается к водителю:

– Ладно, Эстебан, поехали.

Бога выселили.

Ленни Белардо и сестра Мэри.

– Я отрекусь от престола. Мое правление стало провалом.

– Никогда больше этого не говори, Ленни. Ты станешь великим папой. Самым любимым из пап. Ты исцелял больных. Ты помог забеременеть бесплодной женщине, которую нельзя было вылечить. Ты святой. Прекрасный святой. Сладчайший Иисус, который сошел на землю.

– Спасибо.

– Не за что.

– Спасибо за то, что сделала для меня в тот день.

– Что я сделала?

– Это было прекрасно! Я пережил самое чудесное мгновение в своей жизни, ведь я поверил, что вновь обрел родителей. На миг, всего лишь на миг я почувствовал себя дома.

Молитва Ленни Белардо о его погибшем друге Дюссолье.

Мы видим очертания человека под водой, со спины, в плавках: он стоит на коленях на дне бассейна, не дыша, с закрытыми глазами. Это Ленни Белардо молится там, где никто за ним не подсматривает.

– Господи Всемогущий, теперь, когда Ты принял в свои руки нашего драгоценного Дюссолье, я молю: напомни ему о том дне, когда мы сбежали из приюта. Напомни о том, что в тот дождливый день мы чувствовали страх и свободу. И уверь его: так и должно быть, страх и свобода всегда идут рука об руку, как пожилые супруги, готовые умереть друг за друга.

Напомни ему о сестре Мэри, напомни, какой она была в двадцать лет: распущенные светлые, сияющие на солнце волосы, вот она бежит и забрасывает мяч в корзину. Возроди в его памяти это воплощение первозданной красоты, лишившее нас дара речи, хотя я точно знаю, Господи Всемогущий, что ни ему, ни мне эту картину никогда не забыть.

Напомни ему, Господи Всемогущий, о наших бесконечных ночных разговорах в огромной общей спальне, под одеялом. Мы тайком шептались, бесконечно обсуждая одно и то же: наше будущее. Мы были детьми, а дети так и поступают: рисуют будущее фантастическими красками.

Напомни ему, что не стоит горевать о наших несбывшихся мечтах.

Мы мечтали прожить жизнь выдающегося бейсболиста, старого заправщика у захолустного шоссе, героя войны, спившегося нью-йоркского музыканта, пожарного, моряка дальнего плаванья.

Напомни ему, Господи Всемогущий, чтобы он не плакал, вспомнив, что вместо этого мы прожили простую и скучную жизнь священнослужителя, очень странную жизнь, на протяжении которой мы молились и надеялись, что ты, Господи Всемогущий, действительно существуешь и думаешь о нас.

Страх и свобода всегда будут идти рука об руку, как пожилые супруги, готовые умереть друг за друга.

Ленни Белардо и Валенте, помощник папы, который постоянно рядом с ним.

– Куда летят самолеты, на которые мы не сели?

– Я задаю себе тот же вопрос всякий раз, когда их вижу.

– Наверное, туда, где я никогда не бывал.

Куда летят самолеты, на которые мы не сели?

Туда, где нас нет.

Мама, папа, где вы?

Сестра Мэри и Ленни Белардо.

– Святой отец, известие о том, что вы решили объявить аборт непростительным деянием, вызвало возмущение FEMEN. Они протестуют повсюду. У Эйфелевой башни, у Европарламента, на площади Святого Петра.

– Мне не хочется говорить о тех, кто, выражая протест, раздевается догола. Не понимаю, почему нельзя протестовать в одежде.

Сестра Мэри и Ленни Белардо.

– Святой отец, смерть Дюссолье… вы не виноваты.

– Нет, виноват.

“Нас рассмешила Мадонна”: история блаженной Хуаны. Папа прогуливается по чудесным итальянским садам Кастель-Гандольфо вместе с французским кардиналом, которому можно дать пятьдесят пять лет. Располагающий к себе, обаятельный человек, прекрасно говорит по‐английски. Это Мишель Мариво, префект Конгрегации по канонизации святых.

– Святой отец, я бы никогда не побеспокоил вас здесь, на отдыхе, не будь вопрос настолько срочным.

– Расскажите, что в нем срочного.

– Блаженная Хуана из Гватемалы. Мы три года собирали доказательства, и я полагаю, что пришло время ее канонизировать.

– Расскажите мне о блаженной Хуане.

– Ее почитают в Гватемале и по всей Центральной Америке. Она умерла в восемнадцать лет от лейкемии. И перед смертью сказала: “Мир воспылает любовью ко мне, потому что при жизни я пылала любовью к миру”. Прошу меня извинить, святой отец, но эти слова всегда вызывают у меня умиление.

– Не беспокойтесь, ваше высокопреосвященство, мне нравится, когда люди умиляются. В такие минуты как будто проглядывает их душа. Что сделала блаженная Хуана, чтобы заслужить канонизацию?

– Ухаживала за тяжелобольными детьми в больницах и, чтобы облегчить их страдания, рассказывала сказки, которые сочиняла сама, – насколько можно судить, очень забавные, их главная героиня – Мадонна.

– Мне нравится, продолжайте.

– Но эти сказки не только веселили ребятишек. Многие из них, послушав сказки Хуаны, вскоре начинали выздоравливать от неизлечимых болезней. Выздоравливать с улыбкой. Все выздоровевшие дети, когда их спрашивали, известно ли им, почему им стало лучше, почему они поправились, давали одинаковый ответ: “Нас рассмешила Мадонна”.

– Чудесная история, ваше высокопреосвященство.

– Да, святой отец, это чудесная история.

– Красивая, будь она правдой.

– Святой отец, это правда.

– Ладно, я подумаю.

Кардинал Мариво и Ленни Белардо.

– Наверное, пора задуматься о примирении с теми, кто готов вас полюбить.

– А кто готов меня полюбить?

– Вся церковь, ваше святейшество. И все верующие.

– Но ведь они все попрятались.

– Подайте им знак. Достаточно сделать это один раз. И они выйдут из укрытий.

Ленни Белардо спустя некоторое время снова встречается с Софией. Непредсказуемая и колючая женщина неожиданно делает шаг навстречу.

– Я так удивилась и обрадовалась, узнав, что вы желаете меня видеть.

– Я тоже удивился, обнаружив, что мне нужно вас видеть.

– Даже так. Подбирайте слова осторожнее, святой отец, мое эго – как сердце у сердечника, ему не вынести неожиданных и резких перепадов.

– Усмирите свое эго. Здесь настолько скучно, что даже такому любителю одиночества, как я, в конце концов хочется кого‐то увидеть. Кого угодно.

– Узнаю папу, на которого я работаю.

– Знаете, я очень устал.

– Простите меня, святой отец, но вы не устали. Вы огорчены и чувствуете себя виноватым в смерти кардинала Дюссолье, вашего ближайшего друга.

Ленни Белардо и София.

– Что мы делаем не так?

– Все очень просто. Мы пренебрегли вечным, нестареющим правилом кнута и пряника. Кнута и пряника. А мы оставили только кнут.

– Что вы подразумеваете под пряником?

– Открытость.

Майкл Спенсер наконец‐то решает помочь Ленни – дать ему совет как авторитетный наставник, которым для него прежде являлся.

– Да-да, в этом‐то и дело: чем все закончится? Можно дать тебе последний совет?

– Он будет далеко не последним.

– Хватит разыскивать родителей, иначе все закончится плохо.

– Я был бы рад последовать твоему совету, Майкл, но я никогда не прекращу их искать. У меня не получается.

– Ты не веришь в Бога.

– Что ты сказал?

– Я сказал, ты не веришь в Бога. Мне тоже было пятьдесят, Ленни. Я тоже пережил кризис веры. Как любой священник. Осознать свое призвание второй раз – куда более трудная, смелая и непосильная задача. Когда дело уже не в юношеском рвении, когда ты во многом разочарован и убедился в ограниченности рациональных объяснений. Ты не веришь в Бога, но это не беда. Даже для папы.

Спенсер и Ленни Белардо.

– Все равно остается другой путь, на котором ты сможешь обрести все, что искал, даже если сейчас тебе его не видно, потому что твои глаза видят только сомнения и мрак.

– Укажи мне этот путь, умоляю.

– Если укажу, приключение закончится. Разве ты не понимаешь, Ленни, что твоя жизнь, твое правление, все это – незабываемое приключение?

Вот какой совет Спенсер может дать Ленни: прекрати гоняться за призраками родителей.

– Майкл, что я должен сделать, чтобы выправить жизнь церкви?

– Поезжай в Венецию и похорони два пустых гроба.

Писатели и священники одинаковы. Они не могут себе позволить раскрыть тайну, потому что на следующий день станут никем.

Ленни Белардо и Элмор Коэн, еврей, знаменитый писатель, не менее значительная фигура, чем его исторический соперник Филип Рот, на которого он поразительно похож.

– Сочинительство – простейший способ скрыть свое бесконечное невежество. По сути, я мошенник, подобравший ключи к сердцам людей, в особенности женщин – единственных, кто меня на самом деле интересует. Простите, я, наверное, сморозил что‐то не то.

– Ну что вы. Мирянам часто кажется, что нас, священнослужителей, можно шокировать любой мелочью, хотя все ровно наоборот. Нас ничто не может удивить, ведь мы, в отличие от других, постоянно имеем дело с грехом. Исповедальня – наша операционная. Как хирурги не боятся крови, так и мы, священнослужители, больше не боимся грехов и скандалов.

Элмор Коэн и Ленни Белардо.

– Как вы обходитесь без женщин?

– Все очень просто. Глупцы тайком с ними спят. Умные давно поняли, что секс как источник удовольствия в нашем обществе сильно переоценен.

– Ваше святейшество, вы только что несколькими словами разнесли в пух и прах три четверти моих произведений. Я почти всегда пишу о сексе как о силе, что движет миром.

– И вы правы. Но вы пишете не о работающем двигателе, а о двигателе, который постоянно глохнет. Вам должны были дать Нобеля еще двадцать лет назад.

– Да, пожалуй. К сожалению, они завели обычай давать Нобеля только тем, кому он не нужен.

Ленни Белардо и Элмор Коэн.

– Что вы сейчас пишете?

– Я бросил писать, ваше святейшество.

– Это печальное известие.

– У меня были слова, но однажды они, не попрощавшись, ушли. Слова дурно воспитаны.

Бог тоже уходит не попрощавшись.

Элмор Коэн и Ленни Белардо.

– Ваше святейшество, у вас когда‐нибудь была девушка?

– Конечно! Всего одна, и я прекрасно помню все, что с ней связано. У вас, Коэн, их наверняка были тысячи, и вы ничего не помните.

– Я помню только всякие извращения и пошлые подробности.

– И то потому, что мы постоянно напоминаем о необходимости их забыть.

Элмор Коэн и Ленни Белардо.

– Страдаете ли вы каким‐нибудь извращением, ваше святейшество?

– Иногда я испытываю самоудовлетворение оттого, что бываю недобрым.

– Недобрым? За этими стенами все считают вас жестоким.

– Правда?

– Мой вечный соперник Филип Рот пишет, что жестокость вытекает из недостатка самоуважения. У Гитлера тоже было плохо с самоуважением. В этом‐то и заключалась его проблема.

– Вы сравниваете меня с Гитлером?

– Не я, а Филип Рот.

– Он не заслуживает Нобеля.

Элмор Коэн и Ленни Белардо.

– Еврей, у которого живы родители, – пятнадцатилетний ребенок, и он останется ребенком до их смерти.

– Истинная правда, но это касается не только евреев.

Глядя на монахинь, я снова чувствую себя ребенком, как когда в приюте стоял в уголке и наблюдал за их жизнью. Вы не считаете в глубине души, что мы навсегда остаемся детьми? В конце концов, кто такие взрослые? Те же дети, которые выражаются изящнее и делают меньше грамматических ошибок.

Мои дорогие преданные верующие, в ближайшее воскресенье мы с вами не увидимся. Мне надо уехать. Я решил отправиться в Африку. На празднование тридцатилетия основания первой Деревни добрых дел сестры Антонии.

Ленни в исповедальне у африканского священника.

Весьма необычная исповедальня в Деревне добрых дел, возникшей в результате деятельности своеобразной транснациональной компании по производству добра, которую основала сестра Антония. Папа приезжает сюда во время посещения Африки (это его первая пасторская поездка). Исповедальня представляет собой соломенную хижину, решетка – тесно переплетенные стволы бамбука. Папа такого еще не видел: веселая исповедальня в светлых тонах. Незаурядный посетитель, который решил исповедоваться, – сам папа. По другую сторону решетки его слушает пожилой священник родом из этих мест. Ленни, которому немного неловко, принимается перечислять свои грехи:

– Простите меня, отец, ибо я согрешил. Во-первых, я бы хотел поговорить о том, что, возможно, не является грехом, но для меня это грех: неуемная страсть к электронной музыке, а не к “Аве Марии” Шуберта и ко всей нашей традиционной церковной музыке. Это неконтролируемый инстинкт, отец: я слышу синтезатор, и мое сердце, мой мозг испытывают наслаждение.

Кстати, о наслаждении: я встретился с одним знаменитым американским писателем. Он настоящий искуситель! Он сказал: я помню о женщинах только извращенные и пошлые подробности. Сказал и словно заразил меня. Теперь я тоже одержим тем, что вспоминаю немногочисленные подробности такого рода из своего опыта. Вы спросите, когда же это случилось? Когда я встретил на пляже девушку из Калифорнии, больше тридцати лет назад. Она сказала: “Можешь погладить мне ноги”. Теперь это стало навязчивым, болезненным воспоминанием.

А еще, действуя из лучших побуждений, я, сам того не заметив, вероятно, обидел Эстер, Петера и маленького Пия. Они покинули Ватикан, даже не попрощавшись. Исчезли. Теперь я не сплю ночами, все думаю о фотографии, которую они оставили и которая, как мне казалось, была им дорога – та, где я держу на руках маленького Пия. Я чувствую себя виноватым, потому что думаю об этом, а не о своем единственном друге Дюссолье. Он погиб из‐за меня, а я больше не испытываю за это вины. Мелочный стыд вытеснил огромную вину. Странно устроен человек, правда, отец?

И, наконец, отец, мир! Жалость, сострадание, понимание, прощение – мир больше не признает за мной христианских добродетелей. Неужели они правы? Я жесток? Я знаю только одно: все, что я совершаю, я совершаю из любви к Господу. Из любви к тайне, которой я посвятил свою жизнь. Это все.

Какую епитимию вы наложите, отец?

Ленни Белардо и исповедующий его африканский священник.

– Моя епитимия, отец! Отец, вы не понимаете по‐английски? А раньше вы сказать не могли? Я уже десять минут распинаюсь тут, как дурак!

Африканский священник молча просовывает папе через решетку листочек. Удивленный Ленни разворачивает его. Там написано по‐английски. Читает вполголоса:

Сестра Антония прячет от нас воду. Шантажирует ею больных и монахинь. В обмен на несколько стаканов воды требует таких одолжений, таких мерзостей и гнусностей, о которых невозможно рассказать. Умоляю вас, святой отец, на вас вся надежда.

Войелло и Ленни Белардо.

– Вы не поверите, но я впервые принес вам добрую весть.

– Послушаем.

– Стоило вам объявить о первой пасторской поездке и о первом публичном появлении, как количество прошений на участие в ближайшей мессе, которую вы будете служить в соборе Святого Петра, выросло на двенадцать процентов.

– Ваше высокопреосвященство, мое отсутствие подогрело их любопытство. Мне прекрасно известно, что это такое, поскольку я вырос сиротой.

Ленни Белардо и сестра Антония, основательница Деревень добрых дел.

– Мать Антония, вопрос в следующем: что такое добрый человек? Например, вы – добрый человек?

– Полагаю, да.

– Не спешите с ответом. Обдумайте его.

– Я живу, уважая христианские ценности.

– Какие? Христианскими ценностями можно многое оправдать. Добрый человек – тот, кто отрекается от себя, от своих искушений, от своих потребностей, чтобы удовлетворять только чужие потребности. Услышьте меня и ответьте честно, потому что я не намерен мириться ни с малейшим лукавством: вы – добрый человек? Цель моего визита к вам поняли неправильно. Вы думаете, что я приехал воздать вам хвалу. А я приехал удостовериться в том, что вас одолевают искушения.

Когда изо рта дурно пахнет, это значит, что душа гниет.

Ленни Белардо обращается к верующим африканцам.

Пий Тринадцатый так и не показался на публике, он обращается к африканским верующим из миссии сестры Антонии по громкоговорителю.

– К вам обращается викарий Христа, папа Пий Тринадцатый. Братья и сестры, я хочу быть с вами честен. Предельно честен.

Прибыв в вашу страну, я увидел брошенные на земле трупы, голод, кровь, жажду и нищету. Все это – последствие войны и насилия, не утихающих здесь уже двенадцать лет.

Я не назову имена виновных. Их слишком много. Мы все виновны. Войны и смерти на нашей совести. Всегда. Но также на нашей совести может быть мир. Всегда. Я на коленях молю вас об одном. Я готов умереть за вас, если вы будете повинны в мире.

Вы не знаете, насколько прекрасен мир! Вы даже не представляете, насколько поразительным может быть мир! А я знаю. Потому что я видел мир, когда мне было восемь лет, на берегу реки в Колорадо. Там были мужчина, женщина и ребенок. Ведь мира без детей не бывает.

Помню прозрачную воду, нежные ласки, невинные поцелуи. Незабываемые улыбки, мягкие руки, влюбленные глаза. Был ли там Бог? Не знаю. Казалось, в тот день во всем ощущалось присутствие Божье.

Я непременно отвечаю детям, которые пишут мне со всего света. Отвечаю: подумай о том, что любишь. Все это и есть Бог. Дети любят самые разные вещи, но ни один не написал, что любит войну.

А теперь взгляните на того, кто рядом.

Взгляните глазами, полными радости, и вспомните слова Блаженного Августина: “Есть то, что ты можешь представить, если хочешь узреть Бога: Бог есть любовь”.

Я не стану говорить с вами о Боге, пока не настанет мир. Ибо Бог – это мир.

А мир – это Бог.

Подарите мне мир, и я подарю вам Бога.

Сестра Мэри и Войелло смотрят друг на друга со слезами на глазах. Они узнали в выступлении папы слова из речи, которую написал Войелло и которую папа до сих пор не произносил на публике.

Господи, нам пора взглянуть друг другу в глаза, ибо дело не терпит отлагательства. Нам пора поговорить о сестре Антонии.

Ленни Белардо и дон Томмазо, которому папа изливает душу.

– Куда уехали Эстер, Петер и малыш Пий?

– В Остию. Живут почти у самого моря. Петер теперь работает частным охранником.

– Им было тут плохо?

– Святой отец, жизнь в Ватикане – не для детей. Святой отец…

– Да.

– Здесь все считают вас святым.

– Это навет!

Ленни Белардо в своем кабинете и Гутьеррес у себя в комнате, в Нью-Йорке. Порученное ему расследование деятельности могущественного архиепископа Кёртвелла, которого подозревают в педофилии, зашло в тупик. Ленни и Бернардо общаются по скайпу. Папа долго смотрит в лицо Гутьерресу, ничего не говоря. А потом…

– Покажите, где вы живете.

Гутьеррес берет компьютер и медленно показывает панораму комнаты. Папа видит неубранную кровать, пустые бутылки из‐под джина, сваленную на стуле одежду, стену с вырезками из газет, писавших о Кёртвелле. Среди них бросается в глаза заголовок: “У Кёртвелла есть тайный сын?” – и фотографии. Словом, жуткий беспорядок. Ленни пытается сохранять бесстрастие, столкнувшись с провалом расследования вины Кёртвелла, но он отнюдь не бесстрастен.

– Когда захотите – возвращайтесь.

– Но я ничего не добился с Кёртвеллом.

– Неважно, Тони. Я буду ждать.

Кёртвелл и Гутьеррес.

– Почему вы со святым отцом так мучаете меня?

– Потому что вы многие годы мучили невинных детей.

– Это чудовищные измышления, я мог бы подать в суд хоть завтра. У вас ничего нет. Чего еще вы добиваетесь? Чего хочет от меня Пий Тринадцатый?

– Святой отец хочет услышать от вас хоть одно слово, похожее на правду.

– Правда в том, что я прекрасно знаю Ленни Белардо. Здесь, в Нью-Йорке, мы годами делили власть. Правда в том, что он всегда мне завидовал. Завидовал моей харизме, поскольку сам ее лишен. Вот единственные слова, похожие на правду.

– Подумайте сами. У папы нет никаких причин завидовать больному старику, которому предъявляют тяжкие обвинения. Ваше объяснение неубедительно.

– Позвольте открыть вам глаза, отец Гутьеррес: вы – пустое место. Просто пустое место. Можете проторчать в Квинсе до моей смерти – ничего не изменится. У папы не получится докопаться до правды, и ему это прекрасно известно. Потому что тогда все полетит в тартарары. А вас, Гутьеррес, мне очень жаль, вы – посредственный статист в посредственном спектакле, который решил поставить ваш папа.

– Я хочу вам кое‐что показать.

Гутьеррес и Дэвид Тейнистоун, незнакомец с оранжевыми волосами, которого он встретил в Центральном парке, когда проводил свое расследование.

– Дэвид, Кёртвелл – твой отец?

– Помнишь девчонку, которая сегодня вечером каталась на коньках? Тогда это и случилось. Потому что в целом мире ее видели я и ты. Я почувствовал, что ты мне близок, что твое отчаянье сродни моему. Тогда‐то я подумал: я ему доверяю. Да, подумал я, он добрый.

Я тоже добрый. Поэтому я расскажу доброму человеку то, что он хочет знать. Да, я сын Кёртвелла. Но дело не в этом. Дело в ужасе. В том, сколько всего ужасного сделал со мной этот человек, когда я был ребенком. Я был просто ребенком, но я все помню. Возьми бумагу и ручку, монсеньор Гутьеррес, сейчас я все тебе расскажу.

Но прежде чем я начну рассказывать об ужасе, который пережил, хлебни еще джина, тебе будет легче.

Рассказ о первом чуде, совершенном Ленни Белардо, и о последней молитве кардинала Спенсера, духовного отца Ленни. Земной путь Спенсера близится к концу. Это читается на его лице (он лежит в постели). За стеклянной стеной маленького помещения, погруженные в молчание, сраженные горем, сестра Мэри, Войелло, Кальтаниссетта и Мариво смотрят на Спенсера. Он попросил их выйти. И попросил Ленни остаться у его изголовья, его одного. Спенсер хочет услышать из его уст рассказ о том, что произошло, когда им с Дюссолье было по четырнадцать лет, – Ленни никому не рассказывал о том, что, возможно, было первым чудом, которое он совершил. Ленни улыбается Спенсеру, у него блестят глаза. На лице страдающего Спенсера слабая улыбка. Он собирается с силами, чтобы сказать то, что одновременно прозвучит как приказ и как мольба.

– Расскажи мне об этом, Ленни. Расскажи, наконец. Позволь мне умереть, зная, что я не зря верил в Бога. Расскажи, Ленни.

– Ладно.

Ленни начинает рассказывать о том, что случилось, когда им с Дюссолье было по четырнадцать лет. Они стоят у дома управляющего приютом сестры Мэри и смотрят в окно. Внутри, в спальне, в печальном и пугающем полумраке, управляющий и его сын Билли, которому тоже четырнадцать, рыдают у изголовья женщины – жены управляющего. Она еще жива, но умирает. Это очевидно. Она вся покрыта язвами; лицо в испарине, осунувшееся, белое как полотно, черты обезображены ужасной болезнью. На женщину страшно смотреть. Ленни отводит взгляд.

Сестра Мэри в молодости. Пойдем поговорим с Билли.

Четырнадцатилетний Ленни. Мне не хочется. Я боюсь.

Сестра Мэри в молодости. Мы должны это сделать. Билли – ваш друг. Его мама умирает, он нуждается в утешении.

Управляющий. Спасибо за то, что пришли, сестра Мэри.

Сестра Мэри в молодости. Билли, пришли твои друзья.

Билли, лицо которого похоже на скорбную маску, поворачивается и подходит к Дюссолье, они обнимаются. Дюссолье плачет. Ленни не отрывает глаз от обезображенной болезнью женщины, он не плачет. Билли отстраняется от Дюссолье и обнимает Ленни. Они стоят, обнявшись, поверх плеча Билли Ленни продолжает смотреть на женщину. У него серьезный, очень серьезный взгляд.

Управляющий. Пойдемте туда. Я вас чем‐нибудь угощу.

Четырнадцатилетний Ленни. Сестра Мэри, можно мне ненадолго сходить к маме Билли? Я бы хотел помолиться рядом с ней.

Сестра Мэри удивлена, она смотрит на управляющего, словно спрашивая разрешения. Тот ласково дотрагивается до Ленни, это воспринимается как согласие. Тогда Ленни собирается пойти к матери Билли, но прежде, ко всеобщему удивлению, с силой обнимает Билли, который словно не понимает, что происходит. Ленни отходит от него и один направляется к женщине, опускается на колени рядом с кроватью. Берет ее за руку, та этого не чувствует: она жива, но как будто бы уже умерла.

Ленни пристально глядит на нее, теперь он совсем близко видит испарину, язвы, обезображенное лицо. Потом осеняет себя крестным знамением и c пылкостью, которая будет отличать его и во взрослом возрасте, начинает молиться.

Четырнадцатилетний Ленни. Господи, нам надо поговорить о матери Билли. Сейчас. Поговорить нам с Тобой. И чтобы никто нас не слышал.

Он еще раз с силой сжимает ладонь женщины, затем распахивает руки, обращает лицо к небу, закрывает глаза. Он бормочет молитву, но делает это с загадочной силой. Ленни молится, от усердия у него на лице выступают капли пота.

Обессиленный, он утыкается лицом в одеяло.

Женщина медленно открывает глаза, на нее падает луч света, теперь ее лучше видно. Она улыбается, язвы исчезли, пот высох, лицо больше не обезображено, в нем опять появилась жизнь.

Она выздоровела. Она красивая, очень красивая и улыбается своему сыну Билли.

Рассказ Ленни окончен. Теперь он обращается к умирающему Спенсеру, лежащему на узкой постели:

– Мама Билли до сих пор жива.

Страдания Спенсера достигли предела, он умирает, но умирает, обретя покой. Он улыбается Ленни, шепчет ему:

– Твоя мама тоже жива. И ты найдешь ее.

Спенсер закрывает глаза. Ленни берет его за руку. Спенсер открывает глаза. И произносит свои последние слова:

– Теперь наконец‐то пора умереть.

Кёртвелл и Гутьеррес.

– Чем обязан такой честью?

– Мне приказано сопроводить вас в Ватикан, где вас будут судить. Мы вылетаем в Рим.

– Не тратьте время зря – мое и свое. У вас нет доказательств – ни у вас, ни у вашего папы. Ничего. Только бред сумасшедшего, разгуливающего в оранжевом парике. Никто вам не поверит. Никто.

– У нас есть и другие доказательства.

Архиепископ Кёртвелл и Ленни Белардо.

– Это Кёртвелл. Привет, Ленни. Хотя ты долго не брал трубку, я знаю: ты ждал моего звонка. Ты на самом деле хочешь, чтобы я приехал в Рим и чтобы суд признал меня виновным?

– Боюсь, это совершенно необходимо.

– Тогда через секунду после моего приземления в Риме все газеты мира опубликуют сведения, которые я собрал о тебе.

– Вперед. Миру это может понравиться.

Мир всегда готов к любви.

Кёртвелл и знаменитый Гэй Тализ, отец “новой журналистики”, которая в отличие от традиционной делала ставку не на новость и комментарий к ней, а на историю, расследование, основанное на тщательно проверенных фактах.

– Видели, что это такое? Письма, которые папа все эти годы писал своей калифорнийской подружке. У нашего папы насыщенная сентиментальная жизнь.

– Как вы их раздобыли?

– Много лет назад меня назначили на должность, которую до меня занимал Белардо. Я расположился в его бывшем кабинете. Белардо совершил ошибку: забыл эти письма в ящике стола.

– Вы их все прочитали?

– Только самые красочные отрывки. Доказывающие, что у Ленни Белардо много лет была женщина.

– Вам следовало прочитать все и внимательно. В последнем письме он говорит, что никогда не отошлет их той женщине, ибо повенчан с Богом. У вас есть доказательства того, что он их отправил? Конверты со штампами?

– Нет, нету.

– Тогда, дорогой Кёртвелл, у вас нет для меня никакой новости. Ни бомбы. Ни скандала. Неотправленные любовные письма – это не новость. Это литература.

Из любовных писем к калифорнийской подруге молодости, которые Ленни Белардо так и не отправил. Кто‐то их опубликовал, они пользуются во всем мире большим успехом.

“Что прекраснее, любовь моя? Любовь, которую ты потерял, или любовь, которую ты обрел?

Не смейся надо мной, любимая. Знаю, я смешон и наивен, задаю про любовь вопросы, какие обычно задают в глупых песенках.

Но я все равно не могу остановиться.

Меня терзают, грызут сомнения. Обрести или потерять?

Всех вокруг обуревают желания.

Они обрели или потеряли? Не знаю.

Сироте это неведомо. Сирота лишен первой любви. Любви к маме и папе. Вот почему он смешон и наивен.

Там, на пустынном калифорнийском пляже, ты мне сказала: «Можешь погладить мне ноги». Но я не стал. И в этом, любовь моя, я потерял.

Вот почему с того самого дня я задаюсь вопросами: где ты? что с тобой стало?

А ты, сияющий свет моей впустую растраченной юности, потеряла или обрела?

Я не знаю. И никогда не узнаю. Ведь я даже имени твоего не помню, любимая. И у меня нет ответа.

Но мне бы хотелось, чтобы твой ответ был таким:

«В конечном счете, любовь моя, выбора у нас нет.

Мы должны обрести»”.

София и Ленни Белардо.

– Святой отец, председатель Совета министров Италии по‐прежнему откладывает принятие мер относительно налогообложения Ватикана и лиц, состоящих в гражданском браке. Его левые избиратели в ярости. Многие утверждают, что за этим стоите вы, что вы убедили председателя Совета министров повременить. Я тоже так думаю.

– Возможно, не напрасно.

– Как вам это удалось?

– Я его унизил. Вы не представляете, сколького можно достичь, унизив ближнего. Но есть один секрет.

– Какой?

– Тот, кого унизили, не должен осознавать, что его унизили.

– Простите, но вы просто дьявол.

– Полагаете? Те, кто хорошо меня знают, утверждают, что я святой.

Я не любитель прямого диалога. Мне тоже хочется что‐то окончательно и бесповоротно полюбить, но я ненавижу все окончательное и бесповоротное. Мне хочется в отпуск, но я ненавижу отпуск. Хочется свободы, но я ненавижу свободу.

София и Ленни Белардо.

– Святой отец, вы же не хотите расстроить детей?

– Синьора, дети расстроили меня первыми.

– Вам не нравилось ваше детство?

– О детстве я помню только то, что однажды оно кончилось.

Ленни Белардо и Гутьеррес.

– С тех пор как дела здесь идут лучше, у меня ни с кем не бывает полезных, бурных споров.

– А я только и ждал, когда же можно будет вернуться домой.

– Теперь вы дома и больше никуда не уедете. Я намерен сделать несколько перестановок и назначить вас моим личным секретарем. Сестра Мэри выполнила свою миссию, теперь она хочет уехать в другое место, и это правильно.

– Выполнила свою миссию?

– Да. Папа-ребенок стал взрослым. Раньше ему была нужна материнская фигура, а теперь – соратник. Как вам мое предложение?

– Я не могу его принять.

– Почему?

– Потому что это было бы лицемерно.

– И в чем же лицемерие?

– Святой отец, я гей. А вы намерены изгнать геев из церкви.

– Не бывает правил без исключений.

– Но я не согласен с исключением, которое вы сделаете для меня, поскольку не согласен с правилом. Огромная ошибка отвергать гомосексуалов. Огромная ошибка ставить знак равенства между ними и педофилами, как делаете вы. Это недопустимое обобщение. Неужели вы не видите, святой отец, вы, писавший такие нежные письма о любви, что педофилия – это только насилие, а гомосексуализм – только любовь?

– Вы не хотите стать моим секретарем, но при этом уже выполняете его обязанности. Вы, Гутьеррес, только что дали мне несколько советов. Это то, чем занимается личный секретарь.

– В таком случае я хочу не только давать советы. Я хочу, чтобы вы их принимали.

– Я столько всего принимаю, Гутьеррес, а никто не замечает.

Ленни Белардо и Гутьеррес.

– Таков удел папы. И всех, кто у власти. Добро, которое творит власть, всегда остается тенью, невидимой за ярким злом. Подумайте сами: раз я прошу вас стать моим личным секретарем, возможно, я уже пересматриваю свое отношение к гомосексуализму? Или вы правда считали, что я не догадывался о том, что вы гей? Или о том, что в детстве вы подвергались сексуализированному насилию? Это мне тоже было известно, Гутьеррес. Поэтому я и отправил вас к Кёртвеллу. Поэтому я теперь хочу, чтобы вы были рядом. Нам пора заняться будущим. Для этого нужна правильная мотивация. У вас она есть. С правильной мотивацией горы свернешь. Вы вернулись другим человеком из этой поездки, Гутьеррес.

– В каком смысле другим?

– Ваш страх превратился в гнев. Это очень хорошо, Гутьеррес.

Мариво, префект Конгрегации по канонизации святых, и Ленни Белардо. Они стали друзьями. Разговор идет о чудесах – чудесах, которые творит Ленни Белардо, и чудесах блаженной Хуаны, которая умерла в восемнадцать лет с улыбкой на устах.

– В один прекрасный день мы займемся вами, ваше святейшество.

– Что вы имеете в виду?

– Однажды Конгрегация по канонизации святых разберет ваш случай. Я в этом уверен.

– Я так совсем зазнаюсь, ваше высокопреосвященство. Это опасно. Это неподобающе.

– Вы станете святым! Я серьезно.

– Хватит с меня карьерного роста.

– Ваша молитва, святой отец, долетает до Господа.

– Когда это она до него долетела?

– Я основываюсь на фактах и пропускаю удивительный рассказ о том, как в четырнадцать лет вы пришли в дом к безнадежно больной жене управляющего и та внезапно исцелилась. Так вот, факты. Эстер и Петер бесплодны. Молодая женщина доверилась вам. А вы, святой отец, не ответили ей так, как ответили бы остальные: идите к врачу. Нет, вы стали молиться. Эстер забеременела и родила прекрасного ребенка. А вот еще: обнаружилось, что благочестивая сестра Антония на самом деле недостойная женщина, злодейка. Вы, святой отец, обладали властью сместить ее с должности, наказать, вам было достаточно подписать решение, но вы поступили иначе, ваше святейшество. Вы стали молиться под дождем, стоя на коленях прямо на асфальте, у заправки, и в эту самую минуту сестра Антония умерла, настигнутая гневом Божьим.

Подобное по силам лишь святым. Ими движет такая крепкая вера, что они полагаются на Бога больше, чем на людей.

– Вы забыли еще один случай. Самый невероятный. Однажды я попросил Господа сделать меня папой, и он исполнил мое желание.

– Как видите, святой отец, чудеса случаются чаще, чем мы склонны думать. Надо только внимать, не быть слепым и глухим.

Ленни Белардо и Мариво.

– Вы всегда внемлете блаженной Хуане?

– Всегда. Чем больше я изучаю случай блаженной Хуаны, тем больше мне нравится выбор, который я сделал. Жизнь такая удивительная: девушка должна была умереть в восемнадцать лет, чтобы я понял, что поступил правильно. Чтобы осознал величие любви.

– Расскажите мне про нее. Что еще мне следует знать?

– В пятнадцать лет она стала приходить к детям в больницу и всегда приносила с собой мандарины. Не для того, чтобы они их ели. А для того, чтобы они их очистили и потом играли, сжимая в руках кожуру, чтобы в воздухе витал свежий, ни на что не похожий аромат. Она говорила детям: “Я могу покинуть вас, а вы покинете меня, но это неважно, потому что на земле будет пахнуть добротой”.

– Я слушал бы вас часами.

Ленни Белардо и Мариво.

– Кроме того, история блаженной Хуаны помогает нам понять нечто важное.

– А именно?

– Что доброта, если она не дружит с воображением, рискует превратиться в эксгибиционизм.

Ленни Белардо и Агирре.

– Как поживаете?

– Я? У меня всегда хорошее настроение.

– Я всегда считал, что хорошее настроение – признак глупости.

– И вы правы, ваше святейшество. Но вы даже не представляете, сколько энергии дарят хорошее настроение и глупость.

Ленни Белардо и Агирре.

– Значит, вы подтверждаете, что у меня нет причин появляться на публике.

– Нет, причина есть.

– И какая же?

– Появившись на публике, вы подарите людям хорошее настроение.

– Дарить хорошее настроение – не моя обязанность.

– Нет, ваша.

Ленни Белардо и Озолиньш.

– Что у вас с руками, ваше высокопреосвященство?

– Это все холод Аляски, святой отец, я служу мессы на открытом воздухе.

– Кремом пользоваться не пробовали?

– У меня аллергия. А еще ревматизм.

– Ваши руки похожи на руки Христа на кресте.

Развенчание архиепископа Нью-Йорка. В папской библиотеке Кёртвелл наконец‐то признает вину. Говоря, он поднимается, чтобы налить себе воды, но из‐за болезни Паркинсона пальцы дрожат, вода льется мимо стакана. Ленни Белардо смотрит на Кёртвелла, выслушивая его признания. Гутьеррес также присутствует с разрешения папы.

– Этого человека звали Джек Уолсер, он был управляющим домом, где мы жили, прежде чем меня позвал Господь. Всех жильцов он делил на две категории – местные и пришлые.

Моя семья относилась к пришлым, так как мы были не настолько богаты, чтобы соответствовать местным по уровню благосостояния.

Однажды Джек Уолсер позвонил к нам в дверь в десять утра, полагая, что я ушел в школу. Но в тот день я остался дома с высокой температурой.

Дверь в мою комнату была открыта, Уолсер прямо в мокрой одежде растянулся на диванчике, где отец обычно слушал радио. Уолсер заявил, что для нас, пришлых, праздник кончился, потому что владельцы решили вдвое повысить аренду. Сказал это так, будто держал во рту что‐то вкусное, ароматное.

Потом жестом велел мне подойти и голосом, которого я не слыхал ни до, ни после, приказал: “На колени”.

А потом произнес такую мерзость, каких я в жизни не слышал.

Он сказал: “У человека есть две причины вставать на колени. Первая – чтобы помолиться, вторая – чтобы познать себя. Меня как неверующего интересует только второе”.

Мне было всего двенадцать лет, святой отец.

Всего двенадцать лет.

Ленни Белардо и Кёртвелл.

– Продолжайте, архиепископ. Ваш рассказ не окончен.

– Что еще вы хотите знать?

– Что было потом.

– Вы хотите знать, стал ли я, когда вырос, таким Джеком Уолсером. Разумеется, вас только это и волнует. Вам нет дела до двенадцатилетнего мальчишки с высокой температурой, стоящего на коленях перед мужчиной в мокрой одежде холодным февральским днем тысяча девятьсот шестьдесят пятого года!

– Нам, ваше высокопреосвященство, есть дело до всех детей. Всех до единого.

– Ладно, покончим с этим. Да, святой отец, всю оставшуюся жизнь я вел себя как Джек Уолсер.

Ленни Белардо и Кёртвелл.

– Подойдите, ваше высокопреосвященство. Я принял решение. Вы вернетесь в Соединенные Штаты. Куда вы хотите поехать?

– В Нью-Йорк. Домой.

– Ладно.

– Святой отец, ваше сострадание бесконечно. Бесконечно ваше умение прощать.

– У меня только одна, несложная просьба.

– Все что угодно, ваше святейшество.

– Я хочу убедиться, что вы и правда хотите домой. Поэтому покажите мне на глобусе Нью-Йорк.

Кёртвелл растерянно смотрит на Ленни. Тот бесстрастен и как никогда уверен в себе. Кёртвелл сосредотачивается, смотрит на неподвижный глобус, на замершие неподвижно перед ним Соединенные Штаты. Город Нью-Йорк хорошо видно. Чтобы не ошибиться, Кёртвелл надевает очки для чтения. Ленни не отрывает от него глаз. Словно в замедленной съемке Кёртвелл поднимает палец и приближает его к глобусу. Но из‐за болезни Паркинсона простейшее движение оборачивается трудным, суровым испытанием: палец трясется так, что он не может ткнуть им в Нью-Йорк. Кёртвелл пытается, делает усилие, но в конце концов, как было предначертано судьбой, палец не слушается, дрожит, не попадает в Нью-Йорк. В последнюю секунду он соскальзывает и утыкается в другую точку.

Ленни не обманул Кёртвелла. Архиепископ ошибся сам.

– Кетчикан, Аляска. Я там бывал. Приятное место. Маленький городок, восемь тысяч жителей, холод такой, что трескаются руки. Но, как говорил лауреат Нобелевской премии Иосиф Бродский, “красота при низких температурах – настоящая красота”. Мне очень жаль, ваше высокопреосвященство, но ваш недуг вас подвел.

Сироты в сборе. Сестра Мэри и Ленни Белардо в квартире сестры Мэри. Ленни закуривает и протягивает другую сигарету сестре Мэри. Она тоже закуривает.

– Ходят слухи, что я покидаю Ватикан.

– В конце концов нельзя не признать: слухи, которые ходят по Ватикану, правдивые.

– Куда я отправлюсь?

– Туда, где тебе всегда хотелось быть, – к детям. Матери хотят быть с детьми, пока те не вырастут. Но ты не мать. Ты сирота. А сироты хотят всю жизнь оставаться с детьми.

– Откуда ты узнал, что я сирота?

– Я всегда знал.

– Откуда?

– Святому сложно отвечать на вопросы обычных людей.

– Можно я буду снова звать тебя Ленни?

– Если разрешить звать тебя “ма”.

– Да, можешь называть меня “ма”. Так куда я отправлюсь?

– В Африку, займешь место сестры Антонии. Оттуда будешь руководить и остальными двумястами пятьюдесятью Деревнями добрых дел.

– Я бы хотела открыть новые деревни, где жили бы только дети. Что ты об этом думаешь?

– Думаю, это отличная мысль.

Ленни Белардо и сестра Мэри.

– В конце концов мы возвращаемся к истокам.

– А когда ты вернешься к своим истокам?

– А где они?

– Рядом с родителями-хиппи.

– Я перестал искать родителей. Перестал искать Бога.

– Не смей так говорить. Правда в том, что ты Его никогда не искал. Ты от Него прятался.

Сестра Мэри и Ленни Белардо.

– Когда я должна уехать?

– Завтра утром. Перед отъездом, если хочешь, можешь попрощаться с государственным секретарем.

– Пока, святой!

– Пока, ма!

Войелло и сестра Мэри, которая отправляется в Африку, чтобы заняться Деревнями добрых дел сестры Антонии.

– Готова?

– Можно и так сказать.

– Я хотел вам признаться, мы никогда этого друг другу не говорили…

– Ваше высокопреосвященство, мы очень много чего никогда не говорили друг другу. И не скажем.

Ленни Белардо и Гутьеррес.

– Ваше высокопреосвященство, вы верите в Бога?

– Я… я – да.

– А я – нет. Тот, кто верит в Бога, ни во что не верит.

Войелло рассказывает своему лучшему другу о том, что испытывает к женщине совершенно естественную любовь, в которой невозможно признаться.

– Ты же давно догадался, что я влюбился в ту женщину, правда? Конечно, догадался. Я для тебя – открытая книга.

И снова вечный вопрос: кто сказал, что нельзя одновременно любить Бога и земную женщину? С той же преданностью и той же силой? Кто это сказал? Кто сказал, что у любви есть предельная мера? Любовь, она что – контейнер? Если я, священнослужитель, люблю Бога, почему я не могу с такой же силой любить человека? Это просто чушь собачья, тебе‐то я могу это сказать. Только тебе и могу сказать. У меня бесконечный запас любви. Понял, дружок? Бес-ко-неч-ный! Я бы мог осчастливить всех святых, Мадонну, младенца Иисуса, всемогущего Бога и еще сестру Мэри. Потому что моя любовь не знает предела.

Ну ладно. Хватит. К чему сожалеть о немыслимом, о невозможном? Ни к чему. В конце концов, мне повезло. Не каждый день влюбляешься в своего ангела-хранителя.

Я только одно не возьму в толк: ты болеешь за “Лацио”, как отец, или за “Наполи”, как я? Что‐то ты темнишь. Понимаю, сделать выбор – значит объявить, кого из нас двоих ты больше любишь, так что мне понятно, почему ты себя так ведешь. Не хочешь нас ранить. И правильно. Хотя, может, ты вообще болеешь за “Ювентус”, откуда мне знать. Но это означало бы, что ты не любишь ни меня, ни отца. Да нет! У тебя физиономия не как у фанатов “Ювентуса”. Или “Интера”. Ты вовсе не лузер, Джироламо.

Ленни Белардо и Кальтаниссетта, старейший из кардиналов.

– Знаете, вы были правы. Взрослея, сирота может открыть в себе свежесть молодости.

– Вы что‐то хотите сказать, ваше святейшество, – я знаю, чувствую, и вы это скажете.

– Конечно.

– Да, вы скажете… скажете.

Войелло и Ленни Белардо.

– Можно мне проявить непочтительность, ваше святейшество, и сказать кое‐что, что касается лично вас?

– Разумеется.

– Недавно, сидя за праздничным столом в канун Рождества и глядя на мою семью, я вспомнил о вашей семье. И вот что я подумал. Родители бросили вас ребенком. В этом нет ничего необычного, родители бывают вынуждены оставить ребенка по самым разным причинам. Оснований считать, что они мертвы, у нас нет. И вот вы становитесь одним из самых известных людей на земле, а они не пытаются с вами связаться, не подают знака. Тогда я задумался: а почему? Замучила совесть? Но ведь возможность воссоединения с вами должна побороть всякое чувство вины.

– И какой вы предлагаете ответ?

– Очень простой. Они были хиппи. Можно предположить, что они до сих пор остаются либертарианцами и сторонниками прогресса. А вы, их сын, который стал папой, предстаете в глазах всего мира приверженцем противоположных убеждений.

– Хотите сказать, они не связались со мной из‐за политических разногласий?

– Я хочу сказать, что тому, кому хватило духа бросить ребенка, хватит духа отвергнуть его. Это тебе не бильярдный шар туда-сюда гонять.

– Я ошибался. Неправда, что вы всегда несете ерунду.

– Государственный секретарь не может позволить себе быть глупым. Нам пора, ваше святейшество. На полуночную мессу.

Дон Томмазо и Ленни Белардо.

– В детстве мне больше всего хотелось стать кардиналом. А вы, святой отец, кем хотели быть в детстве?

– Я хотел быть ребенком.

Дон Томмазо и Ленни Белардо.

– А где сейчас Бог?

– В Венеции.

– В Венеции? Где же Он живет?

– Это мне еще предстоит узнать.

Гутьеррес и Ленни Белардо.

– Святой отец, управляющий “Автогрилем” и персонал – все спрашивают, не захотите ли вы их благословить, что‐то сделать, что‐то сказать им. Они все собрались у вас за спиной и ждут. Если вы обернетесь, для них это станет маленьким чудом.

– Нет, так ведут себя эксгибиционисты.

Вот что сказал Ленни Белардо верующим, которые собрались на площади Святого Марка в Венеции:

– Здравствуй, Венеция!

Здравствуй, мир!

Счастливого Рождества!

О чем мы забыли?

Мы забыли о вас!

Буду предельно честным.

Я здесь по очень простой причине.

Не дать забыть ни о ком.

Вот что поведал мне Господь, когда я решил Ему служить, вот что я говорю вам сейчас. Я слуга Божий. Ваш слуга. Я – ваш. Я принадлежу вам. Я вас благословляю. Я вас обожаю. Я вас молю. Я о вас думаю. Я вас целую. Я вас обнимаю. Я вас понимаю. Я вас поддерживаю. Я вас уважаю. Я вас почитаю. Я следую за вами, я вам предшествую. Я вас прощаю, потому что я вас люблю.

О чем еще мы забыли?

Мы забыли о женщинах и детях, чья любовь и ласка изменят мир. Об их божественной и дивной склонности к игре.

Да, к игре.

Потому что игра – не развлечение.

В игру играют, развлекает нас кто‐то другой.

Я умоляю вас действовать самим и никогда не терпеть то, что пробуют вытворять с вами другие.

О чем еще мы забыли?

Мы забыли об улыбках. “Что есть Бог?” – спросили у нее.

“Бог – это открытая граница”, – ответила блаженная Хуана, когда ей было всего четырнадцать лет. Никто не понял, что она имела в виду.

Хотите радоваться? Улыбайтесь. Хотите еще радоваться? Смейтесь.

У вас не осталось поводов для смеха? Смейтесь громче.

Ребенок умирает, и вы плачете?

А что такое плач?

“Твой отец смешит меня до слез”, – говорила мама. По крайней мере, мне хочется помнить, что было так.

Ты помнишь, мама? Помнишь, папа? Я‐то помню. А вы почему не хотите помнить? Вам стыдно? Господь не знает, что делать с вашим стыдом! Но в чем же виноват ребенок? Ребенок ни в чем не виноват.

Плач заканчивается смехом, а улыбка – плачем. Они глядят друг на друга. Глядят друг на друга. Касаются друг друга.

Как подростки на первом свидании.

А потом, когда блаженная Хуана умирала, дети задавали ей множество вопросов:

“Мы мертвы или живы?

Мы устали или полны сил?

Мы здоровы или больны?

Мы добрые или злые?

У нас есть время или оно истекло?

Мы молоды или стары?

Мы чисты или запятнаны?

Мы глупые или умные?

Мы честные или лжецы?

Мы богатые или бедные?

Мы цари или слуги?

Мы хорошие или красивые?

Мы теплые или холодные?

Мы счастливые или слепые?

Мы трусы или герои?

Мы разочарованы или исполнены радости?

Мы потеряли себя или обрели?

Мы мужчины или женщины?”

“Это неважно”, – ответила блаженная Хуана, умирая всего в восемнадцать лет. И на смертном одре прибавила со слезами:

“Бог не дает нам себя узреть.

Бог не кричит.

Бог не шепчет.

Бог не пишет.

Бог не слышит.

Бог не болтает. Бог не утешает”.

И тогда дети спросили ее:

“Что же Он делает?”

А Хуана ответила: “Бог улыбается”.

Только тогда все ее поняли.

Однажды я умру и наконец‐то смогу обнять вас всех. Одного за другим. Да. Так и будет. Я верю, что так и будет.

Капокомико (итал. capocomico) – руководитель труппы в итальянском театре. (Здесь и далее – прим. перев.)

Салезианцы – католическая монашеская конгрегация, основанная в 1859 году святым Иоанном Боско; уделяет большое внимание работе с детьми и молодежью.

Трезубцем итальянские журналисты называют ситуацию в футбольной игре, когда тренер команды выпускает на поле одновременно трех нападающих.

Сплетни (англ.).

Из Рассуждения 7 “Толкования на послание Иоанна к Парфянам”. Перевод В. Тюленева.

Из эссе И. Бродского “Fondamenta degli incurabili” (“Набережная неисцелимых”). Перевод Г. Дашевского.

Женский монастырь Матерь Церкви.

Из книги Б. Спинозы “Этика, доказанная в геометрическом порядке”. Перевод Н. Иванцова.

По усмотрению (лат.).

Non expedit (букв. “нецелесообразно”, лат.) – в XIX веке, во время формирования итальянского государства, церковь считала неполезным для верующих участие в политической жизни, включая выборы.

Тридентская месса – традиционный, а не сокращенный чин латинской литургии.

Он покакал (лат.).