Май 2027 года.

Заместитель командира штурмового отряда с позывным «Полигон» встретил меня на ЗКП, склонившись над столом, на котором лежала схема каких-то коммуникаций размером не меньше ватмана А-один. Рядом с Полигоном стоял командир инженерно-саперной группы с позывным «Крот» и что-то показывал ему на схеме.

— Привет! — протянул руку Крот.

— Привет! — ответил я на рукопожатие Крота и кивнул Полигону. С ним по прибытию в Соледар мы уже виделись.

— Смотри. — Полигон взмахом руки подозвал меня к схеме, — Тут парни Крота нарыли незаблокированный вход в наш подземный комплекс, вот смотри, с обратной стороны разрушенного административного здания, крыша при обрушении съехала набок почти целая, она из металлического профиля, и перекрыла вход. Возможно, «урки» не смогли туда пролезть и подорвать вход, но от Крота же не скроешься, он везде пролезет. Но есть вероятность обратной ситуации, что их там привалило и они пока там «затихарились», а судя по другим шахтам, «ништяков» там может быть на полгода проживания. Так что бери свою группу и зачисти минимум первый уровень, дальше по обстановке, группа Крота обеспечит расчистку прохода и при необходимости блокировку проходов в глубину, задача ясна?

— Сделаем. — ответил я и повернувшись к Кроту сказал, — Через 30 минут у основного входа, время шестнадцать тридцать две, Крот, посмотрев на свои часы, кивнул и пошел на выход.

— Тогда вперед! На возьми схему коммуникаций на формате А-три, только тут нихрена не разберешь, на месте разберетесь. — сказал мне Полигон и снова склонился над схемой.

На зачистку я взял с собой двадцать бойцов, троих по прибытию в Соледар отправил в лазарет. Учитывая специализацию группы: ночные разведывательно-штурмовые действия, — проблем с экипировкой и подготовкой к выходу не было. Мы конечно, не «тоннельные крысы», но и соляные шахты, в которых местами можно было ездить на КамАЗе, не тоннели в джунглях, так что обстановка в целом знакомая. Вся группа обеспечена нашлемными очками ночного видения и ночными прицелами на «стрелковку». Из оружия взяли по максимуму «Валы», чьи тяжелые 9-мм дозвуковые пули идеально подходили для боя в замкнутом пространстве из-за отсутствия рикошетов, либо «Калаши» с ПБС и только Добрый, как всегда, с пулеметом.

С Добрым, в миру Михаилом Михайловичем Аникиным, мы вместе воюем уже восьмой год. Добрый служил срочку пулеметчиком в бригаде спецназа в Ростовской области и после дембеля в 2018 году решил остаться на контракт. В этом же году, по выпуску из училища, меня, лейтенанта Гусарова, распределили заместителем командира разведгруппы в эту же бригаду. Так мы и познакомились. Летом 2019 года мы вместе прошли отбор в подразделение Сил специальных операций, и с этого момента покой нам только снился.

Война в Ливийской джамахирии, Азаваде и Сирийской Демократической республике, где мы познакомились с Ратибором и его штурмовым отрядом и в начале 2021 года, во время работы в «белой» пустыне, вдоль дороги Пальмира — Эс-Сухне — Дейр-эз-Зор, по наведению нашей авиации на кочующие группы «Черного джихада», пытающиеся перехватить линию снабжения войск, деблокирующих Дейр-эз-Зор, при отходе с точки, наш трофейный пикап «Хайлюкс» подорвался на случайном одиночном фугасе. У меня тяжелая контузия и осколок в руку, у «Доброго» легкая контузия и множественные осколочные ног.

По излечению в конце 2021 года, военно-врачебная комиссия признает нас ограниченно годными к военной службе и командование предложит продолжить службу на инструкторских должностях в Центре специальной подготовки.

Мы себя, по молодости лет, считали абсолютно здоровыми и не желали сидеть на попе ровно, поэтому написали рапорта на увольнение, созвонились с Ратибором и оказались в ЧВК «Камертон». Здесь маховик боевых командировок завертелся с новой силой: Средне-Африканская республика, Мали и наконец Донбасс.

Добрый настоящий былинный богатырь, рост больше двух метров, гнет подковы. Как и у всех больших людей движения у него степенные, с чувством внутреннего достоинства. Лицо у Доброго «доброе-доброе», но это не для всех, в бою он превращается в машину смерти. Любимое оружие Доброго 7,62-мм пулемет «Печенег» с системой бесперебойной подачи ленты «Скорпион» на 550 патронов, которая позволяет ему в скоротечных огневых контактах просто подавить противника огневым валом. Но и любым другим оружием, как огнестрельным, так и холодным, Добрый виртуозно отправляет различных «бармалеев» в их «бармалейский» ад.

Вся моя группа экипирована в штурмовые «Архангелы», отличные бронежилеты одной Новосибирской компании, доставшиеся нам в виде гуманитарной помощи вместе с бойцами из пополнения, прибывшими из одного из новосибирских исправительных учреждений, но только Добрый всегда носит полный штурмовой комплект с горжетом, наплечниками, набедренниками и наколенниками. При этом в полном снаряжении Добрый по подвижности не уступает самым ловким бойцам группы.

При встрече с саперами, мои бойцы, как положено, позубоскалили, что из-за некоторых, не в меру ретивых, землеройных организмов, нормальным пацанам нет возможности помыться в честно заслуженной бане, но только начав движение по развалинам в сторону шахты группа превратилась в единый боевой организм.

Саперы парой направленных взрывов оперативно убрали с дороги упавшую крышу и началась наша работа. Пока ребята Крота занимались входом я, положив на капот сгоревшей «десятки» схему коммуникаций, быстро провел постановку задач. Работа знакомая, бойцы хотели побыстрее начать заслуженный отдых, поэтому вопросов у них не было и боевые двойки растеклись по коридорам как щупальца спрута.

Периодически сверяясь со схемой, я двигался в центре боевого порядка и получая от двоек доклад «Чисто», направлял их дальше. Меня, как всегда, прикрывал Добрый.

Зачистка шахты шла рутинно, не было ни засад, ни хитроумных мин-ловушек и через тридцать две минуты с начала движения в наушниках раздался голос Гюрзы, командира первого отделения.

— «Викинг», «Гюрзе»!

— На приеме! — ответил я.

— Командир, нашли пещеру Алладина, правый коридор до конца. — доложил Гюрза.

— Крот! — позвал я командира саперов, — Давай своих парней к Гюрзе, пусть там все проверят аккуратненько.

Через двадцать семь минут Крот доложил, что первоначальный осмотр завершили и можно подходить. Оставив в центральном коридоре группу прикрытия, я с десятком бойцов двинулся в правый коридор.

В конце коридора обнаружился довольно большой зал, похожий на какое-то хранилище, типа винного склада. Саперы, парой светодиодных фонарей, организовали вполне сносное освещение, достаточное для беглого осмотра.

Надо сказать, что запасы различного «убивающего» железа, складированные в этом зале, впечатляли. Тут были «Джавелины» и NLAWы, «Стингеры» и «Иглы», противотанковые и противопехотные мины, гранаты и взрывчатка, не говоря уже о стрелковом оружии и патронах, как советского, так и западного производства.

Мы с Добрым прошли до конца зала и увидели там Гнома, разведчика из отделения Гюрзы. Гном стоял и завороженно смотрел на стену зала. Подойдя ближе, мы поняли на что смотрел Гном.

На стену зала будто навели видеопроектор и показывали северное сияние. Сияние казалось объемным и притягивало к себе. Мы с Добрым остановились возле Гнома и тоже уставились на стену, как бараны на новые ворота. Тишина и умиротворенность обстановки обволакивали, как покрывало.

Вдруг моя интуиция, не раз выручавшая меня в бою, взвыла как сирена пожарного автомобиля. Я начал поворачиваться, но воздух словно превратился в кисель и движение выходило как при замедленном воспроизведении в кино. В этот момент где-то в центре зала вспыхнуло солнце, ударом взрывной волны меня бросило на стену, прямо в сети северного сияния…

Полная темнота и тишина. Тело сковало до полной неподвижности, не было возможности сделать даже вдох-выдох.

Мысли лихорадочно метались в тщетной попытке объяснить произошедшее, в голову накатила тяжесть и дурнота, но через десяток ударов сердца скованность пропала и я, едва не упав от неожиданности, закашлялся.

Рядом раздался голос Гнома, который был в своем репертуаре, задавая сразу несколько вопросов, — Кто здесь? Что за хрень творится?

— Это Викинг, Гном ты в норме? — спросил я.

— Если не считать, что я охреневший от этой непонятки, то в норме!

— Добрый, ты здесь? — снова спросил я, внутренне напрягшись в ожидании ответа.

— Норма Командир! — ответил Добрый и у меня словно от души отлегло. Учитывая, что я сирота, Добрый был единственным близким мне человеком на свете и я относился к нему как к младшему брату.

— Никому не шевелиться, сейчас будет свет. — сказал я, доставая из разгрузки фонарь. Фонарь не включился.

— Облом, фонарь сдох, Гном у тебя фонарь живой? — спросил я.

— Тоже облом Командир, сейчас зажигалку запалю! — ответил Гном.

— Подожди. — сказал я, — Давай ночники проверим.

ПНВ и ночные прицелы не работали, как и гарнитура. Вся электроника сдохла. Плохой симптом.

После проверки Гном зажег зажигалку и неровный свет от нее выхватил кусок стены, не-то пещеры, не-то шахты, и вопросов от этого меньше не стало.

— Так, спокойно! — сказал я, беря себя в руки, понимая, чего от меня ждут мои бойцы, и спокойным голосом начал отдавать указания, — С места не сходить, Гном сделай факел из шомпола и ИПП (индивидуальный перевязочный пакет).

Когда вокруг нас немного посветлело, я продолжил, — Осмотреться вокруг ног на предмет растяжек и другого взрывоопасного дерьма. Осмотреть себя на предмет ранений. Доклад!

— Гном чисто, цел.

— Добрый чисто, норма.

Осмотревшись по сторонам, я понял, что находимся мы совершенно точно не в том месте, в котором произошел взрыв. Это была старая пещера, не имеющая ничего общего с огромным залом подземного комплекса, в котором мы осматривали трофеи.

У тупиковой стены пещеры лежала вповалку гора ящиков и различной укупорки от оружия и боеприпасов, похожих на те, что мы осматривали, но место точно было не то.

— Командир, я, кажется, повторяюсь, но можно спрошу еще раз, что за хрень здесь творится? — сказал Гном.

Да, хорошо бойцу, когда рядом есть командир, который все знает, либо с умным видом скажет, — Так надо! В этот момент мне отчаянно захотелось на место Гнома, и чтобы рядом был командир, который быстренько все разложит по полочкам и скажет, что так задумано и через полчаса обед, а потом личное время.

— Так, отставить очковать, во всей этой херне точно есть пара положительных моментов. — ответил я, — Во-первых, мы живы и вроде здоровы! — начал я.

— Ага. — перебил меня Гном, — Или лежим в коллективной коме и друг другу снимся. Добрый, ты у нас любитель литературы на эзотерические темы, что скажешь, бывает такая коллективная кома?

— Может и бывает, только сдается мне, что это не наш случай. — ответил Добрый и спросил у меня, — Командир, а какой второй положительный момент?

— Надо выбираться отсюда, но дорогу выбирать не надо, типа стоят три богатыря, а перед ними камешек со словами «Направо пойдешь и так далее…», в таких случаях богатыри всегда в полную жопу попадают. — ответил я, посмотрел на часы, автоматически отметив время, и скомандовав, — С богом, я первым, Добрый замыкает, режим тишины, — сделал первый шаг в неизвестность.

Движение в полной тишине, при неровно пляшущем огоньке импровизированного факела продолжалось уже двадцать две минуты. На факелы уже истратили три ИПП и их запас подходил к концу.

На протяжении всего пути пещера практически не менялась, видимого уклона, наскальных рисунков, следов человеческой деятельности, сырости, вообще ничего, за что мог зацепиться взгляд не наблюдалось.

Еще через три минуты я различил впереди шум непонятной пока природы, подал сигнал «Стоп» для остальных, а сам продолжил медленно продвигаться по освещенному участку коридора.

Пройдя метров двадцать, до границы света от факела Гнома, я стал отчетливей различать звуки, идущие спереди. Сделав еще пару шагов и выйдя за границу света, я закрыл глаза, привыкая к темноте. Открыв глаза и внимательно посмотрев вперед, я с облегчением различил микроскопический источник света.

Все-таки, для обычного человека нахождение в темноте в замкнутом подземном пространстве противоестественно и никакая потенциальная опасность впереди не перевесит его желания выйти на свет божий.

Аккуратно вернувшись назад, я обрисовал парням ситуацию и мы, потушив факел, начали движение вдоль стен пещеры, в полной темноте.

Очень скоро наши глаза адаптировались и того света, что виднелся впереди, нам уже было достаточно, чтобы спокойно двигаться вперед. К этому времени мы уже различали человеческие голоса, звучащие впереди.

Метров через семьдесят мы увидели, что пещеру перегораживает завал из камней, не доходящий до потолка пещеры сантиметров тридцать.

Достигнув завала, мы остановились и начали слушать. Прослушивание пяти минут разговора начало ввергать меня в ступор, говорят вроде по-русски, но половина слов непонятна.

Жестом дав команду двинутся обратно, начал отходить от завала. Метрах в тридцати от завала, за небольшим уступом на стене пещеры, решил остановиться и обсудить услышанное.

Как всегда, первым говорил самый молодой — Гном.

— Командир, с языком какая-то лажа, похож одновременно на старославянский и как будто гопота базар трет, — сказал Гном.

Гном у нас человек парадокс. Рост метр с кепкой, чернявый, с немного восточными чертами лица, что логично, так как в миру он — Ким Ростислав Альбертович, балабол, не пропускающий на словах не одной юбки, прирожденный математик и инженер, бывший студент факультета ракетной техники Бауманки. На пятом курсе хотел открыть какой-то космический стартап, а для накопления первоначального капитала с приятелем запустил лохотрон среди студентов, за что и получил трешку за мошенничество. Отсидев два года, с началом Второй черноморской войны подписал контракт с ЧВК, попал в мою группу и воевал отлично.

Нахватавшись блатных закидонов, Гном пребывал в бою в двух ипостасях, идеального тактического и баллистического компьютера, когда в интересах выполнения боевой задачи группы решал расчетные задачи, и отморозка штурмовика, лезущего с криком «Порву как тузик тряпку!» первым в каждую жопу, ну и в обычном разговоре иногда проскакивали отголоски фени.

— Согласен, командир, — как всегда кратко, резюмировал «Добрый».

— Ладно, раз нихрена непонятно, продолжаем разведку, Гном, скидывай снарягу и наверх на цыпочках, мы внизу. — закончил я.

Гном скользнул по камням наверх, а нам оставалось только ждать.

Через двадцать пять минут Гном спустился с завала и стал докладывать.

— Короче так, посреди зала горит костер, вокруг костра девять человек, выглядят как слет сумасшедших реконструкторов эпохи феодализма, восемь однотипных, заросших, базарят как ушкуйники из фильма про Степку Разина, девятый другой: чистый, бритый, одет прилично, разговаривает как образованный. У «Чистого» какие-то тёрки с этими гопниками, спорили походу по вопросу оплаты за выполненную работу. Заказал он им завалить какого-то купца. Гопники его прикопали, а этот хрен что-то с баблом мутит. Потом «Чистый» свалил, обещал завтра прийти и порешать все вопросы, а гопники стали жрать и бухать.

Несмотря на эту информацию, вопросов все равно было больше, чем ответов.

— То, что они бухают это отлично, спать будут крепко. Слушаем, ждем, когда утихомирятся. — махнул я рукой, — Сами пока передохнем, Гном первый на фишке, Добрый за ним, по тридцать минут, — сказал я и с облегчением присел к стене пещеры. Все-таки накопившаяся за последнее время усталость, чертовщина, произошедшая с нами, и неизвестность, маячившая впереди, сделали свое дело и мозг резко потребовал перезагрузки. Я закрыл глаза, расслабился, и через мгновение меня тронул за плечо Добрый.

— Командир, подъем, смена! — сказал Добрый, — Вроде утихомирились минут десять назад.

— Хорошо, давай отдыхай, выждем еще полчаса для верности!

Добрый привалился к стене и мгновенно вырубился, гениальный человек, может спать в любом положении, засыпает и просыпается за мгновения, будто и не спал. Прямо, как умная колонка «Алиса», вроде не работает, а понадобилась, только позови, — Добрый завали вон тех «бармалеев», а он тебе «Пожалуйста», «готово Командир».

Через полчаса, разбудив бойцов, и убедившись, что все гопники дрыхнут без задних ног, еще раз проговорили порядок работы. Гном пролазит через дыру по одному их пеленает, если кто проснется, работает ножом «наглушняк», я страхую с «Валом» через дыру, а Добрый отдыхает.

Гном хоть и выглядит как пацан, в рукопашной схватке противник серьезный, у него хоть и нет спецподготовки и огромного опыта умерщвления подобных себе различными способами, как у нас с Добрым, но у него за плечами увлечение восточными единоборствами и жесткая школа мест не столь отдаленных, помноженные на природную наглость и недооценку со стороны противника, о которой он обычно даже не успевает пожалеть.

— Ну с богом! Поехали! — махнул я рукой и полез по камням вслед за Гномом.

Гном, налегке, без разгрузки и броника, протёк между валунов как пятнистая ящерица, не потревожив не один камешек, я двигался медленнее и осторожнее, остерегаясь поднять шум, столкнув вниз какой-нибудь камень, все-таки разница в весе у нас существенная. Но все прошло тихо. Гном, еще раз осмотрев пещеру и удостоверившись, что клиенты спят, скользнул в дыру.

Я через мгновение, пристроив ствол «Вала» на предплечье правой руки, осмотрел зал через целик.

Костер почти прогорел, но остатки исходившего от него его света еще позволяли уверенно работать по целям.

Гном отработал восьмерых гопников за пять с половиной минут. Зажать рот с одновременным ударом рукояткой ножа по голове, пластиковую стяжку на руки за спиной, кляп в рот. Учитывая количество различного тряпья вокруг них, с кляпами проблем не было.

Ну что, хорошее начало, будем продолжать. Я, подозвав Доброго и передав ему «Вал», полез в дыру. Там, где Гном проскочил не замедляясь, я еле пролез, выдохнув из себя весь воздух и вспоминая как Винни-Пух застрял в норе у кролика.

Добрый передал нам через дыру броники с разгрузками, два «Вала» и шлемы и остался один по ту сторону завала в ожидании его разбора. Экипировавшись и проверив еще раз пленников, мы пошли зачищать оставшуюся часть пещеры.

Зачистка прошла без эксцессов, больше в пещере никого не было, света было достаточно, а метров через пятьдесят обнаружился выход, заросший кустарником, который видимо хорошо маскировал вход в пещеру от посторонних.

Осмотрев, насколько это возможно, через кустарник окрестности и никого не обнаружив, мы пошли назад.

Ладно, первый этап прошел успешно, теперь нужно освободить Доброго, допросить пленников и наконец разобраться во всей этой хрени.

— Гном! Подкинь дров в костер, контроль пленных, — сказал я, и после того, как оживший огонь разогнал сумерки в пещере, еще раз осмотрелся.

Увидев на стене, воткнутый в трещину, кривой факел, поджог его и полез по камням к Доброму. По дороге, подняв голову к потолку, увидел, что при обвале в потолке пещеры образовалось небольшое отверстие, через которое видимо и выходил дым от костра.

— Добрый, ты как? Соскучился, давай выбираться, — сказал я, и посветил в дыру.

— Ну вот, только решил отдохнуть, а тут опять работать. — притворно проворчал Добрый, — Ладно, давай выбираться!

Учитывая, что шума можно было уже не бояться, мы с Добрым быстро скинули вниз десяток каменюк и освободили проход, способный пропустить даже Доброго и даже с его любимым пулеметом.

Отправив Доброго контролировать вход в пещеру, я сказал Гному, — Буди первого!

Похлестав ближнего к себе пленника по щекам, Гном потянул его за шкирку и поставил на колени.

Пленник был худым, заросшим и одет был, будто собрался на сбор реконструкторов деревенского быта крестьян в России времен Екатерины Второй. Непонятного цвета длинная рубаха, подпоясанная веревкой, широкие штаны и лапти с обмотками.

Мужик начал приходить в себя и вращать глазами. Увидев меня в полной экипировке, в шлеме с откинутыми наверх очками ночного видения, он затрясся, замычал и попытался вырваться из цепких рук Гнома.

Поняв, что мужика сейчас хватит кондратий, я снял шлем и успокаивающе сказал, — Мужик, тихо, не дергайся и будет все нормально! Ты меня понимаешь? Если понимаешь, кивни один раз!

Мужик кивнул, и я продолжил, — Сейчас тебе освободят рот, только ты не ори, а то мы тут в пещере оглохнем. Будешь орать, я тебе язык отрежу. Мне тут есть ещё с кем поговорить! Если понял кивни один раз!

Мужик еще раз кивнул, и я дал знак Гному вынуть кляп.

Надо сказать, что с кляпом Гном не мелочился и засунул мужику в рот, наверное, половину, непонятного покроя, шапки из грубой холстины.

Дав мужику продышаться, я сказал, — Я буду спрашивать, ты отвечать! Один вопрос, один ответ! Понял?

Мужик опять кивнул.

— Уже можно говорить, — продолжил я и начал допрос:

— Фамилия, имя, отчество?

— Так это, Архип я, Петров сын, а фамилию не знаю!

— Где мы находимся?

— Так под уездным городом Бахмут, Новороссийская губерния!

— В России?

— Господь с тобой, мил человек, конечно, где ж нам еще быть?

— Кто правит страной?

— Так матушка Ампиратрица Екатерина!

— А год сейчас какой знаешь?

— Тысяча семьсот шестьдесят осьмый от Рождества Христова!

— Кляп, — сказал я Гному, кивнув на мужика, — Отойдем!

Подозвав Доброго, мы присели в стороне от пленных, и я начал разговор.

— Итак господа, что мы имеем на данный момент: подрыв б/к в шахте был, но мы целы и ни единой царапины; сейчас мы точно не в той шахте, которую зачищали; электроника не работает; граждане, которых мы повязали, одеты по моде минимум двухсотлетней давности, и говорят также; ну и на дессерт показания «гопника». Ничего не упустил?

— Как всегда, расклад полный Командир! — констатировал Гном.

— Что ж, анализ имеющейся информации, позволяет сделать только один адекватный вывод. Мы в полной жопе, а жопа эта называется «мы в другом мире», и неважно, как это конкретно произошло: «перенос в прошлое», «параллельный мир» или еще какая-нибудь заумная херня. Это ты Гном на досуге придумаешь, чтобы нас с Добрым успокоить, у тебя башка умная, ты ведь космос собирался покорять, — выдохнул я и продолжил, — Но, как всегда, есть пара неплохих новостей:

— Первая, еще раз напомню, мы живы, здоровы, «снаряга» почти в норме, там в пещере походу лежит часть того арсенала, который мы осматривали;

— Вторая, мы в укромном месте, у нас есть источники информации, местная одежда, наверняка небольшой запас пищи и воды, возможно найдется местная валюта и самое главное, ушедший отсюда и обещавший прийти завтра весьма интересный человек.

Замолчав, давая товарищам пару минут уложить информацию в головах, я понял, что мое сознание будто разделилось на две неравные части: маленькую, которая охренела, забилась в угол и думает, что этого не может быть, потому что не может быть никогда и сейчас я проснусь, и основную, защищенную от переживаний и сомнений всем моим жизненным опытом, подготовкой и чувством ответственности за личный состав, спокойно и деловито раскладывающую поступающую информацию по полочкам, анализирующую и уже выстраивающую стратегию нашего выживания и возвышения в этом, пока чужом для нас мире.

— Итак парни, исходные данные в целом ясны! Конечно, для нормального плана действий этого мало, но для выработки общей стратегии достаточно — начал я мозговой штурм.

— Если на дворе 1768 год, то в нашей истории скоро должна начаться очередная русско-турецкая война, если мне не изменяет память закончится она в 1773 или 1774 году. Румянцев при Кагуле разобьет турок в пух и прах, при Чесме наши потопят их флот, проявит себя еще достаточно молодой Суворов, Крымское ханство выйдет из-под опеки Османской империи и по результатам войны Россия заберет у Польши Правобережную украину. Да еще крестьянское восстание Емельяна Пугачева под конец войны начнется! — вспомнив уроки военной истории в военном училище, продолжил я.

— Дальше, как сказал гопник, мы в Бахмутском уезде Новороссийской губернии. Административно-территориальное деление Российской империи того, или этого, времени я детально не помню, но это точно не на Кубани, а название Бахмут кроме как на Донбассе не слышал ни разу!

— Командир! — Гном поднял руку, — У меня тут теория появилась!

— Быстро ты!

Гном вскочил и отчаянно жестикулируя руками начал объяснять, — Мы в Бахмуте спустились в шахту, которая лет двести назад могла быть просто пещерой, и при взрыве арсенала попали под выброс большого количества энергии, мы ведь даже на знаем сколько там этого дерьма было, в момент взрыва только мы втроём стояли у дальней стены зала, которая, помнишь, начала светиться северным сиянием и стала похожа на большую воронку. Предположим, эта воронка, это тоннель между разными ветками одного мира, или разными мирами, неважно, и мы под воздействием энергии взрыва, вместо того чтобы размазаться по стене, переместились в тоже место в другом мире. То есть, это тот же донбасский Бахмут, в другом времени или измерении.

— Если так, то земля пухом мужикам! — подал голос Добрый, перекрестился и продолжил, — А как же ящики, Гном?

— А что ящики, часть ящиков была между нами и эпицентром взрыва, они видимо нас защитили от осколков и частично переместились с нами! — ответил Гном.

— Да земля пухом! — перекрестился я, — Эта пещера ведь теперь наша общая братская могила, по крайней мере для тех кто остался в том мире, — сказал я, а сам подумал — по нам с Добрым слезы лить некому, семьями мы обзавестись не успели, я родителей не помню, погибли в автокатастрофе и меня воспитывала бабушка, умершая когда я учился в училище, родители Доброго — добряк дядя Миша, на фоне которого Добрый со своими размерами смотрелся школьником и хохотушка тетя Таня, всегда баловавшая нас вкуснейшей выпечкой, когда мы выбирались с Добрым на недельку к нему домой в Нижний Тагил, погибли два года назад, при взрыве бытового газа в соседней квартире, со старшей сестрой Добрый не контачил, она вышла замуж и свалила куда-то в Европу. А вот у Гнома остались родители в Подмосковье, им не позавидуешь, даже на могилку к сыну не сходить.

— Ладно, прорвемся! А теория нормальная, красавчик Гном, на полном серьезе. — продолжил я, — Значит с военно-политической обстановкой и географией разобрались. Теперь кратко попробую сформулировать систему координат этого мира и конкретно этих территорий, в которой нам предстоит действовать:

— сословное разделение, а значит дворянин хозяин жизни, холоп ничто;

— казаки здесь пока имеют определенную вольницу;

— южнее этих территорий Дикое поле, а значит работает право сильного, можешь забрать, забери, можешь убить, убей!

Сделав паузу, я продолжил, — Как говорил один умный человек, время перемен, это время возможностей, и у нас здесь, мне думается, отличные перспективы, и я даже не говорю о том, что можно разбогатеть, купить пару деревенек с холопами и почивать на лаврах. Была, кажется, старая песня в тему, типа «пусть мир прогнется под нас». Так вот это нам подходит!

— Ха, Командир! Так это пи. ор картавый Макар, который к сионистам съеба…ся с началом Второй черноморской, поет! — встрепенулся Гном.

— С характеристикой полностью согласен, но это не суть, главное слова правильные! Прогнем этот мир! — закончил я.

Май 1768 года.

Так, в делах, пролетело время, и я услышал голоса у входа в пещеру. Через две минуты показался Архип, а за ним шли четыре человека, как говорил почтальон Печкин — «гражданской наружности». Расклад сразу стал понятен — четыре человека — восемь пистолетов — восемь пуль — восемь «гопников». Поэтому, минуя стадию «предварительных ласк» я подал знак Гному и прострелил «Чистому» колено. Дальше все было как в пинг-понге — Гном — второго, я — третьего, Гном — четвертого. «Чистый» даже еще не начал орать.

Кивнув Гному на «Чистого», я побежал к выходу из пещеры. Найдя взглядом Доброго, под дубом, я остановился. Добрый показал, что у него норма и я пошел назад в пещеру. К моему приходу у «Чистого» уже был кляп во рту, жгут на бедре и стяжка на руках. Пистолеты несостоявшихся убийц лежали у ног Гнома, а Архип, стянув с них хорошие яловые сапоги, деловито стаскивал тела в угол.

— Ну что, Архип, да ты везунчик, дважды сегодня «костлявую» обманул, не собирались они вам серебро платить, они вам свинец приготовили, — сказал я, кивнув на четыре пары пистолетов.

— Спаси тебя бог барин! — Архип бросился на колени и стал истово креститься.

Так, здесь разобрались нормально, но еще ничего не закончилось, четыре серьезных мужика не могли прийти сюда из города на своих двоих. Значит, где-то рядом, остались еще люди с лошадьми. Эту проблему нужно решать незамедлительно, подумал я и сказал, — Архип, ты в пещере за старшего, возьми топор и смотри за клиентом, можно дать воды если попросит культурно.

— Понял барин! — ответил с поклоном Архип и побежал за топором.

Мы с Гномом двинули к выходу из пещеры. Выйдя из пещеры и встретившись взглядом с Добрым, я знаками показал ему, что мы идем вниз, а он перемещается симметрично нам и прикрывает нас сверху. Добрый кивнул и исчез в зелени кустов. Я же подумал, что мы с Гномом можем сыграть в игру «дядя, вас там зовут». Дополнительный «язык», целый и умеющий обращаться с лошадьми, нам не помешает.

Так и сделали, Гном шел впереди, без огнестрела, с кинжалом за поясом, я прикрывал его. Метров через двести тропинка вывела нам на небольшую полянку на дне оврага, окруженную со всех сторон густым кустарником. Находящиеся на полянке люди, в количестве двух штук, и кони, в количестве шести штук, были как на ладони. Коневоды были расслабленными, курили и перебрасывались шуточками. Заняв позицию за кустом у тропинки, я махнул Гному и игра «дядя, вас там зовут» началась.

Гном вышел на поляну и махнув рукой в сторону пещеры сказал, — Эй служивые, там барин одного зовет!

— Зачем? — Спросил первый «конюх», стоявший ближе к Гному, по виду которого было видно, что у него прошел разрыв шаблона.

— Так я почем знаю, твой барин, сам у него и спрашивай! — вошел в роль Гном.

«Конюхи» переглянулись и «первый» пошел в сторону Гнома.

Дальше было дело техники. Конюха, идущего по тропинке за Гномом, я оглушил и оттащил в кусты. Дальше как обычно, кляп, стяжки. Оставив «конюха» на попечение Гнома, я подошел к границе кустов и отработал «второго» в сердце из «Вала». Лошади были привязаны, а выстрел из «Вала» практически бесшумный, так что никакой паники в, уже нашем, мини-табуне не произошло.

Выйдя на поляну и махнув Доброму, я подошел ко «второму». Здоровый битюг, в отличии от «первого». Габаритами «второй» не уступал Доброму и пойди он за Гномом мне было бы потруднее. Ну, да ладно.

Дальше все прошло спокойно. Добрый с Гномом остались с «конюхом», у лошадей. Поговорят с ним спокойно, про лошадок и т. д. и т. п., зачистят, Гном останется с лошадками, привыкать, а Добрый подойдет в пещеру.

Вернувшись в пещеру и присев рядом с «Чистым» и вынув кляп из его рта, я спросил, — Ну что, поговорим?

Запел «Чистый» практически сразу, видимо произошедшая смена ролей стала для «Чистого» сильным шоком, а кроме того, картина Архипа, подбегавшего ко мне словами — «Все сделано барин!», «Спаси бог барин!», сломала ему шаблон полностью. Кроме того, перевязка колена, вероятно, зародила в нем мысль, что возможно все обойдется, ну не будут же люди тратить бинт на того, кого собираются отправить на тот свет. Наивный!

Беседа с «Чистым», он же Арсений Петрович Козодавлев, открыла большинство белых пятен на нашей картине мира. Разобрались и с боссом «Чистого» и его темными делишками, и с устройством местной власти, а также Бахмутским гусарским полком, денежной системой, титулованием дворян и многим другим. Мой командирский блокнот стремительно насыщался массивом информации. Немного расстраивало отсутствие диктофона, потому что информация о делах «босса», он же городской голова титулярный советник Иван Иванович Лепехин, тянула как минимум на каторгу. Тут и махинации с казенной солью, добываемой в окрестностях Бахмута, и сбор с местных купцов дани, за возможность торговать, устрашение строптивых путем поджогов лавок, и на закуску устранение купца второй гильдии Павлова, который пригрозил потерявшему берега Лепехину пожаловаться на него генерал-губернатору. Да, надо было жаловаться, а не грозить.

Я конечно понимал, что ничего сделать с Лепехиным мы не сможем, пока. Доказательств нет, исполнители убийства купца уже остыли, посредник скоро к ним присоединится, Лепехин уважаемый городской голова, а мы пока непонятные приезжие граждане, которые знать всего этого не могут в принципе. Ну да ладно, информация лишней не бывает, когда-нибудь да пригодится.

По прибытию в пещеру Доброго проговорили легенду. Барон фон Штоффельн, это я, с секретарем Прохором Емельяновым, это Добрый, и денщиком, это Архип, следовал из Камышина в Бахмутский гусарский полк на службу. По пути мы немного заблудились и на землях Войска Донского наняли казачка, это Гном, в провожатые. Лошади стараниями «Чистого» у нас появились, даже с запасом. В Бахмуте этих лошадей наверняка узнают, но нам в Бахмут и не надо, нам нужно в полк. Штаб полка вместе с 1-й ротой, по словам «Чистого», находился севернее Бахмута, в селе Серебрянка на берегу Северского Донца, до которого от Бахмута семнадцать верст. Гном, расспросив у Архипа про местную систему мер, быстро произвел вычисления и получил расстояние в метрической системе — около 37 километров. Учитывая, что наездники из-нас никакие, путешествие нам предстоит небыстрое, к тому же, после первого дня, проведенного в седле, походка у нас будет, мягко скажем, не совсем приличная. Нам требовалось время на адаптацию. Хорошо бы, конечно, остаться в пещере, хотя бы на недельку, поездить отсюда в конные походы, чтобы «пятая точка» пообтерлась немного, но велика была опасность нарваться на местных, а нам это не нужно. Поэтому выход один: готовимся, минируем завал, маскируем вход в пещеру, и уходим ночными переходами на северо-восток до Северского Донца, примерно в район Лисичанска из 2027 года, далее поворачиваем на запад и идем вдоль реки до Серебрянки, и не заблудимся и на легенду поработаем.

Ну что, это уже было похоже на план действий, все до мелочей продумать сидя на месте все равно невозможно, а война, как говориться, «маневр подскажет».

Была мысль остаться в пещере еще на сутки, отдохнуть и выйти завтрашним вечером, торопиться-то нам некуда, но Гном, вынужденно ставший специалистом-лошадником, быстро разочаровал нас. Лошадь, она не человек, ухода требует. Немного овса при лошадях было, но это так на один лошадиный зуб, воды у нас тоже было немного, по словам Архипа — воду они брали из родника в противоположной стороне оврага, лошадей туда не проведешь, густые заросли, из емкостей были только бутылки и пара фляг, видимо оставшихся от барона и его спутника. Поэтому выходим сегодня в ночь.

Остаток дня прошел в подготовке к походу. Архип трудился землекопом, прикапывая на дне оврага бывших напарников и команду «Чистого». Мы с Добрым и Гномом начали вживаться в образы. С горем пополам мы с Добрым смогли собрать из всего вороха одежды, имевшейся у «гопников» и снятой команды «Чистого» три комплекта одежды, один про запас, без больших дыр и сильно не залитой кровью. Мелкие пятна крови застирал на роднике Архип и там же, по моему указанию, вымылся. После этого Гном ножиком немного привел растительность на голове и лице Архипа в порядок.

С обувью нас тоже выручили парни из команды «Чистого», Добрый взял приличные яловые сапоги «второго» конюха, у которого тоже оказался сорок шестой размер, а я у одного из тех, что пришли в пещеру с «Чистым», Архипа, к его радости, тоже переобули и переодели.

Пока Архип таскал к лошадям все, что потребуется нам в дальней дороге, мы занялись вооружением. Пулемет Доброго отнесли на склад РАВ, взамен он взял себе «болтовую» английскую винтовку L96, по патрон 338 «Лапуа Магнум»[1] с магазином на пять патронов и глушителем. Если снять оптический прицел, сделать на ствол утолщающие накладки, под диаметр глушителя, и обмотать приклад и цевье полосками ткани ил кожи, то издалека будет похоже на местные ружья. Взяли запас патронов Доброму, гранат, для установки растяжек, и под конец, когда уже собирались уходить, Гном наткнулся на ящик с револьверами под патрон 9×19. Зачем револьверы понадобились «уркам» непонятно, но «дареному коню в зубы не смотрят», что прислали тем и пользовались. Взяли себе еще по револьверу с запасом патронов. Кроме оружия из будущего, решили взять пять пар пистолетов, из которых два пистолета, ранее принадлежавших «Чистому», были с колесцовыми[2] замками и богато отделанными рукоятками и ложами, а остальные обычные пистолеты с кремневыми[3] замками. Насколько я помнил историю, колесцовые замки были весьма дороги и позволить их себе могли только весьма обеспеченные люди, поэтому светить я их не буду, пусть пока полежат в сумках, куда мы также убрали «Валы», мультикамы, ботинки и разгрузки. Кирасы от броников надели на себя, а дополнительные элементы и шлемы оставили в пещере.

Гном оставил себе еще ногайский кинжал, а Архипу дали ружье, по его словам стрелял он неплохо, все же был, можно сказать геологом, а геолог должен уметь и себя защитить и пропитания в лесу добыть, и топор, одинаково подходящий и для хозяйственных нужд и голову проломить. Остальное оружие и все, что не брали с собой, свалили в кучу за завалом. Лаз в завале заминировали растяжкой и снаружи еще заложили камнями. Пещера, после нашего ухода, сияла девственной чистотой и только кострище в центре пещеры могло сказать, что здесь бывали люди.

Наличие дополнительных лошадей позволило нам взять достаточно продуктов и все для организации бивака, и вечером 18 мая 1768 года мы начали свой путь в этом мире, каким он будет?

Расстояние от Бахмута до Лисичанска по прямой около пятидесяти километров, от Лисичанска до Серебрянки напрямую километров тридцать, а если идти по берегу Северского Донца, то еще плюс километров двадцать, там река делает солидный крюк на север, — вспоминал я карту Донбасса, покачиваясь в седле, так что если рассчитывать проходить за ночь километров двадцать пять — тридцать, за два перехода дойдем до реки. Дальше можно будет двигаться днем.

Перед выходом немного попрактиковались в овраге в стрельбе из пистолетов. Руки, выпустившие во врага, наверное пару вагонов различных боеприпасов, сделали все сами, мастерство, как говорится, «не пропьешь».

Пистолеты, на мой взгляд, показали себя достаточно точным оружием, на дистанции в двадцать метров ростовая фигура, роль которой сыграл толстенный ствол дуба, поражалась уверенно. Только перезарядка пистолетов потребовала, сначала, дополнительных усилий. Все же количество манипуляций по приведению оружия в боеготовое состояние было запредельным: взвести наполовину курок, при этом открывалась крышка полки, достать из подсумка бумажный патрон, представлявший собой навеску пороха в бумажном кульке, перетянутом ниткой, надорвать бумагу зубами, насыпать немного пороха на полку замка, закрыть крышку, высыпать порох в ствол, забить шомполом пыж, в роли которого выступал кулек, забить пулю, для длительного ношения в заряженном состоянии пулю тоже требуется зафиксировать пыжом, взвести курок полностью и, наконец-то, пистолет готов к стрельбе.

Нам, привыкшим заряжать оружие за пару секунд и посылать во врага град пуль, будет поначалу сложно. Но человек, как говорится, ко всему привыкает.

Ехали мы без опаски, все-таки на открытом пространстве, с учетом винтовки Доброго, мы были здесь самыми опасными хищниками, дорога, на которую мы наткнулись выйдя из оврага, петляла между изредка встречающимися рощами, так что засаду на нас устроить было проблематично. Да и вообще, нормальные люди в это время спят, а разбойникам они как раз и требуются, для учинения над ними разбоя, поэтому и разбойникам нет смысла шататься ночью по степи. День пережидали подальше от дороги, находя укромные полянки в глубине леса. Огонь не разжигали, питались всухомятку. В запасах «гопников» были сухие лепешки, вяленые мясо и рыба, соленое сало. Пищеварительная система местную пище приняла без проблем, что нас сильно обрадовало. Да и вообще, то ли местный воздух такой, то ли что-то еще, но чувствовали мы себя великолепно, энергия словно переполняла нас.

Так, без приключений, мы добрались на утро вторых суток пути до достаточно широкой реки, разбили лагерь на полянке у воды, расседлали и стреножили коней, оставив их пастись на свежей травке, отдохнули пару часов. Парни, поочередно, стояли на «фишке», мне, как барину, не полагалось. Искупались в речке. Красота.

Архип, по моей команде, до блеска оттер песком оловянную посуду, найденную у гопников, и походный котел, разжег костер и поставил вариться кулеш[4].

Добрый с Гномом занялись лошадьми, сводили их на речку, напоили, искупали.

Архип, в свою очередь, метался как «электровеник», дров нарубил, одежду мою постирал, за кашей следил, и только «барину», то есть мне, нечем было заняться. Занятий, достойных дворянина — войны, охоты или кутежа, не предвиделось, а другим ничем заниматься было нельзя, ниже дворянского достоинства. Надо привыкать.

Вообще мне начинало здесь нравиться, только надо найти себе времяпровождение. Подумав, решил, что самое полезное, что я могу сделать это попрактиковаться в стрельбе. Скрываться нам уже не нужно, поэтому, предупредив Доброго, взял пару пистолетов и подсумок, и пошел стрелять. Выпустив пуль двадцать, я понял, что мое умение заряжания пистолетов превращается в навык, я уже почти автоматически проделывал все операции и не запорол ни одного патрона. Отлично!

Минут через двадцать, прибежал Архип со словами, — Барин! Обед готов, — и мы пошли есть. После двух дней без нормальной еды, кулеш, сваренный Архипом, показался нам пищей богов. Потом напились восхитительного чаю, заваренного Архипом на собранных в округе травках и листочках. Сразу видно, что Архип бывалый путешественник, организовал он лагерь так ловко, словно все было приготовлено до нашего приезда.

После обеда свернули лагерь и поехали на север, по дороге идущей вдоль реки. Нам было желательно засветло попасть в какой-нибудь населенный пункт, чтобы определиться с местоположением и дальнейшим маршрутом. Судя по ширине, встреченная нами река, с большой вероятностью, была Северским Донцом, но нужно знать точно.

Часа через два пути впереди показались беленькие хаты и мы поняли, что сейчас, впервые с момента появления в этом мире, мы встретим людей, которые не хотят нас убить и которых мы не будем убивать. Остановившись на пару минут, мы убрали броники в багаж и поехали дальше.

Это было немного волнительно, все-таки это другой мир и нужно начинать вживаться в свои новые личины. Хорошо, что в рекомендательном письме барон был назван только по фамилии, так что имя и отчество оставил свои. Обрусевшие немцы, насколько я помнил, во втором, третьем поколении сплошь носили русские имена, поэтому — барон Иван Николаевич фон Штоффельн никого не удивит. У Доброго вариантов не было, имя указано в подорожной, а Гном решил взять имя Степан, чем проще тем лучше, у него все равно личина временная, хотя нет ничего более постоянного чем временное. Жизнь покажет.

Хоть по календарю еще весна, лето уже вступило в свои права. Жара стояла неимоверная. Предыдущие два дня, мы передвигались по ночам, а днем отсиживались в лесу, поэтому не ощутили этого в полной мере. Леса и поляны были еще наполнены свежестью молодых листьев и травы, и по ночам было свежо.

Приблизившись к станице и повнимательнее рассмотрев открывшийся вид, можно было сказать, что именно так описывались казачьи станицы во множестве произведений. Позолотой блестела маковка церкви, расположенной по центру станицы, аккуратные беленые домики, утопающие в кустах сирени и зелени плодовых деревьев, покосившиеся кое-где заборы, лениво побрехивающие собаки, прячущиеся от послеобеденной жары в тени кустов, куры, гуляющие сами по себе, детишки, ковыряющие палками землю, наверное, в поисках дождевых червей. Пастораль[5].

Дорога вывела нас на центральную улицу станицы, упирающуюся в церковь. У крайней хаты, возле которой ковырялись детишки, мы остановились, и я подозвал одного из них, поманив пальцем, — Эй пацан, подь сюда!

Старший, судя по росту, из детей подбежал к лошади и остановился у стремени.

— Это что за село и река! — спросил я у пацана.

— Село Лисья балка, а река Северский Донец! — ответил пацан, и я понял, что это село, видимо, предок Лисичанска, и вышли мы к реке, как и планировали. Отличная новость.

— Тебя как зовут? — продолжил я.

— Матвейка!

— Хочешь копейку Матвей? — спросил я и увидев, что у пацана загорелись глаза, продолжил, — Где тут можно остановиться, постоялый двор есть? Проводишь нас, получишь копейку.

Я понимал, что копейка — это щедро, но монеты мельче у меня не было. На копейку можно было купить буханку хлеба, а курица стоила две копейки. В принципе с деньгами у нас было неплохо, общий куш с «гопников» и команды «Чистого» составил около семидесяти рублей серебром и еще немного меди, на которые можно было купить четырех коней. Для сравнения — «Чистый» озвучил денежное довольствие поручика драгунского полка — сто двадцать рублей в год. Но с учетом денежных затруднений барона, упомянутых в рекомендательном письме, стоило вести себя поскромнее.

— Езжайте барин за мной, постоялый двор на площади, возле церквы! — сказал пацан и побежал по улице. Видимо желание получить копейку за пять минут несложной работы переполняло пацана.

Доехали до постоялого двора минут за семь, он расположился справа от церкви и выделялся на фоне окружающих домой большими размерами и длинной коновязью слева от входа. Матвей уже стоял около коновязи и вопросительно смотрел на меня. Я кинул ему копейку, он ловко поймал ее и со словами — Благодарствую барин! — сунул копейку за щеку и припустил по улице.

Мы спешились, отдали коней Архипу, оставшемуся у коновязи, и вошли внутрь. Помещение представляло собой достаточно просторную комнату, в которой вдоль стен стояло четыре стола с табуретами. У дальней стены по центру находилась большая русская печь. Справа и слева от печи было два прохода, прикрытых дверями. Народу в зале не было. Печь была, естественно, холодная, но откуда-то со двора тянуло ароматом свежеиспечённого хлеба, от которого рот сразу наполнился слюной.

— Хозяин! — громко позвал я.

За правой дверью послышалась возня, затем шаги и в зал, немного прихрамывая, зашел мужчина среднего роста, с окладистой бородой, чистый и опрятно одетый, похожий на казака. Сразу видно, что сам черновой работой не занимается, наверняка хозяин.

— Здравы будьте! — сказал мужик, с чувством собственного достоинства.

Теперь был мой выход, можно сказать премьера, общение с пацаном не в счет, при том, что у артистов задача на порядок легче чем у меня, у них есть сценарий, где написано, что и как говорить, а сцену при необходимости можно переиграть. В жизни дубль не сделаешь.

Я, конечно, барон, но это не мой крепостной, а наверняка свободный человек, можно сказать индивидуальный предприниматель, поэтому можно с ним поздороваться. К тому же, мы не в центральной России, где уже давно вытравили вольницу, здесь почти Дикое поле.

— Здравствуй, милейший! — поздоровался я и продолжил, — Я барон фон Штоффельн, это мои спутники. Мы встанем у тебя на постой до утра, у коновязи мой денщик Архип с лошадьми. Найдутся у тебя приличные комнаты?

Конечно, Вашбродь! — ответил казак так, как в фильмах про Суворовских «чудо-богатырей» солдаты обращались к командирам, — Разместим со всем почтением. На круг выйдет сорок копеек серебром.

— Держи полтину, добавишь еще меру овса лошадям и еды в дорогу! — сказал я, положив монету на стол, и спросил — Как тебя звать казак? Служил?

Насколько я помнил из книг, постоялые дворы в это время выполняли много функций, в них велась торговля, том числе и не всегда законная, встречались люди, при дворах строились склады, для временного хранения товара, рядом всегда работала кузня, то есть это было место притяжения. Здесь, конечно был не самый оживленный тракт, но все же знакомства в такой среде лишними не бывают.

— Благодарствую Вашбродь! Степан Тимофеич я, служил старшим урядником в Войске Донском, ранен на войне с пруссаками, к службе более не годен, подался сюда из станицы Морозовской, здесь хоть и басурмане озоруют, зато земли свободные, — ответил он.

— Так у нас с тобой Степан Тимофеевич, можно сказать, судьбы, как братья близнецы, — удивился я совершенно искренне, хотя в жизни и не такие загогулины бывают, наше здесь появление тому подтверждение.

— Отставной поручик Царицынского драгунского полка, ранен при осаде Кольберга, и тоже намереваюсь на этих землях начать новую жизнь, — представился я второй раз.

Собираясь представить спутников, я вдруг понял, что легенда Гнома летит ко всем чертям, ведь бывший урядник через два слова поймет, что Гном такой же казак, как я балерина. Поэтому я перевел стрелки, сказав, — Ну что, показывай комнаты, Степан Тимофеевич!

Хозяин провел нас в левую дверь, за которой оказался коридор с четырьмя дверями по левой стене и открыл первую дверь.

— Вот Вашбродь, лучшая комната, офицеры проезжие всегда останавливаются, никто не жаловался, — начал он рекламировать комнату.

Комната и впрямь была приличная, чистый пол, занавески на окне, деревянная кровать, застеленная вполне чистым бельем, стол, стул, сундук в углу и вешалка на стене.

— Ну что, и правда неплохо, Прохора и Николая поселишь в соседней комнате, с Архипом сам разберёшься, скажи, чтоб подали умыться с дороги и через час подавай обед, — велел я, и увидев, как удивился Гном при его именовании другим именем, моргнул ему и сказал, — Прохор, через четверть часа зайдите оба ко мне. Да, Степан Тимофеевич, будь любезен, кликни мне Архипа.

— Все сделаем Вашбродь! — откланялся хозяин.

Прикрыв дверь, я присел на стул и выдохнул с облегчением. Не сказать, что напряжение было, таким уж, сильным, ведь я разговаривал не с дворянином и опасность брякнуть что-то непотребное была минимальной, но все же.

Прибежавшему Архипу я велел принести все переметные сумы, в которых лежало оружие и вещи из будущего, ко мне в комнату. Как говорится «береженого бог бережет», одну комнату мы всегда проконтролируем.

Через пять минут дородная дивчина, настоящая русская красавица, что и коня остановит и в горящую избу войдет, принесла кувшин с водой и тазик, полила мне и дала чистое полотенце. Когда она ушла, я с удовольствием стянул сапоги и прилег на кровати в ожидании парней.

Больше всего в этом мире меня пока расстраивало отсутствие часов. Свои наручные часы я, по понятным причинам, убрал в багаж. Доброму с Гномом повезло еще меньше, у них были электронные часы и они вышли из строя, как и вся остальная электроника. У меня часы были механическими и путешествие перенесли вполне себе спокойно. Ладно, разберемся потом, как их легализовать.

Минут через десять пришли Добрый с Гномом, я сел на кровати, Добрый устроился на стуле, а Гном пристроился на подоконнике. Посидели молча с полминуты, парни ждали когда я начну разговор, потом я, показав кивком головы на дверь, сказал тихо, — Гном проверь.

Гном аккуратно подошел к двери и резко открыл ее. Чисто, выглянул в коридор, тоже чисто, закрыл дверь и прошел обратно к окну.

— Ладно парни, что скажете, как прошло на ваш взгляд? — спросил я вполголоса.

— Норма Командир, прям потомственный аристократ. — ответил Добрый.

— Супер Командир. — сказал Гном и спросил у меня, — А я почему Николаем стал?

Я начал объяснять, — Легенду про казака к черту, Степан Тимофеич тебя враз на чистую воду выведет, какой из тебя казак к лешему, а имя это повод для разговора: Степан, тезка, казацкая одежда, слово за слово и готово. А так у него вроде и вопросов не было. Нужно новую легенду придумывать.

— Ну крепостным я точно не хочу быть. — сразу заявил Гном.

— Это понятно. — ответил я, — Мы ведь собираемся прогибать этот мир, а прогибается он только теми, кто наверху пищевой пирамиды, и для того, чтобы быстрее там оказаться, нужно создать себе наилучшие стартовые позиции, а это конечно дворянство или на худой конец купечество. Ни тем, ни другим нельзя просто заявиться, враз выкупят. Из мещан довольно простой путь в купцы, плати гильдейский взнос и готово, но там, наверняка, нужно иметь солидный капитал. Либо военная служба, получение офицерского звания за особые заслуги, а там и личное дворянство светит.

Через двадцать минут обсуждения была готова и новая легенда Гнома и детализирована старая легенда барона фон Штоффельна и его секретаря.

Гном стал Николаем Федорович Черновым (черноволосый), мещанин, сын мелкого лавочника, товарищ Прохора Емельянова, решил вместе с другом попытать счастья на вольных землях. Документы утеряли в стычке с разбойниками на землях Войска Донского.

Уверен, что нашей легенде облегчит жизнь, то, что Бахмутский гусарский полк, со слов «Чистого», не совсем регулярная воинская часть, да и состоит из сербов-переселенцев с Балкан, которым, думаю, наши внутренние заморочки до одного места. Приехали люди — хотят служить, двое отлично, трое еще лучше.

Через полчаса Степан Тимофеич позвал нас на обед. Оставив Архипа на охране в моей комнате, мы вышли в зал.

Мне накрыли стол отдельно. Распорядившись пересадить за свой стол Доброго и Гнома, я пригласил отобедать с нами и Степана Тимофеича. Пригласив хозяина на рюмку водки, я, естественно, имел умысел, мне кровь из носу требовались настоящие воспоминания ветерана Семилетней войны, кроме того, учитывая близость Серебрянки, наверняка он имел контакты с полком.

Степан Тимофеич, после принятия на грудь, раздобрел и воспоминания о былом и информация по полку полилась на меня рекой, здесь видимо ему было не с кем об этом поговорить.

После дальней дороги и позднего обеда или раннего ужина меня разморило и я сказал, что иду спать, завтра рано утром выезд. В комнате, справившись у Архипа как его разместили и как наши лошади, и наказав ему встать с петухами и готовиться к выезду, упал на кровать и мгновенно уснул.

Проснувшись с восходом солнца, я чувствовал себя прекрасно отдохнувшим. Ну что, будем считать, что легализация прошла успешно. Впереди встреча с полковником Депрерадовичем.

Идея поселения сербов в России, и в частности, на украине[6], возникла у Петра Первого в начале 18 века. В ее основе лежали общность интересов российского и сербского народов в борьбе против турецкой агрессии, православная христианская религия, а также сходство языка и этническое сходство русских и сербов.

В результате в 1729 году, в районе крепости Тор (с 1784 года Славянск) поселился сербский гусарский полк Ивана Албанеза.

В дальнейшем, процесс переселения на украину сербов из Австро-Венгрии продолжился. В 1753 году поселения в России попросили Иван Шевич и Райко Депрерадович. Вместе со своими командами они добровольно перешли на службу Российской империи и приняли российское подданство. Депрерадович и Шевич были произведены в ранг генерал-майоров, а членам их команд были присвоены офицерские и унтер-офицерские звания.

Указом Императрицы Елизаветы Петровны полки Шевича и Депрерадовича были поселены на правом берегу Северского Донца между речками Бахмуткой и Луганью.

Земля, на которой поселились конные гусарские полки Шевича и Депрерадовича, получила название Славяносербия. Это была автономная административно-территориальная единица, не входившая в состав губернии. Она напрямую подчинялась Военной коллегии и Сенату. Для организации поселения, комплектования и содержания гусарских полков, Военной коллегией была учреждена Славяносербская комиссия. Комиссия располагалась в уездном городе Бахмут, который не входил в состав Славяносербии. Первым начальником Славяносербии был назначен генерал-майор Райка Депрерадович.

Основными задачами поселенных гусарских полков были охрана государственной границы от набегов крымских татар, ногайцев и прочих разбойников, а также хозяйственное освоение земли, которая никогда не обрабатывалась и была известна как Дикое поле. Земля эта затверделая, дикая, пустовавшая во все века без всякой пользы.

Офицеры за службу наделялись землей, в зависимости от ранга офицера. На каждую роту, для размещения усадеб гусар, а также под посевы, сенокос и выпасы, выделялся общий участок земли.

Два эскадрона из полков Депрерадовича и Шевича, под командованием секунд-майора Георгия Депрерадовича, принимали участие в семилетней войне против Пруссии, участвовали во взятии Кенигсберга и Берлина. Некоторое время отрядом из драгун и славяносербских гусар командовал бригадир А. В. Суворов.

В 1764 году, по причине малочисленности, полки Депрерадовича и Шевича были объединены в один, получивший наименование Бахмутский гусарский полк. Состоял полк из шестнадцати рот, размещенных по берегам Северского Донца и Лугани. Райки Депрерадовича к этому времени уже не было в живых, а Иван Шевич вышел в отставку. Командиром полка был назначен полковник, к этому времени, Георгий Депрерадович.

Именно в этот полк и следуют наши герои.

Наскоро позавтракав и тепло попрощавшись со Степаном Тимофеевичем, мы выехали из Лисьей балки часов в восемь утра. По словам Степана Тимофеевича, от Лисьей балки до Серебрянки, где дислоцировался штаб полка, была прямая дорога, а расстояние, как я и прикидывал ранее, составляло чуть больше двенадцати верст (27 километров). К обеду должны доехать.

Земли Славяносербии начинались недалеко от Лисьей балки и здесь уже дороги должны патрулировать конные разъезды полка.

Сделав небольшой привал часа через три пути, напоили лошадей, перекусили хлебом и молоком и во второй половине дня, наконец, доехали до Серебрянки. Патрулей по дороге, по счастью, не встретили.

Внешним видом Серебрянка ничем от Лисьей балки не отличалась — церковь, домики, собаки, зелень, все как под копирку, только купол церкви без позолоты.

Серебрянкой назывался и шанец[7], на котором несла службу первая рота полка и село, основанное поселенцами, в котором гусары, вместе с семьями, и проживали.

На въезде в село, находился пост из двух пеших гусар, прятавшихся от жары в тени большого дуба. Кивера и доломаны[8], густого синего цвета были сняты, солдаты сидели на бревне в штанах и нательных рубахах.

Не дожидаясь, пока они начнут задавать тупые вопросы, я взял инициативу на себя, — Я барон фон Штоффельн, следую к полковнику Депрерадовичу. Сопроводи меня, гусар.

— Следуйте за мной, Ваше благородие. — чернявый гусар вытянулся, потом схватил кивер и доломан, и одеваясь на ходу, пошел в сторону церкви.

Говорил он по-русски чисто и, в отличии от того же Степана Тимофеевича, грамотно, и судя по возрасту, возможно даже родился здесь, но чувствовались в его говоре, еле уловимые, сербские нотки.

Село было небольшое, дворов на пятьдесят, если считать, что это пятьдесят гусар и это вся первая рота, в полку большие проблемы с комплектованием личным составом. Тем лучше для нас, проблем с поступлением на службу не будет.

Подъезжая к дому полковника, я опять немного разволновался, все-таки сейчас должен состояться, ключевой для нашей жизни в этом мире, разговор.

Хорошо, что я уже немного освоился в своей новой личине и задания, словно в компьютерной игре, усложнялись по мере их прохождения — пацан, Степан Тимофеевич, полковник Депрерадович.

Дом у командира полка был двухэтажный, богатый, настоящая усадьба, украшенный псевдоколоннами и резными наличниками, огороженный невысоким палисадником. У калитки стоял часовой в будке, экипированный как положено.

При виде нас, часовой встрепенулся, поправил саблю, и хотел, видимо, задать вопрос, но мой провожатый пошел по моим стопам и опередил его словами, — Барон фон Штоффельн к господину полковнику.

Гусар отдал воинское приветствие и открыл калитку. Вот так все просто, а как же вызвать начкара[9] или, на худой конец, разводящего, проверить документы, да…а непуганые они здесь, хотя я, наверное, на них наговариваю — войны нет, на банду крымских татар мы не похожи, одеты прилично, террористов еще не придумали, а уж титуловаться бароном, простолюдину не приснится даже в самом страшном сне, чего им волноваться.

Видимо, пока мы двигались от калитки к крыльцу дома, нас увидели и дверь в дом открылась, на крыльцо вышел молодой человек в местной, полностью синей форме, и представился, — Полковой адъютант корнет Николич, с кем имею честь?

— Барон Иван Николаевич фон Штоффельн к господину полковнику, по личному делу, вот рекомендательное письмо, прошу. — передал я ему письмо.

— Прошу подождать, господин барон, присаживайтесь, я немедля доложу господину полковнику, — ответил корнет и показал на стулья в парадной.

— Благодарю вас, — ответил я и пошел к ближайшему стулу.

Пока все идет гладко, самый тонкий момент, Семилетняя война, про осаду Кольберга в Померании я знаю только то, что было три штурма, два неудачных и последний в конце 1761 году удачный, и командовал победным штурмом генерал Петр Румянцев, общий ход Семилетней войны знаю, но нужно придерживаться версии, что попал в корпус Румянцева в начале 1761 года, под Кольбергом был ранен, больше в войне участия не принимал. Излечение шло долго, а в 1762 году война для России фактически закончилась.

Ну а с биографией, думаю, проблем не будет, как говориться «мизер неловленый»[10], да и кому здесь нужно, это уточнять. В письме все, что необходимо, указано.

Только я закончил размышления, из дверей справа, вышел корнет и пригласил меня, — Господин барон, полковник Депрерадович готов вас принять, прошу за мной.

Корнет, по коридору, одну сторону которого занимали два окна, провел меня в кабинет командира полка. Полковник Георгий Депрерадович сидел за большим деревянным столом, на углу которого лежала приличная стопка бумаг.

Войдя в кабинет, я представился и поприветствовал его небольшим поклоном головы, — Здравия желаю, господин полковник, разрешите представиться — барон Иван Николаевич фон Штоффельн, отставной поручик Царицынского драгунского полка.

— Добрый день, господин барон, чем обязан? — ответил полковник и продолжил, — Присаживайтесь господин барон, как говорят на Руси «в ногах правды нет»[11].

Из всех, встреченных нами, на настоящий момент, сербов, полковник имел, если так можно сформулировать самый «сербский» вид, и акцент и средиземноморский тип внешности были выражены у него сильнее всех. Использование сербом русской поговорки поначалу удивило меня, но осмотревшись в кабинете, я понял, по количеству книг в шкафах и на полках, что полковник, вероятно, много читает и приняв русское подданство, решил изучить русских поближе.

— Благодарю, — и присел на стул у стены — Прибыл я, господин полковник, с желанием вернуться на государеву службу в ваш полк. В поданном вам рекомендательном письме, изложено, что желание это проявлено по причине денежных затруднений. Если быть точным, причиной послужили не столько мои затруднения, сколько старшего брата, царствие ему небесное. Я младший сын барона Николая Карловича фон Штоффельна, тоже царствие ему небесное, помещика средней руки в Саратовской губернии. Если мне не изменяет память, в 1760 году крепостных у моего отца было 150 душ.

Мой дед, Карл, прибыл на русскую службу еще во времена Петра Великого, и остался в России, женившись на мелкопоместной дворянке. После окончания службы дед обосновался в окрестностях Камышина.

Я делами поместья никогда не интересовался, меня привлекала военная служба, поэтому в тринадцать лет я был зачислен на службу в Царицынский драгунский полк. В 1761 корнетом году попал со своим эскадроном в действующую армию, в корпус его превосходительства генерала Румянцева, был при осаде Кольберга, дважды ранен, осколком в руку и контужен, лечился до лета 1762 года. По причине слабого здоровья вышел в отставку.

Восстанавливал здоровье в имении, когда в 1765 году умер отец, оказалось, что старший брат, проживавший последние годы в Санкт-Петербурге, наделал карточных долгов. Крепостных пришлось продавать, в итоге, к январю сего года, никого не осталось, а долги погашены не были, имение было продано, брат застрелился, а я, рассчитавшись с долгами, решил попробовать начать жизнь заново. Здоровье сейчас, слава богу, в порядке, готовь вновь послужить государыне Императрице. Сразу отвечу, господин полковник, на вопрос, почему именно к вам в полк. Потому, как здесь не на плацу время проводить придется, а и настоящее дело бывает, да и земельный надел положен.

— Ну что ж, господин барон, пояснение более, чем достаточное, и учитывая, что вас рекомендует Михаил Михайлович Прозоровский, могу предложить вам должность командира роты, 15-я рота сейчас без командира, предыдущий командир ротмистр Вранич погиб в бою прошлой осенью, а там отряды ногайцев и крымчаков частенько появляются, так что будет вам настоящее дело, — закончил полковник.

Внутренне, я возликовал, самое слабое звено, имя Прозоровского, было ликвидировано самим командиром полка.

Я встал и сказал, — Господин полковник, готов приступить к исполнению обязанностей командира 15-ой роты незамедлительно, со мной прибыли из Камышина два мещанина, хваткие парни, прошу назначить их в мою роту на должности унтер-офицеров.

— Не возражаю, господин поручик, корнет Николич оформит все необходимые бумаги, я подпишу, переговорите с ним, а сейчас прошу меня извинить, кроме командира полка, я являюсь еще и начальником Славяносербии, и всю переписку со Славяносербской комиссией в Бахмуте приходиться вести мне, а это чертова прорва бумаг. — тяжело вздохнул полковник.

— Благодарю господин полковник! — сказал я, приняв строевую стойку, попрощался с ним наклоном головы, засомневавшись, принята ли сейчас такая форма прощания, как «Честь имею», и сделав поворот кругом, вышел из кабинета. Пройдя по коридору, я увидел корнета и, предваряя его вопросы, сказал, — Можете меня поздравить корнет, командир 15-ой роты Бахмутского гусарского полка поручик фон Штоффельн, к вашим услугам. Господин полковник сказал, что вы оформите все необходимые бумаги.

Пока корнет оформлял приказы по полку, я попросил у него карту Славяносербии, где были указаны места дислокации рот полка. Оказалось, что 15-я рота, совместно с 16-й ротой дислоцируются в селе Луганском, на левом берегу реки Лугани.

В 2027 году это село сохранилось, примерно, на том же месте и с тем же названием. Эти места нам были хорошо знакомы по штурму Углегорской ТЭС. Естественно, пока не существовало ни самой ТЭС, ни ее водохранилища, образованного дамбой, перегородившей Лугань, как раз в районе села Луганское. Судя по карте, земли Славяносербии уходили на юго-запад, вдоль Лугани, еще километров на 20–30, но село Луганское было самым южным населенным пунктом Славяносербии, а дальше было только Дикое поле.

Теперь понятно, почему полковник отметил, что отряды ногайцев и крымчаков там частенько появляются, и с настоящим делом проблем не будет. Что ж, чем хуже, тем лучше.

От Серебрянки до Луганского было чуть больше тридцати верст (65 километров) почти строго на юг. Дорога на юг шла вдоль реки Бахмутка, являвшейся западной границей Славяносербии, и естественно проходила через Бахмут. Если от серебрянки до Бахмута семнадцать верст, значит от Бахмута до Луганского остается еще тринадцать.

Учитывая, что в седле мы уже немного освоились, если не сравнивать нас со степняками, то за один переход до Луганского доберемся спокойно, в Бахмут, во избежание проблем, заезжать не хотелось.

То, что полковник, назначив меня на должность командира роты, не стал меня инструктировать или ставить задач, поначалу удивило, но поразмыслив, я пришел к мнению, что это и впрямь было лишним. Войны нет, задачи войск на границе Дикого поля общеизвестны, а командир соседней роты введет в курс дела намного лучше полковника.

Оформление приказов много времени не заняло. Мне звание присваивать не требуется, да и сделать это можно, насколько я помню, только императорским указом. С моих слов корнет, присвоил Доброму — вахмистра, а Гному — капрала. Полковник ограничений не накладывал, а командиру роты, то есть мне, виднее.

Подписав приказы у полковника, корнет выдал мне денежное довольствие на всех, попутно разъяснив порядок материально-технического обеспечения личного состава. В год из казны офицеру полка было положено 38 рублей на закупку мундира, оружия и боеприпасов, унтер-офицеру на аналогичные нужды — 16 рублей. Все остальное гусары обеспечивали себе сами, за счет наделов земли. По земле корнет посоветовал вначале разобраться на месте, а с оформлением бумаг проблем не будет.

Получив у корнета 70 рублей серебром и забрав документы, я попрощался с ним, и вышел дома-штаба на улицу. Хоть прошло все, в целом, без волокиты, на улице уже вечерело. Узнав у часового, где находится постоялый двор, мы двинули устраиваться на ночлег, чтобы с утра выехать на место дальнейшего прохождения службы.

Перед сном собрались и я поздравил парней с присвоением воинских званий. По иронии судьбы, Доброму опять присвоили «прапора»[12], так как вахмистр в кавалерии или фельдфебель в пехоте этого времени, были аналогами прапорщиков из 21 века, ну а у Гнома это было первое воинское звание, «срочку» он не служил, а в «Камертоне» званиями не заморачивались, были только должности.

Утром 21 мая 1768 года мы выехали из Серебрянки в направлении Бахмута в отличном настроении. Причем это касалось не только нас, но и Архипа. С момента исключения из банды «гопников», он стал денщиком у барона, его переодели в отличную, по сравнению с прошлой, одежду и обувь, кормили «от пуза», не били и не издевались. Тот Архип из пещеры, и этот, гордо едущий позади нас на лошади, с ружьем за спиной, были как два совершенно разных человека, даже взгляд изменился.

У нас настроение было отличным по совершенно понятным причинам — легализация прошла более, чем успешно, мы едем заниматься, тем, чем умеем — отправлять «бармалеев» в их «бармалейский» ад, имеются лошади, оружие и существенная сумма денег на первое время, а с хозяйством на месте разберемся.

Часов через пять, немного не доезжая до Бахмута, сделали короткий привал у ручья, объехали Бахмут слева и продолжили путь дальше. Через пару километров местность стала знакомой и слева, невдалеке, мы увидели, знакомый нам, холм с нашей пещерой. Треугольник нашего пути замкнулся.

Километров через десять, когда до Луганского оставалось еще километров пятнадцать, мы услышали впереди выстрелы. Остановившись, я достал из сумки бинокль и начал осматривать местность, а Добрый быстро установил на винтовку оптику. Картина, увиденная впереди, меня не обрадовала. Километрах в двух от нас, две группы всадников-степняков вели загонную охоту на двух гусар, в уже знакомой нам ярко синей форме, и было ясно, что шансов на благополучный исход у гусар мало.

Встретив банду, гусары, наверняка, попытались уйти в направлении ближайшего населенного пункта, которым был Бахмут, но степняки, разгадав их маневр, разделились и охватили гусар справа, тем самым отжав их от дороги и заставив повернуть налево к реке.

Решение надо было принимать незамедлительно.

— Добрый, занимай огневую позицию, ковыль уже высокий, поэтому лучше стоя, с плеча Архипа! — Архип, стоишь, не дёргаешься, держишь лошадей, рот открой! Мы с Гномом приманка, постараемся повернуть банду на тебя фронтом, Добрый, огонь по готовности, — Гном мы работаем из пистолетов, на крайний случай револьверов! Если вопросов нет, вперед! — скомандовал я, и «понесся» вперед.

Неспешная езда на лошадях, в течение трех дней и ночей, и отсутствие проблем с управлением лошадьми, зародили в нас ложную уверенность в том, что мы стали всадниками. Уверен, что по сравнению со стремительными точками, которыми перемещались степняки, мы выглядели, как бегуны, тренирующиеся с привязанными автомобильными покрышками за спиной. Усилий много, а скорости нет.

Через пару минут езды, мы немного приноровились, но переходить в отчаянный галоп было страшновато. Степняки, сосредоточив все внимание на погоне за гусарами, не обращали на нас внимания, стрелять из пистолетов я не хотел, что бы не оставлять себя безоружным, так как перезарядить пистолеты на скаку было делом нереальным. Еще через пару минут скачки стало понятно, что, с такой скоростью, мы не успеваем.

Ну что, деваться некуда, подумал я, и выстрелил поочередно из пистолетов в сторону степняков. Нас заметили!

Группа, которая отжимала гусар от дороги повернула в нашу сторону, что дало возможность гусарам, тоже начать поворот в сторону Бахмута. Отлично!

Мы с Гномом развернулись и поскакали назад. Учитывая, что тормозили, разворачивались и разгонялись мы с Гномом очень долго, первая группа начинала нас настигать. Степняки были вооружены луками, но никто не стрелял, рабы нужны живыми. Ответного огня степняки, то же, видимо, не опасались, и я понимаю почему. Шанс попадания из пистолета на скаку, в, такую же, движущуюся цель, с нашей стороны стремится к нолю. Нужно вырасти в седле и выпустить на скаку не одну сотню стрел или пуль, чтобы это сделать.

В догоняющей нас группе было чуть больше десятка всадников, видя двух «инвалидов» на лошадях, степняки улюлюкали и кричали что-то, видимо «угарали»[13] с наших навыков верховой езды, для них мы уже — мясо.

Но, как и почти всегда на войне, как только ты подумал, что держишь бога за бороду, и расслабился, сразу прилетит «нежданчик»[14].

Таким «нежданчиком» для степняков стал «Добрый». Патрон «Лапуа Магнум» обладает сумасшедшей дульной энергией, их просто вышибало из седел, как вышибает мотоциклиста, зацепившего веревку, натянутую поперек дороги, и все это в полной тишине. Добрый начал работать с замыкающих, поэтому стремительное сокращение количества бандитов проходило незамеченным, и самые быстрые умерли последними.

Но оставалась еще вторая группа. Отсутствие выстрелов в нашей стороне, позволяло думать степнякам, что у их товарищей все идет хорошо, и они методично нагоняли гусар, двигаясь по небольшой дуге, вокруг того места, где занял позицию Добрый, который закончив с первой группой, перенес огонь на вторую. Здесь работа была посложнее, все же фланговый огонь в высокоскоростную цель, поэтому Добрый начал работать по лошадям. Конечно, лошадок жалко, они ни в чем не виноваты, но делать нечего, к тому же был шанс, что останутся живые степняки, с которыми можно будет потолковать потом.

К тому моменту, когда мы, не спеша, подъехали к нашим, вторая группа уже заканчивалась. Архип, у которого над ухом глухо щелкала винтовка, стоял непоколебимо, как скала.

Сделав еще два выстрела, Добрый оторвался от прицела и сказал, — Готово, Командир! Поехали посмотрим!

Минут через десять мы подъезжали к месту, где предполагалось падение последнего степняка, и туда же подъезжали гусары на взмыленных лошадях.

Спешившись и передав коней Архипу, Добрый с Гномом, с пистолетами наизготовку, начали поиск тела, а я остался в седле, пытаясь высмотреть цель сверху.

Гусары остановились метрах в двадцати от нас и один из них, помоложе, заговорил, — Благодарю за помощь! Корнет Стоянович, помощник штаб-офицера Бахмутского гусарского полка, к вашим услугам!

— Не стоит благодарностей, господин корнет, одно дело делаем! Новый командир 15-ой роты Бахмутского гусарского полка поручик фон Штоффельн! — представился я и, махнув рукой в сторону Доброго с Гномом, сказал — Здесь еще могут быть раненные бандиты, господин корнет! Мои люди ищут их, присоединяйтесь, давайте закончим дело.

Учитывая, что жить, в дальнейшем, нам предстояло на подножном корму, к сбору трофеев я подошел самым тщательным образом. Архип отправился собирать по полю трофеи и лошадей первой группы степняков, мирно пасущихся около своих бывших хозяев, учитывая, что первую группу Добрый отработал достаточно кучно, через час, на импровизированную стоянку, Архип привел десять лошадей, груженых трофеями.

Со второй группой было сложнее, лошади убиты, да и разброс был намного большим. Нашли шестерых бандитов, из них двое еще живых, но оба не жильцы, учитывая, что переводчика у нас не было, нанесли им удары милосердия, собрали трофеи, седла, сбрую и закончили на этом.

Учитывая, что солнце клонилось к закату, я предложил корнету проследовать с нами, обратно в Луганское, а завтра повторно выехать в Серебрянку. Гусары согласились и наш отряд, разросшийся до шести человек и восемнадцати лошадей, размеренно пошагал по дороге в наш новый дом.

По дороге корнет попытался узнать, как мы так быстро и тихо перебили всех бандитов. Это был опасный момент, но подумав о том, что 95 % боя корнет не видел, а «джентльменам верят на слово», я расслабился и рассказал ему подкорректированную версию победы над бандитами.

В этой версии, мы с Гномом, имея при себе по две пары пистолетов, заманили первую группу в засаду, состоящую из Доброго и Архипа с ружьями (итого в сумме десять стволов), притворились, что сдаемся, подпустили бандитов поближе и всех положили, на эту версию сработало, что Архип привел десять лошадей. По второй группе стреляли из ружей, случайно попали по шести лошадям, остальные бандиты сбежали, а выстрелов было не слышно, потому что звук ветром снесло.

Возможную попытку корнета посмотреть на необычное ружье, висящее за спиной Доброго, я пресек, отправив Доброго в головной дозор.

Конечно, я рассчитывал на то, что поставить под сомнение мою версию событий, было бы, со стороны корнета оскорблением, но мне кажется, корнет, совершенно искренне, изумлялся нашей храбрости, меткости, ну и конечно удачливости.

Я, в свою очередь, больше расспрашивал корнета об общей обстановке в Диком поле и Новороссии, а также о состоянии, вверенной мне, роты, он ведь при штаб-офицере, должен знать.

Так, под неспешный разговор мы прибыли на место.

Село Луганское оказалось, как и прошлый раз, копией Серебрянки.

Со слов корнета, в 15-ой роте состояло всего 19 гусар — 18 рядовых и один вахмистр, в 16-ой роте дела обстояли немногим лучше, в ней было 32 гусара — 2 офицера, 8 унтер-офицеров и 22 рядовых. Селились роты по разные стороны от церкви вдоль реки, 16-я рота — на запад, 15-я — на восток.

На въезде в село, так же стоял пост, но сейчас было проще, с нами был корнет, его естественно здесь знали, поэтому часовые, отдав воинское приветствие, молча нас пропустили.

Ротмистр Вранич семьей обзавестись не успел, и его дом, первый от церкви на стороне 15-ой роты, стоял заколоченный, поэтому корнет проводил нас до дома вахмистра Милошевича, старшего по званию в моей роте, и вызвал его на улицу.

Выйдя на улицу и увидев корнета, который для всех уехал утром, Милошевич подтянулся и спросил по-сербски, — Шта се догодило[15] ваша племенитост?

— Все в порядке Деян! Это твой новый командир роты поручик барон фон Штоффельн, встречай! Господин поручик, это ваш вахмистр Деян Милошевич, он все организует. А я переночую у командира 16-ой роты ротмистра Войновича и утром убуду в Серебрянку. По прибытии в полк, немедленно доложу господину полковнику о делах сегодняшних, и о вашей храбрости. Я ваш должник, господин поручик! Желаю здравствовать! — ответил корнет и ускакал в сторону церкви.

Судя по их разговору, отношения в полку дружеские — без панибратства, но и без тупой «уставщины»[16], что в общем объяснимо, полк иррегулярный, проверками и муштрой не замордованный, живут они здесь в своем замкнутом мирке, наверняка половина друг другу родственниками приходятся.

Вахмистр Милошевич поначалу засуетился, переполошил все свое большое семейство — ситуация была насквозь нестандартной — во-первых, на ночь глядя, приехал новый командир роты, дворянин, его надо разместить, и не абы как, вдруг оскорбится, а с ним еще служить, ну и во-вторых — я, наверное, первый не серб, прибывший в полк.

Видя этот переполох в курятнике, я мягко успокоил вахмистра, что не нужно прилагать сверхусилий — погода отличная, дождя не предвидится, поэтому Добрый, Гном и Архип переночуют на ротном пастбище, расположенном в низине у реки, за окраиной села, куда необходимо пристроить наш небольшой табун, и постерегут его заодно.

Честно говоря, я сам с удовольствием поспал бы у костра, под невообразимо красивым, чернильно-черным, звездным небом. Температура комфортная, гнуса еще нет, трава молодая. Красота!

Но нельзя! Не поймут!

Дом у вахмистра был просторный, и мне освободили отдельную комнату. Перед тем, как уснуть, по привычке, проанализировал прошедший день. Фортуна нам явно благоволила последние дни, постоянно подкидывая различные плюшки, но может и повернутся другим местом, поэтому расслабляться нельзя. Можно, конечно, возразить, что нападение двадцати степняков было смертельно опасным. На обычных людей — да, но на Доброго со снайперской винтовкой — смешно.

Поэтому, выполняй главное правило хорошего солдата — на бога надейся, но порох держи сухим! — и все будет в порядке, или нет.

Выспался я, как обычно в этом мире, превосходно. Энергия переполняла меня и требовала выхода. После завтрака, поставил Милошевичу задачу — к полудню собрать всех незадействованных на дежурстве гусар 15-ой роты перед моим, теперь уже, домом, в полной выкладке, с лошадьми.

Познакомлюсь и сразу проведу строевой смотр, чтобы оценить степень боеготовности роты, хотя называть девятнадцать гусар — ротой, это перебор.

Мой скакун уже стоял оседланный у ворот дома, поэтому я, взяв у хозяйки сверток со свежим хлебом для парней, поехал на пастбище.

Добрый, Гном и Архип сидели у костра и пили свежезаваренный травяной чай. Позавтракав, Добрый и Гном оседлали лошадей и мы вместе поехали осматривать дом.

Дом был посолиднее, чем у Милошевича, но, в целом, ничего особенного, можно сказать — типовая застройка. Основное отличие заключалось в буйстве растительности вокруг дома. Давно заметил, что на «заброшках» все растет намного быстрее, чем обычно, словно природа, узнав об уходе человека, скорее хотела отвоевать землю себе.

В целом, неплохо — комнат в доме было штук восемь, в том числе, приличных размеров гостиная, но планировка дома оказалась непривычной, так сказать, «нерусской», что объяснимо, во дворе имелись хозяйственные постройки и колодец, а вокруг дома приличный участок земли — крепкое хозяйство.

После осмотра, оставив Доброго и Гнома чертить схему дома, поехал знакомиться с командиром 16-ой роты ротмистром Войновичем, благо ехать было недалеко, только пересечь площадь. Дом Войновича был близнецом моего, только ухоженный.

Ротмистр Мирослав Войнович оказался небольшого роста, чернявым, с пышными усами и бакенбардами, примерно моим ровесником.

После официальных приветствий и представления меня своей большой, состоящей из жены и пяти детей, семье, мы с ротмистром уединились в его кабинете и отлично пообщались за чашкой чая.

Мирослав оказался из старинного сербского дворянского рода. Род Войновичей, по его словам, происходил от Воина, внука сербского короля Стефана Дечанского, жившего в 14 веке. В 17 веке, спасаясь от османского террора, семья переехала из Герцеговины в Герцег-Нови, который был в 1692 году захвачен Венецианской республикой. Венецианская республика признала их дворянский статус и герб. Часть семьи осталась на службе Венецианской республики, часть эмигрировала Австрию, Венгрию и Россию. Семья Мирослава перешла из Австро-Венгрии в российское подданство пятнадцать лет назад, вместе с полком Райко Прерадовича, отца нынешнего командира полка, который, чтобы подчеркнуть дворянское достоинство, добавил к своей фамилии, на французский манер, частицу «де». Так появился новый вариант фамилии — Депрерадович.

Я рассказал ему свою биографию, да порасспросил его о хозяйственной деятельности. Оказалось, что офицеры, для обработки ранговой дачи, так называли, выделенный офицеру, участок земли, размер которого зависел от его ранга, нанимали вольных людей, приходящих сюда в поисках лучшей жизни из близлежащих областей. Рядовые гусары обрабатывали свои участки сами. Кроме того, разводили лошадей и другую домашнюю скотину.

Командиру полка полагалось 500 десятин[17] земли, штаб-офицеру — 200, командиру роты — 100, прочим офицерам по 50 десятин. Данные цифры мне, конечно, ни о чем не говорили — много это, или мало, без понятия. На местности разберемся.

Вольнонаемные образовывали хутора, заводили семьи, обзаводились хозяйством — так осваивалось Дикое поле, например, у Мирослава было больше 50 наемных работников, которые со 100 десятин могли принести до 300–400 рублей годового дохода.

Хорошей новостью оказалось, что у ротмистра Вранича, земля ему пухом, тоже были наемные работники, человек тридцать, жившие на хуторе километрах в трех от Луганского. Значит земля обрабатывается и жить будет на что. Однако, кроме этих работников, обрабатывающих землю, больше Вранич, в отличии от того же Войновича, никаким хозяйством не занимался, а больше любил воинское дело, лично выезжая на патрулирования, в одном из которых и погиб. У Войновича же, была водяная мельница, имелось 40 лошадей, 50 голов крупного рогатого скота, свиньи и куры.

Кроме этого, ротмистр просветил меня, что мундир можно пошить в Бахмуте или Изюме рублей за 10–15, там же есть оружейная лавка.

Попрощавшись с Мирославом и его супругой Марией, которая пригласила меня завтра на обед к ним, я поехал домой.

На площадке у дома, вставши в небольшой кружок меня дожидались мои гусары. Завидев меня, Милошевич встрепенулся и дал им команду построиться в одну шеренгу. По их движениям сразу видно, что гусары больше поселенцы, чем бойцы. Построились они, как сказал бы мой старшина в училище, как бык пос…ал. Спешившись, я передал поводья вахмистру и поздоровался, — Здравствуйте а…(чуть не ляпнул товарищи) гусары!

— Здравия желаем Вашбродь! — гаркнули бойцы.

Форма Бахмутского гусарского полка была практически полностью синего цвета, с включением пары желтых элементов — воротника и обшлагов доломана и окантовки чепрака[18] и сумки для боеприпасов, надо узнать, как они ее называют. Вооружены гусары были парой пистолетов и саблей.

Я понимал, что яркие мундиры, причем своей расцветки для каждого полка, обусловлены тактикой ведения боевых действий данной эпохи, чтобы командующему по цвету мундиров было понятно какой действует полк, но нам для выполнения, фактически, функций пограничных войск этого не требовалось. Однако, шить себе синий мундир, конечно, придется, нельзя сразу наглеть. Будет, как парадная форма, а для войны будет камуфляж. Поэтому, в первую очередь, нужно придумать упрощённый вариант «мультикама» и переодеть бойцов в полевую форму.

Проведённый мной строевой смотр показал, что форму, лошадей и оружие, большинство гусар, держали в ухоженном состоянии. Это радует, как говориться — «кости есть, мясо нарастет» — а настоящих бойцов из них сделает Добрый. Никто меня, конечно, не поймет — жизнь здесь течет размеренно, банды степняков рассматриваются как досадное недоразумение, с которым приходится мириться, но я то знал, что уже зимой этот привычный мирок рухнет под ударом пятитысячного отряда нуреддина[19], из состава орды хана Крым-Гирея.

После строевого смотра, я представил новых унтер-офицеров роты — вахмистра Емельянова Прохора Петровича и капрала Чернова Николая Федоровича и распустил личный состав, было уже время обеда.

После обеда, нарезал Милошевичу и Архипу задач по приведению дома в порядок и, в сопровождении Доброго и Гнома, поехал на хутор.

Пока обедали, Гном разобрался, что десятина это примерно гектар. Значит мои сто гектар — это кусок земли километр на километр, не много, но на первое время хватит.

По дороге обсудили первые впечатления от нашего нового, в широком смысле этого слова, дома, и сошлись на мнении, что мы, всего за неделю, смогли неплохо устроиться. Легализовались не самыми последними людьми в этом мире, дело есть, крыша над головой тоже, средства к существованию имеются. Времени до начала войны, конечно, маловато, а дел надо сделать много, но это, можно сказать, обычная ситуация для России — она всегда немного не успевает с подготовкой к войнам, то перевооружение не закончит, то укрепления не достроит, а потом раскочегаривается и, почти всегда, отвешивает врагам «кровавых люлей».

Хутор состоял из восьми дворов. Собрав всех жителей хутора на сход, объявил, что я являюсь теперь хозяином этой земли, они могут не беспокоиться и продолжать работать, как работали, условия сохраняются прежние (еще бы мне их узнать), и после распустил народ по домам, оставив только старосту, по имени Савватей, который принес договор с Враничем, где были прописаны условия на которых они работали, ренту за прошлый год, и рассказал мне, в общих чертах структуру хозяйства.

Имеющимися силами, хуторяне обрабатывали только 70 десятин земли, то есть треть земли простаивала, Засевали 20 десятин пшеницы, по 15 ржи и овса и 10 десятин ячменя, и 10 десятин отводили под огороды. Договором предусматривалась годовая рента с хутора — 200 рублей серебром, обеспечение продуктами для стола (много ли одному надо) и содержание табуна ротмистра в 15 голов лошадей. После его смерти все лошади содержались на хуторе.

Учитывая, что я не собирался серьезно заниматься земледелием и скотоводством, а также то, что через полгода здесь начнется война, которая изменит многое в этом мире, такие условия меня полностью устраивали. Забрав у старосты двести рублей, ставшие очень приятной неожиданностью, я сказал старосте поставлять для стола продукты на четырех человек, а также забрать в табун всех лошадей (16 штук), которых мы привели, а вместо них привести четырех лучших из бывшего табуна Вранича и подобрать мне, из хуторских девок, кухарку и горничную в дом, за плату.

Решив вопросы на хуторе, я, вначале, подумал осмотреть шанец, но поняв, что засветло не управимся, решил ехать домой.

К нашему приезду дом практически привели в порядок, лишнюю растительность убрали, в доме прибрали. После смерти ротмистра вся обстановка сохранилась без изменений и нам этого было достаточно, за исключением того, что не хватало кроватей, но Милошевич организовал деревянные не то лавки, не то нары и соломенные тюфяки. Архип организовал во дворе очаг и готовил ужин. Через час подъехали хуторские с лошадьми и продуктами, и забрали трофейных лошадей.

После ужина, сидя за столом в гостиной и попивая травяной чай, начали обсуждение краткосрочных и среднесрочных планов.

Первоочередными задачами были осмотр шанца, контрольные стрельбы и проверка джигитовки гусар, пошив форменных мундиров для нас и камуфляжей для всех.

Главной задачей на перспективу, было повышение боеспособности наших войск, и строительство дополнительных укреплений, но для ее детализации, на данный момент, не хватало фактуры.

Решив не морочить головы себе бессмысленным фантазированием, последовали старинной русской мудрости, что «утро вечера мудренее».

Следующие несколько дней пролетели в делах незаметно.

Шанец прикрывал село с запада, осмотр шанца показал, что об отражении серьезной атаки на этой позиции не следует даже мечтать. Позиция, в целом, была выбрана грамотно, на возвышенности, в виде угла вперед, тыловой границей упирающегося в небольшой лесок, правый фланг был прикрыт рекой, но — артиллерии не было, рва не было, все что было, это вал метр высотой, и несколько стрелковых позиций. Хотя для роты в двадцать гусар и это было прекрасно.

На контрольных стрельбах мы с Добрым показали класс гусарам, которым до нашего уровня было «как до китая ра…ом». Здесь спецподготовка и количество выпущенного свинца решали безальтернативно. Впрочем, как и во всех боевых навыках. Гном, на фоне местных, тоже был неплох.

Наездниками сербы оказались неплохими, не такими, конечно, как степняки, бывшие всегда элитой легкой кавалерии, с саблями гусары управлялись тоже сносно, чего не скажешь о нас.

Объяснение нашей немощи в джигитовке было простым, Добрый и Гном только с гражданки, просто научились стрелять сами, я же служил в драгунах — а это не совсем чистая кавалерия, это если выразиться языком 21 века — «мотопехота». Драгуны могли действовать и как кавалерия и как пехота, в этом случае лошадь служила лишь средством доставки до поля боя. Кроме того, по легенде, имел тяжелые ранения, уж со шрамами у меня проблем не было.

Оценив боеготовность роты и определившись с задачами, мы были готовы к поездке в Бахмут.

В то время, как наши герои обустраивались в своем новом доме, недалеко от тех мест начинались судьбоносные события.

Для вдумчивого наблюдателя обстановка на Правобережной (польской) украине в начале 1768 года века напомнила бы зловещее, почерневшее небо перед страшной грозой.

В 1764 году на этих землях польские паны объявили униатскую церковь единственно законной, а всех непокорных — еретиками, подлежащими суровому суду.

Варшавский сейм 1766 года вынес постановление, по которому всех шляхтичей, отстаивающих права некатолического населения, считать врагами государства. Это обострило противостояние католиков и православных до предела.

В сложившейся обстановке православная Россия не могла оставаться в стороне. В итоге в начале 1768 года под давлением командующего русским оккупационным корпусом в Польше и полномочного министра России князя Репнина польский сейм принял закон о правах так называемых «диссидентов» в соответствии с которым права православных и протестантов с католиками уравнивались.

Противники решения сейма в местечке Бар на Подолии в феврале 1768 года провозгласили Барскую «конфедерацию», в которую вошли оппозиционно настроенные магнаты и шляхта — сторонники независимости.

Собрав 10-тысячное войско и призвав на помощь французских советников Барская конфедерация провозгласила «крестовый поход» против православных.

Кровавым смерчем Конфедераты пронеслись по Киевщине, Подолью и Волыни. Пронеслись — сея смерть среди православных, и глумясь над их святынями.

Ответом на действия конфедератов стало народное восстание, вошедшее в историю как «Колиивщина».

Его идейным вдохновителем стал игумен Мотронинского монастыря, что близ Чигирина, Мелхиседек Значко-Яворский. А предводителем — бывший запорожец Максим Железняк (Зализняк).

В мае отряд гайдамаков численностью около 400 человек под предводительством Максима Железняка выступил из урочища Холодный Яр в поход по Правобережью. Он двинулся на юг, громя помещичьи имения и поголовно уничтожая поляков и евреев.

Гроза разразилась…

Силы повстанцев непрерывно росли и Железняк словно разрушительный торнадо шёл по украине, мстя за вековые притеснения.

За несколько недель восстание охватило южную Киевщину, Брацлавщину, Уманщину. Перекинулось на Подолье, Волынь и докатилось до Галиции.

При этом обе противоборствующие стороны словно забыли слово «милосердие» и уничтожали друг друга и мирное население с великим ожесточением. Кровь взывала к новой крови, жестокость порождала ответную жестокость.

В июне восставшие осадили Умань, самый богатый город края, а также важный торговый пункт, откуда велась оживленная торговля с Молдавией и Турцией.

С началом осады на сторону восставших перешел польский сотник, командир казачьей милиции Умани Иван Гонта. После этого участь Умани была предрешена и после короткого штурма она была взята.

Началась страшная резня, вошедшая в историю как «Уманская резня». Шляхту и всех, кого подозревали в сочувствии к ней, убивали.

Сколько при этом погибло католиков, униатов и евреев, точно неизвестно.

После Умани народные мстители освободили Медведевку, Жаботин, Смелу, Черкассы, Корсунь, Канев, Богуслав, Лысянку, Каменный Брод, Фастов, Боярку и много сёл на Чигиринщине, Смелянщине, Уманщине.

Польское правительство, деморализованное внутренним раздором, было не в состоянии подавить такое мощное народное движение, поэтому польский король Станислав Понятовский был вынужден обратиться за помощью к Императрице Екатерине Великой.

Екатерина понимая, что в основе «Колиивщины» лежат не только национально-освободительные стремления и религиозные противостояния, но и антифеодальная борьба, и не желая попадания на российскую почву даже искры гайдамацкого движения, договорилась с польским королём о совместной борьбе против них, и приказала генерал-майору М. Кречетникову подавить восстание.

В подмогу ему были отправлены дополнительные силы — несколько пехотных, гусарских и драгунских полков, а так же отряды донских и запорожских казаков.

На тот момент генерал держал в осаде Бердичев, в котором оборонялись польские конфедераты. Понимая, что открытое сражение с гайдамаками будет стоить очень дорого, Кречетников решил действовать хитростью.

Отряд донских казаков под командованием полковника Гурьева привез повстанцам предложение генерала Кречетникова о совместной борьбе с конфедератами, усыпил их бдительность и ночью напал на основную группу восставших. Железняк и Гонта были схвачены.

Железняка как русского подданного «русские варвары» сослали навечно в Сибирь, а Гонту «просвещенные поляки» приговорили к пыткам и казни, которая длилась несколько дней.

Восстание гайдамаков было жестоко подавлено, но оно имело весьма неожиданные геополитические последствия.

В Бахмут мы отправились рано утром, тем же составом, что приехали в Луганское. Архип взял на хуторе телегу и загрузил ее трофеями со степняков, которые мы определили на продажу. Трофеями в том бою стали десять лошадей, шестнадцать седел, две пары пистолетов, десяток сабель, шесть чеканов[20], двенадцать луков с колчанами и куча разного барахла — ножи, халаты, сапоги, пояса и т. д., а также пригоршня непонятных серебряных монет двух номиналов.

На продажу пошли луки, нам они без надобности, а также остальное барахло. Оружие, лошадей и сбрую я решил пока придержать — во-первых, с деньгами проблем, пока, нет, а во-вторых, была у меня мысль попробовать набрать людей в роту.

Главной проблемой полка был лютый некомплект личного состава. Самая укомплектованная 1-я рота в Серебрянке имела 50 гусар, но там и штаб полка и природа получше, с лесом проблем нет, как у нас, и от ногаев подальше. И происходил он напрямую из принципов комплектования полка. В первую очередь пополнение искали точечно среди сербов, что уже, очень сильно, сокращало круг потенциальных рекрутов, ну и второй проблемой было требование иметь двух лошадей. Под седло и для работы на земле, потому, что лошадь — лошади рознь, а купить строевую лошадь на 12 рублей, сумму выделяемую в год рядовому гусару на закупку снаряжения, было невозможно.

Их подход был оправдан в рамках развития Славяносербии, как автономной земли. Только братушки не могли знать, что через пять лет Славяносербии, как и Дикого поля не станет, набеги степняков прекратятся навсегда, а граница Российской империи уйдет далеко на юг, к Крымскому перешейку.

Сейчас требовалось только одно — пережить эти пять лет и, для начала, ближайшую зиму, и для этого я собирался изменить подход к комплектованию — брать всех, невзирая на национальность, и, в том числе, безлошадных. Минимум двадцать лошадей под седло, я смогу выделить в долг, работать на земле им в этом году уже не придется, а дальше разберемся.

Путь до Бахмута прошел без происшествий.

По сравнению со всеми, ранее посещенными нами, населенными пунктами, Бахмут выглядел настоящим городом-крепостью, чем, в общем то, и являлся. В центре города было много двухэтажных домов и разнообразных лавок с цветными вывесками.

С пошивом мундиров разобрались достаточно быстро, портной, которого мне посоветовал Войнович, обшивал почти всех офицеров полка. Сняли мерки, сговорились в цене — двадцать рублей за три мундира, унтер-офицерские пошли по пять рублей. Потом я набросал на листке бумаги рисунок полевой формы, в которую я хотел переодеть всех бойцов, выбрал два вида ткани, одну подороже, другую подешевле и погрубее, и заказал портному два комплекта, на пробу.

Портной обещал управиться со всем за две недели.

Далее, заехали в оружейную лавку, где купили портупеи, ташки (те самые сумки для боеприпасов) и боеприпасы с кремнями, а также приценились к оружию, самому простому, — пистолеты шли по три рубля, ружья и сабли по пять. Мой вопрос про пушку поставил хозяина лавки в тупик, но он обещал обязательно разобраться с этим вопросом.

На базар добрались к полудню.

Базарная площадь, достаточно больших размеров, находилась в центре города, напротив церкви, и была похожа на разворошенный муравейник. Люди сновали туда-сюда, шум стоял неимоверный — одни рекламировали товар, другие спорили до хрипоты, торгуясь, а живность, во множестве продаваемая на базаре, издавала свои звуки. Несмотря на кажущийся хаос, рынок был четко структурирован по видам товаров — на мясные, рыбные и хлебные ряды, ряды торговцев конской упряжью и посудой и т. д.

Понимая, что продажа ногайского барахла в розницу, займет у нас не один день, я решил найти перекупщика и сдать ему все оптом. Проигрыш в деньгах конечно был, но и за возможность торговать на рынке обычно нужно платить. Но главное время. Найдя приличную, на вид лавку, я сторговался отдать все барахло за тридцать пять рублей.

Освободив телегу, поехали в ряд с мебелью и купили кровати для Доброго и Гнома. Кроме того, купили нательного и постельного белья, а также кухонной утвари, которую заказала Архипу повариха Марфа, нанятая мной на работу, вместе с горничной, пару дней назад. Хорошо, что не надо тратиться на гражданскую одежду, в это время офицеры ходили всегда и везде в форме.

Ну и под конец, на самом краю базара, где торговали крупногабаритным товаром, заказал 50 толстых шестиметровых бревен и телегу досок, за 60 рублей с доставкой в Луганское. У нас пригодного для строительства леса практически не было. Вдоль русел рек росли ивы, осины, иногда дубы, а по балкам — клены и дикие груши.

Закончив торговые дела, остановились недалеко от церкви и приготовились к набору рекрутов, в роли зазывалы выступил Добрый, который стоя на телеге, был высотой с городскую каланчу. Гном около телеги должен был опрашивать рекрутов и вести список, я верхом изображал невозмутимость.

— Подходи честной народ, проводится набор в Бахмутский гусарский полк! Только записавшимся сегодня лучшие условия! Сегодня принимаем безлошадных, из любого народа! Оружие выдается бесплатно! Гусар обеспечивается наделом земли! Подъемные деньги! Принимаем только двадцать человек, завтра набора не будет! — зычный голос Доброго всполошил всю базарную площадь.

— Проводится набор в Бахмутский гусарский полк! Только записавшимся сегодня лучшие условия! Сегодня принимаем безлошадных, из любого народа! Оружие выдается бесплатно! Гусар обеспечивается наделом земли! Подъемные деньги! Принимаем только двадцать человек, завтра набора не будет! — повторил Добрый и вокруг нас стал собираться народ.

Таких сказочных условий никто и никогда не предлагал, конечно, умного человека, аттракцион невиданной щедрости, устроенный нами, должен был насторожить, ведь бесплатный сыр бывает только в мышеловке, но умные и без нашей помощи не пропадут, а мне нужны молодые, здоровые и сильные.

После того, как Добрый повторил зазывную речевку еще раз пять, вокруг Гнома собралось человек сорок, которым он разъяснял условия приема, после несколько человек ушло.

Через пару минут Гном обратился ко мне, — Вашбродь, вот все согласные, тридцать три человека!

Я спешился и сказал Гному построить их в две шеренги. Осмотрев рекрутов, я выбрал двадцать человек, а остальным сказал, что они могут наняться ко мне в работники, земля свободная есть, а если кто из рекрутов меня не устроит, смогут занять его место. Десять человек согласилось.

Ну что, все вопросы решили, можно и домой.

Следующие две недели я посвятил вопросам размещения и обеспечения кандидатов в гусары. Добрый и Гном в это время выезжали на патрулирование и занимались с сербами. Добрый учил их стрелять, они учили его джигитовке, заниматься с саблей Доброму смысла не было, в качестве холодного оружия ему лучше бы подошла двуручная секира или боевой молот, а Гному сабля, что называется «зашла». Я тоже по мере возможности присоединялся к занятиям.

По истечении первой недели, к занятиям начали присоединятся гусары из 16-ой роты, что меня очень порадовало, чем больше будет подготовленных бойцов в Луганском, тем больше вероятность пережить набег.

На следующее утро после прибытия, я объявил рекрутам, что две недели испытательный срок, кто не справится отправится обратно без выходного пособия. Кандидаты на их места уже дожидаются.

Для размещения казармы определил участок в конце деревни. Заморачиваться строительством отдельных домов не было ни времени, ни смысла, мне не нужны поселенцы, мне нужны солдаты.

Со старостой решили, что он ставит их на довольствие и помогает со строительством казармы и домов для новых хуторян, а также до начала уборочной, помогает в строительстве укреплений, я же снижаю ренту до 100 рублей. Староста с радостью согласился. Девок на хуторе было много, а с мужиками проблемы, а я ему сразу десяток подогнал. Я в свою очередь получу у командира полка по 12 рублей за рекрута, итого 240 рублей. По рублю выдам им на руки, рубль пойдет на оборудование казармы, а десять рублей пойдет в оплату части долга за лошадь с седлом. Значит 200 рублей мне в бюджет. Нужно, правда, еще докупить пистолетов и ружей, и желательно пушку, но это пока подождет. На первое время имеющегося оружия хватит, на боевую подготовку и для выездов на патрулирование, а месяца через два, по окончании курса молодого бойца, гусары получат в торжественной обстановке личное оружие.

Что же касается лошадей, то пообщавшись на базаре в Бахмуте с барышниками[21], я понял, что разброс цен на них был космическим, примерно, как на автомобили в 21 веке — от 100 тысяч за убитые Жигули до десятков миллионов за люксовые тачки. Лошадку для работы можно купить за 5 рублей, армейская лошадь рядового гусара — стоила до 20 рублей, а жеребцы голштинской породы для кирасиров[22] стоили от 50 рублей для рядового, до 100–150 рублей для офицера.

Через три дня, после поездки на базар, доставили заказанный лес. Саманную[23] казарму с соломенной крышей, всем хутором построили за неделю, стены, конечно, еще сырые, но за лето просохнет и будет нормальное жилье.

За следующую неделю прикрыли шанец небольшим рвом, подняли вал и усилили его кольями, а также вырыли пару землянок и организовали на шанце дежурство. Теперь можно было не опасаться, что особо резвый ногаец заскочит внутрь прямо на лошади.

В назначенное портным время, мы второй раз приехали в Бахмут. Мундиры подошли отлично, все-таки привычная для портного одежда, а с полевой формой пришлось немного помучиться. Требуемые нами изменения, в том числе придуманные после заказа прототипа, вносили сразу на месте. В итоге получился гибрид полевой формы с разгрузкой, отражающий особенности вооружения гусара — два пистолета и сабля. Кобуры в это время еще не придумали и пистолеты держали за поясом, но мы не стали придумывать кобуры. Два пистолета — две кобуры, по бокам, но стрелять с двух рук могут только я, Добрый и может быть еще пара человек в этом мире, обычным бойцам это не подойдет. Поэтому верхняя часть, была в виде боевой рубахи, без пуговиц, на левой стороне груди, под углом, нашиты два узких кармана для пистолетов, один под другим, для стрельбы правой рукой, на правой стороне груди, два вертикальных кармана для пороха и пуль. Сделали еще по два кармана на рукавах и бедрах, усиленную седалищную зону, колени и локти. С головными уборами заморачиваться не стали, проще повязать косынку.

Пошить сорок пять комплектов, из конопляной холстины желтоватого цвета, сторговались за тридцать рублей. А камуфляж из нее сделаем сами. Учитывая, что точные сроки изготовления портной назвать не мог, я сразу заплатил всю сумму и взяв с него расписку, сказал по готовности привезти все в Луганское.

В синие мундиры переоделись на месте и в Луганскую приехали, как настоящие Бахмутские гусары.

Решив, что первоочередные задачи в целом выполнены, я собрался наведаться в Серебрянку к командиру полка. Милошевич, под моим руководством, подготовил именной список рекрутов и письменный отчет о стычке со степняками и проделанной работе и двинули в Серебрянку. Поехали, как всегда, вчетвером.

В полку нас встретили радушно. Корнет Стоянович, встреченный нами у штаба, очень обрадовался и пригласил остановиться у него дома. Полковник Депрерадович тоже был радушен, благодарил за спасение Стояновича со спутником. Моим докладом также оказался весьма доволен, рекрутов оформили приказом без вопросов, в этот же приказ я включил и Архипа, двенадцать рублей лишними не будут. Денщики у офицеров всегда числились рядовыми в их полках, а мы чем хуже.

Задал я вопрос про пушку и полковнику, обосновав ее необходимость, тем, что на базаре в Бахмуте ходят слухи о большом набеге орды этой зимой. Он пообещал навести справки в Изюмском полку, где командиром был его давний знакомый.

Пушка была нам нужна в двух качествах, первое — для применения по предназначению, все же в этом мире нет пока лучшего средства против кавалерии, чем артиллерия, ядрами можно вести огонь до полукилометра, а картечью метров на триста. Да и вообще, опыт Первой и Второй Черноморской показал, что артиллерия была, есть и будет «богом войны». А во-вторых, если придется применить пулеметы против кавалерии, пушка будет отличным прикрытием того, как мы смогли положить столько народа.

Порешав все вопросы в полку, переночевали у Стояновича и с утра двинули домой.

По дороге устроили «мозговой штурм» на тему — «Как будем „прогрессорствовать“[24], и что для этого нужно».

Наличие действующих образцов стрелкового оружия давало, теоретически, возможность миновать этапы «конструирования на коленке по памяти» и «детских болезней» на раз-два, но современное состояние средств производства не позволяло приступить к производству оружия от слова «совсем», не говоря уже про отсутствие необходимых материалов, та же картина и с боеприпасами.

Если мне не изменяет память, то в прошлом мире промышленная революция в Европе должна была начаться в конце этого века, лет через десять. Поэтому, отложим этот вопрос на перспективу.

Самыми перспективными были две темы — первая, это бездымный порох, дававший возможность повысить боевые характеристики существующего оружия, и вторая, вытекающая из первой, — РСЗО[25].

Наличие Гнома, повернутого на ракетах, делало эти темы вполне реализуемыми. За время дороги Гном прочитал нам целую лекцию про историю развития ракетного оружия и пороха в прошлом мире.

По словам Гнома, самое первое упоминание применения ракетного оружия относилось аж к 16 веку. Корейцы применяли изделие «Хвачха» (Огненная повозка) против японцев. Занимательная у них там история взаимоотношений, прямо как у нас с турками. В 18 веке ракетные установки применялись войсками индийского княжества Майсур против английских колонизаторов, и вполне себе успешно. Получив негативный опыт потерь от ракетного оружия, англичане, на основе трофейных Майсурских систем, сделали свою систему генерала У. Конгрива. В дальнейшем ракеты системы У. Конгрива копировали в разных странах. Отличительной особенностью ракет У. Конгрива была система стабилизации за счет длинного шеста. В середине 19 века британец У. Хейл предложил новую систему стабилизации ракет в полете, за счет вращения. Отказ от шеста, сделал ракеты намного короче и удобнее в обращении. Таким образом, будем считать, что ракетное оружие уже существует в этом мире, а Гном выведет его, в перспективе, на недосягаемый доселе уровень.

Про бездымный порох Гном сказал, что сделать его — не проблема, серную и азотную кислоту люди знали уже достаточно давно, с целлюлозой проблем тоже нет. Главной проблемой, длительное время мешавшей изобретению бездымного пороха, по словам Гнома, было, как всегда, непонимание того, что нужно изобрести. Ведь в большинстве случаев, такого рода вещества получались случайно, как, например, пенициллин или тефлон[26].

У Гнома же имеется преимущество, детальное знание теории процесса и немалый, по его словам, практический опыт изготовления пороха в кустарных условиях, ведь самодельными ракетами он занимался с детства. Проблемой может стать только отсутствие специальных емкостей для кислот, но, думаю, в Харькове, являвшимся центром Харьковского наместничества, все что необходимо найдется, вопрос только в деньгах, а их у нас, после получения содержания на рекрутов, было четыреста семьдесят семь рублей, вполне неплохо.

Так, под рассказы Гнома, оседлавшего свой любимый конек — ракеты, мы добрались домой. Происшествий в роте не было, рекруты, в целом, закончили обживаться, можно было начинать с ними курс молодого бойца, чем на следующий день и занялся Добрый, а Гном, взяв в сопровождение двух гусар из числа старослужащих, которые заодно собирались закупиться на базаре, поехал в Бахмут — прицениться к посуде для химической лаборатории. Покупать посуду сразу мы не собирались, во-первых, вероятность того, что в Бахмуте окажется в продаже необходимая посуда была небольшой, а во-вторых, наверняка цена будет завышена.

Озадачив личный состав, сам выехал на рекогносцировку[27].

Изученная мной в штабе полка карта местности показывала, что километрах в десяти от Луганского река Лугань поворачивала на юг, параллельно Лугани пролегала река Бахмутка, образуя вместе коридор шириной километров пять-шесть. Это был единственный путь попасть на территорию Славяносербии, не пересекая рек. Конечно, нельзя считать Бахмутку или Лугань непреодолимыми водными преградами, особенно здесь, в верхнем течении. Но, набег будет зимой или поздней осенью, здесь не Сибирь, морозы под тридцать градусов маловероятны, как и появление на реках льда, способного выдержать группу всадников, осадки превратят берега в скользкие, грязевые склоны, да и заросли вдоль рек неплохие. Зачем степнякам лезть в холодную воду, когда можно проехать посуху, да и скорость движения, главный козырь кочевников, при форсировании сильно упадет, опасно. Их тактика — наскок, грабеж, при оказании серьезного сопротивления — отход и поиск другого уязвимого места.

Результаты обследования «Бахмутского прохода»[28] обнадеживали, часть прохода перекрывал большой овраг справа, слева к Лугани, тоже спускались парочка оврагов помельче. Ширина свободного прохода, по которому, собственно, и шла дорога на юг, составляла не больше полутора-двух километров, перекрыть такой проход было нам вполне по силам. Естественно, получив «плюху», степняки начнут мелкими группами просачиваться через речки, но и мы не будем стоять и ждать удара в спину, как спартанцы, а организуем маневренную оборону. Главное, втянуть основную группу в огневой мешок и в начале боя, пользуясь внезапностью нанести им серьезные потери. Правда тут можно получить два противоположных эффекта, степняки могут уйти, деморализованные потерями, или обозлиться и увидев малочисленность защитников, попытаться нас уничтожить. Патроны ведь не бесконечные.

Закончив рекогносцировку, поехал на хутор, ставить старосте задачу по изготовлению «противокавалерийских»[29] ежей, кольев и рытью рва. Учитывая проблемы с лесом, староста вначале попытался меня разжалобить, что мол, не смогут сделать необходимое количество ежей и кольев, но после моих слов о предстоящем зимой большом набеге орды, посерьезнел и принял задачу к исполнению. До начала уборочной, было еще месяца полтора, должны успеть, а там до зимы доделаем потихоньку сами, что не успеют хуторские.

План обороны, составленный мной, был в целом прост — с помощью инженерных заграждений создать воронку, в торце которой из бревен поставим пару ДОТов[30], учитывая отсутствие у кочевников артиллерии, можно их даже не закапывать, только замаскировать, подготовим срубы на хуторе, погрузим в телеги и перевезем на место перед установкой, чтобы сюрприз не испортить. Если будет холодно, обсыплем снегом и зальем водой, не подожгут. На входе в воронку поставим управляемое минное поле, видел я в пещере яшик с «Клейморами»[31], как подрывать придумаем. Когда орда втянется в воронку с фронта ударим тяжелым оружием, а в тылу подорвем мины, паника обеспечена, дальше действуем по обстановке.

Для действий в глубине обороны, оборудуем защитой от стрел из досок три-четыре телеги и посадим туда по два-три стрелка. Конные разъезды будут действовать как приманки, выводя группы просочившихся на огневые точки. Ну и последняя линия обороны — это шанец.

В ДОТы поставим пушку, если получится достать, и пулеметы, желательно крупнокалиберные, опять же, если они имеются в пещере.

Да, срочно нужно провести детальную ревизию в пещере, как организую работы на местности, что бы ничего не перепутали, так сразу и поедем.

Назвал я свою линию обороны — линия «Викинга», а что линия Маннергейма была, линия Суровикина есть, будет и линия Викинга, чем мы хуже.

Следующие три дня работал помесью землемера и прораба. Нарисовал схему, описал все условные обозначения, растолковал их старосте, и пешочком прошли с ним все позиции, где, обученный рекрут, вбивал колышки с повязками из тряпочек, обозначающих нумерацию колышка, соответствующую схеме.

Добрый, в это время, продолжал натаскивать бойцов, а Гном, после поездки в Бахмут, засел за чертежи и расчеты — все при деле.

Даже ротмистр Войнович, впечатленный нашей кипучей деятельностью, а также информацией о грядущем набеге, отложив хозяйственные дела, занялся боевой подготовкой личного состава и оборудованием позиций вокруг села. Мы с ним поделили зоны ответственности — за ним оборона села, хуторов и патрулирование на восток от Луганского.

Закончив с полевыми работами, мы как всегда вчетвером, поехали в пещеру.

Следующие четыре дня пахали в пещере, как рабы на галерах. Для нормальной работы, требовалось нормальное освещение, обеспечить которое можно было только большим количеством факелов, но в тупике пещеры быстро стало невозможно дышать, поэтому пришлось переместить весь склад непосредственно к завалу.

Стрелковое оружие оказалось в основном западное — штурмовые винтовки «Кольт М4», FNFALи Галилы, но и восточноевропейские клоны советских «Калашей» тоже попались, но больше всего меня порадовали ящик надежных «Мосинок»[32], воюющих уже третий век, и два крупнокалиберных «Браунинга»[33], то же стоящих на вооружении множества армий уже более восьмидесяти лет. Больше пулеметов на складе не оказалось, обидно.

Из средств ближнего боя нашли только шесть РПГ-7[34], но самое главное, что в нем нет электроники, значит работать будет, машинка безотказная, не то, что NLAWы, то батарейка сядет, то холодно на улице. Противопехотных мин в различных исполнениях и ручных гранат было в достатке, ну и самое главное боеприпасы — в основном конечно НАТОвские, хорошо, что у них стандартизация, но и советские 7,62×54 мм, одинаково подходящие к «Мосинкам» и «Печенегу» Доброго, нашлись.

Количество патронов, кроме крупнокалиберных, по нашим грубым подсчетам, оказалось в районе 200–220 тысяч штук[35]. Крупнокалиберные посчитали точно, они были не в ящиках, а в металлических коробах по 100 патронов в каждом, уже забитые в ленты и готовые к употреблению, — всего к Браунингам у нас оказалось пять тысяч патронов, маловато будет.

Патронов для «Валов» на складе, естественно, не было, это советский эксклюзив, поэтому, держим их на исключительный случай, всего у нас осталось 354 патрона, но зато нашли ящик «Лапуа Магнум» для Доброго.

Закончив перебирать добро, мы взяли с собой «Браунинги», «Мосинки», все патроны к ним, патроны для Доброго, часть мин, ящик румынских «калашей» с патронами, ручных гранат и поехали домой.

Вернувшись в Луганское, мы продолжили дела, которыми занимались ранее, я — возведением линии «Викинга», Добрый подготовкой бойцов. Надо сказать, что парней мы набрали в основном толковых, большинство уже вполне сносно обращались с пистолетами. С джигитовкой у них тоже было неплохо, большинство имело опыт верховой езды.

Гном с Архипом в это время готовились к поездке в Харьков. Учитывая расстояние, около 120 верст, поездка обещала быть длительной. В Харькове, кроме оборудования для производства пороха, включавшего в себя бутыли для кислоты, весы, лабораторную посуду, свинец[36], для облицовки камеры приготовления серной кислоты[37] и литья пуль, серу и селитру, мы планировали докупить десяток пистолетов и пару десятков ружей, может там будет дешевле, да и за опт скидку можно потребовать, в Бахмуте такого количества в лавке просто не было. Бюджет на закупку я выделил двести рублей и еще тридцать резерв. Остаток в двести сорок рублей ожидал известий о пушке. Цену пушки я, конечно, не знал, но готов был на любую сумму. Патроны из будущего лучше экономить по максимуму, а мертвым деньги ни к чему.

В сроках я их не ограничивал, пусть найдут лучшие условия закупки, неделя ничего не решает. Гному ведь не нужно время для экспериментов, технологию он знает досконально, качество ингредиентов будет, конечно, похуже, чем в 21 веке, значит порох будет тоже чуть похуже, следовательно оружие точно выдержит, Гном сказал, что соотношение количества дымного и бездымного порохов одинаковой энергетики знает, что позволит очень быстро перейти к практическим стрельбам.

Дела на строительстве линии «Викинга» шли отлично, переговорив с Войновичем, я привлек к работам и его гусаров. Как это обычно бывает, информация о грядущем набеге, попавшая от нас на Бахмутский базар, возвращалась к нам уже с Бахмутского базара с людьми, ездившими на закупки, поэтому работали все, и хуторяне, и гусары не за страх, а за совесть.

Через три недели вернулся охрипший Гном, с двумя телегами добра. Охрип он от непрекращающихся недельных споров с торгашами за каждую копейку, но выполнил задачу на отлично. Купил все, что необходимо, даже не потратив резерв. По организации лаборатории и производства я себе голову не забивал, зачем, когда есть Гном, только поставил задачу рекрутам возвести на отшибе, где показал Гном, сарай, для размещения лаборатории, да закрепил за ним двоих толковых хуторских, из того десятка, что привел, заплатив им по пять рублей за работу и за опасность.

Еще до приезда Гнома, доставили полевую форму, и по его возвращению, провели ритуал вручения боевого оружия. Такого здесь не видывали, поэтому собрались все, от мала, до велика.

Строй бойцов в новых камуфляжах впечатлял, старослужащие были вооружены двумя пистолетами и саблей, молодые бойцы пистолетом и ружьем, часть, также вооружили саблями и чеканами, получилось солидно.

Перед получением оружия, молодежь принесла коротенькую присягу на верность Отчизне, чем народ очень впечатлился.

Через три недели Гном выдал первый результат, мешочек с гранулами пироксилинового пороха, изготовленный по технологии величайшего русского химика Д. И. Менделеева, разработанной им в 1890 году и бывшей, на тот момент, самой лучшей и самой безопасной в мире, которую в России проигнорируют, а в 1895 году запатентуют в США. Воистину, нет пророка в своем Отечестве.

После проведения экспериментальных стрельб, со станка, за веревочку, мы убедились, что имеющееся у нас оружие нормально переваривает новый порох, и Гном начал нарабатывать запас, одновременно начав разрабатывать реактивный снаряд, для чего пришлось, прикрепить к нему еще двоих рукастых мужиков, на тех же условиях, и построить еще один сарай, подальше от первого.

Пытаться повысить дальность ведения огня, за счет нового пороха, мы не пытались, точность все равно будет ни к черту, да и износ оружия повысится. Достаточно было тех положительных моментов, которые получались от самого факта замены пороха: отсутствие дыма, чистых стволов и увеличения боекомплекта, за счет уменьшения навески на один выстрел.

К началу сентября, основные работы на линии «Викинга» были закончены, работа по производству гранулированного пороха шла по накатанной, началось прессование первых пороховых шашек для ракетных двигателей. Основной сложностью было изготовление корпуса, сильно мешало отсутствие подходящих материалов и инструментов. В итоге, корпус сделали из холста, стянутого полосками кожи, и пропитанного костным клеем, приготовленным из костей коров и лошадей, закупленных за копейки в Бахмуте, Практически стеклоткань из «гов…а и палок»! Сложнее всего было со стабилизаторами, которые должны были обеспечить вращение ракеты, тут пришлось пойти на поклон к Бахмутским жестянщикам, которые по образцам из дерева, сделали за десять рублей двадцать комплектов.

В качестве боевой части выступал картуз[38] с гранулированным порохом, обложенный поражающими элементами из речной гальки и обтянутый бечевой, свинцового заводика пока у нас пока не было и свалок с металлоломом еще не придумали.

Запуск осуществлялся с однозарядного станка в виде желоба, с залповым огнем решили не заморачиваться, тяжелый станок выйдет, а нам важна мобильность.

Дальность стрельбы довели до полутора километров, дальше и не надо, никуда не попадешь, картуз, через замедлитель, воспламенялся от двигателя, при этом, для повышения эффективности поражения и психологического эффекта, Гном рассчитал воздушный подрыв боевой части на нисходящей части траектории, метрах в двадцати-тридцати от земли. Стабильности подрыва, конечно, не было, правильное срабатывание получалось, примерно, в половине случаев, но и то хлеб.

После отработки технологии, заказали еще стабилизаторов и закупили материалов для изготовления тридцати ракет, по пушке никаких новостей пока нет, а зима все ближе.

К концу сентября, можно было констатировать — мы почти готовы к отражению набега: линия «Викинга» готова, ДОТы изготовлены, тренировки по их сборке проведены, бывшие рекруты усилиями Доброго почти превратились в солдат, запас нового пороха и пуль создан, не хватало только «вишенки на торте» — пушки.

А пока «Викинг» со товарищи готовится к обороне, вернемся еще раз к восстанию гайдамаков и неожиданным геополитическим последствиям, которые оно имело.

Еще до своего пленения, сразу после взятия Умани Максим Железняк направил на польско-турецкую границу к местечку Балта на реке Кодыме[39] (польское название Юзефград) отряд сотника Семёна Шило, для преследования отряда конфедератов. В отряде Шило насчитывалось до двухсот человек при четырех пушках.

Мелкая речка Кодыма была пограничной и отделяла польскую деревню Балту от турецкой деревни Галта.

Отряд Шило захватил Балту, вырезал всех поляков и евреев, и отправился восвояси. Однако евреи и турки из Галты ворвались в Балту и в отместку начали громить православное население.

Услышав об этом, Шило вернулся и начал громить Галту. После двухдневной разборки турки и гайдамаки помирились и даже договорились вернуть все, что казаки награбили в Галте, а турки — в Балте. И самое интересное, что большую часть вернули.

Все это могло остаться забавным историческим анекдотом, если бы турецкий султан не объявил гайдамаков регулярными русскими войсками и не потребовал очистить от русских войск Подолию, где они воевали с конфедератами.

Русский посол в Турции Обрезков запросил указаний из Петербурга. Граф Панин, заведовавший делами иностранной коллегии, посоветовал Обрезкову «соединять в изъяснениях наших с турками ласку с твердостью». А в качестве главного аргумента в спорах с турками выслал 70 тысяч золотых для «подарков».

Но все было напрасно. Мало того, султан сменил ряд миролюбиво настроенных высших чиновников — 25 августа 1768 года был сменен великий визирь, а 14 сентября — рейс-эфенди[40].

Одной из причин агрессивности султана было сильное французское влияние. Французы существенно помогли Турции с оружием. Мало того, они постарались уверить окружение султана в том, что Императрица Екатерина желает вступить в брак со польским королем Станиславом Понятовским и объединить Польшу с Россией.

Косвенным подтверждением этой фальшивки служила интимная связь Екатерины и Станислава до 1758 года, когда она была цесаревной, а он — послом. Разумеется, никаких реальных оснований данная фальшивка не имела.

25 сентября посол Обрезков был вызван к великому визирю Махир-паше. Посол начал свою речь с поздравления визиря. Но тот его остановил и зачитал длинный список «прегрешений», в которых, по мнению турок, виновны русские. Главным аргументом было действие гайдамаков в Балте, потопление нескольких барок[41] на Днестре, убийство каких-то турок в Дубоссарах.

На основании вышесказанного визирь потребовал, чтобы все русские войска покинули Польшу, и чтобы Россия перестала защищать там православных. При этом визирь потребовал от Обрезкова немедленно согласиться со всеми турецкими требованиями, или Турция объявляет войну России.

Было бы наивным полагать, что столь незначительный эпизод, как нападение отряда гайдамаков, мог послужить истинной причиной войны между великими державами, это был всего лишь удобный повод. Турция, опираясь на военно-техническое сотрудничество с французами, жаждала восстановления своего влияния в северном причерноморье, неуклонно снижавшегося со времен походов Петра Великого.

Обрезков резонно отвечал, что давать обязательства вне его компетенции, и попросил визиря письменно изложить все требования, которые будут немедленно отосланы в Петербург. В ответ по приказу визиря посол и одиннадцать человек его свиты были арестованы, под улюлюканье толпы проведены через весь Стамбул и заключены в Семибашенный замок[42].

Так Турция объявила войну России.

Вместе с тем большая полевая армия могла быть собрана османами не раньше весны следующего года, но в Стамбуле приняли решение, не теряя времени, начать военные действия с крупномасштабного нападения сил Крымского ханства на южные земли России уже ближайшей зимой.

Специально для этого был смещён хан Максуд-Гирей, возвращён из ссылки и вновь возведён на ханский престол Крым-Гирей I, ранее уже правивший в Крыму в 1758–1764 годах и известный своей воинственностью.

Главным объектом нападения были выбраны земли бывшей Новой Сербии, к этому времени преобразованной в Елисаветградскую провинцию, расположенные на правом берегу Днепра и открытые для нападения с запада и юга.

Одновременно с нападением на Елисаветградскую провинцию были спланированы два вспомогательных набега — отрядом калги по левому берегу Днепра на зимовья запорожцев и отрядом нуреддин-паши — на Бахмут.

Закончив, к середине октября, основные работы по подготовке линии «Викинга», и оставив парней заниматься своими направлениями деятельности, я решил съездить в Бахмут.

Во-первых, хотел познакомиться с командиром Бахмутского казачьего полка полковником Кутейниковым, который одновременно был комендантом Бахмутской крепости, организовать с ним взаимодействие и, если получиться, договориться с ним насчет пушки. От полковника Депрерадовича вестей нет, а «спасение утопающих — дело рук самих утопающих».

В Бахмутской крепости было больше пятидесяти орудий различных типов, так что перспектив у штурма крепости кочевниками никаких, но округу они разграбят, а жителей угонят в полон, но если у нас будет пушка, шансы отбить нападение малой кровью будут велики. На это и буду давить в разговоре с комендантом крепости. Конечно, в крепости, наверняка, большие орудия — «крепостные», и нам они не подойдут. Мне нужна полевая пушка, легкая и мобильная, авось одна найдется.

По приезду в Луганское пушка сразу попала в цепкие руки Гнома. В качестве боекомплекта к пушке нам выдали двадцать картечных снарядов, так называемой, «вязаной» картечи. Это когда к деревянному поддону с воткнутой по центру палочкой, сделанному по калибру пушки, бечевкой привязываются картечины, что позволяет загрузить всю картечь в ствол, как один снаряд. При выстреле бечевка сгорает и картечь начинает разлетаться в стороны сразу при вылете из канала ствола. Стрельба такой картечью эффективна на дистанции не более трехсот метров, далее, слишком сильный разлет картечин не позволяет вести прицельный огонь.

Оценив боеприпасы Добрый сразу предложил сделать, так называемые, «контейнеры», применяемые при снаряжении охотничьих патронов, когда дробь закладывается в патрон в пластиковом стаканчике, при выстреле дробь, вначале, вылетает из ствола в стаканчике, он постепенно разрушается, и на определенном расстоянии начинается разлет дроби. Практически, прообраз шрапнельного снаряда, только без дистанционной трубки и возможности изменить схему подрыва.

Гном сразу предложил сделать стаканы из своей стеклоткани, по аналогии с корпусами ракет, только без кожаных стяжек, и одновременно, с задней стороны поддона зафиксировать картуз с порохом — и получился прообраз унитарного[46] выстрела.

Оставив Гнома колдовать над снарядами, мы с Добрым и Пугачевым поехали на линию «Викинга», для окончательной организации оборонительного боя.

С учетом всех корректировок, план обороны выглядел следующим образом — воронка, образованная инженерными заграждениями, длиной метров пятьсот, шириной в горловине метров четыреста и сужающаяся метров до двухсот в конце, вдоль стенок воронки поставили небольшое количество противопехотных мин, отпугнуть, если кто полезет вправо или влево, по обеим сторонам горловины установили по пятерке «Клейморов», подрываемых по плану поочередно, для управления ими выкопали неподалеку перекрытые окопчики и небольшие траншеи, перекрытые обрезками досок, чтобы шнур свободно мог двигаться в них. Самая сложная задача, успеть посадить туда человека.

В торце воронки поставили три ДОТа, один сделали дополнительно.

Пушечный, почти по центру, слева около дороги, пулеметный, чуть правее и подальше от дороги, и резервный, со вторым «Браунингом», левее, метрах в ста за пушечным, из него можно прикрыть первую линию от атаки с тыла, либо отход из первой линии, а также предотвратить возможное проникновение с левого фланга, где овраги недостаточно глубокие.

Гном с ракетной установкой и возничим расположится за резервным ДОТОом, дальности стрельбы хватит, запас ракет будет на санях, прикрытый от осадков, ракеты не тяжелые, килограмм по двадцать, справится один.

Восемь казаков (два при пушке) и дюжина сербов будут, в роли «засадного полка», стоять в балке за резервным ДОТом.

Добрый на первом пулемете, я на крыше пушечного дота для общего руководства боем, там сделали небольшой «скворечник». Управление подрывом управляемого минного поля, стрельбой Гнома и засадным подразделением Пугачева, предусматривалось флагами разных цветов. Для «Калашей» нам пошили чехлы, как для охотничьих ружей, и без магазина было вполне похоже, а в горячке боя никто внимания не обратит.

Остальной план, без изменений, только телеги, при необходимости заменить на сани.

Естественно, для Пугачева план звучал немного в укороченном или измененном варианте, например про управляемое минное поле ему сказали, что там пороховые фугасы заложены и бойцы из запалят через нить, пропитанную горючим маслом, а ДОТах буду бойцы с ружьями, но и такая версия ему пришлась по душе. Бывалый солдат сразу понимал, что на такой позиции успех нам обеспечен.

Единственным слабым местом плана обороны оставалась неизвестность по срокам нападения, но с учетом того, что началась распутица, кочевникам не оставалось ничего другого, как ждать, когда землю приморозит. Значит будем смотреть по погоде.

Следующие два месяца, мы до автоматизма отрабатывали реализацию различных сценариев боя и управление в бою, а также проводили пристрелку ориентиров и учебные стрельбы. Мои бойцы раньше уже оценили преимущества бездымного пороха, в этот раз пришел черед удивляться и восхищаться казакам, особенно пушкарям, ведь при стрельбе дымным порохом, можно сказать, только первый выстрел в бою был прицельным, остальные летели куда-то туда.

Для стрельбы Гнома с закрытой огневой позиции, колышками разметили ему аналог циферблата, где цифре на нем соответствовал ориентир на поле, который, я видел в бинокль с крыши ДОТа и мог флагами указать Гному по какому ориентиру пускать ракету, проведенная пристрелка показала, что система работает отлично.

Приближалось Рождество Христово и напряжение нарастало.

Зима в этом году обещала быть суровой, и уже к середине декабря намело немало снега, что позволило нам замаскировать и ежи и ДОТы.

Закупка зимней одежды обошлась нам еще в 80 рублей, но жалеть деньги не приходилось, с отмороженными пальцами много не навоюешь.

Смотря на все, что мы делаем, Пугачев очень быстро учился, очень он хорошо воспринимал все новое, как должное, и, только хитро улыбался себе в бороду, будто что-то знает тайного.

Я замечал это его выражение лица, но ничего не предпринимал, победим, потом поговорим, коли захочет.

И вот второго января 1769 года от полковника Кутейникова прибыл посыльный с депешей, в которой говорилось, что есть подтвержденная разведывательная информация, что орда Крым-Гирея, численностью до 80 тысяч всадников собрана в Балте и готова к походу, но будет ждать окончания рамазана и байрама, то есть поста и праздника, по мусульманскому закону, а байрам в 1769 году выпадал на 10 января.

Дождались наконец-то — точного плана действий Крым-Гирея мы, естественно, не знали, но для достижения успеха, все отряды должны напасть примерно в одно время, при этом расстояние от Балты до Елисаветграда чуть более двухсот километров, а до Бахмута более шестисот по прямой.

Наиболее вероятно, что отряды калги и нуреддина будут дожидаться окончания праздника в Крыму, откуда можно спокойно дойти до Бахмута за четверо-пятеро суток, и выйдя на день-два раньше основной орды, добиться синхронности нападений.

Уф… полегчало. Самое тяжелое — это неизвестность, а сейчас можно сказать «туман войны» частично просветлел, уже не было в нем такой пугающей непроглядности.

Сразу после Рождества Христова, девяносто процентов личного состава вышло на позиции, в ДОТах загодя сделали печки, так что дожидались почти с комфортом, десять процентов людей, каждые сутки, проводили ротацию, одновременно отводя лошадей на обогрев.

Мороз и ветер крепчали, чтобы лошади у передовых разъездов не померзли, пришлось, сократить время дежурства до четырех часов, и вот часов в 10 утра 15 января 1769 года часовой на крыше пушечного дота заметил дежурный разъезд, несущийся так, будто за ними черти гонятся. Орда!!!

Отправил приехавших гусар в село поднять всех в ружье, а самим велел отогреваться. Из пояснений дозорных, я понял, что орда идет медленно, видимо мороз и ветер их сильно утомили, значит запас времени у нас есть, а потом мы их согреем, со всем нашим горячим русским гостеприимством.

Через тридцать минут «комитет по торжественной встрече» был на местах и полностью готов, и еще минут через пятнадцать впереди показалось темное, медленно двигающееся пятно, похожее на мерзкую амебу, выкидывающую в разные стороны от тела ложноножки, в виде небольших групп всадников, то отрывающихся от пятна, то возвращающихся назад. Началось!

Проведя на войне всю свою сознательную жизнь, я четко уяснил одну истину — правильно спланированные и грамотно подготовленные, с учетом мер по обману противника и соблюдением внезапности, боевые действия похожи на монотонную работу мясорубки, перемалывающей с тупым безразличием, все что попадет в ее жерло, а героизм солдата на поле боя чаще всего синоним «долбо….изма» кого-то из верхних начальников, когда для того, что выполнить задачу и при этом еще умудриться выжить, приходится вытворять различные чудеса.

Наш бой с кочевниками прошел так, до неприличия, буднично и без шансов с их стороны, что для его описания подошло только одно выражение «избиение младенцев». Так, в принципе и было, превосходство в огневой мощи, было не просто подавляющим, а всеобъемлющим, а шок от внезапного нападения превратил орду в обезумевшую от страха толпу на лошадях.

Двухмесячные тренировки даром не прошли, все знали свои партии назубок. Головной дозор, как только он вышел из поля зрения орды, отработал из L96 Добрый, казачки быстренько зацепили трупы за лошадей и утащили их в сторону, а лошадей, оставшихся без седоков, поймали.

Позволив втянуться орде в воронку на две трети ее длины, я скомандовал, через дырку в потолке, «Огонь! Беглым, пять зарядов!» — и начался хаос, когда разорванные тела передних всадников и коней уже валялись в лужах крови, задние по инерции еще напирали, невозможно сразу остановить такую большую группу, бредущих как сомнамбулы, всадников.

Одновременно, с пушкой, под прикрытием ее звука, Добрый отработал половину короба из «Браунинга», на дистанции в триста метров 12,7 миллиметровые пули пробивали по нескольку человек, промазать было невозможно, даже с учетом того, что Добрый работал повыше, лошадки нам еще пригодятся.

Орда начала разворачиваться, и тут сработал первый блок «Клейморов», разделяя орду на две части, одновременно Гном начал запуск ракет по ориентирам от первого до пятого и обратно, чтобы накрыть хвост колонны, классика!

Через тридцать секунд, охладив пушку, парни продолжили фейерверк, еще пять, беглым, и Добрый доработал короб «12,7», и снова по кругу — второй блок «Клейморов» и пяток ракет.

Часть всадников попыталась уйти вправо и влево, кто-то напоролся на запорошенные снегом ежи, часть подорвалась на минах, что сразу поумерило их энтузиазм.

Самые дальние всадники, кто не попал под ракетный удар, уже улепетывали в степь, пленные нам без надобности, пусть бегут.

Еще один заход, уже дальнобойной картечью, одиночных всадников, видимо потерявших ориентацию в пространстве, и настырно пытающихся прорваться в наш тыл, мы с Добрым, тоже вылезшим на крышу ДОТа, методично отстреливали одиночными из «Калашей».

Крикнув пушкарям прекратить огонь, охладить пушку, зарядить и быть готовыми к открытию огня, я окинул взглядом поле боя — нет, скорее «побоища».

Да, пожалуй хватит, я не стремился уничтожить всех кочевников, трофеи, конечно, дело хорошее, но и боеприпасы денег стоят, да и износ канала ствола пушки. Ненависти к степнякам я не испытывал, это было, как хлопать тапком надоедливых тараканов, вылезших из-под плинтуса, никто же специально плинтус не отрывает чтобы на тараканов поохотиться, если вылезли — получите, кто успел убежать, живи, нам не жалко.

Кроме этого, был и другой немаловажный фактор, нужно было дать казачкам и сербам поработать.

Содержание казачьих полков, в целом, было аналогично содержанию поселенных гусарских. На снаряжение казакам выдавали из казны деньги, например, хорунжему — 18 рублей, а рядовому казаку –12 рублей в год, а в остальном казаки были на подножном корму и в походе кормились «с клинка», то есть за счет трофеев. Кони и другие материальные средства, добытые в бою, были собственностью казаков, а пушки и другое оружие подлежали сдаче в казну.

Получив пять минут передышки, степняки немного очухались и начали бегство. Увидев, что плотность всадников в воронке уменьшилась, позволяя осуществить кавалерийскую атаку без опасности врезаться в плотный строй, я взмахнул красным флагом и «лава»[47] пошла.

Конечно, их было не так много, но шли красиво, при выезде на дорогу и уже перейдя в галоп, казаки одновременно опустили пики и чуть наклонив корпуса вперед, с гиканьем, пошли в атаку. Да, не хотел бы я оказаться на месте степняков, наверное, это как оказаться под ударом «Крокодила»[48]. Гусары тоже не отставали, кричали, что-то на сербском и махали, блестящими на тусклом зимнем солнце, саблями.

Через пару минут «лава», как косой, прошла по отступающим кочевникам, сопротивления они, практически, не оказывали. Зрелище было завораживающим, как историческое кино смотришь, только попкорна не хватает.

Закончилось все минут через двадцать, я, заранее, проинструктировал кавалерию, чтобы далеко не уезжали, а в округе объектов атаки не осталось.

Дальше была обычная, грязная работа. Собрав всю роту и хуторских мужиков, добивали раненых, всех и людей и лошадей — такой век, хотя и в двадцать первом веке мало, что поменялось, собирали трофеи, ловили лошадей.

На следующее утро, с двумя гусарами, отправил полковнику Кутейникову депешу, написанную «высоким штилем»[49], ну или подделкой под него — «Господин полковник! Утром 15 января 1769 года под Луганским шанцем произошла баталия с ордой нуреддина-паши, силой в пять тысяч всадников. Милостию божиею и Вашим вспоможением, Виктория одержана полнейшая!!! Орда рассеяна! Нуреддин-паша убит! (на него показал один из легко раненых кочевников, с которым, перед отправкой его к Аллаху, мы немного поговорили, оказалось, что Пугачев и один из урядников немного изъясняются на ногайском) Супостата изничтожено более тысячи, остальные бежали! С нашей стороны пять легко раненых гусар. Особо отличились в бою вахмистр Емельянов, младший урядник Ершов, казак Спиридонов (расчет орудия) и гусары Бурлов и Кудряшов (подрывали мины)! Поручик фон Штоффельн.».

Депешу похожего содержания, указав в ней, что полковником Кутейниковым мне оказана помощь, в виде десятка казаков с пушкой, отправил также полковнику Депрерадовичу, только указал, что ранены пять казаков, каждый ведь за своих переживает, да и поймать нас на лжи сложнее будет, когда все разъедутся в свои стороны. Написать, что вообще нет раненых подозрительно, и так все звучит как ненаучная фантастика.

Что касается численности кочевников, то ее всегда завышали по одной простой причине, каждый всадник вел двух-трех заводных лошадей, да еще и сажал на заводную лошадь соломенное чучело, мол бойтесь нас — нас «орда». Без проблем — а нас «рать».

В реальности убито было чуть более шестисот кочевников, а всего в отряде нуреддин-паши было, по словам языка, около трех тысяч, и все они были, как я и думал, из Крыма.

Нашими трофеями стали около восьмисот лошадей и гора оружия, а также небольшая, килограмм на пять дрянного серебра, походная казна нуреддина. Огнестрельного оружия конечно было мизерное количество и его я сдавать в казну не собирался, сдам пяток пистолетов, из сабель выберем себе получше десятка три, остальное оружие сдадим.

Еще до боя, переговорив с Пугачевым, я решил раздел добычи провести по казачьему обычаю, с некоторыми уточнениями. По их традиции добыча взятая полком — принадлежит всему полку. Отличившиеся в бою получают двойную долю, а те кто в бою не участвовал не получаю ничего, у полкового командира пять долей, а лошади являются собственностью полка и идут казакам на замену, непригодных или убитых в бою, лошадей.

Я решил, что одну долю получат все гусары и казаки, а непосредственно участвовавшие в бою — две доли, мне естественно пять долей. Что касается лошадей, то нужно было укомплектовать всех гусар из молодого пополнения заводными лошадьми, а вот, что делать с остальными непонятно. Корма, что взяли с убитых лошадей хватит на неделю, а зима нынче суровая. Вообще лошади степняков ценились не сильно, они выносливые, но небольшие, с тяжелым ездоком плохо идут. Цена на таких лошадок была от десяти до пятнадцати рублей. Только кому их продать, барышники в Бахмуте хорошую цену не дадут, им самим заработать нужно, да и денег таких у них не будет. Может попробовать через Степана Тимофеевича из Лисичьей балки?

Оставив Пугачева с Милошевичем заниматься сдачей оружия и продажей трофеев, я написал еще одно письмо полковнику Кутейникову, в котором просил его, пока не забирать казаков, обосновав это возможностью повторной атаки степняков, да он и сам, думаю, не захочет в ближайшее время возвращать Пугачева, дабы он казачкам головы не мутил, мы с Добрым и Архипом рванули в Лисичью балку. Гном сидел за чертежами новой ракеты.

Степан Тимофеевич, узнав количество лошадей был очень удивлен, но помочь взялся. Не теряя времени, мы выехали в станицу Старобельскую, где проживал его торговый партнер, богатый казак, который занимался всем, что приносило доход: торговал, разводил лошадей и скотину, держал мельницы. Сговорились быстро, по восемь рублей за лошадку, при условии покупки всех семьсот пятидесяти лошадей, без разбора. Какие не понравятся, пустит на колбасу, наверное.

Степан Тимофеевич получил свои, честно заработанные, пятьдесят рублей, а мы с доверенным лицом покупателя, везущим с собой плату за лошадей, и командой, вооруженных до зубов, табунщиков поехали в Луганское. По приезду быстро произвели обмен лошадей на деньги и разошлись «как в море корабли».

Сумма, вырученная за лошадей, была космической — шесть тысяч рублей. С такими деньгами можно подумать и о серьезных делах.

Пугачев с Милошевичем тоже справились и со сбытом трофеев, и со сдачей оружия — дело привычное. Одна доля вышла в тринадцать с полтиной рублей, больше годового содержания рядового гусара и казака. Казаки и гусары сияли, как начищенные самовары. Наша доля — сто двадцать один рубль показалась, после шести тысяч, небольшой, но «для поддержки штанов» — пойдет.

Проснувшись утром следующего дня, я понял, что впервые за полгода с момента попадания в этот мир можно никуда не торопиться и решил не вставая с кровати провести небольшое подведение итогов — легализовались; определенное место в обществе заняли; небольшой авторитет заработали; нападение орды отбили сверхуспешно; в роте сорок бойцов, все при двух лошадях, вооружены, обучены, одеты, обуты и накормлены, да при деньгах; производство пороха и ракет налажено; невосполнимых боеприпасов потратили по минимуму; в нашей казне — триста двадцать три рубля, в «полковой» — шесть тысяч, надо сейф придумывать — по моему, неплохой результат.

Раз сегодня выходной, я решил пригласить на обед Пугачева, отпразднуем победу, да поговорим по душам. Я давно заметил, что у него на языке вертится куча вопросов, но до нападения было не до этого, а после него, уверен, появилось еще больше, пора расставить точки над «ё».

Выпили за победу по три стопки самогона, который наловчился гнать Гном, ему для производства пороха требовался спирт, который он заменил самогоном двойной перегонки, только для работы брагу ставил на картошке, а для внутреннего употребления на пшенице, отобедали и прихлебывая архиповский чай, я начал разговор, — Давно вижу я, Емельян Иванович, распирает тебя от вопросов, но время было неподходящее, а сейчас в самый раз, спрашивай!

— Энто ты верно подметил Иван Николаевич! — сказал Пугачев и, огладив бороду, продолжил, — Ты Иван Николаевич, не обижайся, но неправильный ты барин, сам посуди — ты же фон барон, а со мной по имени-отчеству, чарку со мной пьешь, да и Прохор Петрович с Николаем Федоровичем, — мотнул головой Пугачев на, внимательно слушавших его, Доброго с Гномом, — кажисть не благородных кровей, а с тобой за одним столом завсегда и разговаривают на равных, — загнул он первый палец.

— С людями разговариваешь по-людски, никого не сволочишь, плетей не даешь, — загнул он второй палец.

— Воин ты знатный, баталию провел на загляденье, я баталий много прошел, так никто не делал, меня, как сопливого пацана, уложил, а я медведя ломал и в кулачном бою в Зимовейской[50] первым был — да только ни один барин с мужиком на кулаках биться не пойдет, да и ухваток таких нигде я не видывал, только у тебя, да у Прохора Петровича, правда они ему без надобности, — Пугачев засмеялся, — и так здоровее меня в два раза, — загнул он третий палец.

Начав работы по строительству линии «Викинга», я столкнулся с тем, что по воскресеньям никто на работу не шел, утро проводили на службе в церкви, а потом все расходились по домам, ходили в гости, в общем — выходной. Но… ничем не озадаченный солдат — это перспективный «залетчик»[51]. С сербами проблем, конечно, нет, люди семейные, отягощенные домашним хозяйством, но молодое пополнение совсем другое дело. Двадцать бездельничающих молодых парней в одном помещении — это бомба замедленного действия. Поэтому мы проводили спортивные праздники — рукопашный бой, различные эстафеты, призы — и самим размяться и парней занять, дело это всем понравилось, со временем и сербы с семьями начали присоединяться, и казаки, как появились в селе.

Пугачев продолжил, — Прохор Петрович ранее не служил, а оружие в руках держит, будто родился с ним, да и глаза у тебя Прохор Петрович — повернулся к Доброму Пугачев, — Матерого убивца, сразу вижу — сам такой! — и загнул четвертый палец.

— Ну и поделки Николая Федоровича, мужиков я конечно видел рукастых, но это… — Пугачев покачал головой, — и порох, какого ни у кого нет, и ружья ваши в чехлах, глаз у меня острый, видел я как вы с Прохором Петровичем степняков с крыши отстреливали, порох не сыпали, пули не закладывали, щелк и нет степняка — чудно! — загнул он последний палец и замолчал.

— Что ж, глаз у тебя Емельян Иванович действительно острый, да и умом тебя бог не обидел, давай я тебе для начала поведаю одну сказку или не сказку, сам решишь. Жил-был один донской казак, назовем его Емельяном, служил справно, в баталиях отличался, нрав имел лихой и бесшабашный, с несправедливостью никогда не мирился, отличался вольнодумством, не согласен был, что казачьи вольности попирают, не дают казакам жить по отцовскому закону, выборы атаманов отменили, а назначенная сверху старшина[52] казацкая сторону власти взяла, да и с мужиком на Руси несправедливо обходятся, мужик жилы рвет, но нет в жизни его просвета, все хуже и хуже жизнь мужика, было два дня барщины — стало четыре-пять, государственных крестьян приписывают к горным заводам, разрешили заводчикам покупать крепостные деревни, труд на заводах тяжелый, каторжный, живут мастеровые впроголодь.

И вот в один год восстали Яицкие[53] казаки против старшины, но восстание жестоко подавили, кого казнили, кого отправили на заводы на работы вечные, спасшиеся казаки затаились, но не смирились, не было только вожака, поднять их опять на борьбу.

Бродили в это время в народе слухи разные, о скорой вольности, о готовом указе царя, которого за это убили жена и заговорщики, о том, что царя не убили и он прячется до лучших времен. Дворян ведь освободили от обязательной государственной службы, значит и крестьянам воля должна быть, земли и крестьяне давались ранее дворянам за государственную службу.

Казак Емельян в это время сбежал из полка, приехал в Яицкий городок, назвался выжившим царем Петром Федоровичем и обратился к войску. Собрали казаки круг, выбрали нового атамана и присягнули государю императору Петру III. Поднял Емельян казаков против узурпаторши и заполыхали Урал и Поволжье. Долгое время войско Емельяна побеждало, направленные против них, карательные отряды, ведь основные войска Екатерины II вели войну с турками, но вот турок победили, направили войска на помощь карательным отрядам и разбили казачье войско. Емельяна схватили, долго пытали, а потом четвертовали в Москве. Во время восстания погибло множество людей, Поволжье и Урал разорили, многие заводы пожгли дотла — такая вот грустная сказка Емельян Иванович, тебе этот казак никого не напоминает? — закончил я рассказ.

Пугачев сидел с отвисшей челюстью и не мог вымолвить не слова.

Через минуту Пугачев отошел и тихо спросил, — Отколь?

— Чего отколь, Емельян Иванович? — уточнил я.

— Отколь Иван Николаевич ты мысли мои ведаешь? Ты меня два месяца назад первый раз увидел, мы с тобой ни о чем таком не толковали, а ты все разложил так, будто я сам тебе все это сказывал.

— Откуда я твои мысли узнал пока неважно, ты мне скажи — признал ты в этом казаке себя, Емельян Иванович? — спросил я.

— Признал Иван Николаевич!

— Тогда ответь мне еще на один вопрос, если сказка эта, вовсе не сказка и зная судьбу того Емельяна, будешь себя самозванцем объявлять?

— Буду Иван Николаевич, казаку ли смерти страшиться, кажный день в глаза ей смотрим, а вот ежели сами за вольности свои не постоим, то и казака в стойло загонят, в скотину превратят! — с вызовом ответил Пугачев.

— Тут я с тобой согласен Емельян Иванович, только все равно победы тебе не видать, тьму народа только положишь! Или допустим победил ты — помещиков перевешали на воротах, вольную всем дали, землю поделили, землицы в России всем хватит, благодать наступила! Да только без государства не получится прожить. Не будет в России власти, значит не будет армии, а не будет армии вмиг разорвут ее на куски — османы, французы, англичане, поляки — все свой кусок захотят. А ты сможешь власть в стране организовать, казачьим кругом тут не обойдешься? — спросил я.

Пугачев задумался.

— Тут Емельян Иванович хитрее надо подойти, — продолжил я, — Вот победили бы мы нуреддина, если бы вышли в чистое поле и пошли стенка на стенку? — конечно нет.

— У нас, — обвел я рукой Доброго и Гнома, — Тоже есть мысли, как сделать жизнь в России лучше для всех, если пожелаешь к нам присоединиться, узнаешь и ответы на свои вопросы, только учти — назад дороги не будет! Давай поступим так, утро вечера мудренее, пойди обдумай хорошенько все что услышал, а завтра продолжим.

В ответ на действия султана Екатерина II манифестом от 29 ноября 1768 года объявила Османской империи войну, и обратилась с циркулярной нотой к европейским дворам, в которой старалась объяснить и доказать справедливость и прямоту русской политики и указать на несправедливость Порты, подстрекаемой противниками России.

Осень и зима 1768 года прошли в приготовлении к военным действиям. Турки и польские конфедераты пытались договориться о совместных действиях. Россия осенью 1768 года провела два рекрутских набора и для противодействия турецкому флоту и разжигания антитурецкого восстания среди христианских народов Балкан отправила в Средиземное море Балтийскую эскадру.

Граф Панин и русский посол в Англии Чернышев договорились с англичанами о помощи в снабжении и базировании флота. Кроме того, Англия удерживала французов от попыток помешать действиям русского флота в Средиземном море.

Русские войска разделись на три армии: главная, или наступательная, под начальством генерал-аншефа князя Голицына (до 70 тысяч при полном укомплектовании, включая 10 тысяч казаков), собиралась у Киева; вторая, или оборонительная, армия генерал-аншефа Румянцева (до 40 тысяч), должна была защищать южные границы России от вторжений татар и располагалась у Полтавы и Бахмута; третья армия, генерал-аншефа Олица (до 15 тысяч) — у Луцка, назначалась как авангард главной армии.

Главная армия в конце марта сосредоточивалась у Староконстантинова, в это время молдавское духовенство обратилось к князю Голицыну с просьбой вступить в Молдавию и пообещало содействие. Голицын решил наступать несмотря на то, что армия не была укомплектована — в полках, готовых для переправы через Днестр, было всего 45 тысяч человек, и сверх того до 6 тысяч донских казаков.

15 апреля русская армия форсировала Днестр и 19 апреля с боем подошла к крепости Хотин[54], война началась!

Пришедший утром Пугачев, выглядел не выспавшимся, видимо всю ночь «думу думал». Попили чаю, и я спросил Пугачева, — Ну что, Емельян Иванович, чего надумал?

— А что тут думать, куда ни кинь, везде клин, подвоха я в тебе не чую, пойду с тобой Иван Николаевич, куды поведешь, двум смертям не бывать, а одной не миновать, — выдохнул Пугачев.

— Замечательно Емельян Иванович, я в тебе не сомневался! А теперь слушай! — начал я рассказ.

Скрывать что-либо от Пугачева я не собирался, во-первых, со своими надо играть честно, а в том, что он станет своим я не сомневался, не та порода, чтобы заднюю врубить, а во-вторых, опасности разглашения нет, от слова «совсем», кто поверит в ту околесицу, с точки зрения обычного человека, что я ему расскажу. Я сам себе не верю!

Рассказ мой был коротким, без лишних подробностей, и уложился минут в десять. Мы все втроем были на военной службе, я — офицер, как и здесь в звании поручика, Добрый — тоже в звании вахмистра, Гном — унтер-офицер, служили в спецназе, это примерно, как казаки здесь, жили в России в которой 2027 год от Рождества Христова, воевали в этих же местах с поляками, пруссаками и французами вместе (простой и понятный для этого времени противник), под Бахмутом нашли пещеру, в которой враг устроил склад с оружием, зашли проверить, раздался взрыв, темнота, мы живы, как и что случилось сами не знаем. Ну а дальше, все как было в этой реальности — разбойники, документы барона, Бахмутский полк и так далее.

Сказал я и про то, что в той России царя нет, сам отрекся от престола (без подробностей, а то решит, что бунт, это проходной вариант), живут там люди хорошо, нет ни дворян, ни крепостных. Ездят на самоходных повозках и летают на железных птицах в небе, благодать. Осталось только, как всегда, супостата очередного победить. А сказка про то, как Емельян выдал себя царя, поднял восстание и в итоге был казнен, вовсе не сказка, а быль и описана она в книгах того мира. Потому я и могу предсказать в общих чертах некоторые крупные события в этом мире. Начало войны и поход Крым-Гирея это подтверждают.

Пугачев слушал молча, с сосредоточенным выражением лица, а потом спросил, — Иван Николаевич, а можно на ружье твое глянуть, то, что в чехле?

— Конечно Емельян Иванович и сам собирался показать, — сказал я и достал из-под стола «Калаш».

За разборкой и сборкой автомата Пугачев смотрел завороженно, потом долго вертел его (естественно без патронов), щелкал затворной рамой и спуском, под руководством Доброго пару разобрал и собрал автомат, надо сказать схватывал Пугачев все на лету. Когда я рассказал ему устройство патрона и показал еще и свой бинокль, он произнес, — По всему видать, чистую правду ты мне сказал Иван Николаевич, а что с вами случилось в пещере, то видать божье провидение, — он перекрестился, — значит решил так заступник наш небесный, что ты сотоварищи здеся нужнее, а ружья еще одного у тебя нету, для меня?

Вот хитрая шельма, сразу к ружью подкатил. Не, ну я ему завидую белой завистью, «божье провидение» и все, никаких вопросов. Мы все, и в спецназе, и в «Вагнере» молились в меру сил перед боем, носили крестики и иконки, ходили в церковь на большие праздники и когда получится. На войне все в бога верят, потому что человеку перед лицом смерти хочется оказаться под крылом небесного заступника, но материалистическое воспитание и обучение не позволяет, вот так просто, расставить все точки над «ё».

— Есть для тебя ружье, и для твоих казаков потом найдется (в ящике как раз десять «Мосинок»), только не такое, но тебе даже привычнее будет, да и бьет дальше и мощнее, — ответил я.

Винтовка произвела на Пугачева даже большее впечатление, чем автомат, красивое оружие сделал Сергей Иванович Мосин, а румынские «Калаши» все же выглядят немного корявенько. При взгляде на мощный винтовочный патрон, у него аж глаза загорелись, в них прямо читалась фраза, пошли стрельнем. А пошли!

Срочных дел у нас не было, да и не срочных тоже, патрули патрулируют, дежурные дежурят, врага нет, что еще в деревне зимой делать.

Взяв по паре чурок и моченых арбузов, поехали на линию «Викинга» — постреляем, а заодно проверим несение боевого дежурства по охране и обороне нашего спокойствия.

Выехав за воронку, установили мишени на 500 метров и Добрый показал класс, сделав два пристрелочных в чурку — проверить «бой», с первого выстрела взорвал арбуз. Пугачев был в полном восторге и как я уже отмечал, учился на лету, рука у него тоже набита, не первый год воюет, а глаз острый. С третьего выстрела он тоже взорвал арбуз.

На обратном пути обсудили, что будем делать дальше. Во время разговора, я поймал себя на мысли, что мы ведь уже начали «прогибать» этот мир, пока немного, но все же! — отряд нуреддина «расколбасили» и людей в Славяносербии и Бахмуте спасли? Спасли! — Россию от, фактически, гражданской войны уберегли? Уберегли!

Перебирая, сохранившиеся в памяти, эпизоды русско-турецкой войны, я вспомнил, что в ее начале, русские войска тоже сделали диверсионный рейд, аналогичный татарскому, в район Крыма. Учитывая, что основным театром военных действий будет Молдавия, то логично использовать для рейда войска, дислоцирующие в нашем, тыловом, районе, да и переправляться через Днепр не потребуется. Зимой в степь, думаю, никто не пойдет, значит ждем весны, готовимся потихоньку, а там «война маневр подскажет».

На том и порешили, присоединяемся к диверсионному рейду и пойдем зарабатывать славу и трофеи! Приказ полковника Кутейникова об откомандировании Пугачевского десятка у меня есть, сроки там не обозначены, с формальной точки зрения придраться не к чему, потом «замутим» боевое распоряжение в нашем полку, куда тоже впишем казаков.

Остаток зимы и начало весны провели в хлопотах по подготовке к походу.

Насколько я помнил, главной проблемой в походах русских войск на Крым была вода — это Советский Союз сделал из северного Крыма, юга запорожья и херсонщины цветущий сад, пустив туда, через систему оросительных каналов, живительную влагу Днепра. Сейчас каналов и водохранилищ нет и летний поход через эти земли будет, в основном, борьбой не с татарами, а с жаждой. Поэтому, вопрос обеспечения автономности по воде следует считать основным при подготовке. И про переправочно-десантные средства не забыть. Пусть лучше обоз будет больше, всегда можно бросить, было бы что.

Добрый занимался боевой подготовкой с личным составом. Казаков, в дополнение к их оружию, вооружили «Мосинками», тоже пошив для них чехлы. Что им «наплел» про оружие Пугачев я не интересовался, но мне они вопросов не задавали, дали оружие — ну и прекрасно, а также одели их в камуфляж.

Заводик Гнома работал бесперебойно, только денег жрал «как не в себя». Освоили производство нового типа ракет, более дальнобойных и несущих более мощную боевую часть, в двух исполнениях — фугасном и осколочном, также улучшили точность, за счет установки дополнительных стабилизаторов. Бахмутские жестянщики хлопали в ладоши. Для перевозки ракет закупили телег и сформировали целую «реабр»[55].

Теперь под командованием Гнома было восемь однозарядных ракетных установок двух моделей — «Гном-1» и «Гном-2», по четыре каждых. Все это хозяйство размещалось на тринадцати телегах, «большим Гномам» потребовалась дополнительная телега в роли ТЗМки[56], и еще на одной телеге перевозился ЗИП[57]. Всего под командой Гнома был двадцать два человека, все молодое пополнение, плюс двое мастеровых, работавших у него, и вызвавшихся идти в поход, предвкушая богатую добычу. Расчеты установок состояли соответственно из двух и трех бойцов. С началом марта Гном начал проводить учебные стрельбы на линии «Викинга», а как сошел снег и просохла земля, в соответствии с нашим совместным трудом — «боевым уставом артиллерии», началась полноценная боевая подготовка — с совершением маршей в район предназначения, развертыванием и свертыванием установок, сменой огневых позиций и т. д.

В начале марта меня пригласил в Серебрянку полковник Депрерадович, где огласил мне высочайший Указ о присвоении мне звания ротмистра и награждении всех отличившихся в бою — мне золотая сабля с надписью «За храбрость», бойцам медали «За службу и храбрость» с изображением матушки императрицы в короне и мантии и по пять рублей денег.

Оказывается Депрерадович, пользуясь своей прямой подчиненностью Сенату, совместно с Кутейниковым написали в Петербург победную реляцию о блестящей виктории, совершенной отрядом храбрецов из их полков и спасении от разорения Славяносербии и Бахмутского уезда.

На фоне, в целом, неудачных действий наших войск по обороне Елисаветградской провинции и разорения, нанесенного ордой Гирея, о чем мне рассказал Депрерадович, наша победа и правда выглядела блестящей, поэтому на награды не поскупились и, судя по радости полковника, ему тоже перепали «плюшки».

После торжественной части полковник вручил мне приказ о назначении меня командиром эскадрона в двести сабель, формируемого нашим полком для действий в составе диверсионного отряда полковника Потемкина, который должен вскоре прибыть в Бахмут.

Как там в старой панковской песне — «Все идет по плану!»

В начале апреля Потемкин собрал в Бахмуте военный совет.

Перед поездкой в Бахмут я, естественно, немного «мандражировал»[58], второй раз создать «первое впечатление» не получиться. Хоть за прошедший год я и вжился в новую личину «по самые уши», но знаний светского этикета у меня не прибавилось не на грош. Откуда им взяться в селе. Общение с Депрерадовичем и Кутейниковым, тоже мужиками без изысков, не предполагало расшаркиваний, только деловой разговор.

В целом воинский этикет был не слишком заморочен — к генерал-фельдмаршалу и генерал-аншефа следовало обращаться «ваше высокопревосходительство», к остальным генералам — «ваше превосходительство», офицеры обращаются к старшим по званию и начальникам в соответствии с чином, прибавляя слово «господин», нижние чины титулуют штаб-офицеров и капитанов (значит и меня) «Ваше высокоблагородие», остальных офицеров «Ваше благородие».

С обращением все понятно, Потемкин полковник, пока еще, мы не на балу, чтобы блистать речами, но…! Потемкин из Петербурга, попавший в «обойму» императрицы во время дворцового переворота, фаворит Екатерины, или станет фаворитом позже, точно не помню, а значит человек уже влиятельный, имеет доступ к «первому лицу» — следовательно, лучше «паровоза» не придумаешь, поэтому нужно не опростоволоситься при первой встрече. Потом зарекомендовать себя с лучшей стороны и предложить ему какой-нибудь интересный проект. Амбициозный человек, а Потемкин другим быть и не может, обязательно должен заинтересоваться — «раз-два и мы в дамках».

Но это на перспективу, а вначале «дело солдатское» — в атаку, марш, марш!

Совет проходил в большой палатке, в полевом лагере, недалеко от Бахмута, куда стекались войска из разных городов. На совете присутствовали, кроме Потемкина и нескольких штаб-офицеров из его свиты, полковник Ласси — командир Астраханского драгунского полка, Кутейников, Депрерадович и я.

Перед началом совета полковник Кутейников представил меня Потемкину и, к счастью, мои волнения оказались напрасными, Потемкин оказался нормальным мужиком. Примерно моего возраста, телосложения богатырского, чуток поменьше Доброго, орлиный нос, голубые глаза, светло-русые вьющиеся волосы, наверняка имеет успех у женщин, в, целом, у нас была весьма похожая внешность — как у братьев, не близнецы, но общих черт достаточно.

— Наслышан о делах ваших господин барон, примите мои искренние поздравления с пожалованием чина ротмистра и золотой сабли! — начал разговор Потемкин, обратившись ко мне по титулу.

— Благодарю ваше сиятельство! — ответил я зеркально.

— Ефим Дмитриевич сказывал мне, что вы для своих гусар чудные пятнистые мундиры пошили, — продолжил он.

— Совершенно верно ваше сиятельство, служба у нас по охране границ особая, нам тут выделяться яркими красками не надобно, да и в разведке такой мундир подмогой будет, можно к супостату подобраться незаметно.

— Что ж, мысль дельная, пригласите меня в гости господин барон, хочу сам посмотреть на вашу диковину, — с интересом, сказал Потемкин.

— Буду рад видеть в любое удобное для вас время ваше сиятельство! — ответил я и мы пошли на совет.

Оглашенный Потемкиным «высочайше утвержденный» план войны с турками выглядел так: первая армия генерал-аншефа князя Голицына должна в начале мая начать боевые действия с осады крепости Хотин, вторая армия генерал-аншефа графа Румянцева в оборонительной позиции, защищает южные границы от удара из Крыма, в готовности также развернуться на Азов, если турки ударят из Кубани, кроме того, второй армии предписывалось провести рейд к Крыму, для которого и собирался наш отряд, дабы отвлечь татар от возможного удара в тыл первой армии, а Балтийская эскадра под командой графа Орлова выдвигается в Средиземное море, для действий против турецкого флота в районе греческих островов.

Кроме этого, Потемкин довел до нас новость о скоропостижной смерти Крым-Гирея, полученную от запорожцев, захвативших возле Очакова турецкий разъезд, и вступлении на престол его племянника Девлет-Гирея, сына покойного Арслан-Гирей хана.

Речь Потемкина во время совета произвела на меня положительное впечатление, сразу чувствуется мужик грамотный, как говориться в «теме», военными терминами оперирует свободно, но не «задрот» — речь больше академическая, чем матерого служаки.

Из биографии того Потемкина я, как и большинство неспециалистов, знал несколько вещей: потемкинские деревни, фаворит и освоение Новороссии и Крыма, за что он, собственно, и получил титул — Потемкин-Таврический. По деревням непонятно, где правда, а где ложь, его личная жизнь мне побоку, но освоение Новороссии и Крыма это — мощь. Его работа на этом поприще по заслугам возвела его в ранг великих государственных деятелей России.

Что касается плана предстоящего похода, то коротко он звучал так — ввяжемся в бой, потом разберемся. Если получится прорваться в Крым и пошуметь там — хорошо, нет — ничего страшного.

В целом, такой подход был оправдан, какие силы нам будут противостоять — неизвестно. Ногайцы, как обычно, после похода разошлись по кочевьям, Крым-Гирей большую часть времени проводил в Каушанах, где будет Девлет-Гирей — непонятно. Единственное, что можно сказать с большой вероятностью, турок мы там не должны встретить, они будут связаны боями с нашей первой армией, и это хорошая новость, потому что у них, какая-никакая, все же регулярная армия с артиллерией, а не орда.

Основу нашего отряда составлял регулярный Астраханский драгунский полк — 1600 человек при 12 пушках, остальное иррегулярная кавалерия — 1500 казаков при 20 пушках, мой эскадрон и еще к Кальмиусу[59] должны подойти до пяти тысяч калмыков Енген-баши. Приличная сила.

После совещания Потемкин сообщил мне, что непременно завтра будет в Луганском, я же предложил ему ехать сразу к месту боя с отрядом нуреддина, которое стало нашим полигоном, пообещав интересный показ. Трудились на полигоне допоздна — из мешков с соломой, подвешенных к кольям, изобразили группу пехоты, орудие установили в пятистах метрах.

Наступившая весна не отставала по интенсивности от прошедшей суровой зимы и сразу взялась за дело, так что к этому времени земля практически просохла и уже местами слегка пылила.

При подъезде Потемкина со свитой, его взору предстала картина — пятьдесят человек в желто-зеленом камуфляже, поделенных на три группы.

Первая группа — сербы, вторая — десяток Пугачева, отличавшийся от сербов в косынках — папахами на головах, и третья группа — батарея Гнома, ракетные установки, загруженные на телеги, с боевыми расчетами возле них.

Подав команду смирно, я подъехал к Потемкину и доложил, — Господин полковник, 15-я рота Бахмутского гусарского полка с приданным казачьим десятком к смотру готова!

— Очень интересно, господин барон! — опять уйдя от обращения по званию, ответил Потемкин, осматривая строй, и показав рукой на телеги, спросил, — А телеги то вам зачем?

— Позвольте ваше сиятельство покажем в деле! — ответил я и дождавшись утвердительного кивка Потемкина скомандовал, — Рота к бою! Батарея огневую позицию занять! Расчет к орудию! Первый взвод на позицию!

Рота начала движение, как отлично смазанный механизм.

Естественно, сербы ничего нового, кроме камуфляжа, меткой стрельбы и рукопашного боя, в которых их натаскал Добрый, показать Потемкину не могли, а я хотел показать ракеты и новую картечь, но не оставлять же бойцов в селе, вся рота должна быть вместе.

Пригласив Потемкина проехать к месту показа, мы поскакали вслед.

Дальше было все красиво!

Сербы заехали в рощицу неподалеку, спешились и растворились в прошлогодней траве, казаки заняли позицию у орудия, а батарея Гнома развернулась метрах в пятидесяти сзади, в две линии в шахматном порядке.

Бойцы Гнома быстро соскакивали с телег, разворачивали ракетные установки и по готовности старший расчета поднимал белый флажок. Через десять минут над полем взвились все восемь флажков.

Гном, находившийся перед ними, поднял желтый флаг (сигнал для первых Гномов), потом взмахнул два раза белым флагом (ориентир номер два) — наводчики навели установки на указанную цель, доложив о готовности поднятием флагов, и взмахнув красным флагом дал команду на открытие огня. Четыре ракеты ушли в небо огненными стрелами.

Сразу заряжание, доклад о готовности, перенос огня на ориентир номер четыре и синхронный повторный залп.

Дальше зеленый флаг (сигнал для вторых Гномов) и все тоже самое дальнобойными ракетами. В трех километрах от нас вспухли султанчики взрывов, били фугасными.

Потемкин был в восторге, — Этими фейерверками вы отряд нуреддина остановили?

— В том числе ваше сиятельство, позвольте взглянуть на еще одно новшество, — пригласил я взмахом руки Потемкина к орудию, около которого стояли казаки.

— Изготовлена новая картечь, совмещенная в одном заряде с пороховым картузом, позволяет стрелять дальше, быстрее и точнее. — прорекламировал я нашу новинку и скомандовал, — Расчет, беглым, пять зарядов, огонь!

Тренированные казаки отстреляли как из пулемета. Мешки с соломой, изображавшие противника, изверги из своего нутра соломенную пыль, а часть мешков были разорваны в хлам — картечь пошла кучно.

Второй главной проблемой дымного пороха, после, собственно дыма, были несгоревшие частицы пороха, остававшиеся в канале ствола, что перегревало его и могло привести к преждевременному воспламенению следующего заряда.

Поэтому артиллеристы при стрельбе дымным порохом после каждого выстрела орудовали банником[60], прочищая и охлаждая ствол, что снижало темп стрельбы. У моих парней такой проблемы не было.

Это был шах и мат!

Потемкин подъехал к орудию, казаки вытянулись, и сказал подать ему заряд. Долго осматривал его и потом сказал, — Великолепно, такие снаряды и фейерверки надобны в каждом полку! Господин барон, кто сеи снаряды домыслил и почему при выстреле дыма нет?

— Капрал Чернов, из мещан, обучался в Императорском московском университете за казенный кошт[61], имеет способности к наукам, а дыма нет потому как новый порох сами делаем! — ответил я.

— Отрадно, такой порох надобно во всей армии иметь! А мы, ведь, с капралом однокашники! — радостно сказал Потемкин, а я чуть не упал с лошади.

Твою ж мать! Кто бы мог подумать, что Потемкин тоже окажется выпускником местного МГУ. Мысли в голове, вначале, заметались со скоростью барабана стиральной машины, но видя, что никто не собирается с криком «братан» кидаться в объятия к Гному, меня немного отпустило. В самом же деле! Сословное разделение рулит! Где князь, а где Гном по местным меркам.

— А вы барон где обучались воинской науке?

— Мне ваше сиятельство, к сожалению, не довелось обучаться в университете, я был на домашнем обучении, но у моего батюшки, царство ему небесное, была отличная библиотека!

После показа Потемкин попросил рассказать и показать ему на местности ход боя с отрядом нуреддина и, пребывая в состоянии задумчивости, собрался назад.

— Что ж, удивили вы меня барон, завтра жду вас у себя, с предложениями, как сии новшества употребить для пользы дела, — сказал на прощание Потемкин и отправился в Бахмут.

На следующий день, к полудню, я был в штабной палатке Потемкина.

Поздоровавшись, Потемкин начал разговор, — Если не возражаете господин барон, в приватной обстановке предлагаю общаться по-простому, по имени-отчеству, возраста мы с вами одного, а мне эти политесы по Петербургу уже оскомину набили.

— Какие могут быть возражения Григорий Александрович! — ответил я, подумав, что это хорошее начало.

— По вашим новшествам поговорим позже, я сейчас хочу спросить вашего мнения по организации похода, вы Иван Николаевич, как я успел узнать, человек весьма деятельный, и при этом выбирающий весьма нетривиальные способы разрешения проблем, — продолжил Потемкин, — Походы в Крым нашими предками уже совершались неоднократно, и при государыне императрице Елизавете Петровне, и при государе императоре Петре Алексеевиче и ранее, с различными результатами, но суть одна — Крымское ханство на месте и набеги совершать продолжает! — сказал, как забил гвоздь, Потемкин и замолчал.

— Как я уже говорил Григорий Александрович, у моего покойного батюшки была обширная библиотека, которую начал собирать еще мой дед, так вот, был в ней один любопытный труд Михаила Васильевича Ломоносова по историографии, в котором описаны походы графа Миниха на Крым. Сей труд весьма обширен, однако, что можно выделить — наши войска сожгли Бахчисарай, взяли Карасубазар, Белую мечеть и Козлов[62], потеряли в боях не больше тысячи солдат, нанесли татарам огромные потери, но ушли из Крыма, — начал я размышления, — В пути понесли большие потери по причине болезней, нехватки воды и продовольствия, а набеги степняков продолжились, значит, во-первых, нам нужно не повторять его ошибок по части обеспечения водой, продовольствием и фуражом, а во-вторых — сей нарыв на теле малороссии, по моему разумению, нужно срезать, раз и навсегда!

— Именно, именно Иван Николаевич, зачем сейчас ходить за Днепр и, тем более, за Днестр — это дело будущее, а Крым и Кубань под ногами, — вскочил Потемкин со стула и заходил кругами по палатке, — Перед убытием сюда имел разговор с государыней императрицей и доводил до нее сии размышления мои, совпадающие с вашими, — государыня, конечно, будет рада Крыму, но в Петербурге царят разные мнения, план войны, подготовленный графом Чернышовым и высочайше утвержденный, не дает нам возможности захватить Крым, граф Миних ходил сюда с 50-ю тысячами, а у нас и десяти нет.

— А что, если с графом Румянцевым сей вопрос обговорить, его армия на оборонительные позиции поставлена, но если мы удачно в Крым зайдем, то и обороняться будет уже не от кого, можно оставить небольшой заслон в направлении Азова, а остальную армию двинуть к Перекопу и занять весь левый берег Днепра, заблокировав Кинбурн, граф должен согласиться, он наверняка настоящего дела жаждет, а его оставили в обороне сидеть. Кроме того, полагаю необходимым привлечь речные суда войска Донского, дабы по Азову на Чонгар снабжение обеспечить, если турецкий флот будет скован действиями балтийской эскадры, то может получиться, — предложил я.

— Совершенно с вами согласен, сегодня же спишусь с графом Румянцевым и войсковым атаманом Ефремовым, — деловито сказал Потемкин, — А что, по подготовке к походу скажете?

— Как я уже говорил, успех похода, по моему мнению, будет зависеть от наличия воды, поэтому в первую очередь необходимо запасти побольше бурдюков, потом они пойдут на изготовление плотов — пытаться штурмовать Перекоп в лоб — глупость, значит остается один путь в Крым, через гнилое море Сиваш, кавалерия, конечно, сможет найти броды и переправиться сама, но тогда придется бросить обоз, а без обоза делать в Крыму нечего, поэтому без плотов нам никак, касательно изготовления новых зарядов к пушкам — постараемся сделать побольше, но точных цифр я вам не скажу, всеми ремесленными вопросами ведает капрал Чернов, по фейерверкам скажу, что обращение с ними требует множества знаний и длительной подготовки, у нас на это времени нет, да и мастеровые будут заняты изготовлением зарядов. — закончил я.

— Хорошо Иван Николаевич, так и поступим, ваш капрал пусть обратится к подполковнику Михайлову, я распоряжусь, он окажет все необходимое содействие.

Закончив разговор с Потемкиным, я поехал в Бахмут на базар, узнать цены на бурдюки.

Следующие три недели прошли в усиленной подготовке к походу: мастерская по производству пороха работала круглосуточно — Потемкин выделил необходимые средства, кроме этого для работ по изготовлению картечи, не требующих специальных знаний, привлекли Бахмутских ремесленников — всего получилось изготовить по двадцать зарядов на пушку, закупили бурдюки и дополнительные телеги, кроме того подготовили комплекты для сборки плотов, в степи дерева нет.

В последних числах апреля, бахмутские гусары, направленные в мой эскадрон, встали лагерем возле Луганского шанца — подготовка к походу заканчивалась.

Через два дня прибыл посыльный от Потемкина — выступаем! Князь Голицын, не завершив комплектование полков, перешел Днестр и пошел на Хотин.

2 мая 1769 года колонны астраханцев и донцов вышли из Бахмута, на следующий день к ним присоединились мы и через три дня вышли к верховьям Кальмиуса, чуть южнее современного Донецка. Калмыков там, естественно, не было, мы вышли раньше плана. Потемкин еще из Бахмута отправил к ним гонцов с указанием — идти сразу к реке Берде. Пополнив запасы воды, продолжили движение и, глотая серую степную пыль, через десять дней вышли к берегам неширокой плавноводной Берды, где встали лагерем в ожидании калмыков.

Еще в Бахмуте, при разговоре с Потемкиным, я остановился на вопросе заболеваний солдат в походе — во все времена, основным их источником была плохая вода, приводившая к поносам и дизентерии. Вспомнив как боролся с этой бедой старшина на полигоне под Новочеркасском, я предложил запретить употребление сырой воды — на привалах пить кипяченую воду, а на марше разводить воду с отваром верблюжьей колючки, обладающим бактерицидными свойствами, и поить солдат централизовано. Можно было еще предложить выдать всем серебряные фляги, но боюсь бюджет империи такого не потянет.

Встав лагерем на Берде, я предложил Потемкину, силами своего эскадрона, провести разведку и попробовать захватить языка. Как говориться «под лежачий камень коньяк не течет» и слава сама себя не добудет.

Само собой, на запад от лагеря уже ушли разъезды казаков, но они далеко не пойдут, порыщут в окрестностях, я же хотел сходить в глубокий рейд. Опасности нарваться на крупный отряд ногайцев я не боялся, нашей огневой мощи было достаточно, чтобы разогнать тысячу степняков, даже не подпустив их на расстояние выстрела из лука.

Через день, потраченный на подготовку и отдых, вышли затемно — я, Добрый, десяток Пугачева и 180 гусар, батарея Гнома осталась в лагере. У всех по заводной лошади, а у Доброго две — с учетом его веса, «Печенега» и L96 с патронами. Я взял «Вал» и «Калаш», казаки с «Мосинками», ну и штатное оружие. Шли по натоптанной стадами овец дороге, шириной с хорошую автостраду, и к вечеру вышли к реке Молочной. Дорога как шла, так и заходила в воду — видимо здесь был брод.

Отойдя от «овечьего автобана» на пару километров на юг, встали лагерем в небольшой рощице на берегу реки, а у дороги оставили секрет из четырех казаков.

Через пару часов в лагерь прискакала пара дозорных, — Вашвысокобродь! Ногаи! Со стороны Крыма гонят скот к реке, сколь их непонять, темно, хоть глаз коли, но шума от скотины много. Отлично! На ловца и зверь бежит. Взяв Доброго и Пугачева, поехали с дозорными к переправе. На той стороны реки уже теплились огоньки костров, степняки расположились на ночлег.

План на завтра был прост, как три копейки — нужно взять ногайцев «с опущенными штанами», то есть в момент переправы, следовательно поспать нам сегодня выпадет немного. Казаки, по предыдущему опыту, сказали, что обычно на такой перегон скота выходят до двухсот мужчин с несколькими тысячами голов скота.

Вернувшись, я собрал командиров взводов и провел постановку задач. Главной задачей было не упустить не одного человека обратно в Крым, дабы не всполошить крымчаков раньше времени. Для этого, основная огневая мощь — я со своей ротой и казаками — сосредотачивалась на противоположном берегу, да и от лишних глаз подальше, остальная часть эскадрона, поделенная на две части, под командами подпоручика Шевича и, старого знакомого, корнета Стояновича будут встречать гостей на нашем берегу, справа и слева от переправы. Все как обычно — «молот и наковальня».

Ширина реки на месте переправы была значительно больше Берды, около ста метров, поэтому была возможность напасть, когда основная часть ногайцев будет в воде, но для этого «молот» — моя группа, должна находиться сзади кочевников и синхронно с ними двигаться к реке, и что характерно — ножками, никаких лошадей.

В середине ночи перешли реку в районе нашего лагеря, здесь было достаточно глубоко, местами даже пришлось плыть, всем кроме Доброго, на надутых бурдюках переправили оружие и боеприпасы, а также перевели лошадей, которые останутся с парой гусар в кустах на берегу, а если нам понадобится конная тяга, я вызову их дымом (прихватил несколько дымовых шашек на всякий случай).

После переправы нам предстояла пешая прогулка под луной, горевшей ярким пятном на небе — романтика. Обойдя по дуге стойбище, мы залегли и позволили себе по очереди немного прикорнуть.

С первыми лучами солнца в стойбище началось броуновское движение и поднялся гвалт из криков погонщиков и звуков, издаваемых животными. Поехали!

Примерно через час стадо начало движение, небольшая группа пастухов, человек пятьдесят, переправилась на тот берег и начала собирать переправившихся животных в плотную кучу, еще минут через тридцать основная группа кочевников на лошадях и штук пятнадцать одноосных телег, запряженных волами, начали движение. Всего я насчитал в районе двухсот пятидесяти ногайцев.

Еще через полчаса последние кони ступили в воду Молочной — это был момент открытия огня. Мы все это время, короткими рывками, перемещались за стадом, охватывая его полукольцом. В центре плотной группой гусары с ружьями, им предстояло вначале боя «не отсвечивать» — залечь, а как начнется «замес», подползти к берегу на дистанцию стрельбы и самостоятельно открыть огонь. Я с винтовкой Доброго без глушителя («Вал» здесь не пойдет, дистанция большая) и пятеркой казаков — справа, Добрый с пулеметом и другой пятеркой слева.

Последний ногаец, словно почуяв мой взгляд через оптику, обернулся и в этот момент я нажал спуск L96 — ногайца вышибло из седла и в дело вступили Добрый и казаки. С «Печенегом» Добрый творит чудеса, а его кумиром в этом деле был пулеметчик из советского фильма про действия ОсНаза, как тогда называли спецназ, в годы Великой отечественной войны — «В двух шагах от рая», там пулеметчик делал восьмерку из дырок на мишени — Добрый может писать предложения.

По ногайцам словно прошлись циркулярной пилой, двигающейся параллельно плоскости земли, лошади на месте, а всадников срезало. Не понимая, что происходит — стрелков не видно, дыма нет — оставшиеся ногайцы попытались быстро выскочить на другой берег, но телеги, оставшиеся без возничих, которых я отработал из снайперки, им сильно мешали, и в этот момент ногайцев, переправившихся на тот берег, с двух сторон атаковали гусары.

Пользуясь внезапностью и замешательством ногайцев, отвлеченных на панику на переправе, гусары быстро подскочили на дистанцию пистолетного выстрела и плотный огонь сотни пистолетов быстро закончил историю первой группы кочевников.

Не видя для себя опасности на этом берегу остатки толпы ломанулись обратно, и выбравшись на этот берег попали под слитный залп семнадцати ружей сербов. Мы с Добрым в этот момент уже не стреляли, просто контролировали ситуацию, а казачки и сербы пусть практикуются.

Оставшиеся в живых ногайцы начали бросать оружие и падать на колени — избиение закончилось.

Допрос пленных, показал, что это едисанцы[63] двигались на пастбища, также они сообщили, что новый хан собирает орду.

Зачем хан собирает орду, сколько в ней воинов и где его ставка, пленные, простые кочевники, не знали, что в общем понятно, соврать же им мешала «совесть» — в лице Доброго.

Для нас тайной, для чего Девлет-Гирей собирает орду, не являлось — новый хан собирается показать турецкому султану свою верность и ударить в тыл первой армии, а значит нам нужно поторопиться.

Оставив Шевича за старшего, я со своей ротой, казаками и пятью пленными отправился в лагерь. Смысла гнать стадо на Берду не было, все равно, дня через четыре будем здесь.

К вечеру были в лагере. Еще раз допросив пленных, собрали военный совет. Полковник Ласси предлагал двигаться к Молочной и там дожидаться калмыков, так как нашей численности недостаточно для успешных действий в Крыму. Я же предложил, дойдя до Молочной, разделиться — я с эскадроном и еще тремя сотнями казаков пойду к Чонгару налегке, а остальной отряд с обозом пусть двигается в обычном темпе. Мы проведем разведку и будем действовать по обстоятельствам, а там, глядишь, и калмыки подтянутся.

Вначале я хотел взять с собой хотя бы одну пушку, но в итоге отказался, как говориться «ни к селу, ни к городу» — в поле одна пушка не зарешает, тут не в «воронке», а подвижность нам снизит. Думал разобрать пушку по частям, как горные орудия из 20 века, но тут ствол триста килограмм — лошадь с трудом потянет, но недолго и небыстро, так, что без разницы. В итоге от пушки пришлось отказаться, но у нас же есть «Гномы».

Установка «Гном-1» весит килограмм тридцать, ракеты по двадцать, значит три лошади могут взять направляющую и десять ракет, нам за глаза.

Через три дня вернулись к Молочной. Наше стадо спокойно паслось в округе, а сербы работали пастухами.

Я предложил Потемкину выдать моим бойцам по пять рублей и пустить стадо на прокорм всего отряда, все равно нужно от него избавляться, очень оно снижает мобильность, ему же пастись надо, а мы только в начале рейда. Учитывая, что драгуны, и так, на казенном довольствии, а с казаков можно удержать часть добычи в виде компенсации, Потемкин, подумав полминуты, согласился.

Свежему мясу были рады все, и вечером лагерь окутался ароматами всевозможных мясных блюд.

На следующий день полутысяча начала движение и к вечеру мы оказались в районе Арабатской стрелки, не повстречав больше ни единой живой души. Гнилое море-Сиваш встретил нас солено-горьким зловонием, парившим над мутной водой.

С первыми лучами солнца, я со своей ротой и казаками отправился к Чонгару на рекогносцировку. Ширина пролива в самом узком месте не превышала четырехсот метров, и я, не приближаясь к берегу, прекрасно осмотрел все в свой бинокль — беспрепятственно переправиться было невозможно, на противоположном берегу, вдающемся в воды Сиваша тонким копьем, у остатков какого-то предмостного укрепления, был насыпан небольшой вал, длиной метров пятьсот, полностью перегораживающий «острие копья», и установлены пять пушек. Любого, кто сунется в воду, ждут очень неприятные последствия. И даже если бы мы притащили с собой пушку, нам бы это не помогло — одна против пяти, а у них возвышенность и вал — без вариантов.

Значит как всегда — ножками, ручками и ночью. Что ж, поехали искать место для переправы. Двигаясь на юго-запад, мы оказались сбоку от переправы, через залив шириной километров пять, и смогли изучить систему обороны полуострова детальнее.

Сзади от вала, находящегося на возвышении, километрах в полтора, находился лагерь татар, не наблюдаемый с нашей стороны пролива, в котором, судя по количеству юрт, могло быть не менее полутысячи человек.

Система охраны и обороны пролива стала, в целом, понятна — батарея держит под контролем пролив, а подвижные группы кавалерии прикрывают ее от обхода с флангов.

Проехав еще километров пять, нашли еще одно узкое место, здесь ширина пролива была около двух километров, а на противоположном берегу было чисто. Пойдет.

Вернувшись в лагерь, обрисовал командирам подразделений обстановку и план предстоящих действий.

Ночью моя рота и десяток Пугачева идем на тот берег, проводим разведку и, по обстановке — налет на батарею, если все пройдет удачно, остальные, по моему сигналу, переходят Сиваш и закрепляются на валу.

Ночь сегодня была безлунная, небо затянули плотные облака, и мутная вода Сиваша слилась с берегами в единое целое, что, в целом, снижало вероятность нашего случайного обнаружения, но — ориентиров на том берегу не было, поэтому основной задачей при переправе было не совершить главную ошибку в действиях любого командира — «провести форсирование вдоль реки»!

Обошлось, к полуночи, грязные как черти, ну и хорошо, лица специально затемнять не придется, переправились на тот берег, экипировались и форсированным маршем двинулись к валу.

Длительное отсутствие русских рейдов на Крым сыграло с татарами злую шутку — они, видимо, даже в мыслях не допускали возможности ночной переправы через Сиваш, поэтому мы и не встретили по пути ни одного разъезда. Что ж, тем хуже для них.

Часа через три пути, береговая черта здесь петляла неимоверно, огибая заливы, увидели вдалеке огни. Отлично! Километров через пять обнаружили спящий лагерь кочевников, с горевшими в нем несколькими кострами, и далее на возвышенности — вал, подсвеченный парой огней. Мы на месте. Обойдя лагерь слева, здесь проход был пошире, мы оказались в пустом пространстве, между валом и лагерем.

Думаю, на батарее больше тридцати-сорока человек быть не должно, всего четыре юрты стоят у подножия вала, для пяти пушек достаточно, сейчас бодрствовали два часовых, по идее еще должен не спать начкар или разводящий, кто там у них посты меняет, хрен его знает.

Ну что, «погнали наши городских»! Я должен буду отработать из «Вала» часовых, подсвеченных факелами и представляющими собой великолепные цели, и контролировать обстановку, вдруг кому приспичит посреди ночи, Добрый с L96 с «глушаком» и пулеметом прикрывает нас и контролирует лагерь, казаки и гусары четырьмя группами по пять человек работают ножами по юртам.

В умелых руках Доброго гусары и казаки стали совсем матерыми головорезами — управились минут за пять. В основном, все прошло по плану, только, как всегда, появился один полуночник, решивший выйти на свежий воздух, пришлось потратить один сверхплановый патрон, да в последней юрте гусары немного шумнули, пара татар проснулась, их конечно загасили, но одного серба порезали несильно. Хорошо отработали!

Остаток ночи провели в трудах праведных — разворачивали пушки, переносили б/к на нашу сторону, работы всем хватило.

С первыми лучами солнца, выйдя на берег пролива, я запалил дым. Через полчаса показалась кавалерия и начала переправу, здесь Сиваш был совсем мелкий, чуть выше колена воды вперемешку с грязью, поэтому все прошло быстро — в лагере даже не «прочухали», что здесь происходит. Переправа закрыта от лагеря валом, часовые, переодетые в татарские шмотки, на месте — чего волноваться.

Отправив десяток казаков к Потемкину с донесением, начал думать, что делать дальше.

Итак, в Крым попали, правда не курорт пока, но ладно, скрывать наше присутствие здесь не получиться, да и противоречит это плану рейда — отвлечь орду от удара в тыл первой армии, артиллерия у нас уже есть, приступ на вал отобьем по любому, поэтому можно начинать «концерт по заявкам» — а исполнят сегодня главную партию «Гномы». Лагерь идеальная цель для этого, не слишком точного, оружия.

Ракетчики развернули установку и ждали моей команды. Эскадроны заняли позиции по краям вала, который ближе к воде становился проходимым для кавалерии. Команда эскадронам была дана — не увлекаться, когда татары побегут — далеко не преследовать, пусть пожалуются на нас хану!

Минут через тридцать, от лагеря отделилась группа всадников и направилась к валу, видимо смена караула, отлично! Можно взять языка — ночью, с целью исключения малейшего риска, не стали с этим заморачиваться, а сейчас нам скрываться не надо.

Уточнил задачу подразделениям — я и Добрый «трехсотим»[64] пару «бармалеев», казаки Пугачева делают залп из винтовок и, когда оставшиеся в живых повернут назад, совершают рывок для захвата пленных, по залпу винтовок «Гном-1» начинает огонь и, после схода пятой ракеты, начинают атаку эскадроны. Пошла жара!

Это прям «читерство» какое-то!

Часть ракет, как и положено, взорвалась в воздухе, часть на земле — среди юрт, спровоцировав небольшие пожары — хаос охватил, еще не конца проснувшийся, лагерь, и в это время четыре сотни гусар и казаков закружили вокруг лагеря смертельный хоровод.

Деморализованные татары организованного сопротивления оказать не смогли и, бросив лагерь, остатки отряда ушли в степь.

Вот так всегда с этими кочевниками, бой идет полчаса, а разгребать его последствия приходится несколько суток. Перевозка трофеев на нашу сторону вала заняла весь день, а на следующий день казаки и гусары занялись своим любимым делом — дележом добычи! Ну и заодно, чтобы не расслаблялись, — земляными работами, то есть, переделкой огневых позиций на валу в сторону противника.

Допрошенные языки сказали, что здесь нес службу отряд Бешлей-аги в шестьсот воинов, из них мы положили сотни полторы, тридцать пять взяли в плен, а у нас оказалось семь раненых стрелами бойцов.

Но самой интересной новостью оказалось, что орда собирается не в Крыму, а в дельте Днепра, что в целом логично — зачем идти из степи в Крым, а потом обратно, да и с водой там проблем нет.

Через сутки подошли казаки Кутейникова и Гном со своими, собрали штук тридцать плотов и начали переправу пушек и обоза. Здесь малая глубина брода сыграла с нами злую шутку, по грязи телеги, естественно, пройти не могли, а плотам не хватало глубины, поэтому переправу на плотах организовали в том месте, где мы ранее переправлялись ночью.

Места в предмостном укреплении для всех стало мало и казакам пришлось разворачиваться на месте лагеря татар.

Посовещавшись с Ефимом Дмитриевичем, решили послать сильную группу фуражиров вглубь полуострова — если проблема с питанием людей, с учетом трофейного стада, немного отошла на задний план, то по фуражу проблема начинала вставать в полный рост — север Крымского полуострова место, с точки зрения выпаса животных, не самое гостеприимное. Да и вообще — мы пришли сюда сеять смерть и разрушения, значит надо начинать.

Тысяча казаков и все гусары, кроме моей роты, пройдут тридцать верст на юг до Салгира[65], а там разделятся на две равные группы — одна пойдет вниз по течению, другая к реке Биюк-карасу, дальше действовать по обстановке, в большие селения не соваться. На все, про все — четверо суток.

Оставшихся четыреста с лишним человек при 25 пушках для обороны переправы было более чем достаточно. Я на грабеж не поехал, казаки и гусары сами прекрасно разберутся, а мне это неинтересно, мне стратегию надо продумывать.

Потемкин, как человек академического склада ума, весьма серьезно готовился к походу на Крым, поэтому запасся в Петербурге современными описаниями Крыма вообще и перекопских укреплений, в частности, принадлежащими перу различных иностранных путешественников и торговцев, посещавших Крым и пересекавших их.

По самым свежим имеющимся описаниям, датированным 1762 годом, укрепления представляют собой ров, глубиной 10–15 метров и вал высотой до пяти метров, протянувшиеся на всю ширину восьмикилометрового перешейка. Основу обороны вала составляют три крепости. Две из них находятся на концах вала, соответственно — Ферх-Кермен на берегу Каркинитского залива и Фатих-Кермен — на берегу Сиваша, а также центральная крепость Ор-Капу, стоящая чуть ближе к Сивашу, в которой, собственно, и находятся ворота в Крым. Кроме того, вдоль вала имелись башни, подвергшиеся разрушению во время похода фельдмаршала Миниха и частично восстановленные впоследствии, здесь источники расходились в оценке их количества.

Ор-Капу представляет собой пятиугольную крепость облицованную камнем, с двадцатью квадратными башнями и высотой стен до 15 метров. Крепость имеет мощные железные ворота, на стенах стоят пушки, внутри крепости есть мечеть основателя крепости Сахиб-Герей хана из династии Чингизидов, амбары, оружейный склад и колодцы. Гарнизон крепости обычно составляет не менее пятисот турецких солдат и отряд Ор-бея.

Да, не доверяют турки своим вассалам, раз присматривают за ключами от Крыма. Должность Ор-бея, резиденция которого находилась в Ор-капу, считалась в ханстве четвертой по старшинству, сразу после нуреддина. Он отвечал за сохранность границ ханства и осуществлял надзор за ордами ногайцев, обитавших в степи, вне Крыма. На эту должность назначались обычно Ширинские беи, за близость к династии Гереев.

Шел третий день ожидания подхода основных сил — лагерь жил обычной жизнью всех военных лагерей, дымились костры, ржали лошади, кто-то занимался починкой обмундирования, кто-то правил саблю, когда на противоположной стороне пролива показалась колонна Астраханского драгунского полка, я в это время, со своей ротой и казаками, возвращался из двухсуточного разведрейда.

После переправы астраханцев и калмыков (которых оказалось около 10-ти тысяч), Потемкин собрал военный совет.

Перед началом совета Потемкин поздравил меня, — Позвольте, господин барон, выразить восхищение блестящими действиями вашего деташемента[66] по захвату переправы!

— Благодарю ваше сиятельство! Татары не ждали нападения и караульную службу несли скверно, это было несложно. — ответил я.

— Ну полноте господин барон, не скромничайте, — с улыбкой сказал Потемкин и начал совет, — Какие будут мысли по поводу предстоящих действий господа?

— Позвольте вопрос ваше сиятельство! — взял я слово и после утвердительного кивка Потемкина, спросил, — Имеются ли свежие сведения о действиях первой и второй армий?

— Да, четыре дня назад прибыл гонец с депешей от генерал-аншефа Румянцева, его высокопревосходительство сообщает, что вторая армия начала движение вниз по Днепру, частью сил переправившись на правый берег, для прикрытия Елисаветградской провинции, первая же армия, не имея осадной артиллерии, не смогла взять Хотин измором, ввиду исчерпания собственных магазинов[67], и отошла обратно за Днестр с целью ожидания главных сил султана и принятия генерального сражения, и желает от нас содействия, — ответил Потемкин и, посмотрев на нас с Кутейниковым, спросил, — А у вас какие новости господа?

Кутейников ответил, — Дозоры никого не встречали, а отряды фуражиров должны вернуться завтра-послезавтра, более новых сведений о противнике не имеется.

Полковник Ласси взял слово, — Раз хан находится на Днепре, полагаю разумным двинуться в центр Крыма, к Белой мечети, разорим ставку калги, пополним магазины, и уйти оттуда возможно в любом направлении.

Что ж, разумно, — поддержал его Потемкин, — А вы что скажете господин барон?

— Мы только вернулись из разведки ваше сиятельство, осмотрелись в районе Перекопа, Ор-Капу живет спокойной жизнью, ворота открыты, через них на север проходят небольшие группы татар, видимо, для присоединения к орде — ответил я.

Двигались к Перекопу мы вдали от дорог, через лабиринт соленых озер, покрывающих весь север Крымского полуострова. В нашем мире, насколько я знаю, часть озер убили токсичными отходами различных предприятий, здесь же был нетронутый уголок цивилизации, по берегам гнездились во множестве птицы и росли заросли всевозможных кустарников.

Ор-Капу мы увидели едва выйдя на перешеек — красные черепичные крыши башен было видно невооруженным взглядом километров с десяти. Крепость «внушала» — доминирование над окружающей степью было полным. Крепкий орешек!

Я продолжил, — Предложу другой план. Отряд уважаемого Енген-баши пойдет через Белую мечеть к Карасубазару, неся с собой разорение и распространяя при любой возможности слухи, что за ним идет еще более сильный отряд для захвата Кафы[68] и освобождения невольников, захваченных зимой в Елисаветградской провинции. На такую наживку хан должен клюнуть. Остальным силам в это время двигаться к Перекопу. Я возьму свою роту, пару сотен казаков и пару сотен калмыков, для правдоподобности, переоденемся в татарскую одежду и попробуем захватить крепость изнутри, притворившись отрядом, двигающимся для присоединения к орде. Ближайшие к крепости башни, после похода фельдмаршала Миниха, не восстановили, с этой стороны опасности нет. После захвата крепости мы с казаками переодеваемся и изображаем турецкий гарнизон, калмыки же пройдут через ворота дальше изображая татарский отряд и уйдут недалеко в степь, а ночью вернутся. Если удастся взять живым Ор-бея, сможем получить сведения о силе орды, собранной на Днепре. Остальным силам ждать в начале перешейка, в стороне от дороги, места там укромные имеются. Мы в крепости пропускаем гонцов на выезд, как ни в чем не бывало, и ждем орду. При приближении орды полки выдвигаются к крепости. Далее действуем сообразно обстановке.

— А ежели вся орда в Крым пойдет? — спросил Кутейников, — У Девлет-Гирея может быть до шестидесяти тысяч человек!

— Возможно, — ответил я, — Тем лучше, застанем их врасплох, может хана получится в плен взять!

— Рисковый вы человек господин барон! — воскликнул Потемкин, — Я тоже лихое дело уважаю. Что, до силы татар, супротив крепости им предложить нечего будет, ров и вал можно только пехотой преодолеть, перейдут в Крым через Сиваш, дабы атаковать с тыла — встретим их в каре, под прикрытием пушек, по исчерпанию огненного припаса сможем выйти из Крыма через ворота и уйти в степь, а Енген-баша уйдет с добычей через Чонгар. Да и фейерверки у господина барона знатные, говорят несколькими выстрелами весь отряд татар разогнали! План имеет все основания для успеха, какие еще будут предложения господа? — обвел он взглядом палатку.

— Хороший план ваше сиятельство, хороший ясырь[69] возьмем! — поддержал меня Енген-баша.

— Сей план я утверждаю, только я с вами пойду господин барон, а то вы так в одиночку весь Крым захватите! Вы господин полковник, — обратился Потемкин к Ласси, — примете командование отрядом, за дело господа! — закончил он совет.

На следующий день вернулись отряды фуражиров, изрядно пополнившие наши магазины фуражом и продовольствием, но с водой уже намечались проблемы, следовало немедля приступать к действиям.

Дозоры докладывали, что движения татар к Чонгару не замечено — видимо, в ставке хана пока не посчитали наш рейд достаточным раздражителем, чтобы ослушаться приказа султана и развернуть орду, да и большого смысла идти сюда татарам нет, весь Сиваш не перекроешь, небольшой отряд все равно уйдет, а Белая мечеть и Бахчисарай наверняка прикрыты. Ну ничего, посмотрим как вы дальше запляшете.

От Чонгара до Перекопа, примерно, километров сто, до Белой мечети чуть дальше, но калмыки налегке, без обоза и пушек, за день дойдут, а нам сто километров — на неделю, поэтому мы выйдем раньше, предварительно срыв вал и уничтожив турецкие пушки.

Лето уже вступило в свои права и жара стояла неимоверная, над степью поднималось марево, создавая причудливые иллюзии. Запасы воды подходили к концу, а озера вокруг были, как назло, соленые, и ни одного колодца или ручья. В полдень второго июня, на четвертый день пути, дозорные казаки притащили пленного татарина и доложили, что верстах в восьми от нас село Ушун — это видимо современный Ишунь, через который идет дорога от Перекопа к Белой мечети, значит нам осталось пройти всего двадцать-двадцать пять километров.

Но самой важной информацией, полученной от пленного татарина, было то, что километрах в десяти на юг от дороги находятся верховья реки Чатырлык, текущей далее в Каркинитский залив. Вода!

Пополнив запасы воды, повернули с дороги на север и продолжили движение между озерами, там, где мы проходили ранее с разведкой. Луна была полная, небо чистое и к полуночи мы дошли до места, где планировали оставить полки.

С первыми лучами солнца экипировались в татарские шмотки, которых у нас, после взятия лагеря Бешлей-аги, в богатые одежды которого я облачился, было предостаточно, и двинулись к крепости. Потемкин от командования отрядом отказался, сказав, что план мой — мне и командовать, а он едет в баталии поучаствовать. Гном тоже рвался в бой, но нет — таким инженером я рисковать не могу. Ну, с богом!

Ехали не спеша, как едут на нелюбимую работу люди, у которых выбора нет — все равно придется, а работа никуда ни денется.

Пока ехали, прикинул расход боеприпасов за прошлые стычки — потрачено менее трехсот патронов, из них дефицитных «Валовских» всего три штуки. Но сегодня не этот вариант, придется попотеть, пятьсот турок — это вам «не фунт изюма», и глядя как Потемкин разглядывает чехлы для оружия, прикрепленные к седлам, я понимал, что скоро меня ждет очередной «серьезный разговор», остались мелочи — крепость захватить и самим не убиться.

До чесотки в руках хотелось достать бинокль и оценить количество охраны на стенах, но увы — нельзя, приходилось изображать обожравшегося кумысом татарина, который ездил через эти ворота стопятьсот раз и ему все это уже осточертело.

Пока все шло по плану, внутренние ворота открыты, охрана из турок сидит в теньке, прислонив длиннющие ружья без штыков к стене башни, а ворота наружные закрыты, что для нас очень важно — никто не должен уйти в сторону орды.

Вот и время «Ч» (как учил нас преподаватель по тактике в училище — «это время — когда яйца пехотинца и катки танкиста зависли над первой траншеей противника»), я заехал в ворота и мы начали потихоньку заполнять внутренний двор крепости, все кроме калмыков начали спешиваться и изображать поправку амуниции и седел на лошадях — нам дальше ножками, а калмыки, в ближнем бою не очень умелые, будут изображать верхами карусель и работать луками по первому этажу. Нас с турками надеюсь не перепутают, у них все же однообразная форма, значительно отличающаяся от нашего самиздата. Две четверки казаков с «Мосинками» были в готовности захватить ворота и, из глубины башен, контролировать галереи на противоположных стенах.

Мой боевой опыт и военная история глаголят — хочешь победить, будь выше противника, не имея ввиду фразу «выше ростом», поэтому основной задачей было подняться на галерею и реализовать наше преимущество в огневой мощи, а в башнях бойниц внутрь нет.

Срисовав справа от нас здание, похожее на казарму, и большую группу турок изображающих строй и, видимо, собирающихся проводить смену караулов, я кивнул на нее Доброму, и боковым зрением увидел, что слева, со стороны мечети, в нашу сторону направляется быстрым шагом богато одетый татарин и что-то верещит, не думаю, что это сам Ор-бей решил нас почтить вниманием, поэтому с ним можно не церемониться. Похоже пора.

Подождав секунд двадцать, пока Добрый отойдет чуть в сторону, чтобы не зацепить наших, я выхватил «Калаша» из чехла, слитным движением пристегнул магазин, дослал патрон в патронник, повернулся и не целясь выстрелил татарину в грудь, мгновением спустя Добрый спустил «с цепи» «Печенега» и разверзся «ад».

Положив турок возле казармы, Добрый, Пугачев и еще несколько казаков «ломанулись» ко входу в казарму, а мы с Потемкиным и группой сербов влево, на ближайшую лестницу наверх.

Больше наблюдать за действиями бойцов времени не было, во избежание «дружественного» огня все, кроме калмыков и казаков на воротах, избавившихся от татарских халатов, должны уйти наверх, на галереи. Казаки, вооруженные двумя пистолетами и саблей, были проинструктированы действовать строго штурмовыми группами по восемь-десять человек, из которых двое должны постоянно перезаряжать пистолеты, и реализовывать огневое превосходство — бездымным порохом и пулями снарядили их под завязку, а рубки стараться избегать.

«Нежданчик» удался, турки серьезного сопротивления не оказали, все же здесь были больше пушкари, а не серьезные бойцы, к тому же их длинные ружья вообще не подходили для боя в ограниченном пространстве, только вниз со стены стрелять.

Совершенно рутинная «зачистка», я шел впереди отрабатывая во всю длину галереи, до следующей башни, одиночными из «Калаша», сербы прикрывали спину и зачищали боковые выходы, Потемкин шел сзади меня с двумя саблями в руках и пыхтел, как паровоз, ему видимо хотелось порубиться с турками, показать силушку богатырскую, а мы стригли турок как газонокосилка — никакого героизма. Справа слышались короткие очереди «Печенега» и хлесткие выстрелы «Мосинок» — значит все по плану.

Не выдержав, Потемкин выскочил вперед меня, чуть не словив пулю в спину и ломанулся вперед по галерее — твою ж мать, ладно, ничего не попишешь, отправив двух сербов прикрывать его сиятельство, продолжили движение. Секунд через тридцать перед Потемкиным выскочила группа турок, человек десять, с саблями в руках и кинулась на него с гортанными криками. Дальнейшее зрелище было не для слабонервных — Потемкин зарычал и сабли в его руках замелькали, как манипуляторы свихнувшегося робота. Куски турецких тел полетели в разные стороны, сербы, из-за его спины отстреливали особо прытких турок и через полминуты все закончилось.

Мы быстро догнали их, я подошел к забрызганному кровью, к счастью не своей, Потемкину и сказал, — Да, Григорий Александрович, много я в своей жизни повидал, но такого не видывал — Ахиллес из древнегреческих сказаний вам даже в подметки не годится!

Лицо Потемкина залилось краской, видно моя похвала пришлась ему по душе, и он ответил, — Ничего, Иван Николаевич мы им еще не такое покажем! — и вдруг потянул на себя дверь слева. Интуиция сработала мгновенно — помещение еще не зачищено! Шагнув вперед, я оттолкнул его сиятельство плечом в сторону и мне в грудь вонзился кинжал! Ну, как вонзился, камуфляж скотина попортил, естественно, я, как и Добрый, был в «бронике» и особо не рисковал, прикрывая собой Потемкина. Вывернув руку турка с кинжалом в локтевом суставе в обратную сторону и заставив выронить кинжал, я зашел к нему за спину, подбил колени и сломал шею.

Потемкин застыл как соляной столб.

— Григорий Александрович, я же просил вас не торопиться, другого такого Потемкина у России нет, прошу вас впредь вести себя сдержаннее. Война это работа, которую нужно просто сделать хорошо и желательно без потерь со своей стороны, а героические баллады пусть литераторы выдумывают для услады дамских ушей! Следуйте, пожалуйста, за мной, — сказал я и легонько подтолкнул Потемкина.

Подойдя к перилам галереи я увидел, что штурм уже практически закончился. По центру крепости на коленях стояло человек сто сдавшихся, а по кругу, в основном перед выходами из различных помещений, лежали утыканные стрелами трупы. Лишь у дальней башни слышались выстрелы «Мосинок», но и они минут через пять закончились.

Штурм обошелся нам в пять убитых — четырех калмыков и одного казака и семнадцать раненых, все легкие. Турецкий комендант крепости был убит, а Ор-бей Саадет Ширинский сдался.

Калмыки проследовали дальше в степь, в соответствии с планом, а мы принялись прибираться. Доставшиеся нам пленники, вырыли во рву большие ямы и принялись стаскивать туда трупы. К Ласси отправили депешу, что все идет по плану — крепость наша. Караулы на стенах и у ворот переодели в турецкое барахло, а пленных потом закрыли в большом подвале, найденном под мечетью.

Пока все были заняты общественно полезным трудом, мы с Потемкиным имели беседу с Ор-беем. Оказалось, что Григорий Александрович сносно изъясняется и на турецком и на татарском, это кроме немецкого и французского — башковитый мужик. Я освоил только английский, да пару пошлых шуток и несколько команд на малийском диалекте «бамбара». Перед началом разговора я попросил Потемкина не удивляться, переводить дословно, клятвенно заверив его, что после все детально объясню.

Оказывается в этом веке, знатному человеку на войне, впрочем и везде, вполне комфортно — если тебя не убили в бою, остальные проблемы тебя не касаются, гарантируется приличное обхождение и возможность выкупа из плена. Видимо, поэтому Ор-бей сдался и вел себя достаточно спокойно, я же собирался сломать шаблон. Проведя фильтрацию пленников, мы выявили пару высокородных, судя по одежде, татар, одного из которых привели в бывший кабинет Ор-бея.

Григорий Александрович сидел за столом и переводил, а я подошел к татарину, поставленному на колени и заговорил с Ор-беем, — Ты Саадет почему такой спокойный, думаешь за выкуп домой уйдешь? Он кивнул головой и ответил утвердительно.

Я молча выхватил из ножен на бедре свой боевой нож, из того мира, и воткнул его в горло татарину. Выдергивая нож, я повернул татарина так, чтобы кровь из сонной артерии фонтаном хлынула на Ор-бея. Все также молча, вытер нож об одежду татарина и толкнул его вперед.

Ты Саадет ошибаешься! — продолжил я, как ни в чем не бывало разговор, — Завтра-послезавтра здесь на коленях будет стоять твой хан и еще неизвестно, чем все закончится, может я вас всех продам в рабство, может перережу глотки, посмотрим, что Гирей скажет! А теперь, если хочешь дожить до приезда хана, а не оказаться завернутым в свиную шкуру и подвешенным вниз головой на воротах, начинай рассказывать все без утайки, иначе я отдам тебя такому мастеру, что ты будешь проситься в свиную шкуру.

Слом шаблона работал безотказно — Саадет поплыл, это состояние я видел много раз в своей жизни, поэтому ошибки быть не могло. Пел он вдохновенно и о том, что ходят слухи, будто это Девлет-Гирей по приказу султана отравил Крым-Гирея, любимого в народе, и о том, что многие беи не хотят идти на войну с русскими, ведь сходить пограбить и захватить рабов — это одно, а вот идти под пушки — это совсем другой «коленкор», беи хотят выждать, посмотреть, кто будет брать верх, и тогда принимать решение, и о том что у Гирея пока только тридцать тысяч войска. Также он показал, где его казна и казна коменданта крепости — тот еще крысеныш!

Я не стал тянуть кота «за причиндалы» и после того, как закончили с Ор-беем, сам начал разговор. Попросил Потемкина выслушать до конца, а потом задавать вопросы. Рассказ мой, в целом, повторял то, что я рассказал Пугачеву, только в звании себя повысил до ротмистра и стал благородных кровей, да про царя не стал ничего говорить.

Потемкин, как человек, наверное более образованный, чем Пугачев, так легко — на «божье провидение», мою историю не списал.

— Как же это возможно Иван Николаевич! — всплеснул Потемкин руками.

— Не имею ни малейшего понятия Григорий Александрович, ученые мужи в том мире, хоть и раскрыли много тайн, но таких вещей тоже не ведают! — пожал плечами я, — Да это и неважно, на самом деле, мы уже здесь, с вами, думаю, что вещи из того мира подтверждают правдивость моего рассказа.

— Ваша правда, это настолько невероятно, что проще об этом и не вспоминать, а что вы Иван Николаевич дальше собираетесь предпринять?

— Продолжать то дело, которому посвятил жизнь в том мире и продолжил в этом — служить на благо России-матушки Григорий Александрович!

Сославшись на необходимость все обдумать, Потемкин попрощался и пошел к себе, в бывшие апартаменты коменданта крепости, а мы с Добрым разместились в доме Ор-бея.

Ну и отлично! Пусть все обдумает, утром на свежую голову продолжим, если захочет, а с меня обязанности командира отряда никто не снимал, пойду тянуть военную лямку. Проверил посты, и размещение личного состава, переговорил с сотником Васильевым — старшим у казаков, по графику проверки караулов. Разместились нормально, в крепости места достаточно, вода в колодцах свежая и прохладная, склады с провизией забиты под завязку, часовые бдят — «ляпота», можно и самому немного передохнуть.

Ночь прошла без эксцессов, калмыки вернулись — все идет по плану. Первая половина следующего дня прошла в ожидании, с внутреннего двора я всех, кроме часовых на воротах, убрал, чтобы не «отсвечивали», а мы с Потемкиным, переодевшись в форму турецких офицеров и загримировавшись в меру сил подручными средствами, прогуливались по галерее. Серьезных разговоров Потемкин не затевал, беседовали в основном по тактике наших дальнейших действий.

Примерно часа через три после полудня, прибежал казак и доложил, что со стороны Крыма быстро движется небольшая группа всадников. Кажется, это наши клиенты!

Через полчаса, во двор крепости, поднимая клубы серой пыли, залетели четыре всадника на взмыленных лошадях.

Потемкин, напустив на лицо недовольный вид, спросил по-татарски:

— Нэрсэ булды?[70]

Старший, кружась на месте на разгоряченном коне, прокричал:

— Болук-баши[71] эфэнде, руслар Чонгар аша утеп, Ак-мэчетне талыйлар, алар белэн ойратларнын зур орда, алар барлык авылларны яндыралар эм Кафуга барырга жыеналар![72]

Потемкин, повелительно взмахнув рукой, сказал по-турецки:

— Онлара атлари деджистир! Капиджи ачин![73] — и продолжил по-татарски, — Хан янына тизрэк йеклэп алыгыз![74]

Заранее проинструктированные чернявые казаки, в форме турецких солдат, быстро поменяли татарам лошадей и гонцы рванули на север.

Крючок закинут, осталось дождаться когда рыба заглотит наживку. До Днепра от нас, примерно, километров сто, значит часа через три-четыре гонцы будут на месте. Уже будет вечер, орду за полчаса не поднять, если пойдут ночью, что маловероятно, в лучшем случае будут здесь часам к восьми утра, а если выйдут с рассветом — то после полудня. Остаток дня, ночь и утро прошли спокойно, Потемкин разговор не начинал, видимо, был не готов, а мне скучать было некогда — рассказывал бойцам их роли в предстоящем спектакле, а потом тренировал их до автоматизма.

После полудня на горизонте появилась темная «змея» татарского войска и через час я уже мог в бинокль рассмотреть наших «оппонентов». Возглавляла колонну группа ханских гвардейцев, человек в сорок, на высоких темных скакунах, за спинами у гвардейцев были ружья, а в центре этой группы возвышался великолепный белый скакун с сидящим на нем ханом. Арабские, наверняка, скакуны шли красивой иноходью, будто плыли над степью, низкорослые татарские лошадки так не могут, и что меня больше всего порадовало в этой картине, так это разрыв между гвардейцами и основной массой татар, на такой подарок я даже не смел рассчитывать. Милости просим, гости дорогие!

Отправив гонцов к Ласси, мы приготовились к встрече.

Хан и гвардейцы не сбавляя скорости заехали в крепость, видимо собирались проследовать «экспрессом», без остановок — только ошибочка вышла товарищ хан, или не товарищ, потом разберемся — сегодня конечная остановка Ор-капу. Сложно быть полностью готовым к удару по черепу открывая дверь и входя в свой дом, вот и они не были готовы. После выезда хана из арки башни, на уровне груди всадников появилась веревка, подтянутая до поры, до времени вверх, и срезала вторую половину гвардейцев, как автогеном[75], а въездные ворота быстро закрылись.

Хан, думая, что он еще здесь начальник, грозно спросил:

— Ни эчен Ор-бэй, капкасы ябык?[76]

В этот момент, вниз с галереи заструились змеи арканов, обвивая тела гвардейцев. Единственным, дернувшимся к оружию, оказался начальник гвардейцев, его я «затрехсотил» из «Вала». Я не хотел убивать гвардейцев хана без особой необходимости — если мы с ханом договоримся, то они ему еще пригодятся.

Девлет-Гирей замер на лошади, не зная, что ему делать, казаки уже упаковали гвардейцев. Я сказал перевязать начальника охраны и обратился к хану на русском (Ор-бей поделился информацией).

— Спешивайся хан, приехали!

— Ты кто такой? — спросил хан, пока еще с гонором, на достаточно приличном русском.

В этот момент в ворота начали долбиться, послышались крики на татарском, я махнул рукой и началось!

Казаки и калмыки отработали по орде со стены из ружей и луков, на мосту перед воротами начался хаос, люди и лошади начали падать в ров, друг на друга, орда подалась назад и в этот момент заработали турецкие пушки, попадали они конечно в основном «в никуда», так как были тяжелые и их было сложно наводить, но шума подняли дай бог. В орде началась паника, всадники спешно разворачивались и уходили в даль.

Прошло минут десять, Хан все еще сидел на лошади, наверное думал, что его сейчас спасут, я не хотел пока применять к нему силу, и в этот момент Добрый показал с галереи знак, что с ордой закончили.

— Спешивайся хан и саблю отдай, орда твоя закончилась, если вынудишь меня сказать еще один раз, прокатишься брюхом по степи, вы ведь любите так людей таскать? — пригрозил я хану.

Хан скривил лицо, спешился и отдал мне саблю — красивое оружие, чеканка, камни. К этому моменту Добрый уже спустился с галереи и отдавал команды на подготовку декораций, а ко мне подошел Потемкин.

Гвардейцев хана утащили в подвал, лошадей увели в сторону, а из подвала вытащили десяток связанных турок и поставили их у стены.

— Хочешь Гирей (я намеренно опустил титул), я скажу, о чем ты сейчас думаешь, — начал я обработку хана, — Глупые русские гяуры сейчас возьмут с меня обещание не выступать на стороне султана, соберут ясырь и уйдут, и будет все по прежнему, надо будет — нарушу клятву, скажу это беи виноваты, не хотят мне подчиняться. Только ты ошибаешься, так не будет. Вот смотри Гирей, — я показал рукой на стоящих у стены, приговоренных турок, и махнул рукой. Добрый повел стволом «Печенега» и тела турок начали рвать 7,62 мм пули. Гирей побледнел.

— У меня Гирей, — продолжил я, — Таких ружей хватит всех татар в Крыму изничтожить, но я не буду этого делать, зачем мне убытки нести, заряды денег стоят. Я всех татар заклеймлю и продам в рабство, работорговцам какая разница — татарин или русский, раб, он и есть — раб. Твою семью тоже продам, а тебя привезу в Бахмут и посажу на цепь.

Гирей был на грани разрыва аорты, а я продолжал глумиться.

— Нет, если бы ты был настоящим ханом, я бы, конечно, оказал тебе положенные почести, взял с тебя честное слово государя. Да вот беда — не государь ты! Так, наемный работник, как и твои предшественники — захотел Мустафа Крым-Гирея в поход на Русь отправить — сделал его ханом. Не понравилось ему как он с поручением справился, убрал его твоими руками. Что отравил дядьку? По глазам вижу отравил, только мне на это плевать. Я уважаю твоих предков Чингиз-хана и Бату-хана — великие были воины, они в честных сражениях победили моих предков на севере, взяли ясырь, назначили дань и ушли. Эта земля тоже была нашей (тут я немного приврал, до орды здесь жили разные народы, в том числе и славяне), здесь на мысе Херсонес крестили князя Владимира, принесшего веру православную на Русь, твои предки взяли эту землю по праву сильного и оставили вам, я это тоже уважаю. Только тебя Гирей уважать не за что, ты — Чингизид, бегаешь на побегушках у султана, твой народ лишили права торговать на своей земле и оставили вам один способ выживания — грабить Русь и продавать невольников на рынке, расположенном на твоей земле, но принадлежащем туркам. А мы, русские, стали после этого умнее и сильнее, объединились, власть орды скинули, Астраханское и Казанское ханство завоевали, шведов и поляков разбили, теперь твой черед. Только царь Иван Васильевич казанских ханов князьями сделал, добрый слишком был, а с тобой как поступим?

Я уже забеспокоился, не перегнул ли палку, Гирей стоял с выпученными глазами и не мог вымолвить ни слова.

— Что молчишь, язык проглотил? — спросил я.

— Чего ты хочешь, русский? — ответил вопросом он.

— Отрадно, что голова заработала и даже почти в нужном направлении, но ты ошибся хан, то что мне нужно, я возьму сам, а ты найди, что мне предложить, заинтересуй меня хан, времени тебе до утра! — сказал я и дал команду увести.

Гирея увели в казарму, там была запирающаяся комната, а мы с Потемкиным прошли в дом Ор-бея.

Только прикрыв дверь, взволнованный Потемкин начал разговор, — Думал я вчера и сегодня изрядно, всё передумал, ружья у вас, конечно, невиданные, но человек разные диковинные вещи придумывает, а вот разговор ваш, Иван Николаевич, с ханом, меня убедил — так разговаривать с великим князем, ежели судить по нашему, может только человек из другого мира! Неужели вы и вправду совершили бы те вещи, о которых сказали хану?

— Ну полноте Григорий Александрович, я солдат, а не палач, расстрелянные турки, конечно военнопленные и не заслуживали смерти, но мне дороже жизнь русских солдат, а еще, скажу я вам, эти люди уважают только силу — мы сегодня силу показали, посмотрим, что завтра предложит нам хан! — ответил я.

— Спасибо за ответ Иван Николаевич, война, конечно, войной, но убивать всех подряд, все же, не по христиански! — успокоился Потемкин и спросил, — А, что вы собираетесь предпринять в дальнейшем? Я не имею ввиду наш поход, а вообще?

— Думаю, Григорий Александрович, с учетом проведенных баталий, по поводу моего целеполагания у вас вопросов нет?

— Конечно, Иван Николаевич, вижу я, что вы на благо России готовы живот положить!

Я продолжил, — Наверное, удивлю вас Григорий Александрович, но военную карьеру я делать не планирую, в России довольно великих полководцев — великолепный граф Румянцев, молодой граф Суворов, который, в том мире, останется непобежденным полководцем, молодой Кутузов — он сейчас должен служить под командой Суворова, — проблема России в участии в чужих войнах и неумении пользоваться плодами военных побед, что подтверждают результаты Семилетней войны — триумф на поле боя и ничего для страны, кроме боевого опыта военачальников и потерь в личном составе — позор! Но это еще не главная проблема России, главная проблема впереди — это пропущенная нами промышленная революция, которая выведет европейские страны на другой уровень и заставит нас постоянно быть в отстающих! Вот этого, мы не должны с вами допустить!

— Стало быть вы будущее наше знаете? — загорелись глаза у Потемкина.

— Увы, придется в этом вопросе вас расстроить, — развел я руками, — Историю в тонкостях знают только ученые, я знаком с историей войн, а по остальным вопросам у меня лишь поверхностные, общие знания. В вопросе войн у нас в, целом, порядок — неудачной в ближайшем времени была только одна война — Крымская, в 1854 году, и то, основной причиной неудач было как раз технологическое отставание от западных держав и отсутствие хорошего транспортного сообщения с Крымом. К тому же, Григорий Александрович, наше появление и наше влияние на этот мир меняют его, а значит и будущее будет другим, но спешу вас успокоить — у нас останется главное преимущество — знание ошибок, совершенных Россией в том мире и возможность их избежать здесь!

— Задали вы задачу Иван Николаевич, а что с ханом? — спросил задумчивый Потемкин.

— Утро вечера мудренее Григорий Александрович, пусть над этим вопросом хан сам мучается, а мне надобно караулы проверить, — закончил я разговор.

Подошедшие вечером к крепости основные силы разместились под стенами, расставив пушки и усиленные караулы большим полукольцом, а обоз завели в крепость.

Утром из степи появилась группа всадников с белым флагом и остановилась в полукилометре от стены, думают, что на такой дистанции мы их не достанем, но мы, конечно, стрелять не собирались. От группы отделился всадник с флагом и поскакал к стене, мы с Потемкиным наблюдали за этим, стоя между зубцами, по центру ворот.

Заехав на мост, всадник прокричал:

— Калга Шахбаз-Гирей сейлэшулэр алып барырга тэкдим итэ![77]

— Ну что Григорий Александрович, поговорим? — повернулся я к Потемкину.

— Отчего же не поговорить Иван Николаевич! — усмехнулся он в ответ и заговорил по-татарски, — Курыкмаса Калга Шахбаз-Гирейвэзир белэн купергэ якынлашсын, аларга бернинди дэ куркыныч янамасын. Дворян сузе! Бэз дэ купергэ чыгабыз[78].

Надев на Потемкина бронежилет Доброго, мы с ним вдвоем пошли на мост, Добрый страховал со стены.

Минут через пять подъехали два богато одетых татарина и первый, выглядевший, как молодая версия Девлет-Гирея, заговорил по-русски. Да эти парни уже готовы к принятию российского подданства, подумал я про себя.

— Я Калга Шахбаз-Гирей, я ничего не боюсь, с кем я говорю?

— Князь Потемкин!

— Барон фон Штоффельн! — представился я и подумал, дерзкий парень, от такого можно всякого ожидать.

— Что с моим братом? — спросил Шахбаз-Гирей.

— Это ваша партия Иван Николаевич, продолжайте, — тихо сказал мне Потемкин.

— Пока с Девлет-Гиреем все в порядке, он сейчас в размышлениях о дальнейшей судьбе вашего народа, а тебе я даю бесплатный совет — орду к крепости не води, останешься без орды, но и далеко не уводи, сегодня мы с ханом завершим разговор и если договоримся, пришлем одного из его гвардейцев, — ответил я.

Шахбаз-Гирей задумался, потом посмотрел на своего визиря, тот кивнул ему в ответ, и сказав, — Мы ждем! — развернул коня в степь.

Начало дня порадовало, не хотелось начинать его с избиения татар — мы же планируем сделать из них российских подданных, да и боеприпасов жалко.

Вернувшись к дому Ор-бея, мы увидели казака, который доложил о том, что хан желает продолжить разговор — созрел голубчик!

Через десять минут привели хана и мы продолжили вчерашний разговор, только уже за столом с чаем.

Гирей, видимо, удивленный такому обхождению, спросил у меня, — Вчера ты грозился таскать меня брюхом по степи, а сегодня поишь чаем, будто уже знаешь, что я тебе предложу?

— Эх хан, ничто не помешает мне, при необходимости, привести свои угрозы в действие, а чая не жалко, пей на здоровье, если оно тебе еще понадобится, — улыбнулся я и посмотрел в глаза хану взглядом, от которого он поперхнулся чаем, и продолжил, — А что касается твоего предложения, тебе и предложить нам особо нечего, узнает султан, что ты в плену, наверняка в орде его уши имеются, быстро назначит Шахбаза ханом и все — ты голодранец, так что не теряй времени, излагай!

— Как мне к тебе обращаться? — спросил хан.

— Иван Николаевич и Григорий Алексадрович, — представил я нас с Потемкиным.

— Все ты верно вчера говорил и сейчас верно говоришь Иван Николаевич и предложить я могу только переход в российское подданство, но сможет ли русский царь защитить мой народ и мою землю? — начал предметный разговор хан.

— Про русского царя позже поговорим, ты мне вот что скажи, поддержит ли твое решение знать и народ, а то ты сейчас наобещаешь с три короба, а тебя и слушать не станут? — спросил я.

— Среди беев нет согласия по вопросу войны с русскими, многие не прислали воинов в орду, думаю в Диване (совещательный орган) у меня будет много сторонников, но им потребуются гарантии, — начал торговаться хан.

После перехода беседы в стадию торга стало понятно, что первый этап завершился в нашу пользу, оставалось только поднять «заявленный вес». Хан написал Шахбазу письмо с распоряжением собрать всех знатных беев и прибыть завтра к крепости на переговоры, а также письма в Бахчисарай и Белую мечеть о прекращении боевых действий против калмыков. Мы в свою очередь отправили калмыков к Енген-баше с указанием прекратить разбой и встать лагерем у Белой мечети.

После того, как хана увели в казарму, Потемкин задал вопрос, — Что-то слишком все гладко идет Иван Николаевич, вам так не кажется?

— Полностью с вами согласен Григорий Александрович, я почти уверен, что завтра Шахбаз попробует «перевернуть шахматную доску» и стать ханом и мы ему создадим все условия для этого!

— Поясните вашу мысль Иван Николаевич? — удивленно глянул на меня Потемкин.

— Это для него шанс — хан продался русским, он второе лицо в государстве и официальный наследник, казнил хана за предательство — все, раз-два и «в дамках», зачем ему ждать когда действующий хан уйдет, когда можно все провернуть быстро, а нам это выгодно потому, что мы сможем выявить его истинное лицо — если все так, как мы думаем, они завтра попытаются убить хана и нас заодно, мы же получим возможность избавиться от потенциальных предателей и еще больше привяжем хана к себе, он поймет, что мы ему не враги, — ответил я.

— Как же мы заставим их проявится Иван Николаевич?

— Навес для переговоров поставим подальше от крепости, за пределами дальности ружейного огня, и пойдем туда вчетвером! — огорошил я Потемкина.

— Я думал, что мы до этого рисковали, оказывается мы еще даже не начинали — да, с вами не соскучишься! — развел руками Потемкин.

Утром пленные татары натянули в полукилометре от крепости навес, найденный на складе, натащили ковров, подушек и нам стульев, а к полудню появились оппоненты, человек двадцать пять.

От нас на переговоры отправились я, Потемкин, Добрый и Девлет-Гирей. На Потемкина надели броник Гнома, «кольчужка» конечно коротковата, но лучше чем ничего, а страховал нас со стены Пугачев с L96, заранее попрактиковавшийся в стрельбе и показавший отличные результаты. Из оружия, кроме холодного, взяли револьверы «в скрыте» и по два кремневых пистолета, пусть думают, что у нас только шесть зарядов.

Ну что, как там у Богомолова — нам нужен «Момент истины».

Дебаты с Шахбазом со товарищи прошли активно, я бы сказал «с огоньком» — только от пистолетных выстрелов.

То, что наши подозрения в отношении Шахбаза не беспочвенны, стало ясно сразу по прибытию к месту переговоров. Ни он, ни другие беи даже не поприветствовали хана, а так и продолжили сидеть на подушках. Девлет-Гирей, естественно, этого не мог не заметить, что стало видно по его напряженному лицу, но взяв себя в руки он начал свою речь. Говорил он по-татарски, а Григорий Александрович, сидевший рядом с ним, контролировал, что он там рассказывает. Мы с Добрым сидели по краям в расслабленных позах, всем своим видом изображая вселенскую скуку, готовые в мгновение ока взорваться и начать убивать.

Переговоры продлились не слишком долго, собственно никаких переговоров и не произошло — стоило хану закончить свою речь, Шахбаз вскочил на ноги и с криком, — Абый, русларга сатылган! Анд аул шакал! (Что брат, продался русским! Тогда умри шакал!) — кинулся на хана, занося для удара свою саблю. И тогда, когда казалось, что у Девлет-Гирея уже нет шансов на спасение — Добрый коротко, почти без замаха, метнул в грудь Шахбаза чекан, непонятно как оказавшийся в его руке. Длинный шип чекана пробил Шахбаза насквозь и откинул его навзничь назад.

Крик Шахбаза послужил сигналом и татары кинулись в самоубийственную атаку. Они конечно так не думали, будь у нас только кремневые пистолеты, численное превосходство оставляло им шансы на успех, но увы для них — мы не собирались устраивать дуэльные поединки в стиле «мушкетеры против гвардейцев кардинала». Одновременно с атакой татар, заработала винтовка Пугачева, что проявилось в виде откинутого чудовищным ударом в грудь здоровенного татарина, кинувшегося вслед за Шахбазом на хана. Ближайший ко мне бей попытался атаковать меня — уйдя с линии атаки, я вскрыл ему глотку скользящим ударом ножа и, разорвав нырком дистанцию, открыл огонь из револьверов с двух рук. Добрый отстреливал татар с другой стороны, и только Потемкин, не взирая на мой инструктаж, опять практиковался в сабельном бое.

Секунд через тридцать все закончилось, пятеро, оставшихся в живых, переговорщиков, в том числе самый младший брат хана Мубарек — даже не обнаживший саблю, сдались, а минут через семь подъехал десяток Пугачева. У нас, за исключением Потемкина, получившего касательный удар саблей в левое плечо, все были целы, даже хан, не имевший оружия и простоявший весь бой не шелохнувшись. Оказав первую помощь Потемкину, вернулись в крепость и прошли в дом Ор-бея.

— Ну что, хан, как тебе разговор с родственником? — спросил я сразу как только вошли в кабинет.

Хан, уже немного пришедший в себя, ответил весьма эмоционально, — Я, конечно, не надеялся, что мое предложение сразу примут, все же здесь были собраны сторонники войны с вами, но и подумать не мог, что Шахбаз захочет меня убить, даже не поговорив! Ведь он даже не слушал меня, он уже заранее все решил!

— Шахбаз не первый, и не последний, кто не смог устоять перед жаждой власти! — высказался Потемкин, — Ничего не ново под луной, хан, а что по поводу Мубарека? Он ведь, кажется, даже оружие не обнажил!

— Я хочу переговорить с ним один на один, если это возможно, думаю, что он поддержит меня, и передайте мою благодарность воину, который спас меня! — попросил Девлет-Гирей.

Оставшись вдвоем коротко обсудили дальнейшие планы и Потемкин распорядился созвать военный совет. Начался совет с торжественной речи Потемкина, — Господа, дерзкий план, разработанный и успешно претворенный в действие господином бароном, может иметь невероятное продолжение, хан готов перейти под руку государыни императрицы! Практически без потерь имеем шанс вывести из войны союзника турецкого султана! Это будет оглушительный успех! Но почивать на лаврах рано господа!

Совещались долго, под вечер план был утвержден. Первоочередной задачей для нас было распустить орду и провести заседание Дивана, для юридического закрепления решения хана. Поэтому, драгуны полковника Ласси остаются гарнизоном крепости, а мы с ханом и возможно Мубареком и Ор-беем, под прикрытием остальных сил, завтра двинемся в степь к орде. Если в орде все пройдет по плану — ногайцы уходят в степь, по домам, а татары в Крым. На следующий день, как ногайцы и татары разбредутся, отправляем сотню казаков с депешей к Румянцеву, его армия по нашим расчетам, уже должна достичь порогов на Днепре, а сами идем на соединение с Енген-башой, хан естественно, с нами, в виде почетного гостя. Пока в Бахчисарае идет подготовка к проведению Дивана, мы двигаем в Козлов для нейтрализации, находящегося там, турецкого гарнизона. Дальше действуем по обстановке.

После Мубарека, хан переговорил с Ор-беем, и по словам хана они оба поддержали его предложение. С учетом этой позитивной новости, вероятность удачного завершения поездки в орду повышалась, все-таки три из четырех первых лиц ханства на нашей стороне. Но расслабляться, раньше времени, мы не собирались — поэтому в поход отправились во всеоружии, как говориться «бережёного бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт».

В орде, на удивление, прошло все спокойно, видимо желающих идти на войну и впрямь было немного, а самых буйных мы вчера успокоили. К вечеру вернулись в крепость и стали готовиться к маршу в Белую мечеть. Утром отправили казаков к Румянцеву, а Саадета Ширинского в Бахчисарай с письмом хана об организации заседания Дивана. Мубарека отправлять поостереглись, он ведь официальный наследник, вдруг не удержится от соблазна перехватить власть, а Ор-бей всего лишь высокопоставленный чиновник.

Ближе к полудню наш отряд начал движение к Белой мечети и хан, двигавшийся вместе с нами в голове колонны завел со мной разговор, задав вопрос, ранее заданный мне Потемкиным.

— Иван Николаевич, при первой нашей встрече ты собирался всех татар уничтожить или продать в рабство, а меня на цепь посадить — сделал бы так?

— А сам как думаешь, хан? — ответил я вопросом, на вопрос.

— Долго думал я, и уверен — воин ты, а не работорговец, в бою врага не жалеешь, но детей и стариков не тронул бы! — глядя мне в глаза, рубанул хан.

— Допустим так, тогда почему ты предложил перейти в подданство российское, если уверен, что твоему народу ничего не грозило?

— Да потому, как прав ты Иван Николаевич, кругом прав, ну кроме отравления дяди, не моих это рук дело, слышал я, что великий визирь к этому причастен, — нет у нас власти на своей земле, турецкие гарнизоны на Перекопе, в Гезлеве и Кафе, торговля у турецких купцов, корабли турецкие, пушки турецкие, а мы нужны только орду собрать, когда султану требуется! И участь Казани нас не минует — нам без набегов не выжить, а значит русский царь, рано или поздно, придет спросить с нас за это, как уже приходил, только это может быть последний раз! Зачем же оттягивать неизбежное, сам я, конечно, не решился бы на это, сложно решиться поменять всю свою жизнь — это как жалеешь старый ветхий дом, построенный твоим дедом, не решаешься его тронуть, а потом проносится ураган, ломает его и ты начинаешь строить новый. Так вот, ты и есть этот ураган!

— Спасибо за честный ответ хан, это и правда было неизбежно, думаю, что мы еще побеседуем с тобой на эту тему, а сейчас просвети по поводу Гезлева, что нас там ожидает?

Из рассказа хана стало ясно, что афера с захватом турецких судов в порту, поначалу зародившаяся у меня в голове, вряд ли имеет шансы на успех. Городская крепость изначально была «заточена» на противодесантную оборону, так как порт периодически пытались грабить запорожцы, выходящие на своих судах из дельты Днепра, следовательно, пытаться захватить суда, находящиеся на стоянке в порту, под огнем крепостных батарей было форменным самоубийством. В свою очередь, штурм крепости приведет к уходу судов из порта, да и штурмовать крепость большого желания не было, артиллерия у нас полевая, а не осадная, против крепости почти бесполезная, а гробить людей в лобовых штурмах мы не собирались, как говориться — «куда не кинь везде клин». Думать надо!

Итак, если абстрагироваться от нашего рейда и посмотреть на картину в целом — что мы имеем? Россия и Турция противостоят друг другу в регионе северного причерноморья. Сравнение сил, участвующих в войне, сразу выявляет элемент, отсутствующий у нас «как класс» — флот. Балтийская эскадра, направленная к греческим островам — это, конечно, хорошо, но очень мало. Значит, если мы не можем быстро обзавестись своим флотом на Черном море, то, для восстановления баланса, следует и у турок эту фигуру убрать с доски, то есть уничтожить или нанести им неприемлемые потери и заставить покинуть театр военных действий. А чем мы можем нанести потери флоту противника, при отсутствии у нас авиации и подводных лодок? Правильно, только огнем с берега, а значит нужно заставить противника подойти в нужное нам место и время к берегу и нанести ему неожиданный удар. Уже похоже на план!

На четвертый день пути впереди показались предгорья и я понял, как за этот месяц мне надоели степь, жара и пыль, и как мне хочется занырнуть в море. Соединившись на следующий день с отрядом Енген-баши, расположившемся лагерем на берегу Салгира, недалеко от перекрестка дорог на Белую мечеть и Козлов, собрали военный совет.

Начал совет, естественно, Потемкин, — Господа, отличные новости, утром прибыла депеша от его высокопревосходительства генерал-аншефа Румянцева. Вторая армия находится уже в 50 верстах от Перекопа, в дельте Днепра. Узнав, что ключи от Крыма в наших руках, он решил форсированным маршем двинуть четыре пехотных полка и тысячу казаков нам в подкрепление! Я уже отправил депешу полковнику Ласси о встрече подкрепления и смене его полка в гарнизоне крепости на пехотный полк. Прибытие полков следует ожидать через 7–8 дней. Прошу высказывать предложения по поводу дальнейших действий!

Я попросил слова, подошел к карте, лежащей на столе и начал размышлять в слух, — Господа, если исходить из того, что Крым уже наша территория, то требуется в первую очередь очистить его от турецких гарнизонов в Козлове и Кафе, и в последующем не допустить высадки турецких десантов, как единственного способа попасть в Крым. Противодействовать турецкому десанту можно перекрыв все наиболее опасные направления, их, в целом, не так много. Высаживаться на мысе Тархан Кут и на северном побережье бессмысленно, далеко от населенных пунктов, голая степь, нет воды, далее на юг, вдоль западного побережья удобное место для высадки десанта от Козлова до устья реки Альмы — можно сразу атаковать Бахчисарай и Белую мечеть, потом начинаются горы, перекрывающие все южное побережье. Следующим удобным местом является Кафа, ну и крепость Ени-кале, где можно переправиться из Тамани. Мест не так много, господа, но и войск у нас мало, только занять крепости — преимущество атакующего заключается в выборе места и времени атаки, мы просто не успеем перебросить полки на нужное направление!

Я сделал паузу и продолжил, — Но, возможно предотвратить высадку десанта лишив противника флота, или хотя бы его части, при этом породив у него боязнь подходить к берегам Крыма!

— Как же такое провернуть, коли у нас флота нет? — спросил Кутейников, — А под крепостные пушки турки вставать не будут, отойдут в другое место, как вы и сказали — выберут сами место и время атаки!

— Согласен господин полковник! — продолжил я, — Но у нас есть фейерверки с дальностью огня до полутора верст, а никто не ожидает получить удар с такой дальности! Нужно только заставить турок подвести эскадру к берегу, там, где будут их ждать фейерверки.

— Мысль дельная господин барон! — вступил в разговор Потемкин, — Значит нужно закинуть туркам наживку, как и в случае с ханом!

— Совершенно верно ваше сиятельство! — ответил я, — Есть у меня идея для наживки — Русская азовская флотилия атакующая порт Кафы!

Потемкин, на лету, подхватил мысль, — Великолепно! Если у нас нет флота, то нам следует его придумать! Но как турки о нем узнают?

— Детального плана у меня пока нет господа, только общее направление — осадим Козлов, предъявим коменданту крепости ультиматум и предложим туркам уйти с оружием на кораблях, думаю от такого подарка он не откажется, только, как сведения об атаке на Кафу к нему попадут пока не знаю, увы! — закончил я свои размышления.

— Ну что ж, время пока терпит господа, можно еще над планом поразмыслить! — закончил совет Потемкин.

Через два дня под вечер в лагерь прибыл Саадет с докладом о готовности к проведению Дивана. Я как раз заканчивал написание «Наставления по разведке». Еще в прошлом году, после решения первоочередных проблем по организации жизни в этом мире, я поставил себе и своим товарищам глобальную задачу — перенести на бумагу максимум знаний, полученных в прошлой жизни. Вначале так, как получится — адаптировать и редактировать будем после, главное знания не потерять! Поэтому, практически в любой обстановке мы взяли за правило — ни дня без строчки, вспомнил — запиши. Больше всех, естественно, придется потрудиться Гному — на нем точные науки: физика, высшая математика, термех и за ними еще длиннющий список предметов, который Гном составил сам. На мне военные науки, а на Добром методички по стрельбе, рукопашному бою и другим способам умерщвления себе подобных.

После доклада Саадета Потемкин собрал нас с ханом в своей палатке обсудить тактику проведения завтрашнего заседания.

— Какие будут мысли по завтрашнему заседанию Девлет-бей? — спросил Потемкин хана.

— Думаю не стоит сразу требовать от беев безоговорочного согласия, чтобы не получить отторжения, как я уже говорил, согласия среди них нет, нужно донести до них преимущества моего решения и дать им это обдумать, все взвесить — спешка может только навредить, Григорий Александрович! — задумчиво ответил хан.

— Да, Григорий Александрович, поддержу хана! — вставил я свои «пять копеек», — Нам нужно показать беям свою силу и способность защитить Крым, а после подхода полков, взятия Козлова и, дай бог, претворения в жизнь нашего плана, у нас появятся козыри!

— Могу я узнать про сей план Иван Николаевич? — спросил хан.

— Хорошо Девлет-бей, давайте придерживаться такой позиции, а касательно плана, думаю, после Дивана еще раз все обсудим в вашем присутствии, может и вы что-нибудь предложите! — закончил совещание Потемкин, обращаясь к хану на вы. Все же воспитание не позволяло Потемкину, так как мне, обращаться к Девлет-Гирею на ты.

Заседание Дивана, в отличии от незадавшихся переговоров с Шахбазом, прошло без эксцессов. Девлет-Гирей, как нам рассказал потом Потемкин, грамотно изложил сложившуюся обстановку, привел множество аргументов в пользу своего решения и сказал беям пока обдумать сказанные слова, а как только подойдут наши войска и мы завершим взятие Крыма под контроль, он соберет их вновь.

Вначале мы думали, чтобы Потемкин тоже выступил перед беями, но потом отказались от этого мероприятия — официальных полномочий у него не было, а врать будущим союзникам он не захотел. Вечером того же дня, после возвращения в лагерь, вновь собрали военный совет, теперь уже в присутствии хана.

— Ну что ж господа, поздравляю всех присутствующих, считаю, что первый шаг к миру мы сегодня сделали удачно! — начал совет Потемкин, — Господин барон, огласите для Девлет-бея суть вашего плана по поимке турецкого флота!

После того, как я огласил план, Девлет-Гирей предложил вариант попадания информации в крепость Гезлева, заключающийся в том, что один из придворных, несогласный с переходом ханства под русскую руку, подслушал наш разговор, в котором затрагивался вопрос атаки Кафы, и решил предупредить турок.

— Предложение, в целом, рабочее, но есть несколько скользких моментов! — подумав полминуты высказал я сомнение, — Во-первых турки тогда узнают, что крымский хан перешел на нашу сторону, что пока, по моему мнению, нежелательно, а во-вторых надо либо, чтобы такой человек появился сам и искренне хотел перебежать к туркам, а мы должны подстроить все так, чтобы он узнал то, что необходимо, либо нужен твой человек хан, который будет знать о происходящем правду, что опасно, в первую очередь для него, ведь тогда он будет вынужден остаться у турок.

— Ну тогда может татарский отряд перехватил гонцов по дороге из Перекопа в наш лагерь! — предложил Потемкин.

— Хорошая идея ваше сиятельство! — поддержал я идею Потемкина, — Отряд этот будет из твоих гвардейцев Девлет-бей, старший как-раз ранен, будто в стычке с казаками, скажут, что ты с отрядами отходишь к Карасубазару, а им было ближе к Гезлеву, отдадут письмо коменданту и скажут туркам, что к Гезлеву идут русские войска, а сами поедут на соединение с тобой. А если в крепости знают о том, что произошло на Перекопе, пусть скажут, что ты обманул нас и сбежал.

На том и порешили! На следующий день в окрестности Гезлева направили отряд Енген-баши — немного, без жертв, пограбить округу и создать соответствующий информационный фон для внедрения дезинформации, а через день и отряд ханских гвардейцев выполнил свою задачу. По словам Хасан-бея, командира гвардейцев, комендант крепости Мехмет-бей никаких сомнений в подлинности депеши не высказал и, при отбытии, пожелал им удачи в борьбе с кафирами.

Через день, наконец, подошли пехотные полки, и можно было начинать операцию. После прибытия подкреплений, численность нашего отряда превысила двадцать две тысячи бойцов, в том числе около десяти тысяч регулярных войск — реальная сила. Отряд Енген-баши пока оставили в лагере, как мобильный резерв, в штурмах крепостей от калмыков толку мало, а разберемся с турками — отправим их к Румянцеву, в полевых сражениях, если таковые случатся, пригодятся. Елецкий пехотный полк с казачьим эскадроном остался в Ор-капу, такой же комплект ушел к Бахчисараю — контролировать столицу, Владимирский пехотный и Астраханский драгунский полки, обоз и батарея Гнома начали движение на восток, к Кафе, а я со своим эскадроном, Потемкин, Девлет-Гирей, Смоленский пехотный полк и две тысячи казаков двинулись покорять крепость Гезлев.

В пригороде Гезлева мы встретили множество ветряных мельниц, а сам город встретил нас пустынными кривыми улочками, в которых можно было реально заблудиться. Сразу вспомнился фильм «Бриллиантовая рука», хорошо, что у нас были проводники и мы, оставив пока смоленцев в пригороде, смогли небольшими группами просочиться к цитадели, оказавшейся брошенной, как и практически весь город, за исключением цыганского и армянского кварталов. Видимо, вначале калмыки, а потом и информация от ханских гвардейцев произвели на коменданта крепости и жителей города такое неизгладимое впечатление, что они не стали испытывать судьбу и сбежали, полностью повторив тактический маневр предшественника Мехмет-бея из 1731 года, когда при подходе армии фельдмаршала Миниха турецкий гарнизон погрузился на корабли и убыл в неизвестном направлении. Нашей добычей в крепости стали полсотни пушек.

Оставив пехотный полк с казачьим эскадроном гарнизоном в крепости и разослав гонцов по округе с вестью о том, что можно возвращаться в город, мы развернулись и рысями пошли вдогон за основными силами, двигающимися к Кафе, а командиру Смоленского пехотного полка и, по совместительству, коменданту крепости, была поставлена задача — внимательно следить за морем и при обнаружении турецкой эскадры немедленно отправить нам депешу.

Командующий турецким флотом на Черном море капудан-паша Эбубекир-паша, сидя на шелковых подушках у окна с видом на море, наслаждался утренним кофе. Настроение у Эбубекир-паши было отличным: грозный вид кораблей на Очаковском рейде внушал ему уверенность, вкусный завтрак, прекрасная погода, и только одно обстоятельство омрачало ему жизнь — полное отсутствие на Черном море русских кораблей, а значит и невозможность отличиться в бою и получить награду от султана.

Вдруг, из-за оконечности Кинбурнской косы, появилось торговое судно, за ним еще одно, а за ним еще и еще… и через полчаса весь внутренний рейд крепости Очаков оказался заполнен, отчаянно гомонящими шайками и саколевами[80], возвращая капудан-пашу в реальность из мира праздных размышлений.

Через некоторое время раздался стук в дверь и секретарь доложил, что аудиенции просит комендант крепости Гезлев чорбаджи[81] Мехмет-бей. Доклад Мехмет-бея сначала расстроил Эбубекир-пашу, все-таки проникновение русских войск в Крым и потеря крепости Гезлев — это весьма серьезно, но вторая часть доклада о том, что в руки Мехмет-бея от ханских гвардейцев попало письмо эфенди Румянцева, с приложением этого самого письма, в котором Румянцев сообщает Потемкину о том, что русская азовская флотилия в двадцать вымпелов под командой эфенди Синявина через семь дней атакует крепость Кафа и Потемкину следует одновременно атаковать крепость со стороны суши, вернула настроение капудан-паши на прежнюю высоту. Слава Аллаху! Он услышал его желание о русских кораблях! Ведь в том, что его флот одержит победу Эбубекир-паша не сомневался, ну какие корабли могут построить русские на Дону — двадцати-тридцатипушечные фрегаты, не больше, а у него только больших шестидесятипушечных галеонов четыре штуки, кроме этого шесть сорокапушечных фрегатов, да по десятку шебек и катарг. Да он раскатает их в лепешку!

На этой ноте Эбубекир-паша опять погрузился в мечтания о том, как он будет получать награду из рук великого султана МустафыIII…

Двигались мы быстро, поэтому уже на следующий день догнали основные силы нашего отряда. Они к этому времени почти успели добраться до Карасубазара, дорога здесь шла по предгорьям, было даже несколько серьезных перевалов, поэтому двигаться с обозом было трудновато, но без обоза никак — дальше нам идти к крепости Ени-кале, а на Керченском полуострове совсем нет источников воды.

До дня «Д» оставалось трое суток, а нам нужно было пройти еще тридцать верст, хорошо еще, что за Карасубазаром дорога вышла почти на равнину и скорость нашего движения значительно выросла и под вечер шестого дня, из семи отведенных нам, мы оказались на подступах к Кафе, где нас и догнала казачья сотня, принесшая желанную новость — турецкая эскадра прошла мимо Гезлева на юг! Бинго!

Крепость Кафы мы штурмовать не собирались, нашей целью был флот, а крепость, думаю, сама выкинет белый флаг. Турки, судя по Гезлеву, не особо стремились проливать свою кровушку за крымскую землю. Позицию для батареи Гнома определили практически сразу — западную оконечность Феодосийской бухты венчала гора с плоской вершиной, высотой метров сто, на которую вела широкая тропа. В том мире на этой горе, кажется, стоял маяк. Восточнее, километрах в двух, находилась крепость, построенная еще генуэзцами, а дальше, в низине, начинался сам город и порт. Бухта с вершины горы просматривалась полностью. Гном, произведя математические расчеты, сказал, что стрельба с горы даст прибавку в дальности ведения огня процентов на десять, то есть позволит накрыть дальнобойными «Гномами» большую часть порта.

Основные силы встали лагерем внизу, а мы, перегрузив ракетные установки и запасы ракет на вьючных лошадей, под ярким лунным светом пошли занимать позиции. До первых лучей солнца успели даже вздремнуть пару часиков. Мои познания в мореплавании этой эпохи были весьма слабыми, можно сказать — никакими, поэтому еще в дороге я попросил Потемкина просветить меня по вопросу возможных действий турецкой эскадры.

По словам Потемкина, так как плавание каботажное, то есть вдоль берега, ночью турки, из-за опасности напороться на скалы, не пойдут. От будущей севастопольской бухты до нас километров двести — один дневной переход при хорошем ветре, значит турки заночуют там и во второй половине дня будут на месте. Видимо, турки боясь спугнуть нашу «виртуальную» эскадру решили заранее не «светиться», а подойти уже в разгар боя, чтобы с ходу атаковать наши корабли. Логично!

Потемкин оказался полностью прав — после полудня на западе показались белые прямоугольники парусов — дождались! Через пару часов турецкая эскадра в тридцать вымпелов прошла у нас под носом двумя кильватерными колоннами и стала, не заходя в порт, бросать якоря на внешнем рейде, километрах в двух от нашей горы — идеально.

Мы с Потемкиным стояли на краю площадки и наблюдали за турецкой эскадрой — я в бинокль, а Потемкин в подзорную трубу.

— Григорий Александрович, — спросил я его, оторвавшись от бинокля, — А почему они здесь якоря бросили?

— Думаю Иван Николаевич, что не обнаружив русского флота, они приняли решение ждать его имея ветер в парусах, чтобы можно было быстро поднять паруса, сняться с якорей и пойти в бой, а в порту ветра нет.

После объяснения Потемкина сразу стало все понятно, все-таки человеку двадцать первого века, даже прожившему здесь целый год, бывает иногда сложно воспринять местные реалии — нет ветра, значит и войны не будет, противники просто не смогут встретиться! Но это не наш случай, у нас встреча состоиться обязательно. Ракетные установки были давно готовы, но Потемкин предложил еще подождать — команды после перехода расслабятся, часть будет отдыхать. Значит подождем!

По прошествии четырех часов, активность на палубах кораблей совсем пошла на спад — только по паре-тройке человек виднелось на высоких надстройках на корме. Пора! Потемкин согласился со мной и махнув Гному начинать, мы — я, Потемкин и Девлет-Гирей прошли в «зрительный зал» и приготовились к просмотру кинокартины «Разгром турецкого флота в Феодосийской бухте», производства кинокомпании «Фон Штоффельн и партнеры». Только с попкорном опять проблемы, никак не завезут!

К вечеру ветер сменил направление на юго-восточное, не очень для нас удобное, но я был уверен, что Гном справится с расчетом поправок. Пристрелку Гном провел сам, первая ракета — перелет метров сто, вторая ракета — недолет — «вилка», и третья ракета — прямое попадание во флагман, который по дополнительным флагам на мачтах определил Потемкин. На корабле последовал взрыв и начался пожар! Дальше вступили в бой остальные установки — корабли стояли кучно и точность попаданий была на уровне сорока-пятидесяти процентов. Сорок ракет с четырех установок отстреляли минут за семь. Это было красиво — огненные шлейфы ракет на фоне вечернего неба и полыхающие внизу корабли. Сильный ветер перекидывал огонь с корабля на корабль и сводил на нет все попытки тушения. Палубные команды начали рубить якорные канаты и это привело к роковым последствиям — парусов на кораблях было мало, часть горела, часть не успели поставить, поэтому эскадру понесло ветром прямо на скалы, находящиеся у подножия нашей горы.

Дистанция сократилась до полутора километров и Гном открыл огонь из оставшихся малокалиберных установок. Только потушенные на кораблях пожары запылали с новой силой, а учитывая, что неуправляемые корабли двигались к берегу одной плотной группой, то последствия второго обстрела были еще печальнее для турок — на скалы уже выносило пылающий комок из остатков кораблей. Победа нокаутом в первом раунде!

— Ну что, Девлет-бей понравилось представление? — спросил я хана, смотревшего на море с выражением благоговейного ужаса на лице.

— Да Иван Николаевич, теперь я совершенно точно уверен, что поступил правильно, согласившись с вами сотрудничать, у турок нет никаких шансов против твоей дьявольской хитрости и этого ужасного оружия! — ответил он.

К утру, о нахождении здесь вчера вражеской эскадры, говорили только обгорелые остовы кораблей, засевшие на прибрежных скалах, и множество обломков плавающих вокруг.

Позавтракав, мы собрали представительную делегацию и поехали к крепости на переговоры. После вчерашнего погрома, комендант крепости был весьма сговорчив и без возражений согласился с предложением покинуть крепость на торговых судах, а также поделился сведениями о турецкой эскадре, в том числе о том, что капудан-паша Эбубекир утонул, а всего из четырех тысяч человек спаслось менее тысячи.

Оставив полковника Троицкого, командира Владимирского пехотного полка, контролировать эвакуацию гарнизона крепости, мы с казаками двинулись в порт — разогнать невольничий рынок и освободить пленников. Невольничий рынок находился непосредственно в порту, купил раба и сразу на корабль его — «сервис». На огороженной частоколом площадке, размером с футбольное поле, стояли четыре длиннющих барака и, ближе к воде, находилась непосредственно торговая площадка. Вид у всего этого сооружения был мрачный, навевающий тяжелые мысли, видимо, атмосфера страха и безысходности навсегда впиталась в эту землю. Но что больше всего на меня произвело впечатление, так это то, что торговля живым товаром не прекратилась, несмотря на вчерашнее светопреставление — «бизнес есть бизнес»! Что-то стало доходить до работорговцев, когда дернувшаяся нам навстречу портовая охрана была быстренько порублена казаками в мелкую стружку. Церемонится с работорговцами мы не собирались — застигнутых на месте преступления быстро освободили от денежных средств и одежды, привязали к ногам камни и отправили на корм рыбам. Напуганному коменданту порта, которого притащили казаки, Потемкин объяснил «расклады» — невольничий рынок закрывается навсегда, пленники освобождаются, гарнизон крепости грузится и уходит на родину, нормальным торговцам ничего не угрожает, а он должен за свои средства организовать питание бывших невольников, до того момента как они уйдут домой.

Вечером, на военном совете, обсудили сложившуюся обстановку.

— Господа, великая виктория вчера была совершена! Господин барон — это было поразительно, поздравляю вас! — начал совет Потемкин.

— Благодарю ваше сиятельство, моих заслуг в этом деле не много, главное здесь наука и светлая голова капрала Чернова! — ответил я.

— Даа… теперь я стал по другому понимать ваши слова про техническое превосходство, но об этом мы еще поговорим с вами. Какие будут мысли господа! — продолжил он.

— Григорий Александрович! — взял слово хан, — В Ени-кале турок нет, идти туда большими силами нет нужды, я отправлю туда Хасан-бея с приказом пресекать все попытки переправы из Тамани, а нам предлагаю двигаться обратно в Бахчисарай. Силу русского царя вы показали, турецкий флот уничтожили, нужно скорее проводить Диван и принимать решение.

— Предложение здравое, действительно, пока обстоятельства на нашей стороне нужно скорее закончить с этим делом! — поддержал предложение хана Потемкин.

Через сутки, потраченные на пополнение запасов, осмотр и распределение пленников по командам, начали движение обратно. В этот момент, я уверен, самым счастливым человеком в Крыму был комендант порта. Он, наверняка, уже приготовился к огромным убыткам, которые бы обрушились на него, оставь мы две с половиной тысячи пленников на его довольствии недели на три, а так ему пришлось только снабдить их на неделю дороги.

В отличии от первого заседания Дивана, на котором, как такового обсуждения не было, второе заседание прошло в бурных дебатах. По пути мы с Потемкиным и Девлет-Гиреем много обсуждали вопросы дальнейшего устройства «Таврической губернии». Я, конечно, не специалист в государственном управлении, но и мне было понятно, что административно-территориальное деление той Российской империи было достаточно адекватным — Крым не был обособлен от материка, а составлял единое целое с причерноморьем, в котором сейчас обитали ногайцы. Поэтому я и предложил такую идею Потемкину (правда это идея самого Потемкина из того мира). Потемкину предложение понравилось. Кроме того, немного рассказав Потемкину, как он осваивал Крым, я предложил не тянуть «кота за причиндалы», а сразу основывать Севастополь в Ахтиарской бухте — как новую базу нового русского Черноморского флота, а для освоения привлечь пленников, находящихся в Крыму и работающих на местное население, которых по словам Девлет-Гирея было не меньше пятидесяти-шестидесяти тысяч человек — готовый город. Девлет-Гирей, конечно, сразу поднял вопрос как дальше будет работать экономика Крыма.

— Да Девлет-бей, вопрос несомненно наиглавнейший! Если государыня императрица поддержит наш прожект, а я в этом почти уверен, то подряд на строительство новой базы флота, а потом и самого флота, обеспечит на ближайшее время Крым деньгами — местное население сможет обеспечивать строителей и гарнизоны продуктами и материалами, а значит начнется развитие торговли, ремесел и рыболовства, строительство торгового флота и много другое, — задумчиво проговорил Потемкин.

— Полностью согласен с Григорием Александровичем! — поддержал я и добавил, — А турок дожмем и торговля по Черному морю, а может и далее, откроется. Про курорты я, естественно, умолчал, это пока отдаленная перспектива. А в основном наша с Потемкиным надежда в экономике базировалась на другой категории жителей Крыма, а именно на греках и армянах, в руках которых находилась большая часть мануфактур, садоводства и земледелия горной полосы, и которые, при снятии с них ограничений, могут стать драйвером развития экономики полуострова.

В длительных беседах с Девлет-Гиреем, выяснилось, что всю свою молодость он прожил в Венеции, где получил великолепное европейское образование и выучил пять языков: итальянский, греческий, французский, арабский и русский. А когда его, в качестве наследника престола, призвал в Крым султан Мустафа, он уже был европейцем по духу, менталитету, вкусам и бытовым привычкам, что и сказалось на его столь быстром принятии решения о переходе под руку России. А я в очередной раз убедился в пагубности традиции обучения детей знати за границей, какими бы благими намерениями это не прикрывалось.

По пути, собирая беев на заседание Дивана, мы всеми способами распространяли информацию о сожжении турецкого флота в Кафе и занятии всех крепостей русскими гарнизонами, а также, немного приукрашивали события на русско-турецком фронте. В итоге мы ведь все равно победим!

Ошеломленные нашими победами, вопрос присоединения к государству российскому беи даже не обсуждали, сразу перешли к этапу торга. Больше всего местную знать интересовал вопрос освобождения пленников, так как на эксплуатации их труда строилась большая часть экономики Крыма. В итоге им были обещаны откупные платежи, но не более 100 тысяч рублей за всех пленников, что для России являлось каплей в море, а для бюджета ханства составляло половину.

Мы, конечно, брали на себя огромную ответственность, проводя такие внешнеполитические мероприятия, будучи не уполномоченными на это, но другого такого шанса не будет, нужно «ковать железо не отходя от кассы», а победителей, как известно, не судят — очень уж хотелось на это надеяться.

Пока Девлет-Гирей оформлял «челобитную» к государыне императрице, я предложил Потемкину съездить на мыс Херсонес и посмотреть на место крещения князя Владимира. Конечно, место, обнаруженное нами, очень сильно отличалось от того, что я видел в прошлой жизни, но, в целом, развалины чего-то древнего немного проглядывали, что дало нам еще одну надежду на положительное завершение нашего «безнадежного» мероприятия — ведь для государя православного государства факт обретения святыни такого масштаба будет не меньшим бриллиантом в корону, чем обретение самого Крыма. Осмотрели мы также Ахтиарскую бухту и Потемкин остался весьма доволен увиденным. Ну а наибольшее наслаждение за последние полтора месяца я получил добравшись наконец до ласковых вод южного берега Крыма.

И вот, наконец, в начале июля мы тем же составом, что входили в Крым, за исключением калмыков, начали движение домой. Мубарека, младшего брата Девлета, взяли с собой. Во-первых, мы планировали заполучить еще одного союзника ханских кровей — мало ли что может случиться, а во-вторых, он сам изъявил желание. Получивший, как и старший брат, европейское воспитание, он хотел посмотреть Петербург и продолжить обучение, так что все вышло по обоюдному согласию и к всеобщему удовлетворению. С Девлет-Гиреем мы все это время много общались и расстались хорошими товарищами.

На подходе к Перекопу в отряд прибыли гонцы от Румянцева и дойдя до Ор-капу Потемкин собрал совет.

— Итак господа! — начал совет Потемкин, — Его высокопревосходительство генерал-аншеф Румянцев сообщает, что две недели назад его армия, после ожесточенного штурма овладела крепостью Очаков, гарнизон капитулировал. Смею добавить, что этому мы тоже поспособствовали немало, уничтожив турецкую эскадру. Далее, в связи в безынициативными действиями первой армии генерал-аншефа Голицина в районе Хотина, он отозван в Петербург, а генерал-аншеф Румянцев назначен командующим первой армией и всеми войсками на русско-турецком фронте. Его высокопревосходительство оставляет на мое усмотрение дальнейшие действия сообразно обстановке. Какие имеются предложения господа?

— Позвольте вопрос ваше сиятельство! — Потемкин кивнул и я продолжил, — А кто назначен командующим второй армией и что с Кинбурном?

— Как всегда в самую суть господин барон! — улыбнулся Потемкин, — Его высокопревосходительство временно передал командование графу Шереметеву, а по Кинбурну в депеше пояснений нет, но думаю, что Кинбурн пока под турками, у второй армии не получилось бы одновременно действовать на обоих берегах Днепра!

— Вот и предложение ваше сиятельство! — сказал я, — Идем на Кинбурн, а то астраханцам никак в баталию вступить не получается, гарнизон там небольшой, турецкого флота нет, Очаков наш — они и так в мышеловке, думаю у нас все шансы на успех!

— Что ж, в этот раз поддержу господина барона! — оживился полковник Ласси, — А то палаши у моих драгун уже проросли в ножнах!

— Превосходно господа, много славы не бывает! — воскликнул Потемкин, — Очистим левобережье Днепра навсегда от турка!

На следующий день, пополнив запасы воды, двинулись на Кинбурн. В предстоящем походе, чтобы не нажить себе недруга в лице Ласси, я решил особой инициативы не проявлять, думаю мне славы уже достаточно для первого раза. И можно сказать, что мое решение оказалось правильным — при нашем приближении крепость выкинула белый флаг и предложила переговоры. К счастью у нас в отряде никто жаждой крови не страдал и сдача крепости прошла бескровно. Не желая отягощать себя «гирей на ногах» в виде пленных турок, мы повторили крымский вариант — турки оставляют крепость в целости, а сами уходят морем. Нашими трофеями, кроме крепости, стали 30 пушек, неплохие запасы провианта, а также несколько небольших речных барок. Переправившись на них через Днепровский лиман, мы встретились с комендантом крепости Очаков генерал-майором Булгаковым и передали ему «ключи» от крепости Кинбурн, а заодно получили свежую информацию о действиях второй армии.

Оказалось, что, прибывший из Петербурга, новый командующий второй армией генерал-аншеф граф Панин двинул армию на Бендеры, дабы создать угрозу правому флангу армии султана и одновременно угрозу соединения двух армий. Догонять вторую армию смысла не имело, поэтому, оставив астраханцев гарнизоном в Кинбурне и отправив графу Панину донесение, мы двинулись вдоль Днепра на север — домой. Учитывая отсутствие ракет, установки навьючили на лошадей, казачьи пушки и обоз тоже оставили в Кинбурне. Кутейников, конечно, не хотел оставлять пушки, и Потемкину пришлось пообещать ему компенсировать все из казны. Таким образом, избавившись от обоза, мы прошли за десять дней почти двести пятьдесят верст до Лозовой, где казаки Кутейникова и эскадрон сербов, с нашим тяжелым оружием, ушли на восток на Бахмут, а мы с Потемкиным, Мубареком и десятком Пугачева, передав с эскадроном письмо полковнику Депрерадовичу, пошли на Харьков. Поход в Крым завершался, но история с Крымом только начиналась.

Как отметит внимательный читатель, несомненно знакомый с прошлой версией русско-турецкой войны 1769–1774 годов, история уже повернула в другую сторону. Действия наших героев уже лишили турецкого султана союзника в войне, способного выставить до 60 тысяч всадников на поле боя, чем не замедлил воспользоваться генерал-аншеф Румянцев. Еще в начале июня, узнав, что армия Румянцева двигается на юг, великий визирь выдвинул свою армию (до 100 тысяч человек) к Бендерам, намереваясь далее двигаться к Елисаветграду. Голицын узнав, что великий визирь идёт на Румянцева, решил спутать его планы. В конце июня он снова перешёл Днестр и повторно осадил Хотин, не отважившись однако на штурм. Гарнизон крепости испытывал большие трудности с продовольствием и особенно с фуражом. Визирь, опасаясь за участь крепости и получая преувеличенные сведения о силах Румянцева (на самом деле не более 30 тысяч), отказался от вторжения в Новороссийскую губернию и двинулся на Хотин, но, дойдя до Рябой могилы, в нерешительности остановился. К Хотину пошел только корпус под командованием Молдованджы Али-пашы (35 тысяч). Решив, что генеральное сражение неизбежно, Голицын прекратил осаду Хотина и собрал все свои войска в общий лагерь, ожидая атаки турок. Однако, оказав помощь гарнизону Хотина, Молдованджы Али-паша занял оборону.

В этот момент оба монарха, и султан Мустафа, и императрица Екатерина, недовольные нерешительными действиями своих главнокомандующих, произвели рокировки. Султан назначил великим визирем Молдованджы Али-пашу, попутно обвинив в казнокрадстве, плохом снабжении армии, а также измене и казнив прежнего великого визиря и господаря Молдавии Григория Каллимаки. Екатерина в свою очередь назначила главнокомандующим вместо Голицына генерал-аншефа Румянцева. Тот не стал откладывать дело в долгий ящик и по прибытию в войска сразу перешел в наступление. Ранним утром 25 июля армия Румянцева (до 40 тысяч) форсированным маршем прошла 15 верст и сходу атаковала турецкий лагерь. Согласно реализованному плану Румянцева, русская армия была разделена на несколько отдельных отрядов, атаковавших войска Молдованджы Али-пашы одновременно с нескольких сторон, заходя во фланги и тыл противника. Наступление Румянцева поставило турецкий лагерь под угрозу окружения и заставило великого визиря, бросив лагерь, поспешно отступить к реке Ларга, притоку Прута, потеряв при этом более трех тысяч человек. Русская армия потеряла менее сотни солдат. Румянцев пополнив, за счет трофеев, запасы продолжил преследование противника, отступавшего на юг вдоль реки Прут, и настиг его в районе Унген. Несмотря на поражение под Рябой могилой турецкая армия все еще имела двукратное численное превосходство и 15 августа произошло генеральное сражение русско-турецкой войны 1769 года — сражение при Унгенах. В ходе этого сражения Румянцевым была повторно применена успешно опробованная под Рябой могилой тактика батальонных каре и прикрытия пехоты артиллерией, что повысило мобильность боевого порядка. Успех был полнейшим. Только на поле боя турки потеряли более восьми тысяч человек, а еще больше потеряли при бегстве и панической переправе через Прут на следующий день, при том, что Румянцев потерял не более пятисот человек. Армия Молдованджы Али-пашы прекратила свое существование. На этом Румянцев не остановился — отряд генерал-майора Суворова, совершив стремительный четырехсуточный бросок, внезапным ударом захватил важнейшую для турок крепость Килию, которая прикрывала устье Дуная и позволяла им морем перебрасывать резервы из Константинополя. Суворов взял 68 пушек, потеряв за время штурма менее сорока убитых.

На фоне одновременной потери Крыма и Черноморской эскадры, а также побоища в Чесменской бухте, Султан Мустафа сместил великого визиря, не оправдавшего оказанного ему «високого доверия», и направил к Румянцеву рейс-эфенди Мухсинзаде Мехмед-пашу с предложением о перемирии. Наступал самый ответственный момент в любой войне, которую когда-либо вела Российская империя — мирные переговоры.

Прибыв в первых числах августа в Харьков мы, наконец, прекратили бешеную гонку и дали себе возможность пару дней перевести дух и, кроме того, требовалось пошить всем мундиры — мы ведь в рейд в камуфляжах пошли, никто ведь не мог предположить такого продолжения «банкета». К счастью «золотого запаса», взятого нами в Ор-капу, было достаточно, чтобы ни в чем себе не отказывать. Харьков, потерявший к началу 60-х годов 18 века военное значение и получивший статус центра Харьковского наместничества, был первым настоящим Городом, увиденным мной в этом мире. Крепость в нем выполняла исключительно декоративные функции, а в планировке города, имеющей регулярный геометрический характер, прослеживался четкий план. Большого количества свободного времени для проведения экскурсий у нас не было, но по улице Красная горка, что по-русски «красивая», на которой размещались главные здания города мы, конечно, прогулялись. Реально красиво! Потемкин, который тоже был в Харькове первый раз, весной его путь проходил восточнее, вдоль реки Оскол, очень удивился весьма приличной архитектуре в центре города.

Закончив отдых и приготовления в дорогу, через пять дней мы выехали в сторону Москвы. Нам предстоял путь до Санкт-Петербурга длиной в шестьсот верст и продолжительностью не менее месяца — с ума сойти, где, блин, хотя бы железная дорога! Даа… времени поговорить с Потемкиным будет предостаточно. В целом, это хорошо — может быть я сумею донести до него все мои, нужно отметить, весьма разрозненные мысли по вопросу обустройства государства. Я и сам не до конца представлял, что я хотел бы в итоге получить. С одной стороны все просто — мы за все хорошее, против всего плохого, только как это реализовать, вот в чем вопрос. Потому что, как показывает практика, всегда не хватает двух вещей — времени и денег, иногда по раздельности, но чаще всего вместе, и как разрешить эту дилемму еще предстояло придумать. Значит с этого места и начнем.

— Григорий Александрович! — завел я на третий день пути разговор про деньги, — А в России золото где добывают?

— Есть несколько шахт на Урале Иван Николаевич, около пуда золота в год добывают! — удивленно ответил Потемкин.

Теперь настала моя очередь удивляться, — Так мало! А откуда же остальное золото в России?

— В основном из Европы, в виде оплаты за пушнину!

— Стало быть на реках самородное золото никто не моет Григорий Александрович? — уточнил я.

— Ни разу не слышал о таком способе добычи золота! — заинтересовался Потемкин.

— Я, конечно, не специалист, но в целом с технологией знаком и рек на Руси с самородным золотом вдоволь. Можно с них в год десять пудов получать, а может и больше!

— Опять удивили Иван Николаевич! — воскликнул Потемкин, — Такие объемы добычи золота позволят провести финансовую реформу, задуманную государыней императрицей, и ввести в оборот бумажные ассигнации, обеспеченные золотом, выведя из оборота большую часть медных денег, которые весьма неудобны: пятьсот рублей медью — это целая телега медных монет. На сбор налогов приходится отправлять целые караваны из телег. А где сии золотоносные реки изволят протекать?

— Во-первых на Урале, думаю, как-раз в районах тех самых шахт, о которых вы упомянули Григорий Александрович, а еще в Сибири, на Алтае и на берегу Тихого океана!

— Интересно, интересно, — задумчиво произнес Потемкин, — Я накануне отъезда в действующую армию начал изучать труды господина Ломоносова по изучению Сибири и Севера, коих множество, и, в частности, докладную записку от 20 сентября 1763 года, поданную великому князю Павлу Петровичу, под названием «Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию», не изволите посмотреть Иван Николаевич, а после поговорим на сию тему?

— С превеликим удовольствием Григорий Александрович, научные труды господина Ломоносова весьма уважаемы в том мире и заслуги его закреплены путем увековечивания его имени во многих местах, в том числе в имени Московского университета!

— Отрадно, отрадно такое слышать, а какое у вас Иван Николаевич мнение по вопросу дальнейших действий против Турции!

— Думаю мое мнение покажется вам Григорий Александрович двояким, но по другому не получится — с одной стороны нам необходимо закрывать вопрос по Крыму и северному причерноморью, как нашим историческим землям, а значит неизбежна конфронтация со Стамбулом, с другой стороны нам нужно выходить в Средиземное море, торговать с южными странами, а значит нужен проход через Босфор и Дарданеллы, что означает либо дружбу с Турцией, либо захват проливов, что сильно не понравится европейским державам. Поэтому мое мнение таково — на первом этапе установление границы с Турцией, примерно, по Днестру, присоединение Крыма, восстановление флота — это по результатам войны, далее решение вопроса по Кубани и Кавказу — здесь на мой взгляд наиболее целесообразно полюбовно договориться с султаном о разделе сфер влияния и упразднении всех мелких княжеств и царств, подкинув ему в качестве пряника, например, отказ от выплаты контрибуции — далее длительный мир и дружба с турками на взаимовыгодных условиях, а в это время поворот на восток и стремительное освоение Сибири и Дальнего востока. И только окрепнув до состояния бросить вызов всей Европе можно подумать о проливах и восстановлении православных крестов над Святой Софией!

— Весьма затейливо Иван Николаевич, но вы очень точно выразили мои мечты по устройству государства российского, простирающиеся именно до проливов! А в вашем миру решили эту проблему?

— К сожалению нет, но у меня есть возможность поучаствовать в оном мероприятии здесь, чему я очень рад Григорий Александрович!

Через две недели монотонной, ничем не запоминающейся дороги мы, наконец, прибыли в первопристольную. Надо сказать, что приезда в Москву я ожидал с небольшим придыханием, все-таки это место, подсознательно, воспринималось столицей и бывал я в Москве много раз, а человеку всегда в таких случаях свойственно сравнивать, искать знакомые места. В Питере я такого почувствовать не смогу — во-первых он для меня столицей пока не воспринимался, а во-вторых я там не был, а значит сравнивать мне не с чем.

По словам Потемкина в Москве, после подписания императором Петром III в свое недолгое царствование Манифеста о вольности дворянства, начался настоящий расцвет «Москвы дворянской». Избавление дворян от необходимости служить не менее четверти века буквально перевернуло Москву. Отныне старая столица постепенно стала настоящим раем для отставных вельмож, которым не желалось наблюдать при дворе возвышение новых фаворитов, «пенсионеров» государевой службы, мечтавших пожить в Москве «на покое», женихов всех возрастов и состояний — благо невест в Москве было в изобилии, а также всех любителей жизни спокойной и размеренной с приятными русскому человеку удовольствиями. Но, кроме «пенсионных радостей», большая и уютная старая столица могла предоставить и карьерные возможности — здесь располагались некоторые департаменты Сената, можно было служить «по гражданской части» в Московской синодальной конторе или архиве Иностранной коллегии.

Как впоследствии стало ясно, сравнивать мне оказалось нечего — от этой Москвы в 21 веке остался только Кремль, да храм Василия блаженного. Все остальное, видимо, выгорело во время пожара 1812 года, либо не выдержало испытания временем. В Москве у нас никаких дел не было поэтому, передохнув, тронулись без задержек в столицу, куда благополучно и прибыли 10 сентября 1769 года — «знаменательная дата».

Столица встретила нас, ставшей «притчей во языцех», унылой и промозглой погодой, а мы разместившись в небольшом и уютном особняке Потемкина на Васильевском острове стали ждать дальнейшего развития событий.

Как известно хуже нет, чем «ждать и догонять». Ну, догонять нам, слава богу, никого не понадобилось, а вот изрядно подождать, причем в неведении, пришлось. Насколько я понял из объяснений Потемкина по вопросу организации придворной жизни — основной смысл ее заключался в получении благосклонности государыни императрицы и не важно какими средствами. В целом ничего «нового» или «старого», неважно, данный способ, видимо, не теряет актуальности во все времена и эпохи — что-то типа «подтолкни ближнего, навали на нижнего». И что самое главное — в настоящий момент Потемкин еще не занимает главенствующего положения среди окружения Екатерины, а значит у нас уже имеются фактические или потенциальные недоброжелатели, а может и противники. Ведь наградой в этой борьбе была власть, а значит и богатство.

После осознания данного факта и понимания того, что мне волей или не волей, если я собираюсь что-то изменить в жизни страны, придется залезть с головой в этот клубок «пресмыкающихся» у меня, как говорил один персонаж, «зачесалось в самых неприличных местах» и мне сразу захотелось обратно в степь — как же там все просто, увидел врага — убей!

Через пару дней Потемкин забрал утром Мубарека и вернулся вечером один, а на мой вопрос ответил, что государыня императрица определила его при дворе, ну и отлично — «баба с возу, кобыле легче».

По истечению недели томительного ожидания, которое мы скрашивали спаррингами в небольшом фехтовальном зале особняка, Григорий Александрович, измотанный придворными интригами сильнее чем месячной поездкой верхом, объявил — на завтра ему и мне назначена аудиенция у государыни императрицы! Доброму и Гному, как не дворянам, доступ к первому лицу пока был заказан — ну ничего еще «не вечер». После объявления Потемкина я сразу успокоился и уснул со спокойной душой, еще со времен службы в спецназе у меня совершено атрофировались страх и робость перед вышестоящим начальством, каким бы оно не было — спрашивается, чего боятся человеку, которому завтра смотреть смерти в глаза.

Когда Потемкин сказал, что нам назначена аудиенция у государыни императрицы, я по простоте душевной думал, что мы в назначенное время окажемся в какой-нибудь большой приемной во дворце, а дальше все как в историческом фильме — лакеи в ливреях откроют большие двустворчатые двери и напыщенный, как индюк, придворный распорядитель пригласит нас в просторный кабинет с большим глобусом в углу, или мы будем стоять в зале и вдруг тот же «индюк» громко объявит — великая государыня императрица Екатерина Алексеевна, самодержица всероссийская и прочая, и прочая, и в зал войдет богато одетая женщина в окружении придворных дам…

В общем, ни того, ни другого, ни третьего — все оказалось совершенно по другому. Аудиенция оказалась спланирована, именно это слово больше всего подходит, в Царском селе, в императорском саду, любимом месте прогулок Екатерины, в виде случайной встречи. Охренеть, зачем такие сложности. В условленный час мы прогуливались «типа изучая местную флору» по саду, представлявшему собой, насколько я понимаю, причудливую смесь различных садовых стилей, которые при этом нисколько друг другу не мешали, как на садовой дорожке появилась Екатерина в окружении придворных дам. Мы поприветствовали ее и она, уточнив у Потемкина, тот ли я барон, о котором он ей рассказывал, обратилась ко мне по имени — отчеству, сразу продемонстрировав свой цепкий ум.

Еще при приближении императрицы мне удалось немного, что бы это не показалось неприличным, рассмотреть ее — среднего роста, с прекрасной осанкой и пропорциональным телосложением, величественного вида, в котором чувствуется смешение достоинства и непринужденности, не сказать, что писанная красавица, но роскошные каштановые волосы, прекрасный цвет лица, живые и умные голубые глаза, а также приятно очерченный рот создают тот образ женщины, к которому всегда тянутся мужчины.

— Григорий Александрович дал весьма лестную оценку вашим действиям при покорении Крымского ханства Иван Николаевич, какую, по вашему мнению, вы заслуживаете награду за деяния сии во славу государства российского?

— Благодарю ваше величество, беседа с вами уже величайшая награда для любого подданного вашего, но есть у меня к вам просьба, пусть не покажется она вам дерзостью, хотелось бы изложить вашему величеству некоторые мысли по вопросу обустройства государства российского в более деловой и приватной обстановке, потому как красоты этого великолепного сада настраивают на лирический или философский стиль беседы, в чем я, к своему стыду, не силен! — стараясь сохранять максимальное спокойствие ответил я — здесь, как говориться «пан или пропал». Группу придворных дам окутала зловещая тишина, но Екатерина, развеяв широкой улыбкой создавшуюся секундную напряженность, к всеобщему удивлению ответила положительно.

— Что ж, беседа с вами господа, деяниями своими на века прославившими силу русского оружия, честь для любого самодержца всероссийского! Пройдемте в мой рабочий кабинет! — и развернувшись в сторону дворца, возглавила, находящуюся в легком шоке, процессию.

Отстав на пару шагов, Потемкин прошептал мне, — Фартовый вы человек Иван Николаевич, это первый на моей памяти такой случай!

Минут через пятнадцать мы оказались в рабочем кабинете императрицы, в котором наконец-то оказался большой глобус из моих размышлений перед началом аудиенции. Едва за нами прикрыли двери, Екатерина, взмахом руки, предложила мне начать рассказ.

— Начинайте Иван Николаевич, а то Григорий Александрович в рассказах о вас напустил такого туману, что даже не знаю, что и думать про вас!

— Благодарю ваше величество, рассказ мой и в самом деле может показаться плодом больного воображения, но прошу дослушать меня до конца, а уже потом принимать решения.

Рассказ мой о попадании в этот мир, естественно, слово в слово повторял рассказанное Потемкину, кроме того, я сразу дополнительно рассказал предыдущую версию русско-турецкой войны, в которой, естественно, были упомянуты основные победы русского оружия: Рябая могила, Кагул, Фокшаны и Чесма. При упоминании мной Чесменского боя, Екатерина отреагировала весьма резко.

— Я только вчера получила письмо от графа Орлова, в котором он сообщает о Чесменской баталии, откуда сие стало вам известно Иван Николаевич?

— Прошу прощения ваше величество, но сие мне не известно, я рассказывал вам о русско-турецкой войне из другого мира, а в той войне Чесменская баталия, если мне не изменяет память, происходила в 1770 году!

— Григорий Александрович, а что вы скажете? — спросила Потемкина Екатерина.

— Ваше величество, я рассказу Ивана Николаевича, помноженному на дела его, при которых сам был, и невероятное оружие, имеющееся у него, верю всецело! — ответил он.

Напряжение, в котором Екатерина находилась последние минуты, схлынуло и видимо приняв для себя какое-то решение, она непринужденно спросила меня, — Стало быть Иван Николаевич вы все ведаете про жизнь нашу и про наше будущее?

— Не знаю Ваше величество, расстроит это или обрадует вас, но я ничего про вашу жизнь настоящую не ведаю, да и про будущее императрицы Екатерины Великой из того мира знаю только основные вехи: про победы над Турцией, раздел Польши и долгое правление, при котором Россия достигнет доселе небывалой мощи, но распространяется ли сие знание на этот мир мне не ведомо! — пожал я плечами.

Екатерина задумалась на мгновение и улыбнувшись ответила, — Опять удивили меня Иван Николаевич! Ответить в такой ситуации — не знаю, может только человек действительно не из этого мира, эти лизоблюды, — она махнула рукой куда-то в сторону двери, — Не упустили бы такой возможности завоевать благосклонность государыни! Хочу посмотреть на ваше оружие!

При обсуждении предстоящей аудиенции мы такое развитие событий рассматривали как возможное, поэтому подстраховались и заранее подготовились.

— Как будет угодно Вашему величеству, мы все подготовили, оружие в карете на въезде в Царское село, вместе с двумя моими соратниками из того мира! — ответил я.

Распорядившись привести Доброго и Гнома с грузом в сад, а также принести туда же, по моей просьбе, штук двадцать арбузов, тыкв или чего-то подобного, Екатерина задумчиво посмотрела на меня — Иван Николаевич, а не вас ли я наградила в феврале сего года за храбрость золотой саблей и произвела в чин ротмистра за дела под Бахмутом?

— Так точно ваше величество, служу Отечеству! — по привычке сказанул я, и в очередной раз удивился ее великолепной памяти или очень качественной подготовке к разговору.

— Служу Отечеству, хорошая фраза! — будто бы смакуя ее на языке, сказала Екатерина.

— Да ваше величество, в том мире этой фразой отвечает воин командиру и своему подразделению после вручения ему какой-либо награды!

— Достойная традиция, как считаете Григорий Александрович!

— Совершенно с вами согласен ваше величество!

В этот момент из-за шторы, как призрак, появился придворный и доложил, что приказание императрицы исполнено, в саду все готово. Пройдя в дальний угол сада, который находился еще в стадии строительства и облагораживания, мы увидели, что у деревянного стола с выложенными на нем образцами оружия стоят Добрый, Гном и два гвардейских офицера, для пригляду. Стоящие у стола подтянулись, а Екатерина подошла и внимательно посмотрела на них.

Добрый, которому тоже всегда было «положить» на высокое начальство, спокойно представился, — Вахмистр Емельянов!

Ну и Гном не отстал от него, — Капрал Чернов!

Екатерина оценив размеры Доброго, который был выше гвардейцев на голову, с уважением произнесла, — Не перевелись значит на Руси богатыри, не перевелись! — и дала отмашку, — Удивляйте Иван Николаевич!

Помня, что самый лучший экспромт — это подготовленный экспромт, мы в особняке Потемкина предварительно подготовили программу показа и немного потренировались. На стол были выложены два «Калаша», L96 и два револьвера, а в поле установили три рубежа мишеней: три штуки на триста метров, полтора десятка на сотне и десяток на тридцати. Конечно для винтовки Доброго триста метров не расстояние, но дальше невооруженным глазом будет ничего не видно.

Получив добро от Екатерины я махнул рукой и Добрый с Гномом провели разборку и сборку автоматов и доложив о готовности подошли к огневому рубежу. Получив команду «Огонь» они за десять секунд распотрошили все арбузы на сотне метров и отошли к столу. Потом Добрый взял свое чудище и из положения стоя взорвал арбузы на трехсотке, а далее подошел мой черед — подхватив револьверы, я перекатом ушел в сторону от стола и встав на одно колено поразил шесть целей, а потом «качая маятник» продолжил вести огонь с двух рук до полного опустошения барабанов.

Немного оглохшая Екатерина была ошеломлена, но хватку не потеряла, а сразу поинтересовалась, — И много Иван Николаевич у вас такого оружия и можно ли его изготовить на наших мануфактурах?

Я, естественно, не собирался сразу раскрывать все карты и рассказывать про наши запасы и ответил, — Оружия к сожалению немного, только то, что было при нас во время выполнения боевой задачи, но не это главное ваше величество, главное это боеприпасы, количество которых ограничено, — и показал ей патрон от автомата, — Это ваше величество патрон, он включает в себя пулю и заряд пороха, объединенные в одно целое гильзой!

Я вытащил, заранее расшатанную, пулю из гильзы и высыпал на стол навеску пороха, а рядом положил их аналоги из этого мира — свинцовую пулю и бумажный патрон.

— Вы не ответили на мой вопрос Иван Николаевич — можно ли это изготовить на наших мануфактурах?

— Это самый важный вопрос ваше величество! В данный момент конечно нет! И если вот такой пистолет, — показал я на револьвер, — Еще можно попытаться сделать, то гильзу и капсюль сейчас сделать совершено невозможно! — огорчил я Екатерину.

— Тогда какой от всего этого прок! — расстроенно развела руками Екатерина, — Закончатся ваши волшебные заряды и все — это бесполезные железяки!

— Абсолютно верно ваше величество, поэтому нужно развивать мануфактуры, капрал Чернов весьма ученый человек, инженер, окончил университет, сейчас ведет записи на бумагу всех наук, известных ему, но кое-что из сделанного здесь по новым технологиям мы можем показать прямо сейчас! — предложил я.

По моей просьбе, гвардеец выстрелил из пистолета в остатки арбуза. После выстрела, естественно, образовалось облако дыма. После, я зарядил этот пистолет бездымным порохом и повторил выстрел.

— Вот ваше величество, это новый бездымный порох, изготовленный капралом Черновым — кроме того, что после выстрела нет дыма, так еще и возможно вести огонь на большую дистанцию и с большей скорострельностью, нужно только доработать ружья и пушки и тогда доминирование в сражениях будет подавляющим! Если позволите я подготовлю доклад желательных, на мой взгляд, решений по развитию мануфактур и всего что с этим связано! — попросил я.

— Готовьте в кратчайший срок Иван Николаевич! — обретя былое деловое настроение, сказала Екатерина, — А теперь следуете за мной, не могу же я, самодержица всероссийская, оставить без награды столь достойных своих воинов!

В итоге оказалось, что не только я люблю подготовленные экспромты, но и государыня императрица. В огромном зале нас уже ждали с десяток придворных обоих полов, в виде массовки, почетный караул и распорядитель всего этого действа, серьезный дядька лет пятидесяти. Все, кроме нас, знали свои роли назубок, Потемкин остановил нас жестом в стороне от группы придворных и мы по привычке встали в одну шеренгу. Дядька встал рядом с Екатериной, достал из папки лист бумаги и начал торжественно оглашать текст.

— Высочайший указ великой государыни императрицы Екатерины Алексеевны, самодержицы всероссийской, от 15 сентября сего года. За заслуги и храбрость при покорении Крыма: ротмистр барон фон Штоффельн жалуется титулом графа Крымского, пятистами душами крестьян и тысячью десятин земли, а также производится в чин полковника, с оставлением в Бахмутском гусарском полку до особого указания!

Я, интуитивно, сделал шаг вперед, громко сказал, — Служу Отечеству! — и встал обратно в строй.

Дядька, совершенно не смутившись, продолжил, — Вахмистр Емельянов и капрал Чернов жалуются личным дворянством и производятся в чин корнета!

Парни повторили мои действия, а Екатерина, взглянув на нас, произнесла, — Граф, с нетерпением ожидаю вашего прожекта! — грациозно повернулась и пошла к огромным дверям, открывшимся перед ней, как по мановению волшебной палочки, а группа придворных стайкой двинулась вслед. Аудиенция окончена! Можно выдохнуть!

Приехали мы в особняк Потемкина немного охреневшие от всего произошедшего. Я, конечно, в дороге много разговаривал с Потемкиным про наши планы, перспективы и вообще. Он, естественно, спрашивал, каких наград я бы желал для себя и парней, но я, честно говоря, не ожидал, что все вот так просто произойдет. Но, по всей видимости, это было просто только со стороны, а вот для Потемкина, неделю не показывавшегося в особняке и выглядевшего вчера как выжатый лимон, все прошло не так легко.

По приезду, сказав нам подождать его в главном зале, Потемкин пошел переодеться, а мы принялись поздравлять друг друга. Минут через десять в зал начал заходить оркестр, а слуги быстро затащили столы и в мгновение ока сервировали их, а еще через пять минут появился Потемкин с позолоченным кавказским кинжалом, украшенным крупными камнями.

— Вот Иван Николаевич, прошу принять в благодарность за спасение моей жизни при Ор-капу! — с небольшим поклоном протянул мне кинжал Потемкин.

— Благодарю Григорий Александрович, но право, не стоило! — начал я отнекиваться.

— А это не от меня Иван Николаевич, но я присоединяюсь к этому небольшому презенту и еще раз прошу принять! — продолжил Потемкин.

Я, конечно, не собирался расстраивать Потемкина и неизвестного дарителя и принял кинжал. Начав его рассматривать, я выдвинул клинок из ножен и увидев на нем надпись «За спасение верного друга моего! Е. А.» мне стало все понятно. И то, что нас наградили, а Потемкина нет, и то, что он при этом совершенно не выглядел расстроенным. Григорий Алексеевич, по всей видимости, отхватил такую награду, какая нам и не снилась. Ну, как говориться «совет да любовь».

Дальше был пир горой, на котором мы действительно сбросили чудовищное напряжение последних дней и месяцев. Все прошло «в теплой дружественной обстановке», Потемкин шутил, много разговаривал с Добрым и Гномом и вообще было просто душевно. Улизнув из-за стола в начале пира, я выдал Пугачеву со товарищи по три рубля и отправил их в город тоже праздновать нашу победу.

На следующее утро все были немного «с бодуна», но как говориться «делу время, потехе час», а дел было выше крыши. В первую очередь я уточнил насчет наград остальным участникам похода, на что Потемкин ответил, что награды будут, но позже, а также какие документы будут у нас в подтверждение решений императрицы. Оказалось, что в канцелярии ее величества нам выдадут жалованные грамоты, в которых будут учтены все положения высочайшего указа.

А вот потом начались проблемы. Решив не откладывать это дело в долгий ящик, я попытался приступить к написанию доклада государыне императрице и понял, что писать это совсем не мое — мысли роились в голове стаями, но как их изложить на бумаге складно и понятно другому человеку я понять не мог. Промучившись пару часов пошел на поклон к Потемкину, и он пообещал мне завтра выделить пару часов для работы над докладом. Уже легче!

Дальше началась суета — получили в канцелярии жалованные грамоты, в которые в дополнение к фамилиям Доброго и Гнома, указанным в указе, вписали, за пятьдесят рублей, их старые имена — Михаил Михайлович и Ростислав Альбертович, и поехали заказывать в ателье новые мундиры, а вечером сели втроем и начали набрасывать план действий для доклада Екатерине, включавший в себя несколько параллельных процессов — организация добычи каменного угля, а также химического, порохового и металлургического производства на Донбассе под нашим контролем, отправка золотоискательских команд на Урал, Алтай и Витим (приток Лены), до Колымы доберемся позже, поиск по России перспективных инженеров-изобретателей, а также поездка по Европе для скупки технологических новинок и переманивания изобретателей и ученых в Россию, организация подготовки большого количества инженерных кадров, начало производства экспериментальных рельсов и вагонеток, пока на конной тяге, а также строительство пилотного участка железной дороги на Урале, ну и вишенка на торте — создание ЧВК. Все остальное можно начинать только если эти мероприятия реализуются успешно, хотя бы частично.

На следующий день оформили с Потемкиным доклад и он поехал с ним в Царское село. Вернулся Потемкин вечером весьма взволнованным.

— Иван Николаевич, я к сожалению аудиенции у государыни удостоен не был, но доклад ваш передал через обер-гофмейстера Ивана Перфильевича Елагина, доверенного лица императрицы и моего доброго друга, будьте покойны доклад непременно попадет по назначению, но это не главное — Иван Перфильевич поделился новостью, что турецкий султан, после поражения его армии под Унгенами, запросил мира и направил рейс-эфенди к, уже, генерал-фельдмаршалу Румянцеву для проведения мирных переговоров. Мне думается это наш шанс, лучшего переговорщика с восточными людьми чем вы, я не видел, поэтому завтра постараюсь попасть на аудиенцию к государыне и предложить наши кандидатуры, а то эти болтуны опять все победы русского оружия по ветру пустят!

— Спасибо Григорий Александрович за лестный отзыв о моих дипломатических способностях, но мне кажется вы их преувеличиваете, переговоры в Крыму мы вели с пленными и с позиции силы, а здесь официальная дипломатия!

— Нет, это вы их преуменьшаете Иван Николаевич — у вас широкий кругозор и обладание знаниями другого мира, вы знаете, что нужно России и не побоитесь рискнуть для достижения этих целей, а эти шаркуны придворные более за свои места пекутся и никогда не станут ходить по лезвию ножа из боязни расстроить государыню! Как вы давеча говорили — «под лежачий камень коньяк не течет», хорошее выражение, так давайте ему следовать и тогда под наши «камни» шампанское рекой польется.

— Аргументы «железные» Григорий Александрович, спасибо за возможность поучаствовать в великом деле!

— Пока не за что Иван Николаевич, но будем надеяться на лучшее!

Следующий день опять прошел в томительном ожидании, которое мы по обыкновению скрашивали спаррингами. К вечеру появился Потемкин и выглядел он весьма довольным собой.

— Вот Иван Николаевич грамота о назначении меня и вас доверенными лицами государыни императрицы на предстоящих переговорах! — радостно помахал Потемкин листом бумаги с текстом.

— Позвольте полюбопытствовать Григорий Александрович, — я протянул руку и Потемкин отдал мне грамоту в которой оказалось написано, что генерал-адьютант князь Потемкин и полковник граф Крымский уполномочены участвовать в мирных переговорах с турецкой державою от имени великой государыни императрицы Екатерины Алексеевны, самодержицы всероссийской.

— Поздравляю с пожалованием чина генерал-адьютанта Григорий Александрович, а вы молчали и не поделились радостью с боевыми товарищами, — покачал я головой.

— Помилуйте Иван Николаевич, моей вины в этом нет, сам узнал только при вручении грамоты, — пожал плечами Потемкин.

Сборы много времени не заняли, мы уже были матерыми путешественниками, только купили себе комплекты казачьего обмундирования, все же гусарская форма не очень практичная на мой взгляд, и через день наша дружная компания двинулась в сторону Киева.

В то время, как первая армия успешно вела наступательные действия, армия графа Панина, численностью около 35 тысяч человек, в начале августа осадила крепость Бендеры. Турецкий гарнизон насчитывал более 10 тысяч человек и оказал упорное сопротивление, сломить которое осадой и бомбардировками не удалось и 25 августа Панин решился на штурм. Вечером, взорвав мину, подведённую под крепостной вал, войска второй армии пошли на приступ. Бой шёл всю ночь, обе армии проявили храбрость и неуступчивость, однако наше военное искусство оказалось выше и в 8 часов утра турки выкинули белый флаг. Во время штурма город полностью сгорел. Потери второй армии во время штурма — около семисот убитых и более полутора тысяч раненых, а турок — более пяти тысяч убитых, в целом же за все время осады Бендер потери армии Панина составили более полутора тысяч убитыми и пять тысяч ранеными.

Граф Панин рассчитывал получить за свои заслуги фельдмаршальский жезл, однако императрица Екатерина осталась недовольна потерями второй армии и разорением Бендер. «Чем столько терять и так мало получить, лучше было вовсе не брать», сказала она, получив известия о взятии Бендер. Вряд ли справедливо было упрекать в этом Панина, но чин фельдмаршала он не получил. Узнав о предложении султана о проведении мирных переговоров и желая восстановить свое влияние при дворе, Панин, мотивируя тем, что он много лет возглавлял российское внешнеполитическое ведомство, предложил Румянцеву организовать переговоры при его участии в Бендерах. Румянцев, будучи солдатом, а не придворным, с удовольствием переложил эту ношу на Панина.

По информации, указанной в депеше Румянцева, после победы под Унгенами он собирался начать отвод войск на зимние квартиры под Елисаветград, так как молдавские земли и правобережная украина были сильно разорены длящейся уже больше года войной — вначале восстанием гайдамаков и войной с Барской конфедерацией, а потом и с турками. Значит путь нам предстоит до Елисаветграда, а это шестьсот пятьдесят верст по осенним дорогам. Веселенькая нам предстоит дорожка.

Сказать, что я проклял тот день «когда сел за баранку этого пылесоса», то есть согласился поехать на переговоры, это значит ничего не сказать — дорога была ужасная. С погодой нам в этом году сильно не повезло и вместо золотой осени, нас сопровождала осень грязная и промозглая, и только после проезда Киева погода немного наладилась и мы смогли наконец просушиться. Вот тут я предков сильно зауважал, одно дело путешествовать по матушке России глядя на природу из окна поезда, а другое — сидеть неделями, мерно покачиваясь под моросящим дождем, в отсыревшем седле, под убаюкивающее чавканье грязи под копытами лошади. И это только осенью, а зимой? Мы ведь в прошлую зиму сидели в деревне и на позициях, где была избушка с печкой, а местные в такое время ходят с караванами по сотне верст. А освоение Сибири? Это ж какие надо иметь «тестикулы», чтобы взять и пойти туда, не знаю куда? Силен народ русский, ой как силен, только надо силушку его пробудить, да на благо самого народа направить!

В ставку Румянцева мы прибыли в первых числах ноября, погода на правобережье к этому времени более-менее наладилась, видимо вода на небе закончилась, и дороги в окрестностях Елисаветграда почти просохли, а по ночам уже приходили первые заморозки.

От Румянцева мы узнали, что граф Панин, по его поручению, взял на себя организацию переговоров и спланировал их в Бендерах, где вторая армия, перед отходом на зимние квартиры, оставила небольшой гарнизон в три тысячи человек. Значит нам предстояло преодолеть еще сто пятьдесят верст. Через неделю наш отряд в сотню человек прибыл в Бендеры, которые представляли собой печальное зрелище, пожар не пощадил практически ничего.

Граф Панин встречавший генерал-фельдмаршала Румянцева, прибывшего в Бендеры вместе с нами, весьма удивился прибытию спецпосланников государыни императрицы в нашем лице и с трудом удерживал на лице маску невозмутимости.

— Стоило ли Григорий Александрович проделывать столь далекий путь? — обратился Панин к Потемкину, — С моим опытом заведывания делами иностранной коллегии эти переговоры ничего сложного не представляют!

— На то воля государыни императрицы Никита Павлович! — ответил Потемкин, — А это граф Крымский, который так успешно провел переговоры с крымским ханом, что тот испросил у государыни императрицы перехода в русское подданство, за что собственно и жалован титулом, думаю, что его способности к переговорам нам будут весьма нелишними! — представил Потемкин меня.

При словах Потемкина о переговорах по Крыму, лицо Панина скривило так, будто он целый лимон разжевал. Обладая информацией о результатах штурма Бендер и недовольстве Екатерины, полученной нами в ставке Румянцева, сложить «два плюс два» было элементарно — граф Панин, заведующий делами иностранной коллегии, но так и не ставший канцлером, срывается в действующую армию за фельдмаршальским жезлом, штурмует Бендеры, но с жезлом «пролетает как фанера над Парижем» и решает реабилитироваться на переговорном поприще — все подготавливает, а тут «вдруг откуда не возьмись» нарисовались два «хрена» из столицы и собираются все сливки с переговоров снять. Тут у самого выдержанного человека «крышу сорвет». Не знаю, как с врагами у Потемкина, но я точно первого настоящего врага при дворе нажил. Ну да и «флаг ему в руки и барабан на шею», обломаем рога при надобности.

— А что у нас Никита Павлович с организацией переговоров! — спросил Панина Румянцев.

— Сегодня назначена аудиенция представителю рейс-эфенди ваше высокопревосходительство, обговариваем последние детали, поэтому прошу меня извинить, вынужден откланяться, опаздывать на дипломатическую встречу неприемлемо! — подергиваясь от нетерпения, ответил Панин.

Вечером Потемкин сказал нам, что переговоры будут организованы через три дня в селе Хаджимус, верстах в трех от Бендер, по словам Панина, там имеется неплохой дом местного старосты, где и будет непосредственно проходить встреча. В целом, вроде все логично, турки разместились в десяти верстах от Бендер — в Каушанах, столице буджакской ногайской орды, а Хаджимус как-бы нейтральная полоса, но после слов Потемкина в мозг сразу залез червячок сомнений, что-то здесь не так, но что конкретно, пока не понятно. Следующие три дня провели в разговорах, вырабатывая переговорную позицию и вот наступило 15 ноября 1769 года — первый день переговоров.

Вечером, накануне дня переговоров, обсудили с Добрым, Гномом и Пугачевым мои предчувствия и выработали тактику действий — Добрый с Пугачевым непосредственно прикрывают нам спину, а Гном с пугачевскими парнями будут работать в оттяжке — если планируется нападение на зал переговоров, то непосредственная охрана, скорее всего, ничего не поймет, пока их не начнут резать, а вот со стороны «левые» движения турок будут как на ладони и выявив такие, парни прикроют нас огнем из винтовок, чем одновременно и предупредят нас.

Сбор участников выезда был назначен в полдень, в сопровождении казачьей сотни, и вот когда я не увидел среди собравшихся Панина — «червяк сомнений» зарычал, как «потревоженный во время спячки медведь». Все эти дни я Панина не встречал, да и желания такого не возникало, всю информацию до нас доводил Потемкин, поэтому я спросил у него, — Григорий Александрович, а что с графом Паниным, он с нами не едет?

— Увы Иван Николаевич, графу не здоровится, но я уверен мы и сами справимся! — ответил Потемкин.

Я не стал заражать Потемкина своей паранойей, может все обойдется и я надумываю себе лишнего, но как говориться «если у тебя паранойя, это не значит, что за тобой не следят», а пока отсутствие Панина работает на мою версию. Дорога была неплохая и доехали до Хаджимуса, поразившего меня своей безлюдностью, быстро, минут за тридцать. Дом старосты, выбранный для переговоров, находился ближе к восточной окраине села, что было с одной стороны, нам на руку — мои парни могли остаться на околице, не опасаясь удара в спину, но с другой — что в остальной части села совершенно неизвестно.

Турки были уже на месте, на площадке справа от дома находилось примерно полсотни янычаров. Моя паранойя продолжила свое «буйство красок» — турок показательно мало, хотя, по моему разумению, при организации переговоров вопрос одинакового количества охраны у сторон один из первых, который должен быть урегулирован. Казаки выставили караул у входной двери и мы всемером: я, Потемкин, Добрый, Пугачев, писарь из штаба Румянцева и два караульных казака, прошли внутрь здания. В скверно освещенном зале находилось восемь человек, два караульных янычара и шесть богато одетых турок.

Потемкин поздоровался с ними по-французски, в ответ старший из турок поприветствовал нас и на этом собственно первый раунд переговоров закончился. На улице послышались выстрелы винтовок, а из двери в дальней стене зала появился здоровенный турок, что-то прорычал и бросился на Потемкина с обнаженной саблей. Ну наконец-то, а то я уже начал расстраиваться, что моя паранойя беспочвенна — ан нет, не подвели «турецкие друзья». Не собираясь соревноваться с янычаром во владении холодным оружием, я без затей выхватил револьвер и успокоил его выстрелом в голову. Добрый с Пугачевым, обнажив оружие, оттерли к стене безоружного Потемкина, а я выдвинулся чуть вперед и вправо. Потемкин, конечно, выглядел ошеломленным, но переговорщики с турецкой стороны, на мой взгляд, выглядели еще более удивленными — такую реакцию не подделаешь, либо они великолепные актеры, которым поверил бы сам Станиславский.

С улицы продолжали доноситься частые выстрелы винтовок, к которым присоединились звуки сабельного боя и выстрелы кремневых пистолетов, а вслед за первым из двери появилось еще трое янычар с саблями и небольшими арбалетами. Произведя залп в нашу сторону, они вместе с двумя караульными турками бросились на нас в сабельную атаку. Крикнув караульным казакам, чтобы они контролировали дверь у нас за спиной, я выстрелил в грудь самого шустрого, который, продолжив движение по инерции, начал заваливаться прямо на меня. Встретив его прямым ударом ноги в грудь, я откинул его на двигающегося позади турка и прыгнув вслед ударил того кинжалом в ключичную впадину. Оглянувшись на группу Доброго, я удовлетворённо отметил, что наши почти целые, только у Пугачева в левом бицепсе торчал арбалетный болт и у Доброго, прикрывшего собой Потемкина, дырка от болта в черкеске, а турки валяются у них под ногами. Подбежав к двери, из которой появлялись турки, я прикрыл ее и не обнаружив запора, крикнул казакам, чтобы привалили ее трупами, а сам переместился к нашей двери и аккуратно выглянул наружу.

На площадке перед домом тоже все заканчивалось. Наша сотня, ощетинившись саблями и заняв круговую оборону, стояла в окружении валяющихся вперемешку тел турок и казаков, по дороге от околицы в штурмовом порядке «елочкой» двигалась, контролируя пространство стволами винтовок, группа Гнома, а оставшиеся в живых турки улепетывали по направлению к Каушанам. Повернувшись к туркам, стоявшим посреди зала как статуи, я попросил Потемкина перевести мои слова, — Господа переговорщики, у вас одна минута, чтобы объяснить произошедшее здесь!

Со слов рейс-эфенди Мухсинзаде Мехмед-пашы, десяток раз за разговор поклявшегося Аллахом, для него произошедшее было таким же сюрпризом, как и для нас. Зная, чего стоят клятвы Аллахом перед кафирами, то есть не мусульманами, можно было бы сильно не прислушиваться к его лепетанию, но я видел их первую реакцию, которую подделать очень сложно. Поэтому пороть горячку не стоило. Допрос немногих раненых турок, захваченных нами по окончании боя, показал, что тихое течение жизни их сотни, которой предстояла рутинная работа по изображению охраны рейс-эфенди на время переговоров, нарушилось позавчера. Именно тогда Селим-бей, командир охраны, которого я успокоил первым, собрал десятников и сказал им, что русские собираются напасть на Мехмед-пашу во время переговоров и они обязаны опередить нас. А дальше все просто — часть отряда разместилась с арбалетами в окрестных домах и должна была неожиданно напасть на казаков, но их «спалили» Гном с командой. В итоге мы все же потеряли двадцать пять человек против полсотни турок.

Посоветовавшись с Потемкиным, решили оказать помощь раненым туркам и отправить их обратно в Каушаны с информацией о том, что турецкая делегация приглашена в Бендеры, так как здесь в селе небезопасно, и дальнейшие переговоры будут проходить в крепости. По возвращению в крепость и докладу Румянцеву, он собрал военный совет на который, кроме нас троих, пригласили Панина и графа Шереметева.

Первым взял слово, очень уж сильно взволнованный, Панин, — Господа это немыслимо! Напасть на дипломатическую миссию! Необходимо немедля прекратить переговоры и направить турецкому султану ноту о недопустимости таких действий!

— Ваше высокопревосходительство, не стоит принимать поспешных решений! — спокойно начал излагать свою позицию Потемкин, — С этим происшествием следует спокойно разобраться, но это не отменяет главной нашей цели — заключить выгодный России мирный договор. Судя по тому, что мы уже знаем, рейс-эфенди в этом не замешан, тогда что мешает нам начать переговоры с оппонентом, поставившим себя в еще более уязвимое положение!

— На том и порешим, вам Григорий Александрович государыня императрица поручила это дело, за вами и окончательное решение! — не стал рассусоливать и завершил совет Румянцев.

Слова Панина о необходимости прекращения переговоров упали на основательно удобренную подозрениями о его неприглядной роли в последних событиях почву: неожиданный перенос на три дня согласованной даты переговоров, его странная болезнь, показания турок и его нервная реакция — но подозрения к делу не пришьешь, он ведь не абы-кто, здесь «доказуха» должна быть железобетонная, а ее у нас нету. Ладно «утро вечера мудренее», завтра будем разбираться.

На следующее утро приступили наконец к переговорам, которые в очередной раз пришлось завершить даже не начав, так как при уточнении полномочий рейс-эфенди, оказалось, что вопрос принадлежности Крыма может обсуждать только великий визирь Оруждар Сулейман-паша, а для нас этот вопрос являлся краеугольным камнем.

После того, как увели послов, Румянцев обвел взглядом всех сидящих в комнате и остановив взгляд на Потемкине спросил, — Что будем далее предпринимать Григорий Александрович?

— Обсуждать что-либо без Крыма бессмысленно и более того преступно, значит остается только путь дипломатической переписки, направим проект мирного договора великому визирю, — развел руками Потемкин.

— Думаю, что есть еще один путь ваше высокопревосходительство и гораздо быстрей, вместо того, чтобы полгода, за которые турецкая армия придет в себя, заниматься дипломатической перепиской, предлагаю самим нанести визит великому визирю и попытаться завершить войну до Нового года! — обратился я к Румянцеву.

— Вы что же граф, предлагаете нам сунуть голову в пасть крокодила! — прошипел из своего угла Панин.

— Вам граф я ничего не предлагаю, я готов один поехать! — посмотрел я на Потемкина.

В ответ на мой взгляд Потемкин встал и объявил свое решение, — Ваше высокопревосходительство, как представитель государыни императрицы, я принимаю решение — Мы с графом Крымским убываем в Бухарест в ставку великого визиря для проведения переговоров.

Сборы были недолгими, все оружие из того мира, для исключения его попадания в чужие руки, пришлось оставить в Бендерах под контролем Доброго и Гнома, но мы же не воевать туда едем, против всей турецкой армии никакие автоматы не помогут. На следующее утро я, Потемкин, десяток Пугачева и турецкие послы отправились в Бухарест. Наличие в составе нашей группы рейс-эфенди позволило пройти за пять дней до Бухареста по зеленому коридору с заменой коней и обслуживанием по первому классу.

— Иван Николаевич, поделитесь своими мыслями о предстоящем разговоре с великим визирем? — спросил Потемкин в ожидании аудиенции.

— Мысли мои просты Григорий Александрович, мы не дипломаты, а значит и не следует пытаться изображать их из себя, все равно получиться жалкая подделка, поэтому будем следовать путем логики и простоты, а что из этого выгорит поглядим, главное «ввязаться в бой»! — пожал я плечами.

На следующий день мы получили аудиенцию у великого визиря и началась она с его «наезда».

— Господа посланники, вы или очень хитры или очень глупы, приехав сюда после нападения на нашу дипломатическую миссию, что мне помешает казнить вас немедленно!

— Уверен, что уважаемый великий визирь знает, что мы не нападали, а защищались, но этот вопрос нас сейчас не интересует, исполнители наказаны смертью, а организатор нападения нам к сожалению неизвестен. Мы приехали обсуждать условия мира, которого как известно запросила турецкая сторона! — спокойно ответил Потемкин.

Сулейман-паша внимательно посмотрел на нас, видимо обдумывая в какую сторону направить беседу, и сказал, — Мне нравиться как вы держитесь посланники, говорите!

— Граф Крымский изложит наши предложения! — предоставил мне слово Потемкин.

Сулейман-паша опять внимательно посмотрел на меня, что-то вспоминая, — До меня доходили известия, как небольшой русский отряд захватил весь Крым и уничтожил наш флот под Кафой! Не ты ли это был граф?

— Ты прав уважаемый Сулейман-паша, там был и я и князь Потемкин и именно вопрос Крыма привел нас к тебе в гости. Мы с князем не дипломаты, поэтому я буду говорить прямо, без политесов. Крым вы потеряли и потеряли навсегда, притом, что вы сами стали причиной этого! — огорошил я визиря.

— Поясни! — удивленно посмотрел он на меня.

— Да все просто, не может существовать в конце 18 века государство не имеющее промышленности, армия которого вооружена луками и не имеющее флота при наличии выхода к морю, а также имеющее работорговлю в виде основной статьи доходов. Мы взяли Крым десятитысячным отрядом, потеряв при этом пять человек. Настало время перемен и Девлет-Гирей и крымские беи это поняли, а мы в отличии от вас предложили им альтернативу, показали путь в будущее, в котором они как равноправные жители большой и сильной страны увидели для себя перспективы! — продолжил я удивлять визиря.

— Я верю, что ты великий воин граф, раз захватил Крым, но рассуждаешь ты как ученый муж!

— Одно другому не мешает, просто книг много читаю уважаемый Сулейман-паша, каков будет твой ответ по Крыму?

— Изложи сразу все свои предложения граф, решения принимать еще не время!

— Справедливо, в таком случае позволю себе небольшой обзор ситуации для «сверки позиций». Итак, в данной войне Турция выступала агрессором, воспользовавшись надуманным предлогом для ее начала. В результате боевых действий турецкая армия в Молдавии разбита и рассеяна, вся артиллерия стала нашим трофеем, крепости Хотин, Бендеры, Килия, Очаков и Кинбурн взяты нашими войсками, турецкий флот в Черном и Эгейском морях уничтожен, черноморское побережье от Дуная до Тамани, включая Крым, под нашим контролем, на Кубани кабарда и черкесы замирились, а в Картли-Кахетии и Мингрелии турецкие войска, после неудачного наступления, отошли на первоначальные позиции, я ничего не путаю? — начал я обработку великого визиря.

— Все верно! — нехотя проговорил Сулейман-паша.

— Ответь мне на один вопрос уважаемый, если мирный договор, заключенный в трудной для Турции ситуации, будет кабальным, будете ли вы его исправно выполнять? — спросил я.

— Уверен, что нет, граф!

— Спасибо за честный ответ, уважаемый Сулейман-паша, без этого ответа мои дальнейшие предложения были бы превратно истолкованы. Следовательно, заключая максимально выгодный для России договор, я тем самым создаю условия для его невыполнения противной стороной! Не думаю, что это хороший вариант. Поэтому наши предложения будут адекватными ситуации, с максимально возможным учетом интересов турецкой стороны!

Итак, позволю себе еще раз лирическое отступление, эту войну Турция начала под воздействием французов, пытавшихся внушить вам мысли о слабости России и обещая вам свою поддержку, в чем естественно обманули.

Но тут у меня возникает резонный вопрос, при чем здесь вообще французы, англичане или австрийцы? Значит русские и турки должны резать друг друга на радость этим напудренным уродам? Я лично так не считаю, но географию уважаемый Сулейман-паша не обманешь, а значит быть нам соседями до скончания веков, а какой лучший способ житья с соседом, правильно — это добрососедские отношения! Уверен, что многие европейские дворы опасаются проникновения России на Балканы и обещают вам свою поддержку, если вы будете препятствовать нам в этом. На это я скажу, что это вздор — Балканы нас не интересуют, у нас тысячи верст земли на востоке не освоенные, мы и в черноморском регионе всегда хотели только прекращения набегов и разрешения Турции на прохождение наших кораблей на юг. Но вы этому противились, а теперь ситуация поменялась.

Но как я уже говорил — Турция нам не враг. Поэтому наши предложения будут следующими — границу в Европе определяем по Днестру, мы не вмешиваемся в дела ваши в Молдавии и на Балканах, но и вы не препятствуете переселению христиан в Россию, Крым и все земли от Днестра до Азова входят в состав России. Мы создаем флот и военный и торговый, любые наши корабли имеют право беспрепятственного прохода через Босфор и Дарданеллы, естественно с уплатой лоцманской платы, а вы в свою очередь, обязуетесь не пропускать в Черное море военные корабли третьих стран, нечего им здесь делать — здесь будет регион мира и согласия, что касается Кубани и Кавказа, то мы выводим войска из Картли-Кахетии и Мингрелии, платим вам миллион рублей за Кубань, с кабардой и черкесами сами договоримся, и устанавливаем на Кавказе границу раздела сфер влияния по рекам Риони, Чхеримелла и Кура, все что севернее не касается вас, а все что южнее не касается нас, ну и мелочи, которые не будут стоить вам ничего — вроде взаимной выдачи преступников и перебежчиков, аннулирования прежних договоров, установления режима беспошлинной торговли для русских и турецких купцов в Черноморском бассейне, а также совместного содержания посольств при дворах наших держав, а также Россия покупает у Турции за миллион рублей острова Милос, Кимолос и Полиэгос в архипелаге Киклады, которые присягнули на верность государыне императрице. Оплата двух миллионов осуществляется в виде поставок товаров в течении десяти лет! Ну и отказываемся от требований контрибуции, мы же за добрососедские отношения! — подвел я итог.

Переговоры с русскими посланниками оставили у великого визиря двойственное впечатление— с одной стороны он, естественно, не желал расставаться с Крымом и другими землями, а с другой понимал, что этот дерзкий граф во всем прав. Без флота о Крыме можно и не мечтать, а на восполнение потери двух эскадр нужно много денег, а еще больше времени, ведь потеряны не только корабли, потеряны опытные моряки, которых за деньги не купишь. Да и казна почти пуста. Артиллерия потеряна, в полевых сражениях русские войска показали полнейшее преимущество даже при численном превосходстве турок. Сбор дополнительных войск из Египта и Аравии может привести к ослаблению власти на этих территориях. Продолжение войны в таких условиях может дорого стоить империи, а следующие предложения могут быть гораздо хуже. Сулейман-паше, бывшему в прошлом году еще бейлербеем Румелии, эта авантюра с нападением на русские земли с самого начала не нравилась, но прежний великий визирь, одурманенный сладкими речами французского посланника, решил действовать.

Ладно, пускай этот напыщенный австрияк покажет свои возможности. Посмотрим на реакцию русских, а потом тогда подумаем над заключением конвенции. Пригласив на аудиенцию фон Тальмана великий визирь начал разговор.

— Доброе утро граф! Русские посланники у меня в ставке с предложениями по мирному договору. Если вы хотите заключения конвенции на ваших условиях, сейчас самое время показать результат!

— Доброе утро ваше высочество! Это хорошая новость, в ближайшее время я начну действовать! А в чем заключаются русские требования, пытаются вылезти из своей берлоги на Балканы?

— А вот здесь вы ошиблись граф! Их предложения никак не распространяются на Балканы, так что вам придется сильно потрудиться, чтобы убедить их отступить от своих требований!

Закончив разговор с фон Тальманом, великий визирь взялся за рассмотрение документов, не переставая думать о предложении русских посланников.

На второй день ожидания ответа великого визиря к Потемкину поступило обращение от австрийского посла графа фон Тальмана, в котором он предлагал провести встречу и обсудить вопросы подписания мирного договора с турками. Сам факт данного обращения возмутил меня до глубины души, о чем я и сказал Потемкину.

— Григорий Александрович, разъясните мне пожалуйста, это обычная дипломатическая практика или что-то из ряда вон выходящее?

— Австрия союзница Франции и они вместе были инициаторами турецкой агрессии, а теперь хотят вывести своих подопечных из-под удара и не допустить усиления позиций России на Балканах, а касательно обращения австрийца — наверняка будут угрозами навязывать свои посреднические услуги в переговорах! — улыбнулся Потемкин.

На следующее утро заявился австриец, который мне сразу не понравился. Неприятный тип — глаза бегают, черты лица заостренные, ну вылитая крыса. Ну да и бог с ним — нам с ним детей не крестить. Потемкин начал разговор с ним на французском, общепринятом в это время языке европейских дипломатов, поэтому я пока в разговоре участия не принимал, а только смотрел на собеседников и старался уловить интонации разговора. Закончив обмен любезностями, Потемкин предложил послу перейти на русский, объяснив ему, что я французским не владею, чем видимо сильно удивил австрийца.

— Позвольте полюбопытствовать граф, чем заинтересовал австрийскую сторону ход переговоров между Россией и Турцией? — начал разговор Потемкин.

— Австрию господа, как великую европейскую державу, не могут не интересовать любые вопросы войны и мира в Европе! — с апломбом заявил австриец.

— Уверен граф, что вопросы войны и мира между Россией и Турцией мы сможем разрешить без посторонней помощи! — вступил в диалог я.

— Наше участие в мирных переговорах это пожелание турецкой стороны, а с учетом взаимных обязательств мы не можем его игнорировать! — продолжил гнуть свою линию посол.

— Мы конечно учитываем вовлеченность австрийской стороны в процесс и со своей стороны можем только заверить вас, что интересам Вены на Балканах ничего не угрожает! — спокойно ответил Потемкин.

Фон Тальман после разговора с русскими посланниками пребывал в смятении. Он знал о переписке императоров Иосифа и Фридриха по польскому вопросу, но откуда это известно русским, да еще этому никому неизвестному молодому графу, выскочившему на самый верх, как черт из табакерки. За свою долгую работу на дипломатическом поприще фон Тальман знал о всех более-менее серьезных фигурах во внешнеполитических ведомствах европейских держав, но о графе Крымском услышал в первый раз. К тому же, этот граф сам сказал, что он не дипломат, тогда почему участвует в переговорах? Множество вопросов и ни одного ответа, этого фон Тальман терпеть не мог, а еще предстоит разговор с великим визирем, которому пока нечего предложить. А вот предложение русских было весьма заманчивым, к тому же они сами хотят немногого.

Осталось только придумать, как еще от Турции поиметь что-нибудь. В голове посла начали складываться одна за одной хитроумные комбинации и вдруг его осенило — русские сами подсказали решение. Что лучше всего предлагать в качестве оплаты без ущерба для себя — конечно то, что тебе не принадлежит. Значит нужно предложить русским чуть больше польских восточных земель, на которых преобладает православное население, а взамен потребовать от них уступок туркам. Так получиться частично выполнить предложения по конвенции и получить от турок хотя бы часть денег. Но такое предложение невозможно высказать без выработки согласованной позиции с Берлином — черт бы побрал этих варваров, появившись в ставке великого визиря они спутали все карты и вынуждают действовать в состоянии цейтнота, что увеличивает вероятность совершения ошибок.

Еще раз досконально все обдумав фон Тальман решил, что его предложение идеально подходит для создавшейся ситуации и максимально учитывает интересы Австрии, а с пруссаками, как и в случае с русскими, всегда можно расплатиться польскими землями. Закончив на такой позитивной ноте свои размышления, фон Тальман понял, что сейчас с великим визирем разговаривать рано, но аудиенция была назначена и деваться было некуда. Впереди предстоял трудный разговор.

— Добрый день ваше высочество!

— Добрый день граф! Как прошли переговоры с русскими посланниками?

— Сложно назвать это полноценными переговорами ваше высочество, скорее прощупывание позиций, поэтому пока о результатах говорить преждевременно! — завилял фон Тальман.

— Как я уже говорил граф, мне нужен результат в виде смягчения русских требований, а то я уже начинаю думать, что вы блефуете! — начал раздражаться великий визирь.

— Ваше высочество я уверен, что смогу убедить их уменьшить свои требования!

— Тогда и приходите граф, не тратьте понапрасну мое время! — закончил аудиенцию Сулейман-паша.

Аудиенции у великого визиря мы добились на следующий день. При подготовке к беседе я предложил Потемкину использовать ту же тактику — открыть карты и попытаться убедить Сулейман-пашу в безальтернативности наших предложений. Обменявшись с великим визирем дежурными любезностями мы приступили к серьезному разговору.

— Уважаемый Сулейман-паша, вчера мы имели разговор с австрийским послом графом фон Тальманом, о чем тебе конечно известно, поэтому не вижу смысла тратить попусту твое время, а предлагаю сразу перейти к обсуждению сути дела! — сходу «взял быка за рога» я.

Взяв небольшую паузу, Сулейман-паша ответил, — Хорошо граф, говори!

— Граф фон Тальман утверждает, что турецкая сторона выразила желание привлечь Австрию к посредничеству в переговорах с нами, но мы так не считаем! По нашему мнению ситуация сложилась следующая: австрийцы предложили вам свои услуги в проведении переговоров с нами, желая снять сливки с переговорного процесса — мы с вами воевали, а они получают от вас дивиденды, в виде денег или еще чего-нибудь, за счет того, что минимизируют ваши потери по результатам войны. То есть за наш счет! Но с учетом наших к вам минимальных и справедливых требований перспектив у австрийцев нет — мы уже сделали вам все уступки. Это может показаться ошибкой с нашей стороны, ведь как происходит обычно — требуй больше, в итоге получишь свое, но мы пошли на это сознательно, дабы изначально направить переговоры в конструктивное русло. Кроме того, вам игра по австрийским правилам принесет только убытки: крепости частично разрушены, артиллерия наш трофей, даже если бы мы ушли с части этих земель, то вам с них никакой прибыли не поиметь, все разорено, а вам еще с австрийцами расплачиваться и армию восстанавливать. Как я уже говорил — Турция нам не враг, наш враг — Франция, пытающаяся чужими руками восстанавливать свое влияние в мире после потери всех колоний в Северной Америке. Таким образом, мы имеем следующую диспозицию — Франция пугает всех общеевропейской войной, но сама к ней не готова, Австрия готова поживиться на вашей беде, но до войны дело доводить не станет, опасаясь русско-прусского союза, но одновременно пруссаки опасаются чрезмерного усиления России, англичане готовы помогать любому, кто вредит Франции, но тоже опасаются усиления влияния России в Средиземном море, ну а Речь Посполитая в агонии и реальной политической или военной силы из себя не представляет. Как видно, уважаемый Сулейман-паша, никто вам на помощь не придет и создание коалиции против нас возможно только в одном случае — если мы попытаемся влезть на Балканы, которые, как я уже говорил, нас не интересуют! — выдал я «на гора» заготовленную речь.

— В целом все верно граф, только как сюда укладываются острова в Эгейском море, это ведь именно появление России на Балканах и в Средиземном море? — спросил Сулейман-паша.

— А мы сделаем там самоуправляемую территорию, живущую по российским законам и не будем держать там военный флот, там будет пункт снабжения наших кораблей, следующих в Средиземное море, и оформим все это в виде отдельного документа! — ответил я, — И последнее, уважаемый Сулейман-паша, мы не хотим крови, но мы и не добрые самаритяне и каждое наше следующее предложение будет, безусловно, хуже предыдущего, наши армии понесли минимальные потери и следующей весной, учитывая нейтрализацию Крыма и вашего флота, мы заберем Кубань, только уже бесплатно, а может и еще что-нибудь. Это наше окончательное слово!

— Что ж, весьма убедительно граф, с одним лишь небольшим уточнением, — начал свой «заход» турок, — Предлагается внести в договор пункт об учете интересов правоверных мусульман, проживающих на территории Российской империи, в том числе и в Крыму. Великий султан Мустафа третий, является одновременно великим халифом — главой всех мусульман, а на территории нашей империи находятся святыни ислама, которым обязан поклониться каждый правоверный. Поэтому будет справедливо, если Россия согласится на то, чтобы ваши мусульмане признавали духовную власть султана как главы мусульман, а также не будет препятствовать приезду в вашу страну наших проповедников для установления единого толкования Корана для всей уммы. В ответ мы готовы предоставить возможность беспрепятственного и беспошлинного посещения вашими подданными христианами Иерусалима и других святых мест на нашей земле.

После этих слов Сулейман-паши на меня будто повеяло горячим ветром сирийской пустыни и перед глазами всплыла картина белых пикапов с черными флагами и бородатыми мужиками в черных одеждах с «Калашами». Мы уже такое проходили! Хитрый сучонок, решил с другого хода зайти, раз на поле боя по сопатке получил! Нет, нам на таком ответственном направлении нужны свои кадры!

— Наверное ты все верно изложил, уважаемый Сулейман-паша, но мы не специалисты в исламе, мне полагается включение этого пункта в светский договор между двумя государствами поспешным. Со своей стороны мы можем предложить рассмотреть этот вопрос с представителями мусульманской общины Российской Империи и в дальнейшем заключить отдельный договор о признании прав, как мусульман на нашей территории, так и прав христиан на Балканах, что было бы справедливым, учитывая, что государыня императрица Екатерина Алексеевна, самодержица всероссийская, тоже защитница всех православных христиан!

При словах о балканских христианах Сулейман-паша поморщился. А ты как думал, на каждую «хитрую жопу» есть «хрен с резьбой»!

— Думаю, что граф Крымский прав, полагаю логичным рассмотреть этот вопрос отдельно. Когда при дворах наших государей появятся посланники, организовать обсуждение любых вопросов будет весьма просто, а их у нас появится много — здесь и обсуждение списка товаров в счет оплаты территорий и организация торговли в Черноморском регионе! — уловив мою тактику, выступил Потемкин.

Поняв, что «не прокатило», Сулейман-паша наморщил лоб и сказал, — Тогда включим в договор пункт о намерении сторон заключить в возможно короткие сроки соглашение о признании прав общин!

Ну, на это мы пойти могём, ведь обещать, не значит жениться. Подписание мирного договора назначили через два дня, а нам за оставшееся время необходимо было еще раз переговорить с фон Тальманом для окончательного формирования облика западной границы Российской Империи. Разговор с австрийцем состоялся на следующий день и по его инициативе, по всей вероятности, подстегнутой информацией о скором подписании мирного договора между Россией и Турцией. Посол находился в весьма возбужденном состоянии и еще сильнее походил на мелкого грызуна.

— Господа, следует признать, что ваши слова о соблюдении наших интересов на Балканах соответствуют действительности, надеюсь теперь, когда вы добились выполнения своих требований со стороны Турции, ваши предложения по интересующему нас всех вопросу сохраняют свою актуальность! — выпалил фон Тальман.

— Прежде чем ответить на ваш вопрос мы бы хотели услышать ваше видение этой проблемы, свой интерес мы вам уже обнародовали! — ответил Потемкин.

— Мы были бы заинтересованы в Галиции, а Берлин, по моим сведениям, рассчитывает на Поморье, что позволит ему объединить две части Пруссии! — заговорщически тихо произнёс посол.

— Вполне обоснованные и логичные предложения граф! — включился в разговор я, — Только, думаю, что нам не следует оформлять никаких бумаг, дело весьма щекотливое и обнародование такой информации может навредить любому из подписантов, и лучше будет на начальном этапе исходить из позиции фактического контроля территорий, а юридическим оформлением границ займемся позже. Согласны?

— Весьма разумно граф, уверен, что особые отношения Петербурга и Берлина, а также Берлина и Вены обеспечат благополучную реализацию мероприятия к всеобщему удовлетворению! — хищно улыбнулся фон Тальман.

Постоянное напряжение последних недель утомило сильнее чем месячное путешествие из Петербурга и я уже не мог дождаться окончания этого нескончаемого марафона из разговоров и ожиданий разговоров.

Утро 1 декабря 1769 года выдалось теплым и солнечным, и мы направлялись в покои великого визиря для подписания документов в приподнятом настроении — ведь сегодня должен завершиться наш заграничный вояж и мы сможем отбыть в Петербург с хорошими новостями. Сама процедура подписания Бухарестского мирного договора прошла довольно буднично, что вполне объяснимо, ведь не на турецкой улице «перевернулся грузовик с пряниками», и много времени не отняла.

Забрав подписанные бумаги и ощутив на душе удовлетворение от хорошо проделанной работы мы выходили на крыльцо покоев Сулейман-паши, как вдруг из толпы стоящих неподалеку турецких офицеров вышел здоровенный турок, напомнивший мне своим видом командира янычар, напавших на нас в деревне во время первых переговоров, и показав на меня пальцем начал что-то орать. Толпа турок загомонила и начала нас обступать.

— Григорий Александрович, чего он хочет? — спросил я Потемкина, понимая, что точно не поздравить нас с подписанием договора.

— Он говорит, что вы подло убили его брата Селим-бея и вызывает вас на бой Иван Николаевич!

Вот же урод, весь праздник изгадил, подумал я, понимая, что уйти просто так нам не дадут, толпа уже обступила нас со всех сторон. Почему сегодня, мы уже десять дней здесь шарахаемся, так спланировать мог только тот, кто имел все расклады — значит это наверняка великий визирь, сука, подгадил напоследок.

— Григорий Александрович не вздумайте ввязываться, а то порубят всех в капусту, доставьте себя и документы в Петербург, это важнее всего, а здесь я сам разберусь! — сказал я, подсознательно понимая, что уйти мне не дадут при любом раскладе.

— Вы чего это удумали Иван Николаевич! — заволновался Потемкин, но я уже не слушал его.

Повернувшись к орущему турку, я пошел на него с улыбкой и видом человека, встретившего старого знакомого. Турок вначале непонимающе смотрел на меня, идущего на него с голыми руками, а потом выхватил из ножен саблю и бросился на меня, намереваясь нанести разящий удар. Мой маневр был, конечно, рискованным, но еще рискованней было бы попытаться биться на саблях с человеком, который махает ей всю сознательную жизнь, а так у меня был шанс. Резко ускорившись, я сблизился с турком, качнул его влево, резко ушел вправо, за ударную руку, которая уже начала опускаться вниз, и ударом согнутых во второй фаланге пальцев вогнал кадык ему в гортань. Гейм овер!

Не прекращая движения, я молча обошел труп и пошел обратно к Потемкину, не оглядываясь на притихшую толпу. В этот момент со стороны крыльца раздались хлопки ладоней и в голове непроизвольно всплыла бессмертная фраза — «А вас Штирлиц я попрошу остаться». Реальность оправдала мои ожидания и вслед за хлопками я услышал голос Сулейман-паши.

— Это было впечатляюще граф, Махмуд-бей считался одним из сильнейших наших воинов, но есть одна проблема — дуэли в империи запрещены, поэтому тебе придется остаться погостить у нас, а судьбу твою будет решать великий султан, да продлит Аллах дни его на земле!

Бухарест.

Ставка Великого визиря.

1 декабря 1769 года.

По возвращению Потемкина в Бендеры Румянцев собрал совет.

— Прошу Григорий Александрович, сказывайте, как прошли переговоры и где граф Крымский? — начал совет Румянцев.

— Ваше высокопревосходительство, господа, переговоры завершились, мирный договор, уверен, что весьма выгодный России мирный договор подписан. Но омрачён сей знаменательный момент арестом графа Крымского за убийство на поединке турецкого офицера! — совсем не праздничным голосом огласил Потемкин результаты поездки.

— Как же так Григорий Александрович, на месте ничего предпринять было невозможно? — заволновался Румянцев, после того как Потемкин кратко рассказал обстоятельства ареста.

— Ваше высокопревосходительство, граф Крымский будучи уверен, что это сознательная провокация, настоятельно просил меня не ввязываться и думать только о выполнении поручения государыни императрицы. По словам великого визиря, графа доставят в Стамбул, ко двору султана, где и будет решаться его судьба, поэтому мне следует немедля отправляться в Петербург для доклада, только ее величество сможет оказать влияние на это дело!

По окончании совета Потемкину стоило огромных трудов отговорить Доброго и Гнома от безумства, которые узнав, что Викинга арестовали, начали готовить атаку на турецкий лагерь. Убедив парней, что только Екатерина сможет выручить их командира и промедление смерти подобно, Потемкин с Гномом, «упав на хвост» Румянцеву, который будучи главнокомандующим тоже собрался на доклад к Екатерине, направились в Петербург. А Добрый с казаками, как было ранее обговорено, направился в Луганское — «на хозяйство». Теперь, в отсутствие Викинга, все дела в Петербурге Гному придется завершить в одиночку, а дел они запланировали достаточно.

Дождавшись отъезда главнокомандующего, вслед за ним отправился в Петербург и Панин.

За пять дней пути мы наладили отличное взаимодействие с охраной. Никто, никого не понимал, но все справлялись отлично. В дороге я молча смотрел из окна кареты на проплывающий за окном унылый зимний пейзаж. В начале пути, после пересечения Дуная, местность стала гористой и дорога местами была, на мой взгляд, весьма экстремальной для такого трудноуправляемого транспортного средства, как карета. Но моих провожатых это не смущало и ехали мы, если можно так выразиться «с превышением безопасной скорости движения». На третий день местность стала равнинной и однообразной, что называется «глазу не за что зацепиться» — небольшие леса, деревни, поля. А наш распорядок дня был под стать местности — также однообразен. Дневной переход с парой остановок для ухода за лошадьми и отправления естественных надобностей, остановка на ночлег в постоялом дворе и так изо дня в день.

И вот, на закате пятого дня пути мы остановились напоить лошадей на постоялом дворе, находящемся на небольшой возвышенности, и, выйдя из кареты, я увидел Стамбул. Город впечатлял!!! Расположенный на пяти холмах, увенчанных монументальными сооружениями в виде разнообразных мечетей, весьма живописно подсвеченных красноватым светом закатного солнца, город заполнял все пространство перед нами, как искусно сделанный ковер ручной работы, накинутый на окруженный водой кусок земли. На северной стороне города, обращенной к нам, городские кварталы разрослись до такой степени, что уже выплеснулись за пределы городской стены и начали расползаться по округе, как клякса на листе бумаги.

Ну вот и доехали, следующая остановка Стамбул, пассажирам приготовиться! Готовиться к высадке я начал заблаговременно, «случайно» порвав утром на постоялом дворе свою черкеску и купив на замену у хозяина не то кафтан, не то халат до колен. Не может же русский посланник ходить в порванной одежде. Кроме того, там же незаметно экспроприировал длинный шарф, обмотав его вокруг пояса. Пойдет для сооружения тюрбана. Первоначально я планировал воспользоваться одеждой охранников, но потом эту идею отверг — одежда янычар приметная, языка я не знаю, встретится по закону подлости сослуживец или командир какой-нибудь и все понеслось… Мне же надо прикинуться «ветошью» и не «отсвечивать».

Через полчаса, когда мы въезжали в город, уже совсем стемнело, что повышало мои шансы на благоприятное развитие событий. Всю дорогу от постоялого двора я изображал из себя туриста увидевшего сразу все семь чудес света, беспрестанно выглядывая в окно и говоря охранникам как я впечатлён видом Стамбула, на что они, смотря на меня как на умалишенного, быстро перестали обращать внимания. Я же преследовал вполне конкретную цель, проконтролировать, где будут двигаться всадники из эскорта. И вот, после проезда городской стены пришла пора действовать.

Я всегда говорил, что деньги — зло, и сегодня мои конвоиры смогли на своей шкуре прочувствовать это. Незаметно уронив на пол золотой, я продолжил пялиться в окно. Ближний ко мне охранник, заметив на полу блестящий кругляш, потянулся к нему и получив удар по затылку завалился вперед. Выхватив из висящих у него на боку ножен кинжал, я, движением наотмашь, вскрыл глотку второго конвоира и наступив на спину первого, загнал ему его же кинжал под лопатку. Погнали наши городских!

Еще раз выглянув в окно, я увидел, что улица по которой мы двигаемся довольно узкая, как большинство улочек в старинных восточных городах, и конному эскорту стало невозможно двигаться сбоку кареты — прекрасно. Первая пара двигалась далеко впереди кареты и была полностью выключена из игры, а вторая двигается метрах в пятнадцати сзади — это проблема. Ладно, прорвемся, вначале надо с дверью разобраться. Нашуметь я не боялся, под звук подков и колес о булыжную мостовую можно, наверное, из пулемета стрелять, слышно ничего не будет. Потянув посильнее, я преодолел сопротивление дерева и открыл дверь внутрь кареты. Теперь последний этап — увидев, что впереди едущие всадники скрылись из вида, повернув за угол, я понял, что время пришло. Повторив их маневр, карета оказалась вне зоны видимости заднего эскорта, и я покинул изрядно надоевшее мне средство передвижения — теперь счет пошел на секунды. На мое счастье, метрах в пяти от места моего приземления оказалась небольшая подворотня, куда я стремительным броском забросил свое тело, прикрыл голову и лицо шарфом и вжался в угол, будучи готовым мгновенно открыть огонь. Секунд через пять-семь мимо меня благополучно проследовали ничего не заметившие конвоиры, так и не узнавшие, что сегодня проскочили мимо «костлявой». Можно выдохнуть — так я в своей беспокойной жизни напрягался всего пару раз!

Быстро изобразив на голове подобие тюрбана, я двинулся в обратную сторону. Ночь уже вступила в свои права и улицы города были пустынны. Стараясь не суетиться, я сделал еще пару поворотов и вышел на небольшую открытую площадку, на которой смог увидеть мечети на холмах и сориентироваться по сторонам света. Как бы это не было парадоксально, двигаться мне нужно было вслед за своими конвоирами, в центр города — к проливу, там порт и корабли. Стараясь держаться в тени домов, благо луна сегодня была блеклая, частично закрытая облаками, я благополучно прошел еще пару кварталов и вдруг мне в глаза бросилась вывеска на дверях достаточно большого двухэтажного здания. Я вначале даже не понял, почему она привлекла мое внимание и немного прошел вперед, и вдруг мой мозг пронзила мысль — вывеска на латинском алфавите. Вернувшись на пару шагов, я увидел, что не ошибся — вывеска была на французском. Французского я не знал, но с учетом моего африканского опыта, текст мог опознать безошибочно. Присмотревшись к тексту я увидел слово «d artillerie», которое даже я могу перевести. На память сразу пришла фраза главного героя фильма «Офицеры», из-за которого я, собственно, и стал офицером — «надо быть крупным идиотом, чтобы не понять слово такси». Так-так, а Потемкин мне рассказывал, что турки перед войной пригласили к себе французских инструкторов, в том числе и по артиллерийской части. Походу дела это и есть та самая артиллерийская школа — даже и не скрываются лягушатники, ну правильно, чего им бояться здесь в Стамбуле, крылатых ракет и дистанционно управляемых мин еще не придумали.

Аккуратно дернув за дверную ручку и убедившись, что дверь заперта, я окинул взглядом здание и высмотрел открытое окно на втором этаже. Отлично! На фасаде здания присутствовало множество архитектурных элементов, позволяющих подготовленному человеку без труда попасть на второй этаж, что я и проделал. Помещение в которое я попал по всем признакам было учебной аудиторией и окно в нем оставили открытым, скорее всего, по недосмотру. Да здравствуют разгильдяи и тунеядцы! Закрыв за собой окно, я выглянул в коридор и убедившись в его пустоте принялся осматривать здание, оказавшееся в итоге учебным корпусом.

Теперь оставалось найти укромное место, где можно будет переждать сутки, пока уляжется первоначальная волна моих поисков. Дальше будем действовать по обстановке. От моих незадачливых конвоиров у меня было две фляги воды, кинжал и два пистолета, так что сутки переждать не проблема, а что касается еды, то как говорил мой старшина в училище — «от голода еще никто не обсирался». Найдя на чердаке укромное место и выставив «охранку» из сломанной мебели, видимо все чердаки, во все времена и во всех мирах вселенной имеют свойство притягивать к себе различный хлам, я спокойно уснул, укрывшись старым тряпьем.

Проснувшись от холода, все же на дворе не май месяц, я согрел себя короткой разминкой и выглянул в слуховое окно, выходящее во двор школы. Здание школы представляло собой квадрат с просторным двором внутри, а открывшаяся передо мной картина была насквозь стандартной для любого военного учебного заведения. Перед строем курсантов, вокруг стоящей перед ними пушки, прогуливался французский офицер с офицерским стеком в руках и вел занятие, периодически показывая стеком на различные детали орудия. Рядом с ним ходил переводчик и комментировал все это действо на турецком. Понятно, практические занятия. Созерцанием суеты на плацу я занимался до обеда, попутно пытаясь выяснить, что в каких отсеках здания находится. И вот ближе к обеду, из правого крыла появились турки с большими парящими котлами и занесли их в корпус напротив меня. Весь двор окутал дурманящий аромат свежеприготовленной еды, от которого у меня началось обильное слюноотделение. Блин, как у классика советского кинематографа — «а в тюрьме сейчас ужин, макароны дают». Ладно, потерпим — зато с планировкой здания разобрались. Справа кухня, прямо столовая, на втором этаже над столовой, наверняка казарма, а слева вероятно французы живут — там пару раз в окнах мелькали их мундиры.

Получив представление о планировке здания, я опять лег спать, как говориться «кто спит, тот есть не хочет». Проспав до вечера, продолжил наблюдение — школа потихоньку затихала, интересно, а вечерняя поверка у них будет? Поверки не было, а может ее провели в «располаге», а вот у французов пока было шумно. В окнах на первом этаже, там видимо была кают-компания на сухопутный лад, виднелся стол с зеленым сукном, за которым велась игра в карты и употреблялись горячительные напитки, и по ходу наблюдения за французами у меня начал появляться план отхода из города.

Что говорит любой народ про другой — непохожий на них народ? Что все иностранцы на одно лицо, китайцы для нас, а мы для китайцев. Значит будем работать под француза, только для этого придется побриться наголо. Мои светло-русые волосы самая яркая примета для разыскивающих меня турок. Продолжив наблюдение за кают-компанией и вторым этажом французского корпуса, я приметил, что один из игроков, примерно моей комплекции, будучи в серьезном подпитии направился к себе в комнату — мой клиент. Оставалось только определиться с путем проникновения в комнату и тут удача опять улыбнулась мне. Француза, видимо, замутило и он распахнул окно, свежего воздуха захотел — это же просто праздник какой-то. Дождавшись, когда остальные жильцы школы успокоятся, я пошел на дело. Выбравшись через слуховое окно на черепичную крышу, я аккуратненько пошел к цели, волнуясь только о качестве черепицы. Но мои опасения оказались напрасными, крыша была добротная и ни одна черепиченка меня не подвела. Веревки у меня не было, но перед началом движения, я заглянул под карниз и увиденная картина убедила меня в том, что проникновение в комнату с крыши вполне осуществимо. На нижней части карниза отсутствовала сплошная заделка, а напротив каждой стропилины в стену дома уходил брусок.

Проникновение в комнату и нейтрализация клиента прошли как «по маслу». Пока клиент отдыхал, я спокойно побрился его отличной опасной бритвой, благо в комнате оказался таз с водой, которой француз не успел воспользоваться ввиду своего «состояния-нестояния», переоделся в его форму, севшую на меня как влитая, и провел «шмон» в комнате. Моей добычей, кроме бритвы, стали пара пистолетов, стилет в ножнах, кошель с деньгами, подзорная труба и хронометр, а также стопка чистого белья и дорожный саквояж. Теперь пришла пора потрошения клиента. Сдернув его с кровати, я дал ему по пузу и француза, скрючившегося в спазме, начало выворачивать. Сняв кляп и поставив его на колени головой вниз, чтобы он не захлебнулся, я подождал пока он закончит извергать из себя остатки вчерашнего пиршества и снова сунул ему кляп в рот. Посадив француза на задницу на пол у кровати, подальше от его блевотины, я выплеснул ему на голову воду из тазика и активно растер ушные раковины. Француз пришел в себя!

Сидящий на полу пленник бешено вращал белками и что-то мычал. Посмотрев на это представление минут пять, я подошел к нему и отвесил оплеуху, одновременно прижав палец к губам. Мой нехитрый жест, подкрепленный стимулом, мгновенно дошел до пленника.

— Ду ю спик инглиш? — тихонько спросил я.

Судя по его реакции, француз по-английски понимал, но решил поиграть в молчанку — хорошо, давай поиграем.

— Ну раз ты ничем мне помочь не можешь! — начал я разговор на английском, — Тогда молись своему лягушачьему богу! — и достал стилет.

Француз засучил ногами, пытаясь отползти, но неудачно, и в момент, когда я схватил его за волосы с намерением перехватить горло, он отчаянно замычал. Хорошо, давай еще раз попробуем.

— Разговариваешь по-английски? Если да, кивни один раз! — повторил я вопрос, увидев в ответ один кивок.

— Сейчас я выну кляп и буду держать стилет у твоего глаза, попытаешься орать или говорить без команды, лишишься глаза, потом второго, если понял кивни два раза! — повторил я вопрос, увидев в ответ два кивка. Контакт налажен!

— Хорошо, звание, имя, фамилия? — начал я допрос.

— Лейтенант Франсуа Дюгарри! — заикаясь пролепетал француз.

— В каком подразделении служишь?

— Полк де ла Фер в Валансе! — продолжил он заикаться.

— В Стамбуле что делаешь?

— Временно направлен в артиллерийскую школу барона де Тодта, для обучения османов! — немного придя в себя, проговорил он.

— В генуэзском порту бывал? Где он находится?

— Бывал, мы туда приплыли на генуэзской шебеке. Порт находится в генуэзском районе Галата, на северном берегу Золотого рога! — запел лейтенант соловьем.

— Доступ в порт свободный?

— Да! — обрадовал меня лейтенант.

Уточнив у лейтенанта еще несколько необходимых мелочей, я сунул ему кляп в рот и посмотрел в глаза. Поняв по моему взгляду, что это конец, француз начал мычать и дергаться. Убивать лейтенанта было неприятно, но ничего не попишешь, моя жизнь против его. Вырубив его ударом по затылку, я пережал ему нос и рот, и через пару минут все закончилось. После я убрал все следы связывания, уложил его в кровать, свесив голову вниз, к луже блевотины, и начал готовить фейерверк. На мое счастье француз курил и версия поджога по пьянке будет самой вероятной при определении причин пожара в школе. Прижав один пистолет ножкой кровати, я насыпал на полку порох и взвел курок, провел пороховую дорожку от пистолета вокруг кровати и к дальнему углу комнаты, к шкафу с вещами, и привязал тонкий шнур, найденный в вещах француза к спусковому крючку, а в руке француза, опущенной к полу, зажал курительную трубку.

По моим расчетам уже близилось утро и нужно было начинать шоу. Закрепив за спиной саквояж, я вылез обратно на крышу и потянул шнур. Раздался щелчок курка, шипение пороха на полке и пожар быстро ушел в глубину комнаты, как я и рассчитывал. Прикрыв окно, я пошел обратным путем на чердак над учебным корпусом. Дальше было дело техники, мне даже не пришлось лазать по стенам. Спокойно спустившись по лестнице на первый этаж, я открыл в аудитории окно, оказался на мостовой, и приведя себя в порядок, спокойным, уверенным шагом направился куда-то туда.

Хоть лейтенант и объяснил мне примерное направление на порт, куда точно идти было непонятно, к тому же мы не в поле, чтобы взять азимут на ориентир и хреначить к нему напрямую, в городе такое не катит. Поэтому первой задачей было опять выйти на открытое место и сориентироваться по минаретам. Часа через полтора блужданий в стиле «Бриллиантовой руки» я, наконец, вышел к северной оконечности бухты Золотой рог. Выйдя на открытое пространство и покрутив головой, я увидел вдали на западе столб дыма, поднимающийся в воздух — фейерверк в школе удался.

На противоположном берегу бухты виднелся частокол корабельных мачт — туда-то нам и надо. Шел я неспешно и к порту подошел уже при свете солнца. Улица по которой я шел вдоль берега, выходила на просторную припортовую площадь, представлявшую собой просто «какофонию» строений. Верфи, склады, лавки и таверны, и в отличие от еще спящего города, здесь жизнь ночью не останавливалась, а рынок уже шумел многоголосьем — то, что доктор прописал. Найти здесь человека дело совершенно безнадежное.

Изначально, я рассчитывал на корабли генуэзцев или венецианцев, как базирующиеся здесь с древнейших времен и единственные, которые свободно чувствовали себя в османских водах. Лейтенант подтвердил мои предположения — для доставки сюда французов использовались генуэзские корабли, но вот то, что я узнал про флаг генуэзцев поставило меня в тупик. По словам француза, флаг генуэзцев представлял собой белое полотнище к красным крестом, в точности как флаг англичан из того мира. Интересная «загогулина», надо будет разобраться потом с этим вопросом.

Пройдя метров двести вглубь площади, я почуял запах свежеприготовленной выпечки и меня практически парализовало. Занятый разными не очень приятными делами, я совсем забыл, что у меня маковой росинки во рту не было уже больше суток. Повернувшись в нужном направлении, шагов через тридцать я увидел таверну из которой и доносился этот божественный запах. Заказав что-то похожее на большой чебурек с разными наполнителями и чайник чая, я как голодный тигр набросился на еду. Минут через тридцать, «ушатав» четыре тридцати сантиметровых чебурека и несколько стаканов чая, я в блаженном состоянии шел вдоль берега. Пройдя еще метров триста, я увидел то, что мне нужно — генуэзский флаг.

Самым тонким местом в моей легенде о возвращении домой французского офицера, было полное незнание французского языка, что, согласитесь, выглядит немного странно, если не сказать похлеще. И у меня была мысль переодеться на подходе к порту, взяв кого-нибудь на «гоп-стоп». Но потом я эту мысль забраковал, форма французского офицера это уже пропуск и документы, а приду я в гражданке, кто меня на корабль пустит. Поэтому я решил сработать под поляка, они сейчас вроде с французами «корешатся», который здесь поступил на службу во французскую армию и теперь в первый раз собрался на новую родину. Вроде должно «прокатить», других вариантов все равно не предвидится. Прокручивая в голове интонации, с которыми говорили польские актеры, в единственном просмотренном мною польском фильме, я пошел на приступ корабля.

— Эй, матрос, где капитан? — спросил я у вахтенного матроса, стоящего около трапа.

Не успел матрос ответить, а может и не знал английского, как с кормовой надстройки, на которой находился штурвал, послышался голос.

— Что угодно господину лейтенанту? — прозвучал вопрос на английском.

Повернувшись в ту сторону, я увидел достаточно богато одетого человека, с аккуратной черной бородкой на испанский манер.

— Господину лейтенанту угодно попасть на корабль во Францию! — с гонором ответил я.

Задумавшись на несколько секунд «Дон Кихот», так я про себя прозвал капитана, спросил, то о чем я ранее думал.

— Почему лейтенант французской армии, придя на генуэзский корабль, разговаривает по-английски!

— Я польский вояк! (с ударением на о) Бился с московитами! — ответил я, как мне хотелось думать по-польски, и продолжил по-английски, — Я польский офицер, во французскую армию поступил здесь, в Турции, а во Францию еду в свой будущий полк, где и выучу французский! — ответил я громко и, входя в роль, добавил одними губами «Курва».

Видимо, мой перформанс убедил «Дон Кихота», оказавшегося владельцем и по совместительству капитаном корабля, и я ступил на борт небольшого двухпалубного трехмачтового корабля с косыми парусами и двенадцатью пушками, под названием «Барракуда». Отплытие было запланировано на полдень и оставшееся время я просидел в уголке на палубе, стараясь не «отсвечивать». Матросы в это время завершали загрузку корабля грузом и скоро на палубе, заставленной бочками и ящиками, осталось очень мало свободного места. Перед отплытием на корабль заявился турецкий таможенник и внимательнейшим образом пересчитал и проверил весь груз, при этом не обратив на меня никакого внимания. Видимо, за меня стрясти мзду с капитана вариантов не было. Так, неспешно, прошло время до полудня, и я отправился в свое первое в жизни морское путешествие, да не просто путешествие, а на путешествие по Средиземному морю на деревянной лодке, на которой, будь у меня выбор, я рискнул бы только по Волге прокатиться.

Когда «Барракуда» вышла из бухты в пролив Босфор, у меня появилась возможность оценить вид Стамбула со стороны моря. Этот вид куда более впечатлял по сравнению с тем, что я видел позавчера. Находясь у входа в Золотой рог, корабль будто стоит на огромном водном перекрестке, состоящем из, собственно бухты, пролива Босфор, уходящего на северо-восток и выхода в Мраморное море, ведущего корабль на юго-запад. И с этого перекрестка открывается красивейший вид на холмы, застроенные красивыми домами и покрытые садами, которые даже в декабре, с учетом множества вечнозеленых деревьев, не сильно потеряли в красоте, а величие дворцов и минаретов, находящихся на вершинах этих холмов, просто завораживало. Но, как и всегда, для любой бочки меда найдется своя, да и не одна, ложка дегтя. Пройдя пешком практически через весь город, я мог с уверенностью утверждать, что его величественному лицу, соответствует такая же величественная «жопа» в виде узких, кривых, неухоженных, а местами и просто загаженных улиц, обшарпанных домов и, в основном, немощеных мостовых.

А в это время, столб дыма в центральной части города разросся уже до неимоверных масштабов…

Через пару часов Стамбул скрылся из вида и я немного расслабился. Вот именно, что немного, потому как, чем больше я присматривался к команде, а именно к ее небольшой части, тем больше они мне не нравились. В разговорах со старпомом, оказавшимся весьма словоохотливым и приятным в общении молодым корсиканцем по имени Антонио Рамолино, выяснилось, что капитан Джованни Агостини был генуэзцем, как и еще его несколько приближенных, больше походящих не на матросов, а на телохранителей или вышибал в портовом кабаке, а вся остальная команда была с Корсики, до недавнего времени принадлежавшей Генуе. Такой подход объяснялся разницей в цене труда коренных генуэзцев и островитян — корсиканцы стоили дешевле. Это различие прослеживалось и в отношении между двумя группами — генуэзцы смотрели на корсиканцев свысока и никакими корабельными обязанностями обременены не были, а «Дон Кихот» хоть и назвался капитаном, в управлении кораблем участия фактически не принимал, переложив свои обязанности на Антонио.

Сейчас «Барракуда» следовала в порт Тулона с грузом специй, а потом домой — в Геную, но в носовой части нижней палубы я обнаружил две пустых клетки, явно не для перевозки собак. Значит «Дон Кихот» не брезгует работорговлей, что, в общем, не мудрено. В эти времена, это один из самых прибыльных видов бизнеса, и что-то мне подсказывает, чтобы не стать составной частью этого бизнеса, надо держать ухо в остро. Потому как, я идеальный кандидат на продажу — непонятный поляк пришел в порт и пропал, что называется «концы в воду». Вот почему капитан так быстро и без лишних вопросов взял меня на корабль за весьма умеренную плату.

Как говориться «из огня, да в полымя». Сделав для себя необходимые выводы, мне сразу захотелось убить «Дон Кихота», и не потому, что я кровожадный убийца, а потому, как по моему внутреннему убеждению работорговля была тягчайшим преступлением, за которое следует одно наказание — смерть. Ближе к вечеру Антонио поделился со мной информацией, что утром планируется заход в порт Ханданас на Кипре, якобы для дозагрузки специй. Сделать вывод оказалось несложно — места для дополнительного груза у нас нет, а Кипр последняя турецкая территория на пути во Францию, не считая северного побережья Африки. Значит на Кипре меня и собираются определить в невольники.

Несмотря на мою готовность к неприятностям, я чуть было не поплатился за секундную расслабленность. Место для сна я себе выбрал в дальнем углу нижней палубы, в котором две стороны для нападения были прикрыты стенами, благо мест для подвешивания гамаков было с избытком. Всего в команде «Дон Кихота» я насчитал четырех человек — троих вышибал и одного мелкого, постоянно таскающего под мышкой книгу, которого я окрестил для себя «бухгалтером».

После отхода ко сну свободных от вахты матросов, я тоже прошел в свой угол, натянул между столбами тонкий шнур, доставшийся мне от француза, и принялся изображать спящего, что оказалось весьма непросто, так как уснуть по-настоящему на мерно раскачивающемся гамаке было проще простого, а мне предстояло ждать неизвестно сколько. Потеряв счет времени, я периодически тыкал себя в ладонь стилетом, пробуждая себя болью и вдруг услышал грохот падающего тела и громкое ругательство. Заснул все-таки!

Благо хлынувший в кровь адреналин мгновенно пробудил меня и почти спас от неприятностей. Не меняя положения тела, я выстрелил через одеяло в грудь первого вышибалы и, метнув бесполезный пистолет в дальнего, спрыгнул с гамака на упавшего громилу и воткнул ему стилет в печень. В этот момент мое горло обвила веревочная петля и меня дернуло назад. «Бухгалтер» сука! Его я в расчет не брал и увидев троих горилл впереди был спокоен — все на виду, а он падла пробрался в темноте вдоль стены и застал меня врасплох.

Одно хорошо, будущий товар убивать нецелесообразно, поэтому у меня было преимущество, мне не нужно стесняться в средствах. Интуитивно склонив голову вправо я смог избежать прямого удара по затылку и дубинка прошла вскользь, чуть не оторвав ухо и сильно приложив меня по ключице. Изобразив «отключку», я выронил стилет и завалился назад, намереваясь придавить собой «бухгалтера», но не вышло, мелкий пакостник увернулся, выскочив слева, хорошо хоть конец удавки выпустил из рук.

Через чуть приоткрытые веки я наблюдал, как подошел третий громила и мелкий начал на него орать и показывать на убитых товарищей, а не так то прост наш «бухгалтер». Классический итальянский разговор с активной жестикуляцией длился уже минуты две — блин, ну что за люди, дело не доделали, а уже разборки начали, видимо, поэтому они в последних войнах в том мире всегда «выхватывали по сопатке». Закончив воспитательную беседу, мелкий показал на меня и что-то сказал громиле — наконец, а то я уже заждался.

Полоснув наклонившегося ко мне громилу по горлу, спрятанной в руке бритвой, я откатился в сторону, вскочил на ноги и от души зарядил «в бубен» мелкому. Главное не прибить раньше времени. Приведя оружие в боевую готовность, я поразился реакции команды, все спали как ни в чём не бывало. Это хорошо, лишние трупы мне не нужны, мне домой надо. Удар дубинкой обошёлся мне недорого — большой шишкой и содранной кожей на голове, поэтому сделав мелкому «ласточку», я направился для разговора с «Дон Кихотом». Прокрасться к каюте капитана, так чтобы меня не заметил рулевой оказалось проще простого, загроможденная грузом палуба позволяла делать все, что угодно. С капитаном прошло еще легче — он никак не ожидал увидеть меня и смотрел на мою ногу, врезающуюся ему в живот, весьма удивленным взглядом.

Сложившись пополам, капитан рухнул в углу своей каюты. Сделав ему такую же «ласточку», я аккуратно выглянул на палубу и увиденная картина меня весьма порадовала — никого. Удивительно, но факт! Прибарахлившись у капитана еще парой пистолетов, я собрался было идти вниз за мелким, как вдруг услышал сверху взволнованный голос старпома.

— Господин лейтенант, что вы собираетесь делать?

— Это зависит от того, что собираетесь делать вы, господин Рамолино! А вообще, я просто убью всех, кто причастен к работорговле, кроме простых матросов!

— А если вся команда будет биться против вас, господин лейтенант!

— Тогда вы все умрете, господин Рамолино, я не привык отступать!

Не сказать, чтобы я был так в себе уверен, все же почти тридцать человек это много даже для меня, но шанс у меня был, ведь передо мной были обычные моряки, а не отпетые головорезы. Но все срослось как надо — после моих слов последовало минутное затишье, а потом старпом спросил.

— А что с капитаном и его подручными, господин лейтенант?

— Капитан и мелкий отдыхают связанные, а его громилы убиты! Так, что скажете господин Рамолино?

— Мы не причиним вам вреда, господин лейтенант! Никто из корсиканцев не замешан в работорговле, мы простые моряки!

— Хорошо, я вас понял господин Рамолино, тогда не мешайте мне, я поговорю с капитаном, а потом договорим!

Услыхав согласие старпома, я спустился вниз, забрал мелкого, притащил его в каюту капитана и, заперев дверь, начал разговор «по душам». Я, конечно, не такой мастер, как Добрый, но тоже кое-что умею. «Дон Кихот» поплыл быстро, такие напыщенные индюки на поверку обычно оказываются слизняками готовыми на все ради спасения своей драгоценной тушки. Увидев в углу каюты связанного «бухгалтера», капитан сразу начал валить все на него, он ведь сам формально не участвовал в нападении, но после нескольких порезов в районе «мужского достоинства» раскололся и сделал чистосердечное признание. В принципе, ничего нового или сверхъестественного я от капитана не услышал, да и не ожидал услышать — обычный торгаш, не брезгующий ничем и живущий по принципу — лучше денег, может быть только много денег. Корсиканцев он за ровню не считал и к своим делам на привлекал. Выпотрошив его заначки и выложив их на стол, я позвал старпома.

— Господин Рамолино, думаю, что с этого момента вам стоит принять на себя обязанности капитана и владельца судна! — огорошил я корсиканца, — Вот деньги бывшего капитана, уверен, что команда поддержит ваше решение разделить их между всеми членами экипажа по справедливости! — показал я на кошели с монетами.

— Господин лейтенант, а что с ним будет? — показал он на «Дон Кихота».

— А что обычно делают с пиратами, господин капитан? — ответил я вопросом на вопрос.

— Обычно вешают на рее, но…! — замялся и машинально взялся рукой за горло Антонио.

— По мне работорговец от пирата ничем не отличается, можно повесить, можно рыбам на корм! Действуйте капитан, а этого сами, если желаете, допросите, он по-английски не понимает! — показал я на «бухгалтера».

Придя к консенсусу и оставив большую часть казны на общекорабельные нужды и закупку товара, мы вышли на палубу и поставили точку в этом деле. Построенной на палубе команде, были предъявлены трупы громил и показания «бухгалтера», данные им в «прямом эфире», о том, что ночью они по указанию бывшего капитана хотели схватить меня и затем продать в Ханданасе, а значит защищаясь, я был в своем праве. А дальше, новый капитан, как первый после бога, вынес приговор и его быстро привели в исполнение — ядро на ноги и на корм рыбам. Речь капитана Рамолино была, конечно, эмоциональной и вроде как убедительной, но решающий вклад в поддержку со стороны команды, уверен, принесли деньги «Дон Кихота», лежащие на палубе и притягивающие жадные взгляды матросов.

После дележа денег, абсолютно счастливая команда разошлась по своим делам, а я решил переговорить с капитаном. Выдавать себя после произошедшего за француза, зная еще по прошлому миру про их непростые взаимоотношения с корсиканцами, смысла не имело.

— Господин капитан, я не лейтенант французской армии и не поляк, я русский офицер, барон фон Штоффельн, можно сказать был в гостях у великого визиря, но мне не понравилось и пришлось срочно уехать! — второй раз за день, огорошил я Антонио.

— Почему то я не удивлен, господин барон, после того, как вы сегодня собирались один драться со всей командой, а затем отдали мне корабль и поделили деньги между матросами! Я всегда считал сумасшедшими корсиканцев, но, видимо с русскими нам не сравниться, куда прикажете править? — обреченно вздохнул капитан.

— Не вешайте нос Антонио, ничего сверхъестественного мне не требуется, мне просто нужно попасть домой, в Россию! — дружески похлопал я его по плечу.

— До России путь не близкий, мы ведь идем на запад, а в Черное море турки никого не пускают! — перешел на деловой тон Антонио.

— Это мне известно Антонио, предлагаю дойти до Корсики, продать товар, не пропадать же добру, и оформить бумаги на «Барракуду», уверен, у вас там найдутся нужные люди, а то нас еще за пиратов примут. А потом уже решим, как решить мои проблемы — нет возражений?

После смены власти на «Барракуде» у меня была мысль вернуться назад, в архипелаг Киклады, и найти там русские корабли из эскадры графа Орлова, но поразмыслив, я ее отверг. Во первых, корабли надо еще найти, тут этих островов тысячи, во-вторых, не факт, что мне сразу поверят без документов, а в-третьих, пересяду я на наш корабль, преодолев первые два препятствия, и буду здесь болтаться неопределенное время, а у меня куча дел на родине. Ну, а вариант перемещения по суше отпал вообще сразу — сунувшись на юг Европы без документов и со знанием только русского и английского языков, я рисковал очень быстро закончить путешествие в кандалах.

— Какие могут быть возражения, господин барон! — пошел отдавать команды обрадованный капитан Рамолино.

Повернув на запад, «Барракуда», подгоняемая крепким попутным ветром, споро двинулась к Сицилии. По словам Антонио, они всегда заходили в Сиракузы, когда возвращались домой с востока, у «Дон Кихота» там всегда были какие-то торговые дела, ну и заодно брали свежую воду. Уточнив у него, что автономность «Барракуды» по запасам воды составляет около недели и мы вполне сможем, при хорошем ветре, дойти до Корсики без промежуточных остановок, я сказал ему править сразу домой. При объявлении этого решения команда, не заходившая в родную гавань больше полугода, сильно воодушевилась. Даа, не позавидуешь доле наемного матроса.

Сам Антонио и большинство членов команды «Барракуды» были родом из Аяччо, портового города на западном берегу острова Корсика и одновременно административного центра острова. За оставшиеся два дня пути, не только любящий поболтать, но и весьма начитанный Антонио успел немного погрузить меня и в историю острова и, что было для меня более важным, в сегодняшнюю военно-политическую обстановку на нем.

По его словам, в прошлом году Генуэзская республика, фактически уже не управлявшая островом длительное время, продала Франции права на него. Французы, не собираясь пускать дело на самотек, прислали на остров свою администрацию и войска. В ответ на это корсиканцы, несогласные с потерей фактического суверенитета, подняли восстание и начали войну с колонизаторами, а этим летом корсиканская армия под руководством Паскуале Паоли потерпела сокрушительное поражение при Понте-Нуово и освободительная борьба практически закончилась. Какая сейчас обстановка на острове никто из членов экипажа не знал, поэтому все так обрадовались возможности оказаться дома и узнать о судьбе родных и близких.

По нашей совместной легенде, Антонио за время плавания разбогател и выкупил у прежнего владельца корабль. Печать капитана была у нас, а составить купчую, по его словам, было легче легкого, так как муж его родной сестры был стряпчим и обязательно ему поможет. Что касается меня, то я остался русским, покинувшим родину и собирающимся покорять Новый свет. Самая простая и надежная легенда — та, в которой максимум правды.

Форма бедняги лейтенанта Франсуа Дюгарри нашла свое последнее пристанище на дне Средиземного моря, а я облачившись в отличного качества одежду Джованни Агостини наслаждался на палубе, не по сезону жарким, средиземноморским солнышком, когда впередсмотрящий прокричал земля — впереди Корсика. Пройдя еще миль тридцать вдоль западного побережья острова, вечером 20 декабря 1769 года «Барракуда» бросила якорь в порту Аяччо.

Бухта, в которой обосновался порт, была немного похожа на Геленджикскую, но Геленджикская определенно больше и красивее. Городок, по моему не очень авторитетному мнению, был типичным провинциальным средиземноморским городком с малоэтажной застройкой, пальмами и невысокими горами на заднем плане. Отдав необходимые распоряжения и распустив большую часть команды по домам, Антонио и я двинулись к дому его сестры Марии. Родители Антонио и Марии умерли, а сам он семьей еще не обзавелся, поэтому его собственный дом сейчас пустовал и делать там было нечего. Ну, и второй причиной, наверняка, было желание Антонио, во избежание проблем, быстрее оформить корабль, в чем я его горячо поддерживал. У меня на Антонио были большие планы.

Сказать, что двадцативосьмилетняя черноволосая красавица Мария обрадовалась появлению Антонио, значит ничего не сказать. Все-таки, южные люди, это южные люди — такой спектр и такую интенсивность эмоций мне никогда не воспроизвести. А уж когда собралась вся большая семья, в составе мужа и четверых детей Марии (пятым она была беременна), что здесь началось — это просто «тушите свет».

Минут через десять накал страстей спал и очередь дошла до меня. Антонио представил меня как мы договаривались и добавил, что я ему очень помог в одном деле и он очень мне обязан. После этих слов небольшой ураган положительных эмоций и удивления от появления русского человека на Корсике настиг и меня. Но когда начала представляться семья Марии пришел мой черед удивляться.

— Карло Буонапарте! — представился глава семьи и продолжил, — Моя жена Мария, а это наши детки — Элиза, Жозеф, Луи, Каролина и Наполеон! — перечислил он четверых ребят по уменьшению их возраста и нежно погладил, при слове Наполеон, супругу по объемному животу. Карло говорил по-корсикански, а Антонио переводил на английский, но я и без перевода разобрал имена домочадцев Карло, и при соединении в голове слов «Корсика», «Буонапарте» и «Наполеон» меня чуть удар не хватил. Я, не историк и в подробностях биографию Наполеона Бонапарта не знал, но несколько деталей мне были известны, а именно — родом он был из Аяччо, имя было достаточно редкое и летом 1785 года, в возрасте пятнадцати лет, он поступил на военную службу, то есть родился в конце 1769 или в начале 1770 года.

— Простите Карло за неожиданный вопрос! — решил я окончательно развеять свои сомнения, — В Аяччо есть еще семья с фамилией Буонапарте?

— Увы господин барон, к сожалению родственников по моей линии не осталось ни в Аяччо, ни на Корсике! А почему вы спрашиваете? — удивился Карло.

— Чепуха, подумалось, что читал где-то, в газете кажется, наверное там была похожая фамилия! — спрыгнул я с темы и постаравшись не проявить своего временного смятения, наговорил Марии кучу комплиментов, потрепал детишек по головам и извинился за отсутствие подарков.

Все сходится, сомнений нет, таких совпадений просто не бывает. После произошедшего, хочешь — не хочешь, начнешь верить в высшие силы, предназначение, судьбу, карму и так далее по списку. Как там говорил Бунша — «У Шпака магнитофон, у посла медальон», так и у меня — вначале Пугачев, потом Потемкин, а теперь и Наполеон.

На фоне Карло и Антонио, они оба были небольшого роста, смуглыми и черноволосыми, то есть типичными итальянцами, я выглядел как белая лысая скала, поэтому копии отца — Жозеф и Луи, семи и пяти лет, тут же, под свое непрерывное щебетание, оккупировали мои плечи. Минут тридцать я катал их, крутил на руках в разных плоскостях и под конец, к их неописуемому восторгу, немного аккуратно повалял, предложив им нападать на меня врукопашную.

Через полчаса нас пригласили на обед из вкуснейших морепродуктов и отличного вина, который прошел, как в официальных новостях — в теплой и дружественной обстановке. Семья болтала непрерывно, я расслабился, впервые за долгое время почувствовав себя как дома, и периодически отвечал на вопросы о России и своей жизни. Закончив обед, Карло и Антонио, сославшись на неотложные дела, прошли в кабинет хозяина, а Мария, принявшись хлопотать по хозяйству, предложила мне передохнуть на веранде.

Пройдя на веранду с бутылкой вина и разместившись на удобном плетеном кресле, я получил возможность немного отдохнуть от непрерывного шума, создаваемого семьей, и обдумать сложившееся положение и свои дальнейшие планы. Я, конечно, не физиономист, но даже мне было заметно, что, несмотря на искреннюю радость от приезда Антонио, Карло во время обеда был немного напряжен и периодически уходил в, наверняка, мало приятные раздумья. Для меня это было важно в контексте дальнейшего взаимодействия с Антонио по вопросу моего возвращения домой. Но все эти тактические вопросы меркли на фоне вопроса стратегического — я, русский офицер, вижу женщину, носящую под сердцем ребенка по имени Наполеон Бонапарт, ставшего в том мире причиной первой глобальной войны и сожжения Москвы — Что делать???

Немного поломав голову, я решил расслабиться и последовать старой армейской мудрости, которая гласит, что половина задач нахрен не нужны, а другая половина решается сама собой. Не успел я прикончить бутылку вина, которую дала мне с собой Мария, как на веранде появились Карло и Антонио, только теперь обеспокоенными выглядели оба. Решив закончить с этими корсиканскими страстями, я встал с кресла и, глянув Антонио в глаза, повелительно сказал.

— Карло, Антонио, садитесь и рассказывайте о проблемах, которые написаны крупными буквами на ваших кислых лицах, как говорят русские — две головы хорошо, а три лучше, уверен, что вместе мы сможем найти приемлемое решение! Обращайтесь ко мне Иван Николаевич, не нужно титулов!

Антонио перевел мои слова Карло, тот задумался на мгновение и решительно замахал головой.

— Я уже рассказывал вам Иван Николаевич про битву при Понте-Нуово, так вот, после того поражения Паскуале Паоли и его ближайшие соратники бежали в Англию. Эти люди принадлежат к самым богатым семьям Корсики, которым принадлежит большая часть земель и богатств на острове. С целью приобретения лояльности оставшейся местной знати, французы разрешили произвести передел собственности беглецов, но для этого нужны документы на эту собственность, а Карло был доверенным лицом Паскуале Паоли и вел все его дела. Недавно к Карло пришли представители нескольких семей и пригрозили ему проблемами для него и его семьи, если он не отдаст им документы. Карло, конечно, сказал, что документов у него нет, но они поставили ему срок в две недели для их поиска. Срок заканчивается через пять дней!

Блядь, ну ничего нового! Опять передел власти и собственности, я в силу возраста девяностые годы не захватил, но рассказов от старших товарищей и фильмов про то время услышал и увидел достаточно!

— Я даже не буду спрашивать есть ли у Карло эти бумаги или нет, опыт подсказывает мне, что шансов остаться в живых у него нет при любом стечении обстоятельств. Если бумаг нет — его убьют из злости, а если есть — как опасного свидетеля! — расстроил я и так кислых парней и, вспомнив про сицилийскую вендетту, спросил.

— Антонио! А обычай кровной мести на Корсике существует?

— Конечно Иван Николаевич, а к чему вы спросили?

— Ну вот вам и ответ на вопрос про судьбу семьи, никто не станет оставлять в живых кровников! — мои слова окончательно деморализовали собеседников.

— А ну не киснуть! — привлек я их внимание, — Можно, конечно, пойти и всех убить, сколько у тебя есть пистолетов Карло? — по мере перевода моих слов глаза у Карло становились все больше и больше.

— У Карло есть пара пистолетов, но он мирный человек, никого не убивал и не очень хочет убивать! — перевел Антонио.

— А если это нужно для того, чтобы твоя семья выжила? Ладно, не кисни, я убью всех сам, а тебе оставлю одного подранка, сам зарежешь! — продолжил я воспитательную работу.

— Я готов! — после минутного раздумья, с вызовом ответил Карло.

— Такой ты мне больше нравишься Карло, настоящий мужчина, только это не поможет! Мы можем убить всех мужчин этих семей, но это значит получить кровников для себя, или вырезать всех членов семей, от мала до велика, на что уже я пойти не могу — я солдат, а не маньяк! — опять шокировал я собеседников.

— Так что же делать Иван Николаевич! — прокричал, находящийся на грани истерики, Антонио.

— Я вижу один выход, бежать! — ответил я.

— Куда бежать, у нас никого нет, Мария беременна, она не сможет! — увидел я как загорелся и погас огонек надежды в глазах Карло.

— Ну точно не в Новый свет Карло, по правде говоря, я тоже туда не собирался, я возвращаюсь домой в Россию, у меня есть некоторые связи при дворе императрицы Екатерины и земли с крестьянами на юге, поэтому я приглашаю вас в Россию! — в очередной раз огорошил я Карло.

Кратко рассказав притихшим парням основные вехи путешествия в Стамбул и свои дальнейшие планы, я решил следовать народной мудрости и предложил Карло не торопиться с ответом, посоветоваться с супругой и завтра утром, на свежую голову, расставить все точки над «ё». Допив вино и посидев еще немного на веранде, я тоже пошел спать.

Утром, после завтрака, Карло пригласил нас с Антонио в свой рабочий кабинет и, находясь во взвинченном состоянии, начал разговор.

— Иван Николаевич, мы с Марией решили — если это единственный способ спасти наших детей, мы готовы поехать хоть на край света, но до окончания срока осталось всего четыре дня, а необходимо столько всего сделать!

— Очень хорошо Карло, что вы прислушались к моим словам, это действительно единственный способ, но если вы хотите, чтобы наше рискованное предприятие увенчалось успехом, вам не следует ничего делать!

— Но почему? — посмотрел на меня недоуменно Карло.

— Да потому, что за вами могут следить, я бы точно не оставил вас без присмотра, и если они поймут, что вы готовитесь бежать, то все — конец! Поэтому, ваш единственный шанс — сделать в точности, как я скажу, никакой самодеятельности, понятно! И самое главное — детям пока ни слова, разглашение информации о наших планах — это смертный приговор для нас всех! — застращал я парней.

Увидев утвердительные кивки Карло и Антонио, я приступил к постановке задач. А задач, несмотря на мои слова, что ничего делать не нужно, нам предстояло выполнить немало.

Пока Карло оформлял бумаги на новый корабль Антонио, переименованный по моему предложению в «Аврору», мы с новоиспеченным судовладельцем пошли в порт. Почему в «Аврору» — во-первых, красиво — Богиня утренней зари, а во-вторых, это удачливое имя — наш знаменитый крейсер «Аврора» один из немногих кораблей тихоокеанской эскадры, переживших злополучное сражение в Цусимском проливе, а удача нам точно понадобиться! Оказавшись на корабле, Антонио поставил задачу переделать название на корме корабля, благо большинство букв можно было использовать повторно, а также сказал, что на груз специй нашелся покупатель, при условии срочной доставки в Марсель, и объявил о выходе в море через три дня. Оставив Антонио заниматься подготовкой к выходу в море, я пошел обратно к дому семьи Буонапарте. Мне требовалось выявить слежку за домом или убедиться в ее отсутствии. Подойдя со стороны соседней улицы и убедившись, что вокруг никого нет, я залез на высокое густое дерево с мясистыми темно-зелеными листьями и принялся оглядывать окрестности.

Минут тридцать ничего подозрительного не наблюдалось, но когда я уже было решил, что наблюдения нет, со стороны порта появился подозрительный тип, зыркающий в сторону дома Буонапарте, и свернул в проулок на противоположной стороне улицы, а через пару минут оттуда появился другой, но удивительно похожий на первого, тип. Походу у них там наблюдательный пост, отлично. Всегда лучше знать где находится твой враг, чем пребывать в иллюзиях того, что ты в безопасности. Понаблюдав еще полчаса и убедившись, что больше ничего подозрительного в поле зрения нет, я слез с дерева и сделав большой крюк, вернулся к дому прогулочным шагом.

Вернувшись в дом, я немного побесился с пацанятами, потом вернулся из порта Антонио и мы сели обедать. После обеда я собрал всех взрослых в кабинете Карло и еще раз провел инструктаж, с учетом появившейся информации о слежке за домом. Карло и Мария, уже свыкшиеся с мыслью о покидании родного дома, был серьезны и деловиты. Я попросил их расслабиться и вести себя как обычно, представив, что через три дня они пойдут на обычную морскую прогулку. Мне же предстояло придумать, как организовать эвакуацию группы, членами которой являлись беременная Мария и маленькие дети. Задачка не из простых. Можно было, конечно, попробовать нахрапом — сесть всем в экипаж и ломануться в порт, но я был далек от мысли, что у местных богачей не найдется корабля способного догнать «Аврору». Рисковать понапрасну жизнями детей, да и своей, мне не хотелось, поэтому будем действовать тихо.

Вечером, накануне дня «Д», на улице Святого Антония появилась телега с тремя мужчинами и остановилась у дома Буонапарте. Двое из них прошли в дом, а возница остался на месте. Через пару минут из проулка появился соглядатай и завел с ним разговор, использовав для этого самый универсальный на свете повод — дай-ка дядя огоньку. Посмотрев в окно и убедившись, что все идет, как задумано, я дал отмашку на продолжение представления. Грузчиков, ждавших в прихожей, провели в комнату Антонио и показали им сундук, который следовало забрать. Погрузив с использованием корсиканской ненормативной лексики тяжеленный сундук, грузчики с унылым видом уселись на телегу и поехали к дому Антонио, где им еще предстояла разгрузка.

Выбравшись через черный ход на соседнюю улицу, я проследовал к дому Антонио и проследил за разгрузкой, а потом, тоже через черный ход, пробрался в дом. Запирать дома здесь было не принято, поэтому грузчики самостоятельно занесли сундук в дом, а сам Антонио находился в порту и готовил корабль к выходу. Карло, бывший этим самым грузом, уже выбрался на свет божий и забивал сундук вещами Антонио. Закончив в доме, мы направились в порт. Там, Карло, прикинувшись грузчиком, с мешком на плечах прошел на борт, а я, проконтролировав этот момент, вернулся к дому Антонио. Если все пойдет по моему плану, то к дому Антонио должны пожаловать гости. Так и произошло. Ближе к ночи, перед домом Антонио появилась парочка молодых парней и, убедившись в отсутствии свидетелей, прошла внутрь. Минут через двадцать парни, посмотрев на тряпки в сундуке, вышли и растворились в темноте.

Утро 24 декабря 1769 года в доме семьи Буонапарте начиналось как обычно — мы позавтракали, я вышел с пацанятами на веранду, а Мария хлопотала по дому. Ближе к обеду, к дому подкатил открытый экипаж с Антонио в салоне и через двадцать минут Мария с радостной детворой грузилась в карету. Соглядатай, естественно, вышел из тени и внимательно наблюдал за происходящим. Мария, перед посадкой в карету, окликнула соседку и поделилась с ней, крича на всю улицу, новостями о том, что Карло приболел, а она с детьми едет смотреть новый корабль ее брата Антонио, который стал важным человеком — капитаном и судовладельцем. Я же в это время продолжал сидеть на веранде с бокалом воды, подкрашенной вином.

Экипаж двинулся в порт, а соглядатай, проводив его взглядом, скрылся в тени. Просидев на веранде минут сорок, я, пошатываясь и изображая опьянение, зашел в дом. Все, дальше предстояло действовать быстро. Забрав последний мешок с детскими вещами, остальные вещи, деньги и документы понемногу вывез на корабль Антонио, приезжая на обед и ужин, я выбрался проторенной дорожкой на соседнюю улицу и быстрым шагом направился в порт. Через полчаса «Аврора» подняла паруса и вышла в море. Прощай Корсика!

В то время как «Аврора» с Викингом и семьей Наполеона Бонапарта на борту, уходила прочь от Корсики навстречу неизвестности, карета с Румянцевым и Потемкиным, оставив Гнома, как и в прошлый раз в его особняке, двигалась по Невскому проспекту навстречу славе и почестям.

Учитывая статус просителей, аудиенция у государыни императрицы была назначена немедленно. Встретивший Румянцева и Потемкина на парадной лестнице Зимнего дворца обер-гофмейстер императрицы Иван Перфильевич Елагин, повел их в Тронный зал.

— Как здоровье у государыни императрицы, как настроение? — начал светскую беседу Потемкин.

— Слава богу, Григорий Александрович! Её величество пообедали недавно и занимаются чтением докладов из Сената, а вы какие новости привезли? — спросил Елагин, зная, чем занимался Потемкин, так как сам поспособствовал его назначению спецпосланником.

— Думаю, что хорошие Иван Перфильевич! Только вот беда, графа Крымского турки арестовали, когда мы в ставке у великого визиря были! — поделился Потемкин.

— Какая неслыханная дерзость, так с посланником государыни императрицы обойтись! — покачал головой Елагин и переключил свое внимание на Румянцева, — Наслышан о ваших блестящих викториях Петр Александрович, позвольте выразить вам свое искреннее восхищение! — сделал он небольшой поклон.

— Славные виктории, славные, Иван Перфильевич! Все благодаря русскому солдату, вот кто заслуживает настоящих почестей! — вздохнул Румянцев.

В это время они подошли к дверям Тронного зала и остановились. Елагин, несмотря на возраст, скользнул невесомой тенью за дверь и через мгновение двери открылись, приглашая Румянцева и Потемкина внутрь.

— Григорий Александрович, не томите, сказывайте про наши приобретения и не вздумайте меня расстроить! — сходу, после приветствий, взяла быка за рога Екатерина и, пребывая в прекрасном настроении, притворно пригрозила ему пальчиком.

— Слушаюсь, ваше величество, если кратко — то земли от Днестра до Кавказа, включая Крым, теперь российские, Черноморскому флоту быть, проливы открыты, ну и в довесок три острова в Средиземном море! Если государь император Петр Великий «окно в Европу прорубил», то вы, ваше величество, «дверь в Средиземное море распахнули»! — торжественно доложил Потемкин.

Екатерине понравилось сравнение с великим предком, хоть и по царственной линии, на которого она старалась равняться в деле управления государством, и она, улыбаясь, обратилась к Румянцеву.

— О ваших Петр Александрович великих викториях спрашивать покуда не буду, доклады ваши читывала, да и фельдмаршальский жезл уже при вас, потому благодарю вас за прославление силы русского оружия по всей Европе! Дорога была дальняя, не буду вас более задерживать господа, отдыхайте, а завтра на заседании Совета расскажете обо всех делах. Ступайте!

Не успели Румянцев и Потемкин поклониться и сделать пару шагов к выходу, как Екатерина окликнула Потемкина.

— Григорий Александрович, а куда вы спрятали графа Крымского, я ведь его вам в помощь отрядила по вашей просьбе? Петр Александрович, а вы ступайте! — отправила она Румянцева, остановившегося вместе с Потемкиным.

— Прошу меня простить Ваше величество, думал отдельно доложить. Если вы позволите, то я начну с начала…! — рассказал Потемкин о нападении в Хаджимусе и поездке в Бухарест, — Граф Крымский расценил стычку и арест, как сознательную провокацию, и просил меня не вмешиваться, а исполнять свой долг, и теперь ему, видимо, грозит смертельная опасность, ваше величество!

— Какая неслыханная дерзость! Они ответят мне за это! — вспыхнув румянцем, с негодованием воскликнула Екатерина.

— Если позволите высказать свое мнение, ваше величество, — дождавшись утвердительного кивка, Потемкин продолжил, — Думаю, что граф Крымский прав, это сознательная провокация и именно такую реакцию они от вас и ожидали, поэтому нам следует действовать с холодной головой!

— Хорошо Григорий Александрович, завтра обсудим это на Совете, а что за предложения по Речи Посполитой, поясните еще раз!

— В разговоре с австрийским послом, граф, использовав «свое особое знание», вынудил его признать наличие контактов между Берлином и Веной по вопросу отчуждения части территорий Речи Посполитой в Галиции и Померании в их пользу! Намекнув послу, что Россия может как помочь им в этом деле, так и помешать, мы смогли отбить попытку австрияка влезть посредником в наши переговоры с турками и застолбили часть земель Речи Посполитой на правобережье Днепра за нами, теперь вы можете завершить этот раздел, списавшись с императором Фридрихом! — провел Потемкин линию разграничения Хотин-Винница-Киев, о которой условились с австрияком, на карте, — Это еще сто пятьдесят тысяч десятин земли, с русскими людьми, которые весьма удачно прибавляются к северному причерноморью, забранному у турка, ваше величество!

Выйдя из Аяччо на север, следуя легенде про Марсель, через некоторое время мы резко повернули на юго-запад и двинулись к Гибралтару. Называется «ищи ветра в поле». Команда, конечно, была немного расстроена краткосрочностью отпуска, но полученное в прошлый раз солидное жалование скрашивало их горести и настраивало на позитивное будущее. Поэтому объявление капитана Рамолино, о том, что мы идем в Россию, где груз специй, имеющийся на борту, будет стоить в пять раз дороже, чем во Франции, вызвало положительный отклик в душах матросов. Осталось только доплыть, зимняя Атлантика — это серьезно!

С нашей автономностью по запасам воды, составляющей до семи дней, мы могли пройти без пополнения запасов до тысячи-тысячи двухсот миль, но с учетом детей на борту лучше не рисковать и спланировать более короткие переходы. С такими исходными данными мы и принялись составлять план похода «за семь морей». Первую остановку спланировали острове Мальорка, в полуторасуточном переходе от Корсики. По легенде мы ведь собирались в Марсель, поэтому создание максимальных запасов воды и провизии могло ей навредить. После Мальорки — Лиссабон, далее Кале, датские проливы и наконец Россия. Учитывая, что на дворе зима спланировать конечный пункт путешествия было невозможно. Финский залив, вроде бы замерзает зимой, а что по другим портам — я не знаю. Значит будем действовать по обстановке. Всего-то и делов — три с половиной тысячи миль на деревянной лодке водоизмещением в триста тонн, совершенно не предназначенной для таких переходов. Хорошо, что никто не понимал во что мы ввязываемся, иначе мы никогда бы не решились на эту авантюру.

Пополнив на Мальорке запасы воды и провизии, двинулись к Гибралтару, где по словам Антонио и других членов команды была наибольшая вероятность нарваться на берберийских пиратов, действующих с берегов Магриба, то есть Алжира и Марокко, поэтому вся команда была на взводе. Но, через трое суток показалась Гибралтарская скала, или просто Скала на морском жаргоне, один из знаменитых с античных времен Геркулесовых столпов, а пиратов на горизонте пока не наблюдалось. После беспрепятственного прохода пролива и выхода в Атлантический океан мы уже почувствовали себя практически в безопасности, как вдруг раздался крик впередсмотрящего — «Корабль справа по борту».

Корабль двигался от побережья Испании наперерез нашему курсу и минут через тридцать стало понятно, что это «жжж…» неспроста, они идут наперехват. Достав трофейную подзорную трубу, я внимательно рассмотрел преследователя. На мой сухопутный взгляд, корабль практически близнец нашей «Авроры» — такой же двухпалубный корабль, может чуть покрупнее, с шестью пушками по борту, только на юте, по бокам от штурвала имеются две дополнительных малокалиберных пушки на вертлюгах и флаг не обещающий встречным кораблям ничего хорошего — черно-зеленое полотнище с черепом в чалме и саблями по центру, а также полумесяцами и арабской вязью по краям.

— Какие будут предложения, капитан! — спросил я у замершего с подзорной трубой Антонио.

Несмотря на свою молодость, Антонио вполне уверенно управлял кораблем и командовал опытными возрастными матросами. Спасибо капитану Джованни Агостини, дал возможность получить опыт. Но здесь ситуация была насквозь нестандартная и молодой парень немного растерялся.

— Может быть у нас получиться уйти! — как бы убеждая самого себя, проговорил Антонио.

Но эту надежду тут-же разрушил боцман Луиджи, суровый дядька с огромной бородой, стоящий неподалеку от нас и тоже наблюдающий за перехватчиком.

— Капитан, у него на гроте и фоке на один парус больше, нам не уйти! — сплюнул боцман за борт, — Но за счет длинных мачт, его будет сильнее кренить в поворотах, мы сможем лучше маневрировать!

Услыхав перевод слов боцмана, я начал судорожно выстраивать в голове тактику предстоящего боя. Значит, по словам боцмана, нам нужно маневрировать, но это путь в никуда — маневрировал, маневрировал, да не выманеврировал. Если сбежать нельзя, обороной бой не выиграть, нужно, как нас учил в том мире Суворов и еще будет учить в этом, удивить противника. Рассматривать бой в стиле «игры в Чапаева» я не собирался, после такой перестрелки, даже у победителя будет мало рабочего такелажа. Для пирата, базирующегося поблизости, это еще приемлемо, но нам ведь до Питера пилить. Поэтому, нужно постараться избежать с помощью маневрирования обмена пушечными ударами, а в это время постараться нанести противнику повреждения, которые заставят его выйти из боя. Отличная мысль сэр — изволите приказать принести гранатомет!

Только у нас нет гранатомета. Тупик — начал было отчаиваться я, но в это время подсознание вывело на свет мысль, которая уже долго мелькала на периферии, не давая мне покоя — малокалиберные пушки на юте!

— Капитан, а вон те маленькие пушки на юте у пирата! — показал я подзорной трубой, — Они ведь крутятся во все стороны?

— Обычно да, а вы что-то придумали господин барон! — приободрился Антонио.

— Одну минуту капитан, ведь она у нас есть? — с надеждой посмотрел я на Антонио, продолжая выстраивать в голове схему атаки.

В это время капитан, взявший себя в руки, отдавал указания по перекладке руля и мы, весьма элегантно, ушли с траектории движения пирата, заставив его разворачиваться и терять время на разгон. Пираты даже сделали залп из бортовых орудий, впрочем, изначально не имевший шансов на успех ввиду запредельной дистанции. Но пираты не сдавались и на прямой уверенно нагоняли нас.

— Антонио, если мы сможем пройти у него за кормой в непосредственной близости, у нас есть шанс! Вы сможете это сделать и не попасть под бортовой залп? — кинул я «спасательный круг».

Посовещавшись пару минут с боцманом и рулевым, Антонио дал мне утвердительный ответ и я быстро поставил ему задачу.

— Отлично капитан, теперь мне нужны пара «кошек», пяток стрелков с ружьями на ют, десяток пистолетов и соберите, пожалуйста, команду на палубе, я собираюсь провернуть одно рискованное дело и мне нужен доброволец, себя Антонио прошу не предлагать, капитан у нас один!

Через пару минут все было готово и, окинув взглядом смотрящих на меня с надежной моряков, я начал свою речь, которую переводил Антонио.

— Команда, говорят, что корсиканцы отчаянные парни, так вот, я собираюсь залезть этому дьяволу в самую глотку! — показал я рукой на пирата, — Нами будут восхищаться во всех портовых кабаках по обе стороны Атлантики, хотя весьма вероятно, что посмертно! Но, несмотря ни на что, я верю в успех! Бог помогает храбрым! Мне нужен храбрец, умеющий стрелять из пушки и желающий стать русским дворянином! Обещаю личную аудиенцию у российской императрицы Екатерины Второй, слово барона фон Штоффельна, графа Крымского!

А что, гулять, так на «всю зарплату», думаю Григорий Александрович порешает, осталась сущая безделица — «заколбасить» пиратов и доплыть до Питера, подумал я, и в этот момент из задних рядов вышел щуплый парнишка лет двадцати и гордо вскинув голову заявил.

— Я готов господин барон! Меня зовут Джованни Бальдини, я два года ходил на галеоне помощником канонира!

Внешний вид Джованни не «внушал», но жизненный опыт говорил мне, что это не главное — главное Дух, а у парня с этим, видимо, все в порядке, да и ситуация не располагала к привередничанью. Пират нагонял, а добровольцев больше не появлялось.

Для подготовки к авантюре, задуманной мной, много времени не понадобилось. Учитывая, что на задании мы с Джованни будем глухонемые, Антонио перевел ему мои инструкции и показал несколько знаков для взаимодействия. Затем, с помощью веревочных перевязей закрепили на груди и спине пистолеты, из десятка которых пару я отдал Джованни, а остальные оставил себе — его работа пушка. Кроме пистолетов взял стилет и пару метательных ножей. Антонио предлагал саблю или палаш, но я отказался, во-первых, я не фехтовальщик, а во-вторых, там этого добра будет навалом, да и при десантировании не будет мешаться. Команда стрелков в количестве восьми стволов заняла позиции на юте, укрывшись от пиратских глаз и пуль за импровизированной баррикадой из ящиков. Теперь оставалось уповать на мастерство капитана и рулевого. Если у них не получиться, тогда и я ничем помочь не смогу.

Игра в кошки-мышки продолжалась уже минут двадцать, и вот на очередном развороте, когда пират зарывшись носом в волну, потерял ход, Антонио ювелирно вывел нас туда, куда нужно. Можно было, конечно, не лезть к черту на рога и попробовать ударить им по корме из бортовых орудий, но низко расположенная пушечная палуба, вкупе с высокой волной, могла привести к затоплению «Авроры». Слаженный залп, выскочивших из укрытий стрелков, снес находящихся на юте пиратов, и наступил самый рискованный этап операции — когда мы будем беззащитными висеть на веревках за кормой пиратского корабля, а наше прикрытие будет испаряться, по мере удаления «Авроры». К счастью, фортуна нам сегодня благоволила!

Пираты, находящиеся на верхней палубе, открыли беспорядочный ружейный огонь, по показавшей им свою корму «Авроре», а я, пользуясь шумовым прикрытием, поднялся до уровня ограждения и увидел, что на месте убитых членов команды появилась замена — двое у штурвала и по одному у каждого из орудий, и все смотрят в сторону «Авроры». Рывком перебросив тело через ограждение, сблизился с ближним пушкарем, который лишь в последний момент обратил на меня внимание, и ударил его стилетом в живот. Схватив его за грудки и прикрывшись им, как щитом, я выстрелил в дальнего пушкаря, который, получив пулю в грудь, завалился на ограждение и упал за борт. Минус два.

В это время Джованни тоже оказался на юте и, стоявшим у штурвала, пиратам пришлось разделиться. Один с обнаженным тесаком двинулся к Джованни, а второй выстрелил из пистолета в меня. Попал он, естественно, в своего мертвого товарища, а я только и ждал этого момента. Бросив труп, я перекатом сблизился со стрелком и пока он пытался вытянуть из-за пояса тесак, всадил ему стилет в пах. В это мгновение сбоку раздался выстрел и бросив туда взгляд, я с удовлетворением увидел, что пират готов, а Джованни бежит к пушке. Показав ему кулак с поднятым большим пальцем, я тоже бросился к своей пушке.

Мой план был до безобразия прост — добраться до пушек и открыть огонь картечью по верхней палубе пиратского корабля. Немного побить пиратов и повредить такелаж, а затем, испортив штурвал, свалить. Все! Пока я брал в ящике картуз с порохом и поджигал штурвал, Джованни начал уничтожение всего, что находилось на верхней палубе. Несмотря на небольшой калибр, миллиметров в шестьдесят, кинжальный огонь картечью наносил чудовищные разрушения. Опомнившиеся пираты начали отвечать из ружей, но тут подключился я, ударив с другого фланга. Перебитый такелаж начал развеваться на ветру как змеи, сделав корабль похожим на медузу Горгону. Ход, потерявшего часть парусного вооружения и неуправляемого, корабля резко упал, штурвал пылал и я понял, что пора сваливать. В этот момент, пираты, собравшиеся в мертвой зоне под ютом, перешли в контратаку. Сметя их первую волну картечью, и понимая, что перезарядиться нам не дадут, я окликнул Джованни и показал ему знак отхода. Бросившись вслед за ним, прикрывая наш отход огнем из последних пистолетов, я заскочил на ограждение и уже когда находился в воздухе, меня все-таки настигла пуля!

Мне снился кошмар… или я в нем жил… или вообще творилось черт знает что. Я находился на юте корабля, а за ограждением, цепляясь за него из последних сил, висел Карло Буонапарте и звал на помощь. Слов я не разбирал, но это и так было понятно. Я пытался броситься ему на помощь, но у меня будто гири на ногах висели, и к тому моменту, как я добирался до ограждения, Карло уже срывался и падая в темноту, воды я не видел, кричал, почему-то, по-русски — «Позаботься о семье»! И так, раз, за разом!

Пытаясь в очередной, тысячный или стотысячный, раз поймать руку Карло, я неожиданно разобрал новые голоса, доносящиеся у меня из-за спины и понял, что мне нужно именно туда, так я смогу выполнить последнюю волю Карло, раз уж не могу помочь ему самому. Я остановился и посмотрел на Карло, висящего за ограждением. Вдруг он улыбнулся, кивнул головой, в знак согласия со мной, и сам разжал руки…

Повернувшись назад, я увидел густой туман и больше ничего. Двинувшись вперед, я почувствовал сопротивление и, несмотря на нарастающую боль, стал продираться сквозь туман. Пройдя еще несколько шагов, я вдруг заметил, что кисть правой руки моего местного тела начала становиться полупрозрачной, будто истончаться. Терпеть боль становилось уже невыносимо, но я был уверен, что иду в правильном направлении, и осознал закономерность — шаг вперед, усиление боли, истончение тела. Значит, когда это тело закончится, я вырвусь отсюда — только куда?

Нескончаемая череда падений Карло, сменилась бесконечным походом через туман, как вдруг, будучи уже практически прозрачным привидением, на очередном шаге я потерял зрение. Меня окутала темнота и интуитивно почувствовав изменение обстановки, я начал вспоминать, как нужно действовать, чтобы открыть глаза. В обычной обстановке мы делаем это, не задумываясь, на подсознательном уровне, а мне нужно ощутить каждую мышцу, участвующую в этом простом на первый взгляд действии, и дать ей необходимый сигнал.

Вспомнив, что в детстве у меня довольно неплохо получалось шевелить ушами, я начал воспроизводить этот процесс по элементам, пытаясь подать управляющий сигнал на мышцы головы, отвечающие за это, и с пятой или шестой попытки у меня получилось. Я почувствовал ухо и его движение, а через мгновение, по телу прошла судорога смывшая, словно волной, блокировки, стоявшие между мозгом и телом, и я вернулся в этот мир.

Мир встретил меня истошным криком девочки над моим ухом, острой болью в спине и пересохшей глоткой. Я приоткрыл глаза и увидел, что надо мной склонилась Элиза, старшая дочь Марии и Карло, видимо, выполнявшая функцию сиделки. Я хотел произнести ее имя, чтобы убедиться, что не разучился разговаривать, но изо рта вырвался лишь сдавленный хрип. Элиза поняла все правильно и попыталась меня напоить. Сделав пару глотков, я закашлялся и меня пронзила боль в спине, которая заставила напрячь все мышцы тела и разогнать кровоток. Мне сразу стало лучше и я почувствовал себя не бревном, к которому приделали глаза, а полноценным человеком, всего лишь с больной спиной.

Через пару минут появились Антонио и Мария с детьми, а я, заметив отсутствие Карло, сразу спросил, еле выдавив слова из глотки.

— Антонио, где Карло? — и по блеснувшим на изможденном лице Марии слезам, я понял, что мой кошмар имел под собой вполне конкретное обоснование.

— Карло погиб Иван Николаевич! Пуля попала в сердце, ничего нельзя было сделать! — склонил Антонио голову.

— Как это произошло?

— Когда вы с Джованни оказались на их корабле, Карло находился на верхней палубе, по левому борту, туда и пришелся ружейный залп пиратов! Остальные матросы пригнулись за бочки и остались целы, а он остался стоять в полный рост! — смахнул соринку с глаза Антонио.

— Это я виноват Мария, я втянул вас в эту авантюру! Прошу меня простить, если сможете, и примите мои искренние соболезнования! — вдруг почувствовал я груз вины за собой, ведь это моя воспитательная работа подействовала на Карло.

— Вам не за что себя винить Иван Николаевич, вы дважды спасли жизнь моим детям, а Карло сам вызвался защищать корабль и умер как настоящий мужчина и корсиканец! — немного успокоила меня Мария.

— Я видел Карло, там, за гранью, он просил позаботиться о вас, я дал ему слово и он ушел с улыбкой, а вам не стоит беспокоиться о своем будущем Мария, я выполню свое обещание! — рассказал я немного о своих видениях.

— Спасибо вам, вы хороший человек Иван Николаевич! А Карло правда умер с улыбкой, значит это точно был он, царствие ему небесное! — перекрестилась Мария.

— А что с Джованни? — вспомнил я про своего боевого товарища.

— С Джованни все в порядке, он большой молодец! — ответил Антонио и рассказал мне все, что я пропустил.

Оказывается мне прилетела не одна, а две пули. Первая попала чуть ниже сердца, а вторая в район печени и во втором случае меня спас нож, рукоятка которого отклонила пулю и та лишь разорвала бок. Хорошо, что мы с Джованни сделали себе спасательные пояса из кусков пробкового дерева — это меня и спасло, я потерял сознание, но остался на плаву и меня нашел Джованни, а потом нас подобрала «Аврора». Обильная кровопотеря помноженная на переохлаждение практически убила меня и двое суток я находился на грани жизни и смерти, но каким-то чудом выжил. И чудо это называется душа Карло.

На следующий день мы зашли в гавань Лиссабона, пополнили запасы, докупили теплой одежды и не задерживаясь двинулись на север, вдоль побережья Португалии. Через трое суток «Аврора» оказалась на траверзе Ла-Коруньи, находящейся на северо-западной оконечности Пиренейского полуострова, а впереди нам предстоял самый опасный, с точки зрения мореходства, участок пути — Бискайский залив. По словам Антонио, этот залив пользовался дурной славой у моряков за загадочные волны убийцы, возникающие в моменты перемены погоды, и жестокие шторма, особенно в зимний период, получив за это свое мрачное прозвище — «мешок бурь».

Но в этот раз нам действительно повезло на все сто процентов — за трое суток мы пересекли залив без единого шторма, шустро двигаясь впереди атмосферного фронта, и только наблюдали, как за вдали за кормой бушует стихия. Без приключений пройдя проливы Ла-Манш и Па-де-Кале и пополнив запасы во французском Кале, «Аврора продолжила путь на восток, и через неделю мы собственными глазами увидели границу Северного и Балтийского морей.

Граница между морями была похожа на стык двух ковров разного цвета, лежащих на полу — темный, грязно-зеленый ковер Северного моря, перекрывался светлым ковром Балтийского. Вода, видимо, в силу разной солености и плотности не смешивалась и при пересечении этой границы, я подсознательно ожидал толчка, как при проезде «лежачего полицейского», настолько она имела реальный вид. Обогнув мыс Скаген, северную точку полуострова Ютландия, мы вошли в Датские проливы.

К этому времени, к всеобщему удивлению команды и пассажиров, я уже самостоятельно передвигался и чувствовал себя весьма неплохо. Мария оказалась хорошим доктором. Она не только вынула пулю из легкого (вторая прошла навылет) и заштопала раны, но еще и знала рецепты целебных отваров, травы для которых закупила в Лиссабоне.

Увидев по правому борту небольшой рыбацкий поселок с пристанью, мы решили пополнить запасы воды и узнать о ледовой обстановке в проливах, потому как я вспомнил, что где-то читал о том, как местные жители катались на коньках из Швеции в Данию и обратно, а это значит, что проливы тоже могут замерзать. На наше счастье зима в этом году суровостью не отличалась и рыбаки на пристани сказали, что проливы свободны, но вот, какая обстановка в восточной части Балтики они не знали. Решив, что раз уж остановились, пополнить сразу запасы провизии и немного отдохнуть, мы пробыли во Фладстранде двое суток, так назывался этот поселок, и 17 января 1770 года взяли курс на юг.

Пройдя проливом Эресунн и оставив по правому борту Швецию, через сутки мы миновали остров Борнхольм — до Санкт-Петербурга оставалось чуть более пятисот миль. Но доплыть до Санкт-Петербурга нам не удалось. Оказавшись через трое суток в порту Ревеля (Таллин), где находилась одна из баз русского Балтийского флота, мы узнали, что Финский залив близ Питера замерз и дальше нам придется двигаться по земле.

Зная не понаслышке менталитет местечковых начальников, которые, в основном, считают себя равными Богу в отдельно взятой местности, я не стал ломиться в штаб военно-морской базы с требованиями обеспечить меня транспортом для проезда в Санкт-Петербург. Документов у меня нет, даже если ко мне прислушаются и сразу не пошлют по известному адресу, то все равно вначале отправят гонцов в Питер, дождутся оттуда команды и только потом начнут действовать. Мы за это время уже будем в столице своим ходом. Но перед отъездом нужно переговорить с Антонио. Собрав в каюте капитана семью Буонапарте и Антонио, мы начали разговор.

— Антонио, спасибо тебе, ты отличный моряк и хороший человек и я хочу помочь тебе! Уверен, ты понимаешь, что на Корсику тебе возвращаться опасно. Семьи, упустившие куш в виде бумаг Паскуале Паоли, не оставят тебя в покое К тому же, единственные твои родственники будут жить в России. В таких обстоятельствах самым логичным является получение российского подданства и переезд в Россию. Открою вам небольшую тайну, которая скоро перестанет быть таковой, Россия и Турция заключили мирный договор, по которому Крым отошел России и проливы стали доступны для российских судов. Если ты согласен, мы оформим на тебя и корабль российские бумаги и вы вернетесь обратным путем в Средиземное море, а потом под Российским флагом пройдете в Черное море. В дороге переговоришь с командой, кто захочет пусть тоже идут с тобой, позже заберем их семьи с Корсики. Я напишу письмо крымскому хану, он поможет на первых порах, а ты станешь первым крымским судовладельцем и капитаном! А мы с Марией и детьми будем жить недалеко, так что вы сможете часто видеться!

Антонио задумался, а в это время Мария заговорила с ним, видимо, попросив его перевести мою речь. Последовал монолог Антонио, прерванный радостным воплем Марии и детей, которые бросились его обнимать. Думаю, что решение принято окончательное и обжалованию не подлежит.

— Я согласен Иван Николаевич, думаю большая часть команды тоже согласиться, никто не хочет жить под французами, но не у всех есть возможность уехать. У нас эта возможность появилась, спасибо, моя семья в неоплатном долгу перед вами! — поклонился Антонио.

— Я тоже рад, Антонио! В таком случае, сейчас наймем караван, погрузим специи, в Петербурге за них дадут самую высокую цену, и в путь. Там ты заберешь выручку и бумаги, а дальше действуешь, как мы обговорили! — подвел я итог разговора.

Оказаться вновь на русской земле, после столь насыщенного путешествия, было весьма волнительно. Хоть в прошлой жизни меня немало помотало по Ближнему востоку и Африке, но это всегда было в составе подразделения, со связью и ощущением за спиной мощной силы, которая придет на помощь в трудную минуту и, при необходимости, быстро вернет назад — в Россию. Это поездка была полной противоположностью, подумал я, вспоминая некоторые ее детали, и понял — связь и логистика! Это основа успеха в любой области деятельности, как в военной, так и в гражданской. Значит это будет основной точкой приложения моих усилий в ближайшее время, продолжил я размышления, и тут меня пронзила мысль — Наполеон, что-то было в его деятельности, связанное со связью. Начав перебирать по порядку в памяти всё, известное мне про него, я вспомнил один интересный эпизод. Правда, воспоминания получились, как в анекдоте «то ли он украл, то ли у него…», но не это главное. Я вспомнил, что войсками был взят город и, то ли Наполеон докладывал об этом, то ли ему докладывали, неважно — главное, что был использован какой-то скоростной способ. Думаем дальше — на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков технологии от сегодняшних практически не отличались, то есть, это не мог быть электрический телеграф, а значит остается только свет и оптика, и мы тоже сможем сделать такую систему!

А пока Викинг, Антонио, Джованни и Мария с детьми совершают санное путешествие из Ревеля в Санкт-Петербург, мы вернемся на месяц назад — в 25 декабря 1769 года.

На следующий день после прибытия Румянцева и Потемкина в столицу, на свое последнее заседание собрался Совет при высочайшем дворе, созданный год назад, как чрезвычайный орган для обсуждения вопросов ведения войны с Османской империей. Хотя фактически боевые действия прекратились уже несколько месяцев назад, формально война была окончена только с момента подписания Бухарестского мирного договора, о чем и хотела объявить Екатерина.

Собравшиеся в Тронном зале члены Совета, в том числе успевший прибыть в Петербург граф Панин, и отдельно приглашенные Румянцев и Потемкин, обменивались мнениями в ожидании прихода императрицы. Даже мельком взглянув на происходящее в зале, можно было составить мнение о подводных течениях, преобладающих в высших эшелонах власти Российской империи.

Две группы сановников стояли обособленно и поглядывали друг на друга без особой приязни. В первую группу входили генерал-прокурор сената князь Алексей Александрович Вяземский, вице-канцлер князь Александр Николаевич Голицын и президент Императорской Академии наук и художеств генерал-фельдмаршал граф Кирилл Михайлович Разумовский.

На другой чаше весов обосновались генерал-адъютант граф Григорий Михайлович Орлов, президент Коллегии иностранных дел граф генерал-аншеф Никита Павлович Панин, а также президент Военной коллегии генерал-аншеф граф Захарий Николаевич Чернышев.

Потемкин, еще не имевший аппаратного веса, пока занимал нейтральную позицию, но учитывая, что он собирался занять место фаворита императрицы, сместив с пьедестала Григория Орлова, то ему была прямая дорога в первую группу. Викинг в прошлый раз преждевременно подумал, что Потемкин уже добился желаемого, а императрица тогда даровала ему право личной переписки с ней. Можно подумать, что это не такая большая награда, но для Екатерины, уважающей эпистолярный жанр и ведущей переписку с императорами и лучшими европейскими умами того времени, в числе которых были известные французские философы Вольтер и Дидро, это было знаком особого расположения.

Что касается генерал-фельдмаршала Румянцева, то ему, все эти придворные пляски с бубнами, были так сказать «до одного места». В редких перерывах между войнами, он проводил время в своих имениях и в столичной жизни не участвовал, но — учитывая его жгучую неприязнь с президентом Военной коллегии, которого Румянцев, совершенно оправданно, считал бездарностью и паркетным генералом, путь во вторую группу ему тоже был определенно заказан.

Императрица об этих страстях имела полное представление, так как имела к этому самое прямое отношение. Прекрасно помня, как попала на престол на гвардейских штыках, она не хотела повторить судьбу своего мужа и, с самого начала своего правления, старалась контролировать подводные течения. А освоив с течением времени в совершенстве искусство «divide et impera», что означает «разделяй и властвуй», она легко использовала объективные противоречия, существующие между знатью, поочередно одаривая и приближая представителей различных групп.

По прошествии четверти часа обер-гофмейстер объявил о прибытии императрицы. Екатерина, быстро пройдя мимо склонившихся вельмож, вышла на середину зала и объявила.

— Господа, Османская империя подписала мирный договор! Григорий Александрович, огласите нам сей документ!

После того, как Потемкин зачитал договор, Екатерина обведя присутствующих взглядом, спросила.

— Высказывайтесь господа, с данным договором нам жить, значит и всем коллегиям надобно действовать сообразно новой политической обстановке!

— Переход Крыма и причерноморья под вашу руку событие архиважное, ваше величество, но может быть Григорий Александрович пояснит, почему мы отказались от контрибуции и зачем покупать острова, которые эскадра под моим началом уже привела в российское подданство? — вставил шпильку граф Орлов, подозревающий о начале соперничества с Потемкиным за внимание императрицы.

— Конечно граф, наложение контрибуции, наряду с территориальными потерями, сделало бы договор слишком невыгодным для османов, что подвигло бы их искать помощи в Европе для давления на нас, а также саботировать его выполнение, что подтвердил в разговоре великий визирь. Получили бы на бумаге пять миллионов рублей, а на деле — шиш с маслом! А касательно островов — их еще удержать надобно, австрийский посол недвусмысленно высказался о нежелательности расширения нашего влияния на Балканы. Покупка же, не вошедшая в основной договор, а оформленная отдельным порядком, выглядит куда менее агрессивно! — спокойно парировал Потемкин.

— Ваше величество, позвольте! — закинул свой камень в огород Потемкина граф Панин, — А как же влияние на Балканах и права православных христиан, которые мы всегда защищали! Многолетняя дипломатическая работа пошла прахом, мы сами от всего отказались!

— Ваше величество! — Потемкин демонстративно проигнорировал Панина и повернулся к Екатерине, — Я, как и вы, мечтаю о крестах на Святой Софии, но мы сейчас не готовы, значит нужно показать Европе, что нас больше интересуют внутренние дела, а к этому вопросу вернуться в удобный для нас момент! А касательно православных, то турки обязались не препятствовать их переселению, так что, кому от турка совсем житья нет — пусть переселяются, нам много земель осваивать предстоит!

Екатерина, недолюбливавшая Панина, но терпевшая его во главе Коллегии иностранных дел ввиду ограниченности кадрового ресурса, отреагировала на слова Потемкина.

— Да господа, надобно так выстраивать нашу внешнюю политику, чтобы действовать по собственному разумению и в благоприятных условиях! А вы что скажете Алексей Александрович? — обратилась она к генерал-прокурору сената, с чьим мнением считалась более других.

Князь Вяземский, ввиду своей исключительной честности и порядочности, а также своих деловых качеств, пользовался особым расположением императрицы. Объединив в своих руках юстицию, финансы и внутренние дела, он по праву являлся вторым человеком в империи и, будучи прагматиком до мозга костей, в основном, сторонился придворных интриг, и мог быть отнесен к первой группе только из-за дружеских отношений с Разумовским и неприязненных с Орловым.

— Благодарю ваше величество! Открытие торговых путей, несомненно, благотворно скажется на доходах казны, а что за товар вы собирались поставлять туркам в оплату за Кубань и острова Григорий Александрович? — перевел Вяземский взгляд на Потемкина.

— Этот вопрос еще требует обсуждения Алексей Александрович! Но одно несомненно — надобно поставлять товары нашего производства, но никак не сырье. Что, конечно же, потребует расширения мануфактур. Главное, что турки не станут чинить препонов нашим товарам и мы сможем вытеснить с их рынка товары, произведенные в других странах! — донес Потемкин до Совета главную идею Викинга, которую они обсуждали очень много раз.

Получив удовольствие от процесса обсуждения мирного договора, Екатерина уже собиралась вынести на свет вопрос ареста графа Крымского, как обер-гофмейстер, которому позволялось по неотложным делам обращаться к императрице практически в любое время, завис тенью над плечом Екатерины, передал ей два письма и что-то прошептал на ухо, и, судя по расширившимся от удивления глазам императрицы, сообщение было действительно неординарным.

— Григорий Александрович! — подозвала Екатерина Потемкина и отдала ему письма, — Прочтите!

Первое письмо, оказалось посланием турецкого султана. В нем он отвешивал Екатерине целый воз комплиментов, а также писал, что рад началу переписки с великой русской императрицей, что к русскому двору вскорости прибудет турецкий посланник, что русский посол Обрезков, проведший в заточении более года, освобожден из Семибашенного замка, а также сетовал на то, что граф Крымский, приглашенный великим визирем на аудиенцию к нему, превратно истолковал приглашение и, перебив охрану, скрылся в неизвестном направлении, посему турецкая сторона более не может гарантировать его безопасность.

Второе письмо было донесением графа Шереметева, о том, что на границе спокойно, а в Молдавии бродят слухи, будто в Стамбуле был сильный пожар, уничтоживший половину города. После оглашения посланий, которые гонцы домчали от Стамбула до Петербурга за рекордные двенадцать дней, в зале повисла тишина.

Первым нарушил тишину граф Кирилл Михайлович Разумовский.

— Наш пострел везде поспел, лихой казак! — улыбнувшись, произнес он, — Если даже половина из его дел в Крыму правда, не удивлюсь, что это граф Крымский приложил руку с сожжению Стамбула! Григорий Александрович, а каков лицом граф? А то Настасья, моя старшенька, уже в девках засиделась?

Будучи в четырнадцать лет пастухом в Киевской губернии, в восемнадцать, получив в Кенигсберге блестящее образование, по протекции старшего брата, который тоже поднялся из низов и стал фаворитом императрицы Елизаветы, был назначен президентом Императорской Академии наук и породнился с императрицей, женившись на ее родственнице Екатерине Нарышкиной, а в двадцать два года был избран гетманом Малороссии. Красавец и умница, удержавшись на олимпе при Петре III и вовремя поддержав дворцовый переворот, Разумовский занимал при дворе особое положение, на неприкосновенность которого не посягала даже Екатерина. Один из богатейших людей империи, генерал-фельдмаршал, ни разу не державший в руке сабли и получивший это звание, как компенсацию при упразднении гетманства, он был единственным человеком при дворе, который вел себя столь непринужденно в присутствии императрицы.

— Ах Кирилл Михайлович, хитрец! Только выгодная партия появилась при дворе, вы уже тут как тут! — засмеялась Екатерина, — Уверена, у графа скоро отбоя от предложений не будет — красив, умен, храбрец! Григорий Александрович, а вы что по этому поводу думаете, вы ведь лучше всех его знаете! — посмотрела она на Потемкина.

— Думаю, что это наилучший выход из ситуации, ваше величество! Конечно нашему посольству при дворе султана следует навести справки, но уверен, что в ближайшее время граф сам появится в столице и прольет свет на эту историю! — внимательно посмотрел Потемкин на Екатерину.

Уловив его невысказанную мысль о том, что не стоит дальше муссировать эту тему, Екатерина перешла к заслушиванию Румянцева, а после отдала поручения по подготовке торжественных мероприятий по празднованию победы в войне и, объявив о роспуске Совета, покинула Тронный зал.

В Ревеле корсиканцы впервые увидели снег, настоящий снег, не тот, что во время плавания падал на палубу вперемешку с водой и замерзал ледышками на такелаже, а кристально белый, лежащий огромным пушистым покрывалом везде, где только можно. Дети были в полном восторге. В деньгах мы стеснены не были, поэтому в очередной раз утеплившись, только в этот раз уже в настоящую зимнюю меховую одежду, быстро наняли две дюжины саней и две утепленных кибитки на санном ходу, заплатили таможенную пошлину, погрузились и направились в столицу.

На этом этапе путешествия не предполагалось наличие разбойников, ураганов, акул, тиранозавров, ядовитых пчел-переростков, зыбучих песков и прочих опасностей, делающих путешествие незабываемым, но иногда очень коротким. Караван потихоньку катил под перезвон бубенцов по широкой, накатанной дороге, а мы сидели и смотрели на заиндевевшее оконце на двери кибитки. Вспомнив, что так и не разобрался почему у генуэзцев и англичан одинаковые флаги, я решил скоротать время.

— Антонио, скажи, а почему генуэзские корабли ходят под английскими флагами?

Антонио чуть не лопнул от негодования, возмущенный моими словами.

— Нет Иван Николаевич, это на английских кораблях генуэзские флаги! Это знамя Святого Георгия, покровителя Генуи! — начал ликбез Антонио, — которое является флагом Генуи уже больше восьмисот лет, а в 1190 году, собираясь в крестовый поход, король Англии Ричард Львиное Сердце попросил это знамя в аренду. Генуя в то время была символом военно-морской мощи и корабли под этим флагом сразу оказывались под защитой. Был заключен договор аренды и Англия обязалась платить за использование этого флага на своих кораблях, но лет десять лет назад, видимо, пользуясь упадком республики, прекратила платежи и сделала его своим государственным флагом!

Не, ну ты погляди, вот ведь крысы, понял я негодование Антонио. Мало того, что всё их богатство награблено со всего мира, так они даже флаг чужой присвоили себе суки!

Погода благоприятствовала, температура на мой вкус была оптимальная — градусов пять-семь мороза, и не слякоть и не «дубак», и мы через трое суток, дав детворе наиграться на остановках в снежки и просто поваляшки в снегу, прибыли вечером в столицу. На календаре было 25 января 1770 года. Оставив груз на ответственное хранение на постоялом дворе, на окраине Питера, и отпустив караван обратно, мы направились в особняк к Потемкину.

Подойдя к крыльцу, освещенному масляным фонарем, я постучал в дверь, из-за которой, спустя некоторое время, послышалось ворчание Антипа — «универсального солдата», выполнявшего у Потемкина множество функций. Потемкин, как я понял в прошлый раз, вообще, по здешним меркам, обходился минимумом слуг. Несколько горничных, кухарка Варвара с двумя помощницами, Антип, истопник Герасим с сыном, да кучер.

— Кого там нелегкая принесла? Его сиятельство никого ждать не изволят! — донеслось из-за двери.

В эту эпоху ходить в гости без приглашения, да еще в позднее время, было не принято.

— Гости из Стамбула, отворяй Антип! — крикнул я.

— Какой-такой Стамбул, не было говорю указаний! — продолжилось ворчание за дверью.

— Ладно Антип, граф Крымский из туретчины прибыл, отворяй ворота! — решил я закончить шутку.

— Ваше сиятельство! — загрохотал Антип запорами, — А я чую голос знакомый, да никак в толк не возьму, какой Стамбул-Мамбул. Вы и вправду у турка в полоне были?

— Да какой полон Антип, приглашали погостить у турецкого султана, птиц диковинных посмотреть, чаю попить с восточными сладостями. Пахлава, щербет там всякий, а я сладкого не люблю, потому решил долго не задерживаться! — прошли мы в парадную.

— Григорий Александрович дома? — повернулся я к Антипу.

— Его сиятельство изволят быть позже, убыли на бал к княгине Юсуповой! — ответил Антип, закрывая дверь за Антонио.

В этот момент Мария вскрикнула и начала падать, согнувшись в приступе боли. Неужели началось! Повезло, что не в дороге. Все же она сильно рисковала, отправившись в такое сумасшедшее путешествие.

— Антонио! — крикнул я по-английски, одновременно подхватывая Марию, — спроси у нее, воды отошли?

Но подтверждения от Антонио мне не понадобилось, юбка была влажной, и посмотрев на Антипа, я кивнул головой на Марию и спросил, — Однако рожать собралась барышня, повитуха есть поблизости?

Антип абсолютно спокойно, будто у него в парадной роды каждую пятницу происходят, ответил.

— Не извольте беспокоиться ваше сиятельство, несите барышню на второй этаж, я сейчас Варвару кликну, она зараз роды примет, чай не впервой!

В это время Мария вцепилась мне в плечо и начала что-то быстро говорить. Не понимая не слова и приговаривая успокаивающие слова, я донес ее до кровати в комнате, в которой жил в прошлый приезд, и аккуратно положил.

— Антонио, что она там говорила! — повернулся я к шедшему за мной корсиканцу.

— Она подтвердила, что воды отошли и просила позаботиться о ее детях! — с печальной миной на лице, сообщил Антонио.

— Скажи ей, чтобы выбросила из головы всякую дурь, она еще у тебя в гостях в Крыму не побывала и сам давай не кисни, все будет хорошо! — приободрил я Антонио.

В этот момент в дверях появилась Варвара с помощницей, с тазом горячей воды и кучей полотенец, и деловито прошла к постели.

— Варвара, она иностранка, русского не знает! — показал я на Марию пальцем, — поэтому нам придется остаться здесь и переводить разговор, мы вон туда сядем! — показал я на изголовье кровати. Варвара махнула рукой, мол делайте как хотите, и занялась своим делом. Мы взяли стулья и сели с двух сторон у изголовья, а Мария протянула к нам руки.

Оказавшись временно не у дел, так как Мария и Варвара прекрасно понимали друг друга без слов, мой мозг тоже начал выдавать закидоны — типа, а если…, а что делать…, и так далее. Встряхнув головой и прогнав дурные мысли, я, прикрыв глаза, стал бормотать Марии всякую приятную чепуху и к своему удивлению сам быстро успокоился.

Дальше женский коллектив сработал как по нотам и минут через тридцать раздался шлепок, а следом пронзительный детский крик — получилось, слава богу! Мария занялась новорожденным, а мы, убедившись в ее хорошем самочувствии, вышли с Антонио из комнаты.

— Прими поздравления Антонио, у тебя еще один племянник, Наполеон Буонапарте! — крепко пожал я руку Антонио, светящемуся от счастья.

В этот момент в коридоре появился Потемкин и с распахнутыми объятьями бросился на меня.

— Иван! Как же я рад тебя видеть! — обхватив меня своими ручищами, прокричал в ухо, ошалевший Потемкин.

— Григорий раздавишь! — чуть не потеряв от боли сознание, вскрикнул я, хотя последние дни, практически, не вспоминал о ранениях и чувствовал себя прекрасно, даже Марию подхватил без проблем.

Потемкин, поняв, что что-то не так, заволновался и отпустил меня, — Никак турки поранили! Я ведь спать не могу, все думаю, что оставил тебя там одного, и понимаю, что дело надобно сделать, а не могу себе простить. Прости меня Иван, если сможешь!

— Прощать тебя не за что, Григорий! Мы люди государевы, нам в первую очередь о деле думать надобно. А со мной уже все в порядке, пираты пулей зацепили немного, зато на мир посмотрел, друзей нашел! — показал я рукой на Антонио, — мы тут похозяйничали немного, там в комнате сестра Антонио, только что мальчика родила!

— Ну что за человек, без фейерверка никак не можешь! — улыбаясь, покачал головой Потемкин.

— А где мои бойцы? — сразу уточнил я.

— Они собирались турецкий лагерь уничтожить, как узнали, что тебя турки в полон взяли, насилу отговорил. Михаил Михайлович с казаками в Бахмут отбыл, а Ростислав Альбертович со мной в столицу приехал. Я у государыни испросил ему разрешение на работу в архивах Академии наук, так он там и живет, в комнате смотрителя, говорит, что жалко время тратить на дорогу! — обрадовал меня Потемкин.

Разместив гостей по комнатам, накормив всех и уложив детей спать, мы с Потемкиным прошли к нему в кабинет.

— Пока все не расскажешь, спать не отпущу! — сказал Потемкин, разливая в бокалы испанский херес из обширных запасов «Дон Кихота», который я прихватил с «Авроры».

Пригубив напиток, я приступил к рассказу о своих похождениях, занявшему у меня, с учетом вопросов Потемкина, больше часа. В ходе рассказа я не стал концентрироваться на фамилии Буонапарте, оставив это на сладкое и дойдя до момента нашего появления в доме и дождавшись от Потемкина фразы — «Удивительное путешествие», я снова раззадорил его.

— Только это не самое интересное Григорий! Знаешь кто этот мальчик, что родился сегодня в твоем доме?

— Кто? — чуть не поперхнулся хересом Потемкин.

— Император Франции Наполеон Первый, покоритель Европы, человек дошедший с великой армией до Москвы и сжегший ее! — посмотрел я на, потерявшего дар речи, Потемкина.

После моего признания, пришлось потратить еще полчаса, чтобы предъявить мои аргументы, позволившие считать, что это именно он, и вкратце рассказать историю Наполеона — наполеоновские войны, поход на восток, Бородино, взятие русскими войсками Парижа и так далее…

По окончании моего рассказа, Потемкин налил полный бокал хереса, «замахнул» его, как воду, посмотрел на меня и сказал.

— Иван, прошу, на сегодня сюрпризов хватит, ложись спать, завтра ж в Зимний!

Но прежде чем мы отправимся с Викингом в Зимний дворец, вернемся снова немного назад, в канун Нового года.

Получив от Потемкина пропуск в архив Академии наук Гном, он же корнет Чернов Ростислав Альбертович, не теряя времени, направился по назначению. Академия размещалась в специально построенном для него при Петре Первом здании на стрелке Васильевского острова — «Палатах Санкт-Петербургской Академии наук, Библиотеки и Кунсткамеры». Музейные коллекции занимали восточное крыло здания, в средней части размещался Анатомический театр, Академии наук выделили западное крыло, а в башне оборудовали обсерваторию.

Местный смотритель, увидев высочайшую резолюцию на грамоте, без разговоров провел Гнома в архив, представлявший собой типичное библиотечное помещение, за одним только исключением — на стеллажах, совместно с книгами и документами в папках, размещались модели различных устройств, узлов, агрегатов, и даже макеты зданий и участков местности.

Найдя несколько каталожных книг, Гном попытался было поработать с ними, но почерк человека, заполнявшего книги, был совершенно нечитабельным. Смотритель, на его вопрос по поводу человека, отвечающего за архив, ответил, что последние тридцать с лишним лет за архивом смотрел Иван Дмитриевич Мурашов, но он преставился месяц назад, и на его место еще никого не взяли, а окромя Ивана Дмитриевича никто про архив ничего не знает. Засада!

Ладно, подумал Гном, тогда пойдем другим путем, и принялся осматривать стеллажи и составлять примерную постеллажную опись, чтобы понять закономерность размещения на них содержимого. День пролетел незаметно, а результата еще не было и когда смотритель пришел предупредить о закрытии здания, Гном за небольшую мзду, договорился с ним о ночной работе. В помещении архива была небольшая комнатка с кушеткой, столом и другими необходимыми вещами, в которой, по словам смотрителя, и жил прежний архивариус, где можно было отдохнуть и перекусить. Смотритель запер его снаружи и пошел к себе, а Гном проработал почти до утра.

Прикорнув пару часов, Гном вернулся в особняк Потемкина, предупредил его, что поживет пока в архиве, чтобы не терять время на перемещения, взял запас продуктов на кухне и комплект постельного белья и отправился обратно. Через три дня напряженной работы, Гном покрытый тремя слоями пыли и перемазанный с непривычки чернилами с головы до ног, устало откинулся на стуле и облегченно вздохнул. Разобрался!

Алгоритм хранения экспонатов оказался многослойным. Все содержимое было разделено на большие группы хранения, относящиеся к годам правления российских императоров. Этот подход и запутал поначалу Гнома. Историей он интересовался только в разрезе технических изобретений, и кроме Петра Первого и Екатерины Второй, больше никого из российских императоров восемнадцатого века не знал. Поэтому перечитав множество резолюций на документах Гном «немного охренел» — оказывается еще были — Екатерина Первая, Петр Второй, Анна Иоановна, Иван Шестой, Елизавета Петровна и Петр Третий. Правда большинство из них, за исключением Анны Иоановны и Елизаветы Петровны, судя по сохранившемуся наследию, вернее по его почти полному отсутствию, оказались на российском троне «случайными пассажирами».

Разобраться дальше было делом техники. Раскладка по наукам, которых в то время было не очень много, и годам издания или изготовления, а также самая интересная кучка — разное, в которой были собраны в основном макеты или даже реальные образцы различных механических штуковин.

Как они и планировали с Викингом, прежде всего он искал работы по изысканию полезных ископаемых вообще, и в районе Донбасса в частности. Начал, естественно с эпохи Петра Первого, который, собственно, и основал Академию наук. Самым первым документом, по интересующей Гнома теме, был высочайший Указ от 1722 года о создании Берг-Мануфактур-коллегии, ведавшей горной промышленностью и, в том числе, «горным делом» — так называли геологию, но он к сожалению практической ценности не имел.

Перелопатив еще пару полок, Гном наконец нашел то, что нужно — Указы Петра, датированные 1723 годом, «О приискании на Дону и в Воронежской губернии каменного уголья и руд» и «Об учинении поиска серной руды и каменного уголья в окрестностях Днепра». Прям то, что доктор прописал! Но дальше стало еще интереснее — оказалось, что еще при Петре в окрестностях Бахмута, Лисьей балки и других местах Донбасса были обнаружены залежи каменного угля, а также железных и серных руд, и даже была начата их добыча.

Как же так, Гном ведь специально интересовался у Бахмутских кузнецов вопросом использования каменного угла и выяснил, что никто каменным углем не пользуется, да и о его добыче в тех местах сохранились только «преданья старины глубокой». Прискорбно, что со смертью императора-строителя большинство его достижений оказались поставлены на паузу. Что ж, тем лучше для нас, подумал Гном, будем практически первооткрывателями, пусть и по второму разу.

Пройдясь по «горному делу», Гном на второй неделе работы, вернулся к архиву Петра Первого и погрузился в раздел «механика» и наткнулся на архив А.К. Нартова, именуемого ни много, ни мало — «царевым токарем». Подумав, что заслужить такое титулование у Петра, который сам был мастером на все руки, мог только весьма неординарный человек, Гном погрузился в его архив с головой, и почти сразу обнаружил упоминание от 1717 года о «токарно-копировальном станке с механизированным суппортом». Гном, будучи истинным представителем двадцать первого века, предпочитал для своих работ использовать обрабатывающие центры и 3D-принтеры, которых в лабораториях Бауманки было в достатке, но общее понимание об устройстве обычного токарного станка имел. Так вот, увиденная им на чертежах схема обычного токарно-винторезного станка сохранилась спустя три столетия практически без изменений. Вот это номер, он ведь точно знал, что первый токарный станок с автоматическим суппортом запатентовал в конце восемнадцатого века англичанин Модсли.

Поставив себе огромную «зарубку» в памяти, о необходимости обговорить с Викингом вопрос создания патентного бюро, он вдруг услыхал за спиной шаги.

— Весьма познавательно! Первый раз вижу гусара, интересующегося архивом Академии наук, господин корнет, вы случаем не перепутали библиотеку с конюшней! — раздался сочный грудной голос.

Повернувшись Гном увидел перед собой человека лет сорока с окладистой бородой, в длиннополом кафтане и высоких сапогах, в чуть прищуренных глазах которого играли бесята. Гному, уже привыкшему в Петербурге к расшитым мундирам западного покроя, вид этого человека показался скопированным из времен Ивана Грозного.

— Если вы хотели меня оскорбить, то зря стараетесь, господин неизвестно кто, хороший гусар должен и в библиотеках и в конюшнях понятия иметь. А вы, наверное, разносчик еды, я тут недавно просил местного смотрителя заказать мне пирогов в лавке. Почем нынче с мясом? — ответил ему Гном в похожей манере.

Мужчина на слова Гнома заразительно рассмеялся.

— Уели! Прошу меня простить господин корнет, ей богу, не смог удержаться! Кулибин Иван Петрович, управляющий механической мастерской Академии наук! — представился «борода».

— Чернов Ростислав Анатольевич, корнет Бахмутского гусарского полка! — ответил Гном, стараясь удержать челюсть от падения на пол.

Вот это встреча, это ведь сам Кулибин, имя нарицательное, знакомое любому человеку в России.

— Чем интересуетесь Ростислав Анатольевич? — обвел Кулибин рукой стеллажи.

— Да всем понемногу! Мой командир полковник граф Крымский собирается в Новороссии мануфактурное дело организовать, вот с соизволения государыни императрицы ищу сведения об изысканиях каменного угля! — ответил Гном и перевел тему разговора, — А вы Иван Петрович про паровую машину Ивана Ивановича Ползунова слыхали?

— Конечно слыхал, в Кунсткамере модель имеется, жаль сам господин Ползунов не дожил, а здесь в архиве описание должно быть! Вы стало быть интерес имеете к сей машине? — спросил Кулибин.

— Хотелось бы глянуть, эта машина должна себя хорошо показать в мануфактурном деле, говорят англичане уже применяют такие машины! — Гному приходилось тщательно выбирать слова, чтобы не показаться слишком много знающим для молодого гусара.

С теоретической стороны вопроса, схема машины Ползунова Гному была без надобности, как и любой инженер, схему парового двигателя он себе прекрасно представлял. Проблема состояла в уровне развития станочного парка и конструкционных материалов. Ядерный реактор тоже паровая машина, только на специфическом топливе — а попробуй сделай. Поэтому Гном хотел посмотреть, чем пользовался Ползунов.

Посмотрев описание и схему, приложенную к нему, Гном немного расстроился — понять, что за материалы использовал Ползунов, за исключением кирпичей для котла, было невозможно. Ладно, сами разберемся, подумал он и решил подкинуть Кулибину задачку, не все же ему одному перепридумывать. Нужно привлекать местные кадры!

— Хорошая машина, только великовата, а вот если взять котел с водой из металла, а в него вставить другой и в нем огонь разводить, получиться уменьшить размер! — начал Гном рассуждать и набрасывать схему котла и привода, — А с этой стороны поршня сделать вот такое колесо!

Нарисовав кривошип, Гном посмотрел на внимательно изучающего схему Кулибина. Зацепило!

— А это колесо соединить валом с двумя мельничными колесами, как на водяных мельницах! — продолжил Гном, — Только не вода колеса будет крутить, а наоборот и всю эту инженерию на корабль поставить, там места много. И будет корабль сам по себе плавать, независимо от течения и ветра. Как вам мысль Иван Петрович?

— Блестяще! Я о подобном корабле давно думу думаю, я ведь на Волге вырос, насмотрелся на тяжкий труд бурлаков! — возбужденно проговорил Кулибин, потирая руки, — Завтра же начну работу над схемой и моделью, а вам надобно идти в инженерию Ростислав Альбертович, у вас определенно есть способности, могу похлопотать!

— Благодарю Иван Петрович! — кивнув Гном, — Этим я и буду заниматься в Новороссии, планы у графа Крымского обширные! Наведывайтесь в гости через пару лет, думаю будет чем похвастать!

— Благодарствую Ростислав Альбертович, и за приглашение и за идею, рад был знакомству, захаживайте в мастерскую ко мне, как будет время! — поклонился Кулибин.

Попрощавшись с Кулибиным Гном засел за чертеж токарного станка с паровым приводом — это был ключ для всей дальнейшей работы.

Проснувшись и позавтракав мы с Потемкиным направились в Зимний дворец. Мария и новорожденный чувствовали себя прекрасно, меня раны тоже не беспокоили, поэтому настроение у меня было прекрасным. Узнав у Потемкина, что здание Академии наук находится рядом с Зимним, я попросил его вначале заехать туда, чтобы увидеться и быстро переговорить с Гномом, ведь время аудиенции нам назначено не было, значит и опоздать мы не могли даже теоретически, да и вообще кроме Потемкина о моем появлении в столице никто не знал.

Потемкина в Академии знали, поэтому пропустили без проблем. Пройдя тихонько в библиотеку мы увидели, как Гном, сидя за столом, заваленным кучей бумаг, периодически смотрит в огромный фолиант, лежащий перед ним, и что-то чертит на листе бумаги.

— А ну не подглядывать боец! — гаркнул я.

В тишине библиотеки мой голос прозвучал, как выстрел и Гном чуть не упал со стула от неожиданности.

— Командир! — узнав меня, бросился обниматься Гном, — Я даже не сомневался, что ты этих «халатников» уделаешь!

Объятья Гнома, по сравнению с Потемкиным, чувствовались, как «комариный укус».

— Я тут такое нарыл! — закрыл он фолиант и показал нам обложку, — Простите Григорий Александрович, не поздоровался, очень уж соскучился!

— Полно Ростислав Альбертович, понимаю! — махнул рукой Потемкин, — Очень интересно!

— Театрум махинарум! — прочитал я название, — И что это за «зверь»?

— Это сделал совершенно гениальный человек Андрей Константинович Нартов для Петра Первого! — начал показывать Гном рисунки в фолианте, — Тут куча гениальнейших изобретений, а главное, практически полный станочный парк для металлообработки, а я про Нартова раньше даже не слышал. Ну и про Донбасс конечно нарыл, уголек то, уже нашли там, еще при Петре Первом! — потряс он письмами.

— А я тут еще с Кулибиным познакомился! — не давая нам продохнуть, продолжил бомбардировать новостями Гном, — Он сейчас пароход проектирует по моей подсказке. А еще нашел документы, тоже петровской эпохи, что хотели канал из Волги в Дон прорыть, правда там не «срослось», зато соединили Неву и Волхов, чтобы по Ладоге не ходить в шторма, а еще присмотрели маршрут для соединения Балтики и Волги, через реки Вычегда и Шексна. Это же гениально, сейчас «запилим» с Кулибиным пароход и понеслась, плавай где хочу, нужно только каналов нарыть!

— Давай бумаги по каналам и углю, ты пока продолжай работу, а вечером домой приезжай, отмоешься, а то грязный, как кочегар, да и сюрприз имеется! — подмигнул я Гному, — А мы на высочайшую аудиенцию!

— Да, и еще командир, токарный станок с механическим суппортом, «там», — качнул он головой, намекая на прошлый мир, — запатентовал англичанин, почти через век после его изобретения Нартовым, этот вопрос тоже надо решать!

Весь короткий путь до Зимнего я думал про каналы. Как я мог про них забыть! Учитывая, что до асфальтированных дорог, нам еще как «до Китая раком», водные пути вместе с железной дорогой будут тем транспортным каркасом, который соединит разрозненные части огромной страны

Набережная Невы, на которую выходил парадный вход во дворец, встретила нас поскрипывающим под сапогами снежком, а сам Зимний дворец узорами на замороженных окнах. Красота! В Зимнем дворце я еще не бывал, поэтому был наповал сражен красотой внутреннего убранства, ну а парадная лестница, поднимавшаяся вверх двумя маршами и позволявшая оценить общую высоту дворца в семи-восьмиэтажный дом, была вообще вне конкуренции» Таких роскошных зданий я еще не встречал. Поднявшись по лестнице, мы встретили, заочно знакомого мне, обер-гофмейстера Ивана Перфильевича Елагина.

— Желаю здравствовать Иван Петрович! — поздоровался Потемкин, — Познакомьтесь, барон фон Штоффельн Иван Николаевич, граф Крымский!

— Рад знакомству Иван Николаевич! — степенно поздоровался Елагин, — Премного о вас наслышан, государыня повелела при поступлении новостей от Григория Александровича немедля сообщать ей, думаю она вас имела ввиду граф!

— Определенно так Иван Петрович! — ответил за меня Потемкин.

— Пройдемте господа, государыня в рабочем кабинете, думаю там вас и примет! — показал Елагин направление движения.

Войдя в рабочий кабинет, мы увидели императрицу перебирающую бумаги за столом. Не став ждать у моря погоды, я вышел чуть вперед, щелкнул каблуками и доложил.

— Ваше величество, граф Крымский из Стамбула прибыл!

— Иван Николаевич, славно, что вижу вас в добром здравии! — вышла Екатерина из-за стола, и улыбаясь спросила, — Как погостили у султана?

— К сожалению познакомиться не успел ваше величество, а если серьезно… — вкратце рассказал я ей о своем путешествии!

— Так значит Разумовский оказался прав, пожар в Стамбуле ваших рук дело? — выслушав меня, произнесла императрица.

— Умысла такого не было, ваше величество, всего лишь скрывал следы за собой, а причина распространения пожара по городу проста — отсутствие пожарной охраны и плохая планировка города. Улицы узкие и кривые, захочешь, не доберешься вовремя. Так что сами виноваты! — пожал я плечами.

— Тут вы правы Иван Николаевич, лучше и не скажешь — сами виноваты, да и бог с ними! — сменила Екатерина тему разговора, — Изучила я ваш доклад, весьма занимательно, только я никак в толк не возьму. Вы везде поминаете машины, которые смогут облегчить труд рабочих и даже заменить их на ряде работ. Что же этим рабочим далее прикажете делать?

Совершенно не разбираясь в экономике на глобальном уровне, но будучи продуктом информационной эпохи, просыпающимся под новости о росте индекса промышленного производства или падении на рынке ценных бумаг, я понимал, что единственный способ двигаться вперед, это бежать быстрее других.

— Ваше величество, главное в экономике — постоянное развитие, которое требует дополнительных людей, а где их взять, ведь за лето не вырастишь, чай не редиска. Так вот машины эти и позволяют высвободить часть работников и направить из на другие проекты. Положим, у меня есть тысяча крестьян. Они работают на земле и могут обработать десять тысяч десятин земли. А мне надобно еще мост построить. Значит я смогу своих людей привлечь к строительству моста только летом, когда на земле работы мало. Получается, что времени на строительство моста у меня уйдет очень много, да и крестьяне не мастеровые, могут только простые работы делать. А вот если мы вместо лошади с плугом, сделаем машину, которая сможет пахать землю за десять лошадей, тогда часть крестьян на поле и правда останутся без работы. Тогда мы их берем и делаем мастеровыми, на постоянной основе, за фиксированную оплату. Они обучатся и смогут мост построить быстро. У нас и земля обработана и стройка идет, а как закончат, могут в другом месте строить. Просторы в России необъятные и стройки хватит всем на века!

Задумавшись на полминуты, Екатерина царственно, что вполне естественно, взмахнув пальчиком, сказала.

— Весьма доходчиво и понятно граф! Только машин этих у вас не имеется?

— Уверен ваше величество, что в скором времени появятся, в архиве Академии наук корнет Чернов обнаружил документы времен государя Петра Великого о добыче каменного угля в Бахмуте и на реке Северский Донец, там и начнем производство машин, они, конечно, могут и на дровах работать, но каменный уголь для них самое лучшее топливо! Поэтому прошу дать мне право, те земли, что даровали мне за покорение Крыма, определить самому в Бахмутском уезде и южнее, в бывшем Диком поле, а также выделить из казны заём на постройку мануфактур!

— Хорошо граф, земли получите еще десять тысяч десятин и десять тысяч государственных крестьян. По сию пору у вас все получалось, и супостата малыми силами победить и от турка уйти, да еще и столицу его пожечь. Верю, что и с созиданием справитесь не хуже! Да, Григорий Александрович! — переключила Екатерина внимание на Потемкина, — Я решила назначить вас губернатором новой губернии, в которую войдут земли Славяносербии, все наши приобретения по левому берега Днепра до границ войска Донского и Крым. У вас с графом вместе хорошо получается работать на благо отечества, вот и работайте!

— Благодарю за оказанное доверие ваше величество! — поклонился Потемкин.

— Да, граф, чуть не запамятовала! — притворно покачала головой императрица, — По поискам золота на реках, князь Вяземский готовит высочайший Указ о разрешении частной добычи золота с уплатой десятины от добытого в казну и обязательной продаже еще двух десятин за ассигнации, так что снаряжайте свои команды куда надобно. А по обучению механикусов, переговорите с главой правления Берг-коллегии графом Соймоновым, он что-то похожее замышлял. Что-то еще граф?

— Еще пара вопросов ваше величество! Я вам докладывал, что надобно привлекать изобретателей и ученых из Европы, но лучше это делать от лица частного предпринимателя, потому как не каждый англичанин или француз захочет работать на русское государство. Потому прошу принять от меня и моих товарищей отставку. И еще один момент, в том докладе я упоминал, что целесообразно иметь компанию, формально частную, но выполняющую заказы государя на выполнение дел, в которых публичное участие государевых людей может быть неприемлемым. Такую компанию я и хочу создать!

— Это может оказаться полезным! — задумчиво проговорила Екатерина, видимо, прокручивая в уме варианты использования нового инструмента, — Продолжайте!

— При государе Петре Алексеевиче был прорыт судоходный канал на Ладоге и были попытки прорыть еще несколько каналов, правда не совсем удачные. В том мире, эти начинания были реализованы и можно было на корабле доплыть из Петербурга в Москву, в Астрахань, в Крым и в Белое море. Весьма удобно и полезно для торговли. Сейчас Иван Петрович Кулибин по предложению корнета Чернова работает над кораблем, способным ходить по рекам против течения. Ежели у нас будут каналы и такие корабли, вы сможете с комфортом совершать путешествия по стране и побывать, например, в Крыму, когда Григорий Александрович там все обустроит!

— Да вы граф, просто демон искуситель, нашли мою слабость! — развела руками Екатерина, — Страсть как хочу посмотреть на разные места государства своего, но эти кареты и пыль…ужас. Хорошо, быть сим каналам!

Екатерина признавшись в маленькой слабости, умолчала о другой, намного большей. Бывшая иностранка, принцесса захудалого европейского дома, она не только страстно хотела стать своей для русского народа через великие дела, взяв для себя примером Петра Великого, но и мечтала о посрамлении европейских монархов, продолжавших посматривать свысока на лапотную Россию. Но для этого ей категорически не хватало грандиозного проекта, которым можно было бы блеснуть. Каналы идеально подходили на роль грандиозного проекта!

Меня этот разговор сильно измотал, все же последствия ранения сказывались на моей выносливости, и в голове уже была абсолютная каша. Поэтому я совсем забыл про обещание об аудиенции, данное Джованни, и документы для корсиканцев. Но тут меня подстраховал Потемкин, который был в теме.

— Ваше величество, остался еще один вопрос, если позволите! — взял слово Потемкин и, получив одобрение, продолжил, — Граф из скромности умолчал о сражении с берберийскими пиратами, об очередном подвиге и о ранении, полученном в сей баталии!

— Как вы могли граф, молчали о ранении и лишили меня столь захватывающей истории, негодник! — погрозила пальчиком Екатерина, — Как ваше самочувствие?

Убедив Екатерину, что у меня уже все в порядке и собрав в кулак остатки сил, я рассказал историю путешествия на «Авроре». По завершении моего рассказа Екатерина, без лишних вопросов, позвонила в колокольчик и поручила Елагину организовать аудиенцию для Джованни и бумаги для корсиканцев.

Отправив Доброму весточку с кратким описанием моих приключений, одновременно нарезав задач, следующие несколько дней я провел в бумажных делах. Императрица и в этот раз не поскупилась на награды. Потемкину были пожалованы титул светлейшего князя Таврического и генерал-губернаторство, нам с Добрым и Гномом были пожалованы очередные и не очень воинские звания — мне «генерал-майора», а парням «капитанов», а также сразу очередной «дембель» и прочие «плюшки».

Получив через три дня в императорской канцелярии все необходимые бумаги и выйдя на набережную Невы, я вздохнул полной грудью и понял, что двадцать месяцев, минувших с момента нашего появления в этом мире, пролетели, как один миг, а также то, что теперь я с одной стороны — свободный, богатый и уважаемый человек, над которым только Бог и Император, а с другой — взятые мной на себя обязательства столь объемны, что мне придется только мечтать о минутке отдыха и права на ошибку у меня нет.

Может ну их всех нафиг! Корабль есть, деньги тоже, свалить куда-нибудь на тропические острова и лежать себе на песочке, позволил я себе секундную слабость. Но вспомнив прошлую жизнь, и то, как после недели любого отпуска я начинал маяться от безделья и просился в очередную командировку, засунул эту мысль в потайное место и поехал через мост, в Академию наук, радовать Гнома.

К этому времени Гном завершил работу с архивом, все необходимые нам сведения имелись, а чертежи были скопированы. Закончил он также и чертежи паровой машины и токарного станка, созданного на основе чертежей Нартова, а также заказал у Кулибина несколько комплектов мелких и особо ответственных деталей. Зайдя в архив, я увидел бородатого мужика в длиннополом кафтане, обсуждающего с Гномом какой-то чертеж, и сразу понял, что это Кулибин.

— Добрый день Иван Петрович, граф Крымский к вашим услугам! — представился я.

— Раз знакомству ваше сиятельство! — ответил Кулибин.

— Для вас просто Иван Николаевич, на днях был удостоен аудиенции у государыни императрицы. Доложил ей про ваш корабль с паровой машиной, государыня весьма заинтересовалась и с нетерпением ждет результата. Какие у нас перспективы Иван Петрович? — спросил я.

— Отрадно слышать Иван Николаевич. Сей корабль можно построить достаточно быстро, я давно над этим думал, все будет зависеть от готовности паровой машины! — пожал плечами Кулибин.

— Думаю на следующий год поплывем, — взял слово Гном, — в этом году с машиной разберемся, а Иван Петрович на небольших лодках движитель отработает и к постройке корабля приступит. А следующей весной все состыкуем и летом глядишь поплывем!

— Вот и ладно. Ростиславу Альбертовичу государыня баронство обещала, коли такой корабль ее до Кронштадта довезет, а вам Иван Петрович, раз, как она сказала, вас титулами не обрадуешь, она обещала особняк подарить. Так что есть к чему стремиться! У меня к вам Иван Петрович еще одно важное дело есть! — поднял я указательный палец.

— Весь во внимании Иван Николаевич! — заинтересовался Кулибин.

— Вы не думали над вопросом передачи сигналов на большие расстояния, через промежуточные пункты! Ну, например, раньше, я слышал, дымами сигналы подавали! — закинул я удочку.

— Вы прям мысли читаете Иван Николаевич, думал я о «дальнеизвещающей машине», чертежей пока нет, так наброски, и азбуку начал составлять, но показать пока нечего! — развел он руками.

— Не забрасывайте это дело Иван Петрович, обязательно сделайте, а уж я обеспечу показ государыне и внедрение, только предусмотрите в проекте возможность сборки башен из небольших готовых элементов, которые можно будет изготавливать в одном месте, а затем перевозить на место установки и быстро собирать по чертежу! — озадачил я Кулибина.

Забрав вещи Гнома и тепло попрощавшись с Кулибиным, мы направились домой, в особняк Потемкина, где нас с нетерпением ждали бывшие корсиканцы, а ныне граждане Российской империи. Дети Марии, уже привыкшие играть со мной, с появлением Гнома получили еще один объект для своих нападений, а у меня появилась возможность передохнуть.

Потемкина дома не было, с получением должности у него появилось на порядок больше «геморроя», чем у меня, поэтому он все дни проводил в бесконечных разговорах и согласованиях со столичными чиновниками. Мне, то же самое предстояло впереди. Справившись о здоровье Марии и новорожденного, мы поужинали и устроились с чаем в гостиной.

Оказавшись после вполне благополучного завершения Средиземноморских приключений в столице, в окружении соотечественников и близких людей, я расслабился и думал только о перспективах развития и проблемах, поджидающих нас на Донбассе, поэтому моему мозгу потребовалось значительно больше времени, чем обычно, чтобы почувствовать опасность.

Услышав на улице шум, я подошел к окну и отодвинул с края занавеску. Оказалось, что это приехал Потемкин и Антип его встречает. Собираясь уже отойти от окна, я заметил на заднем плане, на противоположной стороне улицы, человека, которого я уже видел возле Академии наук. Тревожный звоночек! Это, конечно, не многомиллионная Москва, здесь вероятность увидеть одного и того же человека повыше, но это нужно знать точно. То, что я или Потемкин не считаем никого из местных своими врагами, совершенно не означает обратного. К тому же история с Паниным «зависла» и вполне может иметь продолжение. Ну и слава богу, подумал я, состояние боевой готовности всегда помогало мне в работе, надеюсь и сейчас исключений из этого правила не будет.

Оказавшись дома, Потемкин сказал, что завтра с утра у него встреч не запланировано и он похандрит в постели до обеда. Отлично, значит успею смотаться в Зимний дворец и порешать вопрос со специями. С их продажей, как ни странно, обещал помочь Елагин. Случайно узнав о нашем грузе, он пообещал свести меня с управляющим Зимним дворцом, одновременно отвечающим за содержание кладовых с продуктами. Оказалось, что даже в царских кладовых были проблемы со специями, а наш товар снимал все вопросы на несколько лет вперед. Переговорив с управляющим, я вернулся в особняк, через черный ход, как-раз к обеду.

Пообедав, Потемкин собрался в Сенат, Гном сидел за чертежами очередной новинки, а я сказал, что прогуляюсь по Питеру. Выйдя вместе с ним на улицу и проводив до экипажа, я приметил соглядатая метрах в пятидесяти от нас, демонстративно повернулся и пошел в другую сторону, переходя улицу по диагонали и контролируя пространство боковым зрением. В этот момент из проулка, проходящего через дом от особняка Потемкина, выехал экипаж и двинулся вслед за Потемкиным, а наблюдатель, махнув ему рукой, начал движение за мной.

Да вас здесь целый выводок, значит пора немного поохотиться! Пройдя еще квартал, я опять перешел дорогу и свернул за угол направо. За последние дни я довольно неплохо изучил этот район, так как старался по возможности выделять время для прогулок, которые успокаивали нервы и способствовали выздоровлению. Поэтому я знал, что за углом, метрах в ста, есть очень длинный проходной двор, выводящий весьма запутанным путем на боковую улицу слева. Преследователь начал сокращать дистанцию и мне это показалось весьма красноречивым симптомом. Свернув в подворотню, я сделал, превозмогая неприятные ощущения в спине, ускорение и скрылся в темной дверной нише. Через минуту послышались шаги и мимо меня быстрым шагом прошел ничего не подозревающий клиент. Выждав пару мгновений, я покинул нишу, проконтролировал спину и сделав рывок, оглушил его ударом рукоятки стилета, с которым не расставался ни днем, ни ночью, по затылку. Клиент стек на землю без звука. Подхватив под мышки, я затащил его в нишу, где только что стоял. Забрав у него похожий на мой инструмент и связав руки за спиной его же шарфом, попробовал открыть дверь. Дверь была заперта, но неплотно и в щель было видно запор — обычный крючок. Подцепив его стилетом, открыл дверь и оказался вместе с пленником внутри. Заперев дверь, я осмотрелся. Света было мало, но похоже это черный ход в дом, которым, судя по паутине и пыли вокруг, давно не пользовались. То, что доктор прописал!

Засунув ему платок в рот и еще раз тщательно обыскав, я нашел у него небольшой складной нож в потайном кармане и немного денег. Ничего, что могло бы пролить свет на это темное дело, у него не было. Внешность среднестатистическая неприметная, одежда тоже — не богатая, но и не обноски, все, как по учебнику для шпионов. Ну и ладно, сейчас все выясним. Послушав с минуту тишину вокруг и убедившись в одиночестве, я от души зарядил ему леща по уху. Конечно можно было сделать по другому, но я «просек», что клиент уже очухался и тайком «пасет» окружающую обстановку. Веки хоть и прикрыты, но движение глаз под ними не скроешь, поэтому я не удержался. Да и после такого начала, думаю по разговорчивей будет.

— Так, убогий, глаза открывай, а то я могу подумать, что они тебе без надобности и начну их вырезать! — приложил я лезвие стилета снизу к левому глазу.

Клиент замычал, открыл глаза и начал уводить голову в сторону. Зафиксировав ему голову, я чуть сильнее надавил стилетом и спросил.

— Что здесь делаешь и зачем шел за мной? Отвечай, сейчас я выну кляп, заорешь, сразу кончу! — освободил я ему рот.

— Барин, ей богу, обознался ты! — заверещал сиплым голосом клиент.

— Ответ неправильный! — засунул я кляп на прежнее место и быстрым движением отрезал ему мочку уха.

Сиплый замычал и затрясся всем телом.

— Попробуем еще раз. Что здесь делаешь и зачем шел за мной? Ты прежде чем лепить горбатого, подумай хорошенько, а то опять лишишься какой-нибудь части тела! — опять освободил я ему рот.

— Барин, напраслину на меня возводишь, невиновного человека калечишь! — продолжил он стоять на своем.

— Ну нет, так нет! — вернул я тряпку ему в рот, — Видать и вправду ничего не знаешь!

Клиент яростно замотал головой, в знак подтверждения моих слов, а я молча воткнул ему сбоку в колено стилет и немного покрутил. Тело клиента скрутил спазм боли и завоняло мочой. Вынув стилет и подождав с полминуты, я опять спросил.

— Если надумал говорить, кивни, а если нет я продолжу!

Он так яростно замотал головой в знак согласия, что я испугался, как бы не оторвалась раньше времени.

— Барин, бес попутал! — начал он скулить, освободившись от кляпа, — Иностранец один подрядил нас за тобой проследить!

— Кто сам таков, чем занимаешься, что за иностранец, где встречались, сколько заплатил, что велел делать, как на меня показал? Если еще раз заставишь меня задавать наводящие вопросы, я тебе вторую коленку проткну! — улыбнулся я ему.

Клиент, ободренный моей улыбкой, затрясся пуще прежнего и начал петь.

Михей, как назвался клиент, состоял в небольшой шайке щипачей из четырех человек, промышлявших на городских рынках. Неделю назад в кабаке на Сенном рынке, где они всегда собирались вечером пропустить по стаканчику после трудов неправедных, к ним за стол подсел богато одетый иностранец и предложил работенку. Нужно было посадить на перо одного дворянина, только чтобы это было похоже на ограбление. Они такими делами раньше не промышляли и Михей, на что он особо упирал, не хотел в этом участвовать. Ну да, ну да, как всегда — «не виноватая я, он сам пришел». Их главарь Гаврила, соблазненный большой суммой денег — целых сто рублей серебром, предложенной иностранцем, согласился, а Михею пригрозил смертью, если откажется. На следующий день иностранец, взяв с собой в карету главаря, показал ему дом в котором жил человек, которого нужно убрать, и описал его на словах. Организовав слежку за домом, они поняли, что в доме проживают два похожих человека — Потемкин и я. Уточнить, кто точно является целью, у них возможности не было и Гаврила решил убрать нас обоих.

Понятно, что ничего не понятно. Если наводка было на одного, то однозначно на Потемкина, ведь мое прибытие сюда было внеплановым. Иностранец скорее всего посредник и выйти на него можно будет через кабак на Сенной, где он возможно появится, если через некоторое время Потемкин еще будет жив. Ему ведь надо будет спросить с бандитов за «кидалово» — деньги взяли, а работу не сделали. Походу придется задержаться в Питере. Про иностранца Михей рассказал, что тот немного походит на меня, разговаривает по-русски почти без акцента и на пальцах правой руки у него два перстня с крупными камнями, красным и зеленым. Ладно, надо поспешать, а то не дай бог, Потемкина уже пырнули где-нибудь, а я тут стратегии выстраиваю. Быстро и молча, так, что он даже не понял, я воткнул Михею в сердце его же нож, развязал ему руки, убрал кляп и забросал хламом.

Пройдя проходным двором, я поймал извозчика и поехал к Сенату. По дороге появилась возможность еще раз обдумать план действий. Прежде всего необходимо нейтрализовать банду, желательно «без шума и пыли», и, если получиться, подтвердить показания Михея. Следующим шагом будет выявление иностранца, которым займется Гном, используя свой прошлый криминальный опыт. Ну а дальше как всегда — война маневр подскажет.

Доехав до Сената, я срисовал напарника Михея. Он сидел на месте извозчика, а в самом экипаже было пусто, что вполне объяснимо. Вчетвером проблематично организовать плотную слежку за двумя, отдыхать ведь тоже нужно. Ситуация позволяла решить первые две задачи и я решил не откладывать дело в долгий ящик. Зайдя в здание Сената, я остался в парадной и стал ждать Потемкина, разглядывая барельефы на стенах. Успел я вовремя, так как не прошло и десяти минут, как он появился на лестнице. Увидев меня, Потемкин с удивлением произнес.

— Иван Николаевич, какими судьбами, ты же гулять собирался!

— Появилось неотложное дело, Григорий Александрович! — махнул я головой в угол парадной, приглашая его за собой.

Удивленный Потемкин, ничего не понимая, проследовал за мной. Убедившись, что можно говорить, я быстро рассказал ему все, что знаю.

— И что мы будем делать? — взволнованно спросил он.

— Да все просто, сядешь в экипаж и поедешь, он двинется за тобой. Я заскочу к нему на ходу, а дальше дело техники! — успокаивающе похлопал я его по плечу.

Хоть план и был сверстан на ходу, прошло все на ура. Нужно было видеть удивление на лице бандюка, когда богато одетый господин вдруг на ходу заскочил на подножку экипажа и без разговоров двинул ему в челюсть. Наступив на лицо, завалившемуся на спину бандиту, я поймал вожжи и остановил карету. Пробив ему для контроля по печени, я связал его, обыскал и, как ни в чем не бывало, уселся на облучок и поехал вслед за Потемкиным.

Подъехав к дому, я дождался Потемкина, сказал ему, что нужно делать и прошел в дом. По его команде, Антип с Герасимом вынесли большое покрывало, обмотали пленника и занесли в подвал, а уже через двадцать минут мы собрались втроем в кабинете и принялись обсуждать сложившуюся ситуацию. Прохор, имя которого мне сказал еще Михей, услышав свое имя и имя Михея, раскололся быстро и подтвердил все, что мы уже знали. Значит можно было переходить к третьему этапу операции.

— Григорий, есть мысли откуда растут ноги у этого дела? — спросил я, прихлебывая чай.

— Ума не приложу, в гвардейском полку я ни с кем не конфликтовал, да и после тоже. А в Санкт-Петербурге я уже почти два года бываю наездами. Позапрошлый год, по поручению государыни, работал в Москве в составе Уложенной комиссии, а с началом войны, вызвался добровольцем и уехал в действующую армию, ну а дальше сами все знаете! — пожал он плечами.

— Ну хорошо, но ты ведь за последнее время усилил свои позиции при дворе? — усмехнулся я, — Может отсюда ветер дует. Вспомни, как Шахбаз-Гирей своего брата без разговоров зарубить собирался. Жажда власти страшная штука, сам говорил!

Потемкин задумался на пару мгновений и решившись, произнес.

— Тогда я могу думать только на Григория Орлова, при дворе ходят разговоры, что он очень недоволен тем, что я добился права личной переписки с государыней и угрожаю его статусу фаворита императрицы!

— Так ты еще не того! — искренне удивился я, — А я грешным делом думал, что у вас там уже все сладилось!

Потемкин осуждающе посмотрел на меня.

— Ты не обижайся Григорий, я не хочу лезть в твою личную жизнь, сам такого не люблю, просто надо знать точные расклады, чтобы принять правильное решение! — поднял я руки.

— Я чувствую и вижу, что государыня хочет ответить мне взаимностью, но еще не приняла решение! — с теплотой в голосе, дипломатично ответил Потемкин.

— Хорошо, как рабочая версия подойдет. Может завалить твоего тезку и всего делов. Ему значит можно, а мы что, хуже? — почесал я затылок с придурковатым выражением на лице.

— Да разве ж так можно, стать как эти бандиты! — с искренним негодованием, выпалил Потемкин.

— Григорий Александрович, да не слушайте вы его, командир еще тот шутник! — заржал Гном.

— Ладно, если серьезно. Гном, берешь у Герасима одежду и рядишься под гопника. Грязи под ногти натолкай обязательно. Идешь в кабак и аккуратно осматриваешься. Сам с разговорами ни к кому не лезь, кому надо пускай сами спрашивают. Говори, что сам из Бахмута, решил столицу посмотреть, да деньгу срубить по легкому. Срисуешь кого — хорошо, нет — ничего страшного, завтра еще раз сходишь. Я на выходе подстрахую, если кто за тобой увяжется. Теперь ты Григорий. Без пистолета из дома не выходить и смотреть по сторонам в оба. Пешком не ходить. Вопросы есть? Вопросов нет. Тогда за дело товарищи! — закончил я совещание.

Следующие несколько дней я прожил, ведя двойную жизнь. Днем ходил по кабинетам высоких чиновников, а вечером спускался в изнанку города и отирался у кабака на Сенном рынке. Первые два похода Гнома на разведку окончились ничем. Остатки банды Гаврилы или залегли на дно, или Гном их не смог идентифицировать, иностранец тоже не появлялся, а следить за Гномом никто не пытался.

Днем я успел побывать на аудиенции у генерал-прокурора сената князя Вяземского. Кабинет Вяземского в здании Сената поразил меня своей аскетичностью. Ничего лишнего, все только для работы. Потемкин, инструктируя меня перед разговором, предупредил, что князь бережлив, до скупости, и кристально честен, но такого аскетизма в кабинете второго человека в Империи я все же не ожидал. Заниматься политесом, в правила князя тоже не входило, поэтому после приветствий он сразу перешел к делу.

— Ее величество поручило мне выдать вам заем для строительства мануфактур в Таврической губернии, на какую сумму вы рассчитываете граф! — спросил Вяземский, когда я разместился за обширным столом для совещаний.

— Мне сейчас сложно сделать детальные расчеты князь! — принял я его манеру обращения, — Мануфактура будет строиться в чистом поле, надобно будет основать целый город. Поэтому я рассчитываю не менее чем на двести тысяч рублей!

— Это огромная сумма граф, зачем вам столько! — было видно, что расставание с такой суммой приносит Вяземскому душевную муку, но противится указанию Екатерины он не мог.

— Я не собираюсь брать всю сумму сразу князь, начнем работу, станут понятны текущие расходы и капитальные затраты по суммам и по времени, и, кроме того, заказы на оборудование я буду размещать на наших заводах, с ними можно будет рассчитываться векселями! — немного успокоил я его, — Поэтому прошу вас пока оформить пятьдесят тысяч рублей пополам серебром и ассигнациями, и еще пятьдесят тысяч векселями!

— Хорошо, я распоряжусь граф, через три дня все будет готово, и коль уж вы здесь, ответьте мне на вопрос, какими товарами будем рассчитываться с турками, это ведь была ваша идея? — воспользовался моментом Вяземский.

— Самое простое, что у нас уже есть — это старые пушки и ядра к ним. Наша артиллерия в ходе прошедшей кампании показала себя с наилучшей стороны, а турки всю свою полевую артиллерию потеряли. Им в любом случае придется восстанавливать артиллерийский парк. А нам надобно будет провести перевооружение на новые пушки под новый дальнобойный порох, который будет производиться на моей мануфактуре. Приведем старые пушки в товарный вид, подремонтируем и отдадим турку, нам их все равно на переплавку отправлять. На первых порах можно, конечно, немного сырья поставить вместе с пушками: зерна, леса, чугуна, меди, но потом только товары! — удивил я Вяземского.

— Настоящее восточное коварство граф. Но мысль дельная, у вас что-то еще! — спросил он, видя, что уходить я не собираюсь.

— Да князь, есть вопрос, который может вас заинтересовать! — сделал я театральную паузу.

— Я вас внимательно слушаю! — сложил он руки на животе.

— В России необходимо создать патентное бюро, в котором будут выдавать изобретателям охранные грамоты, удостоверяющие их авторство на изобретения! — сказал я и увидел на лице Вяземского мелькнувшее разочарование.

— Вы ошиблись граф, по вопросам изобретательства вам в Академию наук надобно обратиться! — желая закончить разговор, ответил он.

— Одну минуту князь. Патент дает возможность его владельцу получать материальную выгоду от использования его изобретения в виде разового платежа либо в виде роялти — ежегодных отчислений, но за оформление патента и поддержание его в силе он должен платить в казну небольшую пошлину, а если не может ее оплатить, то права на патент переходят государству, которое может распоряжаться им по своему усмотрению — продать кому-нибудь или получать роялти от использования! — разъяснил я суть вопроса и на лице Вяземского появилась улыбка.

Еще бы, матерый финансист при слове пошлины сразу чует деньги из воздуха.

— Ну и кроме платежей в казну, наличие патентов будет поощрять изобретателей внедрять свои изобретения, защитит их от воровства идей, а самым талантливым даст возможность разбогатеть и дальше продолжать свою работу, а затрат на все копейки — несколько чиновников для оформления бумаг и инженеров для проведения экспертизы! — закончил я.

— Не ожидал граф, о вас ходит молва как об отчаянном храбреце и искусном воине, а вы такие хитроумные вещи предлагаете! — с уважением в голосе, произнес Вяземский.

— У меня отличные помощники князь. Благодарю за уделенное мне время! — собрался я уходить.

— Не стоит благодарностей, дело государево прежде всего, всенепременно в ближайшее время займусь вашим вопросом! — попрощался он со мной.

При возвращении в особняк Потемкина меня охватило беспокойство, словно я забыл один важнейший вопрос, без решения которого все наши потуги обречены на провал. Доехав до дома и пообедав, мы с Гномом засели в кабинете и начали мозговой штурм. Все оказалось проще простого. Разложив на бумаге процессы управления на составляющие элементы, мы сразу определили узкое место — кадры, а «кадры решают все». Поэтому, как я сразу догадался, меня и зацепила моя же фраза, сказанная у Вяземского — «у меня хорошие помощники». Помощники отличные, да только сколько их — раз, два и обчелся.

Я, конечно, планировал во время поездки на Урал переманить к себе с десяток управленцев и инженеров, предложив им больше денег. Но провал намечался в массовом низовом звене. Даже отличный директор или главный инженер завода не сможет поставить задачу каждому рабочему лично, нужны мастера, начальники цехов, а где их взять. В первом докладе императрице мы эту проблему затрагивали, но организация учебного процесса и потом само обучение потребуют длительного времени, а нам нужно здесь, сейчас и много.

На следующий день, отправив Гнома, через черный ход, в ведомство Вяземского оформлять создание «Донецкой горно-металлургической компании», я направился к главе правления Берг-коллегии графу Михаилу Федоровичу Соймонову. Скудная информация о нем, полученная от Потемкина, гласила, что Соймонов прекрасно образован, фанат горного дела, и сам бывал в экспедициях в Сибири. По всему человек дельный и должен понять мои печали!

В итоге все оказалось одновременно плохо и хорошо. Соймонов реально оказался фанатом горного дела и важность вопроса подготовки горных, и не только, инженеров понимал не хуже меня. Но в России в данный момент не существовало учебного заведения, занимающегося подготовкой инженерных кадров для промышленности. Все, тушите свет! Оказывается получить гражданскую профессию инженерного профиля можно было только за границей, а Московский университет, выпускником которого я, опрометчиво, назвал Гнома, вообще был исключительно гуманитарным вузом. Но был и один положительный момент. Убежденный в необходимости создания такого учебного заведения и подкрепленный неоднократными обращениями уральских горнопромышленников, Михаил Федорович уже подготовил план создания Горного училища, составил устав и учебный план. Оставалась мелочь — высочайшее решение.

Убедив его положиться на меня в этом вопросе и забрав у него бумаги по созданию Горного училища, я направился к последнему должностному лицу в Санкт-Петербурге, с которым планировал встретиться — к президенту Военной коллегии, то есть министру обороны, генерал-аншефу графу Чернышеву. Вопреки мнению Румянцева, о котором мне также поведал Потемкин, готовя меня к походам по инстанциям, мне Захарий Николаевич показался вполне дельным человеком. То, что это паркетный генерал было понятно, но как администратор он, на мой поверхностный взгляд, был неплох. На мои слова о новом порохе и новых пушках отреагировал положительно и обещал содействие, но к масштабным преобразованиям обещал приступить только убедившись, что все это, не сказки, и при наличии детального плана и расчетов, подкрепленных положительными результатами испытаний.

А вечером нам с Гномом предстоял третий поход на Сенной рынок.

Поначалу все шло, как и в прошлые разы. Заблаговременно заняв наблюдательную позицию недалеко от входа, за тюками с сеном, я проследил за Гномом, нырнувшим в дверь кабака, и уже приготовился к длительному ожиданию, как мимо меня продефилировал, выглядевший инородным телом на этой улице, тип. Я «сделал стойку». Минут через пять из двери показалась голова Гнома. Быстро шмыгнув за тюки, он подтвердил мои подозрения. Тип, зайдя в кабак, осмотрел помещение и без колебаний направился к троице местных завсегдатаев. Тут Гном опознал и Гаврилу и перстни на руках иностранца. Прошлые походы в кабак он высматривал двоих бандитов, а их оказалось трое. По словам Гнома, иностранец явно высказывал Гавриле свое неудовольствие, а тот мотал башкой и, видимо, клялся сделать, то о чем договаривались. Основное дело сделано — все фигуранты, кроме заказчика, установлены, да и с заказчиком думаю разберемся вскоре.

Гном вышел обратно на улицу и мы приготовились к захвату. Проулок был тупиковый, поэтому иностранец появившийся из дверей кабака, пошел в сторону Гнома, а я следом за ним. Гном, шатаясь, отлип от стены и двинулся к иностранцу, а тот отреагировал на удивление резко, будто что-то почуял, и попытался выхватить шпагу. Но не в этот раз. Удар по затылку и мы уже тащим его бесчувственную тушку к экипажу за углом. Свидетелей мы не боялись, это был не тот район, где зовут полицию на помощь и выполняют свой гражданский долг, составляя словесные портреты злоумышленников.

Нам даже не пришлось его допрашивать. Потемкин посмотрев на типа, привязанного к стулу с завязанными глазами, сразу опознал одного из подручных графа Григория Орлова по фамилии Нильсен. Никаким иностранцем он не был, а родился в России в семье бывшего датчанина. Видеокамеры, для фиксации его чистосердечного признания, у нас к сожалению не было, поэтому оставив его наедине со своими грустными мыслями, мы поднялись наверх, обсудить сложившееся положение.

— Иван, я сколько жизней тебе и твоим товарищам, нет, и моим товарищам тоже, уже должен? — спросил Потемкин, наливая по рюмкам херес. Рука у него подрагивала.

— Друзья такие вопросы не обсуждают, сегодня я помог, завтра ты. Главное в бою — уверенность в своих боевых товарищах. Давай за это и выпьем! — поднял я рюмку.

— И что будем дальше делать! — продолжил я разговор, сделав глоток, — Сдается мне, что даже если мы притащим этого типа во дворец, Орлов плюнет ему в рожу и скажет, что это навет на него, и ничего мы ему не сделаем. Что скажешь Григорий?

— Весьма вероятное развитие событий, это могут принять за попытку свалить Орлова и тогда уже я окажусь в весьма неприглядном положении! Не хочу себе признаваться, но твое предложение убить Орлова, теперь уже не кажется мне таким ужасным! — вздохнул Потемкин.

— Да ты охренел Григорий, Гном же сказал тебе тогда, шутка это. Я мыслю наши дальнейшие действия такими. Иностранца и банду Гаврилы прикопаем где-нибудь по тихой, как говориться «нет тела, нет дела». Быстро им замену не найти, а нам скоро всем разъезжаться. Главное — кто предупрежден, тот вооружен, а после посмотрим, на чьей улице перевернется грузовик с пряниками.

На следующий день провели операцию по нейтрализации остатков банды, однако все вышло немного не так, как мы думали вчера, а если точнее, то совершенно не так. Утром, увидев в окно подозрительного типа, я отправил черным ходом Гнома, загримированного под калеку с перемотанным бинтами лицом, срисовать злодеев. Появившийся через час Гном, доложил, что все трое трутся поблизости. Видимо, обеспокоенные пропажей двух корешей и взбодренные вчера датчанином, бандиты решили сработать в наглую. Отлично, предоставим им такую возможность. План был, как всегда, прост до безобразия. Перед выездом Потемкина, экипаж всегда подают к парадному входу. Там и будем работать. Я спрячусь в экипаже во дворе, а Гном будет страховать у парадного входа. По моему плану, увидев подачу экипажа и зная дальнейший порядок действий, бандиты подтянутся поближе и когда Потемкин выйдет из парадной, попытаются его атаковать, проявив свои намерения. В этот момент мы с Гномом и отработаем их из пистолетов на месте преступления. Все в рамках самообороны.

Сказано, сделано. Пьеса прошла, как по нотам, будто сто раз репетировали. На выстрелы, достаточно быстро, как-никак фешенебельный район, появились блюстители порядка, опознавшие в убитых бандитах Гаврилу по кличке «Рябой» и его подельников. К его светлости Потемкину, моему сиятельству и его благородию Гному вопросов, естественно, не возникло и дело было быстро закрыто, в связи с полным и безоговорочным наказанием злоумышленников. А с датчанином и Прохором поступили еще проще. Вывезли прямо днем в лес, в сторону Выборга, и прикопали в вырытых самим Прохором могилах, как в фильмах про мафию. Ничего личного, что посеешь, то и пожнешь.

Решив, неожиданно появившуюся проблему заказа на Потемкина, мы могли вернуться к текущим делам. Антонио быстро договорился с управляющим Зимним дворцом о продаже специй — то, что для Антонио было в семь раз больше стандартной цены в Марселе или Тулоне, для управляющего оказалось обычными расценками. Гигантское плечо подвоза делало свое дело. Антонио озолотился, точнее осеребрился, и по моему предложению часть выручки потратил на закупку пушнины, которая в Европе была на вес золота. Нечего транспорт порожняком гонять!

На следующий день Потемкин опять умчался гулять по чиновничьим кабинетам, а я остался дома, думать, как выйти из положения с кадрами и, чем больше думал, тем больше понимал, что выход у меня, да и у Потемкина только один.

После обеда проводили Антонио с караваном пушнины в Ревель. Джованни, впечатлённый встречей с Екатериной, ехать с ним отказывался наотрез, заявив, что он русский подданный и отныне его душа и сердце здесь и нам стоило больших трудов убедить его поехать с Антонио и помочь ему агитировать членов команды на переезд в Крым, иначе Антонио будет очень сложно туда попасть. А что касается общения с Марией и детьми, то по наводке Кулибина, я еще раньше нашел итальянца, жившего в Петербурге уже несколько лет, и нанял его учителем русского языка и помощником для Марии и детей. Он должен был выйти на работу завтра.

К ужину вернулся Потемкин, выглядевший мрачнее тучи. После ужина мы втроем собрались в его кабинете и Потемкин, молча налив по рюмке хересу, уселся в кресло и уставился в стену.

Пригубив напиток, я решил прервать затянувшуюся минуту молчания.

— Григорий! — окликнул я Потемкина, — Ответь мне на один провокационный вопрос!

Увидев, что он слушает, я спросил, сделав «морду тяпкой».

— Государыня императрица мудрая женщина?

Потемкин, боготворивший Екатерину, даже не смог внятно ответить, возмущенный моим, видимо, показавшимся ему кощунственным, вопросом.

— Полностью с тобой согласен Григорий! — продолжил я разрывать ему мозг, — Тогда почему ты не выполняешь ее поручение?

Потемкин был на грани апоплексического удара, от распиравших его эмоций.

— Выпей воды Гриш! — подал я ему стакан, — Я имею ввиду ее слова, что у нас раньше хорошо вместе получалось работать, значит нам надо продолжать в том же духе!

— Конечно государыня права! — ответил, пришедший в себя, Потемкин.

— Тогда почему мы порознь по сенатским кабинетам бродим, да и плана общего у нас нет, так ведь дела не делаются! — посмотрел я на него с укором.

— Прав ты Иван, как всегда прав! — подумав полминуты, ответил Потемкин, — Я к таким же мыслям пришел, только подумал, что ты хоть мне и друг, но дело мое государственное, а твое теперь частное, может ты и не пожелаешь!

— Нет, ну ты понял Гном! — всплеснул я руками, — Он меня уж в капиталисты записал!

— А в чем он здесь не прав, командир? — пожал плечами Гном.

— И этот туда же! — развел я руки, — Формально ты прав Григорий, но фактически нахрен бы мне сдался этот капитализм, один геморрой от него. Мне за державу обидно! Я же объяснил на аудиенции, зачем мне статус частного лица?

— Объяснил!

— Ну тогда все, закрыли вопрос, давайте по делу поговорим! — посмотрел я на Потемкина, — Карта есть?

Карта европейской части России с Причерноморьем нашлась и обведя пером примерные границы губернии, я произнес.

— Территория не меньше Пруссии, а человек на которых ты можешь положиться, не считая нижних чинов, четыре штуки — из них два в этой комнате, а еще Добрый и Пугачев, или я не прав?

— Совершенно прав, оттого я и расстроен!

— И что, даже генерал-губернатору людей на дадут?

— Может быть и дали бы, да где они их возьмут, единственный свободный ресурс, это выпуск Сухопутного кадетского корпуса этим летом, но корпус лично государыне подчиняется, да и выпускается всего пятьдесят человек, капля в море! Они в Сенате думают, что Таврию как Сибирь будем осваивать — местные племена живут как жили, казаки станицы основали и живут своим умом, а где-то за тридевять земель сидит в остроге губернатор с челядью и тоже живет сам по себе, и так двадцать лет! А дорог как не было, так и нет, и что есть в землях тех, кроме пушнины, тоже никто не ведает, а здесь так нельзя, здесь флот и города надобно строить! — завелся Потемкин.

— Полностью согласен, так дело не пойдет, татары начнут опять по сторонам поглядывать, да и турок дремать не будет! — поддержал его я, — Здесь только один подход сработает — всем миром впрячься!

— Кто ж пожелает с чиновниками и работниками расставаться? — усмехнулся Потемкин на мои слова, про «всем миром».

Начиная этот разговор, я перебрал в уме все варианты, как вылезти из той «жопы», на которую я сам подписался, и пришел к выводу, что единственный вариант, это использовать старый армейский подход — сводное подразделение. Нарежем на каждую губернию разнарядку на специалистов различного профиля, утвердим высочайшим Указом и никуда они не денутся с «подводной лодки».

— А кто их будет спрашивать, подготовим план с расчетами и утвердим у ее величества, и всех делов, — пожал я плечами, — Гном, давай список мануфактур и шахт, которые нам понадобятся!

Потемкин, увидев список из двух с половиной десятков заводов — от производства спирта и серной кислоты, до стекла и кирпича, округлил глаза от удивления и спросил.

— Серьезный размах, вы все хотите производить сами?

— Конечно! В тех землях есть все нужные минералы — руда, уголь, глинозем, сера, известняк, даже искать ничего не нужно. На первых порах, конечно, придется что-то закупать, но потом какой смысл возить кирпич или стекло, если его можно делать на месте!

Дальнейшее обсуждение, итогом которого стал «Генеральный план освоения Таврии», прошло как по маслу. План включал в себя основание в ближайшие пять лет таких городов, как столица края Екатеринослав, а также Севастополь, Донецк и Мариуполь, строительство мануфактур, дорог, мостов и флота, и многое, многое другое. Включая, конечно, рекрутирование в наших интересах всего выпуска кадетского корпуса и разнарядку по выделению чиновников, инженеров и мастеровых, а также освобождение мануфактур от налогов сроком на пять лет, при условии инвестирования не менее половины чистой прибыли. Название Екатеринослав предложил, естественно, Потемкин, в чем был прав на все сто процентов. А как еще ресурсы выбивать? Только прославлением ведущей роли «партии», ну, то есть государыни. Какой монарх зажмет средства на строительство столицы имени себя любимого.

Столицу он спланировал строить в Крыму, рядом с татарской Белой мечетью, на месте Симферополя из «того мира», в логистическом центре полуострова. Лучше способа показать серьезность наших намерений, чем размещение новой столицы края в Крыму, и не придумаешь.

Закончив с планом, я решил не откладывать в долгий ящик разговор на еще одну серьезную тему — а именно вопрос крепостного права.

— Григорий, давай еще один серьезный вопрос обсудим, чтобы дальше разногласий в работе не возникало?

— Конечно! — заинтересовался Потемкин.

— Ты как к крепостному праву относишься, считаешь по божески это или нет? — начал я «подкат».

— Раз государыня наша, помазанница божья, считает, что это правильно, значит так тому и быть! — быстро «перевел стрелки» Потемкин.

— Ладно, зайдем с другой стороны, я не специалист в священном писании, но вроде как бог создал человека по подобию своему, а на деле выходит, что одно подобие божие — другое за человека не считает и может его забить до смерти за провинность! — не отступил я.

— С одной стороны ты прав — все люди созданы по божьему подобию, а с другой все разные, один умный, другой тупица, один храбрец, другой трус, один работящий, другой лентяй! — продолжил выкручиваться Потемкин.

— Тут я не спорю, всегда кто-то руководит, а кто-то подчиняется, кто-то хочет пробиться наверх, а кому и внизу благодать. Я говорю о бесправии крепостных. Это же фактически рабство, которое не может быть богоугодным делом! — покачал я головой.

— И что же ты предлагаешь Иван?

— В тех землях, где нам работать, крепостных сейчас нет, земли там в достатке, работы будет невпроворот, давай так и оставим — за работу будем платить по совести и спрашивать по строгости, но без унижений и по закону! От нас государыне ведь результат нужен, так дадим ей результат. Победителей не судят, а там глядишь и другой взгляд на крепостничество получит право на жизнь. Согласен?

Потемкин, немного подумав, согласился и мы, с чувством удовлетворения от полученного результата, разошлись спать.

Утверждение Генерального плана и документов о создании Горного училища прошло на ура. Воодушевленный Потемкин «носом землю рыл», а сенатские чиновники, обрадованные нашими предложениями перевалить задачу комплектования на губернии, дружно поддержали представленные документы. Я, будучи частным лицом, по кабинетам больше не «отсвечивал» и начал собираться в дорогу, а путь мне предстоял неблизкий.

Первым пунктом назначения на моем маршруте значилась Тула. В ходе моего визита к президенту Военной коллегии, я сказал графу Чернышову, что государыня повелела оказывать мне всестороннюю поддержку в деле изготовления паровых машин. Хоть она такого и не говорила, попасться на вранье я не боялся, здесь никому и в голову не может прийти, что можно так поступить. Кроме вопроса оказания нам помощи, в письме начальнику казенного Тульского оружейного завода генерал-майору Воронову было поручение рассмотреть наши, то есть Гнома, предложения по усовершенствованию конструкции орудий под новый порох и изготовлению ракетных установок.

Об отправке оставшихся запасов пороха и двух ракетных установок обозом в Тулу, я написал в письме Доброму, поручив назначить в конвой Пугачева с его парнями, на которых я тоже выправил бумаги об увольнении со службы. У меня для них была особая задача.

После решения всех вопросов, я направлюсь с Пугачевым на Урал, а Гном остается в Туле, арендует жилье и какой-нибудь склад, нанимает пару-тройку рукастых помощников и занимается до моего возвращения с Урала сборкой и доведением токарных станков и паровых машин до кондиции, а также работой по новым артиллерийским орудиям и ракетным установкам.

На Урале я планировал встретиться с братьями Твердышевыми, владельцами десятка чугуно и медеплавильных заводов на южном Урале, в том числе владеющими горой Магнитной, которую я идентифицировал, как место, где «в том мире» был построен Магнитогорский металлургический комбинат. По словам графа Соймонова, знающего братьев лично и снабдившего меня рекомендательным письмом, Твердышевы были открыты «инновациям» и стремились внедрять на своих заводах все доступные им технологические новинки. Собственно поэтому у них трудился, названный Соймоновым гениальным, горный инженер и изобретатель Козьма Фролов, обеспечивающий их этими самыми новинками.

В Петербурге мне оставалось только разобраться с финансами в ведомстве Вяземского и нанять помощника. Появившись в назначенное время в казначействе и увидев, в прямом смысле, гору денег, я понял, что с получением двадцати пяти тысяч серебром погорячился. По словам казначейского чиновника, эта горка тянула почти на сорок пудов. Оформив, за небольшое вознаграждение, временное, до прибытия конвоя, хранение серебра, я получил двадцать пять тысяч сторублевыми ассигнациями, похожими на обычные листы бумаги размером чуть больше половины стандартного листа А4, и стопку векселей.

Вспомнив, что за всю жизнь в этом мире, я ни разу не встречал ассигнаций в ходе операций по купле-продаже, у меня зародилось смутное сомнение и сославшись на то, что я «не местный, а с дикого поля», уточнил у чиновника порядок их использования, и, как оказалось не зря. В целом, как я понял из объяснений чиновника, полученные мной ассигнации большой разницы с векселями не имели и деньгами, в привычном нам понимании, еще не были, а являлись свидетельствами на получение металлических денег в отделениях казначейства, только обезличенными. Получив пояснения и загрузив саквояж макулатурой, я направился в Сухопутный кадетский корпус.

Для решения вопроса в корпусе, я выправил у Потемкина письмо об откомандировании одного из кадетов в мое распоряжение, с выплатой денежного довольствия за мой счет и оформлением его выпуска из корпуса по текущим оценкам. Начальник корпуса граф Ангальт, будучи в курсе высочайшего Указа о направлении всего выпуска этого года в распоряжение генерал-губернатора Таврии светлейшего князя Потемкина-Таврического, не стал задавать тупых вопросов и предоставил мне список кадетов. Просмотрев список и не увидев в нем ничего интересного, что вполне объяснимо, я попросил его пригласить на беседу троих кадетов с хорошей успеваемостью, но из бедных семей. Понимающе хмыкнув, он пригласил секретаря и отдал указания.

Будучи, по видимому, весьма информированным человеком, граф Ангальт, в ожидании прибытия кадетов, предложил мне чаю и начал расспрашивать о крымских баталиях. Я ложной скромностью не страдал, да и эпоха здесь не та, чтобы скрывать такие вещи. Слава и авторитет открывают многие двери. Выпив чаю и побеседовав, мы дождались кадетов. Учитывая скорость сарафанного радио, кадеты уже тоже были в курсе, какая дальнейшая судьба их ждет, поэтому предложение работать помощником у самого графа Крымского, покорителя Крыма, вызвало у кадетов исключительно положительный отклик. Выбрав мелкого, похожего комплекцией и моторикой на Гнома, кадета по фамилии Вейсман и поставив ему задачу прибыть через два дня с вещами и документами в особняк Потемкина, я отправился домой.

Потемкин, находившийся после утверждения плана в прекрасном настроении, сказал мне, что все вопросы по переселению дарованных мне государственных крестьян решит в рамках общей работы и здесь никаких проблем не возникнет. Оказывается, процедура переселения являлась вполне рутинным делом и была отработана до мелочей. Крестьяне жили по принципу «все свое ношу с собой» и могли обосноваться практически в любом месте, кроме того, переселенцам полагались небольшие подъемные выплаты из казны на обустройство. Это, конечно, совершенно бесчеловечно, брать и отправлять семьи со стариками и детьми жить неизвестно куда в чистое поле, но с точки зрения быстрого освоения пространств, более эффективного инструмента сложно придумать.

Оставалось решить один вопрос, на чем отправляться в путешествие? С транспортом до Москвы сомнений не было, на дворе середина февраля, извозчики с кибитками на санном ходу курсируют между двумя столицами на регулярной основе. До Тулы тоже доберемся без проблем, а вот на чем двигаться дальше большой вопрос — впереди весна и распутица. Ладно, подумал я, проблемы с транспортом будем решать по мере их возникновения.

Вопрос с проживанием Марии и детей, учитывая, что Потемкину тоже вскоре предстояло покинуть Петербург, решился автоматически. Григорий великодушно разрешил им оставаться в его доме столько, сколько потребуется, пока я не заберу их на Донбасс. С финансами тоже был полный порядок. Я оставил им тысячу рублей из моей доли от продажи специй, а оставшийся от Карло приличный капитал в генуэзской валюте посоветовал Марии сохранить с прицелом на дальнейшее вложение в торговую деятельность Антонио в Крыму.

Потемкин пытался было уговорить меня остаться на торжества по поводу победы в войне, назначенные на 5 апреля, сразу после окончания Великого поста и празднования Пасхи, но я наотрез отказался. Во-первых, я на дух не выносил торжественные мероприятия, а во-вторых потерять просто так почти два месяца было бы с моей стороны непозволительной роскошью. Это у него, у официального лица, вариантов не было, а я птица вольная, ну почти…

Через десять дней пути, второго марта 1770 года, Тула встретила нас все еще февральскими метелями. Начальник Тульского оружейного завода генерал-майор Федор Михайлович Воронов на первый взгляд показался мне добродушным усатым дядькой с комплекцией медведя, но посмотрев какой порядок поддерживается в его хозяйстве, как четко он ставит задачи и как быстро и четко они выполняются, я понял, впечатление это обманчивое. Впрочем, нас его строгости не касались и встреча была весьма радушной. Вот что письма «животворящие» от министра обороны делают.

На поверку, Воронов оказался и отличным управленцем и толковым инженером, что для хорошего директора завода непременное условие. На фоне одержимости различными взрывающимися штуковинами, они с Гномом быстро нашли общий язык и в итоге все вышло даже лучше, чем мы планировали. На заводе оказались свободные площади, в виде небольшого старого цеха, приговоренного к сносу этим летом. Там Гном и разместил свою мастерскую. А в добавок Воронов еще и парочку мастеровых предложил в помощь, при условии выплаты им стандартного жалования.

На третий день нашего пребывания в Туле объявился Пугачев, передавший, как я и инструктировал, через охрану конверт на имя начальника завода, с запиской для меня, в которой говорилось, что казаки с обозом разместились на постоялом дворе и ждут дальнейших указаний. Получив записку, мы с Гномом и Вейсманом, не мешкая, направились на постоялый двор.

— Иван Николаевич! — увидев меня, бросился обниматься Пугачев, — Схуднул ты сильно. Никак басурмане тебя подранили? — сразу подметил он.

— Есть немного, Емельян Иванович. Слава богу уже все в порядке! — успокоил я его, — Как добрались? Как Добрый, как в Луганском дела?

Быстро обменявшись новостями, я оставил Вейсмана с Пугачевым, поручив им готовиться в дорогу, а сам отправился с обозом обратно на завод, где попрощался с Гномом и Вороновым. Впереди нас ждал Урал.

Учитывая, что погода стояла зимняя, ничего выдумывать я не стал и продолжил путь на санях, купленных в Туле, а правили ими по очереди казаки. По идее, чем дальше на восток, тем должно быть холоднее и март на Урале по температуре совсем не теплый месяц, так что я, вполне обоснованно, рассчитывал добраться до места назначения без смены транспорта.

Понимая, что зимой на просторах России лучше не экспериментировать с короткими путями и переговорив с тульскими ямщиками, маршрут мы выбрали подлиннее, но по самой хорошей дороге и с максимальным количеством постоялых дворов. В итоге путь нам предстоял обратно до Москвы, а потом через Нижний Новгород и Казань до Уфы, а уже после нее нам с казаками предстояло разделиться. Они продолжат путь дальше на восток, а нам с Вейсманом поворачивать южнее.

По имевшейся у меня информации, Твердышевы постоянно проживали в Оренбурге, при этом часто бывая на своих, разбросанных по южному Уралу, заводах. Я тоже решил перед разговором с братьями посетить хотя бы один местный металлургический завод. Для этой цели я выбрал Белорецкий чугуноплавильный завод, от которого можно было потом проехать на юго-восток до Магнитной горы и развернувшись в обратную сторону, на запад, попасть в Оренбург, попутно осмотрев местность по которой я планировал проложить железную дорогу на Донбасс.

Выехав из Тулы, я позвал к себе в кибитку Пугачева, отправив Вейсмана подышать воздухом. Полное доверие к себе ему еще только предстоит заработать, а нам предстояло обсуждение вопроса, сорвавшего «крышу» не одной тысяче человек. Вопрос золота!

— Емельян Иванович, что, даже не поинтересуешься куда и зачем тебе ехать придется?

— А зачем. Я тебе Иван Николаевич доверяю, как решишь сказать, так скажешь! — усмехнулся в бороду Пугачев.

— Тебе Емельян Иванович с парнями твоими предстоит добыть в Уральских горах свободу для мужика русского! — похлопал я его по плечу.

— Как это? — смутился Пугачев.

— Ну это немного в переносном смысле, но по сути верно. Предстоит вам найти в реках самородное золото!

— Так ты Иван Николаевич мужиков выкупать собираешься на то золото? — обрадовался Пугачев.

— Не буквально, но мыслишь ты в верном направлении. Князя Потемкина императрица назначила губернатором новой губернии — Таврической, в которую войдут земли от Бахмута до Крыма. Там сейчас только вольный народ живет и мы с Потемкиным договорились, что крепостного права там и далее не будет. Сам я собираюсь там мануфактуры строить, на которых будут работать только вольные люди за справедливую оплату. В казне заем на это дали, но думается мне, что денег этих маловато будет. Ведь надобно целый город построить, да и мануфактуры еще не скоро начнут прибыль приносить, а кушать ведь людям хочется сейчас, завтраками сыт не будешь. Значит нужно платить людям заработную плату, для этого и надобно золото. Если у нас на Донбассе, так тот район будет называться, все получиться, как я запланировал, потом можно будет показать императрице, смотри государыня, как можно жизнь в России обустроить! — закончил я свой монолог.

— Дело ты задумал богоугодное! — перекрестился Пугачев, — Сделаем все как скажешь Иван Николаевич, не сумлевайся. Только, как то золото сыскать, местные поди все выкопали?

— В самую точку. Они шахты копают, а золото в речном песке просто лежит! — усмехнулся я, — После Уфы пойдете дальше на восток, до реки Миасс. В ней и прилегающих ручьях, особо в округе от золотых шахт, и будете золото мыть. Пока снег лежит, походите там по округе, осмотритесь, а как потеплеет наймешь для работы человек двадцать местных мужиков с инструментом, на весь сезон, до холодов. Скажешь, что особый речной песок надобно найти, чтобы языками не трепали, и заплатишь сразу серебром. Работу организуешь так, чтобы работники всегда под присмотром были, не сбежали и золото не утаили. Десятина в казну пойдет, еще две десятины подлежат обязательной продаже, десятина вам, остальное в казну компании!

Дорога до Уфы превратилась в «день сурка». Постоялые дворы, заметенные снегом деревни, звон бубенцов и нескончаемая снежная пустошь. Двигались мы быстро. У казаков было по две заводных лошади, а я, с помощью Потемкина, выправил себе подорожную, обеспечившую мне зеленую улицу с первоочередной сменой лошадей, поэтому в некоторые дни мы преодолевали больше ста пятидесяти — ста семидесяти километров.

Через восемь дней проехали Уфу и нам пришло время разделиться и продолжить путь порознь. Казаки продолжили движение на восток, а мы с Вейсманом, узнав у местных ямщиков, что до Белорецка можно проехать только через Стерлитамак, повернули на юг. До Стерлитамака кучером трудился Вейсман, а там я планировал нанять кучера из местных, знакомого с дорогой до Белорецка.

Но все оказалось не так то просто. Стерлитамакские мужики даже за двойную цену наотрез отказывались ехать до Белорецка без каравана, под предлогом того, что на той дороге орудует банда беглых каторжан. И когда я уже был готов отступиться и ехать дальше в Оренбург, к нам подошел сурового вида мужик, заросший по самые глаза, и предложил свои услуги. Ефрем, как назвался мужик, оказался из Белорецка и дорогу, по его словам, знал, как свои пять пальцев. А на вопрос, почему он не боится ехать, в отличии от остальных, ответил, что как раз хочет встретиться с бандитами, потому, как они его брата убили. Подтвердив у хозяина постоялого двора историю Ефрема, мы ударили с ним по рукам и договорились выехать завтра с утра.

Банды каторжан я не боялся. Какое у них может быть оружие — кистени, топоры, да рогатины. А у нас, кроме двух пар пистолетов, имелись еще два револьвера, привезенных мне Пугачевым.

Дорога от Стерлитамака, поначалу вполне нормальная, через пару часов движения и заезда в предгорья Урала, превратилась в череду серпантинов, петлявших узкой змеёй вокруг горных хребтов, становившихся все выше и выше. Идея поездки в Белорецк с каждым километром пути начинала казаться мне все менее и менее удачной, как говорится «гладко было на бумаге, да забыли про овраги».

Через несколько часов монотонного движения я задремал и уже был готов провалиться в царство Морфея, как громкий звук «тпрууу» и резкая остановка саней вернули меня в реальность. Ну а когда с улицы послышался щелчок кнута со словами «Получи!» и крик, наполненный болью, стало все ясно. Неприятности, которые мы усиленно искали себе на пятую точку, нас благополучно нашли. В этот момент дверь кибитки распахнулась и в проем просунулась бородатая рожа и рука с топором.

— Все баре, приехали, слязай! — скривилась рожа в ухмылке.

Это были его последние слова на этом свете, потому, что я, без промедления, вытянул из ножен стилет и ударом снизу вверх воткнул его в нижнюю челюсть, пробив почти насквозь череп бандита.

— Приготовь оружие и охраняй деньги! — бросил я на ходу Вейсману, протискиваясь в противоположную дверь, потому, как с моей стороны дверь перегородил убитый бандит.

Выскочив нырком на воздух, я обнаружил, что Ефрем стоит на козлах и работает по сторонам кнутом, а бандиты, опасаясь попасть под его удары, раздергивают его по сторонам, периодически пытаясь сблизиться. Обнажив пистолеты, я без разговоров положил двоих злодеев, стоявших ближе всех ко мне. Бросив пистолеты и уже почти достав револьвер, я услышал крик «Сзади». Нырнув вправо, я развернулся в сторону опасности и увидел гору мяса несущуюся на меня с рогатиной наперевес. Револьвер я достать уже не успевал, поэтому мне оставалось одно — схватить рогатину. Это было похоже на попытку остановить руками многотонный самосвал. Понимая, что силой мне с бандитом не совладать, а отпустить рогатину, значит подставить себя под повторную атаку, я поднял рогатину на уровень шеи и начал отступать к кибитке. Ощутив спиной стенку кибитки, я дернул рогатину на себя и ее острия вошли в дерево с двух сторон от шеи, пришпиливая меня к стенке.

Бандит, размерами походивший на камчатского медведя, радостно оскалился, думая, что добился своего. Я же, получив возможность освободить одну руку, достал револьвер и засадил ему пулю в лоб. Бандит рухнул на снег, все также продолжая скалиться. Вырвав рогатину из стенки, я освободился и быстро выскочил на свободное пространство. Очень вовремя. На крышу кибитки уже залез бандит, в надежде атаковать меня сверху. Завалив его, я перевел внимание на Ефрема. Кнута он лишился и теперь отмахивался дубиной. Находясь, практически в полигонных условиях, я расстрелял оставшиеся в барабане патроны, уменьшив поголовье бандитов еще на четыре особи. Оставшиеся трое лиходеев переключили все внимание на меня и тут же поплатились за это. Ефрем спрыгнул с саней и размозжил одному из них череп. В этот момент внутри кибитки раздался выстрел. Воспользовавшись моментом, последние двое бросились в лес. Схватка окончена!

Крикнув «Свои», я заглянул в кибитку и увидел Вейсмана, забрызганного кровью, а также бандита со снесенным наполовину черепом, валяющегося на полу кибитки. Корнет сидел обхватив саквояж с деньгами и целился в проем двери, выпучив глаза от напряжения.

— Спокойно корнет, все закончилось! — наклонил я ствол пистолета в пол, — Отдайте мне оружие. Вы молодец. Все сделали, как надо. Выходите на улицу, оботрите лицо и руки снегом.

— Ловко ты Ефрем кнутом управляешься! — подошел я к кучеру, — Да и не робкого десятка. Не желаешь на меня поработать? Сейчас по Уралу прокатимся и в Таврическую губернию направимся.

— Это где ж ваше сиятельство такая губерния, не слыхал я что-то? — прищурил он правый глаз.

— На месте дикого поля и в Крыму. Победили в прошлом году турка и забрали все земли вплоть до Черного моря. Будем новые земли осваивать! — усмехнулся я.

— Вон оно как! — задумался Ефрем на мгновение и махнул рукой — А поехали. Семья братишки моего убиенного к родителям жены переехала, а мои в прошлом годе от чахотки померли. Чего мне здесь бедовать одному.

С большим деревом, которым бандиты перегородили дорогу, намечались проблемы, но Ефрем споро распряг тройку, подрубил ветки, мешающие его оттащить, и с помощью лошадей оттащил дерево в сторону. Чем еще раз подтвердил правоту моего выбора.

Дальнейшая дорога до Белорецка прошла без происшествий, если не считать одного момента. Когда мы остановились верстах в пятнадцати от цели нашего путешествия дать лошадям овса и я вышел на улицу размяться, меня охватила оторопь. Окружающий нас пейзаж сильно походил на лунный. Везде куда дотягивался глаз, деревья были вырублены.

Осмотр Белорецкого чугуноплавильного завода дал мне еще один козырь в предстоящем разговоре, потому как заводом это недоразумение можно было называть с большой натяжкой. Средства механизации в виде лошадей, естественным образом ограничивали размах строительства производственных мощностей. Хотя даже таким небольшим заводиком они сумели весь лес в округе перевести. А если расширить мощности, тут никаких сибирских лесов не хватит. Значит никуда им от донбасского уголька не деться, подумал я.

Хозяев на заводе в Белорецке не было, поэтому мы, передохнув, двинулись утром к Магнитной горе, до которой было всего верст около сорока. Часа через два пути горы закончились и мы выехали на холмистую равнину. Осмотр окрестностей сразу дал ответ на вопрос, почему завод не построили непосредственно возле горы. Здесь леса не было, от слова совсем. Видимо, возить руду в Белорецк было удобнее. Река Урал, увиденная мной в окрестностях Магнитной горы, тоже не впечатлила и на роль транспортной артерии явно не подходила. Не знаю, как там будет летом с полноводностью, но небольшая ширина и извилистость явно говорили, что двигаться по ней можно только на небольших лодках.

«День сурка» продолжался. Вначале дорога привела нас в Орск, небольшой пограничный острог, а потом уже через два дня в Оренбург, ничем не примечательный засыпанный снегом город, больше похожий на разросшуюся до невообразимых размеров деревню. Дом Якова Борисовича Твердышева, старшего в тандеме братьев и по возрасту и по положению в компании, являвшийся самым богатым и высоким зданием на главной площади Оренбурга, за исключением церкви, явно намекал, кто здесь «папа».

Прожив в этом мире почти два года, я, честно сказать, до сих пор имел весьма смутное представление о правилах этикета. Ведь почти все время я оказывался в ситуациях, когда на эти правила можно было спокойно «забить». И вот теперь ситуация — я, граф, приехал без приглашения к другому дворянину, только без титула. А если он не принимает без предварительной договоренности? Что делать? Лезть нахрапом? Ведь еще необходимо честь графскую не запятнать. Но и позволить себе проехать впустую две с половиной тысячи километров, я тоже не могу. Сплошные вопросы без ответов, а посоветоваться не с кем. Не у Вейсмана же спрашивать. Собираясь в дорогу, я о таких вещах не задумывался, размышляя только о практической стороне дела.

Остановившись у парадного входа и отправив Вейсмана с письмом внутрь, я вдруг ощутил смутное беспокойство и понял, что мои размышления об этикете были не зря. А воспоминания о том, что граф Соймонов в разговоре предупреждал меня об эксцентричном характере Якова Твердышева, сделали это ощущение реальным. Вернувшийся, с раздувающимися от негодования щеками, Вейсман подтвердил мои опасения — здесь нам не рады. Человек, встретивший его в парадной, даже не стал слушать и сразу сказал, что хозяин никого не ждет и никаких писем принимать не велел. Называется приехали!

Ладно, делать нечего, пойду сам разруливать. Разминая на ходу кисти рук, я прошел в парадную и принялся за воспитательную работу. Привратник, или черт его знает кто, сходу наглеть не стал и вполне почтительно сказал.

— Хозяин никого сегодня не ждет, велено никого не пущать и писем никаких не принимать! — коротко поклонился он.

Я не собирался вступать в бессмысленные разговоры со слугами, мне нужно было обострить ситуацию, поэтому сделав два шага вперед, ткнул его несильно в солнечное сплетение и вывернув кисть, от чего он вскрикнул, произнес.

— Быстро веди к хозяину, пока рука цела!

В этот момент из помещения справа от парадной лестницы вышли два молодца, одинаковых с лица. Их габариты, пудовые кулаки и выражение на лицах не оставляли сомнений в их профессиональной принадлежности. Прибыла силовая поддержка.

Передо мной встала дилемма, как с ними поступить — сильно калечить не хотелось, они просто делают свою работу, но при попытке лайт варианта можно и самому отхватить. Парни на вид серьезные, хорошо, что пока без оружия.

К счастью, парни сами не оставили мне выбора, когда первый из них, с легкой ухмылочкой на лице, видимо, на принимая меня за серьезного соперника, бросился в атаку. Чрезмерное желание врезать мне по черепу сыграло с ним злую шутку, так как его ноги совершенно не поспевали за корпусом и преграда, в виде оказавшегося у него в ногах оглушенного привратника, превратила его забег в полет, окончившийся в стоящем у стены комоде. Два-ноль в мою пользу! Но расслабляться еще рано.

Приняв боевую стойку, я двинулся ко второму бодигарду. Тот немного замешкался, раздумывая над дальнейшей тактикой действий, и принял подобие фронтальной стойки, но продолжил стоять на месте, совершив ошибку прямо противоположную ошибке, совершенной своим напарником. В рукопашном бою вредны две крайности — стояние на месте в виде мишени и чрезмерные ускорения, выводящие тебя из равновесия. Необходимо двигаться, раздергивая соперника, контролируя свой центр масс и имея потенциальную энергию в ногах и корпусе.

Проследив, как начинается двигаться его плечо, разгоняя боковой удар правой, я спокойно поднырнул под удар, сместился с разворотом почти ему за спину и пробил по затылку. Оглушенный громила зашатался, а в это время первый, выбравшись из-под обломков комода, начал вставать и разворачиваться в нашу сторону. Поначалу, я планировал второго немного придушить, но времени уже не оставалось, поэтому пришлось еще раз пробить по затылку и отправить его в нокаут. Второй к этому моменту уже встал на ноги и неверным шагом направился ко мне. Настырный. Не дожидаясь атаки, я сделал два шага и срубил его лоу-киком с правой, добив следом по затылку. В этот момент сверху раздался недовольный голос «Эй лодыри, я кому велел тишину в доме блюсти!», и на лестнице появился дородный мужчина с опрятной бородой, одетый в домашний халат. Картина Репина «Не ждали»!

Сказать, что хозяин был удивлен увиденной им картиной, значит ничего не сказать. Разведя руки в стороны и приоткрыв рот он завис. Учитывая, что момента схватки он не видел, а повреждений у меня не было, да и дыхание было в норме, я решил включить дурака.

— Доброго дня Яков Борисович! Генерал-майор в отставке барон фон Штоффельн Иван Николаевич, граф Крымский! — представился я, — Что у вас здесь происходит?

Твердышев продолжал безмолвно, словно жирный сазан, втягивать в себя воздух.

— Прибыл к вам из столицы, по весьма важному и, думаю, прибыльному делу, — поднялся я по лестнице, — извольте ознакомиться, рекомендательное письмо графа Соймонова!

Упоминание фамилии президента Берг-коллегии произвело на Твердышева положительное влияние. На лице появилось осмысленное выражение, рот закрылся, а руки вполне уверенно взяли письмо. Быстро пробежав глазами по тексту и поняв, что сказанное мной соответствует написанному, он выдохнул и, видимо, почувствовав уверенность спросил.

— Доброго дня ваше сиятельство! Что здесь все же произошло? — нахмурился он и обвел взглядом парадную.

— Для вас просто Иван Николаевич. Думаю здесь имело место небольшое недопонимание! — пожал я плечами.

Внизу как-раз начали приходить в себя жертвы недопонимания.

До Твердышева начал доходить смысл моих слов и он внимательно посмотрел на меня.

— Не сердитесь Яков Борисович. Я не для того проехал тысячу с лишним верст, чтобы уехать не солоно хлебавши! — развел я руки.

Глянув на меня исподлобья, Твердышев вдруг заразительно засмеялся, откинув голову назад, а потом хлопнул себя ладонями по бедрам.

— Ну дела, братьев Косолаповых поломал, а сам даже на запыхался. С вами определенно стоит поговорить Иван Николаевич! — аж прослезился он от смеха.

— Эй дармоеды! — посмотрел он на пытающихся встать братьев, — Отожрали морды на дармовых харчах, а дело свое делать разучились. Михея в чувство приведите, да приберите здесь все быстро!

— Пойдемте Иван Николаевич, — пригласил он меня, — отобедаем, чем бог послал, поговорим.

После нескольких его окриков, сонный доселе дом, пришел в броуновское движение. Коней в конюшню, Ефрема на кухню, нас с Вейсманом за огромный стол. Твердышев, как хозяин дома, запретил до конца обеда вести деловой разговор, и узнав, что я участвовал в войне с турками, насел на меня с расспросами. Пришлось в очередной раз рассказать боевой путь отряда полковника Потемкина в Крыму. Закончив обед и отправив Вейсмана, размякшего от съеденного и выпитого, отдыхать, мы прошли в кабинет Твердышева и приступили к деловой части встречи.

— Удивляете вы меня Иван Николаевич. Прошу не обижаться, позволю себе некоторые размышления. Судя по тому, что вы Крым парой полков от турка очистили, ждала вас успешная военная карьера. Государыня милостию своей вас тоже не обделила — граф, генерал-майор, земли, крестьяне! Никак в толк не возьму, на кой черт вам эти мануфактуры сдались! — озвучил свои мысли Твердышев, когда я сказал ему, чем собираюсь заняться.

Взяв с подноса рюмку клюквенной настойки, я пригубил напиток и посмаковал его во рту, обдумывая в это время ответ.

— Отменный вкус! — похвалил я напиток, — Ну сейчас, слава богу, война закончилась, а до следующей можно и другим делом заняться, а я человек очень обширных интересов. Скажу так Яков Борисович, несмотря на уход в отставку, интересы государства российского для меня все равно первостепенны. В данный момент эти интересы требуют срочной модернизации и развития промышленного производства, независимо, казенное оно или частное. Возьмем ваш Белорецкий завод, который я сам осмотрел — водяные колеса летом, конная тяга, да ручной труд. А ведь в Англии уже применяют паровые машины, которые повышают производительность труда рабочего в несколько раз. Это и паровые молоты и дутье воздуха и откачка воды из шахт и еще множество полезных вещей!

— Слыхивал я про машину Ползунова на Барнаульских заводах. Говорят недолго проработала, а потом и вовсе разобрали! — усмехнулся Твердышев.

— Было дело, только я не о машине Ползунова говорю, у меня есть своя работоспособная паровая машина! — немного поторопил я события, не сомневаясь, впрочем, что Гном ее сделает.

— И что вы предлагаете Иван Николаевич? — осторожно поинтересовался Твердышев.

Я не стал отвечать сразу на вопрос, стараясь глубже развить свою мысль.

— А вы чем торгуете Яков Борисович! — сбил я его с толку.

— Ясно дело чем — чугун, медь, железо! — поднял он брови, не понимая сути моего вопроса.

— С этим как раз понятно, а чугун, медь и железо в каком виде продаете и кому! — продолжил я расспросы.

— Чугун и медь отливками, а железо разное — полосовое, шинное, прутковое. Часть в России продаем, а железо в основном в Англию идет! — пожал он плечами.

— Англичане из вашего железа товары делают и по всему миру продают. А что дороже железо или гвозди того же веса? — внимательно посмотрел я на Твердышева.

— Так у них корабли для торговли по всему миру, а нам куда товар девать прикажете? — ответил мне таким же взглядом Твердышев.

— Пока никуда Яков Борисович. Ломать старое, можно только построив новое. Я говорил о принципе, что торговать выгодней товаром, а не сырьем, пусть даже и немного переработанным! — пригубил я настойку, — Англичане покупают у нас металл, покуда своей выработки не хватает, но как только шире распространят механизацию, лавочка прикроется и что тогда с товаром делать будете?

Твердышев задумался.

— Насколько я понимаю, англичане заняли монопольное положение в торговле с нами через Балтику. Но..! — поднял я указательный палец, — В этом году будет открыт новый торговый путь. Через Черное и Средиземное моря и там англичан пока точно не будет!

— Свои корабли надобно иметь, чтобы самим выбирать куда товар везти! — мгновенно сориентировался прожжённый торговец.

— Совершенно верно Яков Борисович. Один корабль у меня в Крыму уже есть! — не смотря на поговорку про шкуру неубитого медведя, я, почему-то, был уверен, что у Антонио все получится и он благополучно доберется до Крыма, — К кораблям, с вашего позволения, мы еще вернемся. А у меня есть еще один вопрос. Надолго вам леса хватит для работы заводов?

— Не в бровь, а в глаз Иван Николаевич! — вся глубина этой проблемы отразилась на нахмуренном лбу Твердышева, — За двадцать верст уже дрова возим, да еще и по горам. Руду рядом с Белорецким заводом нашли, можно новую домну строить, но сложности с доставкой топлива постоянно растут и я уже начинаю сомневаться в необходимости таких вложений!

— А вы Яков Борисович про каменный уголь слыхали?

— Слыхали конечно, но с ним сложнее работать, меха не справляются с дутьем воздуха, да и нет его на Урале! — посмотрел на меня с прищуром Твердышев, — Чую у вас Иван Николаевич и на этот вопрос есть хитрый ответ!

— Ну особой хитрости здесь нет, но вы правы. Ответ есть! — закольцевалась наша беседа, — Возвращаемся опять к паровой машине. Она решит все проблемы и позволит расширить производство, но без угля ее внедрение бессмысленно, а угля на моих новых землях в диком поле на пару веков хватит!

— И в какую цену мне выйдет ваш уголь? — задал самый главный вопрос Твердышев.

— Честно скажу Яков Борисович. Понятия не имею! — развел я руки, — Я в финансах совершенно не разбираюсь. Думаю, на начальном этапе это будет не очень выгодно, может быть даже убыточно. Но если играть в долгую, то иных вариантов просто не существует. Выбор у вас невелик. Остаться одним из многих и через десяток лет закрыть заводы ввиду отсутствия древесного угля или стать величайшим промышленником Урала!

Несмотря на то, что я вполне уверенно ответил Твердышеву на вопрос про цену угля и даже нашел слова для воздействия на его «эго», внутри я был в панике. Перед глазами вдруг всплыли слова «финансовая модель», из просмотренного мной от нечего делать в прошлой жизни видео про организацию бизнеса, и я понял, что даже не представляю, как все это буду реализовывать на практике — ценообразование, трудозатраты, амортизация и прочая канитель, были для меня китайской грамотой. Меня даже в пот бросило и пришлось себя убеждать, что мое дело решать стратегические вопросы, а на остальные участки поставим знающих дело людей.

Подумав про стратегию, я успокоился, попросил у Твердышева большой лист бумаги и набросал карту России на запад от Урала, на которой изобразил предлагаемую схему работы. Твердышев строит за свой счет на Урале завод по производству паровых машин, а мы предоставляем ему рабочий образец и техническую документацию на изготовление машины, а также обучаем людей, за десять процентов от себестоимости произведенных машин.

Уголь Донбасса соединяется с рудой Урала новым торговым путем «гора Магнитная — Орск — Оренбург — Яицкий городок — Саратов — Царицын — Донбасс», а дальше металлы, а потом и промышленные товары, идут на продажу через новый порт Мариуполя, который еще предстоит построить. Для организации торговли создаем на паритетных началах транспортную компанию, которой будут принадлежать порт, верфи и новые корабли. При наличии порта и кораблей можно будет замкнуть на себя торговлю не только металлом, но и зерном и другими товарами с юга России. Кроме того, получив с Донбасса кокс и уголь Твердышев сможет основать новый современный металлургический завод непосредственно у Магнитной горы.

А с железной дорогой все оказалось даже лучше, чем я думал, так как Твердышев уже начал этим заниматься, правда в ограниченном масштабе — в рамках заводских территорий. Козьма Фролов оказался действительно великим изобретателем и уже придумал рельсы с вагонетками на конной тяге. Поэтому перспективы использования железной дороги для перевозки грузов, после появления паровоза, Твердышев оценил сразу.

Пробыли мы у Твердышева, оказавшегося весьма радушным хозяином, еще три с половиной недели и большую часть этого времени я провел слушая споры братьев. На следующий день после нашего первого разговора в дом к Якову приехал его родной брат Иван, являвшийся коммерческим директором их предприятия и отвечавший за финансы. Услышав от меня, что расчетов рентабельности предприятия у меня нет, он сразу вынес вердикт о невозможности дальнейшего разговора.

Тут все и закрутилось. Яков, видимо принявший в глубине души решение принять мое предложение, начал приводить различные аргументы в мою пользу, а Иван оппонировать ему. В итоге получилось так, что я в спорах, ввиду моей бесполезности, практически не участвовал, а отдувался за меня Яков. Иван же в свою очередь, пытаясь отговорить Якова, за две недели фактически разработал финансовую модель нашего предприятия.

Через две недели, по мере окончания аргументов у договаривающихся сторон, весы спора замерли в положении шаткого равновесия и тут в Оренбург приехал Козьма Фролов, вызванный Яковом из Белорецка. Он сразу оценил перспективы применения каменного угля и паровых машин — и в горном деле и в металлургии и в транспорте. Учитывая, что Фролов пользовался большим уважением у своих работодателей, это стало решающим аргументом.

На оформление бумаг сотрудниками Твердышева, работавшими совместно с Вейсманом, изучавшим право в кадетском корпусе, ушла еще неделя. Договорившись с Яковом Борисовичем обмениваться новостями о продвижении наших проектов, мы забрали Фролова, откомандированного, естественно за мой счет, для организации горного дела на Донбассе и направились в обратный путь.

Однако, прибыв в Оренбург зимой, покидали мы его уже глубокой весной. Снег за прошедшее время практически сошел, а иссохшая за зиму земля мгновенно впитала всю влагу, поэтому назад мы поехали на карете, любезно предоставленной мне Твердышевым, по уже почти просохшим дорогам.

Думая над маршрутом обратной дороги, я встал перед выбором — вернуться обратным путем или проехать по маршруту будущей железной дороги и, так как температура на улице уже была положительной, а Ефрем бывал в Яицком городке и знал туда дорогу, я выбрал второй вариант. Дорога до Волги заняла у нас почти неделю пути и, в первом приближении, подтвердила правильность выбора маршрута. Не знаю, как летом здесь будет обстоять дело с водой, но рельеф местности был идеальным — ровная как стол степь.

Восемнадцатого апреля мы стояли на восточном берегу реки Волги и наблюдали за ледоходом и недостижимым пока для нас городом Саратов. На наше счастье ледоход уже сходил на нет и просидеть в Покровской слободе нам пришлось недолго. Через восемь дней заработал паром через Волгу. Дальше нас ждали Тамбов и Тула.

Поля и леса уже начали зеленеть и эта часть моего путешествия была не так уныла, как езда по бесконечному снежному ковру. В первых числах мая проехали Тамбов и Козьма Михайлович, в ходе очередной беседы обо всем и ни о чем, вспомнил, что начинал свою карьеру на Липских железоделательных заводах князя Репнина, расположенных неподалеку. Вначале я не понял о какой местности идет речь, но в ходе разговора, после упоминания больших запасов железной руды, начал вспоминать, где в европейской части России, недалеко от Москвы, находился большой металлургический завод. На память приходил только Новолипецкий металлургический комбинат, да и названия схожи. Становится все интереснее!

Оказывается, можно было и не ехать на Урал. То, что мне требовалось, имеется практически под боком, а ситуация с лесом здесь наверняка намного хуже, чем в уральской глуши. Земли здесь были освоены намного раньше. Ну ничего — лучше поздно, чем никогда, да и принцип «не складывай все яйца в одну корзину» никто не отменял. Замыкать всю работу на Твердышевых не стоит. Не говоря уже про намного меньшее плечо подвоза. Хотя бесполезной мою поездку на Урал назвать, конечно, нельзя — компаньона приобрел, Фролова арендовал, заводу по производству паровых машин быть.

Нам даже не пришлось изменять маршрут, дорога привела нас прямо к заводам, находившимся, судя по внешнему виду, в полном упадке. А лес, как я и думал, закончился уже верст за тридцать-сорок до места назначения. По словам Фролова, в этом месте находился целый комплекс, состоящий из нескольких предприятий — Верхнего и Нижнего Липских и Боринского железоделательных заводов, а также Кузьминского якорного завода, построенных еще при Петре Первом. Ну да, с таким размахом шансов у здешнего леса не было абсолютно никаких.

Остановив на дороге первого попавшегося мужичка, оказавшегося мастеровым с Верхнего завода, я узнал все, что мне требовалось ровно за одну минуту. Работа заводов фактически прекратилась, а сами заводы, ввиду плохого управления со стороны Репнина, год назад Указом императрицы перевели обратно в казенное ведомство. Вот это подарок! Ведь сейчас в России только я мог дать им новую жизнь, обеспечив угольком, а они, в свою очередь, сразу давали мне независимость и возможность без раскачки приступить к реализации всех планов.

Из рассказа Фролова следовало, что это уже не первая смена собственника этих заводов. С момента своего основания и до середины века они были казенными, но потом оказались приватизированы. Почему же нам снова не провернуть такой же фокус и, желательно, с рассрочкой выплат лет на двадцать.

Став обладателем информации о Липецких заводах (именуя их привычным мне названием), я оказался перед дилеммой. С одной стороны — ехать снова в Питер мне совершенно не хотелось. Дорога у меня уже в печёнках сидит. За последний год я уже, наверное, половину кругосветки на свой счет могу записать. Из Бахмута в Крым, оттуда в столицу, потом Бухарест, Стамбул и путешествие вокруг Европы, следом Урал и теперь опять в столицу — задолбало. С другой стороны — дистанционно вопросы по заводам, скорее всего, не решишь, кроме того, у меня там полтонны денег зависли, да и Марию с детьми можно проведать.

Одновременно, был еще один немаловажный фактор — Фролов и паровая машина в Туле. Посвящать его в подробности устройства машины, до того, как начнет действовать лицензионное соглашение, то есть с момента официального поступления в распоряжение Твердышева машины с документацией, я не собирался. Береженого Бог бережет! Козьма мужик башковитый, сразу разберется в устройстве, а потом сам сварганит такую же. Поэтому я голову себе сломал, как забрать Гнома из Тулы и не спалить машину, не обидев Фролова.

Теперь, когда у меня появилось дело в столице, этот вопрос решался сам собой. Сейчас поворачиваем на юг и едем домой. Быстро решаю там первоочередные вопросы, пристраиваю Козьму к делу (бумаги по поискам угля у меня с собой, да и Добрый должен был, как снег сойдет, помотаться по округе и найти все старые разработки), беру конвой для денег и рву когти в Питер, а по дороге заскочу к Гному.

Одно плохо. Потемкин собирался убыть в Крым сразу после торжественных мероприятий, запланированных на пятое апреля. Сейчас на дворе май, а значит его в столице наверняка уже нет. Следовательно, решать вопросы при дворе придется самому. С другой стороны, надо когда-то начинать. Главное, чтобы с Елагиным ничего не стряслось, потому как это мой единственный контакт на том уровне.

Правду говорят, что дорога домой всегда кажется быстрей. Шесть дней до Серебрянки, где дислоцировался штаб Бахмутского гусарского полка, давшего нам путевку в эту жизнь, пролетели для меня как одно мгновенье. Оказавшись у въезда в Серебрянку, я крикнул Ефрему остановиться и вылез из кареты. Окинув взглядом село, течение времени в котором, казалось, замерло насовсем, я вдруг ощутил себя тем, двухлетней давности Викингом, приехавшим записываться в полк по документам на имя барона фон Штоффельна, ставшего жертвой бандитов.

Почти ничего не поменялось — тишина, церковь, домики, собаки, молодая зелень, и только гусарского поста под большим дубом на въезде в село не было. Дом полковника Депрерадовича тоже был на месте, но часовой у калитки, как и его будка отсутствовали. Похоже, не все здесь осталось неизменным. На крыльце дома меня никто не встречал, поэтому я без стеснения прошел в парадную. Корнета Николича, встретившего меня в прошлый раз, на месте не оказалось, впрочем, как и его стола и только стулья, на которых я сидел в ожидании аудиенции, все также стояли вдоль стены. Прекрасно помня, где находится кабинет полковника, я прошел по коридору и постучал в дверь.

— Войдите! — послышался из-за двери голос Депрерадовича, который я сразу узнал по сербскому акценту, хоть и разговаривал с полковником всего два раза в жизни, а второй раз больше года назад, во время награждения после разгрома отряда нуреддина.

— Господин полковник, здравия желаю! — поздоровался я с хозяином, войдя в кабинет.

— Господин полковник! — вскочил он с кресла, узнав меня, и бросился ко мне с распахнутыми объятьями, — Дайте-ка я вас обниму, не думал уже, что свидимся!

Депрерадович, под стать своему дому, тоже, практически, не изменился, только виски сильнее засеребрились. Поведение Депрерадовича немного удивило меня. Все же друзьями мы не были. Я до этого момента был подчиненным, а он начальником, да и встречались мы только два раза в жизни.

— Иванка! — крикнул он и через пару мгновений в боковой стене кабинета открылась дверь, задекорированная под дверцу шкафа, из которой появилась миловидная девушка, — Подай нам чаю и сливовицы!

Девушка без слов сделала небольшой книксен и юркнула обратно за дверь.

— Был господин полковник, да весь вышел! Прошу, располагайтесь, — показал он рукой на кресло, стоящее около журнального столика, — вышел высочайший Указ о расформировании нашего полка и упразднении Славяносербии. Весь состав полка отправлен в отставку.

— Спасибо Георгий Райкович, — расположился я на кресле, — так и я тоже уже не полковник, а генерал-майор в отставке!

— Поздравляю Иван Николаевич, но почему в отставке? — в недоумении пожал плечами Депрерадович.

В этот момент девушка внесла поднос с графином и закусками. Выпив за встречу и победу над турками по рюмке крепчайшего сливового самогона, мы продолжили разговор. Я коротко рассказал Депрерадовичу о моих приключениях в Турции и на Корсике, а также о мотивах, побудивших меня выйти в отставку и дальнейших планах.

— Вы ведь удивились Иван Николаевич, когда я принялся вас обнимать, как старого товарища? — внимательно посмотрел мне в глаза Депрерадович.

— Признаюсь, было немного Георгий Райкович! — улыбнулся я.

— Думал я про вас Иван Николаевич, ну не именно сейчас, а вообще. Хотел я, чтобы вы приехали и разворошили это сонное царство, в которое здесь все превратилось, — обвел он рукой пространство вокруг себя, — не хочется мне так и просидеть здесь в тишине до гробовой доски. Сил у меня еще много, но куда их приложить? А вы не такой, как все. Где вы, там изменения, что-то новое, необычное. Даже не знаю, как это выразить словами!

— Как гласит одна народная мудрость «Бойтесь своих желаний, они имеют свойство сбываться»! — поднял я рюмку, — Думаю, что у меня есть, что вам предложить Георгий Райкович, но учтите — легко не будет!

Возвращаясь домой, я был избавлен от тяжких дум, обычно сопровождающих человека при поездке в незнакомое место. Просто ехал, вспоминал прошлое и созерцал окрестности. Вот эти думы о прошлом и навели меня на одну интересную мысль. Зная об упразднении Славяносербии и понимая, что с исчезновением дикого поля смысл содержания поселенных полков теряется, я был на сто процентов уверен, что Бахмутский гусарский полк расформируют. О том, что будет с личным составом полка, я мог только предполагать, но вряд ли сербы захотят куда-то уезжать. И вот здесь для меня открывалось окно возможностей. Есть бесхозная команда, состоящая из грамотных людей под руководством человека, имеющего авторитет, а также опыт управленческой и административной работы, в том числе взаимодействия с властями на посту начальника Славяносербии.

Замахнувшись на освоение Донбасса, кроме создания заводов и шахт, я неизбежно сталкивался с необходимостью основания населенных пунктов для работников своих предприятий, что тянуло за собой создание администраций для них. Этот момент мы с Потемкиным в генеральном плане, конечно, предусмотрели, включив в разнарядку определенное число чиновников различных уровней. Но мне, естественно, будет удобнее работать с людьми, которых я знаю и которые знают меня. В этом и заключалась суть моего предложения Депрерадовичу.

Задерживаться в Серебрянке я не стал. Хотелось побыстрее оказаться дома и увидеть Доброго, да и дел было невпроворот. Поэтому, договорившись с Депрерадовичем, который сразу после нашего разговора развил бурную деятельность по сбору командного состава расформированного полка, что на пути в столицу я опять заеду к нему для уточнения дальнейших действий, мы покинули дом Депрерадовича.

В Луганское заезжали уже после полуночи, благо полная луна позволяла двигаться без опаски. Местные собаки, всполошенные незнакомым транспортным средством, подняли лай и сюрприз не получился. Добрый, бывший как обычно настороже, встречал карету у крыльца нашего дома.

— Командир, добрался наконец! — облапил он меня.

— Тише медведь, раздавишь! — вырвавшись из объятий Доброго, оценил я его фигуру, — Ты никак еще здоровее стал?

— Есть немного, чем тут еще зимой заниматься. Мы в казарме спортивный уголок оборудовали, парни из нашей роты тоже окрепли и в рукопашке неплохо продвинулись! — улыбнулся Добрый.

Оставив Ефрема на попечение Архипа, мы прошли в дом, немного смыли дорожную пыль, наскоро перекусили и последовав народной мудрости, легли спать.

Так хорошо я давно не высыпался, потому как — в гостях хорошо, а дома лучше. После завтрака, озадачив Вейсмана составлением штатного расписания Донецкой горно-металлургической компании и подготовкой приказов о назначении должностных лиц компании, мы с Добрым и Фроловым расположились за столом в гостиной и начали изучать карту окрестностей, подготовленную Добрым.

С момента, как сошел снег, мои парни смогли обнаружить пять мест, похожих на заброшенные шахты, из которых три были в районе Лисьей балки, а два недалеко от Бахмута. Решив не откладывать дело в долгий ящик, я написал письмо хозяину постоялого двора Степану Тимофеевичу и отправил Фролова с пятеркой бойцов, обнаруживших местные шахты, в Лисью балку на рекогносцировку.

Оставшись наедине с Добрым, можно было обсудить вопросы не предназначенные для чужих ушей. Быстро обменявшись новостями, снова подошли к карте и начали планировать дальнейшие действия.

— Командир, разработки в районе Бахмута это конечно хорошо, но я что-то не помню в том мире большого количества шахт в этом районе! — показал Добрый на район южнее Бахмута.

— Согласен, если считать, что расположение залежей аналогично тому, то смысла ковыряться в районе Бахмута нет. Нужно сразу в районе Донецка начинать работу. Больше всего терриконов я видел севернее ДКАДа, между Авдеевкой и Ясиноватой. Не зря ведь там коксохим построили! — ткнул я в карту.

— Точно, там еще водохранилище было на Кальмиусе! — поддержал меня Добрый.

— Хорошо, тогда давай в роту, пусть собираются в турпоход на пару недель. Поедем на месте осмотримся, начнем строить плотину и найдем место для закладки города, а я пока с бумагами разберусь! — свернул я карту.

Через полчаса Вейсман принес мне на подпись приказы о назначении мной меня же генеральным директором, Гнома — заместителем генерального директора и генеральным конструктором, Доброго — тоже моим замом и по совместительству начальником службы безопасности, а также себя начальником канцелярии. Пугачева с его парнями и бойцов моей бывшей роты, которые еще до моего приезда согласились дальше продолжить службу, зачислили в штат службы безопасности, а Архипа и Ефрема подчиненными Вейсмана. Фролова Вейсман тоже предложил официально трудоустроить — на должность бергмастера, то есть старшего по геологии и горным работам. Ведь я буду ему платить деньги, а это лучше делать официально, чтобы потом учесть в расходах. А парень то шарит, подумал я, когда Вейсман подал мне проект приказа о назначении Фролова.

По итогу работы, горно-металлургическая компания получилась у нас на «загляденье» — директор с замами и помощниками, пятьдесят рыл охраны и один горный инженер. Ну ничего, Москва тоже не сразу строилась. Закончив с бумагами и сказав Вейсману собираться в дорогу, я пошел к своему хозяйственному соседу, бывшему ротмистру Мирославу Войновичу. В его домохозяйстве, на первый взгляд, ничего не изменилось за прошедший год, только дети подросли, да живности стало побольше. Отказавшись ввиду занятости от приглашения на обед, я вкратце посвятил его в свои планы по привлечению личного состава полка и предложил подумать над вопросом трудоустройства в мою компанию на должность заместителя по материально-техническому обеспечению.

До конца дня я успел еще съездить на хутор, где обсудил со старостой Савватеем расширение посевных площадей в свете скорого прибытия переселенцев. За последнее время хутор разросся и, по словам старосты, они вполне могли потянуть обработку еще пятидесяти-шестидесяти десятин. Дав ему добро на распашку дополнительной земли и сообщив, что с этого года арендная плата будет в товарном виде, а всю остальную продукцию я буду у него выкупать, поехал домой. Вечерком знатно напарились в бане и немного посидели втроем, без фанатизма. Как говорится «всем спать — завтра ж на охоту».

Утром двинулись на юг и к вечеру прибыли на место, пройдя километров сорок-сорок пять. После похода в Крым, бойцы моей бывшей роты были уже опытными путешественниками, поэтому все задачи по обустройству лагеря решались влет и никаких дополнительных указаний не требовалось. Переночевав, на следующее утро мы с Добрым отправились осматривать округу. Пройдя несколько раз вниз по течению Кальмиуса и обратно, мы смогли вычислить небольшую низменность, прилегающую к реке, которая, на наш взгляд, могла бы стать водохранилищем.

На следующий день, озадачив большую часть бойцов перегораживать реку, благо ширина реки в этом месте была всего метров пять-шесть и течение было не очень сильным, мы с Добрым взяли с собой десять человек с запасом кольев и пройдя километра два вниз по течению реки нашли почти идеально ровную площадку размерами не меньше моего поля на хуторе. Здесь и будет основан город Донецк.

Забив табличку с названием в центре площадки, очертили вокруг нее окружность в пятьдесят метров. Здесь будет храм. Потом разметили центральную площадь с административными зданиями и широкую центральную улицу, параллельную реке. Между центральной улицей и рекой строить ничего не будем, там будет парк, а сам город будет пока расти в противоположную сторону. До вечера сумели еще разметить места для пары десятков бараков с приусадебными участками, в которых я собирался селить народ. Вейсман же задокументировал все наши потуги в виде плана города. Получилось вроде неплохо, можно начинать строительство.

Следующую неделю мы втроем провели в осмотре окрестностей и их детальном описании, найдя, в том числе, небольшой родник, впадающий ручейком в Кальмиус недалеко от места строительства плотины, в котором вода была такого изумительного вкуса, что показалась мне минеральной. Посчитав свою миссию законченной, оставили старшего на строительстве плотины, забрали пять человек и двинулись обратно в Луганское. Время не ждет, надо собираться в путь-дорогу.

К нашему приезду Фролов уже был на месте и, что самое главное, с хорошими новостями. Уголь в Лисьей балке, которую уже пора переименовывать в Лисичанск, имеется и с его добычей проблем, по словам Козьмы Михайловича, не будет, даже и без паровых машин. Степан Тимофеевич к моему письму, в котором я просил его распространить через свои связи информацию о том, что скоро в край прибудут переселенцы, будут организованы добыча угля и строительство различных мануфактур, отнесся очень серьезно. Еще бы — больше народа, это больше денег, а значит, и он в накладе не останется.

Войнович на мое предложение ответил согласием, чем сильно меня обрадовал, все же должность зама по тылу очень важна в военной организации. А я на первом этапе планировал ввести в компании полувоенные порядки, конечно без армейского долбо…изма, как наиболее эффективные на начальном этапе развития, да еще и при строительстве города в чистом поле.

Определив зоны ответственности и первоочередные мероприятия, которые следовало провести по прибытию в Луганское переселенцев, я взял один калаш на всякий пожарный случай, благо в карете было куда его пристроить, забрал с собой десять бойцов в полной экипировке, Вейсмана, Архипа и, естественно, Ефрема и двинулся в путь. Подорожная у меня была написана так, что действовала на любых дорогах без ограничения по времени, а у моих бойцов были заводные лошади, так что я рассчитывал добраться вначале до Тулы и потом и до столицы достаточно быстро.

Депрерадович встретил меня с хорошими новостями о том, что большинство офицеров полка согласны на мое предложение, а бывшим рядовым гусарам вообще деваться было некуда — у них остались только приусадебные участки, так как ранее выделенная ротам в общее пользование земля перешла обратно в государственную собственность с расформированием полка, а денежное содержание было прекращено. Договорившись с ним о том, что по готовности сербы начнут переезд в Донецк и строительство жилья на новом месте, мы направились дальше.

По дороге в Тулу я подумал, что один день погоды нам не сделает, а для качественного обоснования своего прошения о приватизации заводов следует обзавестись более детальной информацией с мест, и сказал Ефрему править в Липецк.

Временного управляющего я нашел в обшарпанном здании заводоуправления, сидящим за столом, заваленном бумагами.

— Барон фон Штоффельн, граф Крымский! Мне нужен управляющий! — начал я без предисловий.

— Я временный управляющий, ваше сиятельство! — растерянно ответил мужчина, вставший из-за стола, — Берггешворен Берг-коллегии Сильвестр Петрович Бартенев, чем могу помочь?

Присев на стул, я внимательно посмотрел на него. Несмотря на секундную растерянность от моего внезапного появления, Бартенев взгляда не отвел и создавал впечатление вполне уверенного в себе человека и знающего свое дело.

— Я хотел бы с вами поговорить Сильвестр Петрович по вопросу этих предприятий! — показал я ему рукой на стул, предлагая присесть.

— Что вас интересует ваше сиятельство? — уже спокойно спросил, воспользовавшийся моим предложением, Бартенев.

— Скажем так. У меня есть определенные планы, поэтому меня интересует о заводах все! — удивил я управляющего.

Рассказ Бартенева о предприятиях и ситуации, сложившейся с ними, порадовал меня и укрепил мою уверенность в том, что вопрос их повторной приватизации вполне решаем. Оказывается пятнадцать лет назад князь Репнин купил их за сущие копейки — чуть более двадцати тысяч рублей в рассрочку на десять лет, хотя оценивались они более чем в семьдесят тысяч. Поверенный князя, некто Богданов, хозяйствовал на заводах довольно жестко и частенько задерживал зарплату, да так, что на заводах начались волнения. Хоть зачинщиков и отправили в ссылку, рабочие не смирились и продолжали слать челобитные на имя императрицы, которые в итоге и возымели действие — в прошлом году Репнин был отстранен от владения, а Богданов скрылся. После чего Бартенев был направлен сюда для оценки состояния дел, для принятия решения о дальнейшей судьбе заводов.

По словам Бартенева, заводы хоть и обветшали, но вполне еще работоспособны. Имеется пятьсот двадцать мастеров и две действующие домны, а жителей в слободах вокруг заводов более пяти тысяч. Однако, крест на всей этой замечательной картине ставит полное отсутствие леса в радиусе пятидесяти верст. Поэтому, после его доклада в Берг-коллегию, Адмиралтейством, в чье подчинение опять перешли заводы, снабжавшие с момента своего создания флот чугунными пушками, ядрами и якорями, было принято решение о закрытии заводов и переселении мастеровых в Карелию, для создания там нового железоделательного производства. Бартенева же временно оставили управлять всем этим хозяйством.

— Сильвестр Петрович! Ответьте мне на один вопрос. Если бы здесь появилось достаточно топлива для работы, эти заводы были бы хорошим приобретением? — поинтересовался я, выслушав его рассказ.

— Несомненно ваше сиятельство! — разгорелся интерес в глазах Бартенева, — Здесь большие залежи отличной руды, легкой в добыче, воды в достатке, мастеровые умелые. А что до обветшалости зданий, так более полувека простояли, немудрено.

— Тогда у меня есть к вам предложение Сильвестр Петрович, — сделал я театральную паузу, разжигая у собеседника любопытство, — когда я выкуплю заводы и обеспечу их топливом, вы согласитесь возглавить сие предприятие!

— Судя по постановке вопроса, ваше сиятельство, — ответил он после минутного раздумья, — вы даже не сомневаетесь в своих возможностях и если у вас действительно выйдет осуществить задуманное, работать под вашим началом будет весьма выгодным делом. Ответ вам нужен сейчас?

— Конечно, — усмехнулся я, — вы же ничем не рискуете. Если я все организую, то по вашим же словам, работа здесь будет выгодным делом, а если нет, то как говорится «на нет и суда нет».

Дав свое согласие, Бартенев провел нам с Вейсманом экскурсию по моим будущим предприятиям, в ходе которой показал такое знание завода и всех проблем, требующих разрешения, что я оказался полностью удовлетворен своим спонтанным решением пригласить его на должность управляющего. А следующим утром мы продолжили путь.

Тула встречала нас в конце мая снежными шапками цветов, покрывших цветущие яблони, из-за чего центр города, в котором на берегу реки Упа, прямо напротив Тульского кремля, и расположился оружейный завод, был похож на сказочный город Снежной королевы.

Оставив сопровождающих на постоялом дворе, я приехал на завод. Гном как и три месяца назад трудился в своей мастерской, только изменения, произошедшие в ней, были колоссальными. Гном и один из его помощников склонились над работающим образцом паровой машины и что-то увлеченно обсуждали!

— Ростислав Альбертович! — подошел я к не замечающим ничего вокруг «самоделкиным», — Вижу вы здесь время зря не теряли!

— Иван Николаевич! — растянулось в улыбке лицо Гнома, — Петруха, ты погуляй пока!

— Тебе привет от Доброго! — сказал я, обнимая Гнома, когда мы остались наедине.

— Ты уже домой успел сгонять, что ли? — удивленно развел руками Гном.

— Для бешеной собаки сто верст не крюк! Ладно, о моих похождениях по дороге в Питер поговорим, времени будет много! — остановил я, пытавшегося задать сразу еще десяток вопросов, Гнома, — Давай рассказывай, как здесь дела?

— У нас все ништяк, командир, — показал он рукой на паровую машину, — сделали уже две штуки, работают нормально. Одну в цеху смонтировали, на установку для протяжки пуансонов! Суппорта для станков уже заканчиваем…

— Так, стоп. Какие нахрен пуансоны! Давай по порядку и по-русски! — остановил я его словесный понос.

— С чего начнем? — почесал он затылок, — По паровым машинам, как ты понял все по плану. По токарным станкам работа посложнее, тут и зубчатые колеса, и винтовые валы, и литые станины сложной конфигурации. Поэтому здесь пока на полпути. А с ракетами вообще нормально продвинулись. После рассказа об уничтожении турецкого флота в Феодосийской бухте Михаил Федорович стал просто фанатом ракетного оружия. Он выделил бригаду со всей необходимой оснасткой, корпуса ракет уже клепают. Почти как градовские выходят, только покороче. Жалко пороха больше нету, снарядили только семь штук. Зато, почти на пять километров стрельнули! — остановился Гном перевести дух.

— Ну а где эти твои пуансоны и что с пушками? — усмехнулся я.

— Да я еще не все рассказал! — махнул он рукой, — Они здесь оказывается сейчас пушками не занимаются, с заказами на ружья бы справиться, но раньше бронзовые пушки лили в небольшом количестве. Нам повезло, что тот литейный цех сохранился, да и Воронов в литье бронзы разбирается. Но еще больше нам повезло, что я вспомнил лекцию с первого курса Бауманки, про историю развития конструкционных материалов в производстве артиллерии. Я тогда еще подумал, на хрена ракетчикам эту байду вливают. А тут сижу и вспоминаю про то, что бронза в производстве орудий прожила чуть ли не до конца девятнадцатого века и могла почти на равных соревноваться в прочности со сталью, а еще вспоминаю, как такую бронзу получили. Ну а дальше дело техники — придумали технологию охлаждения отливки, снизили количество олова в сплаве до восьми процентов и освоили автоскрепление ствола!

— Гном, я же просил по-русски! — покачал я головой.

— Да здесь как-раз все просто. Автоскрепление — это создание в канале ствола напряжений, которые будут выше давления газов при выстреле, но не приведут к его разрушению. Это можно делать разными способами — выстрелом усиленным зарядом, гидравлическим способом или пуансоном. Для гидравлики пока нет соответствующей техники, а выстрелом не пошло. Несколько пушек угробили и прекратили, может для бронзы этот способ не подходит, не знаю. Поэтому остановились на протяжке пуансона. Это такая стальная чушка, которую толкают через отверстие меньшего диаметра, чем сама чушка и так несколько раз, с постепенным увеличением пуансона. Для этого как-раз и приспособили паровую машину. Без нее ничего бы не получилось. Как-то так! — закончил рассказ Гном.

— Гном, ваши технические заморочки это замечательно, меня вообще-то интересуют ТТХ новой пушки? — вздохнул я.

— А, ну да. Дизайн отливки менять не стали, на вид как обычная шестифунтовая пушка, а долбит ядром на триста-четыреста метров дальше. Хотя я думаю, что ствол выдержит и больший заряд. Но нельзя, лафет не сдюжит — деревянный ведь. Если освоить производство шрапнели, чертежи я уже сделал, то на полтора километра можно будет всех выкашивать. Притом никто и не догадается, что за хрень — с виду пушка ведь не изменилась, автоскрепление на внешнем виде не отражается! — потер руки Гном.

— Ну что, красава Гном! — взъерошил я ему волосы, А что про производство паровых машин думаешь, где будем организовывать?

— Думаю, мы такую хрень сами потянем не раньше чем через пару лет. Здесь, по словам Воронова, лучший станочный парк в стране и лучшие спецы. Я бы предложил начать здесь. Если будет заказ на машины, мастеровых в городе можно еще набрать, тут их быстро обучат. Воронов и сам заинтересован все свои станки на паровой привод перевести, это же какое увеличение производительности труда произойдет! — быстро изложил Гном, видимо, заранее обдуманный ответ.

В том, что здесь лучшие специалисты и станки, я не сомневался. Ружья и пистолеты в это время, наверное, одни их самых высокотехнологичных продуктов, производимых человечеством. Что ж, занятная конфигурация получается. Донбасс пока отвечает за уголь, кокс и порох. Эту технологию нужно хранить в секрете столько, сколько получится. Липецк будет снабжать металлом, а Тула паровыми машинами. Ну и еще уральский завод Твердышевых не забываем. Хотя им только для самообеспечения придется несколько лет трудиться. Пожалуй я уже начинаю верить, что наше безнадежное предприятие имеет шансы на успех.

— Согласен, это для нас наилучший выход. Только бумаги надо будет оформить по уму, чтобы самим в пролете не остаться. Будем надеяться, что Вяземский с патентным бюро уже порешал. Было бы неплохо сразу все запатентовать! — поддержал я предложения Гнома.

Обсудив с Вороновым все вопросы по организации дальнейшего производства паровых машин и забрав у него доклад на имя Чернышева, который я попросил его подготовить для того, чтобы в разговоре с президентом Военной коллегии иметь поддержку в виде мнения начальника главного оружейного завода страны, я поехал на постоялый двор, а Гном принялся разбирать машину.

Так как машина уже функционировала, Гном предложил сразу отвезти ее в Питер, к Кулибину. Пока я буду ходить по чиновничьим кабинетам, они вместе ее соберут, а после Кулибин сможет сам смонтировать ее на лодку. На счет мощности машины Гном был не уверен, все же времени и инструментов для проведения замеров у него не было, но считал, что небольшой катер должна потянуть. Конечно, на таком катере везти императрицу по Финскому заливу выйдет себе дороже, но для отработки технологии и катания по Неве в тихую погоду вполне пойдет. Когда через два дня машина была разобрана и уложена в четыре телеги, мы поспешили в столицу, а конвою предстояло сопровождать этот важный груз.

В то время, когда Викинг собирался двигаться в столицу, Потемкин стоял на берегу бывшей Ахтиарской, а теперь уже Севастопольской, бухты и смотрел на небольшой корабль с развевающимся на корме триколором, являвшимся опознавательным знаком кораблей торгового флота Российской империи.

Прибыв два дня назад в Крым во главе колонны Таврического драгунского полка, спешно сформированного из выпускников Кадетского корпуса и сводных рот драгун из разных полков, и разместившись в осиротевшей резиденции калги-хана Шахбаз-Гирея в Белой мечети, Потемкин незамедлительно выехал на место основания главной базы Черноморского флота для закладки первого православного храма в новой истории полуострова и был несказанно обрадован увиденным. В бухте на якоре стоял корабль под российским флагом.

Хоть Потемкин и не видел корабля Антонио в живую, он был в курсе его планов и ни на секунду не сомневался в том, что это тот самый корабль. Хорошее предзнаменование, подумал Потемкин и велел разыскать капитана и передать ему приглашение на обед.

Тем временем дороги в Крыму приходили в необычайное оживление. Пехотные полки, стоявшие в Бахчисарае и крымских крепостях с прошлого года, начинали движение в пункты постоянной дислокации, смененные сформированными крепостными командами и двумя казачьими полками, набранными на землях Войска донского из желающих переселиться в Крым. Навстречу пехотным полкам, с севера двигались колонны переселенцев и мастеровых со стройматериалами, а бывшие пленники собирались в окрестностях будущего города Севастополь, который им предстояло еще построить.

Что же касается бывших пленников, то их даже не надо было силой заставлять оставаться здесь, им нужно было только жилье и работа. Попадание в те годы в плен к степнякам, практически всегда означало бесповоротное разрушение прошлой жизни, потому как попадали в полон или всей семьей, или кто-то из семьи погибал, а домашнее хозяйство оказывалось разграблено и порушено. Поэтому большей части людей возвращаться было некуда, да и незачем, а в Крыму появлялась перспектива начать новую жизнь.

Работа на берегах бухты закипела с необычайной силой, а Крым, проживший весь предыдущий год в ожиданиях перемен, загудел, как потревоженный улей. Вместе с войсками и мастеровыми в Крым потянулись первые купцы, заново раскрывающие для России торговый путь из варяг в греки.

В начале июня Потемкин привел к присяге Девлет-Гирея, которому Екатерина также пожаловала титул светлейшего князя и остальных глав семей, ставших просто князьями, а в июле в Севастопольскую бухту из Азова прибыли восемь двухмачтовых галеотов под командой бригадира Сенявина, из состава восстановленной за прошедший год его усилиями Азовской флотилии, и, раскрасив водную гладь белыми прямоугольниками Андреевских флагов, превратили город в настоящую военно-морскую базу.

Аудиенция у императрицы была назначена, как и в первую нашу встречу, в Царском селе, в императорском саду, заставив меня опять изображать туриста, осматривающего местные достопримечательности. Видимо, в летнее время Екатерина проводила большую часть времени здесь, в окружении красивейших видов.

— Граф! — притворно удивилась встрече императрица, выйдя из-за огромного куста роз, — Как вам виды летнего сада?

— Сад великолепен ваше величество! — склонил я голову, — Но любой сад в мире меркнет перед вашей красотой!

— Ну наконец-то, сделали мне комплимент! — кокетливо помахала она веером, — А то все про свои машины и говорите. Не пора ли вас женить?

— Честно сказать ваше величество, совершенно не было времени подумать на эту тему! — чуть не поперхнулся я от такого поворота событий.

— Вас при дворе уже начинают рассматривать как выгодную партию. Ну ничего, я сама займусь этим вопросом! — продолжила она удивлять меня, — Дамы, оставьте нас!

— Помните Иван Николаевич, вы говорили о делах, в которых публичное участие государевых людей может быть неприемлемым, — начала она серьезный разговор после ухода придворных дам, — так вот, у меня возможно есть для вас такое дело. Я договорилась с Фридрихом по Речи Посполитой и войска генерал-лейтенанта Суворова уже двинулись в Подолию, добивая по пути отряды конфедератов. Австрийцы тоже не стали сидеть сложа руки и зашли в Галицию, столкнувшись, как и мы, с сопротивлением конфедератов. Но дело не в конфедератах, как вы могли бы подумать. Австрийцы и французы не оставили своих планов по продолжению войны против нас руками турок. Граф Хофбауэр, министр иностранных дел при дворе императора Иосифа Второго, ведет по этому вопросу весьма деятельную переписку с рейс-эфенди и великим визирем. Посол, прибывший в Петербург, уверяет нас, что турецкая сторона удовлетворена положениями мирного договора, но это всего лишь слова. А в Вене набирает силу партия войны, склоняющая императора к более тесному союзу с турками и даже к прямому участию в войне против нас. Есть у вас мысли, как отвлечь австрийцев, не раскрывая при этом нашего инкогнито?

— Конечно ваше величество, — кивнул я, уже обдумав ответ в ходе ее рассказа, — нужно переключить их внимание на внутренние проблемы. Раз хотят повоевать, будет им война — только на своей территории. А если считать Галицию их территорией, то война у них уже идет. Поэтому можно сработать под конфедератов, это будет отличным прикрытием. Пути снабжения австрийских войск в Галиции, вероятнее всего, пройдут через Карпаты, а в горах можно весьма эффективно вести партизанскую войну. Но это уже детали, думаю они будут вам неинтересны!

— Прекрасно Иван Николаевич, не сомневалась в вас, — повернулась она ко мне, — какая сумма вам потребуется для дела?

— Ваше величество, проработка операции потребует некоторого времени, но главное в другом. Желательно ограничить круг посвященных в это дело, а деньги всегда оставляют следы. Нет ли возможности профинансировать операцию не из казны? — внимательно посмотрел я на Екатерину.

Продолжив движение по садовой дорожке, Екатерина задумалась на минуту и согласилась с моим предложением.

— Хорошо, как будете готовы, обратитесь к Ивану Перфильевичу. Он все организует. А больше об этом деле никто знать не будет. Если с моим поручением закончили, можете излагать свою просьбу Иван Николаевич?

Удовлетворенная первой частью нашей беседы, Екатерина без лишних вопросов согласилась с моими предложениями по приватизации Липецких заводов, предварительно согласованными как Берг-коллегией, так и Адмиралтейством. В Адмиралтействе вообще в ладоши хлопали, услышав, что я готов забрать у них проблемный актив, под обязательство по бесперебойному обеспечению флота пушками, ядрами и якорями.

Прошедшая высочайшая аудиенция кардинально меняла мои дальнейшие планы, чему я был искренне рад. Все же диверсант в моей голове постоянно напоминал мне, что я занялся не своим делом, ввязавшись в капиталистическое строительство, в котором я ни хрена не понимаю. Теперь же у меня появилась возможность поработать по специальности.

С учетом новых обстоятельств, план наших дальнейших действий стал выглядеть так. Я решаю вопрос по деньгам с Елагиным, забираю Архипа с Ефремом и убываю на Донбасс, а Гном остается за старшего в компании и решает все остальные вопросы в столице — договаривается с президентом Военной коллегии о проведении испытаний нового оружия, решает вопрос с патентами, отрабатывает по пароходу с Кулибиным и забирает деньги из казначейства. Что касается патентов, то князь Вяземский слов на ветер не бросал и месяц назад создал таки Патентное бюро, которое, в ожидании приезда конвоя с паровой машиной, плотно оккупировал Гном, где одновременно с патентованием своих разработок помогал целым двум его сотрудникам разработать образцы документов и инструкцию по ведению патентного дела.

Для меня вроде все выглядело легко и просто, за одним небольшим обстоятельством. Екатерина послезавтра проводила, так называемый, Летний бал и категорически пожелала видеть меня на нем. После этих ее слов, у меня сразу же засвербило в одном месте в предчувствии неприятностей, причем я чувствовал, что неприятности появятся оттуда, откуда я совсем не ожидаю.

А вот, что касается денег на подготовку к операции, то здесь точно все было просто до безобразия. Несмотря на мои слова про проработку ее деталей, сделать что-либо в Питере было решительно невозможно. Здесь вам не двадцать первый век, когда можно запросить спутниковые снимки местности и другие данные от различных видов разведки. К тому же, это будет не разовая акция — проникновение, уничтожение объекта и отход. Нет, нас ждет длительная работа по нарушению коммуникаций, уничтожению мелких подразделений противника и может быть организации какого-нибудь национально-освободительного движения, потому и финансирование потребуется систематическое.

А для начала, учитывая, что на подготовку и экипировку группы средств практически не нужно, в моей роте уже все есть, потребуется какая-то сумма денег в местной валюте для работы на территории противника и зарплата для моих бойцов, рублей по двести на каждого с учетом сложности и длительности операции, ну и на дорогу немножко. Поэтому, договорившись с Елагиным о получении на первый раз десяти тысяч в рублях и такой же суммы пополам в австрийской и польской валюте, я поехал домой, в особняк Потемкина.

За обеденным столом, несмотря на постоянное щебетание детей, неплохо продвинувшихся за полгода в освоении русского языка, я продолжал обдумывать детали операции. Такая у меня была привычка. Теперь, пока все не начнется, часть мозга будет постоянно занята анализом данных и выработкой новых решений. Проглатывая на автомате ароматный фасолевый суп на копченой косточке по корсиканскому рецепту, которому Мария обучила кухарку Варвару, я никак не мог поймать все время ускользающую от меня мысль, какую-то деталь, упущенную мной при разработке плана подготовки к операции. И в какое-то мгновение, прислушавшись к фразе Марии, сказанной по-корсикански, я осознал свое упущение. Человек со знанием польского!

Даа, вот это был бы прокол — собирался сработать под конфедератов, а про поляка забыл. Все же профессиональная деформация сильная штука, никуда от нее не денешься. Обдумывая план, я исходил из стандарта действий ССО. Мы же обычно с местным населением не контактируем, только в исключительных случаях. Наша тактика другая — укол, отход. А работа с местными и организация повстанческих отрядов, это прерогатива агентурной разведки, людей с совершенно другой подготовкой. Если авиацию можно сравнить с ударом кувалдой по голове при всем честном народе, а действия ССО — с тычком заточкой в темной подворотне, то работа агентов — это гипнотический сеанс на своей же кухне, после которого человек идет и сам делает все, что тебе нужно. Мы в такой работе если и участвовали, то на вторых ролях, в виде силового прикрытия, когда за тебя дядя все продумывает.

Итак, нужен поляк, получилась у меня рифма. Но не просто поляк со стороны. Обычный переводчик на хрен мне не сдался. Мне нужен полноценный член группы со знанием польского языка. И это может стать проблемой, подумал я, взглянув почему-то на Вейсмана. Брать его с собой я изначально не собирался, но не спросить, естественно, не мог.

— Николай Карлович! — прервал я поглощение супа, — А вы какими языками владеете? Кажется в вашем личном деле было упоминание про французский и английский!

— Все верно ваше сиятельство! — остановил он ложку у рта, — Это нам преподавали в корпусе, но еще, разумеется, немецким, ну и польским. Правда уже четыре года, после смерти бабушки, в польском не практиковался, а раньше мы с ней разговаривали только на нем. Она полька из Восточной Пруссии, вышла замуж за Фридриха, моего дедушку по материнской линии. Царствие им небесное!

— Весьма недурно Николай Карлович, весьма! — внутренне возликовал я, — После обеда жду вас в кабинете, у меня есть к вам небольшое дело!

Решение проблемы оказывается сидит со мной за одним столом, а я тут лоб морщу, аж вкуса супа не замечаю.

— Присаживайтесь Николай Карлович! — показал я Вейсману на кресло, когда мы, закончив обед, оказались в кабинете.

— Ничего записывать пока не надо! — остановил я его, когда он начал пристраивать на коленях папку для бумаг, с которой последнее время не расставался.

— Ответьте мне для начала на пару вопросов Николай Карлович. Каким вы видите свое дальнейшее будущее? — налил я себе чашку чая.

— Честно сказать, сразу и не готов ответить ваше сиятельство! — пожал плечами смущенный Вейсман.

— Да вы не смущайтесь Николай Карлович. Давайте просто порассуждаем! — предложил я.

— В детских мечтах я, конечно, представлял себя гвардейским офицером, но сейчас не думаю, что это достижимо. К тому же, служить под вашим началом мне кажется намного интереснее. Каждый день что-то новое. А что уж говорить о широте ваших интересов! — начал рассуждать Вейсман.

— Что ж, направление ваших рассуждений мне нравится, поэтому я хочу предложить вам участие в одном деле государственной важности, порученном мне лично государыней императрицей. Но, учитывая, что формально я частное лицо, привлечь вас к этому делу я могу только с вашего согласия. И еще одно, прежде чем вы дадите ответ. Дело это тайное и рискованное. И если вы согласитесь в нем участвовать, то пути назад уже не будет, а дел таких, уверен, в ближайшее время на нашу долю выпадет достаточно! — посмотрел я ему в глаза.

— Я согласен ваше сиятельство! — вскочил с кресла Вейсман и вытянулся во фрунт.

— Отлично Николай Карлович. И первым заданием для вас будет забыть ваши кадетские привычки, подобные этой! — изобразил я сидя строевую стойку, в которой пребывал Вейсман.

Поставив Вейсману задачу готовиться к скорому отъезду на Донбасс и начать практиковаться в польском, я принялся размышлять, где получить информацию о районе предстоящих действий и не привлечь к себе внимание.

Появившегося вечером в особняке Гнома, я огорошил тем, что он на неопределённый срок остается во главе компании, чему он впрочем сильно и не расстроился. Все же на той войне он оказался случайно, будучи до мозга костей инженером-конструктором. Поставив ему задачу аккуратно покопаться в библиотеке Академии наук по теме Карпат, а сам принялся дальше прокручивать в голове детали операции.

Подготовка к походу на Летний бал меня абсолютно не волновала. Выбирать одежду мне не требовалось, так как у меня был только один комплект жутко неудобной местной одежды, подходящий для сего действа. А что касается моего предчувствия, то покрутив минут десять в уме возможные варианты подстав, я бросил это безнадежное дело ввиду отсутствия исходных данных. Вариант прорисовывался только один — братья Орловы. Но я был во всей этой Санта-Барбаре сбоку припеку, и в заказе на Потемкина не фигурировал, это была инициатива Гаврилы «Рябого». На влияние при дворе я тоже не претендую, да и вообще в Питере оказался неожиданно, как и в прошлый раз. А что касается других вариантов, то тут у меня вообще было по нулям. Поэтому, раз данных нет, то и нечего мозг лишний раз напрягать без толку. Будем действовать по обстановке, а война маневр подскажет!

Большой зал в Царском селе был великолепен. Я стоял чуть в стороне от основной группы приглашенных, ближе к входным дверям, и просто осматривал богатое убранство зала. Внимания на меня никто не обращал, что меня полностью устраивало, так как вести бессмысленные светские беседы желания у меня не было от слова совсем. Уже решив было, что мои предчувствия оказались беспочвенными, я услышал слева от себя какую-то возню, слова «Григорий стой» и тяжелую поступь, приближающуюся ко мне.

Повернувшись в сторону шагов, я увидел здоровенного мужика, тянущего ко мне огромную клешню, выражение лица которого явно не предвещало для меня ничего хорошего. Орлов явно принял на грудь сверх меры и слетел с катушек, раз собирался творить непотребство в ожидании прихода императрицы. Григория Орлова я до этого момента не видел, но зная в общих чертах описание его внешнего вида и прибавляя к этому слова «Григорий стой», идентифицировать его было совсем не сложно.

Что делать? Если он схватит меня своим манипулятором, придется ломать его по серьезному, иначе не получится — больно здоровый лось. Есть и другой вариант, попробовать взять его руку на болевой. Против серьезного противника такая мулька, конечно, не прокатит, сразу будет контрприем, но здесь шанс есть. Рука движется ко мне плавно, клиент раскоординирован, да и приемов, будем надеяться, не знает.

Оценив толщину поднятой руки, я понял, что залом целой кисти могу и не осилить, поэтому я поступил не по рыцарски, но очень эффективно. Схватив два пальца, каждый толщиной с сардельку, заломил их назад, практически выдернув из суставов. Подключив вторую руку, заломил еще и большой палец и надавил от себя и вниз. Противник, ошеломленный болью в сломанных пальцах, присел на полусогнутые, а я резко скрутил его кисть ладонью наружу и левой рукой взял локоть на болевой. Продолжив движение вниз и вправо по окружности, я аккуратно уткнул дебошира лицом в прекрасный паркет Большого зала и здесь уже замер в нерешительности, продолжая контролировать локоть коленом. Вырубить, сломать руку или отпустить?

На мое счастье двери зала распахнулись и вошла Екатерина. К этому моменту едва ли половина из присутствующих обратили внимание на случившуюся заварушку. Остальным рассмотреть происходящее мешали столпившиеся вокруг нас люди, к тому же все происходило в полной тишине. К чести Орлова он даже не вскрикнул, хотя попытки вырваться я пресекал весьма жестко и его локоть был на грани разгибания в противоположную сторону.

Резко отпустив руку Орлова, я сделал шаг в сторону и склонил голову.

— Граф Крымский, а что здесь происходит? — спросила Екатерина меня, не сводя взгляда с Григория, баюкающего сломанные пальцы, которому в этот момент помогал подняться Алексей.

— Прошу простить нас ваше величество. Граф Орлов, — показал я рукой на Григория, сделав морду тяпкой, — попросил меня показать ему приемы казацкой борьбы, которые в ходу у нас на юге. А я немного перестарался, иначе просто прием не сможешь показать!

— Алексей Александрович, проводите Григория Александровича, ему следует отдохнуть и показать руку доктору, — взгляд Екатерины, обращенный на Григория, не предвещал ему ничего хорошего, наверняка она заметила, что он пьяный в хлам.

Если бы взглядом можно было испепелять, то я вместе с половиной зала уже был бы расщеплен на атомы. Взгляд Григория Орлова, брошенный на меня напоследок, говорил мне, что теперь я точно обзавелся смертельным врагом, который в следующий раз без разговоров проткнет меня шпагой, если получится. Помнится, кто-то мерил положение человека в обществе, пропорционально могуществу его врагов. С таким подходом я стал сегодня необычайно важной персоной, заполучив врагами семейку Орловых. Хотя моя вина была, видимо, как в басне «в том, что хотелось ему кушать, то есть самоутвердиться за мой счет».

По мановению руки Екатерины заиграла музыка, пары придворных начали расходиться ближе к стенам, освобождая пространство в центре зала, а Екатерина, грациозно взмахнув руками, как будто собралась взлететь, проговорила.

— Граф, будете моим кавалером в полонезе, ведите! — и сделала небольшой шаг, развернувшись лицом в центр зала.

Это был полный пиз…ц! Кровь ударила мне в голову, и я почувствовал, что сейчас меня хватит удар. Я, естественно, понимал, что на балах обычно танцуют, но надеялся прикинуться ветошью и отстояться в уголке, но эта сука Орлов, привлек ко мне не только всеобщее внимание, но и внимание Екатерины. А теперь мне предстояло стать еще и заводилой танца в паре с императрицей, о содержании которого я не имел ни малейшего понятия.

Походу, весь спектр эмоций выразился у меня на лице и Екатерина, благо около нас уже никого не было, прошептала с улыбкой.

— Вот так герой, видели бы вы себя со стороны граф. Не бойтесь, возьмите меня за руку, а другую отставьте в сторону, как я! — и потихоньку повела меня вперед.

Начав двигаться, я немного вышел из ступора и принялся подстраиваться под темп движения Екатерины, стараясь не смотреть по сторонам. Дойдя до конца зала, Екатерина сказала мне двигаться вокруг нее и здесь у меня появилась возможность, отставая на долю мгновения от следующей за нами пары, копировать их движения и не выглядеть совсем уж чуркой. В принципе движения не были такими уж мудреными, их просто нужно знать, да держать спину ровно. Поменявшись на время партнершами, после мы выстроились в линию и, организовав из сцепленных вверху рук тоннель, пары друг за другом прошли через него. На этом испытание закончилось. Под конец танца, я вполне себе расслабился и можно сказать, получал удовольствие.

— Что ж граф, для первого раза неплохо! — прошептала Екатерина под конец тоннеля, — Когда приступите к делу?

— Завтра убываю ваше величество! — поклонился я, подсмотрев, как действуют другие кавалеры.

Выполнив свою, одной ей ведомую программу, Екатерина потеряла ко мне интерес и продолжила танцы, а я потихоньку начал перемещаться в угол зала, с намерением свалить отсюда тихой сапой, пока еще на какой-нибудь танец не напрягли.

Через одиннадцать дней, ставя рекорды скорости и обгоняя по дороге колонны переселенцев, мы заезжали в необычно оживленное Луганское. Вокруг сновали какие-то незнакомые люди, пешие и конные, двигаясь дальше на юг, к Донецку или возвращаясь оттуда. Дело пошло!

Собрав руководящий состав компании в лице себя, Доброго, Войновича, Фролова и Вейсмана, я объявил им новость о том, что убываю по поручению императрицы в секретную длительную экспедицию, а за старшего остается Гном, который вскорости прибудет на Донбасс. Скорректированный, с учетом Липецких заводов, план работы им озвучит позже тоже он, а пока все остается без изменений. Бывших гусаров Войновича определили в службу безопасности компании, взамен моей роты, в полном составе убывающей на задание.

Несмотря на то, что на дворе стояла только середина июня, я очень спешил, так как понимал, что мы в полном цейтноте. Парни хоть и неплохо подготовлены, по местным меркам, но этого совершенно недостаточно для диверсионных действий в тылу врага. К тому же, я собирался всех вооружить оружием из наших запасов, а на его освоение также потребуется время. И в завершение всего этого, нам потребуется с кучей припасов, незаметно просочиться на Карпаты и успеть закрепиться там до зимы.

Мои парни и так вопросов не задавали, а уж после выдачи годового офицерского жалования, трудились с тройным усердием. Всем хотелось не только получить деньги, но и попользоваться ими по возвращении. Летние камуфляжи у нас были, в дополнение к ним изготовили накидки «Леший» летней и осенней расцветки, зимняя экипировка тоже была в наличии, только белых маскхалатов нужно было добавить. Кроме этого, взяв одну из наших разгрузок, я, наплевав на секретность, заказал в Бахмуте сорок ее копий из кожи, заменив различные пластиковые элементы кожаными или металлическими, а также кожаные подобия эрдэшэк, только немного повместительнее. Получилось немного грубовато, но функционально.

На время подготовки рота разместилась в палаточном лагере, недалеко от нашей пещеры, подальше от посторонних глаз. Стрельбище организовали в ближайшем овраге, скрывающем звуки выстрелов и взрывы гранат. Там же в окружающих оврагах проводили тренировки по действиям в горной местности, организации засад, уходу от преследования и прочим диверсантским премудростям.

В качестве оружия выбрали для всех израильские Галилы разработанные на основе Калаша и частично сохранившие его неприхотливость, что для нас имело первостепенную важность. Пулеметы брать с собой не стали. Браунинги тяжелые, если понадобится уходить пешком, придется бросать, а к Печенегу было мало патронов. Возьмем с собой L96 и Валы для работы в тихую, они точно пригодятся. БК спланировали по две тысячи патронов на автомат, что съест треть нашего арсенала, хотя я был уверен, что столько и не понадобится, но запас карман не тянет. Из тяжелого, возьмем один РПГ-7 с двадцатью гранатами, ну и еще ручных гранат и других взрывающихся штук. Кроме этого прихватили небольшие турецкие арбалеты, затрофеенные нами в прошлом году при отражении нападения на дипломатическую миссию.

Оружие мы планировали применять дифференцировано, на месте обзаведемся комплектом местного оружия, из австрийских или польских арсеналов, и по возможности будем пользоваться им, а наше держать в резерве. А насчет нового оружия я поступил просто. Построил всех и сказал, что это новейшие модели из секретной императорской мастерской и взял с них подписку о неразглашении.

Месяц подготовки пролетел незаметно и выехав из Луганского в середине июля, мы за двадцать семь дней совершили почти девятисот километровый марш, обходя обжитые места, и в середине августа оказались близ крепости Хотин, стоявшей на пересечении новых границ трех империй — Российской, Османской и Австрийской, а также остатков Речи Посполитой, в которой и разместил свой штаб генерал-лейтенант Суворов.

На марше, с целью конспирации, мы двигались в казацкой одежде, изображая запорожцев. Караван из более чем сотни лошадей, видимо, внушал уважение, так что за время марша проблем в степи у нас не возникло, а в населенные пункты мы не совались. Поэтому, по прибытии я переоделся в цивильное платье и направился на аудиенцию к Суворову.

Вышедший из-за стола мне навстречу мужчина лет сорока пяти, был ниже среднего роста, сухощав, немного сутуловат, со светло-русыми волосами, завершавшимися в районе лба небольшим хохолком. Именно так обычно изображали его в различных учебниках. Высокий лоб, визуально расширявшийся за счет хохолка и большие голубые глаза, искрившиеся умом и энергией, делали его лицо чрезвычайно выразительным.

— Доброго дня граф! Граф Крымский по делу государственной важности! — протянул я Суворову письмо от Екатерины, старательно пытаясь скрыть волнение от встречи с величайшим полководцем.

— Доброго дня, прошу присесть граф! — показал Суворов мне на кресло и прочитал вслух, — Подателю сего оказывать всемерное содействие. Подпись и печать ее величества. Неожиданно. Поясните в чем суть?

— Непременно. Но прежде два момента. Предлагаю общение по имени-отчеству. Работать вместе нам предстоит длительное время, а я привык по простому, без церемоний. И второе. Сохранение тайны моей миссии имеет наивысший приоритет, поэтому в детали операции должны быть посвящены только вы лично! — ответил я, присаживаясь в кресло.

— Сам не люблю эти расшаркивания. Александр Васильевич Суворов к вашим услугам. А касательно сохранения тайны миссии не извольте беспокоиться. Понимаю. Государыня-матушка такие письма по пустому делу писать бы не стала! — присел Суворов на кресло, стоящее напротив.

— Иван Николаевич фон Штоффельн. Рад знакомству! — кивнул я головой, — Александр Васильевич, прежде чем я изложу свое дело, не посвятите меня в обстановку, сложившуюся в Подолии и на сопредельных территориях.

— Извольте Иван Николаевич! — резко встав с кресла, пригласил он меня пройти к карте, лежащей на большом столе, — Севернее Хотина мои полки, покуда преследовали конфедератов, вышли к Плоскирову (совр. Хмельницкий), что верст на восемьдесят пять западнее Винницы, и встали по рекам Смотрич и Случь. Далее на север от Житомира до Киева действуют войска генерал-поручика Каменского. В Галиции пару недель назад австрияки заняли Тарнополь. Как обстоят дела западнее сведений пока не имеется. А у турка все спокойно, здесь граница, как была по Днестру, так и осталась. Только вместо поляка мы встали, да порядок почти навели на нашем берегу.

Пока Суворов вводил меня в курс дела, я невольно продолжал рассматривать его. Вся его фигура, взгляд, слова, движения — всё отличалось живостью и проворством. Не было в нем ни толики солидности или важности, наличие которых люди считают обязательным признаком крупного деятеля.

— Благодарю Александр Васильевич! А как на счет конфедератов в Галиции, сопротивление австрийцам оказывали? — показал я на район Тарнополя.

— Стычек было достаточно, но организованного сопротивления по моим сведениям не было! — отрицательно покачал он головой.

— Что ж, теперь пришел черед моего рассказа. Австрийцы и французы остались весьма недовольны результатами нашей войны с турками и продолжили попытки повторно натравить их на нас. Но ладно бы только турки, у них прямо сейчас нет сил с нами воевать. А вот Вена, при определенных обстоятельствах, под которыми можно понять нейтралитет Берлина, склоняется к вступлению в войну против нас в союзе с турками, поддержанном французами. Моя задача, сделать так, чтобы австрийцам в ближайшее время было совершенно не до нас. Если у нас появится время на создание флота и освоение Крыма, потом нам никто на Черном море не будет страшен. С этой целью, — начал показывать я район предполагаемых действий, — мы перережем в Карпатах Верецкий и Яблонецкий перевалы. По моим сведениям, это единственные возможные пути снабжения австрийской армии в Галиции, а после постараемся поднять в Закарпатье восстание венгров. При этом, действовать будем сохраняя инкогнито, дабы не дать повода обвинить Россию в нападении. Если одновременно начнется восстание в Галиции, австрийская армия может оказаться в тяжелом положении.

— Дерзко Иван Николаевич, весьма дерзко. А какими силами вы располагаете? — внимательно оценивал возможный театр боевых действий Суворов.

— Сорок два человека, вместе со мной! — улыбнулся я.

— Сорок два человека? — совершенно по-детски прикусил он кончик пера, которым показывал обстановку на карте, — Неожиданно. Я всегда учил своих подчиненных главному правилу на войне «удивил — победил», но тут уж пришел мой черед удивляться!

— Я тоже следую вашему правилу Александр Васильевич, на это и расчет. Чтобы перерезать путь снабжения в горах много сил не потребуется, — особенно имея наше оружие и обладая подготовкой, о которой местные понятия не имеют, подумал я про себя, — а большой отряд сложнее скрыть и сложнее снабжать!

— После этого дела, если оно завершится благополучно, захват вами крепости Ор-капу и крымского хана будет выглядеть детской шалостью! — внимательно посмотрел он мне в глаза, — Не удивляйтесь Иван Николаевич, о том деле в армии легенды ходят!

— К счастью или к сожалению, об этом деле никто не должен узнать, — развел я руки, — тайная операция потому и тайная, чтобы даже подозрений о ее проведении не было. И не только у врага!

— Признаюсь, опыта подобных действий у меня нет. Да и, думаю, во всей действующей армии тоже. Какая помощь потребуется от меня Иван Николаевич? — приготовил он перо и бумагу.

— Никаких записей Александр Васильевич. К тому же дел будет немного. Для перехода ленточки лучше всего использовать контрабандистов, знающих тропы в горах! — машинально проговорился я.

— Прошу прощения, что перебиваю Иван Николаевич. Что имеется ввиду под ленточкой? — удивленно посмотрел на меня Суворов.

— Это вы меня простите Александр Васильевич. В Новом Свете так называют границу, а я однажды услышал и мне просто понравилось это выражение! — перевел я стрелки на пиндосов, — Так, на чем мы остановились? Нужны контрабандисты, но их я найду сам. Снабжение нам тоже не понадобится, будем действовать на местных ресурсах. Раз в месяц или по необходимости несколько моих людей будут доставлять вам шифрованное письмо. Как пользоваться шифром я вам покажу, там нет ничего сложного. Самое сложное, что от вас потребуется Александр Васильевич — это организация восстания в Галиции по моему сигналу. У вас есть пленные конфедераты?

— Взяли пару сотен после боя под Винницей! — подтвердил Суворов.

— Единственной возможностью организовать действия в Галиции без привлечения наших войск, я вижу использование пленных конфедератов. Но как их заставить работать в наших интересах и при этом сохранить инкогнито я сейчас не совсем понимаю Александр Васильевич. Но это задача на перспективу, поэтому оставим пока пустые думы, — махнул я рукой, — уверен, что после работы на месте у меня появятся мысли, как это организовать, а вам нужно лишь брать побольше пленных и содержать их в нормальных условиях!

Обсудив еще несколько незначительных вопросов и обучив Суворова книжному шифру, мы пообедали простой солдатской кашей, которую, как нам не врали историки, предпочитал будущий генералиссимус, и я, тепло попрощавшись с ним, убыл в свой лагерь. Дальше нам предстояло автономное плавание. Из рассказов Суворова следовало, что государства, как такового, в этих землях не существует уже довольно давно. До начала колиивщины, здесь заправляли польские магнаты, считавшие себя равными королю, и признававшие только право сильного. А после начала народного восстания, войны с Барской конфедерацией и последовавшей за этим русско-турецкой войны, говорить о законности на этих землях вообще стало смешно. Такая обстановка подходит нам, как нельзя лучше.

По мирному договору, одним из творцов которого был я, границу с турками определили по Днестру, за одним небольшим исключением, которым была крепость Хотин, находящаяся на высоком западном берегу реки, тогда как сам небольшой городишко находился на пологом восточном. Крепость доминировала над округой и стояла на перекрестке дорог, поэтому оставить ее туркам стало бы большой ошибкой, которую мы с Потемкиным собирались совершить, не подскажи нам правильную мысль Румянцев, прекрасно владевший обстановкой на театре военных действий. Поэтому, переправившись через Днестр в обратную сторону, мы с Вейсманом и двумя бойцами, сопровождавшими меня, направились в наш лагерь, расположившийся в лесу километрах в пяти от города.

Переодевшись обратно в одежду запорожцев, разные вариации которой были одеждой большинства местных жителей, за исключением евреев, я взял с собой Доброго, Вейсмана и Милошевича и отправился в город искать контрабандистов. План у меня был прост, как три копейки. Прикинувшись многонациональной преступной группой, промышляющей контрабандой из Турции, найти местных проводников и нанять их для перехода через Карпаты. Я буду косить под англичанина, Вейсман переводит, Милошевич просто для разнообразия типажей, а Добрый как-всегда контролирует обстановку.

Несмотря на переодевания, мы смотрелись на фоне торговцев и местных жителей, как белые в Гарлеме, поэтому немудрено, что минут через сорок бесцельного хождения по рынку Добрый срисовал прицепившийся за нами хвост. Пошла жара!

Уведя за собой хвост в угол рынка, к которому примыкали какие-то строения, мы взяли его в коробочку и затащили за гору какого-то хлама. Милошевич встал на стреме.

— Who are you? — спросил я, когда Добрый прихватил его за горло и приставил нож к глазу.

— Ты кто такой? — перевел Вейсман, глядя на затрясшегосяневзрачногомужичка.

— Та я просто до ринку пишел, панове! — прохрипел он в мою сторону, распознав во мне главного.

— I do not care. You can die now or earn money. What do you choose? — с выражением брезгливости на лице спросил я.

— Господину плевать на твои слова. Ты можешь сейчас умереть или заработать. Что выбираешь? — повторил Вейсман.

— Та вы обозналися, панове! — продолжил упираться соглядатай.

Я посмотрел на Доброго, молча показал ему интернациональный жест, означающий перерезание горла, и повернулся на выход.

— Панове! — заверещал пленник, прекрасно понявший мой жест, — Усе сделаю, пойдемте зараз до хаты, там хлопчики дожидаются, туточки недалече!

— Lead the way! — махнул я рукой, а Вейсман озвучил, — Веди!

Пройдя какими-то огородами, минут через пятнадцать мы оказались около ничем не примечательной хаты, за одним только небольшим исключением. Возле хаты стоял на шухере человек, юркнувший за калитку, как только мы показались невдалеке. Ну точно воровская малина!

За большим столом в просторной горнице сидели шесть человек, которые, как и положено бандюкам, выпивали и закусывали. Еще двое встретили нас в сенях. Итого с провожатым девять на четверых, при этом Вейсмана я еще не считал за полноценную боевую единицу. Расклад на первый взгляд для нас тухлый, но вера в численное преимущество и свою крутость сгубила очень много народа на этом свете.

Всю дорогу пока шли к хате, я прокручивал варианты развития событий. То, что нас начнут убивать с порога было маловероятно. Просто так убивают только во время совместного распития горячительных напитков на кухне, а большинство остальных убийств происходят из-за денег или очень больших денег. С нас пока взять нечего, поэтому для начала наверняка захотят поговорить.

Я молча прошел к столу и сел на свободный табурет напротив главы стола. Надо признать, что экземпляр сидящий напротив меня был олицетворением местного колорита — боров килограмм на сто двадцать с оселедцем на бритом черепе и длиннющими отвислыми усами. Глядя мне в глаза, он вгрызся в огромный кусок жареной свинины, перемалывая хрящи с изяществом мясорубки, и не прожевав до конца мясо, вымолвил.

— Ви хто такие будете? И пошто моего хлопчика покалечили? — показал он на нашего сопровождающего куском мяса в руке.

— We need a guide to the mountains! — ответил я и кинул на стол перед боровом злотый.

— Господин желает нанять проводника через горы! — продолжил свою работу Вейсман.

— Ти глянь братушки, иноземцы завитати до хаты! — залыбился боров и вытерев жир с руки об рубаху, прикусил край монеты.

— Get moving! — кинул я еще один злотый.

— Пошевеливайся, господин торопится! — заволновавшись перевел Вейсман и его можно понять, он ведь Доброго в деле не видел.

— Та куда поспишати панове, ужо прийшлы до миста! — еще сильнее залыбился боров, — Зараз золотишко виддавати и гуляти куды хочите!

Сидящие за столом бандюки дружно заржали под слова борова, предчувствуя легкую добычу и только щуплому, трепыхающемуся в кулаке Доброго, было не до смеха. Ну что парни, я тоже люблю повеселится.

Выхватив свою проверенную «Гюрзу» из широкого рукава рубахи, я вскрыл глотку ближайшему ко мне бандиту, в этот момент Милошевич задвинул засов на двери, отсекая подкрепление из сеней, а Добрый мимоходом сломал шею доходяге и, швырнул его в борова, неуловимым движением переместился к столу. Оказавшись за спиной бандитов, он просто взял и столкнул их головами, размозжив им черепа.

Две секунды и счет стал четыре три в нашу пользу. Оставшиеся за столом двое бандитов так и замерли с мясом и огурцами в руках, а боров в это время пытался выбраться из-под доходяги.

— Move or die! — повторил я приказ.

— Шевелись или умри! — громко и с нажимом перевел Вейсман.

— Зараз, зараз панове, уси зробим! — заискивающе пролепетал боров, вылезший из под трупа доходяги и сходу оценивший смену власти, — Не будьте ласкаві переживати. Вот Степан зараз проводить, он там усе тропки знати!

Степан, застывший с огурцом в руках, закашлялся и неуверенно повернувшись в мою сторону, кивнул в подтверждение слов борова.

— All right let's go! — я встал и пошел на выход.

— Давай шевелись! — придал Добрый Степану ускорение, отвесив небольшого леща.

Милошевич в этот момент вышел в сени и предъявил к оценке работу Доброго по подготовке личного состава, вырубив двумя ударами стоявших в сенях хлопцев.

Боров не соврал и Степан действительно оказался умелым проводником. Обойдя Черновцы с севера, мы через два дня вошли в предгорья Карпат, в районе городишка Косов, центра местного солеварения, не встретив по дороге не единой живой души. А дальше возникла проблема. Степан знал тропы вглубь горного массива, но двигаться по ним можно было только пешими. Ехать же верхом возможно было только по одной дороге, которой, естественно, пользовались немногочисленные местные жители. В целом, по словам Степана, Карпаты были не очень оживленным местом, несмотря на то, что люди здесь жили со стародавних времен. Венгры селились на равнине в Закарпатье, а поляки не заходили дальше предгорий с северо-восточной стороны Карпат, оставив сами горы немногочисленным русинам.

Проведя небольшой военный совет, я принял решение продолжать движение верхом. По правде сказать, других вариантов у нас и не было. Мы физически не смогли бы поднять весь наш груз, да еще и передвигаться с ним по горам. А вариант переноски груза по частям был слишком уж долгим, при том, что время для нас было на вес золота. К тому же, у решения двигаться верхом, кроме отрицательного момента, был и положительный. Встреча каких-либо представителей местной власти, позволила бы нам стать обладателями крайне важной для нас информации об окружающей обстановке.

В тот момент, когда я принял решение о дальнейшем движении верхом, Степан стал нам не нужен, но подвергать опасности секретность операции, отпуская его восвояси, мы, конечно, не имели права. Всю дорогу до Косова, Степан, видимо предчувствуя неприятности, старался всячески выслужиться передо мной. Но его судьба была предрешена в тот момент, когда он оказался в доме борова и был назначен проводником к нам. К тому же, я был далек от мысли, что в реальности Степан такой же белый и пушистый, каким хочет казаться.

После того, как мы немного углубились в горы, Милошевич с позывным «Цыган» по моей команде оглушил Степана небольшим кистенем, а двое парней из его тройки шустро подскочили к упавшему телу, свернули ему шею и утащили в лес прикапывать. Вейсман, двигавшийся в колонне рядом со мной, чуть не упал с лошади от увиденного.

— Командир! — осторожно произнес Вейсман, еще не привыкший к новому стилю общения, и показал на труп Степана, который парни волокли в лес, — Это было действительно необходимо?

— Я даже не буду говорить, что к сожалению боец, — усмехнулся я, посмотрев на него, — начнем с того, что моя жизнь, твоя и жизни всех этих парней стоят для меня несравнимо больше, чем жизнь бандита, на руках которого наверняка есть кровь. Это раз! А во-вторых, мы диверсанты на задании в тылу врага. В этой обстановке любое слюнтяйство может привести к тому, что мы не только провалим задание, но и скорее всего погибнем. То есть возвращаемся к первому пункту. Это совершенно не значит, что мы можем позволить себе немотивированные убийства или ненужную жестокость. Но… на то диверсанту и голова, чтобы отличать одно от другого. Потому мы и оставили в живых борова и остальных бандитов в доме. Задача была выполнена, проводник найден, а они нам ничем помешать не смогут. Наоборот, будут уверены, что какой-то страшный иностранец хотел провезти контрабанду и станут держать язык за зубами. Уверен, что это наш последний разговор на эту тему!

— Я все понял командир! — затряс головой новоиспеченный диверсант с позывным «Рига», — Я не подведу!

Вейсман, конечно, прошел месячный курс подготовки наравне со всеми бойцами группы, но одно дело тренировки, а другое реальный боевой опыт, имеющийся у остальных. Он хоть и завалил бандита под Белорецком, но это было скорее всего с испуга. Сейчас же он начал познавать суровые будни диверсанта наяву, поэтому и мои слова должны зайти куда требуется.

В этот раз фортуна отнеслась к нам совершенно нейтрально. Мы и не рассекретили своего передвижения перед местными жителями, но и остались в совершенном неведении об окружающей нас обстановке. Карпаты предстали перед нами территорией, по которой будто не ступала нога человека, так, что даже узенькая тропинка, служившая нам дорогой, производила впечатление давно нехоженой. Но красота вокруг была неописуемая, этого не отнять. Сами горы была невысокими, в основном, по моим прикидкам, с высотами до тысячи метров, и практически сплошь покрытыми хвойными и смешанными лесами. Мечта диверсанта! С одной стороны, практически везде горы проходимы для пешего передвижения небольших групп подготовленных людей, но с другой, движение крупных войсковых колонн с лошадьми, артиллерией и обозами будет жестко привязано к немногочисленным горным дорогам. А значит мы сможем подготовить, там, где сами захотим, такой сюрприз для австрийцев, что мало им точно не покажется!

Через два дня наша тропинка влилась в настоящую дорогу и стало понятно, что мы с большой вероятностью у нашей первой цели, дороги на Тарнополь в районе Яблонецкого перевала. Головной дозор, спешившись, остался в секрете у перекрестка дорог, а мы повернули назад и принялись искать проход в сторону от тропинки, для ухода в лесные дебри. Уйдя назад километров на пять, мы нашли узкую лощину, условно доступную для движения лошадей, оставили секрет, спешились и углубились в лес.

Разгрузив припасы, в первую очередь следовало избавиться от табуна лошадей, требующих огромного количества фуража и воды, и являющегося для нас главным демаскирующим признаком. Поэтому, быстро набросав Суворову шифровку о том, что мы добрались без происшествий, я отправил тройку Цыгана отвести табун и доставить шифровку. По табуну задача была простая, доведут хорошо, нет — бросить и уходить. Главное избавиться от лошадей и доставить шифровку. Себе оставили пяток лошадок на всякий случай, построив для них замаскированный сарай возле ручья. Для них фуража у нас было с запасом.

На следующий месяц мы превратились в лесорубов, землекопов, носильщиков и маскировщиков, оборудуя землянки и схроны в глуши, огневые позиции в районе дороги и ловушки на обходных путях, создавая запасы дров и продовольствия. Не забывая все это время следить за дорогой, периодически захватывая и уничтожая, после допросов, отдельные группы австрийских военнослужащих. В ходе этих захватов парни доказали, что стали настоящими диверсантами, действуя хладнокровно, с дьявольской хитростью и изощренностью, захватив даже две отремонтированные пушки, возвращающиеся в полк в составе небольшой тыловой колонны.

В конце сентября я понял, что мы в основном готовы к началу большого шухера. Конечно, предела совершенству нет и быть полностью готовым ко всему невозможно, но тут, как на деревенской свадьбе «хочешь, не хочешь, а драку нужно начинать». Захваченные ранее языки, дали нам общее представление о сложившейся в Галиции обстановке. Дорога, которую мы оседлали и собирались перекрыть, была, как я и предполагал, одним из двух и самым коротким маршрутом снабжения группировки австрийцев действующей на направлении Станислав-Тарнополь. В Станиславе расположился гарнизон штыков в пятьсот, а основные силы дислоцируются в окрестностях Тарнополя, прикрывая границу с остатками Речи Посполитой.

А что касается сопротивления поляков, то оно к нашему большому сожалению было практически подавлено. Ну что ж, все, как всегда. Хочешь сделать что-то хорошо — делай сам. Но мы не в обиде, зря что ли трудились бобрами и землеройками. Не пропадать же даром нашим титаническим трудам.

Теперь следовало определить план наших дальнейших действий, для чего собрав вечером в штабной землянке командиров троек и Ригу, как нашего джокера, мы приступили к мозговому штурму. Первым по нашей новой-старой традиции предстояло высказаться Риге, как самому молодому и по возрасту и должности.

— Судя по всему, в ближайшее время передвижения серьезных австрийских отрядов ожидать не приходится! — уверенно начал Рига, у которого уже был на счету успешный захват языка, — Значит нужно как-то разворошить этот муравейник!

Остальные командиры троек поддержали мысль Риги, но дополнительно ничего предложить не смогли. Как ни крути, мозгами они оставались пока обычными, пусть и хорошо подготовленными, солдатами, не привыкшими мыслить самостоятельно и масштабно.

— Нужно навести в Галиции шухер, да посильнее! — взял слово Добрый, — Который вынудил бы австрийцев перебросить подкрепления из Закарпатья!

— В точку! — начал я подводить итог, — Повторим вариант с крепостью Ор-капу. Выходим на равнину, вырезаем австрийский гарнизон, дожидаемся отправки гонцов на большую землю и блокируем перевал. Только без разведки вниз идти нельзя. Сведения языков следует проверить!

— Я могу пойти командир! — выпалил Рига, словно ждал этих слов, — Только я знаю польский и немецкий и смогу провести разведку!

— Аргументы железобетонные! — обдумав предложение, согласился я, — Добрый прикрываешь, сработаешь под немого. Рига, оденешь шмотки гражданского австрийца из последнего конвоя. По размеру подойдет, да и крови вроде не было. Оружие местное, по паре пистолетов и холодняк. Добрый возьми ручных гранат. Выходите завтра, время трое-четверо суток. Задача — Станиславский гарнизон, численность, подходы, система охраны. Рига, легенду продумай сам, с учетом немецких традиций и привычек. Цыган отправь ко мне Лиса. Остальные задачи знают. За дело!

Написав короткую шифровку Суворову, о том, что через пять-шесть суток Станислав можно будет брать голыми руками, пусть ждут сигнала в виде большого пожара в городе, я проинструктировал пришедшего Лиса и отправил его в бешенную гонку со временем. Как же не хватает связи!

Сказать, что Рига боялся, значит ничего не сказать. Он, конечно, уже не был тем юношей, которого чуть более полугода назад принял к себе на службу Викинг. За это время он через столько прошел, сколько иному человеку и за всю жизнь не придется испытать. Но все прошлые перипетии происходили под крылом командиров и старших товарищей, а сейчас он был главным и только он мог обеспечить результат операции.

Конечно, Рига понимал, что за спиной у него есть Добрый, который прикроет и выручит в трудной ситуации. Но понимал он и то, что если Доброму придется вмешаться, значит это он провалил задание и разведка не удалась, и еще это значит, что работа сорока человек может пойти прахом и вся их миссия может оказаться под угрозой провала. Именно переживание за общий результат и слова Викинга перед выходом успокаивали его, давая возможность сосредоточиться на задаче. Ведь Викинг, увидев его состояние, не стал отменять выход, а просто сказал, отечески похлопав по плечу «Это нормально, как только начнется работа, ты успокоишься и просто сделаешь все, что требуется. Я в тебя верю!».

Ранним вечером 25 сентября Карл фон Вейсман со слугой въезжал в Станиславскую крепость. Учитывая, что войны с поляками здесь практически не было, а в округе давно было тихо и спокойно, часовые на воротах на въезде в крепость не проявили интереса к двум деловито едущим путникам, в одном из которых явно угадывался благородный господин, и разведчики беспрепятственно проникли в город.

Внешний вид крепости сразу внушал уважение и, учитывая отсутствие следов штурма, было совершенно непонятно, почему поляки сдали ее без боя. Стены высотой не менее десяти метров, земляной вал и ров заполненный водой, башня с массивными воротами и перекидной мост, все это позволяло дать отпор серьезному приступу. Разместившись на постоялом дворе под личиной безземельного дворянина, третьего сына барона фон Вейсмана, занимающегося перепродажей всего, что попадет в руки, Рига и Добрый переночевали, а с утра направились осматривать город.

Доминирующее положение в городе занимал замок Потоцких, польских магнатов и основателей города, состоящий из трехэтажного дворца, окруженного оборонительными валами и бастионами. Крепкий орешек. Получив общее представление о крепости, разведчики направились на городской рынок, универсальное место получения информации обо всем на свете для человека, умеющего эту информацию получать. Для Риги это был настоящий экзамен на профпригодность. Осмотрев несколько торговых рядов, Рига приметил кожевенную лавку, около которой не было покупателей.

— Guten Morgen! — обратился Рига к торговцу, стоящему за прилавком, — Was kostet es Pferdegeschirr?

— Гутен, гутен морген! — попытался тот ответить по-немецки, заискивающе кивая головой, — Пшепрашем пан, ни розумем!

— Доброе утро! — перешел Рига на польский, перебирая товар, — Я спрашиваю почем упряжь?

— Господин прекрасно говорит по-польски! — удивился торговец, но сразу взялся за дело, — У меня лучший товар в городе, а цена будет зависеть от количества товара!

— Конечно! — показал Рига увесистый кошель, — Мне хвалили кожу из Галиции, поэтому у меня большие планы!

Торговец, увидев объем кошеля, принялся расхваливать товар, перебирая варианты из различных ценовых категорий, а Рига придирчиво их рассматривал, пытаясь сбить цену, вспоминая как маленьким ходил с бабушкой на рынок.

— Господин торгуется так, будто родился поляком! — подметил торговец после десятиминутной перепалки, — Прошу меня простить, но вы не похожи на австрийца!

— А я и не говорил, что я австриец. Я из Восточной Пруссии, потому и польским владею. Третий сын барона. Сами понимаете, как приходится крутиться безземельным сыновьям баронов в поисках средств для приличной жизни! — принялся жаловаться Рига.

— Я сразу так и подумал! — заговорщически наклонился к Риге торговец, — Эти австрийцы совсем не умеют торговаться!

— Это да, лучше поляков торговаться никто не умеет! — пролил Рига мед на уши торговцу, — Кстати, а много ли в городе австрийцев? У меня тут недалеко есть партия фуража, было бы неплохо ее сразу здесь и пристроить!

— Только между нами господин! — перешел на шепот торговец, — Австрийцев сотен пять, не больше. Но это пехота, они в казармах недалеко от ратуши разместились. Так что с фуражом вам надо в Тарнополь. Там большой гарнизон и кавалерия есть. Сам раздумываю туда съездить!

— Плохо, придется еще и в Тарнополь тащиться! — изобразив на лице вселенскую печаль, покачал Рига головой, — Подскажите, во сколько городские ворота закрывают, а то я собираюсь выехать за город по делам и не знаю когда вернусь?

— Ровно в восемь господин, но солдаты на воротах за пару монет пропустят в любое время. Они даже мост не поднимают, австрийцы! — усмехнувшись, махнул рукой торговец.

Ну да, ну да, подумал Рига про слова торговца. Гордыня то вас поляки и сгубила, австрийцев презираете, а сами государство прос…ли. Заказав у торговца упряжи на две тысячи флоринов и оставив ему под расписку сотню в задаток, Рига с Добрым направились к городской ратуше.

Но перед этим купили телегу с лошадью, две бочки масла, пару отрезов холста и сотню бутылок с доставкой на постоялый двор. Осмотрев казармы и подходы к ним, Рига и Добрый решили, что задание выполнено и пора возвращаться на базу. Загнав телегу с товаром в лес недалеко от города, Рига забрал лошадь Доброго и направился в горы, а Добрый принялся готовить зажигательные подарки для австрийцев.

Суворов, прочитав шифровку Викинга, вызвал адъютанта и велел ему пригласить на беседу графа Станислава Потоцкого, который в числе прочих пленников благородного сословия проживал здесь же, в крепости Хотин, наравне с русскими офицерами.

— Присаживайтесь граф! — проявил Суворов гостеприимство, — Есть какие-нибудь просьбы, пожелания!

— Добрый день граф! — присел на предложенный стул Потоцкий, — Я слышал, что вы не любитель политеса. Так не изменяйте себе. Говорите прямо!

— В самом деле, к чему терять время! — перешел сначала Суворов на деловой тон, а потом задумался, будто что-то вспоминая, и спросил, — А вы не родственник, случайно, Станиславу Потоцкому, в честь которого город Станислав назвали?

— Да, город Станислав основан моим прадедом Анджеем и назван в честь его отца Станислава, моего прапрадеда! — начал выходить из себя Потоцкий, — Чего вы от меня хотите граф?

— Я тут подумал. Вот сидите вы здесь у меня в крепости, а что с вами делать я ума не приложу! — продолжил разводить собеседника Суворов.

— К черту граф! — зарычал обладающий взрывным темпераментом Потоцкий, — Я же просил, говорите прямо!

— У меня есть сведения, что в ближайшее время польские патриоты предпримут попытку освобождения Станислава! — сделал Суворов паузу, — Ну хорошо, не буду больше вас мучить граф. Давайте представим, что вас и других ваших соратников в определенный день проводят километров за пять от крепости и освободят. А там, случайно, обнаружится запас ружей и огненного припаса, ну и всего что нужно для войны. Может быть даже бывшего раньше вашим, в том числе и кони. И в этот день, тоже совершенно случайно, в Станиславе произойдет восстание. Что вы будете делать?

Викинг, конечно же, не знал про графа Станислава Потоцкого, находящегося в плену у Суворова. Он просто сообщил ему свой план и предложил сыграть на гоноре пленных польских дворян. План был хорош, но Суворов, знавший историю города и какой у него имеется пленник, сделал из просто хорошего плана, отличный, водрузив на него Станислава Потоцкого, как вишенку на торт!

— Слушаем боевую задачу. Всем боекомплект по восемь магазинов и две гранаты, сухпай на двое суток и вода. Рига с тройкой Кнута и Лисом выдвигаетесь по готовности верхами к Доброму. Рига остаешься по гражданке, свою снарягу возьмешь багажом, с собой забираете снарягу Доброго и одного «Лешего». Смотрите по дороге за Лисом, а то с лошади свалится от усталости. Как приедете, пусть отсыпается. Один человек в «Лешем» встречает нас у дороги, а вы завершаете подготовку зажигательных подарков. Остальным, выход через час. Пойдем быстро, к утру должны быть на точке сбора. Перед выходом проконтролировать маскировку объектов базы. План нападения детализируем на месте. Вперед! — поставил я задачи командирам троек и принялся экипироваться.

Пройдя форсированным маршем «бег-ходьба» за десять часов восемьдесят пять километров, ранним утром мы были уже на подходе к Станиславу, когда нас перехватил боец из тройки Кнута, замаскировавшийся так, что мы на него чуть не наступили. Несмотря на регулярные тренировки, такой марш с почти полной выкладкой, да еще и пусть по небольшим, но горам, произвел на бойцов сильное впечатление. Такое, что на финише все попадали на траву, как подкошенные. Охранение у нас было, поэтому я не стал их задрачивать и приказал всем спать, только заставил разуться и обмыть ступни. Добрый с парнями к этому времени полностью подготовили подарки для австрийцев и спокойно наблюдали за обстановкой.

— Ну что командир, выглядишь почти как живой. Давно булки не растрясал? — начал подкалывать меня Добрый, увидев мое состояние.

Хоть я и выглядел немного получше парней, но тоже давно так не напрягался.

— Но, но, посмотрел бы я на тебя. Ряху то вон какую отъел! — отшутился я и глотнул воды, — Давай, докладывай!

— Короче, обстановка спокойная, без изменений. Метров двести отсюда пригорок небольшой есть, — показал он рукой направление, — оттуда в оптику ворота, как на ладони. Рига мою ласточку вчера привез, я с утра уже посмотрел разок. Сидят бакланы на воротах, как и в прошлый раз! План операции я продумал. Мы с Ригой по темноте подкатываем к воротам, как запоздавшие путники, и за мзду проходим внутрь. На воротах стоят два человека, значит с учетом смен их будет не больше шести-семи. Днем их рожи просмотрю, точнее подсчитаю. Вдвоем шестерых урабатывать рискованно, могут кипишь поднять. Но если взять вьючных лошадей, типа с товаром едем, и к ним по парочке парней подцепить, то можно вшестером к воротам подойти, а на пятую лошадь зажигалки подвесим. Дальше дело техники. Оставляем ряженых на воротах и вперед. От ворот до казарм десять минут быстрым шагом. Убираем часовых, блокируем выходы, их там два, и устраиваем файер-шоу. Отстреливаем пытающихся свалить и отходим. На выходе поджигаем ворота. Доклад закончил!

— Рабочий план, принимаем за основу! — кивнул я и собрался на боковую, — Давай наблюдай, а Чапай думать будет, только во сне!

К обеду народ прочухался и начал приходить в боеготовое состояние. Собрав командный состав, я приступил к детализации задач.

— Первая фаза. Группа проникновения, Рига и Добрый продолжают работать под старой легендой. Кнут, твоя тройка и я, цепляемся вместо вьюков. Отрабатываем без шума ворота. Основная группа — Цыган старший. Начинаете движение за нами, по левой стороне дороги по кустам. Только на цыпочках и не отсвечивать. Ждете сигнала о контроле ворот и выдвигаетесь броском к нам. Вторая фаза. Стилет, твоя тройка переодевается в форму австрийцев и контролирует ворота, попутно подготавливая их к самосожжению. Не забудьте взять зажигалок. Остальные работают по штатным группам. Группа Доброго слева от ратуши, моя группа справа от ратуши. Жало и Грохот, перераспределяете зажигалки между группами и обматываете копыта лошадям холстиной. Выдвигаемся в тишине, валим часовых, жгём казармы. Всем работать одиночными. Гражданских не трогать. Отход, моя длинная очередь. Рига, — достал я давно припасенный кусок мела, найденный в горах, — тебе будет отдельная задача. Нужно сделать пару патриотических надписей на польском на видных местах. Типа, наша польска не сгинела. Ну ты меня понял!

Постановка задач много времени не заняла, но, как говориться «пиз…ть, не мешки ворочать». За этими словами последовала многочасовая подготовка и отработка синхронности взаимодействий, в которых участвовали все, в том числе и я, поэтому вечер для нас наступил практически мгновенно. Добрый за это время успел пересчитать часовых, которых оказалось шесть штук, как мы и думали. Ну и еще, наверняка, должен быть старший в башне. Время «Ч» неумолимо наступало.

Дождавшись наступления темноты, группа проникновения выдвинулась к воротам крепости. Ощущения у человека, держащегося за луку седла и висящего на боку идущей лошади, хоть мы и сделали веревочные петли для разгрузки кистей рук, были весьма специфичными и это при том, что мы должны быть готовы мгновенно перейти в боевой режим и начать валить часовых. Таких долгих минут, я в своей продолжительной трудовой деятельности еще не испытывал.

— Эй служивый! — застучал Рига огромным кольцом на воротах, — Открывай, я вчера выехал из города, мне товар нужно забрать!

На той стороне ворот послышались негромкие ругательства, шаги и наконец на воротах отворилась маленькая створка и на минуту воцарилась тишина.

— А, это вы господин купец! — узнал Ригу часовой, которому он перед выездом кинул медяк, — Прошу не гневаться, но придется вам до утра за воротами ждать. Не положено после восьми вечера пускать!

— Как же ждать за воротами, я слышал здесь волки свирепствуют! — начал доставать Рига кошель, позвякивая монетами.

За воротами, с пыхтением заработала счетно-решающая машина в мозгах часового, определяющая, сколько монет можно и нужно содрать с незадачливого купца.

— Десять флоринов, господин! — раздался голос из створки.

— Почему так дорого. Так вся торговля в трубу вылетит! — начал сокрушаться Рига, одновременно отсчитывая монеты.

— Прошу не гневаться, но я же здесь не один! — высунулась рука из створки.

Высыпав требуемое количество монет в ладонь, Рига продолжил что-то бурчать под нос по-немецки. Талант. Просто артист больших и малых драматических театров.

Как говорили древние, нет той крепости, которую не сможет взять осел, груженый золотом. Эта старая истина сегодня должна подтвердиться в очередной раз. И, как всегда, с совершенным разочарованием людей, нарушивших устав и взявших взятку при исполнении служебных обязанностей.

Створка захлопнулась, послышались голоса и через пару минут мы услышали звук снятия бруса, самого старого и надежного запора в истории человечества. Тут я понял, что мы почти лопухнулись. Брус ведь двоим не снять, значит они позвали помощь. Прошептав «Кнут к бою», я быстро привел себя в вертикальное положение, высвободил руки и приготовил Вал к открытию огня.

Не зря говорят, темнота друг диверсанта. За воротами горели факела и внутреннее пространство подбашенной арки, было прекрасно освещено. Добрый и Рига спокойно прошли внутрь, ведя за собой лошадей, прикрываясь которыми, двигались и мы. В этой непонятке, Добрый, как всегда, сработал на пять баллов. Оценив ситуацию, он повернулся будто бы к лошадям, посмотрел на меня и сделал движение пальцами, показывающее, что он работает справа и метнулся в ту сторону.

Быстро двинувшись вперед, я пересек линию ворот и двумя выстрелами отработал двоих слева. Добрый в это время воткнул нож в горло дальнего часового, а Рига, сработавший ближнего, уже вытирал нож о его форму. Мы замерли, контролируя обстановку, а Кнут и его парни уже метнулись в караулку завершать дело.

— Чисто, — донесся голос Кнута из караулки и Добрый, взяв факел, вышел за ворота подать сигнал Цыгану.

Перегруппировавшись, через десять минут мы приступили ко второй фазе операции. Смысла двигаться в штурмовом порядке не было, поэтому мы спокойно двигались к казармам по правой, теневой стороне улицы. Город спал. Вдруг на противоположной стороне квартала, там где должны были двигаться парни Доброго, прозвучали два одиночных выстрела. Галилы!

Если хорошо подумать, то ничего нового или сверхъестественного не произошло. Стопроцентного выполнения плана, без единого отклонения, не бывает в принципе. То у одного понос, то у другого бессонница. На таких мелочах обычно и сыплются сложнейшие операции. Мы сейчас только что, чуть не облажались на воротах. Будем надеяться, что это не наш случай.

— Парни, ходу! — скомандовал я, переходя на бег, и понимая, что сейчас скорость, это наше все.

Увидев через пару минут часовых у ворот, тройка Бороды, двигавшаяся в авангарде, сработала их двумя выстрелами. Подбежав к воротам, мы быстро заблокировали их припасенными кольями, оружием и трупами австрийцев, а тройка Грохота принялась разводить огонь и раздавать реквизит для файер-шоу.

Секунд через тридцать первые бутылки с горящими фитилями полетели огненными стрелами в окна первого этажа. Оставив тройку Михи у дальнего угла ворот, мы отошли на противоположную сторону улицы, в проулок, и заняли огневые позиции, а в это время на другой стороне казарм послышались одиночные выстрелы Галилов. Группа Доброго тоже приступила к работе.

Во дворе казармы начали раздаваться команды унтер-офицеров, пытающихся навести порядок, и была предпринята первая попытка открыть ворота. Этого момента как-раз и ждали Миха и его парни. Во двор полетели гранаты, а после их срабатывания еще несколько бутылок с маслом. Двор казармы превратился в филиал ада на земле.

Окна первого этажа казармы, забранные решетками, превратили помещение в огненную ловушку, поэтому через несколько минут была предпринята первая попытка эвакуации через второй этаж, мгновенно пресеченная нами и оставившая после себя несколько бездыханных тел на мостовой. Австрийские солдаты умирали только показавшись в оконном проеме, даже не понимая откуда по ним ведется огонь. Мне стало их немного жаль. Ни единого шанса на спасение у них не было.

Минут через десять, после того, как группа Михи гранатами пресекла еще одну попытку открыть ворота, все было кончено. Казарму охватил огонь, а попыток выбраться через второй этаж больше никто не предпринимал. Город, освещенный заревом пожара, просыпался, пора и нам честь знать. Дав команду к отходу, я побежал в сторону ворот. Через минуту после нас в точке сбора появилась группа Доброго, ведущая под уздцы коня, с привязанным к седлу пленным австрийским офицером, по видимому, и ставшим причиной преждевременных выстрелов. Тройка Стилета быстро подпалила ворота и мы размеренным бегом направились в сторону леса. Операция окончена. Первую доминошку толкнули!

Отправив вперед головной дозор на лошадях, мы совершили еще один ночной марш-бросок и утром были на базе. Окрыленные удачным завершением первой серьезной боевой операции, парни будто получили мощную дозу допинга и двигались с неутомимостью роботов, несмотря на вторую подряд бессонную ночь.

Добравшись до базы я объявил двухдневный выходной и тоже завалился спать. Проснувшись во второй половине дня, я привел себя в порядок и поинтересовался у уже бодрствующего Доброго, обстоятельствами пленения австрийца.

— Да бес его знает командир, откуда они взялись. Выскочили из-за ратуши, как черт из табакерки, двоих парни сразу сняли, а этого я сдернул с коня и дал в бубен. Судя по форме, какая-то шишка! — ответил Добрый и принялся жевать кусок копченой кабанятины, которой мы вдоволь заготовили на зиму.

— Понятно! — потянулся я, разминая плечи, — Давай веди свой приз и Ригу прихвати, переводить будет!

Через десять минут, посадив пленника на чурбак, заменяющий табурет, Добрый принялся освобождать его от пут. Спеленали его качественно, завязав и глаза и рот, чем, по видимому, пленник был искренне возмущен.

— Ich verlange, diese Willkür zu beenden. Ich bin Oberst Graf Wolfgang Strauß und verlange, dass ich entsprechend meinem Status behandelt werde! — начал он бухтеть, как только ему освободили рот.

— Это полковник граф Вольфганг Штраус и от требует, чтобы с ним обращались в соответствии с его статусом! — без напоминаний перевел Рига.

— Слышал Добрый! — усмехнулся я, — Целый полковник, а ты ему сразу в бубен! Рига, объясни этому индюку, что он попал в плен к галицийским партизанам и нам по барабану его статус. Будет упираться, отрежу уши и заставлю съесть сырыми без соли. И спроси какую должность он занимает и сколько всего австрийских войск в Галиции!

После первых слов Риги из Штрауса будто выпустили воздух, он как-то весь съежился, будто ожидая удара.

— Ich bin Kommandant des 15. Infanterieregiments. Wie viele Truppen es in Galizien gibt, weiß ich nicht. In Ternopil stehen zwei Infanterie- und ein Dragoner-Regiment unter dem Kommando von Generalmajor von Warthausen! — заикаясь ответил австриец.

— Он командир 15 пехотного полка. Сколько всего в Галиции войск он не знает. В Тарнополе стоят два пехотных и драгунский полк под командованием генерал-майора фон Вартаузена! — отчеканил Рига.

— Понятно! — задумался я, — А где его полк. Ведь в Станиславе было только полтысячи солдат. Это наверняка только один батальон. И спроси сколько всего человек у Вартаузена!

— Wo ist dein Regiment und welche Einheit stand in Stanislaw? Wie viele Menschen hat Warthausen insgesamt? — спросил Рига у австрийца.

По словам Штрауса, тараторившего как пулемет, в Станиславе стоял второй батальон его полка, а сам полк стоит южнее у городка Коломыя и прикрывает направление на Хотин. А у Вартаузена до десяти тысяч пехоты и полторы тысячи кавалерии.

— Ладно. Рига веди пленного обратно, покормите его, выведите до ветру. А мы думу думать будем! — повернулся я к Доброму.

Рига поднял Штрауса с чурбака и повел его на выход.

— Ну что, какие мысли будут? — спросил я, когда Рига увел пленного.

— Да хрен его знает, командир! — пожал плечами Добрый, — Если поляки зашевелятся, это один расклад, а если нет?

— Ты прав. Поэтому твой выходной будет укороченным. Завтра возьмешь свою тройку и выдвинетесь к городу, на разведку. Заодно контролируйте дорогу. Если Суворов организует повстанцев, завтра-послезавтра должно начаться. Полк Штрауса вряд ли снимется с позиций без командира. А вот, что будет делать Вартаузен, это большой вопрос. Десять тысяч штыков сила приличная, но снять все силы с прикрытия границы он точно не рискнет. Если поляки захватят Станислав и будут оборонять, то одного полка для его штурма будет маловато, а значит потребуются подкрепления. Ладно, чего зря лоб морщить, — взял я кружку с чаем из шиповника, — давай заводи баню, париться пойдем. Заслужили!

Через двое суток прибыл посыльный от Доброго — поляки захватили Станислав. Вторая доминошка упала! Теперь следует ждать ответного хода от австрийцев. На этой мысли я остановился. Что-то меня зацепило? Слово ждать. Ждать у моря погоды, это неправильный подход. Чтобы выигрывать, необходимо самому конструировать реальность. Не реагировать на обстановку, а направлять противника по нужным тебе рельсам и тогда он превратится в марионетку, послушную воле кукловода.

Итак, чего мы хотим? Выдвижения подкреплений через наш перевал. Для этого до австрийцев должна дойти соответствующая информация, еще и поданная в нужном ключе. Гонцов на большую землю австрийцы пока не отправляли, перевал под нашим круглосуточным контролем. Значит нам нужен гонец. Воздействовать на Вартаузена я не могу, а больше никто такого решения принять не сможет. Но…, у нас в подвале сидит товарищ Штраус, который нам совсем не товарищ. Сидит и харч казенный проедает, а толку от него, как с козла молока. Непорядок!

Вызвав к себе Ригу с пленником, я приступил к завершению плетения паутины новой реальности, ведь первый шаг я уже сделал ранее, назвав нас несуществующими галицийскими партизанами.

— Рига, скажи ему, что над Станиславом снова гордо реет польский стяг. Скоро мы покончим с его полком и наступит черед Вартаузена. Ни один захватчик не уйдет с благословенной земли Галиции без расплаты! — добавил я пафоса в речь.

При последних словах Риги, в которых звучало слово «расплата» Штраус задергался и попытался скукожиться, слившись с чурбаком. Глаза во время допросов мы ему не развязывали, а это очень давит на психику человека, не контролирующего окружающую обстановку и находящегося в ожидании неприятностей.

— Продолжим, переводи. Те, кто уже пришел в Галицию ответят за все, и, как я уже сказал, никто не уйдет без расплаты. Но, мы не хотим напрасных жертв. Если австрийцы не хотят умирать, пусть сидят дома, не стоит вам соваться в наши горы. Сегодня тебя отвезут на равнину и дадут коня. Езжай к фон Груберу и передай ему. Все кто придут в горы — умрут, а его я лично повешу за ноги у дороги, в назидание другим! — хлопнул я кулаком по столу, от чего полковник еще сильнее затрясся.

Ну что ж, ставки сделаны. Произнося такую пафосную речь, я рассчитывал на гордыню австрийского командующего в Венгрии фельдцейхмейстера графа фон Грубера. Такие вещи должны зацепить любого дворянина. Какие-то партизаны, сидящие в землянках, смеют ему угрожать. Ответная реакция должна последовать незамедлительно.

Вызвав Грохота и Стилета, я поставил им задачу вывезти Штрауса на равнину и отпустить на все четыре стороны, после чего Грохот занимает позицию для наблюдения в предгорьях, чтобы заранее обнаружить колонны австрийцев, а Стилет возвращается с докладом и через пять дней заменяет Грохота.

Кинув последний камешек, который должен спровоцировать лавину, я немного расслабился. Все, что от меня требовалось для создания нужной нам комбинации, я сделал. Теперь оставалось поставить в ней эффектную точку, для чего у нас все было готово. Так как, мы открыто бросили вызов австрийцам, смысла в скрытном контроле дороги уже не было. Поэтому, мы перегородили дорогу бревенчатым укреплением, основной изюминкой которого была шестифунтовая трофейная пушка.

План обороны перевала был стандартным для такой местности, в которой имеется одна горная дорога, ограниченная с одной стороны обрывом с рекой, и возвышенностью с другой. Дорожное полотно перекрывается баррикадой, а по остановившейся колонне, вдоль всей ее протяженности, наносится огневое поражение, с использованием различных средств. Обходящие отряды противника уничтожаются в зеленке с использованием заранее приготовленных ловушек на тропах и засад, используя фактор внезапности и лучшее знание местности.

Две заранее срубленные бревенчатые конструкции, представляющие собой избы, без задней стенки, мы установили за одним из поворотов, над которым нависала приличного размера скала, метрах в трехстах от него. В такой конфигурации, любой кто появлялся из-за поворота, попадал под огонь орудия, при этом основная часть войск противника, сколько бы их не было, была выключена из боя. А для защиты от ружейного огня, ведь у противника возможно наличие егерских подразделений, вооруженных нарезным оружием, амбразуру оборудовали крышкой, по примеру орудийных портов на кораблях. Кроме того, на участке дороги перед артиллерийской позицией, оборудовали три рубежа из ежей, связанных между собой. Ну, а вторую избу поставили метрах в тридцати позади, фронтом назад, просто на всякий случай.

Со второй пушкой поступили еще интереснее, правда пришлось помучится. За поворотом, метрах в двухстах от скалы, была небольшая ложбинка, которую теоретически можно было использовать для попытки обходного маневра. Наверх этой ложбинки мы и втянули на веревках пушку, привязав ее к могучим пихтам. Заряжание этой пушки было похоже на цирковой номер, поэтому мы оставили там всего три заряда, из тридцати взятых нами в австрийском обозе, а остальные пошли на дорогу. В конце, концов подвешенную пушку можно будет использовать как оружие, просто перерубив веревки и отправив ее в последний поход на головы австрийцев.

Ну а для тыловой части колонны, на протяжении километра дороги, заложили десять фугасов из комбинаций ручных гранат, используемых как взрыватель, и противотанковых мин в качестве основного заряда, обложенных камнями для увеличения поражающего действия.

Вести активный стрелковый бой с австрийцами я не планировал, зачем тратить патроны. Только Добрый, занявший позицию со снайперкой, позволяющую ему простреливать большую часть колонны противника, должен был заняться геноцидом офицерского состава. Основная часть нашего отряда, за исключением расчетов орудий и подрывников, должна будет прикрывать нас от обхода, работая арбалетами из засад и в крайнем случае огнестрельным оружием.

Через сутки, после того, как тройку Грохота сменили, прибыл посыльный от Стилета с сообщением — на горизонте замечена войсковая колонна. Австрийцы никуда не торопились, да и не принято было у них передвигаться форсированными маршами, это вам не армия Суворова, поэтому пара суток для наведения лоска на позициях у нас еще была.

Я сидел на скале, вместе с Добрым и Ригой, и наблюдал как узкая серая змея австрийских полков втягивается в ущелье. Да они нас совсем не уважают. Идут как на параде, ни разведки, ни головного дозора. Ну ладно, мы не гордые, говорить, что, это слишком легко для нас не будем, учитывая их колоссальный численный перевес. Добрый в это время уже срисовал группу командиров, разукрашенных перьями и вальяжно сидящих на степенно вышагивающих белых скакунах, и готовился к открытию огня, сигналом для которого будет выстрел пушки. Почти, как выстрел крейсера Аврора. Может быть не так громко, но вполне возможно, также судьбоносно.

Учитывая большой пространственный размах позиций, отсутствие радиосвязи и ограниченное количество личного состава, которое можно было использовать в качестве посыльных, управлять боем я фактически не мог. Все должны было сыграть свои роли самостоятельно, без суфлера. Единственной командой, которую я собирался отдать, была команда на подрыв фугасов, для чего у меня был приготовлен красный флаг. А в остальном, мне оставалось только наблюдать.

Голова колонны вышла из зоны нашей видимости, уйдя под скалу, и мы затаили дыхание в ожидании начала боя, а через три минуты началось. Семь выстрелов картечью остановили голову колонны, и охваченные паникой солдаты, пытающие избежать попадания под косу смерти, попятились назад, начиная давку.

К этому моменту Добрый снял уже пятерых попугаев, заблокированных в окружающей их толпе солдат. Змея войсковой колонны обладала огромной инерцией. В то время, когда в голове колонны австрийцы уже умирали, принимая на грудь картечь и падая в обрыв, дальние подразделения еще продолжали бодро маршировать. Мы с Ригой тоже не скучали, отстреливая в полигонных условиях офицеров и унтеров, пытающихся хоть как-то организовать толпу, в которую превратилось их подразделение.

В тот момент, когда плотность людей на дороге стала превышать ее вместимость, кто-то из австрийцев заметил наконец нашу ложбинку и попытался ей воспользоваться. Не думаю, что в этом был умысел для совершения обхода. Люди просто хотели уйти с дороги, но нашли там свою смерть. Не знаю, как там парни перезаряжали пушку, но свои три выстрела они сделали довольно быстро, оставив в колонне разрыв, окрашенный в серо-красный цвет разорванных мундиров, залитых кровью.

Живых командиров в зоне досягаемости уже не осталось и обезумевшая толпа солдат просто жалась к скалам, не помышляя ни о каком организованном сопротивлении. Но в отличии от головы, хвост колонны еще сохранил управляемость и было видно, что австрийцы начали более-менее организованный отход. Не так быстро парни! У нас еще не все подарки использованы, подумал я, и поднял красный флаг. За поворотом, вне зоны нашей видимости, раздались взрывы, прошедшие оглушающим эхом по ущелью, земля у нас под ногами затряслась, а в воздух взметнулись клубы пыли.

Это может показаться странным, но сейчас наступал самый ответственный этап операции. Нам требовалось не просто уничтожить определенное количество личного состава противника и раствориться в горах, оставив за ним поле боя. Нет, нам требовалась безоговорочная победа и полная капитуляция экспедиционного корпуса, поэтому наступал черед Риги играть первую скрипку в концерте.

— Солдаты, если хотите жить, прекратите сопротивление. Бросайте оружие или умрете! — закричал Рига по-немецки в прообраз мегафона, сооруженный мной из нескольких кусков жесткой кожи.

В тишине, опустившейся на ущелье, после затихания раскатов грома от подрыва фугасов, голос Риги прозвучал неожиданно громко и один из солдат, то ли с испуга, то ли от отсутствия мозгов, вскинул ружье на изготовку. Добрый, контролировавший процесс, незамедлительно нажал на спуск и этот солдат, теперь уже в прямом смысле, лишился мозгов, обрызгав их ошметками стоявших рядом товарищей. Произошедшее стало триггером и мы тут же услышали звук от удара о землю первого брошенного ружья, породивший лавинообразный процесс демилитаризации австрийских солдат.

Пока австрийцы разоружались и приходили в себя, минут через десять прибежал взмыленный боец из группы подрывников с позывным «Мотыль».

— Командир, там дорога того…! — взволнованно замахал он руками, пытаясь доложить об обстановке.

— Мотыль остановись и выдохни. И давай докладывай по порядку, с самого начала! — успокоил я его.

— Как сигнал поступил, мы и рванули. А пылюка то, когда разошлась, мы глянь, а дороги нету. Вся, как есть в реку сгинула! — на одном дыхании доложил Мотыль.

— Хорошо, с дорогой понятно. А войска там еще остались? — уточнил я.

— Те, которые не сгинули в реку, развернулись и назад побёгли, а сколь их там осталось, не известно. Нам всех было не видать! — пожал он плечами.

Ну что, победа одержана и нужно разбираться с тем, что мы тут натворили. Планируя операцию, так далеко я на загадывал, предпочитая не делить шкуру не убитого медведя. Кроме того, обвал дороги стал для меня неожиданностью. Я не рассчитывал, что поверхностные взрывы могут привести к такому результату.

Окинув взглядом дорогу, я понял, что теперь нам предстоит разбираться с огромной толпой пленных, при том, что дороги назад у них нет, а кроме этого на дороге лежит куча тяжелых трехсотых, которым мы при всем желании помочь не сможем.

Отправив Мотыля на артиллерийскую позицию с приказом забрать боекомплект и уйти с дороги наверх, я сказал Риге брать матюгальник и идти к обрыву.

— Солдаты, дороги через Яблоницкий перевал нет, она обрушилась в реку. Теперь у вас один путь домой, дойти до Галиции и вернуться обратно через Верецкий перевал! — начал Рига переводить мои слова, — Вам предстоит дальний путь, поэтому забирайте у погибших пищу и воду. И последнее. Вы видите вокруг себя своих раненых товарищей, которым этот путь не пройти. Окажите им милосердие, не позвольте им медленно умирать здесь на дороге. Тела ваших товарищей сложите под скалу, мы предадим их земле, а потом двигайтесь вперед. Там вам ничего не угрожает. И передайте всем, что в Галиции австрийцам делать нечего. Галицийские партизаны уничтожат любого захватчика, который придет на эту землю!

Произнесенные Ригой слова продолжили свое распространение по солдатской массе в виде сарафанного радио и минут через пятнадцать первые группы австрийцев приступили, кто к переносу тел, кто к оказанию актов милосердия.

Граф Станислав Потоцкий был чрезвычайно честолюбивым человеком и считал, что достоин большего и ему уготована значимая роль в истории. Но, к его разочарованию, достигнув возраста двадцати семи лет, ничем выдающимся он до сих пор отличиться не сумел. Примкнув два года назад к Барской конфедерации, но не из националистических побуждений, а просто считая своего тезку с фамилией Понятовский недостойным польского трона, Потоцкий потерпел со своим отрядом несколько поражений от русских войск и закончил войну пленником в крепости Хотин.

Разочарование от последних двух лет жизни, не принесших не только славы и почестей, но и приведших его к положению пленника, сильно ударило по его честолюбию. Тем удивительнее стал для него разговор с графом Суворовым, которого Потоцкий, прочувствовавший на своей шкуре хватку опытного волкодава, расправлявшегося с отрядами конфедератов, как с неразумными щенками, несмотря на весь свой гонор уважал и даже побаивался.

Но кроме честолюбия, Потоцкий обладал и деловой хваткой, подкрепленной острым умом, которому он до сих пор никак не мог найти достойного применения. Предложение Суворова показалось ему именно тем шансом, который он искал все эти годы. Освободить родовое гнездо, а потом возглавить движение по освобождению всей Галиции от австрийских оккупантов. Чем не достойная цель!

Получив в свое распоряжение почти шесть сотен бывалых воинов, Потоцкий без промедления двинулся вглубь Галиции, как только лазутчики подтвердили факт ночных беспорядков в Станиславе. Во всем этом деле было много непонятного, и он понимал, что сейчас его используют в своих интересах неведомые ему силы. Но Потоцкий был уверен, что в этот раз обязательно сможет оседлать обстоятельства, и стать самостоятельной фигурой, а для начала можно сыграть и по чужим правилам. Это в любом случае лучше, чем сидеть в крепости в качестве пленника.

Используя хорошее знание местности, отряд Потоцкого без проблем обошел позиции полка Штрауса, оставшегося без командира и закрывшегося внутри своего укрепленного лагеря, как черепаха втянувшая голову и конечности внутрь панциря в ожидании опасности, и через двое суток входил через закопчённую от недавнего пожара башню в Станислав. Остатки гарнизона и австрийская администрация сопротивления не оказали и Потоцкий, под рукоплескания местных жителей, въехал победителем в свой родовой замок.

Не став почивать на лаврах, он разослал гонцов по округе, призывая затаившихся магнатов присоединяться к его отряду. Собрав через неделю еще полтысячи воинов, он двинулся обратно к русской границе, уничтожил отряды фуражиров и заставил капитулировать, оставшийся без припасов и не принявший боя, полк Штрауса. Первая победа оказалась ошеломительной. После нее многие колеблющиеся магнаты пополнили отряд удачливого командира, а через границу продолжали прибывать группы бывших военнопленных. Армия Потоцкого росла, как на дрожжах. Фон Вартаузен активных действий пока не предпринимал, поэтому новоиспеченный освободитель Галиции не терял времени и продолжал усиливать свою армию, насчитывавшую через две недели уже более трех тысяч бойцов.

Через несколько часов последняя группа австрийцев проследовала на восток и можно было подвести небольшие итоги. Из беседы с несколькими уцелевшими офицерами, мы выяснили, что под командованием фон Грубера, которого вместе с его походным штабом отработал Добрый, было три полка, ранее дислоцировавшихся в Дебрецене и на границе с османами. При этом, два полка из трех были венгерскими, в которых австрийцами были только офицеры, и один из венгерских полков как-раз попал под раздачу, рухнув в пропасть вместе с дорогой. Да, неувязочка с ситуативными союзниками вышла. Никаких иллюзий в отношении венгров я, конечно, не питал. У них свои интересы, у нас свои, но если бы они замутили небольшое восстание, нам бы это было на руку. Ладно проехали, мы здесь и своими силами справляемся неплохо. Теперь мне предстояло встретиться с руководителем польского восстания и организовать с ним взаимодействие.

Следующим утром, загрузив четырех лошадей телами фон Грубера и его старших офицеров, а также прихватив захваченное нами знамя австрийского полка, мы с Вейсманом направились в Станислав, обгоняя по пути группы австрийцев, жмущихся к скалам после зычных команд вошедшего во вкус Вейсмана. Прибыв в окрестности города, мы осмотрелись. Поляки в отличие от австрийцев были настороже, ворота в башне восстановили и держали их закрытыми.

Что ж, будем действовать по проверенному плану — Вейсман по гражданке, только работая уже не под немца, а под поляка, передает местному боссу письмо, а я встречаю его за городом. Думаю, что увидев в письме упоминание о Суворове, глупых вопросов он задавать не станет. Так все и вышло. Через час из ворот города выехали два всадника и направились в мою сторону, а я, убрав оптику в чехол, выехал из леса и поехал им на встречу.

— Добрый день, граф Станислав Потоцкий к вашим услугам! — кивнул мне щегольски одетый мужчина чуть моложе меня, — С кем имею честь?

— Добрый день граф, к сожалению не могу раскрыть вам своего полного имени, еще не время! — кивнул я ему в ответ, — Граф Иван к вашим услугам. Как вы могли понять из письма, мы с графом Суворовым действуем совместно. Наш интерес в том, чтобы австрийцам было не до русских границ, поэтому мы и помогаем вам. Это выглядит цинично, но в большой политике по другому не бывает. Нам предстоит действовать вместе, поэтому я и открыл вам карты. Можете рассказать о текущей остановке?

— Спасибо граф, что честно рассказали о ваших мотивах. Я размышлял об этом и пришел к такому же выводу. Значит будем временными союзниками! — улыбнулся Потоцкий, — Мы заставили капитулировать полк, стоявший у Коломыи. Захватили там восемь пушек, много ружей и огненного припаса. Сейчас у меня уже больше трех тысяч сабель и постоянно подходят подкрепления со всей Галиции и из Подолии!

— Неплохо, неплохо граф, а у меня для вас подарок, — показал я рукой на привязанных недалеко лошадей, — сюда через перевал двигались три австрийских полка, под командованием фельдцейхмейстера графа фон Грубера. Труп Грубера там, привязан к лошади. Один полк капитулировал. Он движется сейчас сюда, без оружия. Один полк частично уничтожен, остальные войска повернули назад. Дороги через Яблоницкий перевал больше нет!

— Черт подери граф, как такое возможно! — начал злиться Потоцкий, — Сначала вы уничтожаете гарнизон Станислава, а теперь еще три австрийских полка. Ну ладно гарнизон. Это я еще могу понять. Неожиданная ночная атака. Но три полка. Как? Мои разведчики утверждают, что в округе нет отрядов, способных на такое!

— К сожалению это тоже секрет граф! — развел я руки, — Пригласите меня к себе в гости, скажем лет через пять. Сядем, выпьем хорошего вина и я расскажу вам эту историю. Кстати, очень примечательно вышло, город Станислав освободил граф Станислав!

— Ловлю на слове граф! — усмехнулся, успокоившийся поляк, — А город этот основали мои предки и назвали в честь моего прапрадеда. Это мое родовое гнездо, так что милости прошу!

— Благодарю за приглашение! — кивнул я, — Но к сожалению время для застолий еще не наступило. Как себя ведет Вартаузен?

— Тут вы правы граф, пока о застольях приходится лишь мечтать. А гарнизон Тарнополя сидит в городе и активных действий не предпринимает. Но у нас пока мало сил для их атаки, не говоря уже о штурме крепости! — покачал головой Потоцкий.

— Раз они сидят в крепости, значит чувствуют себя неуверенно и ждут подкреплений. Этим можно воспользоваться! Нужно блокировать город, и поставить под стенами большой лагерь и жечь по ночам много костров. Пусть думают, что у вас намного больше войск, чем есть на самом деле. А потом предъявить им тело их командующего, — показал я в сторону лошадей, — и предложить капитуляцию, потому, как подкрепления разбиты и никто к ним на помощь не придет!

— Граф, мне это нравится. Это, как пройти по лезвию ножа, аж дух захватывает. Мне кажется мы с вами подружимся, таинственный незнакомец! — протянул мне руку Потоцкий.

— Да и еще. Завтра-послезавтра на равнину начнут выходить австрийцы, я обещал им жизнь. Но по дороге сюда, у меня появилась интересная мысль, — пожал я ему руку, — наймите их для нападения на турок. Пусть идут отсюда на юг, там вооружите их и направьте в Молдавское княжество. Пусть разорят пару турецких застав и уходят к себе домой.

— Мысль интересная граф, но боюсь моей казны для этого будет недостаточно! — покачал он головой.

— Ну это как раз не проблема! — показал я кошели с австрийскими и польскими монетами, из которых мы успели потратить всего сотню.

Обсудив с Потоцким еще несколько организационных моментов, напоследок я решил узнать у него, каким он видит завершение всей этой заварухи.

— Я стану польским королем и снова сделаю Польшу великой! — почти не раздумывая ответил он.

— Достойная цель, граф, — улыбнулся я, — а что означает великая Польша, опять соберетесь в поход на Москву?

Потоцкий смутился и задумался.

— Знаете граф, — решил я провести небольшую политинформацию, — на мой взгляд, вы оказались в такой плачевной ситуации по двум причинам. Первая, это конечно отсутствие сильной центральной власти. Без этого в современном мире невозможно развиваться. А второй причиной стала ваша неспособность понять, что Россия уже безвозвратно изменилась и любой военный поход против нее будет означать неминуемый разгром агрессора. На востоке и юге России уже нет осколков орды, подтачивавших наши силы, а границы России простираются на много тысяч верст до берегов великого океана. Вам нужно измениться самим и понять, что ваше процветание возможно только в одном случае. В случае дружбы с Россией. Подумайте над моими словами!

Возвращаясь обратно в горы, я подумал, что если с Тарнополем все срастется, то можно смело считать нашу миссию выполненной. Ведь выведение из игры почти двадцатитысячной группировки австрийцев не может не повлиять на баланс сил, и в такой ситуации можно уже не опасаться участия австрийских войск в нападении на нас. А что дальше будет происходить здесь, в Галиции, дело уже десятое. Нельзя быть большими поляками, чем сами поляки. Если они реально захотят не допустить оккупации, то им придется засунуть свою гордыню подальше и начать договариваться между собой, а мы им и так уже неплохие подарки сделали.

Столкнув по очереди несколько доминошек, Викинг со своим отрядом привели в движение целую цепочку событий.

Австрия в это время еще не была двуединой монархией, в которой венгры обладали равными с австрийцами правами. В полках, называвшихся венгерскими, венгерским был только рядовой состав, к которому австрийские офицеры относились как к скоту, что и стало в конечном итоге причиной дальнейших событий. После того, как половина колонны двадцатого венгерского пехотного полка провалилась в небытие, австрийские офицеры решили направить остатки полка в горы, на штурм хребта. Но, охреневшие от увиденного, венгерские солдаты не оценили командирский порыв австрийских офицеров и не захотели идти вперед. В дело пошли угрозы и зуботычины, бывшие нормой уставного общения. Но в этот раз, что-то у австрийцев не задалось. Кто выстрелил первым, в таких случаях, история обычно умалчивает, но это и не важно. Важно то, что остатки полка взбунтовались и перебили офицеров, а потом волна праведного гнева захлестнула и второй, не пострадавший, полк.

Учитывая, что другая часть восточной группировки австрийских войск находилась в это время в Галиции, полтора пехотных полка были грозной силой и стали той искрой, из которой разгорелось пламя народного восстания, охватившего венгерскую Трансильванию.

На другой стороне Карпат Потоцкий в это время претворил в жизнь план, предложенный Викингом. Фон Вартаузен и гарнизон Тарнополя, впечатленные показом трупа фон Грубера и вестью о том, что подкрепления не будет, капитулировали, чем сразу сделали более чем весомой заявку Потоцкого на окончательную победу. Австрийская империя судорожно стягивала все наличные силы для подавления венгерского восстания и ей было уже не до Галиции, не говоря уже о нападении на Россию. К тому же на юге, три тысячи австрийцев, нанятых Потоцким за деньги Викинга, разграбили несколько молдавских городков и турецких застав, чем сильно осложнили отношения между Стамбулом и Веной.

Пока Потоцкий раскручивал операцию в Тарнополе, группа Доброго выдвинулась к Верецкому перевалу и тоже сделала его непригодным для передвижения, обрушив на дорогу кусок скалы. Так что, учитывая наступающую зиму, Галиция становилась практически недоступной для австрийцев.

Узнав от присланного Потоцким посыльного, что Тарнопольсткй гарнизон капитулировал, мы законсервировали, на всякий случай, базу и двинулись на заблаговременно закупленных в Станиславе лошадях в Хотин. Наша командировка подошла к концу.

Причин задерживаться в Хотине не было, поэтому быстро ознакомив Суворова с результатами наших действий, я отправил всю группу под командой Доброго домой, поручив им заехать по дороге в Крым и передать Потемкину письмо, а сам вместе с Вейсманом направился в столицу. Не знаю почему, но у меня было четкое ощущение, что мне нужно как можно быстрее попасть в Петербург. Словно там должно произойти что-то, что повлияет на всю мою дальнейшую жизнь.

К столице мы подъезжали уже в первых числах декабря, проведя в дороге почти месяц. Всю это время я периодически вспоминал про Потоцкого и пытался разобраться в известных мне исторических хитросплетениях из того мира, приведших, в конечном итоге, Российскую империю к катастрофе. И получалось так, что все сводилось к Польше и Балканам. Хоть разделы Польши и завершились в конце восемнадцатого века, польский вопрос преследовал Россию постоянно, вплоть до распада Советского Союза. Может следовало поступить по другому?

Но, если по польскому вопросу меня еще мучили сомнения, то в вопросе Балкан для меня было все ясно. Словно осел за морковкой, наши самодержцы бежали на Балканы при одном только упоминании проливов и клали на полях сражений тысячи солдат, не получая в итоге ничего. Хотя, если смотреть на Черноморские проливы в глобальном смысле, то обладание ими не дает ровным счетом ничего. Средиземное море такой же замкнутый бассейн, как и Черное. Значит кроме Босфора и Дарданелл, нужно контролировать еще и Гибралтар, а в перспективе и Суэцкий канал. Тогда возникает резонный вопрос — а зачем парнокопытному из семейства полорогих русская хроматическая ручная гармоника, или по простому — нахрена козе баян?

Это была уже моя четвертая аудиенция у государыни императрицы, поэтому эффект новизны уже прошел и я чувствовал себя в Зимнем дворце довольно раскованно. К тому же, тайная операция на австрийском направлении была реализована, по моему скромному мнению, блестяще, а значит меня ожидают приятные бонусы. Не то, чтобы мне требовалась награда. Лично мне ничего не нужно, ни денег, ни званий и медалей. Но мне, как и большинству людей, была приятна честно заслуженная похвала, да и моим парням дополнительные плюшки не помешали бы. Это я идейный, хоть и владелец огромных капиталов, и холостой, а у большинства парней семьи, им награды точно будут в тему.

Иван Перфильевич встретил меня, как доброго друга, и сразу повел в кабинет императрицы, имея указание Екатерины о предоставлении мне аудиенций в любое время.

— Добрый день ваше величество! — поздоровался я, войдя в кабинет.

— Иван Николаевич, здравствуйте! — повернулась ко мне Екатерина, стоящая у большого глобуса, — Заварили вы кашу. На днях получила депешу от графа Остермана, посла в Берлине. Вена в панике. Венгерские полки взбунтовались, а в Галиции поляки берут верх. Великолепно Иван Николаевич, великолепно! Всего двадцать тысяч рублей, а каков результат!

— Благодарю ваше величество, о венграх я и не знал, — усмехнулся я, — в таком случае действительно отличный результат!

— А что вы знаете про Новый свет? — резко сменила Екатерина тему разговора, — Вчера Василий Николаевич Чернышов, прибывший из Англии, докладывал мне, что в колониях идут брожения и все большую поддержку находят идеи независимости!

— Детальных подробностей я не знаю ваше величество, в том мире в итоге колонии объединились и победили. А здесь, — обвел я территорию США, — образовалось большое и мощное государство, которое затмит Британию и станет впоследствии нашим врагом. При том, что мы еще и помогли им в борьбе за независимость, вместе с французами!

— Интересно, очень интересно, — задумчиво произнесла Екатерина, — мы оказались с французами на одной стороне!

— Это не помешает нам после этого воевать с ними не один десяток лет. Я думаю ваше величество, — повернулся я к Екатерине, — что это была главная ошибка той императрицы! В дороге у меня было много времени на размышления и я пришел к выводу, что вектор нашей политики в Европе нужно поменять!

— И что вы предлагаете? — удивленно приподняла брови Екатерина.

— Во первых, ни в коем случае не лезть на Балканы. Это яблоко раздора, мешающее нашим хорошим отношениям с британцами. В том мире британцы стали нам злейшими врагами, хотя сейчас у нас вполне нормальные отношения. Я думаю, что эти отношения нужно сохранить. У британцев слабая сухопутная армия и они обязательно обратятся к вам за помощью в борьбе с восставшими колониями. За это можно будет заручиться их поддержкой по какому-нибудь важному для нас вопросу. Главное не забывать при этом, что оказанная услуга ничего не стоит! — сказал я и задумался, смотря на Скандинавию.

— А что во вторых? — поинтересовалась Екатерина, увидев, что я замолчал.

— Прошу прощения ваше величество, одна мысль пришла в голову. Петр Великий двадцать лет бился со шведами за Балтику. Но Балтика не дает свободного выхода в океан, впрочем, как и черноморские проливы. Нам нужен выход в Атлантику, хотя бы здесь, — показал я на район норвежского Тронхейма, и еще, я уверен, что Польшу необходимо сохранить!

— К Скандинавии мы еще с вами вернемся Иван Николаевич, — хитро улыбнулась Екатерина, — давайте подробнее про Польшу. Вы же говорили, что она была полностью разделена и мы присоединили к себе обширные территории. Это же должно быть благом для нашего государства!

— Не уверен ваше величество, смотрите, — показал я на глобус, — разделяя Польшу мы отдавали пруссакам лучшие ее земли, с городами, промышленностью и полезными ископаемыми. Себе же забирали отсталые сельскохозяйственные районы. То есть мы усиливали своего потенциального противника, а себе создавали внутреннего врага. Поляки в итоге не раз поднимали восстания и участвовали во французском вторжении. А что если сохранить Польшу. Нам она все равно не соперник, а так будет противовесом для Пруссии. К тому же можно предложить полякам сделку. Мы поможем им, как в Галиции, сохранить Поморье, а может и прибрать к рукам Восточную Пруссию в обмен на земли к востоку от Немана!

— Предложение интересное, — усмехнулась Екатерина, — только кто сможет это сделать? Король Польши милейший человек и умеет красиво ухаживать за дамами, но он совершенно точно не тот человек, который сможет составить конкуренцию Фридриху!

— В Галиции я встречался с графом Станиславом Потоцким. Он показался мне весьма амбициозным человеком, способным объединить вокруг себя поляков, — продолжил я развивать свою мысль, — если, например, откомандировать ему в помощь графа Суворова и помочь артиллерией со спиленными клеймами, то можно устроить в Поморье неплохой переполох!

— Хорошо Иван Николаевич, ваши мысли про Польшу и Британию мне понятны, я обдумаю их. А что вы хотели сказать про Скандинавию? — опять сменила тему разговора Екатерина.

— Не сказал бы, что у меня есть конкретное предложение по Скандинавии, — пожал я плечами, — Скорее общее направление. Думаю, что нам следует обратить свое внимание на Швецию. Насколько я помню со стороны шведов будет еще одна попытка вернуть свое влияние на Балтике, так почему нам не упредить их!

— Возможно вы правы Иван Николаевич! — провела она пальчиком по контуру Швеции, — Этой весной скончался король Швеции Адольф Первый и на престол взошел мой кузен Густав, страстный поклонник Франции, и сразу же стал на французские деньги усиливать флот и армию. А кроме этого, фактически совершил государственный переворот, нарушив конституцию тысяча семьсот двадцатого года и вернув себе всю полноту власти. В самой Швеции многие дворяне недовольны сложившимся положением, но армия, в которую деньги потекли рекой, полностью на его стороне и жаждет реванша. Но мы не будем первыми нападать на них. У меня есть более изящное решение!

Позвонив в колокольчик, она что-то тихонько сказала появившемуся как по мановению волшебной палочки Елагину. Мы проговорили еще минут десять, а после открылась дверь и в кабинет вошла девушка.

— Моя кузина София Альбертина, принцесса Швеции! — представила Екатерина гостью, а меня в это мгновение будто ударило током.

Передо мной стояло самое прекрасное создание этого мира!

Двадцатидвухлетняя принцесса София Мария Фредрика Альбертина Шведская была словно соткана из контрастов. Не смотря на свою ангельскую внешность, она обладала взрывным темпераментом и твердой волей. Назначенная по желанию своей матери Луизы Ульрики Прусской и благодаря протекции своего дяди Фридриха Великого в четырнадцать лет коадъютором, то есть титулярным епископом, Кведлинбургского аббатства, она отнюдь не собиралась посвятить свою жизнь служению церкви.

Получив прекрасное образование и зная четыре языка, она зачитывалась и трудами французских философов и рыцарскими романами. При этом, разделяя взгляды Вольтера на конституционную монархию, как идеальную форму управления государством, категорически отрицала его гедонистическую мораль и мысли о том, что думающий и образованный народ – это крах общественного устройства.

Считая себя достойной самой править страной и отстаивая при дворе права женщин, она всегда мечтала о сильном и мужественном рыцаре на белом коне, который станет для нее верным спутником и надежной опорой на всю жизнь. А своего старшего брата Густава, с домашним прозвищем «толстяк Гу», больше женщин обожающего блеск и украшения, окружившего себя фаворитами и не заходившего в спальню своей жены Софии Магдалены в течение многих лет после заключения брака, откровенно презирала.

Она мечтала о сильной и богатой Швеции, но считала реваншистские взгляды братца, собиравшегося на французские деньги начать новую войну с грозным восточным соседом, ставшим со времен Северной войны на несколько порядков сильнее, ужасной ошибкой, способной привести страну на грань катастрофы.

И наконец, воспитанная в традициях своего времени, когда в монарших семьях мнения детей по вопросу их личной жизни никого особо не интересовали, она без долгих раздумий решила после смерти отца – короля Адольфа Фредрика, сама распорядиться своей судьбой и начала переписку со своей царственной кузиной Фике, приведшую ее в итоге зимой 1770 года в столицу Российской Империи.

Варшава

Четырьмя неделями ранее

Король Польши Станислав Потоцкий откинулся на спинку кресла, устало потер переносицу и с раздражением посмотрел на своего секретаря, подошедшего с папкой к столу, заваленному бумагами:

– Ну что у вас опять Войцех?

– Ваше Величество, осмелюсь напомнить, на шесть часов пополудни назначена аудиенция апостольскому нунцию (послу) архиепископу Джованни Арчетти! – склонился секретарь.

Посмотрев на высокие напольные часы и убедившись, что назначенное время наступило, король махнул рукой:

– Давай!

Вошедшая в кабинет парочка выглядела весьма колоритно. Высокий, статный мужчина с благородной проседью в волосах, облаченный в щегольскую пурпурную мантию с большим белым воротом, и его полноватый, небольшого роста и с большой залысиной на голове попутчик в сером монашеском балахоне.

– Доброго дня Ваше Величество, позвольте представить вам аббата Мармагги, полномочного представителя Верховной священной конгрегации римской и вселенской инквизиции! – продемонстрировал голливудскую улыбку мужчина в мантии.

– Доброго дня ваше преосвященство, доброго дня падре! – не очень радушно ответил Потоцкий, – Что же привело представителя священной инквизиции в Варшаву? Не слышал, чтобы в Польше были проблемы с еретиками!

– Доброго дня Ваше Величество! – ответил приторной улыбкой пухляш, – Хвала господу нашему, Польша пока остается одним из оплотов истинной веры в Европе, но до Святого Престола доходят тревожные вести!

– Что же обеспокоило Святой Престол? Никак в Риме узнали о позапрошлогоднем сговоре протестантского Берлина, католической Вены и православного Петербурга о разделе польских земель? – саркастически поинтересовался Потоцкий, – С божьей помощью мы уже разобрались с этой проблемой сами!

Будучи, как и большинство поляков, добрым католиком, Станислав, как политик, не питал никаких иллюзий в отношении римских пап и их интересов. Все же на дворе был восемнадцатый век и слово «святой», применительно к Святому Престолу, не несло в себе даже намеков на истинную святость.

Прожжённый интриган и опытный шпион аббат Мармагги превосходно владел своими эмоциями и не меняя выражения лица, продолжил:

– Святой Престол беспокоят планы Вашего Величества по узакониванию свободы вероисповедания на коронных землях! Это может послужить толчком к дальнейшему распространению ереси!

Потоцкий вновь саркастически улыбнулся при словах аббата и обратился к его попутчику:

– Ваше преосвященство, видимо аббат долго пробыл в дороге, пытаясь добраться из Рима в Варшаву, и не слышал, что закон о диссидентах, уравнивающий в правах православных, протестантов и католиков, принят польским сеймом четыре года назад?

Архиепископ Арчетти тоже умел держать покерфейс и спокойно ответил Потоцкому:

– Ваше Величество, Святой Престол, хвала господу нашему, обладает всеми необходимыми сведениями. Аббат имел ввиду то, что после принятия упомянутого вами закона польские патриоты, объединившиеся в Барскую конфедерацию, выразили свое несогласие с ним и фактически закон на большинстве старых коронных земель не действует. Вы свою позицию по данному вопросу публично еще не выражали и Святой Престол всего лишь хотел бы помочь вам сохранить установившийся статус-кво!

– С точки зрения польского короля, которому необходимо заботиться о процветании коронных земель, статус-кво заключается в появлении среди моих подданных большого количества протестантов, которых я не собираюсь никак ограничивать в вопросах веры, пока они соблюдают законы королевства. Это все для чего вы прибыли в Варшаву падре? – начал раздражаться Потоцкий.

– Не только Ваше Величество! – продолжил гнуть свою линию аббат, – Святой Престол обеспокоен притеснениями католиков на землях, которые Ваше Величество передало московитам после присоединения Восточной Пруссии. В данный момент русский престол слаб, не всех устраивает узурпация власти Верховным тайным советом. Когда, если не сейчас, самое подходящее время нанести им удар и вернуть исконные польские земли в лоно святой церкви. Поборники истинной веры в Париже и Вене готовы принять участие в крестовом походе против восточных схизматиков!

– Очень интересно. То есть вы предлагаете мне опять начать войну с русскими? Я что похож на идиота, падре? – вышел из себя Станислав, – На дворе не шестнадцатый век, боярская вольница давно закончилась. Сейчас у русских может быть какая угодно внутренняя свара, но как только появится внешний враг, она тут же прекратится и рассерженный русский медведь вылезет из своей берлоги сметая всех на своем пути!

– Прошу Ваше Величество не торопиться с ответом, а спокойно и взвешенно обдумать предложение Святого Престола! – попытался снизить градус разговора архиепископ.

– Тут нечего обдумывать Ваше преосвященство. В вашем предложении ничего привлекательного для Польши нет. Мне еще Восточную Пруссию и другие земли переварить необходимо. Это мой окончательный ответ! – позвонил Потоцкий в колокольчик и сказал появившемуся секретарю, – Господа уже уходят!

– Весьма печально, Ваше Величество, весьма печально! – проговорил аббат Мармагги выходя из кабинета и добавил про себя «в первую очередь для тебя потворник ереси».

Через две недели после отъезда аббата король Польши Станислав Потоцкий неожиданно слег и ночью в муках умер. Кантарелла, любимый яд семейки отравителей Борджиа, осечек не давала.

***

Обоснованно ожидая получить отказ Станислава Потоцкого на предложение присоединиться к походу в Россию, Вена и Париж заблаговременно проработали вопрос его замены и договорились провести элегантную рокировку.

Сестра императора Иосифа Второго эрцгерцогиня австрийская Мария Кристина была замужем за своим кузеном Альбертом Августом, шестым сыном покойного саксонского курфюрста и польского короляАвгуста Третьего Саксонца (собирателя картин), и совместно с ним являлась наместником Австрийских Нидерландов (современная Бельгия), граничащих с Францией и являвшихся для Вены хоть и богатой, но отчасти проблемной территорией, учитывая дух сепаратизма и отсутствие сухопутной связи с метрополией.

В соответствии с секретным соглашением, Габсбурги уступали Франции контроль над Австрийскими Нидерландами, а Париж соглашался на польского короля Августа Четвертого и спонсировал правильное голосование магнатов в польском сейме. В итоге французы получали территорию с преимущественно франкоговорящим населением, на которую они давно облизывались и за которую не раз воевали, а Вена ручного короля в Варшаве и перспективы расширения на восток за счет использования польского пушечного мяса.

А что касается большинства польских магнатов, то, как говорится, горбатого могила исправит, а аппетит приходит во время еды. Опьянённые недавней легкой победой над Фридрихом Великим (в которой их заслуг было ноль целых хрен десятых) и захватом прусских земель, они вновь обратили свой взгляд на восток, в очередной раз предвкушая создание Великой Польши от моря до моря.

И в тот момент, когда зрачок воронёного ствола штурмовой винтовки Викинга посмотрел в лицо неизвестного, мы совершим небольшой исторический экскурс и на непродолжительное время перенесемся из знойного июльского, пока ещё, Стамбула в не менее знойные степи Поволжья. В то время, когда Викинг со своими армиями перекраивал карту Европы, в этих местах начинали разворачиваться события, способные, при определенном стечении обстоятельств, повлиять на ход истории ничуть не меньше свершений главного героя.

Как мы помним, трагическая гибель императрицы Екатерины и её законного наследника Павла Петровича привела к захвату фактической власти в России Верховным тайным советом под предводительством Алексея Орлова, с формальным возведением на престол малолетнего Алексея Григорьевича, бастарда Екатерины и Григория Орлова.

Предложенный подход к решению проблемы престолонаследия Новороссия, Дон и Кубань не признали, но и этим проблемы узурпаторов не ограничились. С Уралом и Сибирью тоже было всё не так просто. Продуманный, на первый взгляд, выжидательный план Орлова по возвращению власти над югом России руками польских и турецких интервентов, для суровых уральских и сибирских мужчин (а других здесь в это время быть просто не могло, ни во власти, ни среди промышленников и купцов, ни на охотничьей заимке) послужил абсолютно чётким сигналом – власть в столице слаба! А что это значит? Да с такой властью просто не будут считаться на местах. Нет, никто пока не стал объявлять себя царём Сибирским, помня о незавидной судьбе губернатора Гагарина в эпоху царствования государя Петра Алексеевича. Люди в тех местах не только суровые, но и хваткие и хитрые, поэтому все сделали вид, что присягнули новому императору, продолжив заниматься своими делами. Саботируя при этом большинство распоряжений центра, занимаясь формальными отписками и ожидая, чем закончится вначале заваруха на юго-западной границе, а потом схватка Петербурга с Екатеринославом. Попробуй проверь, как говорится – закон тайга, прокурор медведь. Сколько этих проверяющих затерялись на бескрайних сибирских просторах и не перечесть.

И вот в таких условиях, на первый план выходит новый фактор, на который в высоких кабинетах Зимнего дворца поначалу попросту махнули рукой – мол не впервой мужичье воду мутит, да и не время сейчас отвлекаться по мелочам, тут престол на кону. А имя этому фактору – крестьянский вопрос.

***

Указ покойной императрицы о сокращении барщины, запрете продажи крестьян без земли и ограничении самоуправства помещиков стал глотком свежего воздуха для замордованного русского мужика, ещё более утвердив в нём веру, что царь на Руси хороший, а вот бояре (помещики, приказчики) плохие. Информационная кампания по распространению положений высочайшего повеления была проведена образцово-показательно, поэтому у помещиков не было не единого шанса врубить дурака, ссылаясь на неосведомленность новыми правилами. Тихое недовольство в помещичьей среде начинало нарастать и тут, бац, и не стало государыни-матушки, заступницы лапотников.

Организатор и основные бенефициары государственного переворота – Орлов, Разумовский и Долгорукие, сами являясь крупными землевладельцами, видели опору своей власти в себе подобных. А Шереметевы и Строгановы, Голицыны и Нарышкины, владеющие огромными земельными наделами, никаких восторгов от нововведений Екатерины не испытывали. Поэтому естественно, что первым шагом новой власти стала отмена Указа двадцать-двенадцать, как обозвал бы документ от двадцатого декабря 1771 года герой Евгения Евстигнеева «Ручечник» из фильма «Место встречи изменить нельзя», и возвращение господам помещикам прежней вольницы.

Крестьянская община забурлила. Ведь одно дело, когда крестьян закрепощали постепенно, в течение многих десятилетий, варя их словно лягушек на медленном огне. И совсем другое, когда враз отобрали только что дарованные государыней права и свободы. Тут даже такому огромному, поистине вселенских размеров, терпению, как у русского мужика, придёт закономерный конец.

Поначалу, в основном с приграничных с Новороссией территорий, крестьяне просто уходили целыми общинами на Донбасс, в вольные земли, как звали их в народе. Помещиков здесь не было, вся земля была в государственной собственности и обрабатывалась хуторянами, бравшими ее в долгосрочную аренду, а для остальных были открыты в огромном множестве вакансии на растущих, как грибы после дождя, фабриках и шахтах Донецкой горно-металлургической кампании. Конечно, труд горняка или металлурга легким не назовешь, но и русский мужик трудностей никогда не страшился, главное, чтобы все было по совести. А здесь контракты были честными, заработанное платили вовремя, бригадиры и начальники с зуботычинами не лезли, а ещё подъемные на обустройство выделяли и детишек в школу в обязательном порядке за казенный кошт отправляли. Живи, работай и радуйся. Что люди и делали, притом при полном отсутствии в Донецке и других городках, выросших вокруг него, питейных заведений. Оказалось, что если русского мужика на государственном уровне не спаивать (чтобы не задавал неудобных вопросов), то он, за редчайшим исключением, совсем не любитель заложить за воротник, а, напротив, поборник абсолютной трезвости.

Петербургские власти принялись в меру сил пресекать, так сказать, незаконную миграцию, чем только усугубили положение. Ведь если в котле, стоящем на огне, вовремя не стравливать пар, то его обязательно разорвёт. Так в итоге и произошло.

В начале лета на землях Строгановых в Самарской губернии произошло одно из крупнейших крестьянских волнений. Приказчиков перевешали, множество поместий пожгли и собрались мужики на вольные земли, снарядив большой обоз и даже организовав отряд самообороны. Но одно дело из Курска или Белгорода лыжи на Донбасс навострить, а совсем другое из Самары. Несмотря на признаки всеобщего хаоса в стране, в этом случае бунтовщиков быстро настигли, сопротивление жестоко подавили, причем с жертвами среди женщин и детей, а мужиков тут же, без суда и следствия, перевешали. Но не всех, нескольким удалось ускользнуть и побежали они на юг в Саратовскую губернию, к старообрядцам на реку Иргиз.

Эти, доселе безлюдные места на левом берегу Волги, в середине восемнадцатого века стали центром притяжения для раскольников, возвращавшихся в Россию после прекращения гонений на них в недолгое правление императора Петра Федоровича. Екатерина Алексеевна политику покойного мужа на этом направлении, в отличии от большинства других, менять не стала и старообрядцы продолжили переселение, решая одновременно государственную задачу по освоению новых земель.

***

Для любого более-менее адекватного человека церковная реформа патриарха Никона выглядит явлением совершенно необъяснимым с любой точки зрения – хоть житейской, хоть теологической, не говоря уже о государственной.

Православная вера на Руси изначально развивалась в своих, особых условиях, существуя в полуавтономном режиме, даже оставаясь в формальной юрисдикции Константинопольских патриархов. Русское государство за прошедшие века остановило экспансию католицизма на своих западных рубежах, пережило и скинуло ордынское иго, интегрировав в себя его остатки в виде Астраханского и Казанского ханств, и двинулось дальше на восток, осваивая новые необъятные пространства. И всё это происходило под сенью православного креста, который стал для русского человека неотъемлемой частью его ДНК.

Восточная Римская империя в это же самое время растеряла своё былое могущество, была захвачена крестоносцами, возродилась на короткое мгновение в виде бледной тени самой себя и заключила в 1439 году Флорентийскую унию с Римом, фактически признав первенство папского престола в тщетной надежде получить в свой коллапсирующий организм порцию допинга для борьбы с турками. Лекарства от смерти не нашлось и тысячелетняя история империи, вполне закономерно, окончилась в 1453 году после падения Константинополя, а Константинопольский патриархат оказался под властью мусульман.

Подписание унии было принято на Руси в штыки и положило начало автокефалии Русской Церкви, вначале в виде поместного собора 1448 года с избранием епископа Рязанского Ионы митрополитом всея Руси, дойдя до своего логического завершения в 1589 году получением московскими митрополитами патриаршего достоинства и формального признания независимости в пределах Русского государства. То есть, начиная с конца пятнадцатого века Россия (как её не назови) оставалась на планете единственным независимым православным государством, со своей независимой церковью, куда теперь уже бывшие вершители церковных судеб константинопольские патриархи шли с протянутой рукой.

Как можно было в таких условиях, будучи победителем геополитического соревнования, не просто привечать в Москве бывших «духовных учителей» – греков, но и подстраиваться под них, признавая их единственными носителями первоисточника православных истин, совершенно необъяснимо. Ведь народ русский имел по этому поводу абсолютно чёткую и обоснованную позицию – «Ветхий Рим пал от ересей. Второй Рим захватили безбожные турки, Русь – Третий Рим, который один остался хранителем истинной христовой веры!». Не зря же государь Иван Грозный отвечал в 1581 году папскому послу и шпиону Антонио Поссевино, присланному склонить Русь на фоне тяжелого положения во время польско-литовско-шведской интервенции к подчинению Риму – «Ты говоришь Антоний, что ваша вера римская – одна с греческою вера? И мы носим веру истинно христианскую, но не греческую. Греки нам не евангелие. У нас не греческая, а Русская Вера!».

Но Романовы оказались не чета великому Русскому Царю, за что и оболгали его впоследствии, и пошёл царь Алексей Михайлович на поводу у патриарха Никона, согласившись на церковную реформу, основной смысл которой можно в очередной раз объяснить на примере «Приключений Гулливера» и его истории про «остроконечников» и «тупоконечников». Конечно же, замена слова «Исус» на «Иисус», семи просфор на пять при служении литургии, а также двух перстов на три при крестном знамении, стоила уничтожения древних книг и образов, пыток и гонений на людей не принявших новшества, и раскола общества, зафиксированного Церковным собором 1 666 года (интересное число), предавшего ревнителей старой веры проклятию. Гениальная идея! (это сарказм, если что).

Непримиримый противник никонианцев и духовный лидер старообрядцев протопоп Аввакум, принявший впоследствии мученическую смерть на костре (привет от русской инквизиции), объявил скорый приход конца света и назвал царя с патриархом – «двумя рогами Антихриста», а вся последующая деятельность вырождающейся и онемечивающейся династии Романовых, лишь укрепляла его правоту в глазах последователей. Одно только принятие Петром Алексеевичем императорского титула, подчеркивающее преемственность власти от католического Рима, свидетельствовало по мнению старообрядцев, что он является Антихристом. А ведь были ещё «Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор», новый календарь, перепись населения, рубка бород, отмена института патриаршества, попахивающая протестантизмом, и это не считая закона о престолонаследии, превратившего русский трон в проходной двор.

Поэтому смерть Екатерины Алексеевны и Павла Петровича, с одной стороны, всего лишь продолжившая эпоху дворцовых переворотов, но с другой, возвестившая об окончании эпохи нахождения на русском троне Гольштейн-Готторп-Романовской линии Ольденбургской династии, была воспринята старообрядцами, как знак свыше и божий промысел, позволяющий надеяться на неизбежное и скорое возрождение старой, истинной Веры на Руси.

***

Игумен Филарет, в миру Семёнов, настоятель старообрядческого скита Введения Богородицы, расположившегося на реке Иргиз неподалёку от Мечетной слободы, будучи идейным последователем протопопа Аввакума, до сего времени занимался исключительно делами церковными. Усердно молился, заботился в меру сил о страждущих и даже мыслей о создании тайного общества для свержения действующей власти у него не возникало. Хотя старообрядческая церковь и являлась сама по себе таким, достаточно закрытым, обществом, иллюзий относительно её возможностей противостоять государственной машине у Филарета не возникало. К тому же, последняя, хоть и крохотная, тактическая победа в этом незримом противостоянии осталась на стороне старообрядцев – жёсткие гонения прекратили, а беглецам разрешили репатриироваться.

Но то были реалии мира прошлого. Мира, где железной рукой правила императрица Екатерина, ставшая, несмотря на кучу скелетов в шкафу, легитимной правительницей и обладавшая неплохими рейтингами (если по-современному) в народе, вообще взлетевшими до небес после издания Указа двадцать-двенадцать. Теперь же, в условиях, когда влияние узурпаторов начинало падать в геометрической прогрессии по мере удаления от Петербурга, снижаясь к Уралу до нулевых значений, не говоря уже об открытом противостоянии с Новороссией, открывалось окно возможностей и старообрядческая церковь не могла позволить себе упустить такой шанс.

Руку на пульсе последних событий в стране Филарет держал крепко, поэтому появление на Иргизе мужиков, свидетелей жестокого побоища в Самарской губернии, не осталось незамеченным. И как это обычно бывает в жизни, именно такие человеческие трагедии становятся спусковым крючком для еще более масштабных событий. Забрав с собой означенных мужиков, игумен направился в Яицкий городок, до которого было рукой подать.

Яицкие казаки, в основной своей массе являвшиеся старообрядцами и уже не раз выступавшие возмутителями спокойствия в империи, присягать малолетнему императору пока вообще не собирались, игнорируя распоряжения центральных властей и требуя для начала возвращения исконных казачьих вольностей в виде выборности атаманов и старшин. Но и приступать к активным действиям отнюдь не спешили, такова вот казачья натура. Им ведь нужно для начала каждое мнение обсудить на сходе, накричаться до хрипоты, разойтись по домам, успокоиться и так несчетное количество раз по кругу.

Непосредственно казаков отмена Указа двадцать-двенадцать, конечно, не касалась, да и крестьянское сословие они себе ровней не считали, но в этот роковой для столичной комиссии (как и ещё многих людей и даже стран на Европейском континенте) день двадцать пятого июня, сошлось всё. Игнорирование назначенными из Петербурга атаманами требований рядового казачества, прибытие комиссии, требующей безотлагательного принятия присяги и выделения сил на охрану Царицынской линии, оставленной без присмотра донцами, и известие о самарской бойне, подкрепленное словом уважаемого в народе игумена Филарета.

Как правильно говорили большевики – «из искры, возгорится пламя», так собственно и произошло. Дипломатия в число добродетелей председателя комиссии генерала Траубенберга не входила, массовка была разогрета, искра в виде невинно убиенных баб и детишек наличествовала. Тут даже у менее авторитетного и подготовленного человека, чем игумен, не возникло бы никаких проблем с разжиганием костра. Филарет же искусно соединил в своей проповеди напоминание о божьей каре за гонения на истинную веру, в виде самозванцев на троне, и Смутном времени, когда в почти аналогичных условиях русский народ взял в свои руки освобождение родной земли от иноземных захватчиков, с последующим избранием на Земском соборе нового царя. Петербургских посланцев и стоявших на их стороне атаманов, попытавшихся применить силу и арестовать игумена, порубили и «Рубикон был перейдён».

Выбранный казачьим кругом новый атаман Ерофей Зарубин по прозвищу Чика являлся опытным воином, прошедшим Семилетнюю войну, поэтому он трезво оценивал боевые возможности казаков, являвшихся легкой кавалерией, заточенной на противодействие своим аналогам со стороны степняков, в бою против регулярных войск. Поэтому первым его решением было двигаться на восток, в сторону Урала. Туда, где можно было не только пополнить свои ряды местным населением из числа мастеровых, старателей и охотников, но и, что самое главное, обеспечить себя артиллерией и боевым припасом, прямо с «заводского конвейера». Первым городом на их пути стал, естественно, Оренбург, центр одноименной губернии и вотчина горнозаводчиков братьев Твердышевых, деловых партнеров Донецкой горно-металлургической компании Викинга.

***

Счастливое знакомство с Викингом, а затем организация нового бизнес-направления по производству паровых машин и тесное сотрудничество Твердышевых с ДГМК, кардинально изменило расклад сил среди промышленников Урала. В кратчайшие сроки братья подмяли под себя весь юг региона, фактически поделив Урал на двоих с ещё более зубастым игроком на российском металлургическом рынке, настоящей акулой капитализма – семьей Демидовых, обладающих к тому же огромным административным ресурсом.

Общаясь по переписке и путем стажировок доверенных сотрудников, братья многое переняли у Гнома в области организации труда и даже оставаясь по своей сути жесткими эксплуататорами, ни в коей мере не собираясь создавать для своих рабочих условия схожие с донецкими, они четко уяснили для себя необходимость более эффективного использования основного актива промышленника – квалифицированной рабочей силы. А так как на заводах Демидовых все было организовано ещё жестче и беспощаднее, даже те немногие послабления и реверансы в сторону рабочего класса, на которые всё же пошли Твердышевы, сделали их на фоне конкурента просто ангелами во плоти.

Войск в Оренбурге не было и власть перешла к казакам практически бескровно. Лозунгов «всё взять и поделить» в повестке дня восставших пока не значилось, молва о Твердышевых в народе шла хорошая, поэтому вопрос к промышленникам был только один – «дадут они пушки с припасом добром али как?». Братья были в курсе противостояния центра с Новороссией, поэтому решили, что это их шанс и не просто дали казакам пушки, а сами надели кожаные куртки, подпоясанные кобурами с маузерами, и пошли расстреливать контру предложили атаману Зарубину полностью взять на себя снабжение народной армии, рассчитывая в случае победы (которая в данной ситуации выглядела не такой уж фантастичной) оказаться в числе людей, которые делят итоговый пирог, ну и между делом свалить Демидовых, которые наверняка останутся верны властям.

Так в России появился третий полюс противостояния.

– Всё султан, побегали и хватит. Давай Гюльчатай, открой личико! – усмехнувшись, произнес я по-русски и показал жестом, чтобы человек убрал ткань с лица.

Незнакомец вроде истолковал мой жест правильно и его рука поначалу потянулась к лицу, но на полпути вдруг остановилась, а сам он громко захохотал, откинув голову назад, что мне как-то сразу не понравилось. Ведь такая реакция наиболее вероятна в двух случаях: либо у султана, на фоне крушения надежды свалить по тихому, кукуха резко собрала манатки и отправилась в самостоятельное путешествие, либо передо мной совсем не тот, кому я готовил встречу.

– Ты кто сука такой? – машинально произнес я, но дожидаться ответа или окончания бесплатного представления, естественно, не собирался. Оружия у хохотуна не наблюдалось, поэтому я опустил Галил, повисший сбоку на трехточечнике, и, быстро сблизившись, познакомил его живот, в том месте, где заканчивался короткий доспех, с подошвой своего сапога. Такого бесцеремонного обращения организм инкогнито не выдержал и изверг содержимое желудка на галечник, а я зашел сбоку, чтобы не вляпаться в «паштет», уложил его мордой вниз и зафиксировал кожаной стяжкой руки за спиной. А когда секунд через десять спазмы закончились, поставил за шкирку на колени и снял чалму, попутно использовав её в качестве салфетки, немного очистив лицо клиента от крови бородатого и блевотины.

– Вот это встреча! – воскликнул я, удивившись, немного расстроившись и одновременно обрадовавшись увиденному (не самый худший вариант, к тому же переводчик не потребуется), – Сулейман-паша собственной персоной, нарисовался, хрен сотрешь. А я всё думал, как там эфенди поживает, соскучился наверное, ждет меня в гости. Ну вот и свиделись, да?

Великий визирь еще толком не отошёл от удара, поэтому ничего членораздельного вымолвить в ответ не смог или не захотел, а времени на задушевные разговоры у нас сейчас не было, штурм города ещё не закончился. Теоретически, можно было бы попробовать разговорить его по поводу султана, но гарантировать достоверность информации было невозможно. Поэтому, решил я, сами проверим то, что возможно, а дальше поглядим, война маневр подскажет.

– Так парни, – привлек я внимание бойцов и показал жест в виде вращения поднятого вверх указательного пальца, – быстро сворачиваемся. Гус, давай сюда всю группу, обратно пойдем под землей. Аршин, ты отвечаешь за клиента, упакуйте его, как положено. Может еще успеем прихватить султана за хвост!

К сожалению, никаких следов султана в подземном ходе нам обнаружить не удалось, хотя, это абсолютно ничего не говорило об их реальном отсутствии. Просто тоннель, на удивление, содержался в прекрасном состоянии и визуальный осмотр оказался бесполезен. А ещё он поразил меня наличием масляных фонарей, отсутствием сырости и неприятных запахов, а также отличной вентиляцией, обеспечиваемой мощными приточно-вытяжными шахтами, обнаруженными в Голубой мечети и Святой Софии. Проектировщики, строители и обсуживающий персонал этого, безусловно, уникального сооружения поработали на славу, этого не отнять. Но, видимо, придётся его замуровать наглухо, чтобы прежние хозяева или люди обладающие соответствующей информацией не смогли им воспользоваться без моего ведома. Ведь чтобы, при отсутствии строительной документации, узнать все его секреты, наверняка, жизни не хватит.

***

Надолго под землей мы не задержались, блуждать здесь было негде. Ответвлений, кроме двух выходов в храмах, в которые само собой соваться не стали, мы не обнаружили (возможно просто не смогли), а сам подземный ход протянулся почти идеальной прямой линией, словно железная дорога Москва-Петербург. Ширина прохода неудобства для переноски пленника практически не создавала, поэтому минут через сорок пять мы уже оказались во дворце, и не просто во дворце, а в покоях самого султана, что вполне логично. Где же еще делать эвакуационный выход, как не под боком у объекта эвакуации.

Выход из тоннеля оказался замаскирован под огромное, в человеческий рост, зеркало в деревянной раме, вмонтированное в стену помещения, по-видимому, выполнявшего функции гардеробной. Площадь комнаты я оценил бы сотни в полторы квадратных метров, если не больше, а весь её периметр был заставлен шкафами и различными стойками с висящими на них разноцветными шмотками, как б…ть в гримерке у циркового клоуна.

– Командир, чисто. Можно двигаться! – доложил минут через десять Висбю, после того, как парни в темпе осмотрели прилегающие к гардеробной помещения.

Пройдя через большую двустворчатую дверь, я оказался в спальне, где скорее всего изволил почивать, числящийся пока пропавшим без вести, «повелитель правоверных». Окон в привычном нам понимании, видимо по соображениям безопасности, в комнате не было. Солнечный свет проникал в комнату через несколько небольших круглых окошек в высоченном потолке, выполненном в форме купола, но основное освещение обеспечивали изящные масляные светильники, развешанные на цепях по всему помещению и огромные напольные подсвечники, со свечами в руку толщиной. И хотя светильников и свечей было достаточно много, в спальне царил полумрак, создающий умиротворяющую или интимную (кому, что ближе) обстановку, которую немного нарушали приглушенные стенами звуки выстрелов. Значит захват дворца еще идёт, хотя судя по невысокой интенсивности стрельбы, это скорее зачистка, а не полноценный штурм, отметил я машинально про себя.

Осмотревшись, я сделал удивительный вывод, что если бы мне пришлось создавать визуальный образ такого помещения, то оно получилось бы процентов на восемьдесят именно таким, как здесь. Естественно, за исключением мелких деталей и предметов, о предназначении которых я не имел понятия. А так, все было шаблонно, словно на экране телевизора. Стены и купол покрыты разнообразными восточными узорами, много золота, нет – МНОГО золота, везде, где только можно, персидские ковры с преобладанием красного и золотого цветов, огромный сексодром с колоннами по углам, балдахином и шелковыми подушками (хотя сюда вроде женщинам вход воспрещен), здоровый золотой ларец на подставке в углу комнаты, несколько этажерок с барахлом, золотые подсвечники, круглый резной стол с парой плетеных кресел, на столе разные золотые штуковины и несколько массивных фолиантов в кожаном переплете с арабской вязью на обложке, и, конечно, витающий в воздухе тонкий аромат эфирных масел.

– Висбю, – окликнул я командира группы, закончив беглый осмотр, – за пределы проверенных помещений не соваться, а то еще свои перестреляют. Выходы заблокировать и поставить караулы, но находиться в стороне, чтобы через дверь не достали, и слушать внимательно, когда наши подойдут. Группу подели на две части, половина пусть отдыхает, а я пока побеседую со старым знакомым!

Швед принялся выполнять мои указания, а Аршин с Топтуном и Гусом усадили гостя на одно из кресел и принялись переводить его из транспортного положения, в положение для задушевной беседы: руки и ноги зафиксированы к ножкам и подлокотникам, а голова к деревянной стойке, позаимствованной в гардеробной и привязанной к спинке кресла.

***

Стоящий за спиной визиря Аршин сдернул с его головы черный мешок и хотя яркого света в помещении не наблюдалось, пленник испуганно прищурился и принялся озираться по сторонам (насколько это было возможно с примотанной головой), за что тут же получил леща, дополненного командой:

– Вперед смотри, басурман!

– Здравствуй Сулейман-паша, – улыбнулся я своей самой плотоядной улыбкой, покручивая в руке верную «Гюрзу», – я смотрю ты совсем не рад меня видеть. Какой-то ты непостоянный, то силком из Бухареста в гости тащишь, а когда я к тебе через семь морей дошел, сидишь, как сыч, слова не вымолвишь!

Визирь действительно молчал, сосредоточив взгляд на лезвии ножа, а по его напряжённому лицу и капельке пота, стекающей по виску, было заметно, что в голове происходит нешуточная мыслительная деятельность, направленная, как нетрудно догадаться, на поиск приемлемого для него выхода из сложившейся ситуации. Хотя и реши он заговорить, ничего бы у него не вышло. С кляпом во рту, специально забытым там Аршином, много не поговоришь.

– Ну, как знаешь, – встал я с кресла, к брату-близнецу которого привязали визиря, – отрежу для начала тебе правое ухо. Наличие ушей на способность говорить никак не влияет, да и время уже к обеду. Ты эфенди привык наверное по распорядку кушать, а его нарушать никак нельзя, проблемы с животом можно заработать. Поэтому будешь сегодня обедать своими ушами. Два уха, два блюда!

Визирь принялся извиваться и мычать, увеличивая громкость звука по мере моего приближения, а я, не замечая этого, протянул руку с ножом к голове и уже начав делать надрез на ухе, воскликнул, будто в первый раз увидел у него во рту кляп:

– Аршин, вот ты растяпа. Как же он мне ответит, если у него тряпка во рту. Ай, яй, яй, чуть уважаемому человеку ухо почем зря не отхватил. Ну ка, освободи!

– Виноват, – рявкнул проинструктированный Аршин, – сей момент устраним!

Как Аршин запихнул столько ткани визирю в пасть останется тайной за семью печатями, но когда он со всем рвением начал её вытаскивать, мне показалось, что нижней челюсти или, как минимум, зубов он сейчас лишится, но обошлось. И не успела тряпка покинуть пределы рта визиря, как раздался его, пытающийся казаться спокойным, голос, в котором тем не менее явственно проскакивали нотки страха, перемешанные с растерянностью:

– К чему вся эта театральщина граф или ты настолько боишься меня, что приказал привязать к креслу. Помнится в Стамбул тебя везли, как уважаемого гостя, хотя могли привести на поводке, как собаку!

– Насмешил, – усмехнувшись, похлопал я в ладоши, – таких, как ты, я с одной привязанной рукой и без оружия убью десяток не запыхавшись. Это для того, чтобы ты сам себе не навредил. Вдруг сделаешь что-нибудь необдуманное, придется тебе конечности переломать. А насчет поездки из Бухареста ты прав, да только отчасти. Мог бы заковать в кандалы, заковал обязательно. Но, во-первых, поостерегся, ты ведь и так нарушил неприкосновенность посланника императрицы Екатерины и еще неизвестно, как бы посмотрел на это султан после заключения необходимого ему мирного договора. А во-вторых, я думаю, что преследовал ты пока неизвестные мне цели, для достижения которых и соблюдал видимость хорошего отношения. Только вот ситуации у нас с тобой принципиально разные. Тогда мы были представителями двух могучих держав, заключивших соглашение. Ты же сейчас никто и звать тебя никак, нет больше за тобой державы. Была, да вся вышла, а султан твой по видимому сбежал, как трусливая собака. Хотя насчет султана я могу ошибаться и ты ведь сейчас мне об этом поведаешь, да?

Сулейман-паша заерзал на кресле и секунд через двадцать коротко ответил, насупив брови:

– Я не знаю где находится мой повелитель!

– Понятно, видимо я переоценил твои умственные способности, – махнул я рукой и посмотрел на своего бойца, – Аршин, он твой, только кляп верни на место, чтобы он не раздражал меня своими криками, когда будешь из него евнуха делать!

– Не извольте беспокоиться, все сделаем как положено! – гаркнул Аршин, потянулся за тряпкой и посмотрел на визиря с хищной улыбкой, – Молись нехристь своему Аллаху. Командир тебе ухи на месте оставил, а я точно отхвачу для начала. Мужики сказывали будто по вашей вере бог вас за них на небеса тянет. Так, что не видать тебе небес басурман, а вот на ухи свои сейчас поглядишь без зеркала!

Аршин только принялся запихивать тряпку обратно в рот пытающемуся отвернуться Сулейман-паше, как в одну из дверей заколотили, пытаясь открыть, на что бойцы, стоящие в карауле, сразу поинтересовались по-шведски, кто там приперся. Ответ я не разобрал, но судя по их радостным возгласам, это были свои. Караульные принялись отпирать дверь, а остальные бойцы, по сигналу Висбю, всё же взяли оружие на изготовку. Молодцы, отметил я про себя, расслабляться рано, военную хитрость никто не отменял, и сам встал с кресла, опустившись на одно колено и приготовив Галил.

Секунд через тридцать двойная дверь аккуратно отворилась и в темноте проема появилась парочка черных щитов, из-за которых торчало несколько ружейных стволов. Щиты замерли, видимо давая командиру возможность рассмотреть комнату через смотровые щели, и только после этого прозвучала на шведском команда «Отбой», щиты разомкнулись и вперед выскочил бравый лейтенант морпех.

– Ваше Величество! – подскочил он ко мне с докладом, – Командир второго штурмового взвода шестой роты морской пехоты (нумерация рот в бригаде сквозная)лейтенант Сундин. Взвод проводит зачистку внутренних помещений дворца!

– Вольно лейтенант, молодец, хвалю за грамотные действия. Доложите потом командиру роты, что получили благодарность императора. Встречали во дворце противника? – похлопал я его по плечу.

– Служу императору! – рявкнул морпех, – Здесь неподалёку Ваше Величество, около комнат с женщинами и детьми положили пару десятков громадных мавров. Бесноватые какие-то, бросались на ружья с голыми руками и всем, что под руку попалось. Женщин и детей оставил в комнатах, двери запер и выставил охрану, как предписано. Больше никого не встречали!

Так, мы в личных покоях султана, значит никаких посторонних женщин с детьми здесь быть не может, сразу начал прикидывать я. А если это семья султана, то они возможно что-то знают о его местонахождении и с ними нужно срочно побеседовать. Тьфу ты, баран, мысленно обругал я себя, сообразив, что думаю не в ту сторону. Это же шаблон мыслей не восточного человека – «хочешь найти мужа, спроси жену», а здесь это не работает. Ни у кого и в мыслях не возникнет информировать женскую половину дома о том, чем собирается заниматься глава семьи. Ладно, с женщинами после разберемся, сейчас мне нужны свежие данные об обстановке.

– Лейтенант, вам новая задача. Найдите командира бригады и доложите ему, где я нахожусь. Если обстановка позволяет, пусть прибудет сюда лично, если нет, то пришлет с вами небольшое донесение о ходе операции!

***

Лейтенант Сундин козырнул и быстро скрылся в темноте коридора вслед за своими бойцами, а я подумал, что хапну ещё геморроя с женским батальоном султана, поэтому нужно сразу чётко разобраться кто, есть кто в этом серпентарии, но и про свой первый вопрос, естественно, не забыл.

– Эй эфенди, – посмотрел я на выпучившего глаза визиря, – твой последний шанс убедить меня, что от тебя может быть еще какая-нибудь польза, кроме, как накормить твоим мясом собак на пристани!

Мои слова Сулейман-паша скорее всего даже не услышал, потому, что после обращения ко мне лейтенанта на шведском, сидел с выражением полной растерянности на лице, судорожно бросая взгляды по сторонам, видимо, пытаясь привести мысли в порядок и повторяя несколько слов созвучных в шведском и немецком языках, которым визирь владел: Majestät (Величество), Кejsaren, Kaiser (Император).Хотя не нужно быть полиглотом, чтобы разобраться со словом «Кайзер, Кесарь, Цезарь», которое на всех европейских языках звучит практически одинаково. Да, ему было над чем поломать голову. С одной стороны, я сам подтвердил, что являюсь графом Крымским, да и он меня сразу узнал, с другой – обращение ко мне «Величество» и «Император», а такими вещами не шутят.

– Очнись басурман, – наградил Аршин клиента дежурным подзатыльником, – и отвечай, когда к тебе государь император обращается!

– Император, – еще раз задумчиво повторил Сулейман, не обращая внимание на удар, и вдруг радостно воскликнул, – я понял, за последнее время в Европе взошел на трон только один император, если не считать малолетнего русского Алексея – император Скандинавии, он же король Швеции и герцог Курляндии. Значит, внезапно появившийся по воле царицы Екатерины наследный правитель герцогства, это и есть подавший в отставку и отошедший от дел после прошлой войны граф Крымский!

Я к этому моменту уже вернулся в кресло и изобразив скучающую мину на лице, показал Аршину на мочку уха, которую он одним движением ампутировал.

Визирь вскрикнул от боли и неожиданности и тут же быстро заговорил:

– Ваше Величество, прошу вас, в этом больше нет необходимости. Приношу свои извинения за неподобающее обращение, но я находился в неведении, обращаясь к вам, как к графу. Я готов к разговору, но действительно не знаю, где находится сейчас мой повелитель. Думаю, что этого не знает никто из находящихся во дворце. Как вы думаете, почему я оказался около пристани один?

– Заканчивай с угадайками эфенди, сейчас для этого неподходящее время. Есть, что сказать, говори. Не надо тянуть кота за причиндалы, покуда своих не лишился! – раздраженно одернул я визиря.

– Конечно Ваше Величество, простите. Утром онушел в город в одежде простого горожанина, чтобы тайно узнать, что говорят в народе после разгрома армии Осман-паши под Дубоссарами. Он и до этого практиковал такие походы довольно часто, а сегодня как-раз подходящий момент. В ожидании прихода французского флота все площади и базары должны быть переполнены людьми. А потом началась стрельба и произошел взрыв в бухте. Когда же ваши солдаты ворвались в Четвертый двор и уничтожили за пару минут тысячу янычар из дворцовой охраны, я понял, что это конец и нужно спасаться. Повелителя в покоях не было и я воспользовался его подземным ходом, сумев убедить его личных телохранителей, что возможно повелитель уже на берегу, а он сейчас, наверное, где-то в городе! – в один выдох выдал визирь.

Показав Аршину, чтобы наложил на рану повязку, я решил разобраться с находкой лейтенанта:

– Ладно, к этому вопросу мы еще вернемся, а сейчас быстро расскажи, что это за женщины?

Сулейман-паша вопросительно посмотрел на меня, не понимая о чем идет речь, а я сообразил, что погорячился с краткостью вопроса. За два года проведенных в мультиязычном режиме, я привык с легкостью, даже не замечая этого, переходить в разговоре с несколькими собеседниками между русским, шведским и немецким языками, поэтому задавая свой вопрос не подумал, что если визирь разобрался со словом «Император», то это не означает автоматического понимания им сути остального разговора с лейтенантом, и визирь не знает о ком идет речь.

– Мои бойцы обнаружили неподалеку комнату с женщинами и детьми, которых охраняли мавры, – разъяснил я свой вопрос, – кто это и какое отношение они имеют к султану? Здесь ведь не может быть посторонних людей?

– Конечно Ваше Величество, в личных покоях повелителя разрешено находиться только членам его семьи и личной прислуге. Это семейный гарем моего повелителя! – тут же ответил Сулейман-паша, изображая всем своим видом готовность к сотрудничеству.

– Так стоп, с этого момента поподробнее, – решил я наконец разобраться в местной терминологии, – гарем, семья и семейный гарем. В чем разница?

Уже немного пришедший в себя визирь позволил себе на мгновение улыбнуться уголком рта, видимо, посмеявшись в уме над глупым неверным, который стал императором, но не знает таких элементарных вещей, но быстро исправился и с уважением в голосе ответил:

– У повелителя правоверных, Ваше Величество, должно быть три гарема. Семейный гарем на женской половине покоев, это его жёны, дочери, мать и бабушки с рабынями и черными евнухами. Именно этот гарем обнаружили ваши солдаты. В мужском гареме живут наследник повелителя – шехзаде, другие его сыновья и братья, если они есть. И, наконец, женский гарем, состоящий из наложниц, не являющихся членами семьи повелителя, также со своей прислугой и черными евнухами. Он расположен в другом здании и туда есть тайный ход из этих покоев!

– И сколько сейчас у султана жён и детей? – уточнил я, чтобы сразу оценить масштаб геморроя.

– Всего две жены и четверо детей, Ваше Величество. Сын, шехзаде Селим, и три дочери! – пожал плечами визирь, обрадовав меня своим ответом и одновременно дав наводку для неотложной задачи.

– Аршин, освободи эфенди, свяжи руки и не спускай с него глаз. Висбю, половина группы со мной, остальные здесь. Мы идем в гости к наследнику престола! – улыбнувшись, потёр я ладони и принялся проверять оружие.

С походом в гости управились быстро. Коридоры дворца хоть и смахивали на лабиринт Минотавра, но идти, к счастью, было недалеко. А непосредственно у цели, как и рассказывал лейтенант Сундин, на нас бросилась толпа здоровенных чернокожих парней, вооруженных, как уличная банда где-нибудь в Гарлеме, только без вороненых Ингрэмов и хромированных Дезерт Иглов. Переговоров в повестке дня не значилось, мы просто положили их парой очередей из четырех Галилов и молча двинулись дальше, чем привели Сулейман-пашу в состояние прострации. Работали ведь с глушителями и с его точки зрения это, наверняка, походило на какое-то колдовство.

Мужской гарем султана оказался в итоге состоящим из одного пацана, лет двенадцати отроду, которого быстро упаковали, для его же сохранности, и в темпе двинулись назад, в покои султана. Потом побеседую с ним, когда Аббас появится. Главное, что наследник теперь под моим контролем и не может быть использован мне во вред.

***

Не успели бойцы ещё поделиться с товарищами впечатлениями от боестолкновения с черными евнухами, как прибыл полковник фон Клаузевиц.

– Ваше Величество, спешу поделиться радостными вестями, штурм города идет по плану. Зачистку дворца заканчиваем, янычары практически уничтожены, идут отдельные стычки с маврами и недобитками. Городские стены в назначенном мне районе также очищены от турок. Сигнальщик на дворцовой башне уже принимает донесения, оттуда, кстати, прекрасный вид на город. Испанцы в Галате организованного сопротивления не встретили, портовая стража уничтожена, башни Галата и Кастеллион захвачены, пока идет бой в районе арсенала. Флот заканчивает высадку групп закрепления, адмирал Седерстрём на связи. На стене Константина множество наших флагов, но судя по интенсивности стрельбы, там еще жарко. Поэтому один свой резервный пехотный полк отправил в распоряжение командора де Рансуэ, считаю, что там он будет нужнее! – четко доложил комбриг за всю группировку.

– Благодарю Карл, действительно отличные новости и отличная работа. Особенно меня радует то, что вы, оценив обстановку, проявили инициативу и направили полк в помощь командору, это дорогого стоит, – подошел я к комбригу и крепко пожал ему руку, – поэтому поздравляю вас с заслуженным повышением в чине генерал-майор фон Клаузевиц!

– Служу императору! – ответил новоиспеченный генерал и склонил голову, – Благодарю Ваше Величество!

– Каковы потери в бригаде? – вернулся я к делам.

– Двенадцать убитых, тридцать пять раненых. Большинство потерь случилось при зачистке здания в котором размещался гарем, – тяжело вздохнул фон Клаузевиц, – там сотен пять мавров полезли со всех сторон на штурмовую группу, щитов не хватило полностью прикрыть фланги и тыл, а они словно безумные лезли на штыки, пока их всех там не положили. Но санитарные команды сработали отлично, тут же оказали раненым помощь и эвакуировали их на госпитальное судно. Великолепная идея Ваше Величество, очень поднимает боевой дух у бойцов!

– Упокой господь души героически павших воинов, – перекрестился я, – всех погибших представьте к наградам. Хотя, уверен, что вся бригада достойна самых высоких наград, поэтому не скупитесь при составлении списков. Кстати, вашу работу во дворце даже великий визирь Сулейман-паша оценил. Посмотрел, как вы янычар покрошили и сразу в бега подался, где мы его ему ласты и скрутили. Взгляните, – повернулся я и показал на визиря, сидящего с понурым видом на том же самом кресле, к которому был раньше привязан, – вымирающий вид, последний великий визирь Османской империи!

Сидеть в покоях султана смысла больше не было, поэтому забрав пленников и оставив две тройки в засаде у подземного хода, мы отправились во двор, чтобы подняться на башню Правосудия. Хотя, по словам Сулейман-паши, к башне имелся путь без выхода на улицу, никакого желания плутать по местным катакомбам у меня не возникло и я уже точно знал, что первым делом, как только позволит обстановка, снесу нахрен все эти курятники. Это же уму непостижимо, ведь только в покоях султана было, по словам визиря, около трехсот различных помещений.

– Послушай эфенди, а ты почему в столице штаны протираешь, у вас же вроде война идёт. В прошлый раз армией ты командовал, а сейчас какой-то Осман-паша бегает по Приднестровью с обгаженными портками, спасаясь от Суворова. Кто он вообще такой? – вспомнил я, когда мы вышли во двор, о давно интересующем меня вопросе.

– В последнее время я попал в немилость повелителя, возражая против вступления в новую войну, к которой мы не готовы и которая совершенно не в наших интересах, а Осман-паша наоборот, убеждал его воспользоваться удобным моментом пока в России смута и обещал одержать победу, чем сильно укрепил своё влияние. В прошлом году он был еще Осман-ага, командир корпуса янычар, а полгода назад стал бейлербеем Румелии и Осман-пашой. Поэтому он добился назначения себя главнокомандующим и отправился возвращать Крым, видимо рассчитывая легко победить войска князя Потемкина, оставшиеся без поддержки Петербурга, и на волне успеха сместить меня! – с печальным видом поведал Сулейман-паша свою историю, от которой меня начал разбирать смех.

– Да ты просто ангел во плоти, хорошо еще не сказал, что ты вообще против войны и только за мирное сосуществование государств! – засмеялся я.

– Конечно же нет, Ваше Величество, но прошу отметить, что я был противником войны именно с русскими, в чем есть несомненно ваша заслуга и князя Потемкина. Я действительно считал и считаю, что живя в мире с Россией мы бы достигли намного большего и возможно решили бы наши внутренние проблемы, но увы! – развел он руками.

– Может быть, может быть, – задумался я на мгновение над словами визиря, – но теперь мы этого уже точно не узнаем. А вот ты, Сулейман-паша, смотришь на всё произошедшее с тобой с совершенно неправильной точки зрения. Начнем с того, что Осман-паша спас тебя от позора и последующей казни, отправившись лично бить русских. Это во-первых, а во-вторых, русские тебе уже три раза помогли, а ты еще даже за первый раз не рассчитался! Кто добился заключения взаимовыгодного мирного договора по результатам прошлой войны? Правильно, я и князь Потемкин. Кто не позволил Осман-паше вернуться в Константинополь с триумфом? Правильно, русские войска Суворова и Потемкина. Ну и напоследок, кто разогнал этот ваш гадюшник и не дал состояться весьма вероятной перспективе, в которой султанский садовник-палач затягивает на твоей шее шелковый шнурок? Правильно, опять русский и опять в моем лице. Так, что эфенди должен ты мне и князю Потемкину, как минимум, по одной жизни. А знаешь, что по этому поводу говорят русские – «долг платежом красен»!

Ответить визирь не успел, мы начали подниматься на башню и фон Клаузевиц по-хозяйски принялся комментировать открывающуюся перед нами картину, а я подумал, что удачно всё сошлось и пусть Сулейман-паша хорошенько поразмыслит над моими словами. Проблем с таким приобретением, как этот огромный город, не говоря уже о прилегающих территориях, будет столько, что консультации человека, знакомого с местными реалиями, точно не помешают. Ни о каком доверии сейчас, естественно, речь не идет, но как источник одной из точек зрения и носитель всего объема информации о государстве, прежде всего об экономике и городском хозяйстве, он обязательно пригодится. А с политикой я как-нибудь сам разберусь, все равно придётся ломать весь местный уклад через колено.

Оказавшись на смотровой площадке башни, я окинул взором окрестности и охренел от красоты открывшихся видов города, окруженного водной гладью с трех сторон. Даже окраины города, которые, как я помнил, были совсем не похожи на благоухающий цветок, выглядели отсюда вполне презентабельно. Великолепно! Теперь я понимаю человека, оказавшегося в незапамятные времена на этом, еще не обжитом месте. Здесь просто невозможно не остаться жить. А что до состояния домов и улиц, то это дело наживное: исправим, подровняем, расширим.

***

– … пехотный полк занял позиции на воротах Евгения и крепостных стенах по периметру! – выдернул меня из размышлений голос фон Клаузевица.

– Карл, а что там за люди в Первом дворе в центре сидят? – указал я на группу турок в мышиного цвета форменных одеждах, сидящих на земле под охраной морпехов.

– Думаю, что это какие-то мелкие чиновники, Ваше Величество. Большинство их взяли здесь, в кабинетах здания около башни, а еще там и там. Сопротивления они не оказали! – принялся показывать комбриг.

– Так, возле башни, насколько я помню, здание государственного совета, – ответил я сам себе, а после обратился к визирю, – эфенди, а что в тех зданиях?

Сулейман-паша тут же с готовностью пояснил, что это казначейство и монетный двор.

– Там Ваше Величество, – продолжил рассказ генерал и показал в сторону южной стены дворца, обращенной к морю, – видите длинный ряд пирамидальных крыш с трубами от очагов. Это кухни, я так понимаю, для приготовления пищи янычарам и другой обслуге дворца. Там было несколько небольших стычек. Сейчас все оставшиеся в живых мужчины с кухонь, конюшни и арсенала направлены на сбор и вынос трупов из дворца. Их складывают на площади перед главными воротами. Два батальона бригады контролируют дворец, караулы расставлены у всех зданий и ворот, а два батальона направлены на зачистку прилегающего района. Гарем закрыт в своих комнатах, остальных женщин из дворца собрали на кухне!

– Отлично Карл, не буду вас больше задерживать. Я сейчас свяжусь с адмиралом, а после отправлюсь к стене Константина, узнать, как дела у командора. Сопровождения мне не нужно, моей группы спецназа будет достаточно. Распорядитесь, чтобы подготовили необходимое количество лошадей плюс десяток для командора, и продолжайте заниматься дворцом. Восстановите подручными средствами целостность периметра, там, где подрывали стену, определите помещения для расквартирования своей бригады и организуйте безопасное питание, мы здесь надолго, только не забудьте про пехоту, рыцарей и наемников. На заделку стены отправьте этих сереньких, нечего им прохлаждаться. Аршин, со своей тройкой останешься здесь, визирь и пацан на тебе. Идите вниз, пусть эфенди объяснит чиновникам, что нужно сделать, а потом пусть проваливают по домам и сидят там, как мыши, женщины с кухни тоже. Кто понадобится, разыщем. Висбю, иди принимай транспорт, через десять минут выезжаем! – показав взмахом руки, что все свободны, развернулся я к сигнальному фонарю.

«Здесь император, адмирала на связь» – лично отбил сообщение на сигнальном фонаре, сказав сигнальщику отдохнуть, а секунд через пятнадцать повторил его. Почти сразу после окончания повторной передачи, пришел отзыв и Седерстрём кратко доложил о ходе операции, за которой он наблюдал со своей колокольни, то есть полуюта «Кристиана Седьмого», и диспозиции флота, хотя с верхотуры башни гладь Золотого Рога и так была, как на ладони. Все шло по плану, а особенно меня порадовало, что испанцам маркиза де Сантильяны практически не потребовалась огневая поддержка флота. Один дивизион (пять кораблей)сделал всего один бортовой залп, а значит верфи и прочие строения на промышленно-торговой стороне города подверглись минимальным разрушениям.

***

Вскочив на породистых арабских скакунов из султанской конюшни, мы рванули через Первый двор, распугивая с дороги нагруженных трупами носильщиков, и уверенно направились к цели. Никакие провожатые мне не требовались. Центр города был относительно упорядочен и, после рекогносцировки с башни, я прекрасно представлял себе путь по которому нужно двигаться к стене Константина, а именно к одной из крупных башен примерно по центру стены с развевающимся на ней флагом ордена.

На улицах царило спокойствие и было совсем не похоже, что здесь кто-то оказывал сопротивление. Основные перекрестки уже контролировали блокпосты матросов из групп закрепления, которые обнаружив мчащуюся по улице кавалькаду дисциплинированно направляли в нашу сторону оружие, но рассмотрев форму и белые повязки на рукавах, расступались и беспрепятственно пропускали нас.

Как я и рассчитывал, вспоминая историю и собственные наблюдения, численность гражданского населения не играла никакой роли при захвате населенных пунктов. Если жителей заблаговременно не превратили в народное ополчение или тероборону, то вероятность оказания сопротивления гарантированно стремится к нулю, а даже если и превратили, то против регулярных войск шансов у них нет, а для таких бойцов, как мои морпехи (имеющих броню и артиллерию), они просто мясо, недоразумение, требующее только дополнительного расхода боеприпасов.

Главной сложностью, в нашем случае, была коммуникация с населением. Всё же людям, во избежание случайных жертв, необходимо было разъяснять ситуацию и здесь, при отсутствии переводчиков, мы нашли простой и надежный способ. Аббас изобразил несколько плакатов с надписями на арабском и турецком, которые призывали жителей не бояться, не создавать паники и сидеть дома до получения дополнительных указаний, а флотские писари исполнили роль ксероксов, обеспечив такими табличками все подразделения, участвующие в высадке. И судя по отсутствию на улицах столпотворения и даже одиночных, праздношатающихся личностей, задумка сработала, как надо.

Цель я выбрал абсолютно верно и на башне меня встретил командор де Рансуэ с докладом:

– Мессир, ваш гениальный план претворен в жизнь. Стена захвачена, ворота закрыты, отбиты две атаки янычар из той части города. Одна атака шла на ворота этой башни, но здесь всё было просто. А вот со второй пришлось сложнее. Западнее часть стены начали разбирать и одна группа турок, тысячи полторы человек, пыталась там пробиться. Хвала господу, вовремя подоспела подмога от полковника фон Клаузевица, иначе нам было бы трудно. Стена длинная, быстро резервы не перебросишь!

– Благодарю вас командор, отличная работа. А фон Клаузевиц уже генерал-майор, поэтому, когда будете его благодарить за помощь, не забудьте поздравить, – пожал я богатырскую руку брата-рыцаря, – каковы наши потери?

– Тридцать семь убитых, упокой их души господи, и чуть больше сотни раненых. Среди убитых, два брата-рыцаря и один воин из отряда Стилета, – перекрестился командор, – они первыми успели к пролому в стене и продержались до подхода резервов!

– Такова доля лучших, брат мой, делать то, что другим не под силу. Позже мы воздадим им заслуженные почести, – тоже перекрестился я и сразу уточнил, – что с ранеными. Отправили на госпитальное судно?

– Да мессир, всё, как вы учили, раненые уже на корабле, – ответил де Рансуэ и поделился своими мыслями, – думаю, что сегодня атак больше не будет. Туркам нужно время, чтобы прийти в себя, собрать по городу всех способных держать в руках оружие, пополнить запасы и спланировать свои действия!

– Соглашусь с вами, но терять бдительность нельзя ни в коем случае. Они знают здесь каждый камень, поэтому всякое возможно. Часа через два отправьте во дворец команду для доставки к стене питания и воды, и сами прибудьте вместе с командирами полков, уточним задачи на завтрашний день. Да, мы привели вам десяток скакунов из султанской конюшни, поэтому ноги бить не придется!

***

Вернувшись минут через сорок во дворец, мы встретили в беседке у ворот Приветствия бездельничающую разношерстную компанию, состоящую из Аршина со своими парнями, Сулейман-паши, бывшего шехзаде Селима и появившегося во дворце Аббаса, непринужденно беседующего со вторым человеком в иерархии Османской империи. Но предъявлять к ним претензии по поводу праздного времяпровождения, было бы с моей стороны несправедливо. Группа чиновников со двора исчезла, видимо, отправившись на заделку стены, а других задач я им не ставил. Зато не пришлось никого искать в огромном дворце.

– Эфенди, где мне лучше собрать своих командиров, чтобы было светло и просторно? – крикнул я, соскакивая с коня и отдавая поводья подбежавшему бойцу.

Вскочивший, как и остальная компания, на ноги при моем появлении, визирь без раздумий ответил, что для этого прекрасно подойдёт Тронный зал, и показал рукой куда идти. Направившись вслед за визирем, я перекинулся парой слов с Аршином и тут мое внимание привлекло отдельно стоящее здание с вычурной крышей и красивыми позолоченными дверями, у которых стоял караул морпехов.

– Эфенди, а здесь что? – показал я в направлении заинтересовавших меня дверей.

– О, это сокровищница повелителя, Ваше Величество! – откликнулся визирь.

– Хм, пойдем-ка глянем, что там в моей сокровищнице припасено, – улыбнувшись, посмотрел я на него, – ты бывал там?

– Да Ваше Величество, это незабываемое зрелище. Ведь кроме несметных сокровищ и великолепных произведений мастеров-ювелиров всего Востока, там хранятся священные реликвии дома Османов, мусульман и других народов Писания! – с придыханием ответил Сулейман-паша.

Пары минут осмотра мне хватило, чтобы признать – в словах турка не оказалось ни капли преувеличения. Мне не довелось побывать в музеях Московского Кремля, но, судя по тому, что я слышал об их коллекциях, местная ничем им не уступает, а если учесть религиозную составляющую, то безусловно превосходит. И я даже не знаю, радоваться мне по этому поводу или начинать волноваться. Ведь в руки «неверного», то есть меня, попал целый комплект реликвий Пророка Мухаммеда – Черное Знамя Пророка «Санджак Шериф», два его меча, инкрустированные золотом и драгоценными камнями, бамбуковый лук в богато отделанном колчане, пучок волос с бороды и осколок его зуба, сломанного в битве, а также письмо правителю Египта на лоскуте темной кожи, мантия, подаренная арабскому поэту Каабу бин Зюхеру, принявшему ислам, и отпечаток ноги на камне, который Пророк по преданию оставил при вознесении на небо. Думаю, что этого более чем достаточно для объявления мне вселенского джихада и сплочения на этом фоне всего исламского мира с целью вернуть священные реликвии в руки «правоверных».

Конечно, времени на принятие взвешенного решения у меня ещё достаточно. Пока известие о падении Стамбула дойдёт до Египта и Персии, пока они соберут армии, пока договорятся кто главный (здесь с учетом религиозных и национальных противоречий есть шанс, что не получится), пока дойдут до Босфора. Но вот какое решение считать взвешенным, это большой вопрос. Желания ввязываться в длительную и бессмысленную, для меня, войну с мусульманами, когда ещё не решен вопрос с Петербургом, у меня не было от слова совсем, но и проявлять даже проблеск слабости в отношениях с этими парнями никак нельзя, сразу сожрут. Хорошо, что на моей стороне водная преграда и господство на море, но и бесконечно держать здесь весь флот я не смогу. В ближайшее время информация о моих делах начнет расходиться по Европе и умные люди смогут сложить два плюс два, а значит не исключен вариант нападения на, практически, беззащитную со стороны моря Скандинавию. Ладно, подумал я, разберемся, не впервой. Нужно для начала решить все вопросы с городом.

Помимо мусульманских святынь, в сокровищнице обнаружились не менее значимые артефакты христиан и иудеев, попавшие к туркам в качестве наследства от Восточной Римской империи. Часть черепа святого апостола Петра, оловянная кастрюля Авраама, посох Моисея, ковчеги с частицами мощей святых, и, безусловно, самый примечательный непосредственно для меня, как Великого магистра Ордена святого Иоанна Крестителя, артефакт – мумифицированная правая рука Иоанна Крестителя в дорогом окладе, которой он крестил Иисуса. Я, конечно, никакого религиозного экстаза от останков человека не получал, но думаю, что братья-рыцари будут в полнейшем восторге.

После таких открытий, осмотр просто огромного количества драгоценностей, в виде золотых и серебряных часов, подвесок, фляжек, подсвечников, кубков икофейных наборов, усыпанных десятками килограмм алмазов, изумрудов, рубинов и жемчуга,уже впечатлял не так сильно. Меня сложно заподозрить в религиозном фанатизме, но абсолютно бесстрастно лицезреть на овеществленную историю нашей части мира, пусть даже приправленную изрядной долей сказок, было невозможно. Поэтому остальные сокровища я осмотрел мельком, хотя и здесь было на чём залипнуть.

Особенно мне запомнились, захваченный султаном Селимом Вторым, роскошный, усыпанный драгоценными камнями, трон персидского шаха Исмаила, кинжал «Топкапы» с огромными изумрудами и золотыми часами на рукояти, изготовленный по заказу султана Махмуда Первого в качестве дипломатического подарка для персидского Надир-шаха, но возвращенный назад в связи со скоропостижной смертью адресата, и, конечно, огромный, с кулачок ребенка «Алмаз ложечника», в оправе из сорока девяти бриллиантов помельче. Этот алмаз по местному преданию нашел в мусоре рыбак и обменял свою находку на базаре, получив за него от хитрого ювелира три деревянные ложки, отчего и получил свое название. Позже, по словам Сулейман-паши, бриллиант приобрел великий визирь Тепеленли Али-паша, заплативший за него сто пятьдесят тысяч золотых монет, а султан Махмуд Второй, после того, как обвинил визиря в измене, конфисковал всё его имущество и поместил бриллиант в свою сокровищницу.

Но больше всего меня зацепил, надетый на стойку, комплект позолоченных церемониальных доспехов пропавшего султана Мустафы Третьего, с притороченным на поясе древним мечом основателя династии, являющимся главной реликвией дома Османов, непременным атрибутом и символом воцарения на трон империи каждого нового султана. Сам меч оказался прямым, обоюдоострым клинком из дамасской стали, богато украшенным золотой чеканкой, с изогнутой по восточной традиции рукоятью из золота с драгоценными камнями, в таких же богато украшенных ножнах. Но главным в мече было, конечно, не его историческая или финансовая ценность. Меч был символом власти султана Османской империи, который мне возможно пригодится именно по прямому назначению. Я еще не знал, как именно, но сигнал от подкорки получил и сразу взял на заметку, а остальное проявится по ходу дела. Интуиция меня никогда не подводила.

***

Если уж меня впечатлили артефакты сокровищницы, то, что тогда говорить про Аббаса, который, лицезрев на расстоянии вытянутой руки Знамя Пророка и прочие святыни ислама, тут же рухнул на колени и принялся молиться. Да, с этим нужно что-то срочно делать, ещё раз удостоверился я, приказал удвоить караул и проследовал за Сулейман-пашой в Тронный зал.

В Тронном зале нас встретил не менее вычурный трон, чем тот, который пылился в сокровищнице. Полностью отделанный золотыми пластинами, широченный, словно диван, предмет мебели, оказался подарком правителя Египта султану Мураду Третьему и весил, по утверждению визиря, полтысячи фунтов (почти четверть тонны). Вещица, конечно, понтовитая, но на мой неискушённый взгляд никакой художественной ценности, даже по сравнению с троном в сокровищнице, не имеет. Деревянная лавка покрытая золотом, всегда останется лавкой, сколько бы золота на неё не навесили, зато теперь я знаю из чего будут изготовлены новенькие кресты для Святой Софии и других храмов, которым вскорости будет возвращен их первоначальный вид и предназначение.

Приказав накрыть трон покрывалом, чтобы не отвлекал своим блеском, я отправил визиря с пацаном, который вел себя вполне адекватно ситуации, под охраной в покои султана и дождался когда по центру зала установят большой стол. Разложив на нем план города, принесенный с корабля Аббасом, я оценил масштаб содеянного за сегодня и принялся думать о дне завтрашнем, делая на нем необходимые пометки. Ведь так далеко наши предыдущие детальные планы, по вполне понятным причинам, не простирались.

– Ну что ж господа, благодарю всех за прекрасную работу. По моему немалому опыту, такие сложные планы редко когда удается реализовать без срыва хотя бы на одном участке, но нас эта беда миновала и в этом несомненно заслуга всей армии, от старших командиров до последнего пехотинца и матроса. Этого я не забуду! – начал я совещание, окинув взглядом собравшихся в Тронном зале командиров.

Сегодня я собрал гораздо больше людей, чем в своей каюте на «Троице» двадцать дней тому назад. Кроме прежнего состава, здесь находились командиры и регулярных пехотных полков и сводных флотских подразделений и даже командир наемников сицилиец Сальваторе Гильяно. Младшим командирам места непосредственно у стола с планом, конечно, не досталось, они находились рядом в готовности получить персональную задачу или ответить на вопрос о вверенных им войсках, но и это было не самым важным. Самым важным я считал приобщение к общему делу или, как говорят психологи, заражение общей идеей, моей целеустремленностью, уверенностью в победе и подходом к работе. Ведь взять столицу Османской империи, это даже не полдела. Нужно разобраться, как минимум, с европейскими территориями, а потом всё это сохранить, купировав, как внешние, так и внутренние угрозы, которые несомненно проявятся в огромном количестве. Вот для этого мне и нужны люди, способные действовать самостоятельно, дерзко и инициативно. Флот за время экспедиции уже прошел два этапа расширения, выдвинув на повышение множество способных новых людей, армии же только предстояло это сделать, а значит и собравшихся в зале командиров, практически гарантированно, ждут изменения в служебном положении.

– Завтра утром объявите по войскам, что после удачного завершения второго этапа операции всем будет выплачена премия в размере полугодового жалования. Кроме того, особо отличившихся ждут заслуженные награды и повышения в чинах, а штрафников помилование и возможность присоединиться к нашей победоносной армии. Списки подадите генерал-майору фон Клаузевицу, живому олицетворению моих слов! – завершил я раздачу плюшек и перешел к основной цели совещания, – Теперь за дело. В целом проблем с зачисткой остальной части города я не вижу. Тремя ударами по основным улицам рассекаем группировку турок на части, блокируем и уничтожаем. Основная ударная сила три батальона морпехов и «её величество» картечь. Командор, вы с синьором Гильянообеспечиваете фланги и тыл ударных групп фон Клаузевица, и не забывайте про крыши и балконы. Пехотные полки блокируют районы и обеспечивают коммуникации. Маркиз, вы заканчиваете зачистку Галаты и окрестностей, препятствуя проникновению туда турок с этой стороны бухты, которые завтра полезут из города, как тараканы, застигнутые врасплох на кухне. В качестве единственного серьезного препятствия я рассматриваю только Семибашенный замок, он же крепость Едикуле, и здесь есть над чем подумать. Жду ваших предложений господа!

– Ваше Величество, – взял слово комбриг морпехов, – если смотреть на ситуацию так, как вы учите, то я вижу только два варианта, осадной артиллерии у нас нет, значит вариант со штурмом отметаем сразу. Первый, это ночная атака спецназа, но она требует подготовки и наличия контроля территории вокруг крепости. Поэтому я бы попробовал повторить общую идею, использованную нами при захвате ворот Евгения. В чем наше главное преимущество. Мы точно знаем, что происходит в городе, а вот турки сейчас ситуацией внутри стены Константина не владеют. Представим, что какое-либо турецкое подразделение смогло сегодня отбить наши атаки и сохранить боеспособность. Завтра оно вполне может попробовать пробиться из окружения и найти убежище в крепости. Трофейной формы у нас достаточно, только вот со знанием турецкого языка проблемы, здесь французским не обойдёшься!

Так, так, начала у меня формироваться мысль после слов фон Клаузевица. А у нас ведь не только форма обычных янычар найдется, у нас целый парадный доспех султана вкупе с мечом власти Османа завалялся. Почему бы не случиться такому, что не просто отряд янычар, а сам султан Мустафа Третий с верными нукерами смог сохранить свободу и готов возглавить верные ему войска для противостояния захватчикам. Это может сработать.

– Благодарю Карл, в ваших словах есть рациональное зерно. Детализацией этой идеи я займусь лично, а выполнять задачу будет спецназ под моим командованием. Значит основной замысел общей операции не меняется, но акцент наших атак, – принялся я делать новые пометки на плане, – необходимо сместить в восточную часть города, чтобы турки перебросили туда силы и в районе крепости было посвободнее. Поручаю вам общее руководство завтрашними действиями и дальнейшее планирование. Для поддержки моего диверсионного отряда назначьте одну роту морпехов и пару пехотных батальонов, их командирам я поставлю задачу лично. Жду вас вечером с докладом!

***

Оставив фон Клаузевица заниматься подготовкой операции, я взял с собой Аббаса и снова направился в сокровищницу. Переводчик помог мне облачиться в султанские доспехи, которые оказались немного коротковаты и узковаты в плечах, но за счет высококачественного кольчужного плетения движений почти не сковывали, а длинные наручи компенсировали недостаток длины рукавов. Боевой ценности доспехи сейчас, конечно, не имели, но выглядели действительно круто, а тончайшая золотая сетка скрывала нижнюю часть лица и позволяла без особых ухищрений выдать себя за их бывшего хозяина.

После наступил черед группы Висбю примерять обновки из янычарского гардероба. Ну а здесь вообще проблем не возникло, в казарме на две тысячи рыл был практически безлимитный выбор размеров и фасонов. Париться над вопросом, какой комплект формы будет правильнее одеть, я не стал и сказал продублировать парадный, увиденный нами утром на пристани.

Закончив подготовку группы, я вернулся в Тронный зал, где заслушал доклад фон Клаузевица, поделился с ним деталями диверсии и проинструктировал командиров приданных подразделений, а после отправился в покои султана. День сегодня выдался длинный и напряженный, поэтому я бы с превеликим удовольствием уже завалился дрыхнуть, но мне нужно было еще переговорить с Сулейман-пашой, чтобы уже окончательно понимать его место в дальнейших раскладах.

– Тут у меня интересный вопрос возник, пока я сюда шёл, – уселся я в кресло и принялся наливать себе в чашку чай, организованный Аршином, – ты сам-то где живешь эфенди, семья твоя и как ты собирался бежать из города один?

Присевший по моему знаку на кресло, визирь, после слов о семье, напрягся и сцепил пальцы на солидном животе:

– У меня здесь есть дом Ваше Величество, около мечети малая Айя-София, недалеко отсюда, и поместье на Большом острове, это один из Принцевых островов. Летом семья, жена и пятеро детей, обычно живет в поместье, поэтому я собирался вначале добраться до острова, а потом уже думать, что делать дальше!

– Понятно, вполне приличный план. Да ты не напрягайся эфенди, не будешь дурить, все будет в порядке и у тебя и у твоей семьи, – отхлебнул я горячего, душистого напитка, – кстати, а что это за огромный каменный замок на площади около Голубой мечети? Смотрится, как инородное тело среди местной застройки!

– Вы, наверное, имеете в виду бывший дворец Ибрагим-паши на площади Султанахмет, – на секунду задумавшись, ответил визирь, – у вас острый глаз Ваше Величество, для пятнадцатого века действительно необычное здание, тогда строили по большей части из дерева. Построен дворец при султане Баязиде Втором, но известность приобрел в правление Сулеймана Первого, когда стал свадебным подарком приближенному султана Ибрагим-паше, женившемуся на его сестре Хатидже. К ремонту здания приложил руку сам Ходжа Мимар Синан, наш величайший архитектор, создавший мечети Сулеймание и Селимие. Великий визирь Паргалы Ибрагим-паша позже был казнен за попытку свержения своего повелителя, а дворец возвращен в казну и сменил впоследствии ещё немало хозяев среди высших сановников империи. Сейчас там казармы и тюрьма!

– Отличное место, прямо по моему вкусу, – потер я ладони, – но это дело пока подождёт, а вот с твоим мы должны разобраться сегодня эфенди. У тебя есть, что мне сказать?

– Что я могу сказать Ваше Величество, когда моя жизнь целиком в ваших руках, Я говорю так не потому, что боюсь смерти. Не считаю себя бесстрашным, но трусы великими визирями не становятся. Находясь при дворе повелителя правоверных рискуешь не меньше, чем в армии во время похода. Глупцы же здесь вообще долго не живут. Как вы сказали, долг хорош платежом, и признавая за собой этот долг, могу в качестве оплаты предложить вам только свою службу, в любом, приемлемом для вас, качестве. Прежней жизнь в империи уже не станет, чтобы это понять не нужно быть великим мудрецом. Моего повелителя нет и я имею полное право считать себя свободным от данных ему обязательств. А заслужив доверие такого человека, как вы, достигшего небывалых высот не по праву рождения, а своим умом и доблестью, и не делящего людей на своих и чужих, только по их племени или вероисповеданию, я могу получить второй шанс и обеспечить будущее своей семьи! – тщательно проговаривая слова и вспотев от натуги, выдал свой монолог Сулейман-паша.

– Вполне логично изложил эфенди. Ладно, как лучше применить твои таланты на службе моей империи решим после, сейчас меня в первую очередь интересуют несколько вопросов…

Беседа с Сулейман-пашой вышла обстоятельной, заняв более часа, зато я прояснил для себя множество моментов, как из своего прошлого, так и необходимых мне в ближайшем будущем.

Подробностями про нападение на наше посольство в селе Хаджимус визирь не владел, что было вполне логичным, мы ведь тогда основных фигурантов порешили на месте преступления. Но единственное он знал точно – на турок вышел по своей инициативе человек с нашей стороны, предупредив их о якобы планируемой нами засаде. С учетом ранее известных мне фактов о переносе сроков переговоров и притворной болезни Панина, а также того, что только он обладал всей полнотой информации о мероприятии, можно было сделать однозначный вывод о его предательстве. Хотя с учетом того, что Панин, по словам Потемкина, являлся как минимум косвенным виновником смерти Екатерины Алексеевны и явным участником государственного переворота, он и без этих обвинений, не имеющих прямых улик и судебных перспектив, заслуживал смертной казни. Но разобраться всё же было необходимо, страсть как не люблю недосказанности.

Что же касается моего ареста в Бухаресте, то причиной его, как я и предполагал, оказалось желание великого визиря узнать секреты оружия, уничтожившего турецкий флот на рейде Феодосии, и попробовать перетянуть меня угрозами и подкупом на службу султану. Ничего не ново на этом свете.

Дела давно минувших дней это, конечно, интересно и отчасти даже полезно, но большую часть беседы я все же уделил другим вопросам, постаравшись по максимуму прояснить для себя особенности уклада и структуры турецкого и в первую очередь стамбульского общества, узнав множество интересных вещей. Например, что запас муки в столичных пекарнях положено иметь на месяц работы, управление миллетами (общинами)«зимми», то есть покровительствуемых народов из числа людей Писания (христиан и евреев), организовано через глав церквей, на которых возложены ещё и функции светских властей, а представители этих народов составляют почти половину от семисот тысячного населения столицы. Единственными же из славянских жителей империи, кто привлекался к военной службе и имел право на ношение оружия, оказались сербы в Белградском пашалыке (область, управляемая пашой), которые в ответ на некоторую автономию местного самоуправления и небольшие налоговые послабления, были обязаны нести пограничную службу на неспокойной австрийской границе.

Но самым удивительным, оказалось то, что чиновники Османской империи редкостные «извращенцы» и в плане выделения себя из общей массы населения переплюнули даже дворян девятнадцатого века из одной огромной, заснеженной страны, частенько знававших французский язык, лучше родного (хотя какой для них родной в этом случае, еще вопрос). Так вот, они просто придумали новый язык для чиновников – османский, состоявший из смеси турецких, арабских и персидских слов, и являвшийся непонятным подавляющему большинству населения империи, считая владение новоязом признаком утонченности и образованности.

***

Первейшей задачей любой диверсионно-разведывательной группы, работающей под чужим флагом, является не попасть под «раздачу» от своих же братьев по оружию при выходе на задачу и, что особенно неприятно, при возвращении с неё. Как это случилось на киноэкране с героем Леонида Быкова «Маэстро» при полете на разведку в тыл противника на трофейном Мессершмите, отделавшимся в итоге небольшим «бланшем» с компенсацией в виде фронтовых … грамм, и происходило сотни раз на реальной войне с куда более печальными последствиями. Поэтому утром мы спешить не стали, просто прикрыв султанские доспехи и янычарскую форму длинными плащами и встроившись верхом в пешую колонну приданных морпехов, которые спокойно довели нас до стены Константина. Теперь нам предстояло дождаться переполоха на правом фланге и разыграть небольшой спектакль с атакой ворот изнутри и прорывом в сторону Едикуле.

Атака основных сил не заставила себя долго ждать, начавшись точно по плану, и выждав для верности около часа, мы приступили ко второму акту «марлезонского балета». Наблюдатели на башне присутствия вражеских войск в поле зрения не фиксировали, но работали мы на совесть, не позволяя себе схалтурить ни на грамм. Вначале рота морпехов открыла беспорядочный огонь в воздух и по каменной стене, изображая бой охраны с прорывающейся группой турок, потом интенсивность стрельбы начала снижаться, и Аббас, взятый в этот раз на задание, принялся вместе со спецназовцами из числа казаков кричать «алла», имитируя атаку янычар. И вот только после этого, ворота распахнулись и мой отряд, скинув маскировку, двинулся на прорыв, а группа морпехов принялась нас преследовать бегом, немного продвинувшись вперед из ворот и паля в спину холостыми зарядами, отчего пара ряженых казаков даже завалила лошадей, будто их подстрелили, и была пленена. Дальше у нас был только один путь, вперед.

Выбрав, чтобы не заплутать, дорогу вдоль крепостной стены, мы двинулись галопом к Едикуле, сметая со своего пути достаточно многочисленных в этой части города прохожих, которые едва успевали отскочить на обочину и упасть ниц, лицезрев перед собой своего повелителя в сверкающих доспехах, с обнаженным, похожим в лучах утреннего солнца на прирученную молнию, мечом Османа.

Не прошло и четверти часа, как мы, подняв клубы пыли, оказались у Воротной башни и Аббас, которого я заставил с вечера тренировать эту фразу до хрипоты, гаркнул не терпящим возражения голосом пялящемуся на нас часовому:

– Ты что ослеп, сын ишака. Открыть ворота повелителю!

Сомнений в том, что такой наглый подход прокатит, у меня практически не было. Так в итоге и произошло. Часовой растормозился, заорал истошным голосом и после небольшой паузы ворота пришли в движение. Наша кавалькада проследовала внутрь крепости и Аббас продолжил рыча раздавать команды в окружающее пространство:

– Собрать гарнизон крепости. Пошевеливайтесь, верблюжьи отрыжки! Где комендант?

Наша группа всё это время не переставала хаотично двигаться по кругу, поднимая пыль, не позволяя внимательно рассмотреть себя и, наоборот, давая себе возможность оглядеть внутреннее пространство крепости и определить приоритетные цели для первой, сокрушительной и обескураживающей атаки.

В целом, внутреннее устройство крепости не поражало воображение. Плац, пара деревянных казарм из которых выбегали солдаты, небольшая мечеть и отдельное строение непонятного назначения. Понятно, это ведь не самостоятельная крепость, а всего лишь воротное укрепление, так сказать, барбакан изнутри, использовавшееся последние пару сотен лет в основном в качестве тюрьмы. Плац быстро наполнялся турецкими солдатами, пытающимися изобразить подобие строя, и вот, наконец, появился дородный комендант крепости, которого было легко отличить по внешнему от его подчиненных, на бегу приводящий форму на себе в порядок. Пора.

– Алла! – во всю мощь своих легких, затянул я боевой клич, служащий нам сигналом к атаке.

Турки инстинктивно подхватили мой крик и в этот момент очереди Галилов и пули обычных пистолетов принялись рвать их тела, а в дальние углы плаца полетели ручные гранаты. Крепость погрузилась в локальную преисподнюю.

***

Небольшой, штыков в двести-двести пятьдесят, гарнизон крепости организованного сопротивления практически не оказал и был полностью уничтожен минут за двадцать, с учетом выковыривания двух групп из Пушечной и Тюремной башен. Нам даже не понадобилась помощь приданных подразделений, которые добрались до Едикуле с языками на плечах, когда всё уже закончилось. Силу гарнизона крепости я переоценил, но в таком деле всегда лучше перебдеть, чем недобдеть. Назначив командира одного из пехотных батальонов комендантом и отправив второй батальон с ротой морпехов на зачистку прилегающей территории, я занялся осмотром местных достопримечательностей.

По большому счету, почти ничего интересного в крепости не оказалось. Сокровищницу давным-давно перенесли в Топкапы, оставив в одноименной башне только бумажный архив, наваленный на деревянных стеллажах безликими кучами, резко контрастировавшими с воспоминаниями об идеальном порядке, царившим в орденской библиотеке на Мальте. О былом предназначении Тюремной башни напоминали лишь несколько пустых камер с висящими на стенах ржавыми кандалами и только в отдельно стоящем здании на плацу меня поджидал сюрприз в виде одного, единственного пленника. И этого пленника я сразу узнал.

Такая уютная и любимая султаном Мустафой Третьим жизнь, наслаждаться которой он начал всего лишь шестнадцать лет назад, уже разменяв к этому времени пятый десяток на своем персональном календаре, стремительно рушилась прямо у него на глазах и он, ещё буквально несколько часов назад, всесильный (ну почти) повелитель огромной империи, раскинувшейся на трёх континентах, никак не мог на это повлиять.

Жертва жестоких правил, царивших при дворе повелителей правоверных, шехзаде Мустафа, сын свергнутого в 1730 году султана Ахмеда Третьего, провел в кафесе (отдельном отделении гарема) в полной изоляции двадцать семь лет. Вынужденным затворникам запрещалось общаться с кем-либо, кроме специальных слуг и стерильных наложниц, а у стражи, охранявшей кафес, были подрезаны языки и проколоты барабанные перепонки. Условия, мягко говоря, не способствующие полноценному развитию и сохранению психического здоровья наследников престола, и если затворнику всё же удавалось выйти наружу и стать султаном, то самостоятельно управлять государством такой правитель был не в состоянии.

За более чем двухвековую историю «золотой клетки», многие её обитатели были казнены, стали жертвами заговоров или сошли с ума. Например султан Мурад Четвертый отличался паталогической жестокостью, а его брат Ибрагим вообще боялся покидать пределы кафеса и став в итоге, после гибели Мурада, султаном, пустился во все тяжкие, будто пытаясь наверстать упущенное. В противоположность этому, Сулейман Второй, отсидевший в клетке почти четыре десятилетия, стал аскетом и увлёкся каллиграфией, и уже взойдя на престол много раз порывался вернуться обратно, чтобы продолжить в уединении заниматься любимым делом.

На этом фоне, можно сказать, что Мустафа отмотал свой срок, практически, безболезненно. Он не сошел с ума, не стал маньяком или пьяницей. Единственным следствием проведенных в заточении долгих лет, был постоянный страх отравления и чрезмерное увлечение астрологией. А в остальном, это был легко внушаемый, скромный, любящий физические упражнения, трудолюбивый, сравнительно целомудренный и необычно (для султана) великодушный человек, который на радостях от восхождения на трон значительно сбавил долговую нагрузку на подданных.

Знаний и кругозора для самостоятельного управления огромной империей у султана, естественно, недоставало, поэтому основной его функцией, было утверждение решений государственного совета, а особой страстью, стало издание фирманов (указов), регулирующих ношение предметов одежды, и выходы инкогнито в народ для проверки исполнения своей монаршей воли.

***

Несмотря на довольно частые выходы в город, маршруты движения султана и места, которые он посещал, не отличались разнообразием. В эту эпоху, впрочем, как и в любую другую, основным местом скопления людей в городах были базары, вот туда Мустафа и наведывался, чтобы «погреть уши». Поэтому обычный его маршрут пролегал от Топкапы до Капалы-чарши, главного городского базара в центре Стамбула, оттуда до Египетского базара (он же рынок специй), расположившегося неподалёку от ворот Перама, и уже оттуда обратно во дворец. Всё в радиусе двадцати минут неспешной ходьбы от Топкапы. Даже у стены Константина Мустафа ни разу не бывал без сопровождения, не говоря уже про городские окраины у стены Феодосия или, того хлеще, предместья Стамбула.

Перевоплощаться Мустафа умел и любил, что сразу подметил Викинг, оказавшись утром в его покоях, покинутых хозяином незадолго до этого в образе уличного торговца водой. Оказавшись за пределами дворца, султан изменил устоявшийся порядок движения и направился сразу на Египетский базар, на котором сегодня ожидалось столпотворение ввиду ожидаемого прибытия французского флота.

Поначалу всё шло, как обычно. Мустафа неспешно двигался по базару, вяло рекламируя свой товар и внимательно прислушиваясь к разговорам обывателей, как вдруг около ворот Перама начался небольшой переполох, быстро переросший в схватку со стрельбой. Зеваки, принявшиеся поначалу стягиваться к месту происшествия, дабы по своему обыкновению насладиться бесплатным зрелищем, и увлекшие своим движением Мустафу, бросились оттуда врассыпную. Две разнонаправленных человеческих волны столкнулись, началась давка и в этот момент земля затряслась, как при нередких в этих местах землетрясениях, по ушам людей ударил раскат грома, а небеса извергли из своего чрева дождь из дерева. Толпу объял животный ужас!

Мустафа не успел даже толком осознать произошедшее, как был сбит с ног и чудом не оказался затоптан до смерти, едва успев отползти под оказавшуюся рядом перевернутую арбу, но дорожным покрытием, когда по нему пробежалось с десяток человек, смог ощутить себя в полной мере. Отработав на пределе возможностей и оказавшись в относительной безопасности, организм султана перешел в режим саморегуляции и дабы не сгореть от боли, шока и переизбытка эмоций отключил сознание хозяина.

***

Пролежав в отключке пару часов, Мустафа пришел в себя и, превозмогая дикую боль в каждой клеточке своего организма, выполз из-под импровизированного укрытия. Вспоминая, что происходило с ним до момента забытья, султан ожидал увидеть на площади страшную картину постапокалипсиса, но, к его удивлению, ничего сверхординарного, за исключением десятка бездыханных тел, затоптанных в отличии от него в давке, не обнаружил. Решив, что на сегодня приключений с него хватит, Мустафа неровным шагом направился в сторону дворца, откуда почему-то доносились приглушенные звуки стрельбы, а его голова в это время разрывалась от сонма мыслей, пытавшихся безуспешно объяснить самому себе происходящее.

Пройдя пару кварталов, султан обнаружил, что перекресток впереди заблокирован группой вооруженных людей в незнакомой ему форме. Сердце Мустафы сжалось от предчувствия беды, но к его изумлению, ничего дурного с ним не произошло. Солдаты, разговаривавшие на незнакомом языке, подозвали его жестами к себе и показали табличку с фразами на турецком и арабском языках, гласившими, что мирным жителям бояться не следует, нужно лишь соблюдать общественный порядок и, во избежание недоразумений, необходимо вернуться в свои дома.

Понимая, что спорить не только бессмысленно (ввиду наличия языкового барьера), но и опасно, Мустафа двинулся в обратную сторону, пытаясь выстроить в голове картину произошедшего, и по всему выходило, что столь ожидаемые французские союзники коварно захватили Стамбул. А что до незнакомого языка, на котором разговаривали солдаты на перекрестке, то это вполне могли быть немецкие наемники, чьими услугами в Европе пользовались все, у кого водилась звонкая монета. Султана охватила паника, он был совершенно не готов к таким испытаниям и не понимал, что ему делать дальше.

Собрав остатки воли в кулак, Мустафа дошел привычной дорогой до Капалы-чарши, где обнаружил не только безлюдную базарную площадь и таких же солдат с табличкой, перекрывавших дорогу в сторону Топкапы, но и смог взглянуть с открытого пространства в сторону своего дворца, не увидев там для себя ничего обнадёживающего. На башне Правосудия развивался незнакомый флаг, а значит его первоначальные выводы верны – город захвачен. Силы опять оставили Мустафу и отойдя подальше от солдат, он забился под прилавок и ненадолго впал в забытьё, а после принялся судорожно искать выход из создавшегося положения.

***

Немного успокоившись, Мустафа принял вполне логичное решение. Если невозможно идти в сторону дворца, значит он пойдёт в другую сторону. Там стена Константина, на которой должны быть его солдаты, а ещё дальше, у стены Феодосия, казармы янычар и Семибашенный замок с верным гарнизоном, где он неоднократно бывал и сможет наконец стать обратно самим собой и получить ответы на свои вопросы.

Определившись с планом дальнейших действий, султан воспрянул духом и двинулся к стене Константина сквозь лабиринт узких, кривых и грязных улочек, кляня на чем свет стоит градоначальника, допустившего такое непотребство в содержании столичной инфраструктуры, и придумывая для него на ходу изощрённые наказания. Со стороны стены отчетливо доносились звуки боя, но Мустафа продолжал идти, понимая, что другого варианта у него всё равно нет. Оказавшись через час в районе пролома, где Мустафа сам приказал разобрать стену, он стал свидетелем ожесточенной схватки, между небольшим отрядом захватчиков и янычарами, накатывавшими на них из-за стены огромными волнами. В какой-то момент боя он даже поверил, что всё, сейчас его доблестные воины возьмут верх и мучения закончатся, но нет. Подоспевшая к захватчикам подмога, вышвырнула янычар за пределы стены, как нашкодивших щенков, и бой на этом закончился.

Султан опять впал в панику, немного отлежался в грязной подворотне, и понял, что нужно дожидаться завтрашнего дня. Сейчас никаких вариантов преодолеть стену не просматривалось, а вот на следующий день такая возможность могла появиться. Хоть и безуспешная, но серьезная атака янычар, говорила, что часть города за стеной ещё не захвачена и завтра схватка обязательно возобновится, а ему нужно быть готовым воспользоваться окном возможностей.

Попытки напроситься на ночлег в близлежащих домах успехом не увенчались, никто не хотел впускать к себе в дом побитое, грязное и оборванное чучело, а когда он один раз назвал себя султаном, ещё и пригрозили поколотить палкой. Поэтому, запомнив дома негостеприимных жителей и напившись, с трудом сдерживая рвотный рефлекс, из кошачьей миски в одном из дворов, Мустафа устроился на ночлег в недостроенном доме и уснул, как убитый. Резервы его организма подходили к концу.

***

Место для ночлега султан выбрал удачно. Пролом в стене был хорошо виден, поэтому следующим утром ему не требовалось никуда идти. Устроившись поудобнее на своем наблюдательном пункте, Мустафа принялся ждать, вполне обоснованно надеясь, что сегодня заваруха здесь обязательно начнётся, а значит у него появится шанс выскользнуть из старого города. В итоге мысли султана подтвердились, но совсем не так, как бы ему хотелось.

Не успело солнце ещё подняться выше минаретов Сулеймание, как мимо его убежища проследовала большая колонна захватчиков в ещё более странной форме, чем у тех, кого он встречал вчера. Часть этих странных солдат удивительно легко несла тяжелые, даже на вид, черные щиты, а часть, также легко, катила небольшие пушки, имеющие целых четыре колеса, вместо двух. Но даже это было не самым удивительным и пугающим. До дрожи в конечностях, до колик в животе поразила султана четкость бездушного механизма, с которой двигались странные солдаты, и абсолютная неотвратимость смерти для каждого вставшего у них на пути, которой веяло от них во все стороны.

Бой, которого дожидался всю ночь султан, начался, но никакого намека на вчерашние события даже не просматривалось. Захватчики открыли огонь со стены и башен, а затем бронированная змея странных солдат проскользнула в открытые ворота, превращаясь на ходу в каре, извергающее огонь и сметающее со своего пути турецкий заслон, вслед за которым двинулось ещё несколько вражеских подразделений. Мустафа опять запаниковал, но все же сумел собраться и трезво оценить обстановку. Пускай все идет не по его желанию, но самого главного он дождался. Путь свободен, у пролома в стене никого из захватчиков не осталось и он может попытаться выскользнуть из мышеловки.

Собрав все силы, султан выскочил из своего укрытия и стремглав бросился к груде камней, преграждающей ему путь к свободе. Сбивая руки и колени в кровь, он принялся карабкаться по ним со всей прыткостью, на которую только способен пятидесяти шестилетний человек, не особо привычный к подобным экзерсисам, но периодически дружащий с физическими упражнениями.

***

Кровь стучала у него в висках, пот заливал глаза, в которых временами темнело, ноги уже отказывались ему повиноваться, но Мустафа упорно двигался к цели, периодически выпадая разумом из этого мира. В один из таких, всё чаще повторяющихся, моментов, его грудь уткнулась в преграду и султан почти пришел в себя, обнаружив, что стоит в окружении группы янычар, перегородившей дорогу.

– Куда прёшь оборванец? – грубо оттолкнул его один из воинов.

– Оставь его Селим, – вступился за султана другой янычар, – может это дервиш, а обижать дервиша большой грех!

– Ладно, давай иди куда шёл, – смягчив голос, сказал Селим, – скоро здесь будет небезопасно, а гяурам всё равно дервиш ты или нет. Я слышал, что они убивают всех, кого встретят на пути!

В этот момент Мустафа окончательно пришел в себя и вспомнив, кем является на самом деле, грозно закричал:

– Молчать нечестивец, я твой повелитель султан Мустафа, кто здесь командир?

В отличии от простых горожан, большинство янычар достаточно часто видели султана вблизи и могли узнать его даже в грязном и побитом человеке, одетом в рванье, поэтому они, будучи наслышанными о тайных походах повелителя в народ, принялись разглядывать неожиданного голосистого незнакомца и даже послали за своим командиром чорбаджи Ахметом-эфенди. На память Мустафа не жаловался и вспомнил появившегося вскоре командира янычар, подтвердив несколькими фактами, которые не мог знать оборванец с улицы, кем он является на самом деле.

И в тот момент, когда султан поверил, что наконец вернул себе свою личность, раздался крик одного из бойцов, вернувшихся из разведки:

– Ахмет-эфенди, у меня радостные вести. С повелителем, хвала Аллаху, все в порядке. Только что он в своих блестящих доспехах и с обнаженным мечом Османа проследовал верхом в сопровождении наших братьев в крепость Едикуле!

***

Труп «оборванца-самозванца» янычары бросили в придорожную канаву и быстро проследовали в сторону недавно захваченной отрядом Викинга крепости, где встретили роту морпехов и все до единого полегли в схватке с ними, забрав с собой в могилу тайну исчезновения последнего султана Османской империи.

P.S. Если вы собирались написать комментарий, подписаться или похвалить автора, но всё как-то забывали, сейчас самое время. Спасибо!

Подойдя к открытой двери помещения, больше похожего на номер в дешевом придорожном мотеле, чем на тюремную камеру, я обнаружил внутри человека, которого уже однажды, хоть в прошлый раз и опосредованно, вызволял из Семибашенного замка. А именно российского посла в Стамбуле графа Алексея Михайловича Обрезкова, с которым меня познакомил впоследствии в Петербурге Иван Перфильевич Елагин.

Обрезков, увидев в дверях человека в султанских доспехах, сопровождаемого янычаром, встал из-за стола с недоуменным выражением на лице и замер в ожидании развития ситуации, а я не смог удержаться и поинтересовался, не снимая шлема:

– Алексей Михайлович, я что-то не пойму. Вам понравилось, как здесь кормят, или вы решили сэкономить копейку, другую и арендовали у коменданта крепости комнатёнку задёшево?

В следующий момент опять пришлось пожалеть об отсутствии под рукой фото или видеокамеры, потому как выражение лица у Обрезкова было непередаваемым. Ещё бы, турецкий султан заговорил с ним на чистом русском языке, смутно знакомым голосом, да ещё и спросив какую-то хрень, никак не вяжущуюся с окружающей остановкой. С ответом у Алексея Михайловича не заладилось, поэтому посмотрев немного на его беззвучно открывающийся рот, я решил, что уже достаточно и снял с головы шлем. А то ещё отдаст богу душу, не успев поделиться со мной тайнами султанского дворца.

– Здравствуйте Алексей Михайлович. Вас же, насколько я слышал, отозвали из Стамбула в Петербург? – сделал я шаг вперед, протягивая ему руку, – Не бойтесь, я не приведение!

– Здд…равствуйте Иван Николаевич! – аккуратно прикоснулся к моей руке Обрезков и почувствовав пальцами теплую, живую плоть, уже смелее пожал её, – Я, как здоровье поправил, снова испросил соизволения у её величества, царствие ей небесное, продолжить службу при дворе султана, у меня ведь опыт и связи, что мне в Петербурге делать. А вы как здесь?

– Да вот, собрался погостить в Крыму у Григория Александровича, а турки мой флот пускать через Босфор не захотели. Пришлось восстанавливать свободу судоходства в проливах, ну и заодно наказать султана, нарушившего мирные договоренности и суверенные права моряков на хождение по морям! – развел я руками, еле сдерживаясь от смеха при виде опять округлившихся от моих слов глаз Обрезкова, – Думаю Алексей Михайлович, что здесь не самое лучшее место для беседы, поэтому давайте сейчас поедем ко мне во дворец, там приведете себя в порядок, а после поговорим обо всём!

Оказавшись в Топкапы, я определил ошарашенного Обрезкова в одно из многочисленных помещений султанских покоев, а сам занялся текущими делами, которых было не перечесть. Забравшись на башню Правосудия, вначале осмотрел вместе с Лешим, который принял командование спецназом в отсутствие Пугачева, азиатскую часть города и конкретно старинную крепость Румели, расположенную на берегу Босфора, непосредственно напротив дворца, поручив готовить совместно с флотом её захват. Затем связался с адмиралом и узнал о судьбе вчерашней погони за эвакуационным кораблем, закончившейся к сожалению победой мышки, заманившей кошек, то есть мои фрегаты, в полосу штиля и сбежавшей от них на веслах, а после поставил ему задачу оперативно, но культурно, забрать из поместья на острове семью Сулейман-паши и доставить её во дворец. А ещё уточнил у маркиза де Сантильяны обстановку в Галате, прочитал депешу фон Клаузевица о ходе зачистки города и решил с десяток вопросов попроще, в том числе приказал спецназу готовиться к нашему переезду в новую резиденцию (в бывший дворец Ибрагим-паши), для которой придумал броское и точное название – Орлиное гнездо.

***

– Прошу прощения за неподобающее обращение Ваше Величество, – сразу же показал Обрезков дипломатическую закалку и выучку, едва я только вошел в выделенную ему комнату, – это не может служить оправданием, но длительное пребывание не у дел, а затем разлад дипломатической службы в связи с трагическими событиями прошлой осени и заключение в крепость, привели меня к некоторой оторванности от текущей европейской политики!

– Значит двух часов на свободе вам оказалось достаточно, чтобы вернуться в европейскую политику, похвально! – присел я на кресло, показав ему на кресло напротив.

– В этом случае Ваше Величество, достаточно уметь слышать и разговаривать с людьми! – улыбнувшись, ответил Обрезков и воспользовался моим приглашением.

– Что ж, тогда сразу перейду к делу. Я не собираюсь следовать никаким неписанным европейским правилам и сохранять эту разлагающуюся изнутри империю. Константинополь, над которым снова засияют золотые купола, будет вместе с Балканами моим. Кроме того, моя вторая армия захватила бывшую Восточную Пруссию и всю Померанию (у меня пока не было информации от фельдмаршала Стенбока, но в успехе и другой части операции я не сомневался), так что всё Балтийское побережье от Курляндии до Дании также перейдёт под мою руку, а с Речью Посполитой мы попрощаемся навсегда, и я бы не отказался от небольшой дипломатической консультации по этому вопросу, но сейчас хочу поговорить не об этом. Меня интересует Российская империя и для начала ваша оценка сложившегося там положения!

– Эмм… признаюсь, мне неприятно говорить это, но я принес присягу императору Алексею Григорьевичу и даже будучи безмерно благодарным вам за все, что вы для меня сделали, я не вправе обсуждать такие вопросы даже с вами, Ваше Величество! – аккуратно возразил мой собеседник.

Примерно такого ответа я и ожидал, будучи наслышанным о ставшей притчей во языцех порядочности Обрезкова, но отступать не собирался:

– Ценю вашу чрезвычайную щепетильность Алексей Михайлович и рад, что вы не изменяете своим принципам, даже оказавшись в столь стесненных обстоятельствах, но беседа на интересующую меня тему не имеет, по моему глубочайшему убеждению, ничего общего с нарушением присяги. Вам не кажется, что думать, или делать соответствующий вид, будто бы с Россией ничего не случилось, как раз и является настоящим предательством интересов нашей Родины. Империя уже разорвана на части, а дальше что – смута, война брат на брата, удельные княжества, австрийцы или французы в Кремле? В отличии от тех, кто стоит за спиной марионетки не имеющей ни капли прав на российский престол, которой вы изволили присягнуть, меня сложно заподозрить в желании обрести власть или богатство. Я и так император и, как видите, только что захватил Стамбул, вместе со всеми сокровищами султана. Вот, читайте, письмо светлейшего князя Потемкина и одно из донесений господина Шешковского на имя государыни Екатерины Алексеевны, царствие ей небесное!

Обрезков смутился после такой эмоциональной отповеди и, не встречаясь со мной взглядом, надолго углубился в документы, проливающие свет на события прошлой осени в России, перечитав их по нескольку раз.

– Как видите, я нисколько не преувеличиваю, – продолжил я разговор, добавляя стали в свои интонации, после того, как Обрезков положил документы на столик, – но дело даже не в перевороте, как таковом, не они первые на этом веку. А дело в том, что эти люди в Петербурге оставили Новороссию в одиночестве против поляков и турок, рассчитывая таким путем привести Григория Александровича с товарищами к покорности, даже ценой потери земель, оплаченных кровью русского солдата. За это им придется ответить, всем без исключения. Пусть даже у них ничего не вышло благодаря гению Суворова, непревзойденным качествам его солдат и новому оружию, произведенному на моих мануфактурах. Это уже неважно, когда я до них доберусь, живые позавидуют мертвым!

Побледневший Обрезков сидел не шелохнувшись, смотря на меня, как бандерлог на питона Каа.

– Кстати, Алексей Михайлович, а кто вас в Едикуле упёк на этот раз? – резко перевел я разговор на другую тему, и таким тоном, будто мы только встретились, – Неужто Сулейман-паша постарался?

Вопрос вывел Обрезкова из ступора и он немного обмякнув, ответил:

– Напротив Ваше Величество, насколько я знаю великий визирь пытался этого не допустить, а после случившегося поспособствовал смягчению условий содержания. Ведь в прошлый раз мне пришлось некоторое время просидеть в башне, в клетке, отчего у меня сильно пошатнулось здоровье!

– Ну ладно, думаю вам следует немного отдохнуть, привести мысли в порядок. Сходите в султанскую сокровищницу, развейтесь, там есть на что взглянуть, я распоряжусь чтобы вас сопроводили. А у меня к вам будет предложение, приняв которое вы нисколько не рискуете запятнать свою честь изменой присяге. Вернуться в Россию всё равно в ближайшее время не получится, поэтому я предлагаю вам контракт моего консультанта по европейским делам. Подумайте до завтра, а когда примете положительное решение, подготовьте предложения по снижению общей напряженности на континенте в связи с резким изменением баланса интересов!

***

К вечеру контроль над всем городом был установлен и мои слова, о том, что мы возьмем Стамбул за два дня, получили реальное подтверждение. Событие колоссальных масштабов свершилось и теперь нам нужно было не оказаться погребенными под продуктами извержения вулкана, который мы сами же и разворошили. Зато не заскучаешь, всё, как мне нравится.

Среди моих командиров царило радостное оживление и закончив очередное совещание в Тронном зале, я поддержал праздничную атмосферу, организовав небольшую, без помпезности, церемонию награждения. Фон Клаузевиц, маркиз де Сантильяна и командир наемников Сальваторе Гильянополучили на грудь Рыцарские Большие кресты первого класса, командиры полков и флотских подразделений просто Рыцарские кресты, а адмирал Седерстрём, уже имеющий в своем послужном списке высшую награду империи, был награжден новым орденом Святого Андрея Первозванного, который должны были только изготовить по моему корявому наброску дворцовые ювелиры. Командор де Рансуэ и остальные братья-рыцари, как лица духовные, в мирских наградах не нуждались, им было достаточно доброго слова Великого магистра и того, что над Святой Софией и остальными древними храмами скоро засияют новенькие кресты. Списки же на награждение остального личного состава, зная принципиальность и педантичность фон Клаузевица, я подмахнул не читая. Удачный штурм неприступной столицы Османской империи бывает у солдата один раз в жизни. А спецназ я буду награждать сам, по семейному, без свидетелей.

Новенькие награды были тут же, не отходя от кассы, обмыты в приличном количестве рома, предусмотрительно доставленного с моего флагмана, поэтому добраться до кровати удалось только глубоко за полночь, двадцать пятого июля, зато с чувством глубокого удовлетворения на душе.

***

Несмотря на вчерашние посиделки, проснулся я, как всегда, с первыми лучами солнца, планируя первым делом отправиться на осмотр новой резиденции, но у дверей комнаты меня уже ждал весь помятый, с красными глазами, будто не ложившийся спать, Обрезков.

– Доброе утро Алексей Михайлович, вы же не на службе, что заставило вас подняться спозаранку? – не задерживаясь, двинулся я быстрым шагом по коридору на выход, вынуждая его догонять меня.

– Доброе утро Ваше Величество! – сразу запыхался грузноватый и уже немолодой посол, – Яа…эээ… подумал!

– Кстати, – резко остановился я, вынудив Обрезкова отшатнуться к стене, чтобы не врезаться мне в спину, – как вы относитесь к раннему завтраку? У меня знаете ли организм требует, армейская привычка, составите компанию?

– Благодарю Ваше Величество, это большая честь для меня! – собрался Обрезков, став похожим на самого себя, и церемонно склонил голову.

Не знаю, как представлял себе посол завтрак императора Скандинавии, но реальность сильно потрясла его. Дойдя до столовой морпехов, организованной под навесом, прямо около огромного кухонного комплекса, работающего практически круглосуточно в интересах всей наземной группировки, я просто набрал в чашку горячей каши из котла, взял большую краюху свежеиспечённого хлеба, кружку чая и сел на крайний стол, принявшись с аппетитом завтракать. Учитывая, что в столовой, как и в бане и санчасти, команда «смирно» не подается, мое появление практически никак на непрерывный процесс выдачи и поглощения пищи не повлияло, только поблизости никто не садился, стараясь, по неписанному солдатскому правилу, все же лишний раз на глаза начальству не попадаться.

– Алексей Михайлович, присаживайтесь, в ногах правды нет, – показал я ложкой на лавку и принялся добивать растерянного Обрезкова, – вы же собирались позавтракать со мной, а сами даже чаю не взяли? Зря, у нас тут отличный чай заваривают, цейлонский, подарок Георга, короля английского, Борода, – окликнул я одного из своих охранников, сидящих за соседним столом, – принеси-ка гостю кружечку, а то как-то не по-русски получается!

Дав послу время прийти в себя и распробовать напиток, вкус которого он сразу же оценил, я молча доел кашу и вернулся к нашему разговору:

– Ну так о чем вы подумали Алексей Михайлович?

– Я готов Ваше Величество, думаю, что чрезвычайные обстоятельства позволяют мне принять предложение и стать вашим временным консультантом по европейским делам! – сделал Обрезков паузу, видимо рассчитывая на мой наводящий вопрос, но, естественно, не услышав его, был вынужден самостоятельно закончить свою мысль, – Внутрироссийские дела, по понятным вам причинам, я обсуждать не уполномочен, но, как это общеизвестно, Европа простирается до Урала, а значит оценивать их влияние на внешнеполитическую обстановку вполне позволительно!

Отставив кружку с чаем, я посмотрел ему в глаза и улыбнувшись, ответил:

– Очень рад Алексей Михайлович, уверен, что ваш дипломатический опыт окажется очень востребован. Вы ведь знакомы в общих чертах с моей биографией и знаете, что я больше по другим делам – захватить, зарезать и всё в таком духе, а своих специалистов вашего профиля я в поход не взял!

– А я как раз слышал, что вы весьма умелый переговорщик, – улыбнулся в ответ, немного раскрепостившийся Обрезков, – позвольте один вопрос Ваше Величество, немного не относящийся к делу?

– Что касается молвы об умелом переговорщике, то здесь вся заслуга принадлежит чутью, но никак не моему знанию вопроса. Образ жизни, знаете ли, обостряет чувства и увеличивает скорость мысли. А по поводу моего завтрака, вы ведь об этом хотели спросить? – посмотрел я на кивнувшего в знак подтверждения собеседника, – Это действительно мой обычный завтрак в походе и мне нравится простая еда в окружении моих братьев по оружию, вместе с которыми я завтра пойду в бой. К тому же, открою вам тайну, это весьма эффективный способ исключить саму возможность покушения на себя посредством отравления. Столько яда, чтобы отравить здесь всю еду, нет ни у кого. К тому же никто, даже я сам, не знает, где я буду в следующий раз принимать пищу. Ладно, время не терпит, пойдемте, расскажете по дороге, что нам делать с балансом интересов в Европе!

***

В оценке угроз, возникающих в результате посещения слоном посудной лавки, мы с ним практически сошлись, а вот со способами реагирования на них (кроме как всех убить) у меня было негусто, в отличии от Алексея Михайловича, сразу предложившего вполне рабочий вариант.

Основной опасностью для Балкан и Константинополя мы оба видели коалицию католических государств, под эгидой Австрии или Франции, с привлечением Испании, Святого Престола и прочих макаронников, которые могли воспользоваться периодом нестабильности на бывших османских территориях и попытаться сходу прибрать к рукам Новый Рим, получив невиданные со времен первых крестовых походов материальные и главное моральные дивиденды, перезапустив идею главенства Рима в христианском мире. И все это они могли обтяпать под эгидой нового витка религиозных войн, достав из шкафа изрядно пропахшую нафталином идею борьбы с протестантской ересью, распространившейся (о ужас) уже и юг Европы.

Ну и что, что я не собирался распространять протестантизм на новых территориях, а простым людям эта борьба вообще до лампочки. Правда в таких делах никого не интересует, как впрочем и мнение людей. С учетом того, что мне пришлось бы вести боевые действия на двух изолированных театрах военных действий, я вообще рисковал лишиться не только новых приобретений, но и Дания, на фоне всеобщего недовольства моим единоличным владением проливами, находилась в большой опасности. Даже англичане не откажутся при таком замесе выступить на стороне католиков (конечно же формально, англичане всегда только на своей стороне и как ни крути, это единственный адекватный способ поведения государства на международной арене) и урвать себе кусок добычи, например, Мальту, Крит или Гельголанд или всё это вместе.

Идея Обрезкова, как раз и состояла в том, чтобы не дать организоваться такому альянсу через привлечение внимания всех христиан Европы, без деления на католиков и прочих, к величайшему событию тысячелетия – освобождению древнейших христианских святынь из-под власти мусульман. А сделать это предполагалось, в первую очередь, с помощью набирающей силу в Западной Европе новой ветви власти – средств массовой информации или попросту газет, организовав в них скоординированную информационную компанию. Провернуть такой фокус, при соответствующем финансовом обеспечении, большого труда, по мнению Обрезкова, не составит. И уже во вторую, с помощью персональной переписки с европейскими монархами. Ведь каждого человека есть чем заинтересовать, если обладаешь необходимой информацией о нем. Вроде ничего сложного, главным было действовать на опережение, создавая необходимое нам общественное мнение, ещё до того, как у властей появится собственный взгляд на это событие.

***

Торопиться сегодня было некуда, поэтому дойдя неспешным шагом, минут за двадцать, до моей новой резиденции, мы успели накидать крупными мазками план информационно-психологической операции под кодовым названием «Газета» (предложенным самим Обрезковым, устроившим мне ещё и небольшой экскурс в историю местных СМИ), по названию первого французского периодического издания, ставшего впоследствии именем нарицательным. Кто будет отвечать за её реализацию я сразу озвучивать не стал, но по старой армейской традиции «инициатива, еб…т инициатора», а значит заниматься этим придется самому автору. Ну и вообще, других подходящих кандидатур у меня всё равно не было, хоть обыщись.

Утро того же дня, 25 июля 1773 года

Лондонская резиденция короля Англии

Новая резиденция, по которой Сулейман-паша провел нам небольшую экскурсию, мне понравилась – без тяжелого оружия приступом взять будет проблематично и для тайного проникновения объект тоже не очень доступный. При этом в наличии очень много места, есть где провести совещание, отдохнуть и организовать тренировки для бойцов, да еще и оформлено всё в европейском стиле. Никаких тебе восточных завитушек и излишеств, которые хороши, на мой взгляд, только для музеев. Что, по словам нашего нештатного экскурсовода, объяснялось довольно просто. Паргалы Ибрагим-паша был греком и поначалу исповедовал христианство, приняв ислам позднее, а высокое положение при дворе давало право на определенные вольности. Говорят, что до его опалы здесь вообще стояли скульптуры знаменитых итальянских мастеров, что по законам ислама полный «харам».

Закончив осмотр, я тут же поручил Лешему начать передислокацию спецназа на новое место, чтобы завтра я уже мог начать здесь работу, заодно присмотрев отдельный блок для размещения Центра информационно-психологических операций, который предстоит возглавить ещё ничего не подозревающему Обрезкову. Тут они будут и под присмотром и в безопасности и подальше от посторонних глаз, что идеально. Как и само географическое положение Константинополя, имеющего короткие плечи для коммуникации с центральной Европой по суше, а южной и западной по морю. Сухопутные маршруты сейчас, конечно, под вопросом, но зато с морскими сложностей не предвидится, а самое главное у нас под боком, в Галате, есть свои, константинопольские генуэзцы. А эти парни, имеющие связи по всей южной Европе и поклоняющиеся по настоящему только одному богу – золотому дукату, готовы выполнить любые поручения, если за них хорошо платят.

Назначив на вторую половину дня совещание с главами миллетов, которое должен был организовать Сулейман-паша, а Обрезков помогать мне там в качестве переводчика, я дал в помощь Алексею Михайловичу нескольких бойцов и поручил разыскать пока всех русских сотрудников посольства, которых также планировал привлечь к работе на себя, а сам отправился обратно в Топкапы, где собирался переговорить со своими командирами и подготовиться к вечернему мероприятию.

***

– Что ж господа, праздник закончился, не успев начаться, продолжаются трудовые будни, – оглядел я своих главных сподвижников, собранных в Тронном зале у стола с картой Европы: командора де Рансуэ, адмирала Седерстрёма и генерал-майора фон Клаузевица, – ближайшую задачу операции мы с вами выполнили, настало время определить дальнейшие действия. Рудольф, давайте начнем с вас. Что с подготовкой к захвату крепости Румели?

– Почти всё готово Ваше Величество. В проливе от парусных судов толку немного, поэтому мы планируем использовать четыре галеры, захваченные вместе с гребцами здесь в бухте на стоянке. Необходимо еще пару дней для того, чтобы командиры лучше прочувствовали корабли и отработали совместное маневрирование. Судя по результатам наблюдения, артиллерии, по крайней мере средних и крупных калибров, в крепости нет, поэтому с высадкой спецназа сложностей я не предвижу! – отчитался о проделанной работе адмирал.

– Добро, крепость дело важное, но не главное. Ваша главная задача, это возвращение домой, – удивил я командующего, в глазах которого высветился невысказанный вопрос, – Мы своими действиями разнесли в пух и прах баланс интересов в Европе, а значит сейчас возможны любые изменения обстановки, вплоть до нападения на Скандинавию. Вы должны обеспечить безопасность нашей территории и проливов, поэтому забираете пять лучших дивизионов и в кратчайшие сроки выходите в море. По дороге зайдете на Мальту и Корсику, детальные инструкции и письма получите позже. Да, и распорядитесь переименовать наши тулонские трофеи, которые останутся здесь. «Бретань» пусть станет «Иоанном Крестителем», а «Сантисиму Тринидат» назовем «Константинополь»!

– Будет исполнено Ваше Величество. С учетом захода на наши базы, длительная подготовка не потребуется, максимум через семь дней эскадра будет готова к выходу в море!

– Отлично Рудольф, – кивнул я Седерстрёму и перевел взгляд на карту, – теперь господа вернемся на грешную землю. При подготовке к кампании, мы эти вопросы не обсуждали, слишком уж всё было неопределенно и недоставало деталей, а вот теперь в самый раз. Сидеть за крепостными стенами, как Восточная Римская империя времен падения, мы ни в коем случае не будем, это путь в никуда. Поэтому необходимо уже в ближайшее время начать освоение окружающих земель. Командор, орден длительное время участвовал в столкновениях с османами, есть у вас какие-нибудь мысли по этому вопросу?

– Да мессир, я думаю, что в ближайшее время, по мере того, как вести о падении столицы и низложении султана начнут распространяться по провинциям, нам стоит ожидать начала борьбы за власть на местах. Особенно в Румелии, на территориях старых балканских государств – Албании, Сербии и Болгарии. С мусульманами-албанцами сложнее, но с вашими единоверцами-славянами стоило бы попытаться наладить отношения! – озвучил вслух брат-рыцарь давно посещавшие меня мысли.

– Вы совершенно правы командор, я уже думал об этом. В моём спецназе много сербов, но они или родились уже в России, или покинули родину маленькими детьми, поэтому никакими связями в Сербии к сожалению не обладают, а с болгарами вообще ничего не понятно. Ладно, этот вопрос оставим пока открытым, от требует дополнительной подготовки, а вот с ближайшими землями нужно разбираться в кратчайшие сроки. Я в этих местах бывал проездом, здесь до прежней столицы османов Эдирне, он же римский Адрианополь, только сельская местность и единственная дорога вдоль моря. Сам город стоит на пересечении путей и прикрыт с запада и севера рекой, а с востока невысокой горной грядой, являясь очень сильной позицией и позволяя контролировать все подходы к Константинополю, – показал я на карте на территорию, которая в прошлом мире сохранилась в Европе за турками после распада их империи, – по имеющимся сведениям, корпус янычар насчитывал чуть более пятидесяти тысяч бойцов. Тридцать пять тысяч пошло на Россию, тысяч семь-восемь мы уничтожили здесь, значит остается ещё тысяч десять на всю территорию. Поэтому захват Эдирне, даже с нашими небольшими силами, вполне достижимая тактическая цель, на которой вы пока и сосредоточитесь, как и на зачистке островов Эгейского моря остающимися в вашем распоряжении силами флота, а я займусь стратегией. У меня вопрос, если в наших руках север Европы и побережье Балтики, а на юге мы контролируем черноморские проливы, северное Причерноморье и Крым, что в таком случае является ключом к итоговому успеху?

Три коротких деревянных указки, пользоваться которыми при работе с картой я уже приучил своих офицеров, а командор научился сам, практически одновременно встретились в районе Западной Белоруссии, немного южнее Сувалкского коридора, если использовать топонимы из прошлого мира, подтвердив высокий уровень стратегического мышления собравшихся.

– Конечно же господа, сейчас наши позиции чрезвычайно уязвимы и нам жизненно необходим коридор, соединяющий северные и южные земли. Значит для меня этот поход только начинается. Наших наземных сил недостаточно даже для контроля над всеми Балканами, поэтому я беру с собой только спецназ и свой флагман с одним фрегатом и отправляюсь в ближайшее время в Крым к светлейшему князю Потемкину! – поставил я кончик своей указки на полуостров.

– Ваше Величество, может быть возьмете с собой хоть пару батальонов морпехов? – тут же предложил фон Клаузевиц.

– Благодарю за заботу Карл, но это лишнее. Два или все четыре батальона там ничего не решат, а здесь каждый боец будет на счету. После того, как мы обеспечим господство на Черном море и разберемся с десантом Селим-паши, опасность для Крыма минует, значит я смогу рассчитывать, как минимум, на войска генерала Суворова. А он, напомню, разгромил армию вторжения Осман-паши численностью более пятидесяти тысяч человек. Но не будем сейчас заниматься гаданием на кофейной гуще, на месте разберусь! – махнул я рукой, – Давайте вернемся к делам сегодняшним. Командор, у вас ведь есть титул в миру?

– Да мессир, Буаредон Прево де Рансуэ, маркиз де Траверсе к вашим услугам! – сделал командор изысканный реверанс, исполнения которого было сложно ожидать от двухметрового гиганта весом за центнер. Вот, что значит наследственность и системное воспитание.

– Прекрасно, поздравляю вас, вы первый в своем роду князь. Я жалую вам титул князя Босфорского и назначаю своим наместником в Великом княжестве Константинопольском. С границами княжества будем разбираться постепенно, с учетом вышесказанного. Капитул ордена здесь, опыта по управлению Мальтой вам не занимать, поэтому ни секунды не сомневаюсь, что справитесь, – покачал я утвердительно головой, – Сулейман-паша предложил мне свои услуги, значит помощник из местных у вас уже есть. Вы конечно за ним приглядывайте, но деваться ему все равно некуда. Рудольф, – перевел я взгляд на адмирала, – что с семьей великого визиря?

– Фрегат заходил в Золотой Рог перед моим убытием на совещание, Ваше Величество. Командир сообщил по «флэшке», что семья на борту, осложнений не было! – четко доложился Седерстрём.

– Ну вот, семья здесь, приставите к ним охрану и с Сулейман-пашой проблем не будет. Кроме того, в Константинополе в качестве моего консультанта по европейским делам останется русский посол граф Обрезков, большой знаток местной специфики. Сегодня при разговоре с главами церквей познакомитесь с ним, там и обсудим остальные вопросы внутренней политики. Сейчас я, честно говоря, не совсем понимаю, что у нас в итоге получится! – пожал я плечами.

– Не стоит волноваться мессир, божье провидение на нашей стороне, значит решение обязательно найдется. Братья-рыцари усердно молятся об этом господу нашему Иисусу Христу, но порох всегда держат сухим. Можете быть уверены в своих братьях! – осенил командор себя крестным знамением с улыбкой на устах.

– Благодарю брат! – кивнул я командору и переключился на фон Клаузевица, – Карл, вы остаётесь здесь старшим военным начальником, поэтому немедленно приступайте к планированию операции «Эдирне». Задача номер два, это набор пополнения. Ваша бригада показала себя великолепно, значит будем вас расширять, это всегда легче, чем создавать новую боеспособную часть. В каждый батальон добавим по одной роте, а в каждую роту по взводу, итого плюс семьсот двадцать единиц штатной численности, ну и про восполнение потерь не забывайте. Отбор проведете в пехотных полках и даже среди наемников, все проявили себя достойно. Если окажется много подходящих кандидатов, можете добавить ещё пару-тройку сотен. Именоваться ваша бригада будет отныне, как «Первая императорская штурмовая бригада», а надбавку, которая была назначена раньше, увеличите наполовину. Кроме того, командир наемников сеньор Гильяно выразил желание присоединиться к нам на постоянной основе, а с учетом полного отсутствия у нас кавалерии, сформируем из его людей драгунский полк. Да, и перенесите госпиталь с корабля сюда, во дворец, но госпитальное судно пусть оставят в готовности к использованию по предназначению!

– Будет исполнено Ваше Величество, – кивнул генерал, – какие здания в городе я могу использовать для военных нужд?

– Первый и второй дворы Топкапы в вашем полном распоряжении, а в третьем и четвертом разместится резиденция Ордена. Ну и конечно Семибашенный замок и всё остальное, что проходило по военному ведомству у турок. Кстати господа, есть какие-нибудь предложения по новому названию для дворца и всего этого места? – посмотрел я на собравшихся.

С креативностью у моих полководцев, в отличии от военных талантов, оказалось негусто, поэтому после тридцатисекундного затишья, мне снова пришлось брать слово и начинать рассуждать:

– Ладно, давайте подумаем. Как обычно великие военные державы отмечали победы, неважно в древности это было или нет?

– Римляне, Ваше Величество, ставили триумфальные арки или колонны, например колонна императора Траяна! – взял слово адмирал.

– Пример правильный, но не очень подходящий. Бессмысленная трата ресурсов на мой взгляд, к тому же направленная на прославление полководцев и правителей перед своим народом, а мы здесь пока ещё немного в другой ипостаси! – засомневался я.

– Мессир, нам нужна колокольня, – откликнулся командор, – первое, что запретили турки захватив Константинополь был колокольный звон. Нужно вернуть этот символ христовой веры на берега Босфора!

– Браво командор, то что нужно, – обрадованно потер я ладони, – сейчас, с учётом общей высоты дворцового холма, даже небольшая башня Правосудия смотрится выше минаретов на Голубой мечети. Если же на этом месте сделать колокольню посолидней, она будет доминировать над всем городом. На её постройку пустим камни от разобранных минаретов Святой Софии, а всё это место назовём «Башня»!

– Но сама колокольня обязательно должна называться «Башня Ивана Освободителя», мессир. Излишняя скромность безусловная добродетель для монаха или дамы, но никак не для великого императора, сокрушившего Османскую империю! – добавил рыцарь.

– Возможно вы правы командор. А вообще вы здесь наместник, вот и разбирайтесь! – махнул я рукой.

***

– Уважаемые, может быть кто-то желает ещё до начала нашего разговора высказать позицию своей паствы и свою лично по поводу свершившихся событий? – начал я разговор с сидящими за подобием круглого стола духовными лидерами греко-православной, армяно-григорианской, иудейской и мусульманской общин бывшей Османской империи, причем первые трое были при старой власти ещё и, практически, полноправными светскими властителями, ограниченными лишь сумасбродной волей султанов (в соответствии с которой православные патриархи периодически заканчивали свою земную жизнь с петлей на шее).

Кроме них, на совещании присутствовали командор дэ Рансуэ, он же наместник императора Скандинавии князь Босфорский, граф Обрезков в роли моего консультанта и переводчика с русского на турецкий и Сулейман-паша, выступавший в той же роли для командора, только с русского и турецкого на французский и обратно, а также Аббас вместе с одним из сотрудников Обрезкова, выполнявшие функции стенографистов на разных языках (чтобы ничего не упустить).

Первым сориентировался глава иудейской общины, главный раввин Исраэль Бен Ашер, полноватый пейсатый дядька лет сорока с хитринкой в глазах.

– Вы позволите Ваше Величество? Благодарю! Мы здесь, конечно, далеки от европейских дел, но все же стараемся в меру сил интересоваться происходящим с нашими единоверцами и слышали про общину ашкеназов в Любеке и их главу барона Грюнберга. Чрезвычайно, знаете ли, способный в финансах молодой человек. У нас, иудеев-сефардов, с ашкеназами некоторые различия в вопросах трактовки священных текстов, но это же не может помешать нам делать небольшой гешефт с единоверцами, пусть даже они говорят на идиш, – развел раввин руками со снисходительной улыбкой на лице, но тут же собрался, поняв по моему лицу, что следует переходить к делу, – Простите Ваше Величество, немного отвлекся от главного. Судя по тому, что я слышал про жизнь общины в Любеке, а также видел и слышал вчера и сегодня на улицах этого города своими глазами и ушами, иудеям грешно желать лучшего государя для себя…

– Если только он не государь-иудей независимого иудейского государства на Святой Земле! Правильно я закончил вашу мысль уважаемый Бен Ашер? – внимательно посмотрел я в глаза раввину.

– Это только несбыточная надежда, Ваше Величество! – засмущался и глубоко вздохнул иудей.

– Ваша конструктивная позиция, уважаемый Бен Ашер, обязательно будет учтена. Уверен, что теперь сотрудничество с бароном Грюнбергом будет процветать и расширяться, к нашему обоюдному удовлетворению! – широко улыбнулся я раввину.

Что ж, примерно такой позиции еврейской общины я и ожидал. Они при любом раскладе были в меньшинстве, поэтому особых вариантов, кроме как сразу наладить контакт с новой властью, у них не было. Ключевым вопросом была позиция христиан и мусульман. Мусульмане власть теряли, а христиане, наверняка, планировали вернуть её в полном объеме, поменявшись с ними местами. Но и те и другие пока молчали, видимо, надеясь скорректировать свою позицию в зависимости от моих слов, а у меня такой возможности не было.

– Эфенди, как поступил с Константинополем Мехмед Завоеватель, когда сломил сопротивление его защитников? – обратился я к главному имаму Османской империи шейх-уль-исламу Салихзаде Мехмет Саит Эфенди.

– Отдал его на разграбление и поругание своим воинам на три дня, Ваше Величество! – пряча глаза в пол, ответил он.

– Верно, в хрониках пишут, что вода в бухте Золотой Рог стала красного цвета от крови, стекавшей туда полноводными реками по улицам города. После султан сильно переживал, восклицая по этому поводу – «и такой прекрасный город мы обрекли на грабежи и уничтожение». А что сделал я и мои победоносные воины? – продолжил я накат.

– Вы сохранили порядок в городе, а ваши воины не тронули и не ограбили ни одного мирного жителя, и не уничтожили ни одной мечети, Ваше Величество! – ещё более убитым голосом, ответил имам.

– Опять верно эфенди. Ведь я пришел сюда, не как завоеватель, но как освободитель и не собираюсь давать свободу одним, за счет свободы других, начиная новый виток противостояния. Я люблю всех своих подданных, независимо от их вероисповедания, если они чтут меня, как Помазанника Божьего! – окинул я внимательным взглядом остальных иерархов, – Как верно и то уважаемые, что в отличии от султана Мехмеда, я ни мгновения ни буду сожалеть, когда в случае неповиновения, мне придется не просто убить всех жителей Константинополя от мала до велика, не делая исключения для христиан, иудеев или язычников, но и заставить вас перед этим сравнять весь город с землей, чтобы от него не осталось даже воспоминаний!

В Тронном зале повисла напряженная тишина, на фоне которой нервное сглатывание слюны армянским патриархом Григором и шум от упавших на пол чёток греческого патриарха Софрония прозвучали будто усиленные стоваттными колонками, а Обрезков, которому приходилось всё это переводить, вспотел, как после разгрузки грузовика с углём.

Сомневаться в моих словах, оснований не было. Документы военного ведомства мы захватили, поэтому группам зачистки, разыскивающим оставшихся в городе янычар и прочих комбатантов, скучать не приходилось, как и расстрельным командам, доводящим у дворцовой стены дело до логического завершения. Альтернативных способов наказания для них не предусматривалось. Это как с бандеровцами, сколько не перевоспитывай, всё равно проявят своё гадкое нутро. Не зря ведь в прошлом мире свой же султан произвел окончательный расчет с янычарами, затеявшими очередной бунт, картечью прямо на улицах Стамбула.

– А знаете почему? – продолжил я рассуждение с таким видом, будто обсуждал вопрос влияния лунного затмения на дневную активность домашних тараканов, –Потому, что у султана в своё время не было больших городов и ему очень был нужен величественный Константинополь, чтобы занять место Восточной Римской империи и подчеркнуть мощь своей державы. Не зря же он сделал его своей столицей, а себя именовал императором Рима. В моей империи таких городов десяток, только они намного чище и красивее (я, конечно, понтовался по поводу городов, но в разговоре с восточными людьми прибедняться смерти подобно, здесь надо сразу показать свою силу и богатство, а силу я показал захватом столицы). Мне плевать на Рим и всё с ним связанное, ине нужны здесь сотни тысяч лавочников и ремесленников, которых упорно стаскивали со всех концов империи ваши султаны. Это прошлое, тупик, который привел вас к закономерному краху. Будущее выглядит совсем по другому и о прошлом я жалеть не собираюсь. Я сделаю этот город лучшим на Земле или уничтожу. Кстати, эфенди. А на каком основании ваши султаны взяли себе титул халифа, они ведь такие же Курайшиты, как я родственник уважаемого Бен Ашера? Или я не так трактую хадис в котором посланник Аллаха сказал, что этот титул останется за Курайшитами, даже если не останется из них никого, кроме двоих?

Начиная этот разговор, я вспомнил добрым словом ССО и нашу подготовку к началу действий против Абу-Бакра аль Багдади и нового халифата в Сирии. Тогда нам выдали небольшую методичку, где простым и понятным языком были даны все расклады на эту тему, знанием которых я и не преминул сейчас воспользоваться.

Сбитый с толку сменой вектора моих рассуждений, шейх-уль-ислам вначале захлопал глазами с таким видом, будто я спросил у него про устройство паровой машины или ещё чего похлеще, а потом принялся аккуратно отвечать:

– Эээ…, вы совершенно правы Ваше Величество, но большинство богословов уже давно сошлись на мнении, что каждый, кто пришел к власти даже с помощью меча, может быть назван халифом, и тот, вокруг которого собрались люди, является халифом. Султан Селим победил и пленил халифа Мутаваккиля из рода Курайшитов и по праву стал повелителем правоверных!

– Хорошо эфенди, пусть будет так. Ваш бывший султан Мустафа куда-то пропал, бросив свою столицу и своих людей на произвол судьбы, а император Иван взял власть с помощью меча. Значит моя власть от Бога и ты, и вся умма обязаны повиноваться мне, не за страх, а по вашему же закону! – ткнул я в его сторону указательным пальцем.

Такая наивная постановка вопроса, конечно, не могла смутить имама и он, немного приободрившись, ответил:

– Ваши знания о наших традициях поражают меня, Ваше Величество, но всё сказанное относится только к правове…, простите, к исповедующим ислам!

– Ха, ха, тебе ли не знать эфенди, что Бог един, а все его описания в виде священных книг, как и их трактовка, которая меняется в зависимости от потребности власти, всего лишь дело рук человеческих. А вот тебе факты без всякого словоблудия – я православный воин, протестантский король, император Севера и Великий магистр католического ордена Мальтийских рыцарей низложил халифа и султана Османской империи, захватив знамя Пророка и множество других священных реликвий ислама. Молния меня не поразила, а земля не разверзлась у меня под ногами. Значит Бог меня любит и не возражает чтобы мусульмане на этой земле оказались под моей властью! – парировал я заранее заготовленным ответом, для которого и заводил весь разговор.

Ответ мне не требовался, поэтому дождавшись, когда Обрезков закончит перевод фразы, приступил к третьей части «марлезонского балета».

– Ладно, вернемся к делам земным. Не в моих правилах лишать людей шанса проявить свои лучшие качества, поэтому вот вам моя воля, уважаемые. Три месяца я даю вам на переходный период, в течение которого общины передадут все полномочия светской власти моему наместнику князю Босфорскому. Функции полиции, судов и сбора налогов должны быть переданы в течение одной, максимум двух недель. Все религии на территории Великого княжества отныне равны и равноудалены от власти, а вы уважаемые, занимаетесь только заботой о душе своей паствы и наставляете её на путь истинный, который заключается в подчинении законному властителю, то есть мне. О том, что будет в случае беспорядков я уже сказал, сожаления никто не увидит, да и смотреть будет уже некому. От тебя эфенди, – ткнул я пальцем в имама, – я жду фетвы в которой ты расскажешь всему исламскому миру, что всё по закону, святыни Пророка Мухаммеда в порядке и каждый мусульманин может приехать в Константинополь и поклониться им. Устроим выставку под стеклом, пусть паломники едут и везут сюда свои деньги, им ведь нужно будет где-то жить и что-то кушать. Это, что касается дел текущих. Теперь вспомним дела минувшие!

***

В сторону греко-православной церкви и патриарха Софрония я никаких особенных реверансов не делал, доверяя ему сейчас не больше чем мусульманам, которым пока не доверял совсем. Ведь мало того, что я не собирался возвращать ему главенствующую роль, как во времена Римской империи, так ещё и светскую власть забирал. С таким смириться будет сложно, хотя может быть я на него наговариваю и всё совершенно не так, жизнь покажет. Поэтому заострять внимание на кислом выражении лица патриарха, которое сохранялось в течение всей беседы, я не стал (мне с ним детей не крестить, начнёт мутить воду отправлю на пенсию), а дело свое он знал чётко. Список сохранившихся православных храмов, переделанных в мечети и прочие заведения, с приложением украденного в них, появился передо мной мгновенно.

Помня о тактике султана Мехмеда, который после завоевания города не стал сразу жестко притеснять христиан (первые три дня не считаем), а даже пообщался с патриархом, одарил его подарками и пообещал не чинить ему никаких препятствий, при условии покорности паствы, я тоже не стал сразу сильно грузить имама.

Мусульманская община должна будет своими силами освободить церкви от исламской символики, а также минаретов и прочей шелухи, пристроенной за много лет, а уж превращать пустые здания обратно в храмы придется самим православным. Начать следовало, естественно, со Святой Софии, на что я дал эфенди две недели сроку (без учета разборки минаретов) и поручил командору оказать патриарху содействие в виде золота из трона султана для крестов и остальной отделки.

Построенные с нуля мечети я пообещал не трогать и, в принципе, не собирался нарушать своего слова, в прямой постановке этого вопроса. Понятно, что среди полутора тысяч мечетей львиная доля, как это обычно бывает, никакой художественной или исторической ценности не представляет. Поэтому какие их них подпадут впоследствии под снос, когда я разработаю Генеральный план реконструкции города, одному Богу известно, но это дело отдаленного будущего. Что же касается действительно знаковых объектов, таких, как Голубая мечеть, Сулеймание или мечеть Фатих, с гробницей моего предшественника Мехмеда Завоевателя, являющихся настоящими шедеврами архитектуры, то им вообще ничего не грозило. Мало того, я заверил имама, что семь главных мечетей (знаковое число для ислама) будут под государственной опекой, как объекты возможного паломничества.

Но жизнь не может состоять из одних плюшек, поэтому обсудив вопросы градостроения, я перешел к делам денежным и вспомнил про джизью. Налог, который платили все мужчины-немусульмане на территории Османской империи. Фактически, это был аналог рэкетирской дани для ларёчников, платящих деньги браткам за «крышу». За триста двадцать лет у меня вышло около пятидесяти килограмм серебра с носа, именно такой долг я и повесил на каждого мужчину-мусульманина. Эфенди попытался было сбить цену, вспомнив о том, что в ответ на уплату этого налога зимми были освобождены от службы в армии. На это я напомнил ему про девширме (налог с христиан детьми для корпуса янычар) и он сдулся.

Понятно, что для большинства простых людей такая сумма была абсолютно неподъемной, но я и не собирался обирать народ до нитки. Пусть почувствуют себя должниками, а уж каким способом взыскать долг разберемся. Ничто не помешает мне в итоге сделать широкий жест и простить его, например, малоимущим, при переходе в православие, переселении в дикое поле, или за какие-нибудь заслуги перед империей, прослыв великодушным правителем. Ну, а богатеев мы, естественно, растрясём. Пусть радуются, что вообще остались целы и при капиталах.

Закончив разговор и распустив собравшихся, я по привычке остался на месте и принялся анализировать проведенное мероприятие, перечитывая стенограмму написанную сотрудником посольства, вспоминая реакции людей и пытаясь найти недочеты в своих действиях и словах. Не прошло и десяти минут моего одиночества, как одно из зеркал на стене с чуть слышным скрипом зашевелилось и из темноты проема начала появляться голова человека. Заметив это, я не стал сразу поднимать тревогу, а обнажил всегда готовый к бою револьвер и сделал вид, что полностью поглощен изучением документов на столе.

Известия о захвате англичанами островов Гваделупа, Мартиника и Сент-Люсия, являвшихся последними французскими владениями в Карибском море, а вслед за этим и островов Сен-Пьер и Микелон у побережья Ньюфаундленда, достигли Парижа даже немного позже, чем Лондона. Что было вполне объяснимо, ведь вместе с островами в руки англичан попала и большая часть базирующихся там кораблей. Но несмотря на свой масштаб, во Франции эти новости не произвели эффекта разорвавшейся бомбы. Точнее власти сделали всё, чтобы избежать такого эффекта, предпочтя стыдливо замолчать и проигнорировать случившееся. Однако шила в мешке не утаишь и над Францией незримо повисли два извечных вопроса человечества – кто виноват и что делать?

По условиям Парижского мирного договора, венчавшего окончание Семилетней войны и крах Первой Французской колониальной империи, французы теряли все свои владения на американском континенте (Канаду), но получали назад от британцев карибские острова Гваделупа, Мартиника и Сент-Люсия, а так же сохраняли острова Сен-Пьер и Микелон,и права на рыбную ловлю в зоне Большой Ньюфаундлендской банки, где тогда вылавливали много трески.

Это стало в краткосрочной перспективе настоящим подарком для французов. Ведь в то время вся Канада продавала товаров всего лишь на пятнадцать тысяч фунтов стерлингов в год, тогда, как Гваделупа и Мартиника производили за год сахара более чем на ШЕСТЬ МИЛЛИОНОВ. По этому поводу в британском парламенте даже разгорелись жаркие споры, в ходе которых тогдашний глава кабинета Уильям Питт назвал такое решение предательством, но позиция сторонников безопасности американских колоний победила. Вполне обоснованные аргументы о том, что сохранение французского присутствия в Канаде рано или поздно приведет к новой войне, перевесили выгоды от продажи сахара.

За десять лет, прошедших с момента окончания Семилетки, французы, в том числе и на сахарные деньги, сумели большей частью восстановить прежнюю мощь своего флота, но тут в Тулоне появился Викинг. Потеря средиземноморской эскадры и последовавшая вслед за этим английская атака на Карибские владения, обнулили результаты многолетнего напряженного труда, ещё и перекрыв один из источников пополнения сверх дефицитного французского бюджета. И всё это без официального начала войны. Королю Франции было от чего впасть в апатию.

Людовик Пятнадцатый, словно предчувствуя свою скорую кончину и желая спокойно провести отведенное ему на этом свете время, решил полностью проигнорировать случившееся, делая вид будто ничего не произошло. А что, войну ему никто не объявлял, угрозы непосредственно территории Франции нет, значит и беспокоиться не о чем. А после нас, хоть потоп!

Контролировать происходящее за спиной сложности не представляло. В зале имелось ещё несколько зеркал и я краем глаза прекрасно всё видел через одно из них, будучи готовым открыть огонь не меняя положения своего тела. Но опережать события не торопился, пусть неизвестный проявит свою сущность и за ним не заржавело. Думая, что он бесшумный ниндзя, молодой черноволосый парень в типовой придворной одежде выбрался наружу и подняв руку с кремневым пистолетом на линию огня, двинулся в мою сторону. Пора.

Стрелял я из-под руки, себе за спину, поэтому гарантировать идеальную точность стрельбы было невозможно, однако фортуна улыбнулась парню во все тридцать два зуба. Я рассчитывал на попадание в руку или район правого плеча, подальше от жизненно важных органов, и прицел оказался верным. Пуля шла куда нужно, но зацепила конец рукоятки и ушла рикошетом вниз, всего лишь зацепив по касательной голень противника.

Этого всего я, конечно, не видел, а уже после восстановил цепь событий по следам и со слов парня. Не являясь бессмертным, я не собирался сидеть и дожидаться шального куска свинца в затылок, а одновременно со своим выстрелом упал назад вместе со стулом, перекувырнулся через голову с поворотом на сто восемьдесят градусов и сразу сделал перекат вперед-влево, контролируя противника оружием.

Противник опасности уже не представлял. Пистолет, с даже не взведённым кремневым замком, валялся на полу, а рядом тихо постанывал парень, зажав руками рану на ноге. Вояка, блин. Не успел я оказаться на ногах, как в зал ворвалась моя охрана с оружием на изготовку, для которой работы по профилю уже не оказалось.

Подняв с пола его пистолет, я велел посадить нападавшего на стул и остановить кровь, а сам направился к столу и в этот момент за моей спиной завязался весьма интересный диалог.

– Устани курва! – произнес мой боец с позывным Дуга (длинный, серб.).

– Ти си Србин? – прорезался тонкий голос любителя прятаться за зеркалами.

– Jа сам Србин, али ко си ти? – последовал встречный вопрос Дуги.

Тут же развернувшись, я уточнил:

– Дуга, он что, по-сербски сейчас разговаривал?

– Вроде да! – пожал плечами боец, с выражением замешательства на лице.

– А ты почему к нему по-сербски обратился? – продолжил я разбираться в непонятках.

– Как-то случайно вышло, подумал про него нехорошо, вот курва и вырвалось! – развел руками Дуга.

– Понятно, значит Аббас нам не нужен, переводчиком сегодня будешь работать сам, – резюмировал я и переключил внимание на бледного пленника, – Ты серб? Как зовут?

– Переводчик не нужен, я понимаю русский! – с сильным акцентом, но вполне правильно проговорил пленник.

– Ну тогда отвечай на заданный вопрос, раз ты у нас такой разносторонний!

– Меня зовут Мехмет! – коротко ответил он, нахохлившись и стараясь сделать голос грубее.

После длинного и насыщенного трудового дня, никакого желания тянуть из Мехмета клещами каждое слово у меня не было, поэтому я сильно, до слёз, прихватил ему двумя пальцами кончик носа и проговорил медленно в ухо:

– Значит слушай меня внимательно умник. Ты направил пистолет на меня, на императора. По законам моей империи за это полагается смертная казнь, но у тебя даже права на суд нету, тебя не существует в этом мире. Там, на площади у дворца, гора трупов твоих товарищей янычар. Одно моё слово и станет на один труп больше. Насколько я знаю, из вас тут делали преданных слуг султана, его верных псов. У меня для тебя печальные новости щенок, ни султана, ни вашей гнилой империи больше не существует. Если хочешь ещё немного пожить, начинай рассказывать всё, что знаешь. Ко мне нужно обращаться Ваше Величество. Я понятно объяснил?

– Да, да Ваше Величество, я всё понял! – замотал он головой, – Меня зовут Милица, Милица Шевич, родом я из Белградского пашалыка. Меня забрали из дома восемь лет назад…

– Какой-то дерьмовый из тебя янычар получился Милица, – перебил я его, – если тебя за восемь лет даже пистолетом пользоваться не научили. Ты на меня пистолет направил, а замок не взвёл. Чем вы тут вообще занимались?

– Я не янычар Ваше Величество, я учился в школе Эдерун для самых умных, нас готовили для службы чиновниками, а военных готовили в школе Капыкулу, туда отбирали тех кто сильнее и выносливее! – принялся объяснять серб.

– Ну слава богу, а то я чуть было не расстроился, что мы против таких инвалидов два дня тут ковырялись! – усмехнулся я, – Давай, самый умный, рассказывай всё по порядку!

***

Судя по его словам, парень действительно оказался мегамозгом. Окончил школу для гениев с самыми лучшими отметками, стажировался в канцелярии у Сулейман-паши, что даже подтвердил ответами на несколько вопросов на темы, про которые мне сам визирь рассказывал позавчера, и знает кучу языков. Турецкий, арабский, персидский, османский, сербский и французский в совершенстве, русский похуже, а немецкий только начал изучать. Порядки сейчас были не такие строгие, как раньше, поэтому изучать родной язык и переписываться с родственниками уже не запрещали. А сейчас он трудился кем-то типа личного секретаря самого султана, насколько я понял. Всё это было очень интересно, но мне не давала покоя его фамилия «Шевич», будто я её уже слышал в полку, хотя лично с такой фамилией сто процентов никого не знал.

Парень воспринял моё указание рассказывать обо всём буквально, поэтому закончив со своими успехами в учебе и работе, перешел к рассказу о злоключениях в подземном ходе и о том, как по ночам пробирался по нему в помещения гарема и воровал там воду и еду, но я его уже не слушал.

– Помолчи! – остановил я его словесный понос и перевел взгляд на своего бойца, – Дуга, подумай, может быть ты помнишь у нас в полку кого-нибудь с фамилией Шевич?

Серб задумался секунд на двадцать, а потом пожал плечами:

– Командир, я знаю только генерала Ивана Шевича, одного из основателей полка, который вместе с Райкой Депрерадовичем привел людей от австрияков, и его сына Милоша. Но ни с кем из них лично не знаком. Генерал вышел в отставку, когда я еще ребенком был, а Милош погиб на войне с пруссаками!

– Точно, молодец Дуга! – хлопнул я себя ладошкой по бедру и опять переключился на умника, – Слышал что-нибудь в семье про это?

– Слышал Ваше Величество, слышал! – радостно закивал он, – Это родной брат моего деда Душана, он увел свою семью в Австрию из Белградского пашалыка. Там много таких семей, живущих по разные стороны границы. А потом они ушли оттуда в Россию в 1753 году, как раз в год моего рождения!

Так, так, дата вроде совпала, значит не врет, начал я прикидывать в уме варианты использования такого подарка судьбы. Может быть получится сразу взять под свое крыло сербов, пока туда австрияки под шумок не залезли. Значит нужно дожимать пацана.

– Что ж интересный рассказ Милица. Хотя нет, Милица, это же сербское имя, а какой из тебя серб, – резко изменил я тональность разговора на пренебрежительную и показал рукой на Дугу, – вот он серб, он веру предков не менял, как и еще сотни таких же бойцов в моей армии, которые пришли из России освобождать своих братьев-сербов от османского ига. Иван Шевич серб, он ушёл на чужбину, но не стал менять веру и прислуживать своим врагам мусульманам и католикам. А ты всего лишь Мехмет-перевертыш, верный щенок шелудивого пса Мустафы, предавший свою веру и свой народ. Ты даже смерти не заслуживаешь, презренный!

Потеряв к нему интерес, я повернулся в сторону двери и дал команду охране:

– Отрубите этому щенку кисть, которой он держал пистолет, перевяжите, чтобы не истёк кровью, и вышвырните из дворца. Не выношу предателей!

– Ваше Величество, я не предатееель, – заревел парень, упав со стула на колени, – я был ребенком и семья отдала меня по закону, разве у меня был выбор, за чтооо!

Остановившись после его слов, я задумался и вынес новый вердикт:

– Что ж мусульманин, возможно в твоих словах есть доля правды. Конечно, ребенку сложно бороться за свою судьбу, особенно когда тебе не оставляют выбора. Но сейчас ты уже не ребенок и мы можем проверить насколько лжив твой рот. Иди, я отпускаю тебя. Если в душе ты остался сербом, тогда сегодня ты вернешься в веру предков, станешь православным сербом Милицей, а завтра придёшь сюда, чтобы вместе со своими братьями бороться за свободу своей семьи и родины. Я всё сказал!

– Мне проследить за ним Командир? – сразу же задал вопрос Лис, отвечающий сегодня за мою охрану, когда парня вывели из зала.

– Зачем, насильно мил не будешь. Поэтому нарушать чистоту эксперимента не нужно. Угрозы от него никакой нет, если сбежит, будет неприятно, но информацией мы и без него сможем воспользоваться. А вот когда он сделает всё сам и завтра вернётся, это уже совершенно другое дело. Но тебе в любом случае придется отправляться в Белград, с ним или без него. Детали операции обсудим позже, а пока подбери с десяток сербов для этого дела!

***

Ждать завтрашнего дня я не стал и отправился в «Орлиное гнездо» в этот же вечер, как только закончил все дела в Тронном зале. Мне, конечно, не привыкать даже к совсем уж экзотическим местам для ночевки, но дворцовые интерьеры почему-то сильно раздражали.

Мои мысли по поводу Милицы оказались верны и утром в резиденцию привели хромающего босоного парня в рубище на голое тело и с православным крестом на груди, заявившегося во дворец, как только рассвело. Поручив его заботам своих бойцов и отправив группу для проверки в греческий квартал Фанар, где, по словам парня, он заново крестился, я принялся планировать операцию «Белград».

Сама по себе задача архисложной не выглядела. Добраться до места, связаться через семью Шевича с местными сербскими боссами и передать им мое императорское послание, в котором я провозглашаю создание Великого княжества Сербского и дарую титул Великого князя Георгию Депрерадовичу, нынешнему губернатору Донецкой губернии, который вскорости прибудет на родину с войсками, а им поручаю в ожидании прибытия законного правителя организовать защиту сербских территорий своими силами. В том, что Депрерадович согласится, я не сомневался, не тот это человек, чтобы проигнорировать такие судьбоносные события.

А вот с «добраться до места», могли возникнуть сложности. Немногим меньше тысячи верст по незнакомой и, большей частью, враждебной территории, это тебе не кот начхал. Здесь была надежда только на скрытность перемещения и на Лиса, который по праву слыл одним из лучших разведчиков в полку, чувствуя себя в горах и в лесу, как рыба в воде. Поэтому и численность группы будет небольшая, всего дюжина человек вместе с Милицей. Ну а первую часть пути, по открытой местности, группа проделает вместе с войсками фон Клаузевица, направляющимися для захвата Адрианополя.

Закончив подготовку плана и своего послания, которое я собирался ещё показать Обрезкову для приведения его в надлежащий вид (все же стиль моего письма был далёк от идеала), я отправился на плавучий госпиталь, пока его ещё не начали передислоцировать во дворец. Там я собирался посмотреть, как содержатся раненые, подбодрить их, вручить заслуженные награды и переговорить с бароном Ленцем. Судя по имеющейся у меня информации, барон получил тяжелое ранение и ему пришлось ампутировать левую руку. На Мальте он мне помог, поэтому я не мог не отплатить ему той же монетой и хотел предложить какую-нибудь административную должность в правительстве наместника.

Увиденное в госпитале меня порадовало, все же уровень орденской медицины, был на голову выше, чем в среднем по Европе. Как и мой визит, вкупе с наградами, не оставил равнодушным раненых бойцов и, конечно, Фридриха, который с радостью отменил планы по возвращению домой, без сомнений согласившись присоединиться к командору после выздоровления.

Вернувшись в резиденцию, я решил разобраться наконец с семьей бывшего султана или, если точнее, с её мужской частью, потому, как по женской, я уже все решения принял. Гарем, по умолчанию, оказался в компетенции наместника, пусть сам с ним и разбирается, а законных жен (или уже вдов) султана с дочками я решил забрать с собой в Крым и перепоручить их заботам бывшего хана, а сейчас губернатора Таврии Николая Гирей-Херсонесского. Думаю, что там им будет неплохо. А вот с пацаном, как мужчиной и наследником престола, я должен был закрыть вопрос лично.

***

– Селим, сейчас тебе придется принять решение, как совершенно взрослому человеку, но сначала я хочу узнать, ты любишь сказки? – начал я разговор, когда проинструктированный бывший наследник вместе с Обрезковым, который опять помогал мне в качестве переводчика, оказался в моем кабинете.

– Да Ваше Величество! – прозвучал от пацана вполне предсказуемый ответ.

– Хорошо Селим, тогда ты должен быть знаком с сюжетом, когда перед героем предстают три двери, из которых он должен выбрать одну. Сейчас ты в такой сказке и выйдешь отсюда в одну из таких дверей, возврата из которой нет. Поэтому не торопись, возможности изменить решение, от которого будет зависеть вся твоя последующая жизнь, не будет. Если тебе окажется что-то непонятно в предложенных мной вариантах, лучше спроси, я объясню ещё раз. Ну и, естественно, у тебя нет права отказаться от выбора и сам понимаешь, среди вариантов не будет такого, где я просто отпускаю тебя на все четыре стороны. Готов? – ободряюще улыбнувшись, посмотрел я на него, хотя собирался предложить ребенку вещи, за которые меня в прошлом мире детские правозащитники расстреляли бы, а потом повесили и напоследок утопили.

– Готов Ваше Величество! – сжав кулаки, решительно произнёс он.

– Молодец, мне нравится твой настрой. Итак, я император, ты наследник престола, поэтому в первой двери тебе будет дано право вызвать меня на смертельный поединок. Победишь меня и будешь свободен, как ветер, никто тебя не тронет, слово императора. Это может показаться насмешкой с моей стороны, но это совершенно не так. Перед боем каждый имеет шанс на победу, а ты, насколько я знаю, довольно неплохо обращаешься с холодным оружием. Во второй двери тихая спокойная жизнь, например, садовника в моей резиденции. Останешься в своей вере, будешь потихоньку ковыряться в земле, подстригать розы и ни в чем не нуждаться, потом женишься, но под присмотром. И, наконец, в третьей двери тоже возможность служить мне, но только так, как служат настоящие мужчины. Это возможность стать воином, полководцем или адмиралом, но для этого тебе придётся перейти в мою веру и сменить имя. Думай, выбирай. Времени тебе десять минут!

– Ваше Величество, у меня вопрос. Что с моим отцом, вы его убили? – сразу воспользовался он своим правом.

– Интересный вопрос Селим. Я завоевал три королевства, два острова, и одну империю, но до сих пор не убил ни одного человека королевских кровей. Раньше в этом не было необходимости, а в этот раз, когда я точно собирался убить султана, он пропал из дворца перед самым нападением. Покинуть город он точно не мог, поэтому вполне возможно, что стал случайной жертвой уличных боев. Не возьмусь судить каким он был отцом для тебя, правителям сложно уделять много времени своим детям, знаю по себе, но как с отца и защитника своего народа я бы с него пример не взял. Вот так! – развел я руками.

Парень наморщил лоб, услышав мой ответ, подумал ещё секунд двадцать и произнёс:

– Мой наставник Энвер-ходжа учил меня, что не стоит открывать дверь, которую ты не в силах закрыть. Это ведь вы убили Махмуд-бея на поединке голыми руками. Сулейман-паша рассказывал эту историю, которая произошла на его глазах. Значит выбрать первую дверь, будет глупостью, а не доблестью с моей стороны. Цветы мне безразличны, поэтому я выбираю третью дверь, только вы должны научить меня также убивать без оружия!

Вот так пацан! Охренел я не от его выбора, а от чёткости его логики. Да ещё и выставил в конце условие, будто это я его уговариваю здесь перейти к себе на службу. Такому палец в рот не клади, сразу отхватит по локоть.

– Я принимаю твой выбор. С этого момента Селима, сына Мустафы не существует. Завтра ты будешь крещен, а через неделю отправишься на Мальту в кадетский корпус, обучаться морскому и военному делу. Ну а право обучаться у меня искусству рукопашного боя, нужно будет заслужить учебой в корпусе. Вернемся к этому вопросу через пару лет. Есть ещё пожелания?

– Я бы хотел увидеть свою мать и сестру, если это возможно Ваше Величество?

– Конечно, через несколько дней они тоже отправятся в путь вместе со мной. Мы направляемся в Крым. Там они останутся при дворе бывшего хана Девлет-Гирея, он позаботится о них. Ты сможешь увидеться с ними перед отплытием, а по окончании учебы приедешь к ним в гости!

***

В том мире, адмиралу Колчаку частенько приписывали фразу про то, что наводя порядок в захваченном городе, не стоит трогать проституток, артистов и кучеров, которые служат любой власти. Его это слова или нет, доподлинно не известно, но сам он точно оказался политической проституткой, официально перейдя в конце 1917 года на службу британскому правительству, а затем усердно выполняя приказы лондонских хозяев на посту «Верховного правителя России». Что впоследствии было метко изображено народным творчеством в виде частушки про него – «Мундир английский, Погон российский, Табак японский, Правитель Омский». Но суть не в этом, а в том, что характеристика про службу любой власти, прекрасно подходит и мелким чиновникам, которые на мой взгляд даже более живучие существа. Примерно на одном уровне с домашними тараканами, которые, как общеизвестно, одни переживут ядерную войну. Воистину, императоры приходят и уходят, а чиновники остаются.

Через пять дней после захвата города, эти парни в серых одеждах возобновили, как ни в чём не бывало, свою работу, принявшись со всем усердием переписывать законы старой империи. Заставив и меня зарыться в гору бумаг, став приложением к перу, утверждающему документы. Хотя ничего нового, особенно в экономике, мы сразу придумывать не стали, сохранив основную часть прежних законов. Только доработав их с учетом упразднения шариата и изменений в положении общин, и переиздав на трех языках: русском, французском и турецком. Русская версия для меня и в качестве эталона, французская для наместника и его команды, а турецкая для всех остальных. Искусственный османский язык, которым владели только чиновники, я сразу же запретил и распорядился начать внедрение во все сферы жизни и образования русского языка, как языка межнационального общения.

Захват крепости Румели прошел без осложнений, обезопасив европейскую часть города, с маркизом де Сантильяной я тепло попрощался, передав с ним письмо королю Испании, в котором выражал надежду на установление доверительных отношений, задачи всем были нарезаны. Поэтому я с чистой совестью мог отправляться в Крым, на Родину, которую не видел полтора года, и подвести некоторые промежуточные итоги. Которые вполне укладываются в короткую фразу – лето провели отлично.

Если перефразировать бородатый анекдот про генерала за рулем, то можно сказать, что реальных виновников гибели Екатерины Алексеевны и Станислава Потоцкого я до сих пор не знаю, но часть наказаний уже привел в исполнение. Как обычно, первыми под раздачу попали поляки и турки. Хотя, как говорил Жеглов, наказания без вины не бывает. Поляки (по крайней мере какая-то их часть) своего лидера в любом случае предали, а турки безо всяких на то оснований нарушили взаимовыгодный мирный договор.

Вот на такой позитивной ноте первого августа, в день когда нашему с Софией первенцу Косте исполнился ровно год, мой левиафан, ста двадцати пушечный красавец «Константинополь», покинул бухту Золотой Рог, снова направив свой размеренный, внушительный бег на восток. А я перед выходом в море перевернул свою новую сокровищницу вверх дном в поисках подходящих подарков для моей ненаглядной, а также тёщи и Марии с её дочками, которые должен был доставить в Стокгольм адмирал Седерстрём (механическую птичку на подставке в подарок сыну я выбрал за пару минут). Несмотря на гигантское количество драгоценностей всех видов, именно женских аксессуаров там оказалось раз-два и обчёлся. Ведь долгие сотни лет подарки преподносились самим султанам, но никак не их многочисленным жёнам. Восток, как говорится, дело тонкое!

Двумя днями ранее

Траверз порта Синоп

Изначальная задача Селим-паши была нам вроде как известна – высадить десант на полуострове, но война тем и отличается от театра, что здесь по большей части всё идёт совсем не по сценарию. В Крыму, надеюсь, тоже ушами не хлопают и подготовили комитет по торжественной встрече, а удобных мест для высадки там не так уж и много. В такой ситуации обстоятельства могут вынудить турок искать другие места, на роль которых по своей десантодоступности претендуют в первую очередь район Днепровского лимана и Таманский полуостров. Однако выбрать в такой ситуации Кубань для атаки на Крым можно только в горячечном бреду. Война – это в первую очередь география и ни один командир не захочет оказаться в ситуации необходимости сначала форсировать пролив, а затем наступать через узкую кишку безводного Керченского полуострова. Это же справедливо и для высадки в районе самой крепости Ени-Кале. Значит остается западный вариант.

Помня, что корабельная поисково-ударная группа (в терминах двадцать первого века) кэптэна Юэля имеет задачу двигаться вдоль турецкого побережья на восток, до Синопа, а затем направиться через центральную часть Черного моря на север, я направил свой флагман по совершенно другому маршруту. Мы пойдем через западную часть моря прямиком к Кинбурнской косе, а уже после спустимся на юг, вдоль западного побережья Крыма, и, Бог даст, доберемся до Севастополя, в котором я ещё не бывал.

Впереди нас двигался на север-восток мощный грозовой фронт, да и шли мы в стороне от торговых маршрутов, использующих сильное круговое течение, несущее свои воды вдоль западного побережья Черного моря от устья Днепра к Босфору, поэтому море оставалось пустынным на протяжении всех пяти суток нашего перехода.

Я все это время занимал свой мозг проигрыванием различных вариантов развития событий, но каждый раз уходя в дремучие дебри вероятностей останавливался, понимая, что занимаюсь чистым фантазированием. Слишком долго я был оторван от ситуации в России и парочка писем от Потемкина, полученных более полугода назад, ничего общего с действительным состоянием дел уже не имеют, а информация от турок однобока и касается только ситуации с их армией вторжения. Но ничего страшного, любая гимнастика полезна, даже для ума. Здесь, как в старом анекдоте, не догоню, так хоть согреюсь.

***

– Ваше Величество, корабли на горизонте, множество парусов и похоже там идёт бой! – оторвал меня кэптэн Эриксон от тяжких дум о судьбе империиметания ножей в мишень на стене каюты.

Убрав занесенный для броска нож, я принялся одевать куртку и уточнил:

– Отлично Ларс, где мы находимся?

– Трое суток подряд стоит низкая облачность Ваше Величество, поэтому могу сказать только приблизительно по счислению. Думаю, что мы милях в пятнадцати-двадцати к юго-западу от Тендровской косы! – доложил командир корабля.

– Ну что ж, всё сходится. Думаю, что пришла и ваша очередь заняться своими прямыми обязанностями по превращению вражеского флота в плавающий лесоповал. Корабль к бою! – ободряюще хлопнул я кэптэна по плечу и начал экипироваться по боевому.

Поднявшись минут через семь под аккомпанемент боцманских дудок на полуют и осмотревшись в свой бинокль, позволявший видеть намного больше по сравнению с остальными, я обнаружил весьма примечательную картину. Парусов было действительно много и разделены они оказались на две неравные части. Левее, ближе к берегу, скученно качалась на волнах многочисленная группа небольших судов, вероятно в основном транспортных, а правее маневрировали с десятка полтора парусников посолиднее, среди которых явно выделялась тройка совсем уже серьезных кораблей. Но самым примечательным оказалось то, что среди второй группы поднимался в небо столб чёрного дыма, источник которого явно перемещался. И это было совершенно не похоже на горение деревянного корабля. В воздух поднимался черный, как смоль, угольный дым, который могла производить только топка паровой машины. А еще парусники с турецкими флагами на мачтах периодически окутывались клубами порохового дыма, которым вторили раскаты звуковых волн, доходящих до нас с опозданием секунд на двадцать.

– Ларс, вы совершенно правы, там идёт бой и сейчас мы присоединимся к этому веселью. Отсюда не видно, но противником у турок должен выступать небольшой русский корабль без парусов, из которого идёт дым, словно из печи, поэтому ничему не удивляйтесь, когда увидите. У турок скорее всего три французских восьмидесяти пушечника, о которых мне докладывала разведка, а все остальное мелюзга по сравнению с нами. Какой у вас план боя? – оторвал я окуляры от лица и посмотрел на кэптэна.

Эриксон ненадолго задумался, переваривая мою информацию, и ответил:

– В таком случае Ваше Величество, с учетом преимущества в орудиях крупного калибра, толщины наших бортов и высоты опердека, предлагаю бой на дальней дистанции. Для нас жизненно важно сохранить ход и не попасть в два огня, а в такой позиции мы будем практически неуязвимы. Борт выдержит попадания ядер, а до такелажа они просто не добьют!

– Что ж, для начального этапа боя план отличный, а то, где мы здесь будем искать кубинское красное дерево для ремонта нашего красавца! – поддержал я командира, – Действуйте Ларс, фрегат отправьте потрепать транспортники, а я со своими бойцами организую две группы снайперов на полубаке и здесь. Будем выбивать турецких командиров и рулевых!

***

Рассмотрев, по мере сближения, противника, Эриксон подтвердил мои мысли про французские корабли, узнав в них систершипов семидесяти восьми пушечных «Сципиона» и «Геркулеса», взятых нами трофеями в Тулоне. Что ж, противник серьезный и бой нам предстоит тяжелый, сомневаться в этом не приходилось. Все же у них подавляющее преимущество в количестве кораблей и орудий, позволяющее запинать толпой даже такого монстра, как «Константинополь». Поэтому нам предстоит хорошенько постараться, чтобы сегодня оказаться со щитом.

Расставив снайперов, я занялся просмотром в бинокль прямого эфира игры в кошки-мышки. Где в роли мышки выступал небольшой пароход с двумя трубами и Андреевским флагом на корме, силуэт которого стал периодически появляться в поле зрения, кошками выступали полтора десятка турецких кораблей, явно желающих взять его на абордаж, а ценой проигрыша была смерть.

Привыкнув за последнее время к парусным судам и особенностям их неторопливого маневрирования, где однозначным чемпионом выступал мой огромный флагман, я вдруг с удивлением обнаружил и вспомнил, что корабли могут вести себя на воде совершенно по другому. Совершая абсолютно немыслимые для гордых покорителей ветра эволюции в виде разворота практически вокруг своей оси или движения задним ходом. Вот два турка, двигаясь по сходящимся траекториям, почти зажали строптивца в клещи, но он вдруг почти остановился, как вкопанный, пропустил погоню мимо себя и резко вывернув влево, зашел одному из «французов» в корму. Слитный залп башенных, да, да я не ошибся, именно башенных орудий и полуют преследователя взорвался облаком древесной щепы, а корабль со сбитым рулём заложил резкую циркуляцию вправо, рискуя протаранить своего напарника. Вот это да, вот это триумф технологий, подумал я. Походу тут наша помощь даже не требуется, этот вертлявый малыш сам отделает их, как бог черепаху.

***

К счастью или к сожалению, для кого как, турок ещё было много и через двадцать минут пришел и наш черед. Когда до колонны противника оставалась треть кабельтова, «Контантинополь» ушёл на правый галс, имея противника по правому наветренному борту, и полсотни наших орудий практически одновременно изрыгнули море огня в сторону противника. Нас окутало облако дыма, поэтому мне, в отличии от кэптэна Эриксона, ничего не оставалось, как опять отрабатывать роль зрителя в фильме про войну.В этот момент рулевой перебросил штурвал дальше, до упора влево, а пара сотен матросов, прилагающихся к такелажу в виде армии трудолюбивых муравьев, проделала необходимые манипуляции с парусами, и неповоротливая туша флагмана, накренившись на правый борт и подняв в воздух тучу брызг, принялась совершать поворот фордевинд.

Времени на совершение эволюции нам потребовалось не в пример больше, чем пароходу, но и такой маневр под прикрытием дымовой завесы оказался неожиданностью для турок, нарушивших линию баталии в попытке разделиться на две колонны. Кэптэн опять пошёл на правый галс, заходя в прореху между бывшими мателотами (соседи по кильватерному строю) на позицию для продольного огня, и тут уже мы смогли отличиться, зачистив корму одного из турок от всего живого до того, как нас опять обволокло дымом, только теперь уже от поочередных залпов с обоих бортов.

Прорезав основную линию, мы пошли на сближение с пароходом и я приказал притащить на полубак еще парочку Андреевских флагов, чтобы наверняка обозначить себя и не попасть под дружественный огонь этого колючего напарника, который за это время уже успел разделаться с двумя фрегатами, покачивающимися неподалеку без хода. Что ж, начало боя можно считать позитивным, мы уже точно одному сбили руль и положили там командира с кучей офицеров, а другого оставили без такелажа, тогда, как малыш вообще троих уконтропупил.

К сожалению на пароходе, название которого я так и не смог пока рассмотреть, сигнальных фонарей не имелось и организовать полноценное взаимодействие на ходу было невозможно. Поэтому я просто показал жестами, чтобы он шёл влево, а мы сделаем поворот и зайдем справа по ветру, и судя по его маневру меня там поняли правильно. Корабль, оказавшийся катамараном с двумя колесами, прикрытыми надстройкой, между корпусами и четырьмя орудийными башнями без крыш, резко довернул за нашей кормой в указанном направлении, не прекращая при этом вести убийственный огонь по противнику на совершенно недоступной для нас дистанции. Вот, что крест животворящийбездымный порох и новые орудия делают.

Однако пострелять нам сегодня больше не довелось. Видимо, оценив результаты первого огневого контакта, как исключительно бесперспективные для себя, турки бросили своих пятерых подранков и на всех парусах дали дёру в открытое море, кто куда. А вслед за ними и транспортники рассыпались по волнам, как тараканы, после включения на кухне лампы.

***

– Здравия желаю господа, капитан третьего ранга Ушаков Федор Федорович к вашим услугам, покорнейше благодарю за помощь в баталии, – кивнул командир парохода, статный и широкоплечий мужчина лет около тридцати, с открытым, светлым, истинно русским лицом, – С кем имею честь? Ни разу не слыхивал про такой великолепный корабль на нашем флоте!

Узнав, кто передо мной, я совсем не удивился, а лишь подумал про себя, что попробуй после такого не поверь в предначертания какой-то высшей силы. Как мы не изменяли ход истории, Ушаков и турки всё равно нашли друг друга и он их неизменно нахлобучил, впрочем, как и Суворов. А всё остальное лишь декорации для зрителей, на которые сами великие люди творя историю абсолютно не обращают внимания.

– Не стоит благодарностей, вы и сами прекрасно справлялись! – протянул я ему руку для рукопожатия и немного поджал его широченную ладонь. Ушаков с улыбкой принял правила игры, попытавшись сразу меня раздавить, но встретив достойный отпор, удивился, а после уже я включил форсаж и ему пришлось отбиваться. Наши сцепленные руки замерли в равновесии и тут я улыбнувшись, продолжил, – Император Скандинавии Иван, рад знакомству Федор Федорович!

Ушаков немного смутился, но к его чести не бросился рассыпаться в извинениях за эту шалость, зачинщиком которой был я сам, а разжал руку и склонив голову с достоинством ответил:

– Здравия желаю Ваше Величество, ну у вас и хватка, небось подковы гнёте играючи!

– Да вас тоже Господь Бог силушкой не обидел, Федор Федорович, но я предпочитаю гнуть и ломать противников, коих у нас ещё в достатке, а подковами пусть кузнецы балуются. Но сейчас недосуг, мы с вами позже ещё обо всём детально поговорим. Кэптэн Эриксон, – показал я на обычно неразговорчивого шведа, который уже вполне прилично мог общаться по-русски, – командир этого красавца. Не буду вас смущать своим присутствием господа флотоводцы, вы тут сами обо всём договоритесь, собирайте трофеи и давайте уже пойдём домой, в Севастополь!

Один из подранков, с разнесенным в хлам полуютом и множеством повреждений в районе пера руля, оказался совсем плох, поэтому капитаны решили с ним не церемониться и добить, а остальных взяли на буксир, поделив пополам между несравнимыми по своим размерам «Константинополем» и «Крымом». Таким вот незатейливым оказалось имя первого в мире боевого корабля-парохода. В итоге фантасмагорический вид нашего каравана имел полное право быть запечатлённым на холсте в виде дружеского шаржа.

Я же вспомнил слова командора про излишнюю скромность и отправил не имеющий задач фрегат в Севастополь, проинформировать Потемкина о славной виктории, бегстве турок и своем прибытии на родную землю. Пусть встречают своего…, а кого непонятно. Ладно, как встретят, так встретят, на месте разберемся.

***

Не знаю, отследили они как-то наш караван или просто стояли с утра на новенькой городской набережной и на всех возвышенностях в округе, но к нашему заходу в Севастопольскую бухту, там собралось никак не меньше десятка тысяч человек. Что для недавно основанного города являлось, на мой взгляд, очень серьезным показателем, хотя ничего удивительного в этом не было. Это в цифровую эпоху люди оказались избалованы доступностью видео контента, позволяющего не отрывая пятой точки от дивана присутствовать удаленно на множестве событий в разных концах света. Здесь же всё, что хоть на йоту нарушает привычное и размеренное течение жизни, вызывало неподдельный интерес людей, независимо от их возраста и социального положения, и собирало в любую погоду огромные толпы народа. А уж такое событие, как заход в гавань победителей над турецкой армадой, буксирующих по паре трофеев, точно не позволил бы себе пропустить никто из жителей города-моряка.

Дожидаться швартовки махины флагмана я не стал и приказав спустить шлюпку, направился к набережной, по центру которой выделялись четкие квадраты воинских подразделений с развернутыми знаменами и несколько встречающих лиц, во главе с Потемкиным, чья внушительная фигура сразу притягивала взгляд.

– Виват императору Ивану! – зычно гаркнул Потемкин, когда я поднялся по ступеням на мостовую набережной, и подойдя ко мне под слитные возгласы «Виват, виват…», произнёс с самым серьезным выражением на лице, – Ваше Величество, окажите милость, примите под свою руку народ Новороссии, как наш законный государь!

Я вроде не был новичком на подобных мероприятиях, какие только присяги мне уже не приносили. Две недели тому назад высшие духовные лица четырех конфессий присягали в Константинополе на своих Святых Писаниях. Но именно в такой ситуации, когда я не почти законный наследник, как в Швеции, или взял власть по праву сильного, как в Дании или на Мальте, а когда сами люди предлагают мне стать монархом, да ещё и в России, я оказался впервые и немного растерялся. Со стороны вроде бы никакой разницы, но для меня в душе разница была колоссальная. Ведь это мой, русский народ, отдаёт себя в мои руки и возносит меня над собой в надежде, что я дам ему защиту от супостата и услышу его чаяния. И ради возможности сделать это, я со своими боевыми товарищами крутился все эти пять лет, как белка в колесе. Хотя, наверное, предыдущие годы покажутся легкой прогулкой, перед тем, что нам предстоит впереди. Как говорится, кушайте, не обляпайтесь.

Глубоко вздохнув и прокашлявшись от кома, вставшего в горле, я подошёл к Потемкину, крепко обнял его, а после повернулся и громко обратился к собравшимся:

– Я, милостию божею, император Скандинавии, король Дании, Норвегии и Швеции, герцог Курляндии и Мальты, великий князь Константинополя принимаю вас братья и сестры в большую семью народов моей империи, в которой рады каждому вошедшему в неё, независимо от вероисповедания и рода-племени. Будьте верны своей присяге в горе и радости. Да будет так и да поможет нам в этом Господь Бог всемогущий!

– Виват императору Ивану! – снова гаркнул Потемкин, которому опять вторила вся набережная, и дал отмашку к началу процедуры, которая оказалась чётко расписана.

Перед полками вышли священники, держа в руках Евангелие (на левом фланге, перед группой татар с национальных одеждах, вышел имам с Кораном), и принялись диктовать текст присяги, а стоящие в строю принялись хором повторять за ними – «Я … обещаюсь всемогущим богом служить всепресветлейшему нашему государю императору Ивану Николаевичу верно и послушно и т.д и т.п…. В чем да поможет мне Господь Бог всемогущий!».

После полки прошли торжественным маршем, народ кричал «ура!» и бросал вверх шапки, корабельные орудия дали несколько залпов холостыми выстрелами, а подписание «присяжных листов» было изначально спланировано в казармах, чтобы не затягивать сверх меры мероприятие.

Народ продолжил гулянья на набережной, а мы сели с Потемкиным в карету и отправились в резиденцию генерал-губернатора, в которой он и жил и работал.

– Григорий, – посмотрел я на него, как только закрылась дверь кареты, – будешь мне выкать наедине, обижусь!

– Как скажешь Иван! – улыбнулся он и задумчиво произнес, – Сколько мы с тобой не виделись, полтора года, а кажется будто целая жизнь прошла, столько всего произошло!

– Даа, – вздохнул я, – и не только хорошего!

– На всё Божья воля, – тоже вздохнул и перекрестился он, – Екатерина Алексеевна никогда не предавалась унынию, значит и нам не след. На нашей стороне правда, значит и Бог с нами, вот и будем делать, что должно. Сейчас то оно полегче будет, а эти полгода совсем тревожно было, в смятении народ находился. Как это, без царя дальше жить? И ты молчишь, ничего не сообщаешь. Вот и сиди, гадай, может ты у себя в Стокгольмах решил сидеть потихоньку, ни во что не вмешиваясь!

– Извини, но мои планы никакому шифру в мире нельзя было доверить, – развел я руками, – вся надежда была на внезапность действий, иначе бы я вряд ли взял Константинополь за два дня, да и вас бы в покое не оставили. Весь Стокгольм до сих пор должен думать, что я в Новый Свет отправился, за новыми землями. Ну теперь, слава Богу, этот этап позади, надеюсь сейчас немного попроще будет. Кстати, что-то я Антонио на набережной не видел?

– В порядке наш Антонио, все такой же скромный, а начнёшь с ним торговаться, без штанов останешься, богатейший купец в Крыму! – махнул рукой Григорий, – Он теперь человек семейный, у него уже двое карапузов, потому стоял в сторонке со своим семейством. Приедет опосля ко мне домой, а ты куда Михаил Михайловича опять услал?

– Погоди, – удивленно посмотрел я на него, – тебе Пугачев разве не рассказал ничего? Это ведь корабли пятой бригады стояли в глубине бухты? Есть у них результаты по поиску турецкого десанта?

– Они это, они, – утвердительно покачал Потемкин головой, – пришли только позавчера вечером. Пугачев мне письмо твоё передал и коротко рассказал, что нашли они турка в Синопе и изничтожили всего, вместе с городом. Говорит, не меньше полутора сотен кораблей там было. Ежели добавить тех, которых вы у Тендровской косы рассеяли, вкупе огромный флот выходит. Думаю, что больше никакой опасности для Крыма нет. Ну так вот, собирался я с Емельяном Ивановичем вчера обстоятельно побеседовать, а тут появляется твой фрегат и сообщает последние новости. Тут уж не до бесед стало, нужно было встречу готовить. Сам понимаешь, лучшего момента не придумать!

– Ну слава Богу, значит удачно отработали, молодцы, – обрадовался я, – а Михал Михалыч на Корсике приглядывает за делами. Мы тут по дороге пошумели немного. Сначала у французов флот в Тулоне отобрали и остров отбили, а потом ещё и Мальту захватили по пути, так что я теперь Великий магистр Ордена Святого Иоанна Крестителя, который ещё называли орденом Мальтийских рыцарей. Только орден теперь в Константинополь насовсем переехал, а командор, которого я жаловал титулом князя Босфорского, трудится там моим наместником!

– Даже засомневайся я на мгновение в твоём рассказе о появлении здесь, ты тут же развеешь любые сомнения, сотворив такое, что диву даешься, – улыбаясь покачал головой Потемкин, – ну вот уже приехали. Милости прошу!

Потемкин жил всё также скромно, по холостяцки, занимая второй этаж аккуратного каменного дома со своими прежними домочадцами: камердинером Антипом, кухаркой Варварой, истопником Герасимом и ещё несколькими горничными, которых он забрал из Петербурга. И тут же, на первом этаже, располагался его рабочий кабинет, зал для совещаний и канцелярия генерал-губернаторства. Оказалось, что он теперь большую часть времени проводит в Севастополе, сделав его своей новой столицей, а Екатеринослав (тот который в прошлом мире Симферополь) остался столицей Таврической губернии.

С учетом недавних трагических событий с моими друзьями, я уже потихоньку становился маньяком в вопросах обеспечения собственной безопасности, но сегодня в доме Потемкина можно было реально расслабиться, как в старые добрые времена. Спокойно принять ванну, поужинать и просто посидеть со старыми друзьями за бокалом отличного местного вина, которое греки и армяне делали в Крыму ещё с незапамятных времен, а Григорий и Антонио придали новый импульс развитию здесь виноградарства и виноделия.

Разговаривали мы долго, перепробовали с десяток сортов молодых вин и несколько раз перескакивали в разговоре с «работы» на «женщин» и обратно, придя в итоге с Антонио к выводу, что Потемкину нужно срочно жениться. После чего я сходу сосватал ему бывшую первую леди Османской империи двадцати восьми летнюю Михришах, мать Селима, ставшего после крещения Иваном. А чего тянуть кота за причиндалы, решил я. Оба вдовые, моложе никто не становится, а Михришах дочь какого кавказского князька и, как говорил Сулейман-паша, женщина необыкновенной красоты. Хотя лично я взглянуть на бывших жён султана даже не пытался, а то назовут своим господином, как Сухова в «Белом Солнце пустыни», и выкручивайся потом, как можешь. Ничего вразумительного, с учетом количества выпитого, Гриша не ответил, но и категорического неприятия нашей идеи не высказал. Ну, значит дело решённое, а дальше, как в армии «не умеешь – научим, не хочешь – заставим».

***

– Доброе утро господа, рад видеть всех в добром здравии! – поприветствовал я собравшихся в зале для совещаний соратников и персонально подошел и обнял Суворова, – впечатлён Александр Васильевич, славная виктория при Дубоссарах вами сотворена!

– Сие чистая правда Ваше Величество, – покачал он головой, – грандиозная, токмо моих заслуг там на щепоть, всего то и сделал, что привел полки к месту баталии. А всё остальное божье провидение, славные дела солдата русского, да гений барона Чернова, храни его господь, с евонными чудо-ракетами!

– Вот, вот Александр Васильевич, что толку от полков и ракет, коли они в нужное время и в нужном месте не окажутся, и это я ещё про ваши блестящие действия по снятию осады Хотина не сказал, – усмехнулся я, – поэтому не скромничайте и после совещания приводите мундир в порядок. Поздравляю вас с заслуженным чином генерал-фельдмаршала, а остальные герои тоже без наград не останутся!

– Благодарствую! – кивнул Суворов.

– Итак господа, за прошедший месяц обстановка в регионе кардинально изменилась. Мы окончательно убрали с шахматной доски Османскую империю и взяли под контроль проливы, а над Святой Софией скоро снова засияют православные кресты, но работы на этом направлении ещё достаточно. Десантную группу Селим-паши у Тендровской косы мы только рассеяли, да и крепости на побережье у турка остались: Аккерман, Измаил, Килия, Варна. Посему, вы Александр Васильевич, – снова обратился я к Суворову, – возглавите операцию по взятию под контроль всего побережья от устья Днестра до Бургаса. Там вы соединитесь с войсками генерал-майора фон Клаузевица, который действуя из Константинополя будет удерживать линию Адрианополь-Бургас. Думаю, что большинство турецких судов укрылись неподалёку, а значит есть возможность прибрать к рукам остатки турецкого флота. Григорий Александрович!

– Да Ваше Величество! – откликнулся Потемкин.

– Что у нас с флотом, если не брать в расчет пришедшие со мной силы? – поинтересовался я.

– Здесь к сожалению похвастаться нечем Ваше Величество. Всех сил только два десятка галеотов и «Крым». Контр-адмирал Сенявин стал слаб здоровьем и попросил отставку, а из штаб-офицеров только Федор Федорович и остался в строю. В Бугском лимане, там, где вы указывали, верфи только начали строить, но доступа к северному лесу мы лишились, а своих запасов выдержанного и годного для постройки кораблей кот наплакал, да и с мастеровыми негусто. Посему продолжаем строительство малых галеотов на Дону для охраны побережья Тамани, ну и заложили здесь в Севастополе уже второй пароход по проекту барона Чернова! – доложил Григорий Александрович.

Да, подумал я про себя после слов Потемкина, с флотом та же история, что и со знаменитыми английскими газонами. Нужно просто сто лет подряд сеять и подстригать траву и будет вам счастье. А у нас Петр Первый построил флот в Воронеже, но тут же выход к морю потерял. Корабли на свалку. И такая чехарда здесь продолжалась весь восемнадцатый век. А для нормального флота нужны традиции, культура производства, технологии и адекватные задачи для него. Хорошо, что хоть появление у нас пароходов должно позволить нам срезать угол в полсотни лет и попробовать обскакать англичан.

– Пароход, это отлично, господа, но в ближайшее время применять в бою мы его не будем, все работы по строительству второго корабля должны быть засекречены, а со всех причастных взяты подписки о неразглашении сведений под страхом смертной казни. «Крым» же необходимо обеспечить скрытой от любых посторонних глаз якорной стоянкой. Все его выходы в море на боевую учебу проводить только ночью. О нем должны забыть в городе. Капитан первого ранга Ушаков, – повернулся я к стоящему в дальнем углу новоиспеченному каперангу, которому я ещё вчера отправил посыльным Указ о повышении в чине (как и командиру пятой бригады), – почему по вашему я отдаю столь странный на первый взгляд приказ?

– Думаю Ваше Величество, что вы желаете приберечь сей сюрприз для более сильного противника, остатки турка ведь и так есть чем побить. Вон с вами какая силища прибыла! – недолго раздумывая ответил Ушаков.

– В самую точку Федор Федорович. Черноморское побережье теперь в безопасности, но мы вышли в Средиземное море, а там найдется с кем посоперничать, поэтому не будем раньше времени раскрывать все карты. Александр Васильевич, совместно к контр-адмиралом Юэлем и капитаном первого ранга Ушаковым подготовьте план операции, назовём её «Дунай», и послезавтра обговорим всё детально…

В этот момент в дверь постучали и в зал вошёл дежурный офицер, доложивший, что пришла срочная депеша по оптотелеграфу от губернатора Донецкой губернии барона Депрерадовича. Ведь вездесущий Гном уже запилил по проекту Кулибина первую шестисот пятидесяти километровую линию связи по маршруту Севастополь-Екатеринослав-Ор-Капу-Бердянск-Мариуполь-Донецк. Поэтому теперь можно было всего за два часа передать сообщение из Крыма на Донбасс. Чем мы вчера и воспользовались, сообщив туда, чтобы ожидали меня в ближайшее время на малой Родине. А в старой турецкой крепости на Крымском перешейке сделали большую станцию фельдъегерской связи, чтобы оттуда отправлять послания в Елисаветград (фельдмаршалу Румянцеву, трудившемуся там губернатором) и другие точки Правобережья, где ещё не было оптотелеграфа.

– Читайте вслух лейтенант! – дал я ему команду.

– «В Яицком городке начался крупный казачий бунт. Убит генерал из Петербурга. Подробности выясняю», это всё Ваше Величество! – быстро справился лейтенант.

Отпустив офицера, я снова оглядел присутствующих:

– Что ж господа, видимо началось то, чего мне очень хотелось избежать. Я говорю про войну между русскими. В сиюминутном масштабе может показаться, что нам это на руку, будет чем сейчас Петербургу заняться, но вспомните нашу историю. Где смута, там разруха, опустошение и иноземные захватчики. Ладно, сейчас слишком мало информации для принятия решений, поэтому не будем отвлекаться. Николай Арсланович!

– Слушаю Ваше Величество! – отозвался губернатор Таврии.

– В ближайшее время господин Рамолино начнет торговлю с Константинополем, Мальтой и Корсикой, пусть остальные купцы тоже не зевают и осваивают эти перспективные направления. Кроме того, в кратчайшие сроки отберите полсотни толковых мальчишек лет двенадцати-четырнадцати из бедных семей для обучения за казенный счет в морском кадетском корпусе на Мальте и с десяток молодых лекарей, для начала, поедут набираться знаний и опыта в госпиталь ордена Мальтийских рыцарей. Доставку организует господин Рамолино!

***

Отпустив военных, мы с Потемкиным и Гиреем обсудили за чашкой чая ещё несколько вопросов внутренней политики и экономики. Мой подход, по которому земли Новороссии становились Великим княжеством в составе империи, а Потемкин наместником, был воспринят положительно. Кроме этого, я поручил им проработать вопрос переселения мусульманской бедноты из Константинополя в безлюдные пока степи к северу от Сиваша, которую можно было бы стимулировать списанием долга при переходе в православие по прибытию на новое место и помощью в постройке жилья. Главным был вопрос, как эффективнее пристроить переселенцев к какому-нибудь нужному и полезному делу. А после того, как бывший хан отправился к себе в Екатеринослав, пришел черед обсудить вопросы политики настоящей, которые мы вчера не сговариваясь проигнорировали, решив дать мозгам отдых.

– Ну что Григорий, как будем разбираться с Орловым и его компанией, а теперь и с восстанием казаков на Яике. Есть мысли?

– Да какие тут мысли Иван, – махнул рукой Потемкин, – дороги перекрыты, из Петербурга вести не доходят. Сам понимаешь, одно дело, когда ты в столице сидишь и у тебя пара губерний откалывается, а другое, когда у тебя только, только основанные города и дикое поле под боком. Чудо, чудное, что мы вообще продержались, да ещё и турка с поляком побили. К тому же, это у тебя опыта на поприще свержения монархов на десятерых хватит, а я уже который год всё больше по хозяйственной части!

– Ну ладно прибедняться то, сумел же против течения пойти и людей за собой повести, так, что ты себя в старухи-ключницы не записывай! – усмехнулся я, откинувшись на спинку кресла, – На счёт опыта ты конечно прав, да только я уже говорил, что не хочу начинать войну между русскими. Ведь для того, чтобы свергнуть императора нужно будет драться с гвардейцами, да и в Петербург придется по трупам русских солдат идти!

– Не переживай, тут и без тебя охотники найдутся, – резко встал из-за стола Григорий, – это, конечно, только мои измышления, но думаю, что затишье на наших границах объясняется довольно просто. В Петербурге знали о приготовлениях турка и рассчитывали на наше поражение, чтобы опосля разобраться с нами побитыми. А теперь им, что останется делать, только войной на нас идти. Так, что казачьи волнения нам сейчас ой, как на руку, а там и зима не за горами, успеем хорошенько подготовиться. Вот такие будут мои мысли!

– Согласен, очень похоже на правду и с казаками ты тоже прав, – вздохнул я, – поэтому есть у меня мысль отправить на Яик Пугачева. Он казак авторитетный, думаю, сумеет найти общий язык с тамошними атаманами, по крайней мере в вопросе нашего нейтралитета перед лицом общего врага. Организуем через него переписку, а дальше будем действовать по обстановке. Я же закончу операцию в Восточной Европе. Свяжусь со своей армией в Померании, окончательно разберусь с польскими делами и постараюсь утрясти все вопросы с австрийцами. Есть, конечно, большой соблазн использовать моих скандинавов и по быстрому прижать к ногтю питерских узурпаторов. У меня же там целая сорока тысячная армия всего в четырехстах верстах от Риги и русской границы, а там и до Петербурга не так далеко. А в ближайшее время ещё и эскадра Седерстрёма вернется на Балтику. Но боюсь, что это простое решение откроет для нас дорогу в ад. Ведь в таком случае я сам стану иноземным захватчиком и превращусь в короля Густава, мечтавшего о реванше за Северную войну. Так что, этими силами я могу только угрожать, а разбираться придется, как всегда, своими руками!

Поступавшие в Петербург вести с полей фронтов не предвещали ничего позитивного для императора и Верховного тайного совета. План Орлова по приведению Новороссии к покорности чужими руками накрылся медным тазом, после того, как турецко-польское вторжение на Правобережье Днепра потерпело полный крах. Одновременно с этим армия ненавистного императора Скандинавии изничтожила польскую государственность и прибрала к рукам Восточную Пруссию с Померанией, создавая напряжение на западной границе осколка империи. А тут ещё и казачки начали мутить воду на Южном Урале и разжившись там промышленной и тыловой базой навострили свои пики и сабли в сторону Екатеринбурга, металлургического сердца России, да вдобавок к этому государя-императора называли земляным червяком обругали самозванцем. Что, сами понимаете, уже ни в какие ворота не лезло.

Стамбул к тому времени ещё не стал Константинополем, поэтому командование императорской армии вполне обоснованно считало, что с разгромом армии Осман-паши, угроза для Новороссии окончательно не исчезла. А значит можно без опасений перебросить с южного направления необходимое количество войск на восток и быстренько разобраться с бунтовщиками.

Маховик гражданской войны принялся набирать обороты, хотя в её конечном исходе у Петербурга сомнений не было. Не смотря на потерю огромных, сравнимых с континентами, территорий, под властью императора Алексея оставалось самое большое в Европе государство, расположенное на развитых, давно освоенных землях, и сохранившее за собой львиную долю армии, населения и промышленного потенциала Российской империи.

Правда, поначалу, недооценка противника дорого обошлась Петербургу. Войска с юга шли долго и приходили разрозненно, а генералам страсть, как хотелось выслужиться и проучить холопов. Поэтому несколько болезненных поражений они получили, потеряв несколько полков, но стабилизировать линию фронта на подходе к Екатеринбургу всё же сумели. Фронт замер в шатком равновесии, а противники принялись судорожно зализывать раны и накапливать силы для того, чтобы склонить чашу весов в свою сторону до наступления холодов.

На следующие несколько дней я опять превратился в «чернильную душу», подписывая стопки указов о переназначении всех должностных лиц Великого княжества Новороссия на свои прежние должности и переутверждении десятков действующих законов, кодексов и уложений. Хорошо хоть удавалось периодически отвлекаться на работу с планом операции «Дунай».

В итоге было решено, что Ушаков возглавит поисково-ударную группу из «Константинополя», в качестве главной ударной силы, с четырьмя фрегатами на подхвате и ещё раз прочешет турецкое побережье, только теперь уже с востока на запад до Босфора, уничтожая всё способное перемещаться по воде и превосходящее размерами рыбацкую шаланду. «Крым» останется для обороны Севастополя, а Суворов заберет всю пехоту из крымских гарнизонов, вместе со всеми остальными кораблями, и отправится выполнять основную задачу. В моем распоряжении остаются два казачьих полка, Мариупольский драгунский и «Кальмиус», с которыми Александр Васильевич недавно ходил бить Осман-пашу.

Драгуны и казаки, в полном составе награжденные мной Рыцарскими крестами (за неимением под рукой других наград), получили задачу через неделю спокойно выдвигаться в район Елисаветграда и вставать там лагерем в ожидании моего прибытия. Я же присоединюсь к ним после того, как побываю на Донбассе и порешаю там все дела, вместе с Депрерадовичем и реактивщиками, которые в это время отдыхали на базе в Донецке и пополняли боекомплект.

Работы было много, но несмотря на загруженность, я успел перед отъездом немного осмотреть город и познакомиться с пароходом. Хотя городом Севастополь можно было пока называть с большой натяжкой. Из всех признаков города в наличии была одна полукилометровая набережная-пристань, парочка мощеных дорог и центральная площадь, на которой стояли храм Петра и Павла, резиденция Потемкина и ещё несколько однотипных зданий административного назначения. Все остальное было либо строящимися объектами, либо бараками и небольшими домишками, раскиданными компактными группами вдоль балок и бухт. Однако, к моему удовлетворению, во всём, что строилось, чувствовался основательный подход, а стук молотков и визг пил не стихал ни на минуту.

Район верфей тоже развивался с прицелом на перспективу, а мои указания по скрытию стоянки «Крыма» уже начали реализовывать. Сам же пароход смотрелся на окружающем фоне, как гость из будущего, даже несмотря на то, что два его корпуса были взяты от стандартных тридцати пяти метровых галеотов, серийно строящихся на Дону.

Нового капитана, взамен Ушакова, ушедшего на повышение и занятого подготовкой к операции, еще не назначили, поэтому экскурсию мне проводил главный по строительству и эксплуатации, назвавшийся Михеичем. Сам он, конечно, изначально специализировался на плотницких делах, но поработав на этапе строительства в плотном контакте с Гномом, получил общее представление обо всех системах и механизмах корабля и смог вполне внятно рассказать мне о них.

Корпуса подверглись существенной переделке, превратившись в гладкопалубные лодки, без единой мачты, бушприта и высокого полуюта, венчавшиеся по краям двумя бронированными надстройками восьмиугольной конструкции. То, что я принял в бою за башни, являлось скорее гибридом башни и каземата. По всей видимости, Гном решил не переусложнять конструкцию, в которой и так всё было инновационным, поэтому просто поставил в каждую «башню» по две пары длинноствольных орудий, одна пара в сторону борта, другая вдоль корпуса. Обеспечил их наведение в секторе около восьмидесяти градусов, за счет перемещения казенной части по роликам, и придумал оригинальные противооткатные устройства, в виде системы тросов и грузов в трюме. А обшитые металлом стенки «башни» просто откидывались на тросах вперед по секциям, в пределах сектора огня. Таким образом на большинстве курсовых углов обеспечивалась стрельба по цели шестью орудиями. Тут же имелись лотки для хранения пяти зарядов на орудие, а основной боезапас хранился в трюме и подавался ручными лебедками наверх.

Сами корпуса остались деревянными, но отсутствие орудийных портов и дополнительное усиление изнутри полосовым металлом и дубовыми досками, сделало их практически неуязвимыми для обычных орудий. Паровые машины, дополнительно защищенные запасами угля, занимали всю среднюю часть корпусов. Длинная надстройка, прикрывающая собой машины и ходовые колеса с поворотными плицами, была также обшита стальными листами и уже имела несколько отметин от безрезультатных попаданий турецких ядер в бою у Тендровской косы.

Конечно, обитаемость и автономность «Крыма» была принесена в жертву боевой эффективности, но это была оправданная мера. Десяток таких корабликов легко растреплют у своих берегов любой флот, просто расстреливая его с предельных дистанций, выбрав удобный момент и ракурс для атаки. По окончании осмотра, я вручил Михеичу сигнальный фонарь, взятый из запасов пятой бригады, и показал куда его установить, а молоденькому перепуганному мичману, оказавшемуся старшим на борту, отдал таблицу сигналов, приказал выучить, как «Отче наш», и показал, как работать с фонарем. После отдам ещё один образец фонаря Гному на Донбассе, чтобы организовал серийное производство и установку на все остальные корабли.

***

Победить необъятные российские пространства можно было только постоянным движением, поэтому уже через неделю, пятнадцатого августа, я вместе с отрядом спецназа переквалифицировался из мореплавателя во всадника и двинулся на Донбасс. Погода стояла самая, что ни на есть походная. Июльская жара уже начала понемногу спадать и вечера становились свежими, позволяя людям и лошадям отдыхать ночью в полную силу. А если учесть, что мы провели в море, с короткими перерывами, более трех месяцев, то я уже начинал переживать, чтобы лица бойцов не потрескались от удовольствия. Шведы вообще охреневали от разнообразия крымской природы и бескрайних степных просторов, а остальные наслаждались ароматами родного воздуха, тишиной и предвкушением скорого отдыха в домашних условиях.

Сегодняшняя дорога из Крыма разительно отличалась от той, по которой четыре года назад мы пробирались на полуостров через черный ход. Нет, она, конечно, не стала асфальтированной автострадой, но движение грузов было достаточно оживленным, а башни оптотелеграфа, расположенные вдоль дороги каждые восемь-десять километров, придавали ей обжитой вид и автоматически становились источниками притяжения. Возле некоторых из них, где имелись хорошие источники воды, уже появились постоялые дворы. Эксплуатировались башни, естественно, военными. Кто же ещё согласится сидеть в пока ещё голой степи. Боевые расчеты первого в мире линейного полка связи дежурили на них вахтовым методом, завозя с собой всё необходимое для жизни. Ничего нового, во все времена армия взваливала на себя самые тяжелые, первые шаги по освоению новых пространств. Хоть здесь, хоть в Арктике, хоть при постройке БАМа.

Но ещё более кардинальным отличием от прошлых путешествий было то, что по прибытию к месту следующего привала, меня уже встречали ответственные должностные лица, и предоставляли в наше распоряжение готовый бивак, с водой, кострами и фуражом. Технологии, понимаешь.

***

– Ну что Степан Иванович, уже освоились в седле, как себя чувствуете? – решил я на второй неделе пути побеседовать с немного пришедшим в себя Шешковским, которого забрал с собой на Донбасс.

Первую неделю на мучения Степана Ивановича было больно смотреть. Истинно кабинетный работник, тщедушный и не привыкший к седлу городской человек, он терпел в походе не только физические, но и моральные лишения. Проживший большую часть взрослой жизни при дворе, с его манерами и неписанными правилами, да ещё и имея там немалый вес, человек попал в окружение толпы молодых, пышущих тестостероном, головорезов, для которых в этом мире существовало только два авторитета, я и Добрый, а заняться ввиду полного отсутствия противника, было решительно нечем.

Вообще, обстановка в полку всегда царила теплая и товарищеская, но то, что среди бойцов считалось дружеским приколом, повергало Шешковского в тихий ужас. Перенаправив через три дня их неуемную энергию на мирные цели, я дал Степану Ивановичу еще несколько дней прийти в себя морально и телесно, и пригласил на разговор.

– Благодарю Ваше Величество, уже лучше, боли в пояснице почти перестали мучить по ночам! – ответил он с натянутой улыбкой на устах, явно свидетельствующей о том, что сидеть в седле ему некомфортно.

– Ничего, скоро будем на месте. Попаритесь в баньке, всю хворь, как рукой снимет, – приободрил я собеседника, – чем дальше собираетесь заниматься Степан Иванович?

Вопрос, видимо, поставил Шешковского в небольшой тупик и секунд через десять он решил ответить самой беспроигрышной фразой:

– Чем прикажете Ваше Величество!

– Это как раз понятно, – усмехнулся я, – может быть сами что-нибудь предложите по вашему, так сказать, прежнему профилю работы?

– Прошу простить меня Ваше Величество, но я совершенно не понимаю, как в таких, – попытался он развести руками, чуть не упав при этом с лошади, – условиях организовать свою работу!

– Ну разве это проблема, – махнул я рукой, – так, временные трудности. Екатерина Алексеевна отзывалась о ваших способностях в весьма комплементарных тонах и говорила, что у вас в Петербурге имеется разветвленная сеть агентов!

– Не уберег я государыню-матушку, царствие ей небесное, – перекрестился он, – весь заговор был, как на ладони, следовало просто изъять тайно энту игрушку у Павла Петровича, осмотреть её с пристрастием и ничего бы не стряслось. А люди соответствующие, Ваше Величество, в столицах имеются, притом в архивах Тайной экспедиции не прописаны. Я с ними, с кажным, с глазу на глаз работал. Только где он теперь, энтот Петербург!

– Великолепно Степан Иванович, это как раз то, что нам и нужно. Но до Петербурга очередь ещё дойдёт. Сейчас меня интересуют подробности участия в заговоре европейских монархов. Григорий Александрович писал мне, что у вас имеются доказательства, где они?

– Так, здеся они все, Ваше Величество, здеся, я со своими бумагами ни на миг не расстаюсь. Тут на многих папочки имеются, где про дела их неблаговидные прописано, – похлопал он рукой по пухлой чрез седельной суме, и изменившись в лице, словно вернувшись в привычную атмосферу и забыв про неудобства похода, принялся докладывать о результатах оперативно-розыскных мероприятий, – А что до энтого дела, то все концы ведут к Леонардо Бальдини, негоцианту из итальянцев. Он имел обширные знакомства среди фрейлин и других придворных дам. Поставлял им предметы дамского гардероба и прочие женские штучки из Европы. Сам же был завсегдатаем в компании австрийского и французского посланников и выполнял для них различные деликатные поручения. Как раз накануне тех событий, он тайно встречался с графом Паниным и передал ему конверт, полученный ранее у австрийца. Вот он, я изъял его в комнате наследника и в протокол обыска приказал не заносить!

Взяв переданный Шешковским конверт, я достал из него письмо и ознакомился с содержанием, написанным на немецком. В общих чертах я уже владел этой информацией, но письмо за личной подписью австрийского Габсбурга императора Священной Римской империи Иосифа Второго в своих руках, это же совсем другой коленкор.

Убрав письмо к себе в суму, я уточнил:

– А что же Людовик, есть какие-нибудь доказательства?

– Нет Ваше Величество, – покачал головой Шешковский, – это, конечно, не совсем моя епархия, но насколько мне известно французский король вообще не занимается такой политикой, там у него разных министров для энтого дела пруд пруди!

– Ну нет, так нет, меня всё равно больше австрияки волнуют. Кстати, ваши знаменитые кнуты при вас? – поинтересовался я.

Кнуты тоже оказались на месте и после того, как я сказал Степану Ивановичу, что возможно мне скоро потребуется и это его умение, он расплылся в мечтательной улыбке и, кажется, совсем позабыл про все свои болячки. Маньяк чистой воды.

***

Вечером того же дня мы добрались до Мариуполя и встали на ночевку на берегу Азовского моря. В прошлый раз, когда я побывал на этом месте, здесь было только пепелище от небольшой деревянной крепости Кальмиус, где раньше несли службу казаки Войска Донского и которая была сожжена ногайцами незадолго до начала предыдущей войны с турками. Хотя здесь, как и во многих местах на этих берегах, люди точно жили ещё со времен греческой колонизации Северного Причерноморья, а скорее всего ещё и раньше.

Называя этот город по «новому, старому» Мариуполем, никто из нас не вдавался в историю происхождения этого названия, мы его таким знали и всё. Но умные греческие головы из администрации Потемкина уже подвели под это дело теорию и получился у них – Мариуполис, то есть город Марии. А значит можно считать, что город назван в честь жены Доброго. Вышло неожиданно, но интересно.

До достижения соответствия между вывеской и содержанием этому месту было ещё, как до Китая в одной интересной позе, но первые результаты работы были уже на лицо. Здание администрации, казармы драгунского полка, рыбачий поселок и самое главное – порт. Большая огороженная складская территория, подъездные пути, несколько уходящих в море узеньких пирсов и безусловная достопримечательность всего региона – огромный портовый кран.

Как рассказал начальник порта, подвижный, как капля ртути, крымский грек, главной проблемой для начала работы грузового терминала оказалось мелководье. Стандартных выходов было два. Углублять дно или строить мощные пирсы, позволяющие перемещать по ним тяжелые грузы. И то, и другое долго и дорого, но если у вас нет Гнома, безальтернативно. Гном же просто построил одну площадку на сваях и поставил туда портовый кран с паровым приводом, позволивший сместить точку погрузки сразу метров на сорок в море. Здесь он размерами корабля ограничен не был, поэтому развернулся на полную катушку. Конструкция, конечно, походила на огромного уродливого трансформера, у которого прострелило поясницу, но по словам грека, работала исправно при соблюдении правил эксплуатации, ещё и заменяя собой прорву народа.

После ужина я вышел прогуляться по берегу моря и ко мне, как обычно, присоединился Пугачев. С ним всегда было интересно поговорить и узнать его взгляд на происходящие вокруг нас события. Он хоть, как говорится, университетов и не заканчивал, но обладал настоящим аналитическим умом и умел видеть суть проблемы.

– Не дают мне покоя Емельян Иванович казачьи волнения на Яике, – начал я разговор, – с причинами всё более-менее понятно, найти повод вообще не проблема, а вот с целями у меня никак не складывается. Информации сейчас, конечно, маловато, но если это не просто попытка пограбить помещиков и заводчиков и уйти в степь, то чего могут хотеть люди, начиная вооруженную борьбу против государства?

– Да чего уж тут непонятного Иван Николаевич, – огладил он бороду, – правды люди хотят, да справедливости!

– Ответ настолько же разъясняющий, настолько и запутывающий, – усмехнулся я, – правда и справедливость, Емельян Иванович, она у каждого своя!

– А ты вспомни Иван Николаевич сказку, которую мне сказывал. Про казака Емельяна, про то, как он себя выжившим царем Петром Федоровичем объявил и волю крестьянам дал. Почему же народ ему поверил и почему супротив законной императрицы Екатерины оружие повернул? – задал неожиданный вопрос Пугачев.

– Так ты сам на свой вопрос и ответил, Емельян Иванович. Волю он крестьянам дал, вот люди и пошли за ним! – пожал я плечами в недоумении.

– Экий ты шустрый. Ты вот оденься в простой зипун и сходи в казачью станицу, да объяви себя царём. Поглядим потом, целы ли у тебя бока останутся. Казак, он человек завсегда жизнью битый, его на мякине не проведешь. Тута одного слова простого человека маловато будет, да и неважно, что человек гутарит, ежели народ царя почитает, как божьего помазанника. А вот ежели народ сумлевается, а к энтому ещё и слово правильное приложится, тут могёт и забурлить! – разложил он мне, словно первокласснику, прописные истины.

– Хорошо, значит первым условием для начала волнений должны выступать сомнения в законности восхождения монарха на престол. В случае малолетнего Алексея, таких сомнений, как блох на собаке, значит остается только один вопрос. Кто же этот уважаемый человек, который не только знает правильные слова, но ещё и окажется людьми услышан? – остановился я и посмотрел на Пугачева.

– Думаю я, Иван Николаевич, что слово такое нести мог святой человек из древлеправославных христиан. Слыхивал я, что за Волгой, на реке Иргиз, множество скитов основали опосля того, как государь Петр Федорович отменил гонения на истинную православную церковь! – озадачил он меня.

– А старообрядцы то здесь, Емельян Иванович, с какого боку, припеку? Сам же говоришь, гонения отменили, живи и радуйся, никто больше не указывает сколькими перстами осенять себя крестным знамением! – с сомнением спросил я.

– Давно это было, мы тогда на Царицынской линии в дозоре стояли, гутарил я тама с одним старцем. Верил энтот старец, что пресечется вскорости царствующая династия и будет сие знамением господним, что вернется на Русь истинная вера православная. Года с того разговора не прошло и раз, Петр Федорович преставился, – перекрестился он, – вспомнил я тогда его слова. Опосля, конечно, забывать стал про энтот разговор, а тут Екатерина Алексеевна с наследником богу душу отдали. Вот тебе и правда Иван Николаевич, только уже не у кажного своя, а одна на всех – самозванец на русском престоле!

Да, этого нам ещё не хватало, начал я переваривать слова Пугачева. Одно дело схватиться с Орловым и его подельниками, мотивация которых лежит на поверхности, и совершенно другое дело религиозные войны. Не могут же старообрядцы замутить поход на столицу и не вспомнить про церковный раскол. Понятно, что сын Екатерины никаких прав на трон не имеет, но он просто ребенок. Я же в их глазах должен занимать место где-то подле Антихриста. В лютеранство перешёл, а потом ещё и католический орден возглавил.

– Что ж Емельян Иванович, логика в твоих словах есть, будем учитывать это в раскладах. В главном мы с ними согласны, в Петербурге самозванец. Все остальные вопросы следует решать после того, как разберемся с главным. Начнут задавать вопросы, почему мы сами ещё не начали боевые действия против узурпаторов, говори, что нам ещё турка и поляка до конца побить надобно, – принялся я инструктировать Пугачева, – а в отношении веры говори так. Мол император Иван дело сделал богоугодное, какое ни одному православному царю не удавалось – освободил Константинополь от турка и восстановил кресты над Святой Софией. Но с патриархом греческим никаких дел не имел, вообще в дела церковные не вмешивается и считает, что Богу – богово, а кесарю – кесарево. Хочет император, чтобы на русской земле мир восстановился и наступило благоденствие, а как правильно верить, пусть сам народ скажет и священнослужители между собой договорятся, но без принуждения. Если они хотят патриарха выбрать и Земский собор провести, говори, что я не против. И главное помни, ты туда не воевать поехал, а с дипломатической миссией. Стойте с сторонке, смотрите, слушайте и сообщайте без промедления. Оружие только старое, лишний раз показывать свои навыки никому не стоит. В случае опасности немедленно уходите!

– Всё сделаем Иван Николаевич, комар носу не подточит, не сумлевайся. Токмо зачем нам в Донецк с тобой отправляться, время зазря терять, мы прям отсюдова и двинем на Дон. Нам ведь надобно ещё себя в надлежащий казаку вид привести, а хлопцы дома погостят малость! – предложил Пугачев.

Простившись следующим утром с Пугачевым и его группой, в которую он отобрал три десятка казаков, мы повернули на север и через двое суток добрались до пункта назначения, где я чуть не прослезился от нахлынувших чувств. На небольшом пригорке у дороги стоял поклонный крест, а рядом добротная деревянная Стелла «ДОНЕЦК». Все же, это был первый основанный мной город, который жил и развивался, словно ребенок.

Понятно, что здесь тоже никакого секрета в моём приезде, для того, кому положено, не было. Поэтому встречающие оказались тут же, у поклонного креста, с хлебом и солью. Меня эти слащавые церемонии бесили до глубины души, но делать нечего, назвался императором, полезай куда нужно. Выслушав доклад, я крепко обнял по очереди Депрерадовича, Гнома и Войновича, вкусил свежайшего, ароматнейшего хлеба, сказал несколько пафосных слов собравшимся и велел двигать в город.

Донецк, по сравнению с Севастополем, оказался намного более похожим на современный город. Широкие, прямые дороги и целых две улицы кирпичных домов смотрелись солидно. Все же удобный для строительства рельеф местности значительно сокращал трудозатраты, а местные кирпич и цемент делали стройку намного дешевле. На центральной площади, возле Спасо-Преображенской церкви, стояли три однотипных двухэтажных здания. Администрация губернатора, офис Донецкой горно-металлургической компании, а между ними дом, где и проживала вся большая семья Депрерадовичей-Черновых. Всё, как мы когда-то и планировали.

Отправив бойцов на базу компании, я привел себя с дороги в порядок и пока накрывали на обед, а Гном сбежал на десять минут в офис отдать какие-то не терпящие отлагательств указания, успел познакомиться с его женой Катариной, мелкой, под стать Гному, черноволосой кареглазой красавицей, и их очаровательными детишками. Моим тезкой Иваном, которому было уже два с половиной года, и ровесницей моего Кости Милинкой. Отвыкнув за полгода от такого восхитительного времяпровождения, я с удовольствием принялся возиться с пацаном и вдруг понял, что их дед, Георгий Райкович, который составлял мне компанию и с не меньшим энтузиазмом нянчился с внучатами, скорее всего уезжать отсюда не захочет. Выглядел он абсолютно счастливым человеком и был полной противоположностью тому Депрерадовичу, которому я три года назад предлагал возглавить Донецк.

***

Времени на раскачку не было, поэтому обедали мы чисто мужской компанией, проводя попутно совещание, которое началось с обсуждения свежей новости, пришедшей из области Войска Донского.

– Иван Николаевич, вчера доставили депешу. Сообщают, что в связи с событиями на Яике неоднократно упоминалось участие в них игумена Филарета из раскольников, настоятеля скита Введения Богородицы, что на реке Иргиз в Саратовской губернии! – доложил Депрерадович.

– Значит Пугачев оказался прав, – покачал я головой, – он предполагал участие раскольников в этом деле и мы этот вопрос уже предварительно с ним обсудили. Ладно, Емельян Иванович калач тёртый, найдет, как с ними наладить общение. Донесения он будет направлять сюда, вы передавать оптотелеграфом в Крым, а от Ор-Капу фельдъегеря доставлять в крепость Хотин. Дальше я сам пока не знаю, куда направлюсь, но сейчас это не столь важно. Давайте в первую очередь обсудим другой вопрос. Вы бывали в Сербии Георгий Райкович?

Учитывая, что от решения Депрерадовича зависела дальнейшая постановка задач, этот вопрос необходимо было решить сразу и я не стал тянуть кота за причиндалы.

– К сожалению нет Иван Николаевич. Моя семья из Грубишно Поля, что на Военной границе Австрии. Это такое же предполье для защиты от набегов на границе с османами, как было раньше здесь. Там мой отец начинал военную службу и оттуда мы ушли в Россию! – ответил он.

– А как вы отнесетесь к моему предложению побывать на исторической родине? – задал я главный вопрос.

– Прошу прощения Иван Николаевич, – Депрерадович заулыбался и повернувшись к Войновичу сказал, – что я тебе говорил zemljace, приедет Иван Николаевич и предложит такое, что нам ни в каком сне не привидится. Вы позволите узнать в каком качестве? – снова повернувшись ко мне, уточнил губернатор.

– Естественно, – улыбнулся я, – в качестве правителя Сербского княжества в составе моей империи!

Георгий Райкович задумался ненадолго, вздохнул и заговорил:

– Это большая честь Иван Николаевич, но стар я уже для таких путешествий. Моя родина давно Россия и теперь вот Донецк. К тому же Ростислав Альбертович ведь останется здесь, значит и его семья тоже. А мне хотелось бы увидеть, как мои внуки будут гулять по парку на набережной, который мы заложили в этом году. Думаю, что дома я принесу намного больше пользы для общего дела, чем на чужбине. Прошу принять мой ответ и не гневаться!

Что ж, чуйка меня, как всегда, не подвела и попрекнуть его отказом у меня даже язык не повернётся. Я же складывая эту комбинацию у себя в голове, представлял себе того, прошлого Депрерадовича, у которого забрали полк и ничего, кроме тихой, замшелой старости в глуши, взамен не предложили. Теперь это совершенно другой человек, который только недавно нашел свое новое место в жизни, а я предложил ему всё бросить и на шестом десятке лет отправиться на неизвестную историческую родину.

– Спасибо за честный ответ Георгий Райкович. Такие дела из-под палки не делаются, поэтому у меня и в мыслях не было неволить вас! – ответил я на автомате, пытаясь понять в какую сторону грести дальше.

– Иван Николаевич, – вырвал меня из раздумий голос Депрерадовича, – а вы не рассматривали для этого дела кандидатуру Мирослава Стефановича? Он ваш ровесник, опыта у него в достатке и он, к тому же, королевских кровей. Это может впоследствии пригодиться!

Переварив его слова, я принялся вспоминать, кто такой Мирослав Стефанович королевских кровей и тут мой взгляд упёрся в Мирослава Войновича, бывшего командира шестнадцатой роты и моего соседа по Луганскому, который сейчас трудился уже заместителем губернатора. Твою ж мать, ну я и баран, он же мне рассказывал свою родословную, в которой присутствовал какой-то супер древний сербский король. Хотя забыть тот разговор пятилетней давности было совсем немудрено, а его отчества я вообще не знал. Мне, конечно, на эту канитель в виде «голубых кровей» было плевать, кровь у всех красная, но с точки зрения «делания политики» в данный момент времени, это действительно могло пригодиться.

– Мирослав Стефанович, ты всё слышал, такой шанс бывает раз в жизни. Каков будет твой положительный ответ? – тут же без предисловий спросил я.

Растерявшийся от неожиданности Войнович, прикрыл глаза на мгновение, выдохнул и осторожно проговорил:

– Иван Николаевич, вообще я готов, но могу ли я обсудить этот вопрос с женой, прежде, чем приму окончательное решение!

– Конечно, решение серьезное, назад откатить не выйдет. Иди, переговори с супругой, побудь с детьми, в ближайшее время другой возможности не представится! – махнул я рукой.

***

– Ну что друзья мои, – продолжил я разговор, после того, как Войнович откланялся, – будем надеяться, что дела семейные не станут помехой для будущего князя, но к Европе и моим планам вернёмся позже, сейчас давайте о делах внутренних. Что у нас с бюджетом?

– Денег завались, – махнул рукой Гном, – премию народу по случаю принесения присяги императору выплатили, все довольны! Одна проблема, людей не хватает!

– Звучит обнадеживающе, – усмехнулся я, – с кем же вы торгуете, если граница с остальной Россией перекрыта?

– Граница на замке, это точно, – засмеялся в ответ Гном, – только ключ в наших руках и называется он – Липецкий металлургический завод. У нас с Петербургом по нему типа «водяное перемирие», как у Киплинга. Им ведь тоже сталь и чугун требуется, да ещё и по низким ценам, а прибрать завод к рукам они не могут. Домны встанут без нашего кокса. Поэтому Сильвестр Петрович Бартенев трудится, как ни в чем не бывало, и караваны туда-обратно ходят исправно и без досмотра. А мы с этими караванами товар на московские рынки вывозим и сами закупаемся там для местных нужд. Ткани, воск, пеньку берем, то чего у нас своего нету. Но это мелочи, обратно телеги в основном деньги везут. Никогда бы не подумал, что на лопатах, косах, серпах и гвоздях можно озолотится. В прошлом году, как прокат с Липецка пошел, я сразу небольшой штамповочный цех открыл. Со штампами, конечно, пришлось повозиться, зато сейчас люди в три смены двадцать четыре на семь пашут. Думаю, что эти сто человек, производят такой продукции больше, чем вся остальная Россия, поэтому и себестоимость у нас на порядок ниже. А как проволоку научились хорошо тянуть, сразу наладили производство гвоздей, а затем и швейных игл. Это вообще бомба, вот смотри!

С этими словами Гном передал мне небольшую коробочку, давно лежащую перед ним, которая оказалась отделанным изнутри тканью деревянным футляром для набора из трёх игл и наперстка.

– Подарочный вариант, заказами на полгода вперед обеспечены, – похвастался Гном, – а знаешь кто основную часть работы делает? Дети!

– Ты что акула капитализма, детский труд стал использовать? – удивленно спросил я, не зная пока, как на это отреагировать.

– Вот так всегда, делаешь людям добро, а тебя за это ещё и рыбой обзывают! – с притворной обидой на лице, покачал головой Гном, – Тут за эти рабочие места такая драка идет, что упаси господь. Работа легкая, мальчишки доводят до ума заготовки, полученные из цеха, а девчонки клеят коробочки из реек, отделывают ситцем и цветочки трафаретом на крышку наносят. Берем только после сдачи экзамена за пятилетку, работают четыре часа в день, а четыре часа учатся в заводском училище. Кто не выполняет учебную программу на отлично, на выход!

Да, подумал я, крутя коробочку в руках, это ведь действительно золотая жила. Девяносто процентов населения России крестьяне и шьют одежду сами себе, а иглы из Европы наверняка стоят немалых денег.

– Что ж, в таком случае ничего не имею против, грамотный подход, молодцы! – поставил я коробку на стол, – Но ситуация с Липецком и московскими рынками может в любой момент измениться, поэтому будем избавляться от зависимости и первый шаг в этом направлении уже сделан. Бездонный рынок Константинополя открыт, а с ним острова Эгейского моря, Мальта, Корсика, да и Италию не стоит игнорировать. Мореплавание в центральной части Средиземного моря под нашим контролем и наш генуэзский друг Антонио уже готовится к открытию нового регулярного торгового маршрута, а значит кровь из носу нужна железная дорога до Мариуполя и расширение там портовых мощностей!

– Да у меня уже почти всё готово. Четыре паровоза работают на внутризаводских путях коксохима, нарабатывают опыт эксплуатации. Мощности у них маловато, но спарка на магистрали нормально будет тянуть, у нас тут не горы, найдем где ровный профиль для дороги выбрать. Запас рельс и шпал потихоньку создаем, рельсоукладочную машину и десяток платформ к следующему лету сделаем. Я же говорю, одна проблема, людей не хватает. Границу перекрыли, переселенцев почти не стало! – развел руками Гном.

– Сколько мужиков с семьями вы готовы прямо сейчас разместить и обеспечить работой? – уточнил я.

– Пять тысяч вообще без проблем, народ за это лето хорошо отстроился, бараков много освободилось, – ответил Гном и, видимо прикинув в уме порядок цифр, добавил, – следующей весной возьмём еще десять тысяч точно!

– Отлично, я собирался тысяч сто бездельников из Константинополя переселить, а в степи работы всё равно пока нет, поэтому связывайтесь с Григорием Александровичем, он уже занимается этим вопросом, и вперед!

После мы обсудили ещё ряд административно-производственных вопросов и Депрерадович убыл в здание администрации на ежемесячное совещание с главами уездов (я категорически запретил менять установленный порядок работы из-за моего приезда), мы же с Гномом отправились в офис компании, где могли спокойно поговорить на остальные темы.

***

– Про руду я не стал при Депрерадовиче добавлять, – продолжил я разговор по дороге, – но криворожский бассейн нужно срочно начинать осваивать, чтобы перестать полностью зависеть от Липецка. Сейчас, я так понимаю, в том месте вообще ничего нет, но примерное расположение на карте я помню, там Ингулец еще с какой-то речкой сливается. Туда по прямой, через Александров (Запорожье), километров триста должно всего выйти, переправа через Днепр есть, хотя мост всё равно строить придется. Румянцеву я по дороге задачу поставлю, чтобы поселение там основал в ближайшее время, а ты отправляй горных инженеров на разведку. Тестю скажешь, если спросит, что от Петра Александровича информацию получил!

– Сделаем в лучшем виде Командир! – ответил именно Гном, а не Ростислав Альбертович.

– Капец Гном, ты в холодильнике что ли спишь, сколько времени я тебя не видел, а ты не на грамм не изменился и жену себе такую же нашел. Двоих уже родила, а сама, как первокурсница! – перевел я тему разговора.

– Зато на тебя посмотришь, сразу возникает непроизвольное желание встать по стойке «смирно», ударить себя кулаком в грудь и крикнуть «Аве Цезарю»! – не остался он в долгу.

– Работа такая, нам царям, если хочешь знать, молоко за вредность выдавать надо! – вспомнил я бессмертную фразу из «Ивана Васильевича…», над которой мы посмеялись вдвоем, а потом так и шли до самого офиса с шутками и прибаутками.

Оказавшись в кабинете, который больше походил на лабораторию сумасшедшего киношного профессора, Гном сразу подошел к заваленному деталями столу, очистил взмахом руки его угол и с чрезвычайно довольным видом положил туда, вытащенный из ящика, брусочек, очень и очень знакомого вида:

– Угадаешь с трех раз?

– Ох…еть, – закашлялся я, – ты чё, тротил сделал?

– Мы, конечно, Константинополей не захватывали, но тоже кое-чего могём! – с улыбкой вскинул Гном подбородок вверх.

– Красава Гном! – схватил я его в охапку и приподнял, а поставив на место, сразу уточнил, – И сколько его?

– Тут, как в анекдоте про виртуальную реальность. С прошлого лета мы добыли около десяти тысяч тонн угля, что дает на выходе около трехсот тонн каменноугольной смолы при производстве кокса. Из этой смолы теоретически возможно получить килограмм семьсот тротила. Все эти цифры имеют перспективу к увеличению, по мере роста добычи угля, но сейчас имеем только десять килограмм, полученных в лаборатории, и хрен его знает когда выйдем на этап промышленного производства! – развел он руками, – Но, зато при перевозке арсенала обнаружилась вот эта замечательная штука, с которой, как я помню, наш подрывник Горыныч никогда не расставался!

С этими словами Гном вытащил из-под стола угловатую брезентовую коробку, в которой сразу узнавалась старая советская сумка минера-подрывника.

– Оба на, а находочка то прямо в цвет! – воскликнул я, принявшись извлекать на стол содержимое сумки, которая оказалась практически полностью укомплектованной. Десяток капсюлей-детонаторов № 8 в деревянном пенале, взрыватели МУВ с запалами МД-2, комбинированный обжим, саперный складник и прочие приспособы для минирования и устройства растяжек.

– А огнепроводный шнур есть? – уточнил, разобрав сумку.

– Не, со шнуром облом. Мы сейчас пытаемся сделать аналог. Результаты, в принципе, уже есть, но со стабильностью горения проблемы. Поэтому рассчитывать на применение в бою я бы не стал! – ответил Гном.

– Не беда, чем повоевать найдется, зато для взрывных работ при разработке криворожской руды тебе как раз пригодится. Поэтому я заберу только взрыватели, проволоку для растяжек и килограмма три тротила, а всё остальное используй в мирных целях! – заметил я на стене карту Донбасса и подошёл к ней, – А что у нас с обороной региона?

– Не густо, но основные направления контролируем, к тому же есть информация, что несколько полков с сопредельной стороны ушли на восток, – встал Гном рядом с картой, – дорога на Харьков прикрыта Бахмутской крепостью, полковник Кутейников со своими казаками на месте, пушки нормальные у них есть, справятся. Следующая ключевая точка, это переправа через Северский Донец у Лисичанска, её держит отряд службы безопасности, тоже с пушками, а дальше на восток уже земли Войска Донского. Здесь в Донецке отряд быстрого реагирования и полк «Кальмиус», хотя ты же его наверняка хочешь забрать?

– Я, конечно, на полк рассчитываю, но весь забирать не стану. Замеса с большими армиями, подобными турецкой, я не планирую, поэтому возьму один дивизион, мне хватит, лучше три б/к взять. А двумя дивизионами ты здесь любое направление перекроешь при необходимости, главное дальнюю разведку вести, – начал я рассуждать, – но вот на рессорные повозки я тебя точно раскулачу, только сделай мне разборные пушки, чтобы маршевую скорость не снижать!

– Не понял! – удивленно посмотрел на меня Гном.

– Да просто разбери десяток пушек и погрузи на свои повозки. Контрбатарейной борьбы, с учетом нашего превосходства в дальности стрельбы, можно не опасаться, поэтому времени на сборку-разборку хватит, главное, чтобы крепеж не растеряли! – объяснил я.

– Б…ть, – хлопнул себя по бедрам Гном, – я тут всю башку себе сломал, как повысить подвижность артиллерии. Уперся в две крайности, либо хороший лафет и колесный ход для буксировки, либо стрельба с повозки, как у самоходки, и то и другое сложно и дорого, а всё оказывается элементарно!

***

Оказавшись после кабинета в помещении арсенала, я на мгновение подумал, что перенёсся обратно в прошлый мир. Стеллажи с оружием, стройные ряды зеленых, маркированных ящиков и знакомый с юности, насыщенный запах стреляющего железа, приправленный ароматами смазки, прямо таки вводили мозг в некоторое замешательство.

– Вот и наступил момент, когда можно использовать всё, что угодно из нашего арсенала, и не парится по поводу неудобных вопросов, – похлопал я по мощной ствольной коробке старичка «Браунинга», – поэтому этот красавчик точно отправляется со мной. Нужно будет оборудовать под установку «его грохочества» парочку твоих рессорных повозок, одну про запас, и прикрыть его чехлом. Только не забудь стойки для коробов с патронами и упоры для рессор, а то начнёт мотылять при стрельбе. А ещё я возьму…!

Кроме крупнокалиберного пулемета с двумя тысячами патронов, в список Гнома попали три РПГ-7 с десятком гранат на трубу, сотня американских противопехотных мин М-26, полсотни Галилов, пятьдесят тысяч патронов к ним, ручные гранаты и три сотни шестизарядных СВЧ-2 для моих бойцов, а также тысяча однозарядных СВЧ-1 для сербов, боеприпасы к ним и, конечно, любимая игрушка Доброго – L96 с глушителем под патрон «Лапуа Магнум». Можно было ещё переодеться в свой любимый мультикам, но старая спецназовская мудрость про то, что командир внешним видом не должен отличаться от рядового бойца, была написана кровью и я не собирался добавлять на её скрижали ещё немного, только уже своей. Однако от бронежилетов отказываться не стал, случаи всякие бывают.

***

Мне, конечно, страсть, как хотелось проехаться по Донбассу, съездить в Луганское и Лисичанск, насладиться родными просторами, вспомнить былое и посмотреть на всё, что натворили здесь, в хорошем смысле этого слова, гениальная голова Гнома и работящие руки русского мужика, но увы. На календаре было начало сентября, а нам только до крепости Хотин пилить почти тысячу километров и очень не хотелось бы проделать этот путь по осенней распутице. Поэтому дав людям два дня на отдых и двое суток на сборы, третьего сентября мы продолжили наше нескончаемое путешествие.

Тремя неделями ранее, 10 августа 1773 года

Венская резиденция императора Священной Римской империи

Погода стояла отличная и длинная змея колонны из почти сотни повозок и такого же количества всадников, допылила до места слияния рек Ингулец и Саксагань за неделю (с учетом переправы через Днепр). Дорога в этом месте оказалась достаточно накатанной, однако никаких населенных пунктов, как я предполагал, не обнаружилось. Переночевав и установив около дороги указатель «Кривой Рог», изготовленный в Донецке, мы не задерживаясь продолжили движение и на следующий день добрались до лагеря моего невеликого, но зубастого войска, расположенного в предместьях Елисаветграда.

Система связи сработала на отлично и около большой командирской палатки меня встречал губернатор Елисаветградской губернии генерал-фельдмаршал Петр Александрович Румянцев вместе с командирами полков. Поэтому я без промедлений организовал совещание, в ходе которого в корне изменил свои дальнейшие планы.

– Ваше Величество, – начал доклад Румянцев, – разведка доносит, что во второй половине августа австрийские войска перешли южные Карпаты и вторглись в Валахию. Командует не менее чем сорока тысячной армией генерал-фельдцейхмейстер Лаудон. К границе с Молдавским княжеством выдвинулся десятитысячный корпус генерал-майора фон Вартаузена, остальные силы заняли Бухарест и встали на северном берегу Дуная. Насколько нам известно, сражений турки избегали, а их разрозненные силы переправились на южный берег Дуная и укрылись в крепости Силистрия, столице одноименного вилайета. Там же, предположительно, скрывается после разгрома у Дубоссар Осман-паша!

Так, так, начал я обдумывать слова Румянцева, смотря на карту региона, лежащую на столе. Это называется «не понос, так золотуха». Хотя реакция австрийцев логична и понятна, нужно ковать железо, не отходя от кассы. Наверняка, они получили сведения о падении Стамбула и решили быстренько прибрать к рукам бесхозные, по их мнению, земли.

– Петр Александрович, – поставил я указку в район дельты Дуная, – вам же эти места знакомы. Правильно я понимаю, что теперь сухопутной дороги из Новороссии на Балканы у нас нет, ведь Дунай в нижнем течении скорее всего непроходим?

– Совершенно верно Ваше Величество, там множество рукавов и сплошные болота, – подтвердил Румянцев, – первая хорошая переправа у Галаца, в месте впадения в Дунай Прута, это, насколько я помню, территория Молдавского княжества, но, думаю, австрийцам будет плевать на подобные условности и заняв находящуюся неподалеку крепость Браилов, они обязательно постараются взять под контроль Галац и лишить нас свободы маневра!

– А что вы думаете по поводу их дальнейших действий, – продолжил я выяснять детали, – пойду они дальше за Дунай, чтобы выйти к Черному морю?

– Думаю, что в этом году точно не пойдут Ваше Величество, – почти не раздумывая ответил генерал-фельдмаршал, – холода на носу, а сил у Лаудона не так уж и много, чтобы сходу разделаться с Силистрией. Не станет же он оставлять в тылу у себя вражескую крепость, рискуя быть отрезанным от магазинов!

– Соглашусь с вами Петр Александрович, к тому же их позиции на северном берегу Дуная надежно прикрыты с трех сторон водными преградами и можно спокойно подготовиться к следующей кампании, а как бы вы поступили на месте турок в такой ситуации?

– Ежели мы лишили турка флота, то с учетом удара австрийцев с севера крепости нижнего Дуная Измаил и Килия, да и Браилов тоже, обречены. Посему, я бы на их месте отвёл все силы на южный берег Дуная и держал на востоке линию Черноводы-Констанца, – показал он на карте самое узкое место между рекой и берегом Черного моря, – в такой позиции у Осман-паши есть все шансы отбить атаки Лаудона, если они всё же последуют, и удержать до весны Дунайскую равнину, а перекрыть зимой перевалы в Балканских горах, обезопасив себя от атаки с юга, труда не составит. А вот что туркам делать опосля, коли у них ни государя, ни столицы не имеется, мне совершенно непонятно Ваше Величество!

С мнением одного из лучших отечественных специалистов по деклассированию турок не согласиться было невозможно:

– Благодарю вас, я пришел к тем же выводам. Если всё так повернётся, то пускай турки сидят пока в своей мышеловке, которую мы скоро захлопнем. Не было ли вестей от генерал-фельдмаршала Суворова?

– Третьего дня пришла депеша для вас Ваше Величество! – тут же достал он из обшлага мундира и протянул мне запечатанный конверт.

Надломив печать, я быстро пробежал глазами по тексту и сказал вслух:

– Операция «Дунай», слава Богу, развивается по плану господа, а вы Петр Александрович оказались абсолютно правы. Аккерман турки бросили сами, а Килию и Измаил сдали после переговоров и ушли, вероятно, в Силистрию. Ногайцы из Буджакской Орды и их Бахадур-мурза присягнули мне, поэтому междуречье Днестра и Дуная уже под нашим контролем, как и вся дельта Дуная. Следующая цель Александра Васильевича – Констанца, но теперь появилась проблема австрийцев в Валахии, которая во многом нивелирует наши приобретения. Но сдается мне, это и к лучшему. До сего момента, я ещё раздумывал над своими дальнейшими планами, но теперь решено – мы идём на юг. Все свободны, сворачивайте лагерь господа, выступаем завтра утром, а вы Петр Александрович задержитесь!

Дождавшись, когда командиры покинут палатку, я поинтересовался у Румянцева:

– Не жалеете Петр Александрович, что согласились на губернаторское кресло и турка без вас добьют?

– К чему сожаления Ваше Величество, – махнул он рукой, – за полвека своей жизни я почти тридцать годов провел в сражениях по всей Европе, можно и другим делом на благо Отечества заняться. Однако, скажу я вам, тяжелее чем здесь, мне никогда не приходилось. Дня не проходит, чтобы его сиятельство Григорий Александрович какое-нибудь новшество не учинил, к тому же оборона губернии всё одно на мне!

– Ну что ж, хорошо, рад слышать. Сообщите Александру Васильевичу, чтобы ожидал в Констанце моих дальнейших указаний, а бригада линейных кораблей пускай продолжает зачищать побережье до Константинополя, как и планировали. Я же не буду нарушать устоявшийся порядок и подкину вам новую задачку. Есть в ста верстах на юго-восток отсюда интересное место, назовем его Кривой Рог…

***

Добавив к своему составу более пяти тысяч бойцов, наша колонна ни на йоту не потеряла в подвижности. Казаки сразу пришли сюда, так сказать, налегке, а пушки драгунского полка мы оставили в лагере. Придется нам довольствоваться огневой мощью смешанного артполка, состоящего из дивизиона РСЗО и дивизиона разборных шестифунтовок. Хотя артиллерии много не бывает, этого было вполне достаточно (с учетом остального нашего вооружения), чтобы спокойно чувствовать себя в предстоящем противостоянии с австрийцами, даже не смотря на их численный перевес. К тому же я рассчитывал на пополнение из ногайцев, которые, судя по докладу, прислушались к голосам авторитетных людей из числа крымских татар и ногайцев-едисанцев, адаптировавшихся к новой жизни, которых взял с собой по моему указанию Суворов. Конечно, боевая ценность легкой кавалерии, вооруженной луками, стремилась к нулю в схватке с регулярной обученной пехотой с огнестрелом, но в качестве разведки и для создания массовости пригодится. А оставленные драгунские пушки, вместе с трофейным оружием и боеприпасами, захваченными после разгрома армии Осман-паши и дожидавшимися своей судьбы а Елисаветграде, пойдут вслед за нами обычным караваном. Если у нас всё срастётся и дорога через Валахию будет открыта, караван спокойно дойдет до Белграда и к зиме сербы получат достаточно оружия для создания армии.

Несколько раз столкнувшись за последнее время с, так сказать, знаками судьбы, я был рад тому, что австрийцы «перешли Рубикон» и вынудили меня перейти к активным действиям на этом направлении. Хотя, наверное, это выглядело с моей стороны несколько самоуверенно – за одно лето наехать сразу на две империи и два королевства (пусть даже на Францию под личиной пиратов), круче сюжета не придумаешь. Но в любом случае такое столкновение было неизбежным, вопрос заключался лишь в сроках. Поэтому, чему быть, того не миновать. А с действиями на северном фланге Стенбок и без меня разберется. Соответствующие указания и план наступления были мной подготовлены (словно предчувствуя развитие событий), а Седерстрём скоро доставит их в Данциг. Стенбоку же останется только пройти, как горячему ножу сквозь кусок масла, через древние западнорусские земли по линии Кёнигсберг-Белосток-Брест-Луцк-Тарнополь, соединив два, пока разрозненных, куска моей империи в единое целое.

Изначально, планируя летние действия, я собирался сбагрить (на первое время) исконно польские земли австрийцам, поэтому и приказал сжечь Варшаву. Пусть, думал я, они сами с поляками пока помучаются. Но теперь эта идея уже не казалась мне правильной. Зачем я буду усиливать своего врага. Наоборот, на Силезию, Познань и Варшаву можно натравить немцев из Бранденбурга (родственников моей жены), которые точно не будут против отомстить с моей помощью полякам за Старого Фрица. А на юге снова поднимем венгров, зайдя через Валахию в Трансильванию и лишим Вену выхода к Адриатическому морю, затеяв через сербов бузу на хорватских землях. Сама же по себе Австрия, низведенная до уровня обычного немецкого курфюршества и запертая в своих горах, никакой опасности представлять уже не будет.

В таких размышлениях и беседах с Войновичем и ещё одним выходцем из нашего полка, бывшим корнетом Стояновичем (которого мы в первые дни в этом мире спасли от ногайского плена, а будущий князь взял с собой на историческую родину в качестве помощника), и прошел почти весь путь до столицы Молдавского княжества, города Яссы, куда мы прибыли двадцатого сентября. Но уже без Войновича, Стояновича и Аббаса (в роли переводчика), которые сразу после переправы через Днестр (на месте сражения у Дубоссар, о котором ещё напоминал стойкий, всепроникающий запах смерти и разложения) вместе с полутысячей казаков отправились в ногайскую столицу Каушаны, чтобы привести оттуда подкрепление.

***

Молдавское княжество представляло собой эксклюзивный пример государственного образования, находящегося в состоянии кота Шредингера, то есть и потерявшего и, одновременно, сохранившего свою самостоятельность. Не сумев противостоять экспансии Османской империи времен её расцвета, молдаване тем не менее заслужили уважение у захватчиков своим упорным сопротивлением и в состав империи включены не были, став всего лишь данниками османов и сохранив за собой все атрибуты государства. Но неудачный Прутский поход Петра Первого, в ходе которого молдавский господарь Дмитрий Кантемир примкнул к нему со своим войском, поставил крест на таких привилегиях.

После поражения русско-молдавской армии, Дмитрий Кантемир с тысячей приближенных бояр переселился в Россию, где получил княжеское достоинство Российской империи и обширные имения в Харьковском наместничестве (привет из города Кантемировка), а молдаване потеряли право самостоятельно избирать господаря и иметь армию, хотя и на этот раз не стали османским вилайетом, сохранив за собой статус вассала. Отныне княжеством правил напрямую назначаемый турецким султаном господарь, происходивший обычно из греков-фанариотов, который собирал дань и отправлял её в метрополию. Сами же молдаване вполне заслуженно имели репутацию бесстрашных бойцов, а отряды их партизан-гайдуков, действующие в горах, периодически долбили и турок, и своих терявших берега бояр, но противостоять турецкой армии в полном объеме, естественно, не могли.

Эту информацию я частично помнил из истории прошлого мира, частично ознакомился здесь, а вот про действующего молдавского правителя мне поведал лично Румянцев, который и сам в прошлую войну немало покуралесил на многострадальной молдавской земле и ныне по долгу службы занимался налаживанием контактов с сопредельной территорией. Сейчас там у власти во второй раз находился Григорий Третий Гика, из древней валашской династии. В 1767 году он был отстранён от власти в Молдавии, а в следующем году стал господарем Валахии, что в итоге спасло ему жизнь, так как новый молдавский господарь грек Григорий Каллимаки был казнен турецким султаном в 1769 году (на пару с великим визирем) по обвинению в казнокрадстве и плохом снабжении армии в ходе неудачно складывающейся русско-турецкой войны. А после завершения боевых действий и заключения мирного договора Гика вновь был назначен на знакомый участок работы. Сам Григорий, по словам Румянцева, очень хорошо относился к России и русским, не смотря на свое османское подданство, но зато испытывал очень сильную неприязнь (аж кушать не мог) к австрийцам, что делало в моих глазах его шансы на сохранение власти, практически, стопроцентными. Сейчас для меня самым важным было сохранение стабильности и порядка на новых территориях, а с остальным будем разбираться по окончании переформатирования политического ландшафта на Балканах.

***

В Яссах геополитической обстановкой владели в полном объеме, поэтому мне не пришлось рассказывать кто я такой и доказывать свое право на власть. Опытный царедворец Григорий Гика организовал пышную встречу и сразу же присягнул мне, а с ним и вся боярская верхушка Молдавского княжества, закрыв все вопросы по нашему дальнейшему сосуществованию. Я же в ответ не стал практически ничего менять в устоявшейся системе управления. Только организовал боярский совет, дабы сделать реверанс в сторону местных, велел снизить налоги на треть и объявил полную амнистию гайдукам, поручив Гике сформировать из них егерский полк для прикрытия границы с австрийцами.

Решив за три дня все вопросы в молдавской столице, мы двинулись к Дунаю и двадцать пятого сентября встали лагерем в полусотне километров от Галаца, на западном берегу Прута в районе Кагула. Туристическое путешествие плавно подошло к своему логическому завершению, впереди нас ждали сражения, кровь и, надеюсь, победы.

Молдавский городок Галац, лежащий у правого южного угла трапеции, образованной северным берегом Дуная и двумя его притоками (с востока от города Прутом и с запада Сиретом), просматривался с близлежащей возвышенности насквозь. И именно этим на следующий день я и занимался, наблюдая в окуляры бинокля, как стройные колонны австрийцев в своей белой с цветными кантами, франтоватой униформе переходят по мосту через неширокий, сильно петляющий Сирет, являющийся естественной границей между Валахией и Молдавией, и сразу попадают в беззащитный город.

Что ж, наши выводы из оценки обстановки оказались верны, поэтому за теорию мы можем поставить себе «зачет» и приступить к решению практической части экзамена. Или, если выразиться словами однополчанина Шарапова из фильма «Место встречи изменить нельзя», окропить снежок красненьким, где в роли снежка выступят австрийские мундиры.

***

Западный берег Прута, как и большинства восточно-европейских рек, несущих свои воды на юг, был сильно выше восточного и изрезан большим количеством оврагов, что изрядно мешало движению. Однако, напротив, позволило нам при полном отсутствии лесных массивов найти укромное местечко для скрытного размещения лагеря. Куда через три дня разведчики и привели Войновича с его командой и Бахадур-мурзу, который оказался, на удивление, молодым (двадцати пяти лет от роду), но толковым парнем. Ухватившим власть в Буджакской орде по воле случая и благодаря везению, наглости и смекалке.

Очутившаяся по результатам прошлой русско-турецкой войны зажатой в своем Буджаке (что в переводе означает «угол»), между Днестром и Дунаем, Молдавией и Черным морем, орда находилась в стагнации и растерянности, не имея перспектив для выживания. Поэтому летний поход Осман-паши на восток, был воспринят там с радостью и надеждой. Ещё бы, ведь это шанс вернуть свои земли восточнее Днестра, захватить рабов и богатый ясырь. Однако, обескураживающие результаты похода не только повергли ногайцев в ещё большее уныние, но и привели к вакууму власти в орде, учитывая внеочередное отбытие практически всей её верхушки в «страну вечной охоты».

Тут-то у молодого тысячника Бахадура, чудом избежавшего смерти и потерявшего под собой коня при ударе РСЗО у Дубоссар, и возникла мысль взять власть в свои руки и перейти под крыло «белого царя». Который, по его мнению, был явно сильнее султана, раз отобрал у него Крым и Причерноморье, да ещё и повелевает ревущими огненными шайтанами, уничтожающими одним махом огромные армии. Один из лучших воинов, он обладал в своём подразделении непререкаемым авторитетом, поэтому когда потрепанные остатки орды вернулись в Каушаны, для него не составило труда захватить власть, обвинив мёртвого мурзу во всех бедах (а отдельным несогласным с такой постановкой вопроса просто переломав хребты по старому монгольскому обычаю).

Форсировать события и сразу предлагать народу поменять «крышу» Бахадур-мурза благоразумно не стал и занялся постепенной подготовкой общественного мнения. Ну, а когда до орды дошли известия о падении Стамбула, а турецкие гарнизоны из крепостей начали отход за Дунай, никаких препятствий для контактов с представителями «белого царя» больше не осталось. Как и сомнений, при виде подошедших к берегам Буджака огромных кораблей с русскими флагами, в правильности такого выбора.

***

Корпус нашего старого знакомого по Галиции фон Вартаузена был для моей армии на один зубок, но это была всего лишь промежуточная задача, при выполнении которой я не только не собирался терять людей, но и не планировал потратить ни одного не восполняемого боеприпаса из другого мира или дефицитного реактивного снаряда. Поэтому уже вторые сутки шло методичное уничтожение австрийского гарнизона в Галаце винтовками с клеймом Донецкой горно-металлургической компании (скрещенными ружьями с аббревиатурой компании под ними), а они до сих пор так и не нашли противоядия к нашим атакам. Хотя это была, на мой взгляд, по настоящему сложная, можно сказать, неразрешимая задача.

Десять тысяч ногайцев, которых привел новоиспеченный князь Бахадур Дунайский, не только количественно увеличили мою армию. Самым ценным в их прибытии оказалась возможность скрыть от австрийцев истинное лицо противника, то есть меня. Степняки своим привычкам не изменяли, поэтому каждый всадник вел с собой в поход минимум одного заводного коня с травяным чучелом на спине, одетым с запасной халат. Как говорится, два в одном, и резервное питание для лошадок на крайний случай и наведение страха на противника дополнительной численностью.

Этим я и воспользовался, разделив степняков на пять боевых групп и добавив на каждую тысячу ногайцев по две сотни казаков, облачив их в одежду степняков, а средства передвижения у них и так ничем не отличались. Драгуны, артиллерия и тысяча казаков остались в резерве, а действовать пока предстояло этим группам, которые и принялись кошмарить австрийцев в круглосуточном режиме.

Началось всё с налета небольшой группы, в двести сабель, которая расстреляла часовых на окраине городка и организовала небольшой пожар, подпалив с десяток хат (после компенсирую местным жителям ущерб). Пожар был потушен, а австрийцы оперативно вывели на окраину города один пехотный батальон, выстроив его в три линии. В обычных условиях этого бы с лихвой хватило для отражения атаки нескольких тысяч степняков, да они бы никогда и не решились на фронтальную атаку. Но ведь у меня были не просто ногайцы, а ногайцы с секретом. Поэтому следующая атака первой боевой группы произвела на австрийцев неизгладимое впечатление.

Противник спокойно ждал приближения орды на дистанцию открытия огня, но тут «что-то пошло не так». Выйдя на дистанцию в шестьсот-семьсот шагов, на которой гладкоствольные ружья были абсолютно бесполезны, выделенная команда ногайцев произвела залп дымным порохом из нескольких десятков обычных кремневых ружей, под прикрытием которого ряженые казаки произвели свой залп. Только уже из СВЧ-1 и бездымным порохом. Промазать по плотному, трехслойному построению австрийской пехоты было просто невозможно, поэтому практически каждая из четырехсот пуль нашла свою цель, да ещё и не одну, пробивая первый ряд людей насквозь. В мгновенье ока батальон прекратил свое существование, как боевая единица. Заулюлюкав ногайцы бросились в атаку, осыпая врага стрелами из луков (для создания более правдоподобной картины нападения), но в зону действительного ружейного огня далеко не входили и, отыграв роль, быстро повернули назад. Мешать эвакуации раненых и убитых планом не предусматривалось, ведь ничто не действует так угнетающе на солдата, как вид его мертвых или покалеченных товарищей, которые не смогли даже поцарапать противника. Первый акт был на этом окончен.

***

Я же в это время находился на своем эНПэ на холме и наблюдал за преставлением в бинокль, ожидая ответного хода австрийского командира, который отреагировал быстро, но, естественно, шаблонно. К фон Вартаузену в Браилов, находящийся в десяти километрах выше по течению Дуная, поспешил посыльный, а полк в пожарном режиме принялся строить баррикады и занимать позиции в укрытиях. Такой расклад меня пока полностью устраивал, я ведь собирался выманить в Галац побольше войск из крепости.

Жалко конечно, что не было возможности поприсутствовать при докладе пехотного комбата (если он остался жив и здоров) своему командиру о том, как залп ногайцев из полусотни ружей с невероятной дистанции послужил причиной уничтожения целого батальона. Думаю, что комбат сегодня узнал много нового о своих умственных способностях, ведь такого просто «не может быть, потому что не может быть никогда».

Следующие тридцать с копейками часов ничего интересного не происходило. Ногайцы с казаками по очереди волнами накатывали на городок, потихоньку выбивая солдат противника, спокойно отдыхая и меняя коней между атаками, а австрийцы к исходу второго дня непрерывного боя уже валились с ног даже без наших пуль. При этом мы использовали несколько различных тактик, что не давало противнику реагировать оптимальным образом, хотя, если честно признаться, в основном всё решала «длинная рука» винтовок Гнома.

Когда австрийцы забивались в норы, не показывая наружу даже носов, небольшие группы ногайцев атаковали в разреженном построении и закидывали противника навесным огнем стрелами, в том числе зажигательными, а казаки из статичного положения прикрывали их, отстреливая самых любопытных. Потом мы на некоторое время отпускали вожжи, проводя пару демонстративных атак без снайперского прикрытия, давая противнику глоток свежего воздуха. А когда они смелели и начинали огрызаться, снова выкашивали их боевые порядки, заставляя вжаться в землю.

Князь Дунайский, которому я в торжественной обстановке вручил воронёную шестизарядную СВЧ-2 (доступную только спецназу), сходу разобрался с оружием и показал великолепное качество стрельбы, подтвердив своё реноме лучшего воина в орде. Воодушевленный царским подарком и тем, что ногайцам поручено выполнить основную часть работы (по крайней мере видимую), князь словно получил заряд допинга и лично водил в атаку каждую вторую волну, расстреляв уже пару сотен зарядов из своей новенькой винтовки. Эндшпиль близился.

***

К исходу второго дня на мосту через Сирет появилась группа всадников, помчавшихся на большой скорости к Браилову, и судя по виду человека, возглавлявшего эту группу, это направился за подкреплением местный босс, скорее всего командир полка. Я же отнюдь не собирался устраивать экстренный штурм городка, воспользовавшись временным отсутствием руководства у противника. Напротив, я приказал прекратить атаки, а одной боевой группе встать на привал в трех километрах от Галаца на всеобщем обозрении, у входа в ложбинку между холмами, и по старой военной хитрости разжечь вдвое больше, чем реально требуется, костров.

Темнело в это время уже быстро, да и облачность соответствовала времени года, поэтому я не стал напрягать глаза, пытаясь рассмотреть дорогу в обычный бинокль, а просто направил к мосту группу спецназа на разведку и вернулся в промежуточный лагерь, подкрепиться ароматной, пахнущей дымком, кашей с мясом.

Леший вернулся в лагерь уже после полуночи и доложил, что в город под прикрытием темноты зашло около тысячи всадников, двигавшихся достаточно тихо, без огней и даже обмотавших копыта лошадей тряпками. Две тройки разведчиков остались контролировать обстановку у моста, но, в целом, замысел противника был достаточно прозрачен. Дождавшись утром возобновления наших атак, засадный полк должен будет внезапно атаковать, нагнать и порубить (плюс перестрелять) распоясавшихся степняков в ближнем бою. Вообще план рабочий, если бы против них играли обычные ногайцы. Венгерские гусары (скорее всего пришли в город они) в подвижности степнякам не уступают, а в боевых качествах железобетонно превосходят. Но, к сожалению для господ гусар, в эту игру мы будем играть по нашим правилам, которыми победа противной стороны не предусмотрена от слова «совсем».

Следующим утром всё произошло именно так, как я и предполагал, словно австрийцы действовали в соответствии с моими указаниями. Ногайцы закрутили перед городом свою карусель, вяло постреливая в сторону позиций противника, а гусары сосредоточились двумя группами на окраинах города и перешли в атаку, пытаясь зажать моих бойцов в клещи. Группа тут же повернула вспять и ринулась в ту самую ложбинку, у входа в которую ночью устраивала лагерь, а два драгунских батальона под их прикрытием готовили позиции. Окопы полного профиля нам были без надобности, а новые винтовки позволяли перезаряжать себя даже лежа, поэтому драгуны спокойно выкопали окопчики для стрельбы с колена, обеспечивающие скрытность, и прикрылись заранее заготовленными камышовыми матами. Комитет по торжественной встрече был готов.

Кинжальный залп тысячи винтовок (разделенный на четыре фазы дабы исключить дублирование при выборе целей) с дистанции в пару-тройку сотен метров срубил, как косой, большую часть атакующих гусар, а ногайцы, прекратившие отход и закружившие вокруг остатков противника свою смертельную карусель, завершили его полный и окончательный разгром. Одновременно с этим, сразу две боевые группы атаковали Галац с флангов, раздёргивая малочисленных защитников города и отрезая его от Браилова. Думаю, что фон Вартаузен подкреплений сюда больше не пришлет, сосредоточившись на обороне крепости, ведь он и так уже лишился почти трети своего корпуса.

Через час у моей палатки построили сотни три оставшихся в живых и относительно целых гусар, облаченных в темно-зеленые доломаны и ментики, и тёмно-желтые чакчиры. Хоть я и ставил задачу целить по лошадям, чтобы взять побольше пленных венгров, стрельба по двигающимся галопом всадникам ещё тот аттракцион, поэтому потери полк понес катастрофические.

– Я император Иван, освободитель Константинополя, повелитель Скандинавии, Померании и Пруссии, Мальты, Балкан и Новороссии. Вы пришли в Валахию, на мою землю, и получили по заслугам. Но венгры мне не враги, если только сами не решат стать ими. Кто здесь старший по чину? – обратился я к ним на немецком.

Через полминуты переглядываний и коротких реплик на венгерском, вперед вышел прихрамывающий офицер лет тридцати, сохранивший даже после падения с коня свой залихватский вид:

– Капитан Ференц Тёкели Ваше Величество, старший видимо я!

– Хорошо капитан, распорядитесь чтобы ваши люди занялись погребением своих павших товарищей, мои драгуны помогут им в этом, а сами заходите палатку, я хочу поговорить с вами!

Припадающий на правую ногу капитан появился в палатке минут через пять и не скрывая облегчения, уселся на предложенный мной походный стул:

– Благодарю Ваше Величество, падение с лошади не прошло для меня даром. Но грех жаловаться, от моего эскадрона осталось меньше полусотни бойцов после сегодняшнего побоища!

Сколько времени здесь уже живу, но не перестаю удивляться нравам этой эпохи, до сих пор сохранившим в себе отголоски рыцарских времен. Нравы здесь жесткие, чаще даже жестокие, но ни в коей мере не ожесточенные. Война между «благородными» только на поле брани, а после боя «будьте любезны» и «премного благодарен». Конечно, на некоторые противостояния такой подход не распространяется, но исключения лишь подтверждают правила. Этот мир ещё сохранил в себе частичку детской наивности и пока не стал свидетелем кровавой вакханалии, в которую погрузили Францию различные якобинцы, санкюлоты и ещё хрен знает кто. Эти умники показали миру, что по настоящему значит слово террор (против сограждан и самих себя), окунув заодно и всю Европу в тридцатилетний хаос революционных, а затем наполеоновских войн. Здесь пока ещё не научились устраивать геноцид под предлогом защиты демократии, разделив весь мир на плохих и хороших парней, своих и чужих, говоря при необходимости «этот парень сукин сын, но он наш сукин сын, значит его трогать нельзя» (хотя вырезать целые города по религиозному признаку уже попрактиковались), и надеюсь этот мир избежит такой незавидной участи.

Вынырнув из секундных размышлений, я ещё раз окинул капитана взглядом и сказал:

– Вашим раненым товарищам окажут всю необходимую помощь, поэтому надеюсь, что эта цифра немного увеличится в итоге, но не будем терять времени капитан. У меня для вас есть интересное предложение, но сначала расскажите немного о себе!

– Эээ, похвастаться особо нечем Ваше Величество, – пожал он плечами, – обычная биография бедного венгерского дворянина. Родителей не помню, воспитывался родственниками отца, в пятнадцать лет зачислен в Вараджинский гусарский полк, где и служил по сию пору, холост. В общем ничем не поддержал реноме своей знаменитой фамилии!

– И чем же знаменита ваша фамилия? – удивленно поинтересовался я.

– Граф Имре Тёкели, предводитель восстания венгерских куруцев, сто лет тому назад боролся с австрийцами, пытаясь добиться независимости Венгрии. В итоге потерпел поражение и был вынужден провести остаток дней в изгнании, в Турции, вместе со своей женой Илоной Зриньи, которая приходится мне прапрабабкой. Наследников граф Тёкели не оставил, но у Илоны были дети, дочь Юлиана и сын Ференц Второй, от первого брака с трансильванским князем Ференцем Ракоци, тоже боровшимся с австрийцами. После падения Мукачевского замка, обороной которого она руководила лично, ее постригли в монахини и разлучили с детьми. Мужская линия Ракоци прервалась на Ференце Втором, который в тысяча семьсот третьем году также поднял восстание против австрийцев, а моя матушка, внучка Юлианы, вышла замуж за ДьердяТёкели, одного из потомков Петра Тёкели, брата графа Тёкели. Такая вот насмешка судьбы Ваше Величество. Нося имя и фамилию двух героев венгерского народа, боровшихся за его свободу, я верно служу австрийцам и императору Иосифу!

Что ж, снова подумал я про себя, небесная канцелярия подкинула мне очередной бонус в виде этого венгра с интересным генеалогическим древом и я уже начинаю испытывать некоторое беспокойство. Как бы потом вслед за этим не пришел солидный чек на оплату, ведь судьба обычно берет плату в натуральном виде – душами. Ладно, деваться некуда, возврат товара всё равно не предусмотрен, поэтому будем работать с тем, что дали.

– Думаю, что это не насмешка судьбы, капитан, а предзнаменование. Сегодня вы остались живы в чудовищной мясорубке и вам выпал шанс сделать то, что не удалось вашим знаменитым предкам. Я ведь тоже был капитаном Бахмутских гусар, а стал императором, поэтому могу с полной ответственностью утверждать, что ничего невозможного в этом мире нет. Императорских регалий, конечно, обещать не буду, но стать правителем союзной мне Венгрии – почему бы и нет!

***

Гарнизон Галаца, измотанный непрерывным двухсуточным противостоянием и ставший свидетелем полного фиаско атаки венгерских гусар, сдался практически без сопротивления, открывая нам путь на Браилов, чем мы не мешкая и воспользовались. К обеду фон Вартаузен был блокирован в крепости, а к исходу дня, поняв бесперспективность сопротивления, выкинул белый флаг. Конечно, сложно рассчитывать на благоприятный исход боя, когда, вчера ещё твой, Вараджинский гусарский полк (пусть и в сильно урезанном составе) влился в ряды противника, а почти половину из числа защитников крепости составляют венгры.

Дальнейший успех операции всецело зависел от скорости наших действий, поэтому следующим утром, оставив два батальона мариупольских драгун в качестве гарнизона крепости, мы переправились через Дунай и двинулись форсированным маршем к Констанце, на соединение с Суворовым. Два венгерских пехотных полка, избавленных от австрийских офицеров, перешли под командование новоиспеченного полковника Тёкели и двигались вслед за нами, чтобы не сковывать движение моей высокоподвижной армии. Пленных же австрийцев, оказавшихся на поверку в большинстве своём (кроме офицеров) чехами, словаками, хорватами и словенцами, я решил переправить по Дунаю в Измаил и Килию, а затем морем в Крым и в дальнейшем на Донбасс. Отпустить пленных на свободу, позволяя противнику вновь их рекрутировать, было бы нелепым, как и оставлять у себя в тылу, тратя ресурсы на их охрану и содержание, а переселенцы из западных славян точно получатся неплохие. Уверен, что большая часть этих людей оценит перспективы дальнейшей жизни на Донбассе и останется там жить без всякого принуждения.

Пятого октября моя армия прошла транзитом Констанцу, сдавшуюся Суворову без боя, и, пополнившись семью тысячами пехоты, продолжила своё движение (немного снизив маршевую скорость) к крепости Силистрия, где нас поджидал (надеюсь с распростертыми объятьями) Осман-паша.

***

Балканы и Валахию, в частности, я уже считал частью своей империи и штурмовать свою же крепость, да ещё и обороняемую своими потенциальными подданными, не собирался ни при каких обстоятельствах. Я надеялся склонить Осман-пашу к сотрудничеству и имел для этого все основания. Ведь здравый смысл говорил о том, что шансов у турок нет даже в теории. С юга я, с севера река и австрийцы, помощи ждать неоткуда, а припасы в крепости имеют свойство заканчиваться. Однако довольно часто люди не прислушиваются к голосу разума, чем осложняют жизнь и себе и окружающим.

О силах Осман-паши мы имели весьма туманное представление, понимая, с одной стороны, что дать сражение сорока тысячной австрийской армии он не решился, но, с другой, даже вдвое меньшие силы представляют из себя крепкий орешек под прикрытием крепостных стен. Если в полевых сражениях против русских войск в прошлой войне турки действовали неуверенно, то оборонять крепости они умели хорошо. При том, что осадной артиллерии у меня не было совсем, а войск, способных пойти на штурм, насчитывалось чуть больше десяти тысяч (ногайцы в таком замесе не котировались и турки знали об этом не хуже меня). Поэтому переговоры обещали быть непростыми.

Однако, к нашему всеобщему удовлетворению, всё прошло довольно гладко. Осман-паша оказался вполне себе здравомыслящим человеком и колода козырных тузов, припасенная мной для разговора, сыграла, как надо. Выяснять, который из аргументов (предупредительный залп пятью знакомыми турку реактивными снарядами, меч Пророка у меня на поясе, фетва шейх-уль-ислама или информация о том, что его семья в Константинополе находится под присмотром присягнувшего мне «сердечного друга» Сулейман-паши) оказался наиболее убедительным, я не стал. Скорее всего подействовало всё в комплексе, а откровенные дураки при дворе покойного султана не задерживались, в отличии от лизоблюдов, взяточников и казнокрадов. Но с этими вопросами будем разбираться после.

Пока я занимался приведением к присяге и инспектированием пополнения своей армии, в крепость прибыла разведка, отправленная мной на поиск ещё из Браилова, сразу после капитуляции фон Вартаузена. Пройдя северным берегом Дуная, мои парни нашли австрийскую армию именно там, где она и должна была оказаться в соответствии со здравым смыслом. Судя по имеющимся картам, великая европейская река Дунай на всём своем протяжении изобиловала рукавами, островами и притоками, но в среднем и нижнем течении это проявлялось наиболее ярко. Здесь, на всех трехстах километрах протяженности от Силистрии до Черного моря, Дунай собирается в единое русло лишь дважды. В Галаце (где мы, собственно, недавно переправлялись) и в Джурдже или Журжево (по-русски), что километрах в ста двадцати на северо-восток от Силистрии. Поэтому для обоих противоборствующих сторон на этом театре военных действий основной задачей являлся контроль переправ. Генерал-фельдцейхмейстер Лаудон мыслил аналогично и разместил основную часть своей армии в ключевой точке этого района, селении Слобозия. Расположение этой деревушки было просто идеальным и с точки зрения геометрии, и с позиций оперативного искусства. Владение данным перекрестком дорог, находящимся посредине маршрута Бухарест – Браилов, а также венчавшим собой равнобедренный треугольник Силистрия – Слобозия – Журжево, позволяло контролировать две переправы через Дунай и всю восточную и центральную часть Валахии одной армией. А это значит, что Лаудон должен рассчитывать удержать эту позицию и именно там мы и устроим грандиозный замес.

***

После объединения с турками, моя армия в Валахии представляла из себя уже более, чем грозную силу. Почти двадцать тысяч пехоты (из них десять тысяч янычар), пять тысяч османской тяжелой кавалерии – сипахов, десять тысяч ногайцев, три тысячи казаков, тысяча драгун, смешанный артполк, около четырех тысяч сборной солянки из частей обеспечения армии Осман-паши, и в довесок к этому крепостные гарнизоны Силистрии и прочих дунайских крепостей (хотя по словам турка, большая часть команд из Измаила и Килии разбежалась при отходе за Дунай).

Однако заполучив в свои руки более чем сорока тысячную армию, я отнюдь не горел желанием лично возглавить её. Ведь руководить такой массой разнородных и разноговорящих войск, да ещё и без соответствующих средств управления, было, по моему мнению, сущим геморроем. К тому же совершенно бесхозяйственно вынуждать протирать штаны на вторых ролях имеющийся в моём распоряжении суперталант. Поэтому я ни секунды не сомневаясь назначил главнокомандующим Александра Васильевича Суворова (который прекрасно обходился в качестве средства управления посыльными и с одинаковой легкостью находил общий язык хоть с венграми, хоть с турками), с облегчением свалив на него все заботы по подготовке и непосредственному руководству войсками, оставив за собой только функции контролера и участника разработки плана операции.

Наличие в наших рядах большого количества турок, позволяло нам вновь сыграть с австрийцами в игру «угадай, от кого ты выхватишь пи…й», которую мы успешно реализовали при захвате Галаца. Ведь одно дело противостоять туркам, разбитым под Дубоссарами, лишенным столицы и отошедшим без боя за Дунай, и совершенно другое действовать против превосходящей тебя объединенной армии покорителя Константинополя. Здесь у Лаудона может сыграть очко, а бегать за ним по Карпатам и Трансильвании я не собирался. Мне нужно полностью уничтожить его армию здесь, чтобы до весны закрыть все вопросы на Балканах и заняться другими, не менее (а скорее более) важными делами.

Будучи сам ярым приверженцем отказа от шаблона при проведении операций и, можно смело утверждать, ярчайшим представителем когорты военачальников, исповедующих такой отказ, Александр Васильевич Суворов был искренне удивлен решением императора Ивана отдать бразды командования всей армией в его руки, довольствуясь для себя всего лишь ролью командира обходящего отряда. В том, что император Иван способен сам с блеском реализовать их совместно спланированную операцию, он не сомневался ни на йоту. По сравнению с тем, что знал о его делах Суворов, эта операция не представляла из себя ничего экстраординарного, за исключением пары интересных моментов. Конечно, на месте императора многие самодержцы отдали бы непосредственное командование армией своему генерал-фельдмаршалу, но при этом сами сидели бы в уютном шатре, согреваясь глинтвейном, давая ценные указания и дожидаясь бравурных докладов с поля брани. Но точно не полезли бы в осеннюю дунайскую воду, совершая глубокий обход австрийских позиций с тысячей казаков, неполной сотней своих головорезов и двумя повозками непонятого предназначения, прикрытыми чехлами.

Император Иван был совершенно другим человеком, не похожим ни на кого из людей, встреченных когда-либо Суворовым. Будучи жёстким и требовательным, этот человек внимательно и уважительно прислушивался к размышлениям и предложениям других, умел заразить окружающих своей уверенностью в успехе и не отдавал команду «вперед», оставаясь в тылу, а командовал «за мной», показывая пример своими действиями. По отношению же к себе Суворов ещё с их самой первой встречи (когда император был просто графом Крымским) отмечал какое-то особое отношение, будто он знает о нем что-то такое, что неведомо самому Александру Васильевичу, хотя сам император старался этого не показывать.

Однако удивление не мешало Суворову быть искренне довольным и безмерно благодарным императору за такое решение. Будучи до глубины души порядочным, скромным и справедливым человеком, Александр Васильевич считал эполеты генерал-фельдмаршала, полученные за Дубоссарскую викторию, не в полной мере заслуженными. Сейчас же под его руку, впервые в карьере, встала действительно серьезная армия (хоть и собранная с бору по сосенке), самостоятельно командуя которой можно во всей красе продемонстрировать все грани своего полководческого таланта, пусть и в достаточно простых условиях.

***

Небольшая заварушка с салютом из реактивных снарядов не произвела на австрийцев большого впечатления (ведь не по ним же прилетало) и учитывая, что продолжения банкета не последовало, этот инцидент был быстро забыт и вычеркнут из памяти наблюдателей. Прибывшая из Констанцы армия Викинга разместилась вне поля зрения австрийских аванпостов, а турки выходили из крепости под покровом ночи, поэтому для австрийцев Силистрия продолжала жить своей обычной жизнью и они оставались в полной уверенности, что Осман-паша собирается спокойно просидеть там до весны.

Получив под свое командование сборную солянку, Суворов своим принципам изменять не собирался и в ночь на пятнадцатое октября двинулся к переправе у Журжево с максимально возможной в таких условиях маршевой скоростью. На всякий случай, чтобы гарантированно успеть к переправе первым, даже если австрийцы вдруг заподозрят неладное. Его наблюдения и размышления говорили о том, что солдаты большинства армий даже без длительной подготовки способны совершить короткий марш-бросок по-суворовски. Просто обычно сами командующие не умели правильно организовать марш и не желали сильно напрягаться, предпочитая размеренное, комфортное движение. Практика подтвердила теоретические выкладки Суворова, и венгры и турки, освобожденные от лишних килограмм в заплечных мешках (кухни двигались впереди вместе с авангардом, избавляя пехоту от необходимости самостоятельно готовить себе горячую пищу на привалах и экономя время для полноценного отдыха), ничуть не отставали от русской пехоты и через трое суток армия Суворова подошла к переправе через Дунай.

Викинг же, проводив Суворова на восток, ближе к рассвету отправился со своим невеликим, но зубастым отрядом в противоположную сторону – на запад. Хотя по прямой от Силистрии до Слобозии было всего километров сорок, путь обходящему отряду предстоял ничуть не меньший, чем основной армии, только идти придется по территории находящейся под контролем (пусть и формальным) противника.

***

Разведывательные команды казачьих полков и без того знающие с какой стороны браться за кинжал, да ещё и прошедшие во время путешествия из Елисаветграда небольшой курс повышения квалификации от спецназёров, вырезали австрийские аванпосты на переправе без шума и пыли. Поэтому суворовские полки без промедления хлынули на северный берег Дуная и дальше, в направлении селения Цэндэрей, стремясь упредить противника и занять узкое, полутора километровое дефиле между неширокой, но полноводной рекой Яловица и вытянувшимся на десяток километров на север озером Стракини, расположенным за западной окраиной Цэндэрея. Неожиданным ударом на рассвете двадцатого октября две тысячи сипахов с легкостью выбили из селения батальон австрийцев, но не стали уничтожать его полностью, позволив остаткам батальона драпануть в сторону Слобозии и донести до своего командующего весть о том, что война в этом году ещё не окончилась.

Получив известие о неожиданной атаке, генерал-фельдцейхмейстер Лаудон был даже рад тому, что турки перестали отсиживаться за рекой и решили скрестить с ним оружие. Ведь в этой кампании он пока не мог похвастать победами на поле боя, не считать же заслугами беспрепятственное занятие Бухареста и Браилова (Лаудон ещё оставался в счастливом неведении относительно фиаско фон Вартаузена). Поэтому, он с чувством облегчения распорядился провести разведку в направлении Журжево. Хотя вполне было возможно, что атака на Цэндэрей всего лишь дерзкая диверсионная вылазка, участие в ней большого количества сипахов говорило скорее о обратном и Лаудон, не дожидаясь результатов разведки, приказал начать подготовку к совершению марша. Вернувшиеся к вечеру в лагерь гусары подтвердили выводы командующего. Осман-паша перешел Дунай основными силами и занял дефиле у Цэндэрея.

Следующим утром австрийцы начали неспешное выдвижение в направлении противника, а Лаудон взял гусарский полк и отправился на рекогносцировку. Командные высоты в этой, кардинально равнинной местности, отсутствовали как класс, что не давало возможности полностью оценить глубину боевого порядка турок. Но судя по торопливо проводимому инженерному оборудованию местности в дефиле, Осман-паша решил сыграть от обороны, а значит турки не уверены в своих силах, сделал вполне обоснованный вывод командующий.

***

Утро двадцать второго октября встретило изготовившихся к сражению противников густым предрассветным туманом, который генерал-фельдцейхмейстер Лаудон посчитал хорошим предзнаменованием для себя. Ведь он приготовил туркам сюрприз, который должен превратить их выгодную оборонительную позицию в западню и туман будет ему в этом первым помощником.

В девять часов утра передовые полки австрийцев двинулись вперед под звуки флейт и размеренную барабанную дробь. Однако, выстроены они были не равномерно по фронту, как обычно, а фактически повторяли знаменитую «косую атаку» Фридриха Великого. Начинаясь на левом фланге тонкой, имитирующей атаку линией, на правом, ближнем к реке фланге, боевой порядок составляли уже батальонные колонны, готовые мощным ударом сокрушить турецкие позиции и зайти им во фланг. Но это была только часть сюрприза. Река вполне надежно прикрывала фланг турецких позиций от глубокого охвата, но её ширины было совершенно недостаточно, чтобы сделать невозможным фланговый огонь артиллерии через реку. В этом и заключалась основная задумка Лаудона. Расчистить турецкие позиции вдоль реки неожиданным огневым налетом артиллерии и ударить туда основными силами, а остальное будет делом техники. Погода стояла сухая и полевые дороги на противоположном берегу Яловицы вполне позволяли переместить по ним легкие трехфунтовые полевые орудия под прикрытием легконогих венгерских гусар, а туман как-раз и должен был помочь скрыть развертывание артиллерии на позициях в чистом поле.

***

В тот момент, когда австрийцы ещё считали себя охотником на поле боя, они уже превратились в дичь, которая сама заходила в котёл на своих ногах. Турки с самого начала атаки достаточно вяло отстреливались из-за наспех возведенных шанцев, прикрытых рогатками, а уж когда две батареи трехфунтовок принялись закидывать их позиции ядрами из-за реки, ответный огонь почти совсем затих.

Атакующие австрийские колонны расстраиваться по этому поводу не стали и бодрым шагом ворвались на опустевшие турецкие позиции, на которых почему-то отсутствовали тела убитых врагов, но зато имелись в большом количестве соломенные чучела с приметными янычарскими шапками на головах. Здесь австрийцам стоило бы задуматься о мотивах турок, устроивших этот цирк, и о своих дальнейших действиях, но такой привилегией обладал только командующий, который необходимой информацией как-раз не владел. А нижестоящие командиры просто выполняли приказ – прорвать турецкие позиции и захватить дефиле, и не собирались беспокоить фельдцейхмейстера по таким пустякам. Противника впереди на наблюдается, задача выполняется и если в тебя ещё при этом практически не стреляют, так вообще замечательно.

Минут через сорок передовые подразделения австрийцев достигли конца дефиле, наблюдая как разрозненные группы турок скрываются в переулках Цэндэрея, расположенного неподалеку, и в этот момент бОльшая часть из двадцати тысяч пехотинцев Лаудона оказалась собрана на небольшом, полтора на полтора километра, участке местности.

Обычно ведя себя нарочито простовато, можно даже сказать, стариковато, Суворов отнюдь не являлся ретроградом и сходу подмечал новинки, которые могли бы стать полезными в военном деле. Поэтому технические произведения Гнома никак не могли оставить его равнодушным. Не собираясь отказываться от крепкого штыкового удара, как решающего аргумента в ближнем бою и средства воспитания в солдате стойкости и решительности, он после первого же боевого применения гномовского хайтека стал его самым горячим поклонником. И, как настоящий полевой (фельд, нем) маршал, Александр Васильевич прекрасно понимал, что против дальнобойных винтовок, картечных гранат и тем более реактивных снарядов можно бороться только такими же средствами и горе той армии, у которой таких средств не окажется. Сегодня в роли такой армии оказалась австрийская.

***

Залп реактивных систем залпового огня всегда завораживающее зрелище, особенно когда ты просто сторонний наблюдатель при этом. Так произошло и в этот раз. Белая перчатка в руке Суворова опустилась вниз и огненные драконы сорвались с направляющих, с воем уносясь вперед на своих пылающих хвостах. В этот момент главной задачей для Александра Васильевича и офицеров его штаба было сделать так, чтобы турки, побывавшие в Дубоссарском замесе, не разбежались по кустам при звуках стрельбы. Ведь сипахам отводилась основная роль в завершении разгрома армии Лаудона. И если полет реактивных снарядов можно смело назвать гимном войны технологической, то таранный удар тяжелой кавалерии – это квинтэссенция средневековой, рыцарской войны и зрелище ничуть не менее завораживающее, если ты конечно опять же находишься на позиции стороннего наблюдателя.

Выпустив один боекомплект в шестьдесят реактивных снарядов, артиллеристы «Кальмиуса» приступили к свертыванию пусковых установок, а значит наступал черед турок и они не подвели. Пять тысяч сипахов разметали остатки атакующих колонн в белых мундирах, как кегли в боулинге, превратив пространство дефиле в грязное снежное поле, забрызганное кровью. Разгром был полнейшим.

Одновременно с этим десять тысяч ногайцев вместе с двумя тысячами казаков и группой полковника Тёкели, скрывавшиеся неподалеку в кустарниковых рощицах и за многочисленными стогами сена, без единого выстрела блокировали поле с тремя тысячами венгерских гусар и двумя батареями трехфунтовок, которые были всецело поглощены просмотром «фильма про войну» за рекой и находились пока в полной растерянности. Сегодня новоиспеченному вожаку венгерского освободительного движения предстоял первый экзамен на профпригодность, ему было необходимо убедить своих соплеменников последовать его примеру.

Генерал-фельдцейхмейстер Лаудон дураком не был и информацией о применении русскими огненных ракет в сражении у Дубоссар владел. Поэтому, совершенно не находя для себя объяснений, как такое оружие попало к туркам, недавно самим пострадавшим от него, он мгновенно осознал, что это конец и пехоту уже не спасти, а ему остается только постараться сохранить элиту армии – кирасир, ну и себя любимого, конечно.

***

Убедившись минут через тридцать бешенной гонки, что преследования нет, Лаудон немного успокоился, сбавил темп и принялся размышлять о произошедшем, пытаясь понять с кем же он всё-таки сошелся сегодня в бою. Во время этого процесса, безусловно необходимого каждому уважающему себя человеку, его голову в красивой шляпе с перьями и нашла тяжеленная, почти пятидесяти граммовая пуля, выпущенная Викингом из пулемета М2 «Браунинг» с расстояния чуть менее километра. Так начался завершающий акт уничтожения австрийской армии, о котором её командующий уже не узнал.

Совершив за пять ночей более чем стокилометровый скрытный обходной маневр, группа Викинга вышла утром двадцать первого октября в район расположения обоза армии Лаудона. Проведя разведку и убедившись в отбытии основных сил австрийцев в район Цэндэрея, ночью спецназовцы совместно с казаками вырезали всех до единого обозников и с утра начали готовить сюрприз для отступающего противника. А в том, что противник начнет отступать никто не сомневался. Если так сказал их командир и император, значит так и будет, другого варианта просто не существует.

Викинг спустил с цепи демона смерти по имени «Браунинг» одновременно с подрывом первого десятка противопехотных мин, выставленных по обочинам дороги, но колонна из семи тысяч кирасир, ведомая приказом мёртвого командира, инерцией и инстинктом самосохранения, не смотря ни на что продолжала движение. Преодолев ещё полкилометра под огнём неизвестного оружия, разрывающего тела людей и лошадей на куски, кирасиры оказались почти на середине открытого пространства и в этот момент наконец-то обнаружили противника. Это шагов с шестисот открыла по ним фланкирующий огонь тысяча казаков, к которым присоединились спецназовцы, получившие наконец возможность попрактиковаться в стрельбе из Галилов. До этой операции штурмовые винтовки были привилегией командиров групп и особо подготовленных бойцов из старой гвардии, но сейчас их получил почти весь отряд. Конечно, теорию стрельбы и материальную часть бойцы знали, как Отче наш, но выделить большое количество дефицитных патронов для учебных стрельб Викинг позволить себе не мог. Сегодня же бойцам выпала возможность отстрелять по паре магазинов в бою, но при этом практически в полигонных условиях.

Кирасиры не были мальчиками для битья и не собирались безропотно идти на заклание, поэтому даже при отсутствии централизованного командования предприняли попытку контратаковать казаков и часть их даже смогла осуществить поворот «все вдруг, направо», если выражаться языком мореходов, и сойти с дороги в поле, где снова нарвалась на полсотни противопехотных мин. Контратака захлебнулась в крови даже не успев толком начаться.

Разгоряченный «Браунинг», проглотив свои пять сотен патронов и насытившись кровью, замолчал, испуская над дульным срезом тонкую, прощальную струйку дыма, и на этом сегодняшний бой был окончен. Казаки и спецназ по этому сигналу также прекратили огонь, начав постепенно сжимать кольцо окружения. А кирасиры, осознав невозможность дальнейшего сопротивления практически сверхъестественным силам, остановились и стали бросать оружие. Гейм овер, господа!

Сорока тысячная (с учетом корпуса фон Вартаузена) австрийская армия в Валахии прекратила свое существование. Шесть с половиной тысяч венгров встали под знамена полковника Тёкели, пять тысяч пленных уже отправились в Новороссию, почти семнадцать тысяч сдались в плен под Цэндэреем, а около двенадцати тысяч было убито и умерло от ран. Император Иосиф Второй в один момент потерял, по моим сведениям, третью часть своей армии мирного времени. Это был серьезный удар, как по военному потенциалу, так и по престижу империи. Однако почивать на лаврах было ещё рано, большая игра только начиналась.

Перевезти такое огромное количество пленных морем в Крым сразу не представлялось возможным, да и размещать их там было негде, а отправить своим ходом зимой на Донбасс, означало просто угробить большую часть из них по пути. Поэтому я решил для начала сплавить их под конвоем драгунского полка на юг, в район Бургаса. До тех мест всего километров двести пятьдесят, а климат думаю там будет даже помягче чем на ЮБК. Захваченные нами магазины Лаудона оказались забиты под завязку, поэтому припасов на дорогу они получат, а дальше с ними пусть командор разбирается. Может он их к каким-нибудь работам в Константинополе припашет. Так они и пайку отработают и пользу принесут, а весной переправим их, как и планировали, к Гному. Ведь строительство железной дороги процесс весьма трудозатратный.

Разобравшись с пленными, я прошел со своей разношерстной, но солидной армией торжественным маршем через столицу Валахии Бухарест, показав кто теперь здесь главный, привел город к присяге и провел небольшие политические преобразования, аналогичные молдавским. Организовал боярский совет, велел снизить налоги, а господарем поставил уже знакомого с этим направлением Григория Гику, для которого, уверен, не составит труда управиться с двумя небольшими родственными княжествами.

***

В первых числах ноября предместья Бухареста, превратившиеся на неделю в многотысячный шумный городок, вновь опустели, а моя армия, осчастливленная щедрыми наградами, разделилась на четыре части и растворилась в осеннем тумане. Суворов с русской пехотой, полутысячей казаков и артполком двинулся вместе с Войновичем в Белград. Там он прикроет западный (наиболее опасный) участок границы с Австрией, подтвердит самим фактом своего присутствия права князя Войновича на власть и займется созданием моей сербской армии. А жалованный титулом графа и должностью наместника Осман-паша отправился с турецкой частью войск через Софию в Албанию, приводить к присяге болгар, а затем единоверцев-албанцев и защищать побережье Адриатики и Ионического моря от возможных поползновений венецианцев и прочих макаронников. Я, конечно, пока ещё сильно не поменял своего мнения о корпусе янычар, но чего только в этом мире не бывает. Эта часть корпуса была из провинциальных гарнизонов, да и в бою с австрийцами они не подвели, поэтому пусть идут в Албанию и заслуживают доверие дальнейшими делами. Отказываться от упавшей мне в руки боеспособной группировки и возможности привести к присяге остальные части бывшей Румелии было бы глупо, а навредить там они мне не смогут, даже если сильно захотят. Нельзя меня лишить того, чего у меня сейчас и так по факту нет. А дальше, как всегда, война маневр подскажет.

Мой же путь (вместе с венграми) лежал через горы на север, в Трансильванию, а после в Закарпатье и Галицию. Ногайцев я поначалу тоже планировал взять с собой. Десять тысяч неутомимых и неприхотливых всадников штука полезная, но потом все же решил отправить их на зиму домой. Привлекать орду к внутренним австро-венгерским разборкам не самое умное решение, меня в Галиции должна ожидать армия Стенбока, а просто так кормить десять тысяч мужиков и в два раза большее количество лошадей я не собирался, как и давать им добро на прокорм «с клинка» на дружественной территории. Свою долю трофеев они получили, поэтому пусть пока делятся впечатлениями и отдыхают до весны, тогда и займемся их интеграцией в новую геополитическую реальность.

***

Я со своим отрядом из спецназа и двух с половиной тысяч казаков двигался чуть обособленно, не собираясь особо нянчиться с «лидером венгерской революции» и давая ему возможность освоиться с ролью вожака в привычных ему армейских условиях. Поэтому настоящее занятие имелось только у моих разведчиков, рыскающих по округе в режиме свободной охоты и информирующих меня о происходящем. В таких вопросах полагаться на кого-либо смерти подобно. У меня же (в кои-то веки) появилось достаточно времени на размышления.

Особо погружаться в венгерские события я сейчас не планировал, как говорится, не стоит быть большим венгром, чем сами венгры, а первый раунд противостояния с императором Иосифом я уже и так выиграл. Вторжение в Валахию пресечено, армия Лаудона уничтожена (это кстати дало нам возможность двигаться по Трансильвании практически беспрепятственно, ввиду того, что все войска из этих мест сгинули на той стороне Карпат), боевые действия перенесены на территорию противника. С точки зрения обычного человека мои мысли должны выглядеть предельно цинично и кровожадно, но самым лучшим продолжением событий для меня, была бы длительная и кровопролитная гражданская война на территории Австрии. К тому же в этом была бы толика справедливости. Иосиф ведь, пусть и косвенный, но инициатор гражданской войны в России, а посеявший ветер, должен быть готов пожать бурю. Хотя и быстрая победа венгров, уполовинивающая австрийский потенциал, вполне меня устроит, но это вряд ли случится. Свои обещания Тёкели я уже большей частью выполнил (армия для начала борьбы у него есть, дополнительным оружием обеспечил, припасов пока достаточно, даже денег дал на выплату жалования солдатам на первое время), теперь наступал его черед показать свои организаторские способности и доказать, прежде всего себе самому, что он готов идти до конца. С другим настроем о таких замесах даже думать не стоит. Последним же элементом «пакета помощи» для Тёкели оставались мои размышления о возможных путях развития событий, которыми я щедро делился с ним во время наших обстоятельных бесед, для которых он выкраивал время каждый день.

Собеседником венгр был приятным и обладал неплохим (с учетом условий в которых воспитывался и жил) кругозором, поэтому мы отлично проводили время, скрашивая хмурые осенние вечера. Знаний по истории Венгрии у меня было негусто, поэтому отправной точкой для своих размышлений я выбрал соседнюю Польшу, к чему подталкивало множество аналогий. Здесь крупных землевладельцев тоже называли магнатами и гонору у них было не меньше, чем у их польских коллег (только до «либерум вето» не додумались). У венгров также бывали славные страницы в истории, когда они доминировали над соседями, и закончилось всё для этих стран примерно одинаково. Венгры попали под каблук австрийцев, а поляков принялись давить и дерибанить со всех сторон. Хотя вот тут имелось серьезное отличие. Венгров действительно притесняли, а поляки в Российской империи жили, как обычно, даже лучше своих «угнетателей» и имели достаточно широкую автономию. Которая охлаждала их горячие головы, но нисколько не покушалась на их национальное самосознание.

Ференц фактурой по истории родного края владел достаточно и подтвердил большую часть моих выводов, поэтому сейчас перед ним стоял главный и принципиальный выбор. На кого сделать основную ставку в дальнейшей борьбе, на народ или магнатов. Понятно, что полностью игнорировать одну из частей общества не получится, да этого и не нужно делать. Вопрос главным образом состоял в том, чем ему в итоге придется расплачиваться. Народ потребует воли и земли, что, естественно, не сможет устроить магнатов. А уж эти пройдохи, если сделать основную ставку на них, примут в качестве платы только одну ценность –власть.

Я в ходе бесед не собирался навязывать Тёкели какую-либо точку зрения, понимая, что простых рецептов в политике не бывает, и решения всегда приходится принимать на основе пресловутого «баланса интересов». Мне лишь требовалось, чтобы он научился критически мыслить и оценивать слова людей, зная, что для большей части магнатов вопрос предательства, это только вопрос времени. Если борьба приведет к успеху, обязательно появится тот, кто решит, что его обделили и он заслуживает большего куска пирога. Если же на горизонте замаячит поражение, то большая часть магнатов (капиталистов, олигархов, нужное подчеркнуть) тут же бросится к ногам императора Иосифа вымаливать прощение в надежде сохранить то, что было нажито непосильным трудом. Это, по его же словам, в истории освободительной борьбы, которую вели его предки, уже случалось.

Касательно же участия народа в таких событиях, я особо не распространялся, понимая, что он хоть и бедный, но потомственный дворянин и офицер. Я всего лишь проинформировал его, что у меня в Скандинавии крепостного права и де-юре и де-факто уже не существует, а все сословия уравнены в правах, в Новоросии фактически та же картина (там класс феодалов-помещиков даже не успел сформироваться), и дальнейшее движение вперед без принятия таких решений в современных условиях невозможно, а дальше пусть думает сам. Революция тема всегда мутная, обычно пожирающая своих детей и имеющая склонность к неконтролируемому распространению, поэтому я инициировать такие процессы, от греха подальше, не собирался. Моя империя в этом плане находилась в привилегированном положении, немного понимая (в моем лице), что нужно сделать, имея возможность это делать и уже проводя в меру сил преобразования сверху.

***

До Ужгорода (по-венгерски Унгвара) мы добрались по предгорьям Карпат за месяц. В этих местах память о героической прапрабабке нового Тёкели и её муже, поделившимся с ним фамилией, сохранилась хорошо, поэтому известие о том, что начинается очередной этап борьбы за свободу, было воспринято всеми слоями населения довольно позитивно. На публичных мероприятиях в городе я не светился, но на большом вечернем совещании местного бомонда, плавно перешедшем в попойку, немного поприсутствовал, чем сразу же придал весомость заявке бывшего гусара на главную роль в новой власти.

Задерживаться в гостях я не планировал. Поэтому уже следующим утром попрощался с Ференцем, посоветовал ему сразу сильно не наглеть, ограничившись Дебреценом, и на венгерскую равнину к столичной агломерации Буды и Пешта (еще не ставших одним городом) пока не соваться, и отправился к конечной точке своего путешествия – во Львов. Наш путь в Галицию лежал через Верецкий перевал, который в ходе прошлой командировки в эти места Добрый заблокировал подрывом скалы, но дорогу уже восстановили, а большой снег в горах ещё не выпал, поэтому добрались мы без приключений и через пять дней подошли к стенам Львова.

Точных сведений о действиях армии Стенбока у меня не было, но как только мы разобрались с австрийцами в Валахии и я определился со своими дальнейшими планами, то сразу же отправил в Хотин посыльных с шифровкой, в которой предупреждал, чтобы встречали меня в ближайшее время во Львове. Система оповещения сработала и не успел мой отряд показаться у стен крепости, как из ворот появились встречающие, возглавлял которых старый вояка и надежный, как скала, генерал-фельдмаршал Стенбок. Крепко обняв пустившего скупую мужскую слезу Карла, с которым мы расстались почти год назад, я понял, что нескончаемое путешествие вокруг Европы можно считать подошедшим к своему логическому завершению. Круг замкнулся.

Стенбок по Львове уже вполне себе обжился и рассказывал об окружающей остановке, проплывающей перед нами по дороге к резиденции, с уверенностью опытного экскурсовода. Город мне в целом понравился. Чистенько (по меркам восемнадцатого века), дороги мощёные, архитектура интересная. Этакий микс всевозможных стилей, что совершенно неудивительно, учитывая расположение города на границе русской и западной цивилизаций, приправленное южно-европейским колоритом с небольшой азиатской перчинкой. Для размещения моей резиденции командующий выбрал дворец Корнякта, названный так по фамилии заказчика строительства – местного купца греческого происхождения Константина Корнякта. Впоследствии здание оказалось выкуплено польским королем Яном Третьим Собеским для своей резиденции и объединено с соседним зданием. А знаменит этот дворец оказался тем, что здесь в семнадцатом веке был подписан договор «О вечном мире» между Русским царством и Речью Посполитой. У преемников подписантов с вечным миром не задалось, надеюсь у меня в итоге выйдет получше.

***

– Ну что Карл, рассказывайте, как прошла польская кампания? – начал я расспросы едва войдя в приготовленный для меня просторный рабочий кабинет с картой Европы на стене.

– Ваш великолепный план был реализован без единой осечки Ваше Величество, королевскую чету взяли прямо в спальне, – усмехнулся в усы фельдмаршал, – все ценности из дворца и банковских контор вывезли, Варшаву сожгли. Полыхало знатно, но всех жителей вывели в пригород, как вы и приказывали. В Кенигсберге, да и вообще в Восточной Пруссии и Померании жители присягали вам с большой радостью, наслышанные о справедливых законах установленных в империи, и это касается не только немецкого населения. Отдельные инциденты с магнатами случались, как вы и предупреждали, но мы с ними не церемонились и пресекли неповиновение на корню!

– Рад слышать, где сейчас бывшие монаршие особы?

– Здесь, во Львове. Они проживают в Высоком замке, неподалеку от резиденции. Это бывшая городская цитадель на Замковом холме, я показывал вам по пути сюда. Цитадель пострадала в ходе Великой Северной войны и сейчас находится не в лучшем состоянии, но несколько приличных помещений в ней нашлось. Там мы разместили казармы драгунского полка и я посчитал Ваше Величество, что это самое надежное место для таких гостей!

– Хорошо, доставьте их завтра к полудню сюда, хочу побеседовать с ними. Что с польским коронным войском, встречались?

– Первого августа было разгромлено наголову при Диршау. Как позже стало известно из допросов пленных, для похода на восток поляки выставили восемнадцать тысяч солдат. Всю свою коронную армию под командованием престарелого великого коронного гетмана Вацлава Ржевуского, которую планировали ещё усилить отрядами магнатов. Получив известие о падении Варшавы гетман повернул армию обратно, но на пути к Люблину скончался от апоплексического удара. После этого у них начались склоки и часть магнатских и даже коронных отрядов отказались подчиняться новому командующему. Точных данных не сохранилось, но моим оценкам, нам противостояло порядка пятнадцати-шестнадцати тысяч сабель. Наш отход из Варшавы они восприняли, как слабость, поэтому действовали прямолинейно и самонадеянно, намереваясь с наскока отбить Данциг. Я же последовал вашему мудрому совету и устроил артиллерийскую засаду, которая и решила исход сражения, а кирасиры и драгуны завершили разгром. Почти две тысячи убитых и семь тысяч пленных, наши потери всего двадцать пять человек!– гордо доложил Стенбок и добавил, подняв вверх указательный палец, – Кстати, Ваше Величество, именно в этом месте два года назад пал в бою Фридрих Великий и была разгромлена поляками его армия!

– Точно, – воскликнул я, посмотрев на карту, – думаю откуда мне знакомо это название. Только авторами разгрома были совсем не поляки. Вернее, армия была польская, но командовал ей русский генерал Александр Васильевич Суворов, которого инкогнито пригласил к себе на службу польский король Станислав Потоцкий. Теперь же генерал-фельдмаршал Суворов ваш коллега и командует моей армией в Сербии. Именно он разгромил летом турок у Дубоссар и недавно австрийцев у Цэндэрея. Уверен, что скоро у вас появится возможность поговорить с ним и обменяться опытом!

– Благодарю вас, буду с нетерпением ждать, – кивнул Стенбок и подавшись вперед, добавил заговорщическим тоном, – Ваше Величество, мне кажется, что это знак!

– Какой знак? – не понял я.

– Сражение при Диршау. Разгромив поляков именно там, мы, если можно так выразиться, поквитались за Фридриха и вы продолжили его дело! – попытался он донести свою мысль.

– И что же по вашему означает этот знак? – удивился я словам Стенбока, ранее не замеченного мной в склонности к символизму и суевериям, и пока так и не уловил их смысла.

– После смерти короля Фридриха в германских землях не осталось властителей, способных бросить вызов императору Священной Римской империи. А ведь вы не только объединили земли Пруссии и Померании, вы освободили Константинополь. Кому же ещё в этом мире именовать себя императором Рима и быть императором германской нации, как не вам! – выдал он довольно неожиданную, но вполне логичную мысль.

– Интересный вывод Карл, в ваших словах есть над чем подумать. Однако не будем сейчас отвлекаться. Поздравляю вас, вами одержана блистательная виктория, которой, уверен в этом, позавидовал бы сам старина Фридрих. Вы достойны самой высокой награды и в ближайшее время получите её, а теперь давайте продолжим…

Больше, по словам Стенбока, крупных боестолкновений с польскими войсками (за неимением оных) не происходило. Конечно, отдельные стычки с отрядами магнатов происходили до сих пор, но это перешло уже на уровень полицейских операций и не стоило моего пристального внимания. Занятые нами регионы Полесья, Волыни и Галиции являлись в основном православными, поэтому установление реального равноправия религий сразу сделало простой народ союзником новой власти, оставив магнатов в категорическом меньшинстве и лишив их даже теоретических шансов на успех в раскачивании ситуации.

***

Отпустив командующего заниматься повседневными делами, я смыл с себя дорожную пыль и принялся разбирать доставленный вместе с ним небольшой сундучок почты, периодически возвращаясь мыслями к словам Стенбока о знаке и императоре германской нации. На сегодняшний момент император Иосиф стал моим основным противником (за пределами России) и я, в целом, представлял себе его болевые точки и как с ними бороться. Но вот то, что он является «шампунем два в одном» периодически упускал из виду. Ведь титул императора Священной Римской империи германской нации не давал ему возможности напрямую указывать, что делать вольным ландграфам, не говоря уже о курфюрстах. Как и не позволял сделать их армии составными частями объединенной армии империи, которой вообще в природе не существовало. Мало того, наличие императора даже не предотвращало вооруженных конфликтов внутри империи, хотя там вроде существовал какой-то старый закон, на который с появлением на европейской арене суматошного Фридриха все дружно забили.

Но… Фридрих покинул наш суетной мир и, как правильно отметил Стенбок, достойной замены ему в рамках немецкой общности пока не нашлось. Следовательно, существует немаленькая вероятность того, что Иосиф сумеет законными средствами, к которым несомненно относятся обман, угрозы и шантаж, поставить себе на службу хотя бы часть ресурсов империи и направить их на борьбу со мной. А немцы, как ни крути, соперник всегда серьезный, поэтому нужно этот вопрос срочно прозондировать у супруги с тещей, которые во властных органах империи (где без бутылки не разберешься) были людьми совсем не посторонними.

Писем и донесений набралось приличное количество, но рассортировав их по стопкам и датам, первым по очереди я конечно же вскрыл конверт ещё сохранивший частичку запаха моей женщины и подписанный её изящным, как бег легконогой лани, почерком. Проглотив залпом две страницы текста, главным из которого было то, что пятнадцатого сентября у нас родилась дочурка, которую назвали Елизаветой, а здоровье супруги и сына в полном порядке, я убрал письмо в сторону, чтобы ещё раз спокойно перечитать его перед сном, и принялся за стопки донесений от должностных лиц.

Ежемесячные отчеты о работе моих министров были лаконичными, как я и просил, и самое главное извещали меня о том, что на старых территориях всё идет по плану и за время моего отсутствия, в моем присутствии не нуждались. Налоги собирались, производственные объекты строились, правительства и парламенты королевств и герцогства работали. Вейсман сообщал, что угроз для безопасности наших с Добрым семей выявлено не было, а Имперское министерство безопасности, за которым он приглядывал, как заместитель начальника Службы безопасности императора, «мышей ловило» исправно. Ну и, конечно же, самые объемные и самые интересные донесения поступили от министра иностранных дел барона Армфельта.

Если коротко подытожить его доклады, то Европа опять не понимала, куда ей грести дальше и смотрела, как поведут себя тяжеловесы, коих осталось на данный момент, не считая Скандинавии, всего три штуки – Австрия, Англия и Франция. При том, что и тяжеловесы чётко не формулировали свои позиции, потихоньку занимаясь своими делами. Французы затихли, как мыши под веником, даже не отреагировав на потерю последних колоний на Карибах, австрийцы, как всегда, были активны в своих дипломатических сношениях, но ничего конкретного никому не предлагали (или делали это очень конфиденциально), а вот англичанка… Англичанка, как обычно, гадила.

Информация об активности англичан на русском Севере, изложенная Армфельтом в крайнем, октябрьском докладе, говорила о том, что островитяне явно затевают на этом направлении какую-то гадость, но Густав не ограничился констатацией фактов и сделал достаточно смелый вывод. По его мнению, англичане планируют, воспользовавшись смутой, создать в Архангельске ещё одно, параллельное, русское государство под своим патронажем и прочно закрепиться там. Всё, сука, как обычно. Смута, интервенция, марионетка Колчаковского типа у власти и т.д. У меня от таких известий начали по естественной причине чесаться кулаки, но немного успокоившись, я принялся развивать мысль барона дальше и пришел к ещё более неожиданному выводу. Возможно, что моя персона в этом уравнении играет далеко не последнюю роль и вся эта архангельская замятня может быть направлена в том числе и против меня, хотя я ещё никоим образом не заявлял о своих претензиях на русский престол. И события в Новороссии никак не могли послужить здесь причиной, ведь первые упоминания о возне англичан на северном направлении датированы уже началом сентября. В противном случае в Севастополе должен работать английский шпион с радиостанцией. Что ж, следует констатировать, что англичане всегда умели работать на перспективу и пока я резвился в Средиземноморье, начали или скорее активизировали в России свою игру.

Но на этом не очень приятные новости не закончились. Закончив с донесениями министров, я дошел до письма Луизы Ульрики Прусской, младшей сестры погибшего Фридриха, бывшей королевы Швеции, матери моей Софии и теперь просто моей любимой тещи. Луиза была умной, прекрасно образованной женщиной и великолепно разбиралась в нюансах классической европейской политики. Однако с того момента, как я начал громить горшки в этом кабаке, ни разу не пыталась вмешаться в мою политику ни словом, ни, тем более, делом, всецело посвятив себя дочери и внуку, за что я был ей сердечно благодарен. Поэтому от самого факта появления здесь её письма, при том, что с семьей было все в порядке, веяло неприятностями и чутье меня не обмануло.

Периодически наведываясь в Берлин, чтобы побывать в своем любимом маленьком дворце и пообщаться со своими многочисленными родственниками из рода Гогенцоллернов, Луиза Ульрика имела прямой доступ к последним новостям из политической кухни Священной Римской империи германской нации. И эти новости прямо подтверждали мои недавние мысли, навеянные словами Стенбока. Император Иосиф развернул в Рейхстаге активную деятельность по созданию антиИвановской коалиции, запугивая немцев тем, что я, дескать, тайно принял ислам, одновременно практикуя кровавые жертвоприношения, и скоро начну вторжение в Центральную Европу. Но самым интересным было то, что такая работа началась ещё до вторжения австрийцев в Валахию и их последующего разгрома там. Значит, как и в случае с англичанами, игра против меня была начата давно и, скорее всего, является продолжением прошлой партии, жертвой которой стали Екатерина Алексеевна и Станислав Потоцкий. А разгром Польши и взятие Константинополя стали всего лишь катализаторами процесса.

Однако тёща не ограничилась констатацией фактов, но ещё и подкинула вполне себе рабочую идею. Оказывается, став Великим магистром Ордена Святого Иоанна крестителя, я официально вошел в состав Совета имперских князей Рейхстага Священной Римской империи с правом голоса. Конечно, одного моего голоса, пусть и немного необычного с учетом статуса императора, было совершенно недостаточно, чтобы повлиять на решения Рейхстага. Но союзники, это дело наживное. Насколько я в курсе, половина немецких правителей на дух не выносят зажравшихся Габсбургов. И хотя исход противостояния будет скорее всего решаться на поле боя, возможность донести свою позицию с официальной трибуны всегда дорогого стоит и вполне может оказать влияние на итоговый результат.

***

– Присаживайтесь, – показал я на два простых стула, поставленных на световое пятно по центру кабинета, напротив моего рабочего стола, – врать не хочу, поэтому хорошего дня желать вам не буду. Хотя всё пока в ваших руках и вполне возможно этот день закончится для вас достаточно благополучно!

– Вы грубиян Ваше Величество, как и ваши солдафоны. По какому праву нас поселили в комнаты для обслуги и где мои фрейлины? – оставшись на ногах, принялась качать права бывшая королева.

Сестра императора Иосифа была моей ровесницей и выглядела бы вполне себе миловидной женщиной, если бы не, пусть и небольшая, но характерная для их рода, выдающаяся вперед нижняя челюсть и не брезгливое выражение лица. Выражение лица человека, для которого остальные люди вокруг грязь и скот.

С какого момента я стал грубияном, я ни хрена не понял, но решил пока не обращать на это внимание и всё же попробовать поговорить более-менее нормально:

– Так я и есть солдафон и горжусь этим. Был солдатом, стал генералом, а потом и императором. А знаете какова одна из главных добродетелей хорошего солдата? Настойчивость в выполнении поставленной задачи. И пускай я сейчас задачи ставлю сам себе, сути дела это не меняет. Я всегда добиваюсь поставленных целей. Поэтому если я сказал присаживайтесь, вам лучше прислушаться к моим словам или вас посадят, но тогда может быть немного больно!

Скорчив недовольную гримаску, Мария Кристина двинулась к стулу и кивнула своему мужу, который получив разрешение двинулся за ней. В этой паре всё было понятно без слов. Поэтому, думаю, сломать этого несостоявшегося короля-подкаблучника большого труда не составит.

– Ну вот, стоило из-за такой мелочи препираться, – развел я руками, – а теперь перейдем к делу. Лично к вам, если вы не причастны к смерти короля Станислава Потоцкого, у меня претензий нет. Вы стали жертвой обстоятельств, ввязавшись в игру серьезных людей, но вы не игроки, вы пешки и вас использовали, как разменную монету. Французам достались ваши Нидерланды, императору Иосифу Польша с ручным королем. Вам нужно было сидеть у себя в провинции и не отсвечивать, целее бы были, но увы для вас, фарш назад не провернешь. Ладно, к этому вопросу мы ещё вернемся, а сейчас уладим небольшую формальность. Подойдите к столу! – поманил я рукой ёрзающего на стуле Альберта Августа.

Саксонец автоматически взглянул на жену и после её еле заметного кивка встал на ноги и сделал несколько осторожных шагов вперед.

– Ну же, смелее Альберт, вот вам бумага и перо, – показал я пальцем на стол, – сейчас вы напишете отречение от польского престола!

– Но… как же это…, я, я не могу…, почему …, я не знаю…, – принялся он мямлить, судорожно сжимая кисти рук.

– Ничего сложного, я продиктую. Мы, Август Четвертый, божией милостью король польский и великий князь литовский и прочая и прочая. Мы объявляем сим актом, что мы добровольно и охотно отрекаемся от всех без изъятия нам принадлежавших по званию нашему прав, от короны польской, от великого княжества литовского и от всех их зависимостей. Сей торжественный акт отречения от короны вручаем Его Величеству императору Скандинавии, остальные мои титулы перепишите отсюда, – показал я пальцем на лист, лежащий на столе, – во уверение чего, Мы подписав настоящий акт, повелели утвердить его нашей печатью, сегодняшняя дата и подпись…

– По какому праву, – взвизгнула его супруга, – это незаконно, я хочу поговорить с братом, нет я требую созыва Конгресса с участием императора Священной Римской империи, короля Франции, представителей Святого Престола и…

От моего резкого удара ладонью по столешнице, подсвечник подпрыгнул и завалился на бок, Мария Кристина остановилась с открытым ртом, а Альберт вздрогнул так, что перевернул чернильницу.

– Кабан, – посмотрел я на бойца, стоящего за спинкой стула, – кликни Степана Ивановича из приемной!

Охрана от этих «супостатов» мне, конечно, не требовалась, но я специально оставил Кабана в кабинете, чтобы он своим угрожающим профилем над головой посетителей создавал дополнительную нагрузку на их нервную систему.

– Прошу любить и жаловать, Степан Иванович Шешковский по прозвищу «Кнутобоец», – представил я вошедшего со свернутым кнутом в руках помощника, – служил при дворе императрицы Екатерины Алексеевны, царствие ей небесное, слыл весьма известной личностью, в том числе и в Европе, возможно вы о нём даже слышали. Очень ловко управляется с кнутом, откуда собственно и пошло прозвище. У него господа запираться бесполезно. Степан Иванович, она ваша, – показал я на бывшую королеву, – начните с допроса первого уровня!

От моих слов Мария Кристина лишилась чувств (Кабан успел придержать бесчувственное тело на стуле), а её муж затрясся всем телом и сквозь цокающие зубы процедил:

– Я, я вс… всё на… нап… напишу, уммоляю Ваше Величество!

На этом активная фаза потрошения оказалась окончена, а дальше пошла рутина. Альберт написал отречение, которое мне, если честно, требовалось, как зайцу стоп-сигнал. Никакого польского королевства сохранять я не планировал, но бумажка пусть будет, мало ли какие переговоры мне ещё придется вести, глядишь и пригодится. После этого он накарябал ещё несколько страниц показаний по всем их делам с императором Иосифом, представителями Рима, французами и польскими противниками Потоцкого. А вот по вопросу заговора в Петербурге Альберт ничего пояснить не смог, что было вполне объяснимо с учетом его никчемного статуса – обычная марионетка, чья значимость заключается в статусе любимого мужа сестры императора.

Что же касается Марии Кристины, то никто её пороть кнутом, к разочарованию Шешковского, не собирался. Допрос первого уровня заключался в раскладывании перед клиентом всего инструментария мастера заплечных дел и чтении небольшой лекции по их применению, чего было вполне достаточно подавляющему большинству слушателей. Наша бОрзая барышня исключением не стала и быстренько изложила на бумаге всё, что меня интересовало. Идентичность показаний оказалась полной.

Пятнадцатого ноября армия генерал-лейтенанта Каменского потерпела сокрушительное поражение под Снежинском (что между Челябинском и Екатеринбургом), когда в разгар боя находившийся в резерве Острогожский гусарский полк, ведущий свою родословную от Острогожского слободского казачьего полка, неожиданно перешел на сторону противника и ударил по штабу, нарушив управление войсками. Каменский был убит, Екатеринбург пал, часть его армии пополнила ряды повстанцев, а в их руки (читай руки братьев Твердышевых) попали екатеринбургские и нижнетагильские металлургические заводы. На этом Народное ополчение (взявшее себе такое официальное наименование) не остановилось и дерзким броском подвижных казачьих частей захватило врасплох Пермь, бывшую в то время главным городом на Урале. Выход на берега Камы значительно улучшал позиции ополчения, позволяя не только организовать оборону с опорой на могучую реку, но и давал им в руки универсальную дорожную сеть Волжско-Камского бассейна, позволяя в течение зимы провести разведку, а весной замахнуться на Казань, Самару и даже Нижний Новгород.

В начале декабря печальные известия достигли Петербурга, добавив солидную толику горечи в уже кипящее на огне неприятное политическое блюдо под названием «полная ж…». Ведь за пару недель до этого из Архангельска пришли вести о том, что местные власти, купечество и Архангелогородский пехотный полк присягнули на верность, выскочившему, как черт из табакерки, двадцативосьмилетнему императору Петру Антоновичу из Брауншвейгской династии, притязания которого на власть тут же поддержали вездесущие англичане. А если добавить сюда ингредиент под названием «император Скандинавии», войска которого вслед за Восточной Пруссией и Поморьем взяли под контроль территории Полесья, Волыни и Галиции, пробив сухопутный коридор между Балтийским и Черным морями, получался дурно пахнущий гарнир под названием «блокада».

***

Петербург, будучи городом столичным и населенным по большей части людьми достаточно обеспеченными (пролетариат в этих местах ещё не появился), менее других пока пострадал от общего сокращения бюджета осколка империи, но даже здесь начинали проявляться первые признаки системного кризиса. Только главная опора и источник власти императора – гвардия, средств на которую покуда не жалели, продолжала жить в своем изолированном мирке (казармы-караул-кабак), делая вид будто бы ничего не происходит. Как и Верховный тайный совет, который регулярно собирался, обсуждал различные вопросы, принимал какие-то решения и готовил проекты указов, которые никем особо не исполнялись.

Члены совета по старой придворной привычке ещё интриговали, пытаясь выбить себе какие-либо преференции, создавали временные альянсы и вообще делали хорошую мину, при плохой игре. Однако любому здравомыслящему человеку было уже понятно, что это начало конца. Север и Урал фактически отпали, а Новороссия теперь уже не мятежная провинция, а часть мощного государства, уничтожившего Блистательную Порту и контролирующего Балтику и Черное море. Граф Кирилл Михайлович Разумовский слыл не просто здравомыслящим человеком. Искусством своевременного перехода на сторону победителя он владел виртуозно, не даром пережил трех императоров, неизменно оставаясь при этом на вершине властной пирамиды. И сейчас весь его богатый опыт настойчиво сигнализировал ему – время пришло!

Новый, 1774 год подкрался незаметно, как и вступила в свои права обыкновенная русская зима в бывшем Русском воеводстве. Оказывается именно так называлась административно-территориальная единица Речи Посполитой, образованная на землях древнерусского Галицко-Волынского княжества, именовавшегося также Русским королевством. А непривычное русскому уху словосочетание появилось после принятия князем Даниилом Галицким титула короля Руси (единственного в своем роде) от папы римского Иннокентия Четвертого. Это были и есть исконно русские, православные земли, оказавшиеся в свое время между молотом, в виде Золотой Орды, и наковальней, в виде католического Рима. Контакты же с католиками оказались продиктованы желанием князя Даниила найти себе союзника для борьбы с ордынцами или наоборот, или всё вместе и много, как говорил лесник Кузьмич в известном фильме про охоту. Вообще в то время все воевали со всеми и междоусобная борьба, как и борьба за власть, не прекращалась ни на минуту (хотя с тех пор ничего особо не изменилось). А учитывая, что трактовка исторических событий дело всегда конъюнктурное, правды мы все равно не узнаем никогда. Я об этом, конечно, чуточку помнил из прошлой жизни, но по настоящему подковался в архиве местного университета, в котором оказался по счастливой (для меня) случайности.

Развитию образования я всегда старался уделять пристальное внимание и наверняка сам бы наведался в местный университет. Но во Львове я собирался задержаться на достаточно длительный срок, а дел первое время было невпроворот, поэтому посещение данной городской достопримечательности не входило в мои первоочередные задачи. Однако судьба распорядилась иначе. На исходе первой декады, за которую я успел раздать награды бойцам армии Стенбока, вручить спецназовцам отряда Свенсена новенькое оружие, провести совещание с местными властями, оценить экспроприированные в Варшаве ценности, написать пару десятков писем и решить ещё хренову тучу вопросов, которые неизбежно возникают при смене власти, руководство университета запросило у меня аудиенцию. Отказывать я, естественно, не стал, но решил, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать и на следующий день отправился туда сам.

В университете мне понравилось. Солидность и основательность были самыми подходящими эпитетами для всех сторон жизни университета и всё было бы прекрасно, если бы не личности организаторов этих побед. Заправлял здесь всем католический орден иезуитов. Они, конечно, сразу сели мне на уши и принялись вытаскивать на свет божий кучу бумаг, подписанных римскими папами (собственно для чего и напрашивались на беседу), пытаясь убедить в том, что их деятельность исключительно гуманитарная и будет служить на благо любой власти, и просили (а временами в их речах даже проскальзывали требовательные нотки) оставить всё, как есть, а лучше ещё и подкинуть толику деньжат на содержание.

Позволить функционировать у себя под боком официальной резидентуре Святого Престола –моего экзистенциального врага, стало бы непростительной ошибкой. Поэтому через полчаса университет был блокирован драгунами, а весь административный и преподавательский состав собран на просторной площади перед главным корпусом. Ключи от помещений, печати и прочее тут же изъяли, администрацию заменили на мою, сформированную из старших офицеров штаба Стенбока (всё равно болтаются покуда без дела), а граждане иезуиты отправились под арест в Высокий замок для душеспасительных бесед с Семеном Ивановичем, которому наконец представилась возможность проявить все свои таланты. Как говорится, не буди лихо, пока оно тихо.

Преподавательский состав я сохранил, заставив их присягнуть мне, как Великому магистру Ордена Святого Иоанна крестителя (народ чутка охренел увидев у меня в руках магистерский жезл). Как не стал пока менять и обширную учебную программу, включавшую в себя математику, право, медицину, естественные науки, философию и богословие. За одним небольшим исключением. Руководить факультетом богословия назначил настоятеля православного монастыря Святого Онуфрия, в котором оказывается работал в свое время один из русских первопечатников –Иван Фёдоров. Отец Амвросий принял моё предложение не раздумывая, а уж с организацией преподавания богословия он, думаю, разберется и без моих дилетантских советов.

Ну и чтобы два раза не вставать поручил немедленно отправить парочку преподавателей медицины на стажировку на Мальту и создать при университете Кадетский корпус с полным пансионом, для которого даже расщедрился несколькими казаками из своего спецназа, в качестве офицеров-воспитателей. А с отцом Амвросием сразу обговорил вопрос строительства на Замковом холме, на месте аварийной цитадели и за польское золото, новой доминанты города – большого православного собора.

***

Долго раздумывать над наградой Стенбоку я не стал и в дополнение ко второму Большому Рыцарскому кресту, назначил его своим наместником в возрожденном Галицко-Волынском княжестве, включенным в состав империи. Новоиспеченный князь Стенбок-Львовский оказался растроган до слез, когда я зачитал ему свой указ о жаловании ему княжеского достоинства и назначении на должность наместника. Карл происходил из не слишком знатного и богатого рода и всего добился своими силами, поэтому титул и должность наместника на территории с немаленькую европейскую страну тянуло по здешним меркам на достижение космического масштаба. Хотя с моей точки зрения, получение этой должности больше походило на завуалированное наказание. Реальных бонусов по сравнению с главнокомандующим можно сказать никаких, а геморроя выше крыши. Я ведь не только награды раздаю, но и жестко спрашиваю за результат. Однако, здесь у меня самого других вариантов не просматривалось. Как правильно сказали умные люди, кадры решают всё, а с этим делом было совсем негусто. К тому же княжество ещё находилось в перманентном состоянии проведения контртеррористической операции и функции руководства войсками с наместника никто не снимал.

Но война дело проходящее, а земельный вопрос вечен, поэтому главной задачей Стенбока на следующую весну станет проведение инвентаризации земель. Ведь из всех моих владений, княжество единственное сейчас подходило на роль пилотного проекта по проведению земельной реформы и отмене крепостного права. Указ об изъятии всех земель сельскохозяйственного назначения, а также лесов, пастбищ и т.п. в государственную собственность, освобождении крестьян и организации создания совхозов я написал за пару недель, а вот сколько времени потребуется на инвентаризацию даже подумать страшно. Однако, как говорили в Советской армии – дембель неизбежен, как крах империализма, так и с земельной реформой. Но зато у нас есть возможность набить шишек и набраться опыта на относительно небольшой, по сравнению с остальной Россией, территории.

***

Накануне католического рождества, я, как и обычно в последнее время, занимался после утренней тренировки работой с корреспонденцией, которая к концу года начала поступать сюда всё в более разрастающихся объемах. Видимо, информация о том, что блудный император всё-таки прижал на некоторое время своё седалище к одной из точек на карте Европы, становилась известной всё большему количеству людей. А сам я, благодаря переполоху с Константинополем и операции «Газета», стал достаточно популярной среди европейцев личностью, которой принялись писать все, кому не лень. Начиная от немецких князей, правящих микроскопическими городами-государствами, и заканчивая виднейшими умами эпохи просвещения – Вольтером и Дени Дидро, Жан-Жаком Руссо и Монтескье. Французские мыслители, находившиеся ранее на эпистолярной связи с ныне покойной Екатериной Алексеевной, наверное все дружно решили, что нашли себе нового друга по переписке. А Вольтер, являвшийся ярым поклонником идеи возвращения Константинополя в лоно христианской цивилизации (Екатерина сама рассказывала мне об этом), величал не иначе, как императором Рима, и просил исполнить его сокровенную мечту увидеть Святую Софию с крестами на куполах. Но в основной своей массе, письма этих умников, которые ещё и приходилось переводить с французского, ничего вразумительного и полезного в себе не несли, а только отнимали время и силы на чтение и ответы Но и игнорировать эту братию, имеющую определенную власть над умами образованной и пассионарной части европейского общества, было бы недальновидным.

Вот и сегодня среди десятка писем попалась парочка «философских» и закончив к полудню с деловой почтой, я уже собирался вскрыть конверт с письмом от франко-швейцарца Жан-Жака Руссо (который хоть писал на немецком, избавляя от необходимости перевода), как из приемной послышались громкие голоса и дверь в кабинет резко распахнулась. На пороге стоял Добрый.

– Командир! – двинулся он ко мне с довольной лыбой на лице, распахнув свои двухметровые объятья.

– Добрый! – вскочил я с кресла с радостным возгласом.

– Ты как здесь оказался? – задал я автоматически сорвавшийся с языка вопрос, когда он закончил проверять крепость моих рёбер.

– Ну ты же написал, что Лиса к сербам отправишь! – пожал Добрый огромными плечами в недоумении.

– И где здесь связь? Я тогда и сам не знал, что во Львове окажусь!

– Так мне Суворов сказал! – продолжил он плодить загадки.

– Всё братан, тормози и рассказывай с начала и по порядку, а то ни хрена не понятно! – остановил я его и крикнул, чтобы принесли чая.

– Да тут и рассказывать особо нечего, – махнул он рукой, усевшись в кресло, – главное, для чего ты меня оставил на острове, решилось, можно сказать, почти само собой. Паоли издал указ по которому сообщившие властям о нахождении представителей трёх самых влиятельных семей французских пособников освобождаются от преследования и подельнички сдали их всех, как стеклотару. А кто успел заныкаться, мы тех зачистили в горах и по схронам за пару-тройку недель, без суда и следствия. Вот и вся борьба за Корсику. Чем думаю теперь заняться? Сам же понимаешь, какой из меня нахрен строитель крепостей. Набрал тогда из местных, кто у нас проводниками работал и из отрядов самообороны, ещё сотню парней, начал готовить. Тут твоё письмо. Ну я и подумал, Нильсен с Тотлебеном сами прекрасно справятся, на остров никто не сунется – море под контролем, чего нам сидеть штаны протирать, когда у тебя тут реальные замесы. Взял парочку фрегатов и вперед, в Адриатическое море, красиво там, – мечтательно затянул Добрый и вдруг поменяв тональность, начал запинаться в словах и попеременно, то чесать своей клешнёй стриженный затылок, то бестолково махать ей из стороны в сторону, – а, ну, да, мы там…, эта…, ну рядом…, эээ, покуролесили чутка…

Вид у Доброго в этот момент был, как у малолетки, взявшего без спроса на рыбалку с пацанами любимый отцовский спининг и вернувшегося домой без него. И таким я видел его всего один раз в жизни, что тут же навеяло мне воспоминания из прошлого…

Это произошло в те далекие времена, когда Михаил Аникин, он же Добрый, только дембельнулся со срочки и подписал первый контракт, а я буквально месяц прослужил в бригаде после выпуска из училища. А именно, в один из редких выходных дней, когда Доброго, оказавшегося по форме на Центральном ростовском рынке или попросту – «Старбазе», решили опустить на деньги «мирные торговцы» в кожаных куртках из одной закавказской республики. Несмотря на свои устрашающие габариты, выражение лица у него обычно добродушно-простоватое, что, видимо, и ввело будущих потерпевших в опасное (для самих себя) заблуждение.

Дальше стандартный набор – базар-вокзал, замес, разгромленные палатки, кровь, крики, полиция, скорая помощь. Добрый честь разведчика не посрамил и сумел уйти от преследования, благо район «Старбаза» с его исторической застройкой изобилует проходными дворами, и благополучно выбраться из города. Но на этом его проблемы, естественно, не заканчивались. Не нужно быть гением сыска, чтобы прийти к единственно напрашивающемуся выводу, даже при наличии в Ростове-на-Дону огромного количества воинских частей – двухметровый амбал в тельняшке, ну никак не связист с узла связи штаба округа или водила из обмо, а со стопроцентной вероятностью спецназёр из Восхода.

Комбриг начинал службу в спецназе ещё срочником в Афгане, поэтому слыл мужиком суровым, но справедливым и слова «братство спецназа» были для него не пустым звуком. Врать ему в таких случая (да и в других тоже) категорически не рекомендовалось (всё равно узнает правду и тогда…), поэтому через полчаса после появления Доброго в городке, мы вместе с ним и командиром отряда (командир группы находился в командировке) уже стояли навытяжку в кабинете комбрига. Ещё через час мы с Добрым мчались на видавшем виды «Форде» замполита отряда на Прудбойский полигон, а в бригаде было всё готово для сотрудничества с правоохранительными органами.

Что происходило дальше, я узнал уже после, со слов командира отряда. Бригада специального назначения объект особо режимный, но комбриг своим положением никогда не злоупотреблял и поддерживал с местной полицией нормальные отношения. Поэтому прибывших на КПП бригады дознавателя и потерпевших (парочка сохранила способность к передвижению) спокойно пригласили в комнату для посетителей и предъявили им фотографии бойцов бригады, в том числе и Доброго. Ну а после того, как те радостно гыгыкая опознали обидчика, начала работать отработанная схема. Комбриг с грозным видом провёл разбирательство, вызвав на КПП сначала командира отряда, а после СПНШ по кадрам и строевой части с документами, и предъявил полицейским подшитый в дело приказ о том, что опознанный гражданами военнослужащий уже неделю находится в командировке в соседней области, чему есть пара сотен свидетелей. Следовательно, оказаться на месте преступления он никак не мог, а слова потерпевших нужно делить на ноль. На этом всё и завершилось. Потерпевшие начали сомневаться в собственных словах, а подозреваемым назначили неустановленное лицо, вероятно следовавшее транзитом на Кавказ или обратно, автоматически отправляя дело в разряд глухарей.

– Погоди, погоди, дай угадаю, – вернувшись в реальность, остановил я поток обломков мыслей из уст Доброго и принялся перебирать в ящике стола стопку писем недельной давности, ища последнее донесение Обрезкова.

– А, вот оно, цитирую – «На острове Сардиния произошел государственный переворот. Народное правительство провозгласило Сардинию независимым государством, приняло конституцию Сардинской республики и объявило, совместно с правительством Корсики, о создании Союза свободных республик Корсики и Сардинии», твоих рук дело?

Эта информация меня тогда сразу зацепила, но при отсутствии фактуры я не стал попусту фантазировать, но подозрение закралось и походу оно оказалось не беспочвенным, усмехнулся я про себя.

– Да блин, они сами…

***

Интерлюдия «Сардинцы в собственном соку»

Оставим же на мгновение Викинга, разгадывающего ребус с письмом из Петербурга, и погрузимся с головой в просмотр горячего и отчасти турецкого сериала, под названием «Очередной передел одной из колыбелей цивилизации».

Испокон веков земли Малой Азии, Месопотамии, Палестины, Аравийского полуострова и, конечно же, величественного Кавказа баловали летописцев обилием материала, заслуживающего быть запечатленным на скрижалях истории. Воды Тигра и Ефрата, пески Сирийской пустыни и вершины Большого Кавказского хребта наблюдали за рождением и смертью многих могущественных империй на протяжении десятков веков, и летом 1773 года пришел черёд следующей – Османской. Однако, непосредственно эта история началась немного раньше, а именно в 1769 году, одновременно с событиями на русско-турецком фронте и при их непосредственном влиянии.

В тот год сорокалетний Али-бей аль-Кабир, мамлюкский правитель Египта грузинского происхождения, уничтожил корпус янычар, выслал турецкого наместника Мехмед-пашу и провозгласил независимость Египта. Такое событие, несомненно оскорбительное для повелителя правоверных, не могло не найти соответствующего отклика на берегах Босфора и очередной раунд османско-египетского противостояния не заставил себя долго ждать.

Но и Али-бей аль-Кабир не собирался почивать на лаврах и дожидаться появления новых орд янычар на берегах Нила. Заключив военный союз с командующим русской архипелагской экспедицией графом Алексеем Орловым и заручившись поддержкой правителя Галилеи Захира аль-Умара аз-Зейдани, Али-бей приступил к активным действиям, которые поначалу увенчались полнейшим успехом. Египетская армия под командованием Муххамад-бея Абу аль-Дахаба (мамлюка абхазского происхождения, лучшего египетского полководца и названного брата Али-бея), при поддержке русского флота и отрядов Захирааз-Зейдани,нанесла туркам ряд чувствительных поражений, захватив Дамаск и взяв под контроль всю Сирию и Палестину.

Но военное счастье штука переменчивая, как настроение женщины, так произошло и на этот раз. Русско-турецкая война при деятельном участии Викинга неожиданно быстро завершилась, лишив египетскую армию союзника, контролировавшего море, но это оказалось для Али-бея только цветочками. Армия Муххамад-бея вообще перестала нуждаться в союзниках для войны против турок, опять вдруг (или не вдруг, история об этом умалчивает) воспылав братской любовью к единоверцам, и повернула оружие против своего правителя (видимо не судьба грузину с абхазом по настоящему побрататься). Мамлюки двинулись обратно в Египет восстанавливать османскую власть, а Али-бей не стал дожидаться визита палача и бежал морем к своему верному соратнику Захируаз-Зейдани в Палестину, сумев вместе с ним оперативно отбить у Муххамад-бея Дамаск.

Собрав в 1773 году в Палестине и Сирии новую армию, Али-бей двинулся в Египет и попытался вернуть себе власть, но в начале лета был разбит в битве под Салихией, ранен и взят в плен. В награду за это Муххамад-бей, доказавший делом свою преданность султану, получил должность наместника Египта и приказ – покарать изменника Захирааз-Зейдани и вернуть власть Блистательной Порты над Палестиной и Сирией. На этом приказе история султана Мустафы Третьего и его империи закончилась, но не закончилось действие посыла, изложенного в приказе, естественно истолкованного исполнителем на свой лад. Амбициозный Муххамад-бей без тени сомнений принял титул султана Египта и Хиджаза (область на западном побережье Аравийского полуострова со священными городами Мекка и Медина, место возникновения ислама), и продолжил приготовления к войне, считая экспансию естественным состоянием государства, а себя единственным претендентом на роль халифа.

В схватке один на один, шансы на победу Захирааз-Зейдани стремились к нулю, поэтому единственной возможностью для него встретить следующую осень в добром здравии и на свободе, было в кратчайшие сроки найти себе союзника в борьбе с мамлюками. Что представлялось ничуть не более легкой задачей, чем победить султана Муххамада в одно лицо. Ведь в отличии от рекламного слогана из конца двадцатого века, гласившего «при всём богатстве выбора, другой альтернативы нет», у Захира в этой ситуации не имелось ни богатства выбора, ни альтернативы. Поскольку просить о помощи он мог либо персов-шиитов, либо нового хозяина Константинополя. Для араба-суннита, который, если припечёт, предпочтет сотрудничество с инопланетянами, чем обратится за помощью к шииту, выбор являлся очевидным. Оставалось только найти чем заинтересовать загадочного будущего союзника.

***

В противоположность новоявленному египетскому султану, правитель Персии Мохаммад Карим-хан Зенд (в прошлом предводитель небольшого курдского племени), вдоволь намахавшийся саблей в молодые годы, одержимостью завоеваний не страдал и до поры до времени внимания на очередные разборки в Палестине не обращал. Приняв страну в разрухе после сорокалетнего периода междоусобных войн, он направил всю энергию на созидание и проявил себя в высшей степени эффективным правителем, сумев восстановить внутренний порядок, обеспечить экономический рост и дать людям давно забытое чувство спокойствия, мира и процветания.

Однако, проигнорировать перспективы, открывающиеся в связи с устранением с политической арены главного и, фактически, единственного геополитического противника-соперника в регионе, Карим-хан никак не мог (Россия уже более сорока лет, после завершения походов Петра Первого, особой активности на этом направлении не проявляла). Особенно если расклад по этим перспективам преподносят тебе на «блюдечке с голубой каёмочкой», то есть в виде оперативного донесения представителя английской Ост-Индской компании (чей торговый пост в районе Ормузского пролива он разрешил восстановить сразу после прихода к власти). При этом донесение оказалось в столице Персии Ширазе уже в начале сентября, когда ещё даже не вся Европа была в курсе произошедших на Балканах тектонических сдвигов. Но только информацией поддержка Туманного Альбиона не ограничилась и в персидские порты зашло несколько судов Ост-Индской компании с оружием и боеприпасами.

Несмотря на преклонный возраст, хватку Карим-хан не потерял и отреагировал молниеносно. Через месяц одна персидская армия вошла в иракский Курдистан и без особого труда (при помощи местных курдов) захватила стратегическую крепость Мосул, являющуюся воротами в Сирию и Малую Азию, а вторая, поддержанная англичанами с моря, осадила Басру. Османский наместник в Ираке Омар-паша, понимая бесперспективность противостояния, упорствовать не стал и быстренько навострил лыжи в Египет. Междуречье, включая Багдад и священные для шиитов города Кербелла и Эн-Наджаф, упало спелым плодом к ногам персов, а взгляд Карим-хана простёрся дальше на север, ведь аппетит приходит во время еды, особенно если он нужным образом простимулирован.

***

На этом фоне, произошедшее на территории Малой Азии больше походило на детские разборки в песочнице и быстро завершилось размежеванием по историческим границам расселения народов. На побережье Эгейского моря преобладали греки, восточная половина полуострова вплоть до Кавказа досталась армянам, области на стыке границ Сирии, Ирака и Персии – курдам, турки же преобладали только в центральных и части западных областей, где и располагалась столица эялета Анатолия – Кютахья. Уход в рейд на Крым десантной группы Селим-паши лишил османского бейлербея Исхак-пашу большей части войск, поэтому всё ограничилось лишь парой десятков мелких стычек отрядов самообороны за спорные деревни. Лишившись сдерживающей силы, лоскутное одеяло империи мгновенно расползалось на куски, что, однако, не гарантировало этой земле мира. Каждый народ считал себя в чём-то обделённым и не собирался уступать даже в мелочах, начиная готовиться к новому витку противостояний.

– Степан Иванович, узнаёте автора? – показал я Шешковскому письмо анонима.

Быстро пробежав глазами по тексту, он не раздумывая утвердительно кивнул и выдал заключение:

– Его сиятельства графа Разумовского сии труды Ваше Величество, ошибки быть не могёт, не одну дюжину таких бумаг довелось прочесть! – вернул он мне документ.

– Можете ещё что-нибудь добавить? Например, про возможные обстоятельства написания или про самого графа, вы ведь должны неплохо его знать? – уточнил я, положив письмо на стол.

– Чаю я, Ваше Величество, в большом душевном смятении находился Кирилл Михайлович зачиная энто дело. Вона как буквы отплясывают на первых порах, не мудрено даже попутать с кем-нибудь. Однако ж, опосля, чутка пониже, мысли крепость обрели и тута уже без промаху, его рука. А что до всего прочего, догадаться немудрено. У его сиятельства чутьё на энтакие обстоятельства, почище чем у гончей на зайца, дай бог кажному. Он и при Петре Федоровиче остался при чинах и почёте, и к делу Екатерины Алексеевны примкнул аккурат перед зачином, и опосля её кончины вона как выкрутился!

– Благодарю вас Семен Иванович, – кивнул я ему и добавил, – вот и до Петербурга очередь дошла, как я и говорил. Поэтому будьте готовы, в ближайшее время отправляемся в путь. Можете быть свободны!

Шешковский направился к двери, а я повернулся к стоящим у карты Доброму и Стенбоку, и поинтересовался:

– Какие будут мысли по этому поводу господа?

Добрый движением руки предложил начать Стенбоку и фельдмаршал, прокашлявшись, взял слово:

– Не могу назвать себя мастером тайных предприятий Ваше Величество, но здесь двух мнений быть не может – это завуалированное предложение начать какую-то хитрую игру с Петербургом. С реалиями при дворе императора Алексея я, естественно, не знаком, однако, на мой взгляд, происходящее явный признак того, что определенные силы начали понимать слабость своих позиций и решили сыграть на опережение. Хотя делать сейчас какие-либо поспешные выводы я бы поостерегся, слишком всё неопределенно!

Покачав одобрительно головой, я перевел взгляд на Доброго.

– Мутное дело, – скептически скривился он, – даже если Семен Иванович прав и это накарябал Разумовский, то сразу возникает первый и наиглавнейший вопрос – кого на этот раз решил продать этот хитрожопый крендель? Своих подельников из совета нам или наоборот? А узнать правдивый ответ на него, мы сможем только оказавшись в Питере и засунув ему горячую кочергу в одно интересное место. Но есть и положительный момент, чем быстрее замочим там всех козлов, тем лучше, а то уже достала вся эта канитель. Главное не оказаться при этом в качестве почетных гостей подвалов Петропавловской крепости!

– На счет последнего спорить сложно, – усмехнулся я, – что же касается авторства письма, то Шешковский скорее всего прав. Письмо подписано «поджигатель Стамбула граф Крымский», а подробности этого дела, кроме Потемкина, знала только Екатерина Алексеевна. Но…, Потемкин рассказывал, что в ходе того совета у императрицы, когда он приехал с мирным договором из Бухареста, зачитали письмо Шереметева, где говорилось о пожаре в Стамбуле, и заодно в разговоре упомянули меня в связи с побегом из-под стражи. Значит, можно предположить, что кто-то из присутствовавших на совете связал меня с пожаром. Кто это может быть? – принялся я рассуждать, – Вяземский под арестом, Голицын давно в отставке, да и неспособен на такое, мозгов не хватит, то же касается и Чернышева, а Григорий Орлов умер. Остаются Разумовский и Панин, сюда же можно добавить Алексея Орлова, с которым мог поделиться информацией брат. Последние двое, учитывая историю наших взаимоотношений, авторами быть не могут, поэтому всё сходится!

– Именно это я и имел ввиду, когда сказал, что дело мутное, – развел Добрый руками, – ведь учитывая количество и личности возможных посвященных, выводы Шешковского о душевном состоянии Разумовского можно трактовать довольно широко. Хотел писать, но боялся или не хотел, но заставили, а может ещё какая-нибудь совершенно невероятная херня!

– И опять не поспоришь, вариантов действительно предостаточно, но и от дезинформации почти всегда есть польза. Хотя делать однозначные выводы, как верно отметил Карл, пока рано. Главное, что теперь понятен наш ближайший план действий. Мы с тобой выдвигаемся в Кёнигсберг и там дожидаемся ответа из Петербурга, дальше действуем по обстановке. Вы Карл, – посмотрел я на Стенбока, – держите связь с венграми и наводите порядок в княжестве, все инструкции у вас имеются. Да, сестру императора Иосифа с мужем я заберу с собой, решение по их дальнейшей судьбе приму позже. Выезд через десять дней!

***

Ни мне, ни спецназу десяти дней на подготовку к выезду, естественно, не требовалось, но я собрался тащить с собой бывшую польскую королеву, а на дворе стояла, пусть и не сибирская, но всё же зима. Поэтому, подумал я, пусть подготовят всё, как надо, время пока терпит, главное, чтобы в дороге потом не возникло проблем.

Подготовка шла своим чередом. Добрый готовил к выходу свой полк с довеском в виде парочки экипажей для Марии Кристины и Альберта Августа, а я продолжал неравную борьбу с корреспонденцией и буквально перед нашим отъездом поступило два прелюбопытнейших письма. Автором первого оказался мой старый знакомый по Бухаресту, австрийский посол при дворе турецкого султана граф фон Тальман. Он времени зря тоже не терял и уже занял кресло министра иностранных дел. Скользкий и неприятный тип, но точно не дурак, вспомнил я наши с ним переговоры, с этим нужно держать ухо востро.

Граф с первых строк письма рассыпался мне в дифирамбах и целую страницу извел на проведение исторических параллелей между взятием мной Константинополя и Венской битвой столетней давности, в ходе которой турки были отброшены из-под стен австрийской столицы и прекратили дальнейшую экспансию (хотя насколько я помнил, главную роль в той битве сыграли не австрийцы, чей император свалил из осажденного города, а поляки Яна Собесского). После этого долго и пространно рассуждал о целесообразности налаживания коммуникации между двумя великими императорами новых Восточной и Западной Римских империй, и лишь в конце письма аккуратненько намекнул, что император Иосиф был бы весьма признателен мне за информацию (если я ей, конечно, обладаю) о судьбе его сестры с мужем.

Перечитав письмо на несколько раз, я так и не пришел к окончательному выводу, что же это за хрень. Попытка со стороны Иосифа принизить мой статус перепиской через своего министра, желание запудрить лестью мозги и добиться освобождения сестры или же начало очередной хитроумной комбинации (если прибавить к этому активность представителя императора в рейхстаге). Однако, как в таком случае стыкуется первое со вторым, абсолютно непонятно. Ещё один ребус на мою голову, хотя пора бы уже к этому привыкнуть, в политике по другому не бывает.

Ответ в Вену ушел за подписью барона фон Корфа. С таким же мутным содержанием (ни о чем и обо всём) и главной мыслью – хотите получить конкретный ответ, пускай ваш император потрудится и обратится к императору Ивану лично и со всем уважением. А вот второе письмо, вложенное внутрь послания от командора из Константинополя, оказалось намного более конкретным и многообещающим.

***

Послание выглядело достаточно объемным, но если исключить из текста всё цветастое восточное славословие, предысторию ситуации и переложить на простой язык, то получится, что пока ещё правитель Палестины и Сириинаписал совсем немного –«Очень нужна помощь, выручайте люди добрые, иначе по весне будет мне полный секир башка. В ответ могу предложить вечную дружбу и санджаки (области)Латакия и Халеб».

– Зашевелился гадюшничек! – констатировал Добрый, закончив чтение письма Захирааз-Зейдани, переведенное Аббасом с арабского.

– Это точно, – усмехнулся я, после его слов, – судя по его рассказу веселуха в самом разгаре, только у меня нет никакого желания ввязываться в неё. Война всех против всех дело неблагодарное, а нам и так есть чем заняться, у самих страна разодрана на куски!

– Оба на, – удивленно посмотрел он на меня, – и даже Латакия тебя не прельщает. Забыл, что ли, какие там благодатные места?

– Места действительно неплохие, только хлопотные. Как думаешь, почему именно эти территории он предлагает?

– Судя по тому, что этот Захир араб-суннит, а на предложенных землях, по идее, должно проживать большое количество христиан, алавитов и прочих неверных, то логика здесь проста. Расплачиваться чем-то нужно, а расставание с этой землей в таком случае выглядит меньшим из зол! – пожал плечами Добрый.

– Правильно мыслишь. А еще, насколько я помню, Халеб или как нам привычней – Алеппо, это крайний регион в котором проживают арабы. Дальше на север только турки, курды и армяне, да и там их наверняка предостаточно. Если добавить к этому то, что Алеппо один из крупнейших городов и экономических центров бывшей Османской империи, думаю, что именно там борьба за власть ещё не закончилась, а скорее всего ещё даже толком не начиналась Поэтому, запустив туда нас, Захир решает сразу две задачи, получает под боком теоретически спокойную территорию, имеющую экономические связи с большим северным соседом, и заодно прикрытие для Палестины от беспокойных северных соседей. Остаётся сущая мелочёвка – добиться в этом клубке змей мира и процветания. Если знаешь другие способы решить эту проблему, кроме как немного или, что более вероятно, много повоевать, я весь внимание!

– Ясень пень без войны никаких вопросов там не решить, только и оставлять без внимания такой регион мне кажется недальновидным. Мы ведь и так туда уже практически влезли, от Палестины до Константинополя рукой подать, и игнорирование угрозы мамлюков потом гарантированно вылезет нам боком. Таких нужно давить в зародыше! – хлопнул Добрый кулачищем по ладони.

– Без сомнений, – развел я руками, – просто, прежде чем заходить в такие места, нужно точно знать, как оттуда выйти, когда приспичит, а лучше вообще исключить такую возможность. Восток дело ведь тонкое, сегодня договорились, а завтра ситуация поменяется и захотят передоговориться. Какие с нами, с неверными, нахрен честные договоры, так, видимость одна. И даже если сам Захир решит придерживаться договорённостей, никто ведь не вечен, а ему уже за семьдесят. Завтра сам помрёт или кто поможет, и всё – прошу с вещами на выход. Территория, это ведь не просто земля, это люди и ответственность за всё, что там происходит, значит придётся за неё биться, а против неверных сунниты могут и объединиться, забыв о прежних распрях. Оно нам надо? Нет. Но и новоявленная Египетская империя нам тоже не в жилу. Пусть мамлюки сидят возле своих пирамид и не отсвечивают или, если неймется, поворачивают лыжи на юг и пробуют на зуб джунгли!

– Ну расколбасим мы их разок, залижут раны и опять ведь полезут, – с сомнением прищурился Добрый, – придётся по новой вписываться. В таком случае лучше иметь там свою базу!

– Вот, – поднял я указательный палец, – в самую точку, только базу не сухопутную, а военно-морскую. Все дороги из Египта в Палестину идут вдоль моря, дальше пустыня, сам знаешь. Поэтому господство на море, это гарантия успешных действий на суше. К тому же флот сможет угрожать главным египетским городам на побережье и тогда им будет уже не до Палестины. Но самое главное, флот должен сам защищать свою базу, чтобы не пришлось держать большой сухопутный контингент и не зависеть от воли местных царьков, а достичь этого можно только одним способом…

– Нам нужен Кипр! – догадался Добрый и лицо его расплылось в улыбке.

***

По правде говоря, мысль о Кипре возникла у меня безотносительно просьбы правителя Палестины и была естественным продолжением наших действий в регионе. Командор в своем письме проинформировал меня об успехах и ему было чем похвалиться. Флот без проблем взял под контроль острова Эгейского моря с греческим населением и даже совершил настоящее, с точки зрения рыцарей ордена, чудо – вернул контроль над островом Родос и древней цитаделью госпитальеров. Хотя здесь, с учетом наличия сильного гарнизона и преобладания турецкого населения, артиллерии линейных кораблей и штурмовым подразделениям пришлось достаточно серьезно потрудиться. Кроме того, всё западное побережье Малой Азии и полуостров Пеллопонес тоже перешли под мою руку, сделав Эгейское море внутренним морем империи. Таким образом, из всех бывших османских владений в Средиземном море, только острова Крит и Кипр оставались пока вне моей юрисдикции и весной это недоразумение следовало непременно исправить. Поэтому здесь наши устремления входили в унисон с чаяниями правителя Палестины и позволяли откликнуться на его просьбу, сделав должником, просто продолжая заниматься своим делом и ничем особенно не рискуя.

В столице, по словам командора, тоже всё шло лучше некуда. Провалов в снабжении огромного мегаполиса удалось избежать, а множество новых строительных объектов позволили обеспечить малоимущих горожан работой. Контакт с Константинопольским патриархом он наладил, а возвращение крестов на Святую Софию вознесло авторитет православной церкви на новые-старые высоты и компенсировало ему утрату власти светской. Поэтому здравицы в мою честь звучали регулярно и в каждом храме.

Что же касается состояния военной организации, то фон Клаузевиц, как мы и планировали, расширил штат Первой штурмовой бригады на тысячу человек и успешно обкатал пополнение на Родосе, а также набрал четыре батальона из балканских славян, включив их в состав Мариупольского драгунского полка, благополучно добравшегося до Константинополя с пленными австрийцами. Таким образом, с учетом рыцарей, пехоты и драгун сеньора Гильяно, силы Константинопольского гарнизона составляли уже около тринадцати тысяч штыков и сабель, а значит для операции на Кипре и действий в Палестине я мог спокойно, не рискуя безопасностью города, использовать не менее шести тысяч бойцов. Этого количества было вполне достаточно для претворения в жизнь моего плана.

***

Свою очередную, уже даже не помню какую по счету, резиденцию, я покинул двадцать первого января, однако в Кёнигсберге мы оказались только восемнадцатого февраля, то есть через три с половиной недели. С Балтики пришла оттепель с дождями, превратившая зимние дороги в грязные, илистые реки, и триста с копейками километров от Бреста стали сплошным мучением, учитывая наличие в составе конвоя гужевого транспорта. Хотя и просто верховая езда в такой ситуации оказалась удовольствием ниже среднего.

Тем приятней и теплее оказался прием, устроенный мне в бывшей столице Тевтонского ордена. Моя липовая родословная, восходящая к Курляндскому ландмейстерству ордена, делала меня в глазах пруссаков в доску своим, а «скандинавские указы» об уравнивании сословий, свободе предпринимательства и обязательном образовании для детей уже успели заслужить одобрение большинства населения и дали новый импульс развитию и так не бедного региона. Кёнигсберг ликовал!

Организовавший торжественные мероприятия бургомистр города Теодор Готлиб фон Гиппель оказался на удивление молод (на мой стереотипный взгляд) для человека, занимающего такую непростую, можно сказать – геморройную, должность. Но судя по его спокойным и уверенным действиям и общему уровню организации мероприятия, находился градоначальник явно на своём месте. Ещё больше он удивил, обратившись ко мне на чистейшем русском языке. Оказалось, что фон Гиппель достаточно продолжительное время прожил в Петербурге и отзывался о «русском» периоде в своей жизни исключительно в превосходных тонах. И вообще, Теодор оказался весьма приятным и располагающим к себе собеседником, обладающим отличным кругозором. Понятно, что я ещё продолжу к нему присматриваться покуда нахожусь здесь, но лучшего кандидата на должность моего наместника в Пруссии найти будет практически невозможно.

Что же касается выбора очередного пристанища, то здесь всё оказалось проще простого. Куда ещё приземлить пятую точку императору, прибывшему на Королевскую гору, как не в Королевский замок. Горы в городе, конечно, не оказалось, однако высокий холм у места слияния двух рукавов реки Прегель, на котором и расположился замок, наличествовал.

Комплекс древних и не очень сооружений внушал неподдельное уважение. Главная замковая башня и сама имела высоту с двадцатиэтажный дом, а на вершине холма вообще создавала впечатление небоскрёба. Впрочем и все остальные элементы огромного замка, непрерывно перестраивавшегося на протяжении нескольких сотен лет и превратившегося в итоге из оборонительного сооружения во дворец, тоже оказались ей под стать. Но в отличии от новоделов типа «Зимнего» в Питере, здесь отсутствовал куртуазный блеск эпохи просвещения, но сохранился мрачный дух сурового рыцарского минимализма. Всё по моему вкусу.

Отдохнув денёк с дороги, немного побродив по замку и осмотрев город в сопровождении фон Гиппеля в роли экскурсовода, я не стал долго раздумывать над продолжением программы. Учитывая неопределенность наших дальнейших планов и отсутствие необходимости дожидаться приезда гостей, уже на следующий день в Замковой церкви прошла моя коронация, как первого настоящего короля всея Пруссии (а не «в Пруссии»), и в городе снова развернулся во всю ширь всенародный праздник за казенный счет.

Ещё со времен школьных занятий по истории, меня поражала удивительная мешанина из непонятных пруссаков, ставших синонимом германской военной машины, государства Пруссия со столицей в Берлине, стоящем на землях курфюршества Бранденбург, и собственно Восточной Пруссии со своим Кёнигсбергом, находящимся у черта на куличках по отношению к германским землям. Несколько лет назад Екатерина Алексеевна разъяснила мне истинное положение вещей, а затем я и сам стал невольным участником политических процессов в этой запутанной системе. Сейчас же я окончательно разрубил гордиев узел, связавший курфюрстов Бранденбурга с прусскими землями, «вероломно» лишив их результатов хитроумной комбинации основателя королевства – Фридриха Вильгельма, отца Фридриха Великого. Хотя лично ко мне у действующего курфюрста Бранденбурга Фридриха Вильгельма Второго, племянника убиенного старого Фрица, не оставившего прямых наследников, никаких претензий быть не может. Пруссию я забрал не у него, а у поляков, чей король отрекся от всех своих прав и земель в мою пользу.

По идее, на этом стоило бы поставить точку в этой заварухе и переключиться на другие, более насущные дела, но тут опять вспоминались предложения тёщи про активные действия в рамках германского рейхстага и слова Стенбока про ЗНАК и императора германской нации. Конечно, голос Великого магистра в Совете имперских князей – это статусно, но с практической точки зрения ни о чём. А вот голос князя-выборщика в Совете курфюрстов, это уже совсем другой коленкор. В этом совете, в отличии от сотни обычных князей-заседателей, всего СЕМЬ голосов (в том числе курфюрста Бранденбурга), выбирающих императора Священной Римской империи германской нации. Как говорится, почувствуйте разницу. А если добавить сюда никчемную личность племянника моей тёщи, ставившего, по её же словам, рекорды по количеству фавориток в своей постели (нисколько не стесняясь здравствующей супруги) и совершенно не интересующегося государственными делами (за исключением количества талеров, выделяемого на содержание своего двора), то вырисовывалась интересная комбинация. Поняв, что на этом направлении имеется окно возможностей с довольно серьезными и неожиданными (в первую очередь для противника) перспективами, я тут же взял в руки своё основное, в последнее время, орудие труда и принялся за ваяние письма в Берлин, где в данный момент гостила у себя дома Луиза Ульрика.

***

Праздники, праздниками, но меня снова ожидала рутина в виде горы корреспонденции, скопившейся в Кёнигсберге за время нашего, почти месячного, перехода из Львова. С почтой следовало разобраться в кратчайшие сроки, ведь фельдъегеря перемещались значительно быстрее и ответ из Петербурга мог оказаться здесь, по моим расчетам, уже в начале марта. Памятуя о сложностях, преследовавших меня на первых порах во Львове, я попросил бургомистра прислать мне на стажировку толкового специалиста по делопроизводству из магистрата и все проблемы оказались решены за один день. Генрих Шмидт, прошлогодний выпускник местного университета, всего лишь уточнил у меня приоритетность рассмотрения корреспонденции и следующим утром в канцелярии царил полнейший порядок. Картотека, заполненный журнал учета входящей корреспонденции, включая прошлую переписку, и перечень документов, требующих рассмотрения, изложенный в соответствии с моими пожеланиями. Сказка.

Наткнувшись взглядом на отметку о наличии в стопке писем послания от Мойши, давненько не радовавшего меня своими донесениями, я взял его первым и не прогадал. И дело было не столько в финансовом отчёте, констатировавшем поступление в мою персональную казну суммы, достаточной для постройки дивизиона линейных кораблей, сколько в том, что у меня просил добро на аудиенцию один из руководителей тайной организации, к которой изволил принадлежать мой еврейский компаньон.

Возможно кто-нибудь другой на моем месте сейчас бы воскликнул – «Что мне за дело до какой-то там тайной еврейской организации? Я ведь уже не тот занюханный курляндский герцог, заглянувший в Гессен отжать немного деньжат, а цельный ампиратор, владеющих охрентеллионом королевств, герцогств, княжеств и прочих островов!» Но я, к счастью, звёздной болезнью не страдал и не переоценивал свою значимость, стараясь трезво оценивать обстановку. Многое из того, чего мне удалось достичь, произошло как-раз по причине недооценки меня со стороны моих противников и я не собирался совершать ту же ошибку.

Конечно, на полях сражений и в диверсионных операциях наши знания, опыт, подготовка и оружие давали серьезное преимущество. Но только не в войне тайной, где мои компетенции и возможности находились на уровне плинтуса. У меня даже собственной разведывательной сети не существует, за исключением десятка зелёных, как хрен у лягушки, агентов военно-морской разведки в нескольких крупных портах, которые, не факт, что всё ещё функционируют и не под колпаком. И не потому, что я не понимаю её значимости, а потому, что для организации такого рода организаций требуется (кроме прорвы денег) прежде всего время и опыт, как производное от него. Это мы тут без году неделя и половину этого времени по полям коровам хвосты крутили, а тот же Рим, венецианцы, французы или англичане занимаются этими вопросами в течение столетий, отсюда и результат. Помешал Потоцкий – раз, и нет Потоцкого, вспомнил я о гибели Станислава, с виновниками которой ещё предстояло сполна расплатиться.

***

– Этой зимой ты прямо нарасхват Командир! – пошутил Добрый, прочитав вечером письмо, но потом посерьёзнев добавил, – Не люблю я этих хитромудрых граждан, пилящих в тиши кабинетов свои миллионы. Потом тысячи солдат режут друг другу глотки на полях сражений, чтобы эти жирные коты свели в своих амбарных книгах дебет с крЕдитом. Думаю и нам добра от них ждать не следует. Может сразу его в подвал определить, он нам выложит всё про свою организацию, потом зачистим его кодлу и всего делов, а?

– Злой ты Добрый, напишу-ка я Гному, чтобы велик тебе смастерил, тогда может подобреешь, как почтальон Печкин! – усмехнулся я, – А насчет подвала я с тобой отчасти даже согласен, обязательно отправим, но… потом. Присмотреться же нужно сначала к человеку, может он в душе хороший, например котиков любит, или поможет чем-нибудь. Мойша вон снабжает информацией и бюджет пополняет исправно!

– Хм, Мойша, – махнул рукой Добрый, – зажали ему яйца в тисках, вот и делает вид будто с нами в одном окопе. Только кто гарантирует, какую сторону он выберет в час икс, если другая сторона посулит бОльшую прибыль и у него появится возможность выйти из-под нашего контроля. Понятно, что для этого мы должны вначале сами обгадиться по всем фронтам, но я здесь говорю о принципе!

– Значит нам нужно просто не обгадиться, – назидательно поднял я указательный палец, – а если серьезно, то визит абсолютно укладывается в логику процесса. Кто такой был в позапрошлом году император Иван? Так, непонятный хрен, отжавший себе по случаю пару-тройку королевских корон где-то в жопе у белых медведей. Да таких кренделей в длинной истории Европы, я уверен, с десяток наберется. Блеснули, как падающая звезда, и сгорели в атмосфере опьянения от успехов. А вот после прошлого лета, серьезные люди должны были начать смотреть на эту ситуацию совершенно по другому. Константинополь – это уже заявка на успех. Именно пока заявка, а не гарантия успеха. Но подкатывать к нам нужно именно сейчас, потому как на последнем этапе, расценки, так сказать, за сотрудничество будут совершенно иными, если оно вообще станет возможным. Поэтому, уверен, сейчас нам предложат охренительные плюшки, чтобы застолбить за собой поляну, а как оно выйдет в будущем, одному богу известно!

– И кого ты имеешь ввиду под серьезными людьми? – нахмурил Добрый лоб.

– Понятия не имею! – пожал я плечами, – Точнее, вариантов достаточно много, чтобы сделать гадание бессмысленным!

– Просветил бы убогих умом, пока время позволяет! – воспользовался Добрый заветами Петра Первого и изобразил«перед лицом начальствующим вид лихой и придурковатый», – Может поумнею чутка?

– Тебе уже не грозит,– усмехнувшись, махнул я рукой, – но поразмышлять всегда полезно. Начнём с, так сказать, супердержав, коих осталось ровно три штуки – Австрия, Англия и Франция. Если смотреть на глав государств, то только император Иосиф подходит под определение серьезного человека, точнее он плюс его семья, представляющие из себя настоящую мафиозную группировку, что в переводе с итальянского и есть семья. Во Франции сейчас у власти триумвират, но там, по моим сведениям, случайные попутчики, которые разбегутся при первом же шухере, под которым я подразумеваю смерть короля. Королевский двор по уши в долгах, поэтому все шансы взлететь имеет тот, кто решит эту проблему или сделает вид, что решил, для нового хозяина Версаля. Остаётся главный противник – островитяне и вот здесь всё намного интересней. Здесь и Банк Англии – частная контора управляющая государственным долгом страны, и частная Ост-Индская компания, у которой сейчас бюджет и армия больше чем у английского короля, и не забываем про то, что рулит там кабинет министров, то есть аристократия. А король только утверждает законы, принятые парламентом, и последний раз воспользовался свои правом вето лет семьдесят назад!

– Погоди, погоди, – замахал Добрый руками, – к нам же вроде евреи в гости собирались?

– Да понятно, что евреи, – вздохнул я, – и я уверен, что Мойша не врёт, он просто не знает настоящую правду. Я хотел сказать, что реальным хозяином этой конторы может быть кто угодно, из числа тех у кого в наличии достаточно звонкой монеты. Они же сами использовали массонов, чтобы внедряться в органы власти. Поэтому никто не может гарантировать, что у этой истории нет двойного или тройного дна. Ведь кроме перечисленных, есть ещё Святой Престол с застарелыми амбициями, венецианцы у которых полно денег, да и испанцев не стоит совсем уж списывать со счетов. Хотя…, испанцы с их еврейским бэкграундом наверное все же отпадают. Поэтому остаётся только встретиться и поговорить. Думаю, что в этом году Европу и Ближний Восток ожидают не менее серьезные потрясения, а значит нам совсем не повредит разведывательная информация!

– Главное не забывать при разговоре, что уследить за наперсточником невозможно, можно только зарядить ему в бубен и вернуть свои деньги, в этом случае даже с прибылью! – недобро улыбнулся Добрый.

– Вот, – ткнул я в сторону Доброго указательным пальцем, – для этого вы с Шешковским и будете наблюдать за разговором со стороны и фиксировать происходящее. Может получится подметить что-нибудь, что вблизи в глаза не бросается!

***

Балтика в этом году вскрылась рано, поэтому уже двадцать пятого февраля в Пиллау пришла эскадра Седерстрёма и мы с Добрым отправились на небольшую экскурсию на нашу новую военно-морскую базу. Сейчас, с учетом фактического превращения Балтики во внутреннее море моей империи, стратегическое значение этой крепости, конечно, немного снизилось, но настоящий передел Европы ещё даже не начинался и списывать её со счетов было рановато. Поэтому, перефразируя известную поговорку, можно смело сказать – «крепости всякие важны, крепости всякие нужны». Особенно такие. Пятиугольная, звездообразная, «ВобАновского типа» цитадель Пиллау, построенная в середине прошлого века моим далеким предшественником на шведском троне Густавом Вторым Адольфом (на некоторое время захватившим местное побережье), содержалась в отличном состоянии и вполне отвечала требованиям современной войны, прочно запирая собой вход в гавань и Кёнигсбергский залив. Где меня уже поджидал дивизион линейных кораблей с фрегатами сопровождения.

С Седерстрёмом мы расстались в конце лета прошлого года, поэтому нам было о чём пообщаться в тесном кругу. В следующие несколько дней мы провели смотр кораблей, учебные стрельбы с совместным маневрированием и награждение личного состава, принимавшего участие в прошлогоднем переходе из Средиземного моря. Содержание материальной части и выучка личного состава оказались (впрочем, как и всегда), выше всяких похвал. Поэтому завершающим аккордом перед отъездом в Кёнигсберг стала выплата всему личному составу небольшой премии, встреченная по традиции громогласным «ура», поднявшим на уши весь городок.

Развязывать боевые действия против русского флота (других боевых кораблей на Балтике не существовало в природе), я, естественно, не собирался, отсюда и достаточно скромное количество вымпелов в составе эскадры. Но наличие под рукой готовой к немедленному применению пятерки линейных кораблей, переводило действие выражения «про доброе слово и пистолет» в абсолютно практическую плоскость и придавало дополнительное ощущение уверенности.

Оставив Седерстрёма заниматься своими флотскими делами, первого марта мы покинули Пиллау и вечером того же дня оказались в Кёнигсберге, где меня поджидали несколько долгожданных сообщений, в том числе и от Пугачёва.

Ни Викинг, отправляя в расположение повстанцев своего верного соратника подполковника спецназа с позывным Бирюк, ни сам бывший казачий хорунжий Емельян Пугачёв, не могли ожидать подобного стечения обстоятельств или рассчитывать на тот эффект, который окажет на дальнейшее развитие событий сам факт его появления на Урале.

С проникновением в зону ведения боевых действий проблем у группы Пугачёва не возникло. Опираясь на опыт его службы на Царицынской оборонительной линии, они переправились через Волгу у Камышина, спокойно прошли степями левобережья до Яика, прошли Оренбург и углубились в горы. Окрестности реки Миасс и города Златоуст также были знакомы ему по недавним поискам в этих местах золота, поэтому вопрос о том, за кого выдавать себя при неожиданной встрече с правительственными войсками не стоял. Бумаги о том, что они ватага старателей-золотоискателей были в полном порядке и долго лежать без применения этой легенде не пришлось.

В конце октября группа добралась до окрестностей Златоуста, где и произошла судьбоносная встреча с Острогожским гусарским полком, спешащим на соединение с главными силами армии генерал-лейтенанта Каменского. Гусары, проделавшие полутора тысячекилометровый марш из Воронежской губернии, заблудились в незнакомой местности и командир полка, приказав разбить временный лагерь, разослал по округе разъезды для поисков нужной дороги. С одним из таких разъездов и повстречался Пугачёв, заглянувший с пятеркой казаков на постоялый двор уточнить обстановку.

Особого воодушевления у гусар предстоящие боевые действия против казаков не вызывали, как, впрочем, и вообще обстановка в осколке империи. Острогожские гусары вели свою родословную от слободского казачьего полка, а переформирование произошло сравнительно недавно, поэтому бывших казаков среди личного состава оставалось ещё достаточное количество, да и не бывает среди казаков бывших. Казак, он всегда казак, даже если вынужденно сменил цвет и фасон формы.

Находясь вблизи границы с Донецкой губернией, острогожцы прекрасно владели обстановкой на тех землях и лично знали многих своих земляков, отправившихся туда на поиски лучшей доли и нашедших её в бывшем Диком поле. О том, что происходило на Урале, они были осведомлены, естественно, в меньшей степени, но земля, как известно, всегда слухами полнится и слухи эти оказывались совсем не в пользу императора Алексея. Поэтому встреча на постоялом дворе со старым боевым товарищем по Семилетней войне Емельяном Пугачёвым не могла пройти бесследно для бывшего хорунжего, а ныне корнета острогожцев Захара Шебутнова. Владеющий искусством ведения задушевных бесед на высшем уровне, Пугачёв очень тонко подвел Захара к мысли о том, что император в Петербурге самозванец, а уральские повстанцы всего лишь хотят, чтобы всё было по закону и по совести. Этого оказалось достаточно, чтобы из искры возгорелось пламя, а дальше произошло то, что и должно было произойти. Пятнадцатого ноября острогожцы уничтожили командование полка, происходящее не из казаков, и ударили по штабу Каменского, решив исход сражения под Снежинском.

Пугачёв, оказавшийся в ставке Народного ополчения незадолго до начала сражения, участия в нём со своей группой не принимал (как и требовал Викинг), но после победы, когда информация о его роли в действиях Острогожского полка стала достоянием гласности, неожиданно оказался одним из её триумфаторов. А примкнувшие к ополчению казаки-гусары (остававшиеся пока для местных чужаками) признали Пугачёва, имевшего знакомство по Семилетней войне с атаманом Ерофеем Зарубиным и решившего вопросы с их интеграцией и снабжением,своим неформальным вожаком. Лучшего начала для выполнения порученной ему миссии даже сложно себе представить.

Однако, быстро реализовать стартовый капитал Пугачёву не удалось – ополчение находилось в постоянном движении. Захват Екатеринбурга, а затем и бросок на Пермь, оттянули начало переговоров на неопределенный срок, но и Емельян Иванович не собирался сидеть сложа руки. Проинформировав Викинга о проделанной работе, он начал неформальные беседы с игуменом Филаретом, стараясь до тонкостей разобраться в позиции ревнителей старой, истинной веры (в области Войска Донского староверов особо не жаловали и все его знания вопроса ограничивались беседой со старцем на Царицынской линии) и пытаясь аккуратно донести до него позицию императора Ивана по вопросу дальнейшего обустройства жизни в России.

***

К этому времени Народное ополчение уже не являлось исключительно армией Яицких казаков, а представляло из себя настоящую сборную солянку из бывших полков императорской армии, отрядов мастеровых с Демидовских заводов, казаков, башкир и т.д. и т.п. Потому и власть постепенно и незаметно испарилась из рук казачьего круга и выбранного им атамана Зарубина и перешла к Большому совету Народного ополчения, ключевую роль в котором стали играть братья Твердышевы. За атаманом же теперь оставались только вопросы непосредственного руководства войсками в сражении. Прикормив львиную долю казачьей старшИны и представителей прочих фракций, братья получили в совете абсолютное большинство, имея теоретическую возможность проводить в жизнь почти любые решения, но вот с их выработкой имелись серьезные проблемы.

Не склонные к теоретизированию и обладающие, как и положено предпринимателям, практическим складом ума, братья влились в повстанческое движение под давлением обстоятельств, а потом просто использовали представляющиеся возможности, решая свои, исключительно шкурные, интересы. Однако теперь перед ними начинали вставать проблемы более глобальные, решить которые можно было только имея в распоряжении рабочую теорию, отвечающую на вопросы – что делать дальше и как при этом удержать нахапанное?

Стремительный бросок на Екатеринбург и дальше, позволил захватить екатеринбургские и нижнетагильские заводы в целости и сохранности со всей документацией и ушлые твердышевские стряпчие уже пристраивали бывшую собственность Демидовых в нужные руки, используя для этого, естественно, положения имперского законодательства. При этом, в остальных вопросах государственного управления, освобожденные от власти императора территории Урала и Поволжья стремительно деградировали и скатывались к анархии и фрагментации. И чем больше братья размышляли над своими дальнейшими действиями, тем отчетливей им становилось понятно, что единственным приемлемым для них вариантом, является вариант сохранения существующего статус-кво, только с небольшим уточнением. То есть, вариант при котором трон сохранял император Алексей (или кто-то ему подобный), а они попадали в состав Совета, становясь одними из вершителей судеб империи и получая возможность легитимизировать свои приобретения.

Размышления размышлениями, но чаще всего от практической реализации их отделяет огромная пропасть, преодолеть которую дано не каждому. Так и здесь. Для торга братья созрели, свои переговорные позиции оценивали, как достаточно сильные, да только разговаривать с ними никто покуда не собирался. И как подступиться к решению этой проблемы они не представляли. Засылать своих людей в столицу, означало гарантированно отправить их на дыбу без какого-либо результата, а объявить во всеуслышание о готовности к переговорам с самозванцем – самолично надеть себе на шею казачью петлю. Как говорится, из огня, да в полымя.

***

Фёдор Баженов, голова Архангельского городского магистрата и глава старинного купеческого рода, ведущего свою родословную от новгородского посадского человека Симеона Баженова, с удовлетворением встретил новость о взятии ополчением Екатеринбурга и не мешкая отправился в дальний путь, на переговоры со своими стародавними торговыми партнерами братьями Твердышевыми.

Соглашаясь на английскую авантюру с императором Петром Антоновичем, подходящим на эту роль, не больше чем ишак для гонок наперегонки с рысаками, Фёдор Кириллович нисколько не питал иллюзий в том, что такой регион, как Архангельск, сможет противостоять Петербургу, реши он восстановить свою власть на этих территориях силой. Весь его расчет строился на том, что это сделают уральские повстанцы. От него же всего лишь требовалось оказаться в нужное время и в нужном месте, чтобы вместе с ними воспользоваться плодами их победы. А вот здесь и должен был помочь этот напыщенный англичанин, агент Лондонской Московской компании Джон Мейрик, оперативно обеспечивающий Баженова информацией по своим каналам. Что же касается дальнейшего сотрудничества с англичанами, то укрепив свою власть, он планировал пересмотреть его условия и не собирался терпеть дальнейшее присутствие английского экспедиционного отряда на Русском Севере.

***

Пермь

17 января 1774 года

Ставка Народного ополчения

Письмо Пугачёва порадовало и удивило одновременно. Во-первых, ополчение одержало, не без его помощи, убедительную победу в сражении под Снежинском, обеспечивающую выход на оперативный простор, а во-вторых, оказалось, что первую скрипку среди повстанцев играют мои старые знакомые из Оренбурга – братья Твердышевы. Вот уж чего невозможно себе было даже представить, так это братьев-капиталистов во главе повстанцев-казаков. Сюрреализм, да и только. Подробностями Емельян Иванович пока не владел, но в общих словах причину произошедшего можно было выразить на примере коровы из бомболюка в фильме про особенности национальной охоты – «жить захочешь и не так раскорячишься». По идее, наличие во главе ополчения лично знакомых мне людей и действующих торговых партнеров, должно было облегчить налаживание контактов, но это теория, а как всё произойдет на практике, одному богу известно. К тому же, первая реакция братьев на его появление оказалась совсем не благожелательной.

Ладно, война маневр подскажет, главное, что первый этап прошел удачно. Дальше Пугачёв и сам разберется, не маленький, а мы в это время попробуем зайти с другой стороны, с помощью Троянского коня. Хотя Кирилла Михайловича Разумовского такая характеристика его роли в этом деле наверняка бы не обрадовала. Да, в ответном письме из Петербурга пришло подтверждение, что его автор Разумовский, хотя мне и пришлось для этого немало поворочать извилинами. Встречались мы с Кириллом Михайловичем всего несколько раз и то мимоходом, поэтому я с трудом вспомнил детали разговора Екатерины Алексеевны с ним на совете по поводу реакции крупных землевладельцев на указ о земле. Она тогда посоветовала ему воспользоваться английским опытом обработки земли, а ещё обратиться при необходимости в Вольное экономическое общество за консультацией. Вот вторую часть этого совета я и попросил изложить в ответном письме для подтверждения личности автора. Ответы совпали.

Остальное содержание письма оказалось стандартным. Примкнул к узурпатору от безысходности, ни в чем предосудительном замечен не был, осознал всю глубину падения (в основном окружающих лиц), готов искупить кровью (желательно чужой) и помочь в восстановлении законности и правопорядка, а также служить верой и правдой новому государю. Как говорят в Европе – король умер, да здравствует король! А если ещё не умер, то готов оказать содействие. И всё это открытым текстом, только без указания имени и фамилии.

***

– Вот же гаденыш, – сплюнул Добрый, ознакомившись с письмом Разумовского, – но гаденыш теоретически полезный, если это, конечно, не подстава. И какой у нас план Командир?

– План простой – думать, думать и ещё раз думать. Время пока есть, нужно дождаться ответа из Берлина, чтобы закрыть вопросы по Бранденбургу, и гостя из Любека. Поэтому до середины марта мы точно в Кёнигсберге. Твоя задача подготовить парней к работе в городе – скрытое ношение оружия, по нескольку комплектов цивильной одежды петербургского фасона, посоветуйся с фон Гиппелем по этому вопросу, карты города и остальные необходимые мелочи!

– Уже работаем по всем направлениям, – кивнул Добрый и спросил, – а что с агентурой Шешковского, планируешь привлекать?

– Конечно, грех игнорировать такие возможности, но у них будет своя задача. Гарантировать их стопроцентную лояльность никто не может, поэтому пускай пока собирают информацию. Я пока ещё раздумываю над деталями, но, думаю, что пары дней мне хватит и Шешковский двинется в Курляндию с ответом для Разумовского и поручением для фон дер Ховена. Пока он там всё организует, мы закончим с делами здесь и пойдём вслед морем, с комфортом, а то задолбали уже эти раскисшие дороги!

***

Не успел я отправить Шешковского в Митаву, как свершилось первое из ожидаемых событий – пришло письмо от Луизы Ульрики, а если вернее, то целый пакет документов, одним махом закрывающий теоретический этап моих действий по Берлину. Можно даже сказать, что меня ставили перед фактом, решив за меня все промежуточные этапы задачи. Такое со мной происходило довольно редко, но наверняка у каждого человека хотя бы раз в жизни возникала ситуация, когда он представлял себе желаемый и нужный ему конечный результат, но при этом страстно желал, чтобы процесс его достижения пролетел мгновенно и без воспоминаний об этом. Здесь был именно такой случай. Я уже морально готовил себя ко множеству раундов занудных переговоров и неизбежным компромиссам, но тут в дело вступил человек, который вообще не учитывался мной в раскладах и легко, с присущей ему солдатской прямотой, разрешил проблему. Всё в точности со своим армейским прозвищем «Цитен из кустов», которое он получил после почти проигранной Фридрихом битвы с австрийцами при Торгау в ходе Семилетней войны. Тогда внезапный налёт его гусар из леса (к нужному месту фон Цитена привел местный пастух) привел к захвату главной артиллерийской позиции австрийцев и предопределил исход всего сражения.

А ещё этот человек – «гусарский король», герой армейского фольклора, генерал-лейтенант кавалерии, любимец и друг Фридриха Великого и просто живая легенда прусской армии Ганс Иоахим фон Цитен. Маленького роста и невзрачного вида мужчина с совершенно некомандным, слабым голосом и вспыльчивым, неуживчивым характером, не получивший толком никакого образования, который смог пробиться через тернии к звездам и в итоге превратиться в одного из лучших полководцев армии Фридриха.

Я с ним познакомился, да и вообще узнал о его существовании, на нашей с Софией свадьбе, куда его на правах своего хорошего друга пригласила Луиза Ульрика и, дабы избежать сложностей в общении, просветила меня об особенностях характера отставного генерала. Оказалось, что фон Цитен заядлый дуэлянт, на счету которого больше полусотни поединков, не раз сиживал на нарах за свои проделки и даже умудрился убить на дуэли своего командира полка. Но востребованность в ходе постоянных войн середины восемнадцатого века, в ходе которых он демонстрировал невероятную отвагу, граничащую с безумием, и чрезвычайную эффективность и удачливость, всегда позволяла ему избегать по настоящему серьезных наказаний. Однако, у меня в общении с ним не возникло даже намека на проблемы. Мы, конечно, сильно отличались друг от друга по стилю жизни и командования, но два нормальных солдата всегда найдут общий язык, что мы и сделали на ура.

После Семилетней войны фон Цитен, разменявший к тому времени седьмой десяток лет, отошёл от дел и спокойно поживал себе в поместье под Берлином. Поэтому я даже представить себе не мог, что он решит тряхнуть стариной и одним своим появлением изменит расстановку сил на, так сказать, Бранденбургском направлении. Слава богу, что в мою пользу. Узнав от Луизы Ульрики о моих прошлогодних похождениях, коронации в Кёнигсберге и предложении снова объединить Пруссию с Бранденбургом (только уже в рамках огромной империи), «Цитен из кустов» просто приехал во дворец Сан-Суси и предъявил Фридриху Вильгельму Второму ультиматум. Пригрозив тому, в случае отказа, вызвать его на дуэль и убить. Слова гусара никогда не расходились с делом, физической форме семидесяти трехлетнего генерала могли позавидовать многие, а ни один прусский солдат и пальцем бы не шевельнул, чтобы вмешаться в процесс. Поэтому бывший курфюрст принял единственно верное в такой ситуации решение – подписал отречение в мою пользу и отвалил в сторону. Здесь, как говорится, не до жиру, быть бы живу.

В ответ я направил в Берлин указы о своем вступлении в права курфюрста Бранденбурга, назначении Луизы Ульрики своим наместником в курфюршестве и полномочным представителем в рейхстаге Священной Римской империи германской нации, присвоении Гансу Иоахиму фон Цитену чина генерал-фельдмаршала и выделении солидного бюджета на срочное доукомплектование действующих и формирование дополнительных полков бранденбургской армии. А в личном письме фон Цитену, наряду с благодарностью за содеянное и поздравлением с заслуженной наградой, намекнул, что с началом лета собираюсь немного пощипать австрийцев и у него есть возможность вспомнить молодость, только уже в роли командующего. Я, конечно, не настаивал, однако не сомневался, что старый вояка купится на такую замануху и примет моё предложение. Ну и, в качестве довеска, сбагрил в Берлин сестру императора Иосифа с мужем, отправив вместе с ними инструкцию по их дальнейшему применению.

Решив, практически не прилагая усилий, одну проблему, я продолжил готовиться к командировке в Северную Пальмиру, параллельно поджидая таинственного гостя из Любека. Который оказался в Кёнигсберге уже в середине марта, уложившись в предельно сжатые сроки.

***

– Спешу выразить вам своё искреннее восхищение Ваше Величество, – с места в карьер бросился рассыпаться в комплиментах гость, – я ваш давний и преданный поклонник!

Джерард Голдстейн (так он представился) оказался высоким, стройным и жилистым мужчиной неопределенного возраста. Таких людей с одинаковым успехом считают и сорока пятилетними и разменявшими седьмой десяток. Тщательно ухоженное, слегка морщинистое, с резко очерченными скулами лицо, солидный, чуть ястребиный нос, длинные тёмные и немного волнистые волосы, зачесанные назад, благородная седина на висках и уверенные движения. Одет он был, насколько я в курсе, дорого и по последней парижской моде, да и вообще выглядел и вел себя, словно завсегдатай балов и модных салонов. Однако его взгляд, который искусно скрывался за налетом благообразности, говорил о другом и меня не оставляло ощущение, что он также комфортно будет чувствовать себя в забрызганном кровью фартуке возле пыточного стола, деловито лишая привязанного к нему клиента какой-либо части тела.

– Удивительно, – сделал я морду тяпкой, – что же послужило этому причиной? Неужели скучная жизнь при дворе императора Скандинавии удостоилась обсуждения в модных парижских салонах?

– Только ваши свершения Ваше Величество, – не отреагировал он на упоминание модных салонов и придворной жизни, которой по факту не существует, – лично я оказался поражён вашими блестящими действиями в Дании и Норвегии. Так легко и непринуждённо закончить многовековую историю противостояния гордых викингов друг с другом. Браво Ваше Величество!

– Благодарю за столь лестную оценку, – сдержанно улыбнулся я и продолжил изображать непонимание ситуации, – что же подвигло вас именно сейчас искать встречи со мной? В Стокгольме или Сконе попасть ко мне на аудиенцию было гораздо проще, чем сейчас искать по всей Европе!

– Безусловно Ваше Величество, лично у меня сомнений в необходимости встречи не было с самого начала вашего блестящего восхождения. Но организация к которой я изволю принадлежать, прошу не принять мои слова за дерзость, приняла решение, так сказать, понаблюдать за развитием ситуации, что, с учетом затрат времени на переписку, вылилось в достаточно длительный срок! – тщательно проговаривая слова, ответил он.

Посланец говорил нарочито медленно, пытаясь изобразить легкое смущение, но я уже достаточно насмотрелся за свою императорскую жизнь на различных докладчиков, чтобы отличить реальность от притворства. Однако следовало признать, играл он весьма неплохо, хотя это и не очень вязалось с его первоначальным образом.

– Хорошо, к этому вопросу мы ещё вернемся, – устроился я поудобней в кресле, показав своим видом готовность выслушать увлекательный рассказ, – расскажите лучше о себе. Мне отчего-то кажется, что в вашем багаже не меньше тайн, чем у вашей организации. У вас довольно странное для иудея имя и весьма своеобразный английский говор, хотя это как раз вполне объяснимо, вы ведь из Нового Света?

– Вы необычайно наблюдательны Ваше Величество и слишком добры ко мне, – расплылся он в улыбке, обнажив хорошие, ровные зубы, – я действительно недавно вернулся из Нового Света и уже достаточно долго живу там, хотя и не являюсь его уроженцем. А вообще я потомок иудеев-сефардов, приплывших в Ирландию из Португалии три сотни лет назад. Ирландцы истовые католики, поэтому никогда особо не жаловали моих соплеменников, в отличии от англичан, отсюда и довольно небольшая численность общины, о которой мало кому известно за пределами Ирландии. Однако мои предки смогли стать своими в Корке, что на юге острова, поэтому я настолько же иудей, насколько и ирландец – вот и все мои тайны. Сейчас у меня своё дело по торговле чаем в Бостоне, хотя начинать пришлось простым почтовым служащим в Пенсильвании!

– В таком случае ваша ирландская половина должна делать вас яростным противником английской короны, при том, что в Лондоне, по словам барона Грюнберга, позиции соплеменников второй вашей половины весьма сильны, а монополия на чай у Ост-Индской компании. Сложный выбор! – покачал я головой, сделав участливое выражение лица, – А что сейчас происходит в Новом Свете? До меня доходят сведения, что в последнее время там неспокойно. Местные жители конфликтуют с колониальными властями, а британский парламент не собирается идти на уступки. По моему, такая политика может привести к разрастанию конфликта. Как вы считаете?

– Совершенно с вами согласен Ваше Величество. Позволю ещё раз выразить вам своё восхищение вашей проницательностью. Майер Ротшильд много писал об этом и теперь я удостоен чести…

– Кстати, – перебил я его, – ходят слухи, что господин Ротшильд обладает некими особыми способностями, позволяющими ему неведомым образом ощущать мысли людей, когда они думают о деньгах. Я думаю, что всё это вздор и чепуха, а вы слышали что-нибудь об этом?

Вопрос был из серии «вы перестали пить по утрам коньяк?». Что не ответь, всё плохо. Такой заход, вкупе с бесцеремонным затыканием рта собеседнику, не привыкшему (судя по его виду и биографии) к такому обращению, должен стать лакмусовой бумажкой. Ведь любая ответная реакция будет показательной.

– Думаю, что перед нами пример обычной человеческой зависти Ваше Величество, – попытался выкрутился он после секундной заминки, сохранив при этом прежнюю невозмутимость, – Майер, несмотря на свою молодость, весьма успешен в финансовых операциях, а какому-нибудь недотепе проще выдумать небылицу про конкурента, чем признать свою несостоятельность на его фоне!

– Совершенно согласен с таким выводом, – покачал я головой и резко поменял направление разговора, – так о чём вы уполномочены со мной поговорить?

– Наша организация выражает вам свою искреннюю признательность за заботу о наших соплеменниках в Любеке и уполномочила меня, в подтверждение наших добрых намерений, проинформировать вас о некоторых событиях, наступление которых в ближайшем будущем весьма вероятно! – разразился витиеватой тирадой Голдстейн, также непринужденно сменивший тему беседы.

– Подтверждение? – удивленно взглянул я на него, – Интересная формулировка, я всегда думал, что подтвердить возможно лишь то, что уже имело место быть, например, ранее высказанную мысль. С вашей же организацией я имею дело впервые, поэтому прежде чем подтверждать добрые намерения, их необходимо хотя бы обозначить. Или вы считаете по другому?

– Конечно Ваше Величество, вы несомненно правы! – кивнул он, продолжая держать покерфейс, – Говоря о подтверждении, мы исходили из уверенности в том, что барон Грюнберг проинформировал вас о происхождении предоставляемых сведений, которые попадают к нему от источников организации!

– Не забывайтесь, – резко одёрнул его я, добавив в голос стали, – барон Грюнберг мой подданный, оказывающий мне услуги на взаимовыгодных условиях, а где он берёт сведения меня абсолютно не интересует. Может быть у вас, может на Марсельском рынке по сходной цене. Это его забота, за их достоверность он отвечает головой. Пока своей, но я готов рассмотреть возможность замены, ваша вполне подойдёт по размеру! – принялся я буравить его взглядом.

В этот раз, мне всё же удалось вывести Голдстейна из равновесия, однако ненадолго. Промелькнувшая на его лице смесь гримас непонимания, недовольства и гнева, исчезла, как утренний туман под напором яркого солнца, и передо мной опять предстал непоколебимый, как скала, ирландоевреец или наоборот.

Через мгновение, я как ни в чем не бывало широко улыбнулся и захохотал в полный голос, ткнув в его сторону указательным пальцем:

– Мне нравится, как вы держитесь Джерард, мы определенно с вами поладим, вы мне симпатичны. Давайте, выкладывайте, что там у вас, не терпится узнать о чём хотела проинформировать меня ваша таинственная организация!

– Кхм, кхм, да Ваше Величество, – привел гость в порядок свой голос, – мы обладаем сведениями, что этим летом армия персидского шаха, воспользовавшись устранением своего главного противника – Османской империи, собирается вторгнуться в азербайджанские ханства и даже возможно в Картли-Кахетию, а новый султан Египта Муххамад-бей Абу аль-Дахаб примеряется к титулу халифа и готовится захватить Палестину и Сирию!

– Как интересно, – покачал я головой, сделав задумчивый вид, – и главное, весьма похоже на правду. Я бы на месте этих правителей поступил именно так. В России смута, значит им будет пока не до Кавказа, а что до Палестины, то, как говорят русские, – свято место, пусто не бывает. Хорошо Джерард, ваши сведения заслуживают внимания, излагайте свои печали!

– Благодарю Ваше Величество, – удовлетворённо кивнул Голдстейн, – в Новом Свете в этом году ожидаются не менее интересные события, способные, по нашему мнению, в перспективе кардинально изменить расклад сил в мире. Конечно, сейчас несколько преждевременно говорить о конкретных условиях сотрудничества, но нас полностью удовлетворит ваше согласие на начало диалога по этому вопросу и именно с нашей организацией. При этом, сам факт начала событий гарантированно приведет к сосредоточению усилий британцев на американском континенте и отвлечет их от прочих направлений, например Архангельска! – ещё раз показал он свою информированность, пытаясь оставить последнее слово за собой.

– Я бы сказал, что это намного более интересные события чем Палестина, которые несомненно заслуживают пристального внимания. Будем считать, что ваша организация получила моё согласие на начало диалога. А даже намёк на такие договоренности даёт вашей организации шанс выйти на ведущие роли в указанных событиях и, в перспективе, преимущество при окончательном разделе добычи. Постарайтесь не забыть об этом, когда приметесь делить пирог! – плотоядно улыбнувшись, вернул я мяч на его сторону и сразу подвел итог разговора, – Я удовлетворен беседой и рассчитываю, что это не последняя наша встреча Джерард. Дела империи требуют моего присутствия в Пиллау, но мне кажется вы хотели задать какой-то вопрос. Задавайте!

– С вашего позволения Ваше Величество, я немного слежу за модой и хочу заметить, что у вашего платья весьма необычный фасон, такое не носят ни в Париже, ни в Новом Свете. Будьте так любезны развеять тайну его происхождения, если это возможно. Я бы тоже не отказался от подобного экземпляра!

Честно говоря, вопрос про одежду застал меня врасплох. Френч и галифе давно стали в моих старых владениях вполне обычными предметами гардероба среди государственных служащих, поэтому я и думать забыл об истории их происхождения. И хотя тема была, на первый взгляд, вполне безобидной, раскрывать свою подноготную, даже частично, перед этим хлыщом я не собирался.

– Необычный? Возможно, – сделал я удивленное лицо и принялся на ходу выдумывать историю появления своего гардероба, – я ношу такой фасон уже достаточно давно, чтобы он стал обыденностью для меня. Его придумал один ваш соплеменник, портной из Крыма. Ногайцы, с которыми нам приходилось рубиться в Диком поле, и запорожские казаки обычно носят широкие штаны и халат, очень удобные для длительных поездок верхом. Вот я и решил обзавестись похожей одеждой. Рассказал портному в Бахчисарае, кажется его звали Ицхак, о своих пожеланиях и получилось то, что получилось. Рекомендую, весьма удобно. Что же касается следования парижской моде, то меня это совершенно не интересует – я солдат и не собираюсь менять своих предпочтений!

– Благодарю Ваше Величество за столь подробный рассказ, но к сожалению мне он никак не поможет обзавестись подобным экземпляром, – развел он руками с разочарованием на лице, – ведь Крым, насколько я помню, достаточно далеко отсюда!

– Ну это как раз сущая мелочь, – махнул я рукой, – мы с вами Джерард схожего телосложения, поэтому вы получите такой комплект из моего личного гардероба!

***

Королевский замок на то и средневековое сооружение, чтобы предоставлять своему хозяину широкие возможности по тайному подслушиванию и подглядыванию за своими гостями. Вот мы и воспользовались наследием тевтонов, проведя разговор с посланцем в небольшом мрачноватом зале с доспехами и оружием на стойках по периметру, оборудованном потайной комнатой с глазком в гобелене на стене. Правда, для того, чтобы обеспечить Доброму приемлемые условия для наблюдения, пришлось приказать уставить зал канделябрами по самое не могу и потрудиться над правильным освещением.

Добрый появился в зале минут через десять после ухода Голдстейна и молча уселся вместо него в кресло.

– Ну что? – прервал я затянувшуюся паузу.

– Не, работа шпиона точно не для меня! – махнул он рукой с недовольным видом.

– Я вообще-то спрашивал не об этом!

– Так и я не об этом, – развёл он руками, – я говорю, что из него почтовый служащий, как из Промокашки скрипач. Ты глаза его видел?

– Нда, – покачал я головой, – глаза говорят сами за себя, но меня смущают совсем не они. Убийц и садистов везде хватает, а вот по его манере держаться и способностям к управлению эмоциями возникают вопросы. Потомственный английский лорд или испанский гранд считает своего короля всего лишь первым среди равных и впитывает умение держаться с достоинством в присутствии монарха с молоком матери. У немцев или в России немного другая традиция почитания монарха, но всё равно, навык общения с государем и контроля над эмоциями непременный атрибут каждого уважающего себя знатного кренделя, приближенного к трону. Однако здесь у нас совершенно другой случай. По себе помню, как сложно разговаривать с императрицей, которой теоретически может взбрести в голову любая дичь, могущая тут же воплотиться в реальность, а для ирландского еврея, который, судя по его словам, родился совсем не с золотой ложкой во рту, такое общение оказывается совсем не проблема. Можно, конечно, посчитать, что подобная раскованность является следствием его жизни за океаном, но это слишком простое объяснение. Здесь должен быть какой-то подвох!

– Я же предлагал его сразу в подвал определить, – укоризненно посмотрел он на меня, – сейчас бы уже обсуждали не наличие подвоха, а его содержание!

– А смысл? – хмыкнул я в ответ, – Ну выяснится, что он, например, не ирландский еврей, а внебрачный сын герцога Мальборо, нам от этого ни жарко, ни холодно. Непосредственной угрозы от него я не вижу, а информацию в клювике он принёс. По Палестине полное совпадение, значит и по Кавказу, скорее всего, всё будет в цвет, да и по штатам время начало заварухи совпадает с прошлым миром. Думаю, что в данный момент портить отношения с ситуативными союзниками нецелесообразно, а дальше будем посмотреть – война маневр подскажет!

– Как скажешь, – пожал он плечами, – только я всё-таки пробил бы его подноготную. Он же сам сказал, что евреев в Ирландии мало, город и фамилию мы знаем, описание составим, поэтому здесь я трудностей не вижу!

– Ну так дерзай, ты же у меня начальником службы безопасности трудишься, вот и поставь задачу своему заместителю. Пускай немного булками пошевелит, пока мы тут кровь мешками проливаем!

***

Больше причин задерживаться в Кёнигсберге у нас не было, а дел впереди было невпроворот. Поэтому через пару дней я попрощался со своей очередной резиденцией и новоиспеченным наместником в королевстве Пруссия бароном Теодором фон Гиппелем, и провернул операцию «В дальний путь» (главное, чтобы не в последний).

Под рукоплескание жителей города, полностью заполонивших улицы города, мой пышный кортеж в сопровождении десятка личной охраны и пары сотен драгун выехал через северные ворота и направился в сторону Курляндии, значившейся следующим остановочным пунктом в вояже беспокойного императора. Покинув город, через десяток километров колонна разделилась – дюжина всадников, в числе которых находился и я, повернула в сторону моря, а кортеж под командой драгунского подполковника продолжил своё шумное движение в Митаву.

Добрый со спецназом загрузился на корабли заблаговременно. Поэтому, как только мы оказались в порту и поднялись на борт одного из фрегатов, эскадра без промедления подняла паруса и покинула Пиллау. Нас ожидала штормовая мартовская Балтика и не только!

В это же самое время, 15 марта 1774 года

Набережная реки Мойки, Санкт-Петербург

22 марта 1774 года

Королевский дворец, Стокгольм

Действия русского флота в войне против турок на Средиземноморском театре военных действий оказались блестящими. Чесма и Наварин дополнили громкие победы Румянцева и взятие Крыма, и предопределили столь быстрое окончание войны. Однако, для корабельного состава, результаты архипелагской экспедиции оказались удручающими. Два перехода через Атлантику, около трех лет в чужих водах без серьезного ремонта и докования, боевые повреждения, шторма и навигационные аварии сильно сократили боевой состава Балтийской эскадры. Флот лишился пяти из двадцати линейных кораблей и почти трети фрегатов, а небольшие корабли, закупленные на месте и неспособные совершить межтеатровый переход, пришлось просто оставить на островах в Эгейском море. Да и состояние вернувшихся домой кораблей было, если мягко выразиться, совсем не впечатляющим и требовало вложения огромных средств для приведения в норму. Поэтому, вид у флота-победителя при возвращении на базу оказался совсем не победный.

Но и базе было особо нечем похвастаться. Полувековое строительство и развитие военно-морской базы на острове Котлин, начатое при Петре Первом, оказалось в один миг перечеркнуто мощнейшим пожаром 1765 года, практически уничтожившим весь старый, деревянный, петровский Кронштадт. Фактически, всё нужно было начинать с самого начала.

Естественно, останься в живых императрица Екатерина Вторая, база и город оказались бы несомненно восстановлены. Императрица даже утвердила соответствующий план, предусматривающий новое, масштабное, причем преимущественно каменное, строительство, включающее и перенос на остров адмиралтейства. Однако началась война и дорогостоящее предприятие пришлось отложить до лучших времен.

Ну а смерть императрицы и смута вообще поставили крест на реализации её планов, ведь у Верховного тайного совета не было ни средств, ни времени, ни особого желания заниматься флотскими делами. Как говорится –не до жиру, быть бы живу.

– Ваш… – попытался было воскликнуть Шешковский, подойдя к занятому мной столу.

– Садись! – негромко прорычал я, показав кивком головы на свободный табурет напротив, и улыбнувшись добавил, – Здрав будь Семен Иванович!

Вспомнив наконец про мой инструктаж, Шешковский немного расслабился и аккуратно ответил, усаживаясь за стол:

– И тебе здравствовать Иван Николаевич!

Местом для встреч с Шешковским и сбора старших групп я определил кабак на Сенной площади, у которого мы в свое время брали с Гномом подручного братьев Орловых лжедатчанина Нильсена. Место было не лучше и не хуже других, меня же устраивало по одной простой причине – здесь я бывал лично и знал все ходы и выходы в округе. Такие кабаки в Петербурге работали до утренних петухов, публику привлекали весьма разношёрстную и являлись для нас идеальным выбором для того, чтобы не оказаться под зорким взглядом «ока государева» – Тайной экспедиции, которая с уголовным элементом практически не работала. Что же касается этого самого элемента, то изображать из себя бывалых уркаганов никто даже и не собирался. Во-первых, без надобности – нам в банду не внедряться, во-вторых, никто особо и не умеет, ну и главное – организованной преступности ещё не существует в природе, а значит единственными хищниками в этом городе были я и мои парни. Поэтому, мы с Добрым работали под купцов средней руки, Шешковский под мелкого чиновника, которого ему даже не требовалось изображать, а остальные парни под, так сказать, работников сферы обслуживания – извозчиков, лавочников и ремесленников, которые являлись неотъемлемым элементом городского пейзажа и совершенно не привлекали внимания окружающих.

Отхлебнув из кружки пива, я в очередной раз просканировал взглядом пространство кабака и поинтересовался:

– Как наши дела?

– Все, как было велено Иван Николаевич, комар носу не подточит, – закивал Шешковский головой и тоже приложился к своему пиву, – господин Коршунов самолично занимался прошением на аудиенцию надобному нам посольству. Сдается мне, что не сегодня – завтра следует ожидать дорогих гостей!

– Добро, – удовлетворённо улыбнулся я, – что с рыбалкой и чем занимается господин Копытов?

– Для рыбалки всё готово, не извольте беспокоиться, вот вся опись, – протянул он мне список зафрахтованных маломерных судов с местами их базирования, – а господин Копытов сказался хворым и с конца марта носу из дому не кажет и в совете не появляется. Токмо сдается мне, что охрана у порога не охраняет его, но стережёт, и Коршунов бывал у него два раза, никак о здоровье справлялся, – усмехнулся Шешковский, освоившийся в обстановке, и добавил, – а вот измайловцев, Иван Николаевич, из столицы на маневры отослали!

***

Следующие несколько дней прошли в ожидании информации о посольстве и корректировке плана на основе информации старших групп, для встречи с которыми я по ходу дела присмотрел неподалёку ещё один кабачок, чтобы сильно не мозолить глаза людям в одном месте. И вот двадцать третьего апреля Семен Иванович сообщил, что посольство приближается к столице, но в город его не пустят, а тормознут в Гатчине, гостеприимно предложив провести там ночевку перед крайним дневным переходом до места назначения. Ведь в этом мире Гатчинское имение, подаренное Екатериной Алексеевной в 1765 году своему (тогда ещё) фавориту Григорию Орлову, так и осталось в семье Орловых и сейчас находилось в полном распоряжении Алексея.

Если Алексей Орлов, подумал я, рассчитывает на моё прибытие в составе посольства или даже просто подозревает об исходящей от него опасности, то такое решение выглядит абсолютно логичным – было посольство, да всё вышло. И можно сделать такие же честнейшие глаза, как у Людвига Аристарховича, задавая его любимый вопрос – «а кто это сделал?» и тут же самому на него ответить – «а я тут не причем, никакого посольства не видел, может заблудилось по дороге?» Не знаю какую там игру затеял Алексей Орлов, но человек он точно амбициозный и перед возможностью использовать меня в своих интересах (ну и между делом отомстить за брата) устоять не сможет. Поэтому, наверняка он займется всеми делами лично и, что самое важное, постарается скрыть (хотя бы на время) свои действия от остальных членов совета, сыграв тем самым, невольно, на нашей стороне.

***

25 апреля 1774 года

Видимо у Питера карма такая, связанная с историей его основания и строительства, что без революционных матросов ему никуда. Не обошла сия участь его и в этом мире, для чего даже не понадобились большевики. Моряки, построенные по команде Грейга на площади у старой деревянной Богоявленской церкви, чудом уцелевшей в пожаре девятилетней давности, завелись, что называется «с пол пинка». Я толкнул небольшую речь про былые победы русского флота и их сегодняшнее беспросветное положение, про отмену справедливого Указа «двадцать-двенадцать» и борьбу против своего народа, несогласного с таким решением, про то как нынешняя власть бросила их боевых товарищей в Севастополе (откомандированных с Балтики для создания Черноморского флота) перед лицом угрозы турецкого вторжения и, конечно, про убийство уважаемой на флоте императрицы Екатерины Алексеевны. Этого оказалось более чем достаточно. Но самое главное, что офицеры оказались единодушны со своими подчиненными, а контр-адмирала Грейга на флоте уважали. Поэтому я получил в свое распоряжение не жаждущую крови, неуправляемую банду, а организованное воинское формирование в шесть тысяч штыков, сплоченное единой целью – восстановлением справедливости.

Дальнейшее оставалось делом техники. Контр-адмирал со своими штаб-офицерами приступил к распределению личного состава по командам и выдаче их командирам заранее заготовленных карточек с задачами и схемами движения, и белых нарукавных повязок для взаимного опознавания, а мы не теряя времени отправились обратно к столице. Я все же собирался обойтись без масштабного кровопролития на улицах города, для чего мне требовалось подавить саму возможность возникновения организованного сопротивления – то есть нейтрализовать императора и совет.

***

В два часа пополудни все группы спецназа вышли на исходные позиции к дворцовой площади и я, переодетый в форму морского офицера, в сопровождении двух троек ряженых матросов направился к парадному входу Зимнего дворца. Время разговоров прошло, поэтому дёрнувшегося мне навстречу караульного кавалергарда я сложил хай-киком в живот и добавил по горбу палашом в ножнах, а второго срубил Аршин броском сто граммовой чугунной картечины в лицо. Топтун с Гусом тут же обнажили из чехлов Галилы, вооружив заодно и меня, и проскользнули вперед в парадную, а остальные подхватили под руки бесчувственные тела и двинулись вслед. Я же задержался на мгновение, дабы убедиться в том, что назначенные для работы внутри здания группы бегом приближаются к дверям и тоже шагнул в прохладную тишину Зимнего дворца.

Конечно, со мной в этом мире произошло столько всего невероятного, что я уже давно перестал чему-либо удивляться, но сегодняшнее событие не могло оставить меня равнодушным. Кто бы мог подумать пару лет назад, что мне придется штурмовать Зимний дворец, уже являясь при этом властителем самолично созданной империи. Поэтому, оказавшись в парадной, я остановился на мгновение, посмотрел на колоннаду и широкие лестницы ведущие наверх, вспоминая прошлые визиты сюда, усмехнулся встряхнув головой и пошел вслед за бойцами.

Штурмовые группы катком прошлись по дворцовой охране. Мы, конечно, по возможности работали прикладами и ногами, но рисковать своими бойцами я не собирался и приглушенные хлопки выстрелов периодически растекались эхом по длинным коридорам дворца.

Пользуясь моим знанием внутреннего устройства здания, мы оказались у императорских покоев буквально минут через пять-семь, где нас встретили огнём пистолетов с десяток кавалергардов, организовавших у дверей подобие баррикады.

– Аршин, – крикнул я, прячась за колонной, – давай гранаты, некогда нам здесь перестрелки устраивать!

– Своя, – прозвучала команда Аршина и пара эргэдэшек полетела за баррикаду, разметав через несколько мгновений тела гвардейцев, до конца исполнивших свой долг. Тут же, сквозь клубы дыма, вперед рванули Гус с Топтуном и заскочили с двух сторон за баррикаду, проводя на ходу контроль.

– Чисто, – доложил кто-то их них и мы бросились следом.

Двери в императорские покои оказались не заперты, а сами они пусты, но это только на первый взгляд. Мест, чтобы спрятаться в огромном зале, имелось хоть отбавляй. Поэтому бойцы, быстро распределенные Аршином по секторам, приступили к зачистке, а я интуитивно направился в сторону окон, где, как мне показалось, шевельнулась штора. Но не успел я сделать и десятка шагов, как из-за плотной ткани выскочил вихрастый пацаненок лет двенадцати с небольшим пистолетом в руке. Я контролировал его оружием, но стрелять без крайней необходимости, естественно, не собирался.

– Не подходи! – истошно крикнул он, неумело направляя в мою сторону ствол.

– Не стрелять! – скомандовал я бойцам, поднимая вверх левую руку, и обратился к пацану, – Ты Алексей не балуй, покуда дел не натворил, опусти пистолет и не бойся, никто тебя не тронет, даю слово императора!

– Лжешь! – завизжал он, мотая пистолетом из стороны в сторону, – Я, я император, а с тебя шкуру спустят самозванец!

– Конечно, – решил я подыграть находящемуся на грани срыва малолетке, – ты государь император, значит и бояться тебе в своём собственном дворце нечего, опусти пистолет от греха подальше!

В этот момент его рука, видимо не выдержав напряжения, всё-таки дрогнула и до меня донесся звук удара курка по полке. Уйдя в перекат влево, я увидел вспышку выстрела, а затем Алексей бросил бесполезный пистолет на пол и быстро кинулся к окну. Вскочив на ноги, я бросился вдогонку, но он оказался шустрым малым и ловко вылез в открытую створку на карниз.

– Держись крепче! – только и успел крикнуть я.

Мой взгляд лишь на мгновение нашел сквозь оконное стекло расширившиеся от ужаса глаза мальчика и его силуэт, не проронив ни звука, исчез из поля зрения.

– Твою ж мать! – выругался я в сердцах, добежав до окна и посмотрев вниз. Одного взгляда на фигуру, лежащую изломанной куклой на брусчатке, было достаточно, чтобы понять – медицинская помощь (которой всё равно здесь нет) уже не требуется.

***

В это же время

Набережная реки Мойки, Санкт-Петербург

Весна на Балканах наступает гораздо раньше чем на Балтике, поэтому в то время, когда Викинг со своими бойцами только высаживался на Березовых островах, собираясь совершить марш-бросок до Питера через дебри Карельского перешейка, двадцати тысячная армия сербских партизан князя Прерадовича (она же русско-сербская армия генерал-фельдмаршала Александра Васильевича Суворова) стремительным пятисот километровым броском по долинам рек Сава и Купа вышла к Адриатическому морю и захватила порт Риека, второй по значимости для австрийцев на Средиземноморье. Одновременно с этим Вторая Средиземноморская эскадра контр-адмирала Торденшельда с Мальты внезапным ударом уничтожила большую часть хилого австрийского флота в порту Триеста (на его главной базе), а через два дня, не давая австрийцам опомниться, войска Суворова вошли в жемчужину австрийского Приморья. Полуостров Истрия и северная Далмация оказались в руках «партизан», лишая лоскутную империю Габсбургов гордого звания морской державы.

Венгерская освободительная армия Ференца Тёкели, усиленная добровольцами-отпускниками из армии Стенбока, в это время тоже не сидела сложа руки и занялась тем, для чего её собственно и создавали – освобождать венгерские земли от австрийского владычества. Захватив Дебрецен и сделав его узлом своей обороны (как и советовал Викинг), венгры принялись совершать глубокие рейды по всей Венгерской равнине, уничтожая австрийские обозы и небольшие гарнизоны, и собирая под свои знамена всё больше и больше сторонников. В Вене начинали появляться первые признаки растерянности, местами переходящей в шок, однако на этом проблемы австрийцев отнюдь не заканчивались, а только начинались

***

Генерал-фельдмаршал Ганс Иоахим фон Цитен с радостью принял предложение своего нового монарха вспомнить молодость и немного пощипать австрийцев, однако действовать он собирался исключительно по своему собственному разумению, ничего не поделаешь – горбатого могила исправит. Беспокоиться о прикрытии границ курфюршества с других направлений ему не требовалось, поэтому выметя подчистую все гарнизоны, «Цитен из кустов» смог в кратчайшие сроки собрать двадцать пять тысяч штыков и сабель и не дожидаясь формирования подкреплений в конце апреля перешел границу Силезии.

Прошлогодняя катастрофа армии Лаудона в Валахии и венгерское восстание потребовали от австрийцев усиления группировок войск на юго-востоке, что и было произведено за счет других направлений, в первую очередь северного. Ведь после гибели Фридриха и усыхания его державы, никто не считал Бранденбург серьезным противником, а информация о том, что теперь это вотчина императора Скандинавии, ставшего между делом королем Пруссии, ещё не успела отразиться на планах австрийского Генерального штаба.

Не смотря на десятилетний простой, прусская пехота своих отличных маршевых качеств не растеряла, поэтому легко сбив заслоны на границе, армия фон Цитена быстро двинулась вглубь Силезии, громя австрийцев, пытающихся в панике собрать свои сидевшие по зимним квартирам полки в единый кулак, по частям. Места эти для старого, но не растерявшего своих феноменальных наглости и удачливости, гусара были сплошь знакомы по прошлым походам. Поэтому возле местечка Лигниц, где четырнадцать лет назад он отличился в сражении против фельдмаршала Дауна и получил из рук короля свой первый генеральский чин, фон Цитен устроил австрийцам «Лигницкие Канны» и Силезия в очередной раз поменяла владельца. Однако и это был ещё не финал.

Параллельно с движением фон Цитена, померанская армия генерал-лейтенанта Левенгаупта зашла в серую зону, остающуюся от польского королевства, и сосредоточилась в районе Кракова, проводя разведывательно-поисковые действия и уничтожая разрозненные отряды польских магнатов. Активных действий против австрийцев Левенгаупт до поры до времени не предпринимал, но его армия весьма недвусмысленно нависала «дамокловым мечом» над Моравией. Что на фоне потери Силезии и угрозы исходящей от фон Цитена для Богемии, вынуждало австрийцев размазывать свои изрядно похудевшие силы уже на четырех направлениях, помышляя лишь об обороне.

При этом, ни одна иностранная держава официальной войны против Габсбургов не вела и границ их владений не нарушала. Сербские партизаны и венгерские повстанцы действовали сами по себе, а армия Левенгаупта пределов территории бывшей Польши не покидала. Что же до действий фон Цитена, то здесь всё укладывалось в рамки внутрисемейных разборок между субъектами Священной Римской империи германской нации, впрочем, это же можно было сказать и про эскадру Торденшельда, атаковавшую Триест под флагом флота госпитальеров.

***

Но планы Викинга Центральной Европой и Балканами, естественно, не ограничивались и предложение Захирааз-Зейдани о совместных действиях в Палестине против египетских мамлюков не кануло в небытие.

В конце марта в бухте Золотой Рог бросил якорь прибывший из Севастополя дивизион линейных кораблей под командой каперанга Ушакова, доставивший главную ударную силу экспедиционного корпуса – дивизион РЗСО из полка «Кальмиус», батарею дальнобойных пушек и тысячу винтовок СВЧ-1 для Первой штурмовой бригады. К этому времени Третья Средиземноморская эскадра контр-адмирала Юэля, как и весь экспедиционный корпус под общим командованием генерал-майора фон Клаузевица, находилась на «низком старте» и дав Ушакову трое суток на пополнение запасов, без промедления вышла в море. Ведь перед высадкой на Святой Земле, им ещё предстояло обеспечить свои корабли новым пунктом базирования, для размещения которого выбор Викинга пал на кипрскую Фамагусту.

Одна из древнейших и мощнейших крепостей региона, основанная ещё во времена первых крестовых походов, крепость Фамагусты была перестроена и модернизирована в шестнадцатом веке венецианцами и выдержала в 1570 году ожесточенную десятимесячную осаду османской армии Лалы Мустафы-паши. После захвата турками, крепость была восстановлена и вновь модернизирована, и до сих пор представляла из себя настоящий крепкий орешек и готовую к использованию военно-морскую базу с прекрасной гаванью. Вот её то и предстояло захватить бойцам экспедиционного корпуса.

Не став ничего изобретать, фон Клаузевиц решил воспользоваться опытом прошлогоднего захвата турецкой столицы и действовать нахрапом, только заменив французские флаги на испанские, что в итоге дало точно такой же превосходный результат. Одинокий «Константинополь» со штурмовиками на борту запросил заход в порт для пополнения запасов воды и «куры сами запустили лису в курятник». Дальнейшее было делом техники.

– Ну что господа, все в сборе, – окинул я взглядом собранных в Тронном зале после окончания зачистки дворца бывших членов Верховного тайного совета Долгорукого, Бецкого и Чернышова, – тогда продолжим дознание и вынесение приговоров!

– Эээ, что всё… и по какому…, – раздался недоумевающе-растерянный голос князя Долгорукого, доставленного во дворец последним (прямо из постели, где он смотрел послеобеденные сны) и ещё не успевшего обменяться впечатлениями с соратниками (да и меня он видел, в отличии от остальных, первый раз в жизни).

– Ты князь хотел сказать «по какому праву», – подошел я вплотную к нему и пристально посмотрел в глаза, в которых начинал плескаться страх, – поясняю для непонятливых – по самому, что ни на есть, простому и действенному праву – праву силы. Но не беспокойся князь, обвинений в заговоре и убийстве императрицы Екатерины Алексеевны и цесаревича Павла Петровича не будет, виновные давно известны – это графы Никита Панин и Алексей Орлов. Оба они находятся в соседней комнате и уже дают признательные показания. А присутствующих здесь я обвиняю в предательстве интересов державы, выраженном в неоказании помощи Новороссии при отражении агрессии Османской империи и Речи Посполитой, а также отмене Указа от двадцатого декабря о сокращении барщины и прочих послаблениях для крестьянского сословия, приведшей к волнениям на Яике и последующей войне с народным ополчением. А теперь садитесь и пишите, всё пишите, времени один час!

– Ваше Величество, могу я справиться о судьбе Алексея Григорьевича? – прозвучал справа от меня взволнованный голос, с того места, где находился наставник малолетнего императора граф Бецкой.

– Извольте граф, скрывать здесь нечего, – развел я руками, – Алексей Григорьевич Бобринский, он же император Алексей Первый, скончался в результате несчастного случая, сорвавшись с карниза и упав на Дворцовую площадь, что весьма прискорбно. Мальчик пытался убежать от меня, хотя ему ничего не угрожало. Насколько я понимаю, родственников у него нет, поэтому по окончании дознания вы сможете забрать тело, оно помещено в дворцовый ледник, и устроить всё, как положено!

– Благодарю вас! – задумчиво кивнул Бецкой и тяжело вздохнув, перекрестился.

Ошарашенных новостями бывших вершителей судеб империи усадили за столы с бумагой и чернилами, а я развернулся и двинулся в сторону стены с окнами, спросив по дороге у Аршина, не было ли известий от Доброго. Вестей пока не было и это начинало немного напрягать, ведь на счет Орлова и Панина, дающих признательные показания в соседней комнате, мне пришлось немного приврать – ровно наполовину. Вернее, даже больше, на три четверти. Потому, что из двух озвученных мной фигурантов, там находился только Панин и тот немного не в полной комплектации, а если точнее, то в виде двухсотого. Этот скользкий тип успел принять яд и унести с собой в могилу все свои тайны. Поэтому теперь пролить свет на остающиеся темные пятна в истории с заговором мог только Алексей Орлов, на поиски которого и отправился Добрый. К тому же, не следовало забывать, что главной силой в городе пока оставались матросы контр-адмирала Грейга и было бы неплохо закрыть вопрос его веры в виновность Орлова.

По большому счету, мне их писанина нужна была, как собаке пятая нога. Заговорщиками эти трое не являлись, просто воспользовались моментом и примкнули к партии победителей, как это обычно и бывает. Хотя и сам заговор, если исключить невероятный факт одновременной смерти двух монарших особ, не являлся чем то из ряда вон выдающимся, если смотреть на него сквозь призму «эпохи дворцовых переворотов».

Что же касается моих обвинений в предательстве интересов державы, то они вообще являлись полным бредом. Во-первых, вопрос этот исключительно субъективный, ведь любую дичь в управленческих решениях всегда можно обосновать как-раз соблюдением этих самых интересов, а во-вторых, эти трое сейчас просто всё свалят на волю императора и Орлова с Паниным, а сами в кусты. Любой суд оправдает их без вариантов, а свернуть им бошки я могу сейчас и без всяких показаний. Поэтому, если честно признаться перед самим собой, единственной причиной, по которой эти люди переводили сейчас бумагу, было то, что я просто-напросто тянул время, не зная пока куда грести дальше.

Не прошло и десяти минут, как граф Бецкой встал из-за стола и направился в мою сторону. Охрана пропустила его по моему знаку и граф протянул мне полупустой лист бумаги со словами:

– Всё готово Ваше Величество!

На листе, под десятком строк мелкого, убористого почерка, красовалась аккуратно выведенная, крупноформатная фраза «Прошу вас уделить мне время для весьма важного для вас и державы приватного разговора!». Сделав вид, что внимательно читаю весь текст, сам я попытался представить себе о чём он может завести разговор, чтобы хоть немного покрутить на ходу варианты. Результат оказался около нулевым, но один и довольно неожиданный вывод я для себя все-таки сделал. Оказывается из всех членов Верховного тайного совета, граф Бецкой в наибольшей степени является для меня тёмной лошадкой, даже по сравнению с князем Долгоруким, которого я увидел сегодня первый раз в жизни. Князь явно не блистал умом и сообразительностью, а в состав совета попал, по моим сведениям, совершенно случайно, путём торга за лояльность Семеновского полка. А вот Бецкой производил впечатление совсем другого человека и к тому же являлся наставником погибшего Алексея…

– Топтун, – окликнул я одного из своих постоянных напарников по штурмам, – проводи господина графа в соседнее помещение!

***

– Я вас внимательно слушаю Иван Иванович, – присоединился я минут через десять к скучающему графу, – и давайте по простому, я вам не государь, а мы не на приеме, поэтому обращайтесь ко мне Иван Николаевич!

– Благодарю вас Иван Николаевич, сам хотел спросить об этом соизволения, чтобы беседа легче протекала, – задумался он на мгновение, – и коли так, позволю себе выразиться начистоту. Я слышал весьма много рассказов о вас, ваших делах, да и дела ваши говорят сами за себя. Совершить такое не под силу никому из ныне живущих людей, однако там, в зале, вы не производили впечатление человека, который знает, что ему делать далее!

– Ну что ж, начистоту, так начистоту, – усмехнулся я, – вы совершенно правы и в наблюдательности вам не откажешь, но в том, что вы увидели нет ничего странного. Находясь большую часть жизни на войне, я привык доверять своему чутью и знаю, что даже если у меня сей момент нет решения для какой-либо задачи, значит просто не пришло время. Так и сейчас, нужно всего лишь дождаться когда кусочки мозаики встанут каждый на своё место! – попытался я выкрутиться с помощью неожиданно всплывшего в памяти рассказа тёщи про случай с фон Цитеном, когда на маневрах тот на вопрос Старого Фрица типа «как он будет брать вон ту позицию на пригорке?», со «свойственным ему тактом» отшил своего монарха словами – «когда придёт время я буду знать, что делать!».

– Очень интересное дарование, – прокомментировал граф мои слова с еле скрываемым скепсисом, понимающе покачав головой, и тут же став более серьезным, добавил, – ну в таком случае, мой рассказ должен помочь кусочкам вашей мозаики встать на свои места. Вы позволите?

Увидев мой приглашающий жест, Бецкой вздохнул, как перед прыжком в воду, и начал говорить:

– Я служил секретарём государыни Екатерины Алексеевны, царствие ей небесное, и являлся одним из немногих её доверенных лиц, однако, может это и покажется вам странным, никакого влияния на формирование её политических взглядов не оказывал, да и вообще сторонился политики. Моё амплуа приятный собеседник, а моё призвание – просвещение. При российском дворе я уже почти полвека и за это время успел послужить шести государям и государыням, и благополучно пережить три насильственных смены власти. И произошло сие по одной простой причине – я всегда придерживался своего амплуа и не принимал участия в интригах и заговорах, что во все времена ценилось любыми правителями. Однако скоропостижная кончина Екатерины Алексеевны вместе с наследником престола вынудила меня поступиться собственными принципами и всё-таки заняться политикой, но исключительно в интересах своего воспитанника Алексея Григорьевича, хотя ему я никогда не желал такой незавидной судьбы – судьбы правителя…

– Весьма неожиданный взгляд на вопрос, – удивленно посмотрел я на него, – и в чём же по вашему незавидность подобной судьбы?

– Всё довольно просто Иван Николаевич, – развел он руками, – я знаю власть изнутри и много лет наблюдал за тем, как она калечит и развращает души правителей, не готовых нести столь тяжкое бремя. Люди, имеющие к этому способности и склонности, встречаются весьма редко и среди российских монархов, которым мне довелось служить, такими качествами обладала только Екатерина Алексеевна, что само по себе удивительно, учитывая все известные обстоятельства её восхождения на престол. Конечно, судить о наличии или отсутствии подобных способностей у Алексея Григорьевича было несколько преждевременно, но никто ведь всерьез и не рассматривал его в роли наследника престола, покуда не случилось несчастье. В тот момент я всего лишь желал спасти мальчика, ведь окажись тогда на троне Семён Павлович, Алексею грозила в лучшем случае ссылка в монастырь, а в худшем, его бы просто удавили ночью, как кутёнка, или обрекли, как Ивана Антоновича, на тихое умопомешательство в безмолвии мрачных подземелий Петропавловской крепости…, – неожиданно замолчал он с загадочным выражением на лице, но через мгновение встрепенулся, – простите Иван Николаевич, кажется я немного отклонился от предмета беседы!

– Продолжайте Иван Иванович, всё в порядке, – улыбнулся я в ответ, – по себе знаю, как иногда бывает сложно найти подходящего собеседника!

– Благодарю вас, – кивнул он и тяжело вздохнув, продолжил, – итог всё одно оказался трагическим, видимо так на роду написано, но надеюсь он не мучился перед смертью. Но я хотел сказать не об этом. Оказавшись вовлеченным в управление державой, я вскоре осознал недееспособность Верховного тайного совета, как высшего органа власти, и принялся размышлять о возможных путях выхода из создавшегося положения, естественно только с академической точки зрения…

Поняв, что такими темпами мы дойдём до сути разговора только к завтрашнему утру, я всё же решил направить словоохотливого графа в конструктивное русло:

– Судя по всему у вас есть какие-то конкретные мысли, иначе вы бы не стали заводить этот разговор?

– Совершенно верно Иван Николаевич, я продумывал несколько вариантов, но сейчас, не смотря на трагичность ситуации, всё стало гораздо проще, как говорят французы – король умер, да здравствует король. Значит остается только изыскать законный способ возвести нового монарха на престол. Скажу сразу, созыв Земского собора я считаю в ситуации нынешнего государственного и общественного устройства невозможным и даже вредным, могущим привести державу к междоусобице и хаосу, не чета нынешним, а все аналогии со временем окончания смуты и возведением на престол Романовых неуместными. Эту страницу истории полагаю считать окончательно перевернутой, но в таком случае возникает резонный вопрос – что же делать? Что же тогда может послужить той опорой, на которой будет возведен новый, блистающий град российской государственности? Сей момент такой опорой остается исключительно «Устав о наследии престола», подписанный государем императором Петром Алексеевичем шестнадцатого февраля 1722 года. Я совсем не сторонник сего высочайшего вердикта, приведшего к чехарде на престоле, но сейчас его положение, гласящее «Кольми же паче должны мы иметь попечение о целости всего нашего государства, которое с помощию божиею, ныне паче распространено, как всем видимо есть, чего для заблагоразсудили мы сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство», может нас от этой самой чехарды и оградить! –выразил он наконец свою многострадальную мысль, ничего мне на самом деле не прояснив.

– Благодарю за столь детальное разъяснение Иван Иванович, но какой в ваших словах практический смысл? – пожал я плечами со скептическим выражением на лице, – Существуй на самом деле подобное завещание Екатерины Алексеевны, его бы давно уже обнародовали, либо уничтожили. Да и насколько я знаю, она собиралась передать власть своему законнорожденному внуку, для чего и стремилась побыстрее женить Павла Петровича, зачем ей в таком случае вообще писать какое-либо завещание?

– Вы совершенно правы Иван Николаевич, завещания не существует, однако, – торжествующе поднял он указательный палец вверх, – имеется договор об унии с королевством Швеция, подписанный самолично её императорским величеством ещё осенью 1771 года, но вы видимо с сим договором не знакомы?

Смысла шифроваться по этому поводу уже не было, поэтому я выложил на стол все карты:

– Мы с Екатериной Алексеевной обсуждали её планы по поводу унии со Швецией, если у меня получится взойти на престол, но самого документа я не видел, тут вы правы. А у меня в таком случае возникает встречный вопрос, почему сей договор оказался у вас?

– Здесь всё достаточно прозаично Иван Николаевич, – усмехнулся Бецкой, – государыня всего лишь поручила мне подготовить проект договора, без конкретных дат и имён, почему-то немедля подписала его и велела хранить в тайне до появления надобности. Посему могу предвосхитить ваш следующий вопрос. Екатерина Алексеевна не имела привычки посвящать окружающих в свои планы и о вашей роли в сей комбинации я догадался лишь на следующий год. Кстати, напомните когда вы взошли на шведский престол?

– Первого мая 1772 года! – на автомате ответил я, прикидывая в уме открывающиеся возможности.

– Отменно, – удовлетворенно хлопнул он в ладоши, – значит можно считать, что сей договор, подписанный государыней, положим, в июле 1772 года, был направлен в Стокгольм, где вы подписали его со своей стороны и собирались лично прибыть в Санкт-Петербург для совместного торжественного объявления о заключении унии, однако не успели, Екатерина Алексеевна преставилась двадцать второго сентября. Естественно, в результате договора объединенный престол доставался ей и её наследникам, но на сей момент вы единственный законный претендент на российский престол!

Внимательно прочитав договор, который, по словам Бецкого, он носил с собой постоянно в папке среди нескольких похожих бумаг, не доверяя никаким тайникам, я убедился в его наличии и скорее всего подлинности (на мой невооруженный взгляд). Да, следует признать, что такое своевременное появление подобного документа сродни какому-то чуду. Поэтому я решил не откладывая расставить все точки над «и»:

– Скажите Иван Иванович, а долго вы вообще собирались носить его с собой и почему рассказали мне о нём, а не уничтожили?

– Как долго? – задумавшись, повторил вопрос Бецкой, – Если бы вы не появились, то возможно до самой своей смерти. Я ведь говорил, что мой интерес являлся исключительно академическим, интриги и заговоры не моя стезя. Поэтому всё произошедшее здесь, результат исключительно ваших собственных действий, в том числе и по обустройству Скандинавии. Возьму на себя смелость утверждать, что вы именно тот человек, которого российский престол ждал долгие годы. Возможно вы наслышаны о моих идеях нового дворянства – просвещенного и трудолюбивого, и третьего чина людей, необходимого для промышленности, ремесел и торговли, только воспитанного не на любви к деньгам, а на любви к людям. Мы в этих стенах, – обвёл он рукой помещение, – к сожалению, далее досужих разговоров не продвинулись, а вы просто пришли, словно Юлий Цезарь, увидели и сделали в Скандинавии то, о чем долгие годы размышляют лучшие умы европейского просвещения. Отменили телесные наказания и пытки, объявили свободу предпринимательства, ввели обязательное начальное образование и пошли ещё дальше – уравняли права сословий пред законом. Можно сказать, что вы уже осуществили большинство моих мечтаний, осталось только перенести их на эту землю. Посему и произошло, то, что произошло!

***

Прямо таки шахматная партия, только с неожиданным финалом – пешка, которой собирались пожертвовать (буду думать, что в переносном смысле), неожиданно стала ферзём. Понятно, что никаких иллюзий по поводу русско-шведской унии я не питал с самого начала. Екатерина ведь не сумасшедшая, чтобы возвести на престол соседнего государства непонятного хрена, пусть и полезного для неё и России, а потом слить в его пользу свою власть. Однако, получилось так, как получилось и главным архитектором своих побед, я могу с полным правом считать самого себя. Ведь я с самого начала сломал схему, захватив Данию с Норвегией вместо обмена территориями, и создал свою империю. То же самое можно сказать и про сегодняшнюю ситуацию в Петербурге. Поступив в соответствии со старой армейской мудростью, которая гласит, что «под лежачий камень, коньяк не течет», я самолично прибыл в Питер и сорвал джек-пот.

Но главная ценность обнаружившегося договора оказалась в том, что он избавил меня от долгих и трудных размышлений о путях решения проблемы с властью в России. Бецкой ведь оказался абсолютно прав, сказав, что я не выглядел тогда в зале человеком, который знает, что ему делать. Это может показаться удивительным, но то, что мне совершенно спокойно и без малейших сомнений удавалось в Стамбуле, не говоря уже о Копенгагене и прочих Мальтах, приводило меня в тихую панику в России. Это состояние лучше всего описывалось массой рассказов и баек о том, как какой-нибудь большой начальник, будучи на работе или службе грозным и решительным руководителем, возвращаясь домой превращался под взором супруги из рычащего тигра в мурлыкающего котёнка. Так и я, попав во второй раз на Родину в новой ипостаси и имея на руках все козыри, начинал сомневаться. Но…, как говорится – мир не без добрых людей, в первый раз меня выручил Потемкин, организовав присягу прямо на набережной Севастополя и не дав мне даже шанса начать пустопорожние разговоры, а сейчас Бецкой…

Промелькнувший у меня в голове за мгновение калейдоскоп мыслей укрепил уверенность в том, что я на правильном пути, раз мозаика складывается, как положено, а значит нужно поднимать жопу и двигать дальше, само себя дело не сделает.

– Благодарю вас Иван Иванович, уверен, что сейчас я могу с полной ответственностью заявить, что правда и божье провидение на стороне России, посему не будем терять время, идёмте! – махнул я рукой и уверенным шагом двинулся в сторону Тронного зала.

***

Часом ранее

Дворец графа Разумовского, набережная реки Мойки

Завидев меня,Чернышов и Долгорукий, как по команде, вскочили на ноги и недвижимо уставились в мою сторону. Подойдя поближе к столам, я собрался было спросить, как у них продвигается дело, но не успел я даже открыть рот, как в зале появились новые действующие лица и именно те, кого я с нетерпением ожидал. Контр-адмирал Грейг плечом к плечу с улыбающимся Добрым, а позади них хромающий Алексей Орлов с перемотанной головой, по лицу которого будто проскакал табун лошадей, в сопровождении парочки спецназовцев и нескольких флотских штаб-офицеров.

Добрый издалека кивнул мне и показал большой палец, качнув им в сторону Грейга, что я истолковал, как решение вопроса с виной Орлова, а значит и лояльностью «морской пехоты», и решил уже не отвлекаться на разные мелочи, сразу предоставив слово Бецкому:

– Иван Иванович, вам слово, объявите присутствующим о свершившемся божьем провидении!

Бецкой встал рядом со мной, прокашлялся и зачитал договор об унии, добавив парочку витиеватых, юридических фраз с отсылкой к Уставу о престолонаследии Петра Великого и поставил жирную точку в процессе, достав из своей папки, словно фокусник кролика из шляпы, текст присяги, куда уже успел непостижимым образом вписать моё имя. Торжественно произнеся текст присяги, он расписался внизу присяжного листа и передал его Грейгу.

В почти пустом зале, рассчитанном на несколько сотен человек, в это время висела такая тишина, что эхо от окончания последней фразы из присяги Бецкого «вчем да поможет мне Господь Бог всемогущий!», прозвучало даже громче оригинала. Слово «ВСЕМОГУЩИЙ, всемогущий, всемогущий» заметалось между стенами, постепенно затухая, окутав нас словно морок и создав такую иррациональную картину всего происходящего, что мне самому стало немного не по себе. Проняло, видимо, не одного меня. С округлившимися глазами, русский шотландец перекрестился, присягнул и быстро передал лист Чернышову, словно боялся держать его в руках.

– Иван Иванович, я начинаю вас опасаться, что ещё припасено в вашей волшебной папке? – усмехнувшись, спросил я шепотом Бецкого, покуда следующий по очереди князь Долгорукий нудным голосом зачитывал текст присяги.

– К счастью на этом чудеса закончились, Ваше Величество, не поверите, но у меня будто гора с плеч свалилась, ведь я снова могу покинуть политику и заняться просвещением, если позволите! – с улыбкой ответил он.

– Непременно граф, думаю, что вы как никто другой заслужили такое право, только сразу вас предупрежу, что время досужих разговоров вышло, наступило время претворять их в дело и легкой жизни я вам не обещаю!

По окончании процедуры, я толкнул перед присутствующими короткую, но пафосную речь, и принялся ставить задачи своим новоиспеченным подданным:

– Граф Чернышев – на вас конногвардейцы и Преображенский полк, князь Долгорукий – вы в Семеновский, они сейчас блокированы в своих казармах. В шесть часов пополудни вся гвардия должна быть построена на Дворцовой площади, огнестрельного оружия с собой не брать, офицеры со шпагами. Барон фон Корф обеспечит вам сопровождение!

Граф с князем откланялись и с видимым облегчением на лицах направились скорым шагом выполнять указания, а я продолжил распоряжаться, заодно отметив вклад одного из творцов сегодняшней победы:

– Вице-адмирал Грейг, поздравляю с повышением в чине, на время принесения присяги на вас возлагается задача обеспечения порядка и безопасности на Дворцовой и Сенатской площадях, перебросьте сюда дополнительные подразделения из других частей города и отправьте штаб-офицера с командой в Сенат и Синод, пусть всех чиновников также препроводят к Зимнему дворцу. Да, и разыщите князя Вяземского, бывшего и будущего генерал-прокурора, он, по моим сведениям, последнее время содержался под домашним арестом!

– Благодарю Ваше Величество, будет исполнено! – козырнул Грейг и направился к выходу, еле сдерживая довольную улыбку на лице, а я повернулся к Бецкому.

– Иван Иванович, не могу считать себя новичком на подобных мероприятиях, но всякий раз процедура присяги происходила по разному, посему хочу поинтересоваться вашим мнением. Издавать Указы сейчас не совсем правомерно, однако, было бы правильным как-то оформить моё обращение к собравшимся на Дворцовой площади, с отсылкой к тем документам, что вы упоминали, да и после зачитывать его перед войсками и людьми по городам и сёлам. Как вы считаете?

– Совершенно справедливо Ваше Величество, к указанному времени я подготовлю соответствующий Манифест! – кивнул Бецкой.

– Прекрасно, именно это я и имел в виду, только давайте сразу уточним титулование!

– Конечно Ваше Величество, – кивнул Бецкой и приготовился записывать, – желаете уточнить державные границы!

– Не без этого Иван Иванович, но не это главное. Скажите, с какой целью государь Пётр Алексеевич принял титул императора?

– Эээ, – стушевался от неожиданного вопроса Бецкой, – дабы встать в один ряд с императором Священной Римской империи и подчеркнуть тем самым возросшую силу своей державы!

– Ну сила она либо есть, либо нет, бумажные титулы тут вообще ничего не решают. Фридриху отсутствие такого титула нисколько не мешало бить своего формального сюзерена на полях сражений и даже отобрать у него Силезию. Когда Габсбурги признали титул императора за российским государем?

– Эээ, если мне не изменяет память, в 1744 году Ваше Величество! – ненадолго задумавшись, ответил граф.

– Всего лишь двадцать три года прошло, – усмехнулся я, – а поляки когда?

– В 1764, уже в правление государыни Екатерины Алексеевны! – в этот раз быстрее справился он.

– Вот вам и вся суть вопроса Иван Иванович. Кого-то в Европе в тот момент интересовало мнение полуразложившегося трупа Речи Посполитой? Конечно нет. В отношениях между державами значение имеет только сила – военная и экономическая. И Петр Великий побил шведа не потому, что побрил бороды боярам и переодел всех в европейское платье, а потому, что мануфактуры построил. Однако, во многих вопросах таких дров наломал, что не приведи господь, ну да ладно, сейчас не об этом речь. Как звучит титул императора в разных языках? У немцев – Kaiser, у шведов – Kejsarens, у греков – Кесарь, а у русских? Правильно – Царь, и произошли все вышеперечисленные слова от римского Цезаря, которого вы сегодня уже поминали в разговоре. Посему титул царя ничем не уступает императорскому, главное, чтобы сила державы соответствовала. Хотя вопрос европейского престижа меня интересует в последнюю очередь, а вот преодоление церковного раскола и завершение смуты на Урале, это действительно архиважно. Насколько я знаю последователи протопопа Аввакума считают, что принятие Петром Первым императорского титула означает связь его власти с погрязшим в ереси Римом, вот мы и лишим их такого козыря, да и просто вернёмся к нашим традициям!

– Необычайно предусмотрительно Ваше Величество, я готов! – вновь склонил он голову над папкой.

– Пишите Иван Иванович, усложнять не будем, посему изложим по простому – «Божией милостью великий государь, царь Иван Николаевич всея России от Западного Буга до реки Юкон и от Северного полюса до южного берега моря Каспийского, во всех её прежних, нынешних и будущих границах, включая все доселе неизведанные территории»!

***

– Ну что? –переключился я на Доброго, как только Бецкой удалился колдовать над манифестом и в помещении остались, кроме нас и Орлова, только спецназовцы, –Давай рассказывай!

– Вот, –протянул он мне немного забрызганный кровью листок, исписанный корявым почерком, –чистосердечное признание бывшего графа Орлова в заговоре против императрицы Екатерины Алексеевны с целью возведения на трон цесаревича Павла. Написал добровольно, а к смерти обоих, по его словам, отношения не имеет, целовал крест. Доклад закончил!

Взяв в руки бумагу, я быстро пробежал по тексту глазами. Изложенные факты не противоречили имеющимся у меня сведениям, в том числе и в отношении причин смерти императрицы с цесаревичем, посему этот вопрос можно было считать, в принципе, закрытым. Хотелось бы, конечно, побеседовать с Паниным, особенно по вопросам участия иностранных акторов во всём этом процессе, но увы – не судьба.

– А сам, как себя вёл? –спросил я, оглядывая разбитое лицо Орлова.

– Нормально, почти, – махнул рукой Добрый, – как ты и предполагал, предложил помахаться раз-на-раз. Я его чутка нахлобучил, но держался он молодцом, башка крепкая, даже зубы на месте остались. Ну, думаю, может дать человеку ещё один шанс и говорю ему – всё, брейк, поехали в Зимний, я за тебя походатайствую перед императором. А этот дурила мне дулю показал и принялся самоубиваться. Вот, – протянул Добрый мне стилет с нанизанным на его кончике большим восьмиконечным орденом, – хотел себе в сердце засадить, а попал в звезду. Оторвал и ещё раз вместе с орденом ткнул, только шкуру попортил. Дальше я уже подскочил и «потушил ему свет»!

– И что ты предлагаешь?

– Давай его ко мне в полк Командир, настырный он мужик и стержень у него есть. Он даже по формальным признакам проходит – выслуги хватает, турок отлично бил. Обезжирим чутка, приведем в форму, подучим, отличный боец получится! – принялся выполнять своё обещание о ходатайстве Добрый.

Ещё раз окинув взглядом шкафоподобную фигуру Орлова, я ненадолго задумался и махнул рукой:

– Дерзай, только винтарей в руки пока не давать, нам тут доморощенные Ли Харви Освальды не нужны. Пускай вживается в коллектив, лечится и физуху подтягивает, дальше поглядим. Боец! – посмотрел я в глаза Орлову, –Ты свой выбор сделал, схватку проиграл, посему графа Алексея Михайловича Орлова более на белом свете не существует, вместо него пока существует человек-никто. За тебя поручился начальник моей службы безопасности, он же командир полка специального назначения «Курляндия» генерал-майор фон Корф Михаил Михайлович, поэтому я даю тебе шанс искупить свою вину честной службой на благо России. Хотя, это даже наказанием нельзя назвать. В моей армии очередь из желающих попасть в спецназ длиной вёрст на десять, я сам офицер этого полка. Если ты настоящий русский офицер и человек чести, сейчас ты присягнешь мне, только читай членораздельно, а то до утра тренироваться придется, и пойдешь к своим новым боевым товарищам, тебе окажут помощь и всё такое. Ну, а если ты за свои слова не отвечаешь и отказываешься сразу, либо после зачисления в полк попытаешься наложить на себя руки, сбежать, не выполнить приказ или любым другим способом нарушить слово, вот он, –показал я пальцем на Доброго, – твой командир, возьмет сотню своих головорезов и поедет по всем местам, где только может находиться что-либо дорогое тебе и мучительно убьет там всё живое, включая домашних птичек, а после предаст огню. Тебя же посадят на цепь у входа в Зимний дворец и будут хорошо кормить, при необходимости насильно, чтобы ты прожил как-можно дольше мучаясь от того, что натворил!

Мои слова, судя по всему, дошли по адресу. Кровь от лица Орлова отхлынула, кадык судорожно дернулся, сглатывая ком, а голова склонилась вперед со словами:

– Готов верой и правдой служить моему государю!

***

После принятия присяги, Топтун увел «молодое» пополнение во временную располагу, которую бойцы организовали в восточном крыле дворца, а мы продолжили разговор с Добрым.

– А что там с Разумовским? Прояснил ситуацию? – вспомнил я сразу про нашего неудавшегося Троянского коня.

– Печально всё, – покачал Добрый головой, – спёкся граф, походу кукуха улетела. Бредит и свою племянницу Софью постоянно вспоминает, барышню непонятного статуса, которая проживает на жилплощади графа в подмосковном имении Петровско-Разумовское. Когда Орлов ему ласты крутил, он через неё на Разумовского надавил, тот сразу и сдулся, умолял её не трогать. Орлов, по его словам, оставил барышню под домашним арестом и никаких следственных действий с ней не вёл, но было уже поздно. Разумовский сразу после этих событий потерялся во времени и пространстве, а третьего дня, по словам прислуги, стал совсем плохой – никого не узнает, есть отказывается. Посмотрел я на него, мне аж не по себе стало, думаю недолго осталось. А что с Паниным? – в ответ поинтересовался Добрый.

– Спрыгнул сука, успел яд принять, – развел я руками, – поэтому перевернивесь его особняк, хоть по бревнышку или кирпичику раскатай и все другие возможные места тоже, но переписку найди. Не может такого быть, чтобы тайника не имелось. Орлов, кроме знакомого нам итальянца Бальдини, упоминает какого-то англичанина состоявшего с Паниным в переписке. Очень уж мне интересен этот персонаж, учитывая его национальную принадлежность!

– Сделаем, – кивнул Добрый и добавил, – меня этот хрен тоже зацепил и я по дороге сюда поинтересовался у Орлова. Он подробностей толком не знает, но уверен, что денег с англичанина Панин не брал, а наоборот, всегда хвалился, что мол сильно уважают его в Европе, важные люди переписку с ним ведут, информацией делятся бескорыстно, не то, что в России. Очень любил Панин лесть и власть, потому и до заговора додумался, что Екатерина его постоянно прокатывала с повышениями – то с канцлером, то с фельдмаршалом!

– Вот, вот, – усмехнулся я, – бесплатный сыр бывает только в мышеловке, поэтому зацепку на этого таинственного англичанина нужно добыть кровь из носу!

Вечерние мероприятия на Дворцовой площади затянулись допоздна, благо длинный петербургский день позволял, и, к счастью, прошли штатно. Поэтому можно было выдохнуть, отоспаться до утра и в очередной раз впрячься в работу по реорганизации государственной власти в своих новых владениях. В принципе, ничего нового для меня, если не учитывать, что Россия – это не Мальта и даже не Пруссия, а необъятная страна, в которой ещё и бушует гражданская война.

Сидеть в Питере и руководить из кабинета я, естественно, не собирался, поэтому одним из моих первых действий оказалось письмо Потемкину в Донецк, о том, что ему следует немедленно явиться в столицу, к новому постоянному месту государственной службы – на пост председателя Совета министров. Почему в Донецк? Да просто, это самая близкая к Петербургу станция оптического телеграфа, откуда письмо долетит до адресата в Крыму за час, сэкономив для фельдъегерей шестьсот километров пробега.

Отсюда сразу вытекала одна из главных задач нового правительства России и всех остальных королевств и прочих вотчин – строительство линий оптического телеграфа по всей европейской, для начала, части страны. От Питера до Донецка, через Москву и Харьков, пройдёт первая линия, для обеспечения связи между Крымом и двумя столицами. Вторая линия направится на Запад – из Питера в Курляндию, через Ревель, оттуда в Кёнигсберг и дальше в Штеттин, а оттуда раздвоится на Берлин и Любек, с продолжением в Данию и Швецию. Третья линия, естественно, соединит Крым и Константинополь, пройдя вдоль Черноморского побережья. Эта линия пусть и выходила раза в полтора короче предыдущих, но наверняка станет самой проблемной, ввиду полной пока неосвоенности территорий между Днепром и Дунаем. Ну и четвертая, соединительная перемычка, пройдёт по самому короткому маршруту между Балтикой и Черным морем – от Кёнигсберга, через Львов и Молдавию, до ещё не существующего города Одесса.

Понятно, что реализовать столь масштабный проект в приемлемые сроки, можно только начав строительство одновременно на множестве участков по всей протяженности линий и это будет уже задачей Потемкина. Но я не собирался дожидаться его приезда, теряя драгоценное время, и сразу пригласил на совещание основного разработчика этой системы Ивана Петровича Кулибина, которому предстояло теперь стать её непосредственным создателем и немедленно приступить к развертыванию производства, так сказать, домокомплектов для сборки станций, а также рассылке документации и образцов для копирования в остальные «субъекты федерации».

Однако самой важной задачей оставалось немедленное прекращение вооруженного противостояния с ополчением на Урале и изгнание английских интервентов из Архангельска и к её выполнению я приступил с раннего утра, собрав в Зимнем дворце представителей силовых структур, не забыв пригласить и графа Бецкого, чьё мнение точно не станет лишним.

– Благодарю всех господа, вчерашнее мероприятие прошло успешно и мы имеем полное право отпраздновать успех, и мы это обязательно сделаем, но… позже, когда прекратим смуту и восстановим порядок на всей территории государства! – внимательно оглядел я собравшихся в зале.

Справа стояли Чернышов и Грейг со своими заместителями, левее, чуть в отдалении, подчеркивающем явную неприязнь, разместились князь Вяземский и Семен Иванович Шешковский, в сторону которого изредка с опаской поглядывал Чернышов, а Иван Иванович вообще стоял отдельно от всех, видимо подчеркивая этим, что политикой он заниматься окончил. Просто «бальзам для глаз» монарха, практикующего при своем дворе практику «разделяй и властвуй». Однако меня такие вещи, учитывая мой стиль управления и полное отсутствие придворной жизни, радовать не могли, поэтому культивировать подобные настроения я не собирался.

– Захарий Николаевич, вместе с Манифестом и присягой, необходимо разослать по войскам на восточном направлении указание о прекращении боевых действий, кроме случаев самозащиты, границы с Новороссией, Галицией, Пруссией и Курляндией открыть, а полки на этих направлениях вернуть в пункты постоянной дислокации, – начал я перечисление задач, попутно разглядывая сопровождающего Военного министра молодого генерала, сосредоточенно фиксирующего их на бумаге, – лично вы немедленно приступаете к подготовке похода на Архангельск во главе четырех гвардейских полков, с задачей выдворения любым доступным способоманглийского экспедиционного отряда, а также захвата английских агентов и сотрудничавших с ними представителей власти, и дальнейшего их препровождения в столицу для проведения дознания и суда. Торопить с выходом я вас не буду, готовьтесь тщательно – зимнее обмундирование, дополнительные запасы продовольствия и боеприпасов, и прочее. Места там суровые, ошибок не прощают, но и не затягивайте, путь предстоит не близкий, северное лето короткое, в конце августа – начале сентября снег не редкость. Дела в министерстве на это время передадите генерал-майору, представьтесь!

– Генерал-квартирмейстер Генерального штаба генерал-майор Каховский Михаил Васильевич Ваше Величество! – отчеканил подтянутый, широкоплечий брюнет со шрамом на правой стороне лица.

– Генерал-майору Каховскому, – повторил я и поинтересовался у него, – в каких кампаниях участвовали!

– В прусской, при Цорндорфе, при Кунерсдорфе, при Лигнице, вместе с австрийцами, и при взятии Берлина, а в турецкой кампании состоял генерал-квартирмейстером при генерал-аншефе Румянцеве! – четко доложил Каховский.

– Хорошо, – покачал я головой, услышав про Румянцева, – послезавтра будьте у меня с докладом о состоянии дел в министерстве!

– Слушаюсь Ваше Величество!

Чернышова я помнил, как неплохого военного администратора, поэтому не спешил окончательно его задвигать. Сможет толково разобраться с англичанами и их прислужниками в Архангельске – хорошо, а на нет и суда нет, да и гвардейцам не помешает дурь из головы выветрить и Родине послужить. Понятно, что в их прежней роли (охраны монаршей особы и, одновременно, движущей силы государственных переворотов) они мне в Питере на хрен не сдались, но и принимать кардинальные решения в отношении «птенцов гнезда петрова» торопиться не стоило, а после поглядим.

– Самуил Карлович, – переключился я на Грейга, – до прибытия из Крыма светлейшего князя Потемкина, с которым прибудут казачьи части для охраны государственных объектов в столице, ответственность за это, как и сейчас, возлагается на вас. Кроме того, сегодня же отправьте посыльный корабль в Гельсингфорс к адмиралу Седерстрёму, его эскадра стоит на рейде, и передайте ему мои указания прибыть в Кронштадт. Сами готовьте хлеб-соль для своих новых сослуживцев и приступайте к отбору команд для отправки в Гётеборг за обновками, там готовятся к спуску на воду четыре новейших восьмидесяти пушечных линейных корабля. Да, и получите завтра у князя Вяземского премию для экипажей, по десять рублей на брата!

– Благодарю, будет исполнено Ваше Величество! – кивнул вице-адмирал, с загоревшимися после моих слов о новых кораблях глазами.

После этого я быстро озадачил Шешковского, поручив ему тот час же убыть в Гатчину в сопровождении офицеров Преображенского полка (во избежание недопонимания и конфликтов с охраной имения) для вызволения оттуда посольства фон дер Ховена и отпустил всех «по задачам», кроме Вяземского и Бецкого.

– Не устали отдыхать Александр Алексеевич? – посмотрел я на князя, которому, судя по его виду, домашний арест пошёл на пользу.

– Очень точная формулировка Ваше Величество, хотя, честно сказать, я уже и не чаял, что вернусь когда-либо на государеву службу!

– Отлично, значит сил набрались. Дел нам с вами предстоит невероятное количество, но сегодня я вас сильно нагружать не буду, вживайтесь покуда в обстановку. Главное, с чем нам необходимо немедля разобраться, это определить пути решения вопроса с Народным ополчением не военными способами. Есть идеи господа?

– Думаю Ваше Величество, что следует просто поступить по закону, – взял слово «главный законник империи» Вяземский, – провести церемонию коронации в Москве и потребовать от бунтовщиков подчинения воле законного государя!

Я не стал никак комментировать слова князя, желая услышать мнение второго собеседника, и Бецкой понял меня правильно, также вступив в обсуждение:

– Соглашусь с Александром Алексеевичем Ваше Величество, начать следует с коронации, при этом предлагаю развить вашу мысль, которую вы изрекли вчера, уточняя свой титул. Надобно провести не коронацию, а венчание на царство, с шапкой Мономаха и прочими древними регалиями. Митрополит Московский и Коломенский Платон уже не первый год ратует за примирение с раскольниками и даже составил правила единоверия, позволяющие отправлять обряды по древним текстам, которые Святейший синод по сию пору не удосужился рассмотреть. Слово митрополита весомо среди всей паствы, без разделения, и ежели к титулу и венчанию добавить ещё и высочайшее решение об утверждении сих правил, то большая часть ополчения сама разойдётся по домам!

– Ну что ж господа, так и поступим, – после недолгого раздумья ответил я (проблем в Скандинавии, связанных с моим официальным возвращением в православие, я не опасался, заранее озаботившись внесением поправочки в законодательство, позволяющей монарху принадлежать к любой христианской конфессии, за исключением католичества), – уладим формальности в Москве, я встречусь там с митрополитом, а дальше будем действовать по обстановке. Александр Алексеевич, сообщите в Москву, чтобы занялись подготовкой мероприятия, только без излишеств. Планов у меня много, найдется куда направить казенные деньги с пользой для державы!

В этот момент двери зала отворились и к нам присоединился осторожно ступающий Кулибин, которого я приказал впустить сразу по прибытию.

– Смелее Иван Петрович, вы как раз вовремя, – приглашающе махнул я ему рукой, а когда он подошёл ближе, дружески обнял его.

Справившись о здоровье, я рассказал Кулибину про успешное применение парохода в прошлогоднем бою против турок, поинтересовался его делами, после чего изобретатель раскрепостился и я огласил присутствующим свой «План оптификации всея Руси и прочих Европ». Услышанное, конечно, поразило их невиданным масштабом, что подразумевало соответствующие затраты. Однако, после моего рассказа о скорости и удобстве передачи информации по оптическому телеграфу между Донецком и Севастополем, даже Вяземский, чья скупость (наряду с честностью) стала в столице притчей во языцех, стал горячим сторонником реализации плана и гарантировал, что необходимые средства в бюджете найдутся.

***

Добрый в это время тоже не прохлаждался, а организовал масштабные поиски тайника, что уже к вечеру дало необходимый результат. Тайник в особняке Панина обнаружили и даже сам особняк сохранили почти без разрушений, что немаловажно, учитывая его ценность для казны. Естественно, не историческую, а обычную. Наследников у покойного не осталось, а трехэтажный «домишко» на набережной Мойки, расположенный как-раз напротив дворца Разумовского, лишь немногим уступал ему в размерах.

Тайник оказался типичным – злато, серебро, каменья, также пополнившие государственный бюджет, и отдельная шкатулка для переписки, причем по большей части с хламом, в виде обмена сплетнями и мелкими интрижками, недостойными государственного деятеля, коим хотел себя считать покойный. Но и то, что интересовало нас, также обнаружилось. Никита Панин действительно вел достаточно активную переписку с неким англичанином (конечно, не факт, но писали на английском), именовавшим себя, что поразило нас, Джоном Смитом. Для человека конца двадцатого века, увидевшего в своей жизни хотя бы один кинофильм про агента какой-нибудь американской спецслужбы (обычно в её роли выступает ЦРУ), это было лакмусовой бумажкой. Если бы не одно но! Ни соединённых штатов, ни соответствующих спецслужб, ни тем более Голливуда пока не существует. Понятно, что мы с Добрым понятия не имеем, имеет ли киношный штамп хоть какое-то отношение к реальным спецслужбам, но дыма, без огня обычно не бывает.

Однако, в текущий момент мы не располагали временем и дополнительной информацией для глубокого и всестороннего анализа, поэтому удовлетворившись найденной зацепкой и подтверждением показаний Орлова, отложили «препарирование личности» таинственного Джона Смита до лучших времен.

***

Информация об удачном завершении «петербургского мероприятия» быстро выплеснулась через открытые границы и уже через неделю в столицу стали стекаться информационные потоки из различных источников. Первыми, естественно, пришли новости по морю из Швеции. Вейсман отчитался о выполнении задания по проверке подноготной Джерарда Голдстейна, получившего оперативный псевдоним «Ирландский Мойша», а барон Армфельт проинформировал о смерти короля Людовика Пятнадцатого.

Информация с «Изумрудного острова» оказалась противоречивой. В городе Корк действительно проживала семья еврейских эмигрантов из Португалии по фамилии Голдстейн и в их роду нашелся мужчина по имени Джерард, уехавший в молодом возрасте покорять Новый Свет, однако на этом совпадения заканчивались. Родители Джерарда уже умерли, а его братья и сёстры, с которыми удалось побеседовать агенту Вейсмана, описывали совсем другого человека. Понятно, что прошло более четверти века с момента его отъезда и бывает, что люди очень сильно меняются, да и составление хорошего словесного портрета дело нелегкое. Но в нашем случае вообще на просматривалось совпадений, словно человек сделал пластическую операцию (причем на всём организме), при этом все опрошенные члены большой семьи обладали характерной однотипной внешностью. Тут было над чем подумать и почему-то первой на ум приходила история нашего появления в этом мире и случайно попавшие нам в руки документы бедняги барона фон Штоффельна и его сопровождающего. Вздумай тогда кто-нибудь организовать аналогичную проверку, результат получился бы ровно такой же – человек вроде есть, только совсем не тот. Да, следовало признать, что яснее ситуация не стала.

Примерно также можно было охарактеризовать и ситуацию в Париже. С одной стороны, она развивалась вполне предсказуемо. Молодой король удалил из Версаля мадам Дюбарри и отправил в отставку одиозных членов «триумвирата», призвав из четверть вековой опалы пожилого и консервативно настроенного графа Морепа на пост государственного министра, который тут же принялся сводить счеты с наследием умершего монарха. Ничего нового – обычный передел власти, если бы не одно но… При дворе Людовика Шестнадцатого вдруг с большим пылом принялись обсуждать нашу прошлогоднюю «акцию» в Тулоне, в результате которой французы лишились Средиземноморского флота. Притом с подробностями, о которых прошлым летом никто даже не заикался, и с явным указанием на виновника данного несчастья, то есть на меня. Опять вопросов оказалось больше, чем ответов.

Ещё через пару дней в Питер прибыла, теперь уже по суше, очередная партия почты, скопившаяся за прошедший месяц в Митаве и принесшая (не в пример предыдущим сообщениям) обнадеживающие новости.

Операция «Тысяча порезов» по снижению военного потенциала империи Габсбургов развивалась по плану. Венгры потихоньку отжимали территорию, приближаясь к Будапешту, Цитен вернул Силезию и продолжил наращивание своего боевого потенциала, а Суворов, после отсечения австрийцев от моря, приготовился «загрести» хорватский Загреб, мимо которого прошел совсем недавно.

И подтверждением наших удачных действий служило личное письмо императора Иосифа Второго, в котором он прямо таки обсыпал меня комплиментами, восторгаясь моими государственными талантами, заверял в отсутствии у него претензий на земли бывшей Османской империи, а также предлагал в ближайшее время организовать нашу личную встречу, чтобы уладить «незначительные» разногласия между двумя «Великими императорами». Ну и в конце письма аккуратненько интересовался судьбой сестры с мужем и по стандартной западной практике пытался продать мне воздух, намекая, что будет не против перехода всех польских земель под мою руку, если я, так сказать, поспособствую остановке дальнейшего продвижения сербских партизан вглубь Хорватии.

«Наивный австрийский юноша», он до сих пор наверняка считает, что все вокруг «лаптем щи хлебают». Польские земли и так мои де-факто и де-юре, а Суворов будет действовать столько, сколько потребуется, не нарушая границ Священной Римской империи. Однако, на переговоры, я, естественно, согласился, написав, что не желаю развязывания новой общеевропейской войны и в качестве жеста доброй воли согласился отпустить Марию Кристину и Альберта Августа без всяких предварительных условий, как говорится «баба с возу, кобыле легче». Всё, что мне требовалось, я от них уже получил, осталась одна морока. А тёще написал, чтобы провела эту процедуру максимально открыто и распространила информацию о моей гуманности и бескорыстии в Рейхстаге.

Кроме этого, пришли вести и с юга. У командора в Константинополе также всё шло по плану, в том числе возвращение Святой Софии к первоначальному облику и строительство колокольни «Ивана Освободителя», а операция «Палестина» перешла во вторую фазу, предусматривающую начало действий на Святой Земле. Кипр стал частью империи.

***

Само собой, рассмотрение почты не стало моей главной заботой на прошедшей неделе. Даже простое переназначение командира полка порождает вал документов, требующих переутверждения и уточнения, чего уж тут говорить о текущей ситуации со сменой главы государства и серьезной корректировкой всей системы управления. Поэтому потрудиться «чернильной душой» мне опять пришлось не слАбо.

Первым делом я переименовал Санкт-Петербург в Петроград. Умалять заслуги основателя города государя Петра Алексеевича я, конечно, не собирался, но и использовать корявое иностранное название также не было никакого желания. После этого мы вместе с Вяземским взялись за систему государственной безопасности, которая теперь состояла из Министерства государственной безопасности, включающего в себя, в том числе, департамент военной контрразведки, и Жандармского корпуса (аналога Росгвардии). Главой МГБ, естественно, стал сам князь, которому я поручил в ближайшее время связаться со своим стокгольмским коллегой из Имперского министерства безопасности графом Кристофером Толлем для организации совместных действий и обмена опытом, а заместителем министра по оперативной работе назначил Семена Ивановича Шешковского.

Финансы и остальные направления деятельности, которые курировал Вяземский будучи генерал-прокурором Сената, остались пока также на нём, до того момента, когда Потемкин полностью сформирует структуру правительства и подберет соответствующих людей.

Второй заботой стало Министерство просвещения. За это время мы с Бецким, которого я отблагодарил высшим гражданским чином по Табели о рангах –чином канцлера, разработали программу всеобщего обязательного начального образования и подготовили Указы об открытии Петроградского государственного университета, в составе юридического, педагогического, медицинского и сельскохозяйственного факультетов, а также факультета естественных наук и государственного управления, Петроградского политехнического университета и Гатчинского кадетского корпуса.

ПГУ получил в свое распоряжение Зимний дворец (Бецкой чуть не лишился дара речи, узнав об этом), где под его вывеской также скромно разместится Академия МГБ, проходящая по ведомству Вяземского, а один из корпусов будет функционировать в качестве музея. Политех разместится во дворцах Панина и Разумовского, перешедших в государственную собственность, а Гатчинская кадетка, соответственно, в бывшем имении братьев Орловых (больного графа Разумовского переправили в его подмосковное имение под присмотр родственницы, которую он пытался защитить, а Президентом Академии наук я назначил Ивана Петровича Кулибина).

А вот по военному ведомству никаких кардинальных пертурбаций проводить пока не стал. Ситуация не благоволила к экспериментам. Генерал-майор Каховский ситуацией в армии владел, сейчас этого было достаточно. В любом случае военную реформу необходимо увязывать с возможностями промышленности по оснащению новейшим вооружением, а с этим вопросом разобраться без Гнома было решительно невозможно.

Единственное, что я сделал – это приказал Седерстрёму и Грейгу спланировать и начать (без суеты) перенос военно-морской базы из Кронштадта в Пиллау. В текущей конфигурации границ, Питер оказывался глубочайшим тылом и держать здесь военный флот являлось полной нелепостью, а вот развивать судостроение и судоремонт было абсолютно верной стратегией.

15 мая 1774 года

Москва встретила нас белым морем отцветающей черемухи и начинающих покрываться цветом яблонь, превращающим древнюю столицу в огромный сад, в котором по недоразумению поселились люди. Виды первопрестольной так разительно отличались от мрачных видов северной столицы, покинутой нами десять дней назад, что даже у меня (человека не склонного с образному мышлению) появилась ассоциация цветущей невесты в ослепительном белоснежном наряде на фоне хмурого чиновника в застёгнутом на все пуговицы сером казенном мундире. Мысль мне понравилась, теперь дело оставалось за малым – потрудиться так, чтобы вся Россия также расцвела вместе со всем её многострадальным народом, а для этого мне придётся первым взвалить на себя «труды тяжкие» и начать с не очень любимого мной мероприятия – торжественной церемонии.

Ночевали мы с Добрым в Грановитой палате, рано утром позавтракали и он отправился заниматься проверкой помещений и расстановкой своих людей, а я немного размялся и просто сидел в раздумьях, как истукан, ожидая когда за мной придут. Новизна подобных мероприятий для меня давно пропала, порядком церемонии я особо интересоваться не стал, поэтому вообще не забивал себе голову происходящим, находясь в режиме раздвоенного сознания и прокручивая в голове предстоящий разговор с митрополитом.

Часов в десять утра двери палаты распахнулись и церемония началась. Я вышел на крыльцо, осмотрелся и, честно говоря, сильно удивился. Каждая крыша в округе, крепостные стены, валы и любая другая возвышенность, не говоря уже об официальных местах для зрителей, были усыпаны людьми. Как в такой обстановке Добрый собирался обеспечивать безопасность – уму непостижимо, промелькнула у меня мысль родом из двадцать первого века, и быстро ушла. Этот мир, слава богу, ещё не освоил дистанционные способы покушений, а с остальным как-нибудь разберемся, мысленно махнул я себе рукой, пребывая в абсолютной уверенности в благополучном исходе сегодняшнего мероприятия.

Спустившись на брусчатку Соборной площади, я поздоровался с графом Бецким, до мелочей знакомым с предстоящей процедурой (Вяземский остался в Питере за старшего), и мы направились ко входу в Успенский собор по коридору из «парадных коробок» полков Московского гарнизона. У дверей собора нас встретили священнослужители в нарядных одеяниях, на фоне которых я в своих френче и галифе смотрелся, как бедный родственник, но это было моим категорическим и практически единственным требованием. Изображать из себя новогоднюю ёлку я не собирался.

Начиналось всё, как на обычной воскресной службе. Я приложился к иконам, отслушал молебен, затем в сопровождении митрополита взошел на амвон в центре храма и сел на тот самый трон, который изготовили специально к венчанию на царство первого русского царя. До этого момента пульс у меня находился в норме, но вот тут меня реально проняло так, что аж в висках застучало, а на лбу выступил пот. Ведь двести с лишним лет назад на нем венчали на царство того самого Ивана Васильевича, ставшего впоследствии по нечистоплотности отдельных представителей дома Романовых – Иваном Четвертым Грозным. Ведь придворные «историки» посчитали царями его предшественников, бывших только Великими князьями, а его огромные заслуги и достижения принялись затенять наветами папских шпионов и предателя князя Курбского про его якобы маниакальную кровожадность.

Прикрыв глаза, я выдохнул и расслабился, приводя пульс в порядок, а владыка возложил на меня знаки царского достоинства, которые использовали по прямому назначение впервые с момента коронации Петра Алексеевича: бармы (воротник расшитый изображениями религиозного характера и украшенный драгоценными камнями), крест Животворящего Древа и шапку Мономаха. Сопровождал владыка свои действия громогласной молитвой о том, чтобы Господь оградил меня силой Святаго Духа, посадил на престол добродетели, даровал мне ужас для строптивых и милостивое око для послушных. После певчие пропели многие лета, владыка провел обряд миропомазания, причастил и благословил меня, а с улицы донесся колокольный перезвон – в России вновь появился законный государь.

После были салют из пушек, оглашение Манифеста об амнистии всем участникам уральских событий, а также осужденным за незначительные, ненасильственные преступления, списании недоимок и послаблениях для крестьянства, которые я просто передрал из отмененного в правление Алексея Бобринского указа Екатерины Алексеевны от двадцатого декабря, сопровождавшееся «долгими и продолжительными аплодисментами» собравшихся в Кремле людей, и торжественный обед в Грановитой палате. Поначалу я планировал сразу же, так сказать «в одном пакете», объявить о полном завершении церковного раскола, но после передумал. Переговорить с митрополитом с вечера не получилось и я, не слишком разбираясь в тонкостях церковного дела, поостерегся чего-нибудь накосячить в такой чувствительной сфере, да и мысли кой-какие появились, покуда ожидал начала церемонии.

А дальше на всю Москву грянул пир горой…

Подобные мероприятия также не являлись для меня чем-то неординарным. В Курляндии, Швеции и прочих владениях проводились народные гулянья по поводу моих приходов к власти, но только увидев длиннющую колонну нагруженных серебром телег и превращенную в огромную трапезную Красную площадь, я понял значение слов «широта русской души». Всё, что я наблюдал до этого момента, можно было сравнить с детским утренником на фоне корпоратива в «Роснано», когда Чубайс хвалился про охренительное количество имеющихся у них денег.

Понятно, что масштабы Митавы или Стокгольма не сравнить с московскими, но картина реально поражала и сразу навевала воспоминания. В том мире, в конце двадцатого века среди стран принимающих крупные спортивные мероприятия, типа Олимпиады или Мундиаля, разгорелась своеобразная «гонка вооружений», выражавшаяся в желании обязательно переплюнуть в плане зрелищности предыдущего счастливчика, что моментально подстегнуло дикий рост расходов на их проведение.

Я же вообще оказался заложником ситуации, связанной с тем, что два моих предшественника не имели абсолютно никаких прав на российский престол. Даже я по сравнению с ними выглядел совершенно законным претендентом. По словам Бецкого, Екатерина Алексеевна, памятуя об этом, решила проблему легитимации своих притязаний на трон самым простым и эффективным способом – залила любое возможное проявление недовольства деньгами и прочими милостями. Поэтому только серебра во время коронации раздали на улицах Москвы около двухсот пудов, что по моим примерным расчетам тянуло тысяч на сто пятьдесят рублей, и это не считая бесплатных угощений, фейерверков и прочих расходов. Точно таким же способом поступили в позапрошлом году, возводя на престол малолетнего императора Алексея, только с учетом инфляции потратили суммарно более двухсот пятидесяти тысяч рублей (за один день), а подобные торжества никогда одним днём не ограничивались.

Узнав о порядке цифр, я конкретно охренел. Мы за такую сумму построили в чистом поле город, множество шахт и производств, давших работу не одному десятку тысяч людей. Однако другого выбора у меня, кроме, как повторить «праздник живота», не оставалось. Иначе я рисковал сразу прослыть в народе скрягой и зародить первые очаги недовольства, которыми впоследствии обязательно воспользуются мои недоброжелатели. А уж в них недостатка точно не будет, учитывая количество предстоящих нам реформ. К тому же не стоило забывать про Народное ополчение, с которым было бы желательно решить вопрос без кровопролития, что будет сделать намного проще имея добрую молву о себе в народе, а «сарафанное радио» работает молниеносно. Поэтому, в итоге я махнул на траты рукой и сказал Вяземскому и Бецкому, чтобы поступали так, как считают нужным. Все равно у нас высвобождались деньги на содержание императорского двора, да и осыпать милостями из казны я никого особо не собирался, значит без штанов не останемся.

***

Закончился праздничный вечер грандиозным фейерверком и «хождением в народ» на Красную площадь (по совету Бецкого), поэтому улеглись спать мы далеко за полночь и проснулись аж в восемь часов утра, что по моим меркам было чрезвычайно поздно. Митрополита Платона я пригласил на разговор к девяти и он как-раз застал нас с Добрым за утренним чаем.

– Проходи владыка, присоединяйся, почаевничаем, чем Бог послал! – показал я ему рукой на лавку слева от себя, чтобы он оказался освещен ярким светом, падающим из окна.

– Благодарствую Ваше Величество! – глубоким, поставленным голосом ответил митрополит и присоединился к нам. А я, пока Добрый наливал гостю чай из самовара, внимательно окинул его взглядом.

Вчера, в торжественных одеяниях, при неверном свете свечей в храме, я принял Платона за человека возрастом лет за пятьдесят, однако сейчас понял, что «попал в молоко». И даже его мощный голос, органично звучавший на церемонии, сейчас казался совсем не подходящим к его моложавой внешности.

– Давай-ка Петр Георгиевич без церемоний, по имени-отчеству, чай не на приеме, – улыбнулся я, как можно радушнее, – вчера на церемонии я подумал, что ты постарше меня будешь, но сейчас вижу ошибался или как?

– Верно Иван Николаевич, – хитро прищурился митрополит, – тебе на Пасху тридцать девять стукнуло, а я на два года помладше буду!

Молодец, подготовился, обстановкой владеет, подумал я про себя, одновременно вспоминая сколько же мне лет на самом деле. По легенде «наследника рода Кетлеров» я действительно родился в 1735 году, а вот если считать по прошлому миру, то мне должно быть только тридцать пять и это я наоборот на два года его моложе. Хотя сейчас, конечно, эти размышления уже не имеют никакого значения.

Я не стал сразу переходить к делам и минут пятнадцать мы спокойно пили чай с разными вкусностями и болтали о том, о сём, а потом резко перескочил с рыбалки на основную интересующую меня тему:

– Слыхал я, что ты Петр Георгиевич ратуешь за введение единоверия и даже новые правила богослужений подготовил и направил в Священный синод на утверждение. Так ли это?

– Так Иван Николаевич! – кивнул он, с удивленно-вопросительным выражением на лице.

– И что синод?

– Покуда рассматривают! – пожал он плечами.

– Ну да, ну да, тут есть над чем подумать, – задумчиво покачал я головой, – с одной стороны, установление мира и согласия среди паствы, дело несомненно богоугодное, а с другой? Синод ведь учреждение государственное, стало быть и утверждение сих правил станет актом государственного регулирования, гласящим, что церковный раскол преодолён. Так?

– Истинно так! – утвердительно закивал митрополит.

– Истинно – хорошее слово, подходящее, – поднял я указательный палец, продолжив свои рассуждения, – и ежели применить его в более широком значении, получается, что раскол Петр Георгиевич, есть деяние противное истине. А напомни-ка мне, что же послужило причиной раскола?

– Эээ, – поменялся в лице митрополит, видимо начиная понимать, куда я веду разговор, и решил «сгладить углы», – ежели не вдаваться в подробности, то решение Поместного Московского Собора 1656 года от Рождества Христова, на котором провозгласили анафему на тех, кто совершает крестное знамение двумя перстами!

– Понимаю, я тоже всегда за своих горой стою, – скептически усмехнулся я, – а вот ты пытаешься размазать ответственность, но, как сказал один умный человек – «у каждой ошибки есть фамилия, имя и отчество», поэтому помогу тебе Петр Георгиевич и назову имя ошибки, о которой толкуем мы – патриарх Никон. Истинно?

– Истинно! – нехотя признал митрополит.

– Михаил Михайлович, – обратился я с серьезной миной к молча наблюдающему за нашей дискуссией Доброму, не забывающему при этом неторопливо поглощать умопомрачительную кулебяку со стерлядью, – означенного Никона сыскать и завтра на Лобное место – четвертуем лиходея за грехи его тяжкие!

– Сделаем! – согласно кивнул Добрый и непоколебимо принялся наливать очередную чашку чая, а я в это время наблюдал, как у охреневшего от наших слов митрополита глаза начинают вылезать из орбит.

Выдержав секунд пять, я заржал во весь голос и поднял руки вверх:

– Не серчай друг сердешный, ей богу, не смог удержаться от казарменной шутки. Но видел бы ты сейчас свое лицо!

Митрополит понял, что его «развели» и тоже засмеялся, разрядив обстановку и подтвердив этим мои предположения, что передо мной адекватный человек, с которым можно иметь дело. Однако разговор был ещё не окончен и переведя дух, я продолжил:

– Хотя смешного здесь мало и будь Никон жив, я бы с него спросил, потому, как кругом он виноват, с какой стороны не глянь. Семь сотен лет почитали люди на Руси Бога двумя перстами и вдруг оказалось, что сие, по мнению Никона, неправильно, но Бог ведь всё это время принимал их молитвы. Как это ещё назвать, ежели не богохульством? Идем далее. Смертоубийство и пытки? Виновен без сомнений. Загубил через свою реформу тьму народу безвинного и крепкого духом, не отказавшегося от веры древлеправославной. Ну и последнее, он ведь не просто пастырем был, огромной властью человек обладал, пытаясь даже выше царя себя поставить, а дальше носа своего не видел. Греки державу свою тысячелетнюю уже двести лет, как по ветру пустили и жили под властью магометан, а он их в учителя призвал, в свою великую державу, выстоявшую под ударами с Востока и Запада. Глупость, граничащая с изменой. И это ведь не только мои размышления, – достал я из папки на столе бумагу, – мне тут в Синоде справочку подготовили, тебе думаю сие известно, но всё равно послушай. Решением Поместного Собора 1666 года от Рождества Христова Никон извержен из патриаршества и священства за следующие прегрешения: досадил Великому государю, вторгаясь в дела не подлежащие патриаршему сану и власти; своевольно отрёкся от патриаршества и бросил паству; величал себя патриархом Нового Иерусалима; не архиерейскую потреблял кротость, но мучительски наказывал священных лиц, ну и прочее. Что сие, как не смертный грех гордыни, признанный самой церковью?

Улыбка с лица митрополита пропала и сглотнув ком, он осторожно проговорил:

– А как же быть с грамотами Константинопольского, Антиохийского и Александрийского патриархов о том, чтобы вновь причислить Никона к лицу патриархов и поминать в таком звании открыто?

– Тьфу ты, – махнул я в сердцах рукой, – я ему про Фому, а он мне про Ерёму. Всё вы норовите на сторону поглядеть, вместо того, чтобы своей головой подумать. Государь Фёдор Алексеевич сочувствовал Никону по одному ему ведомой причине, вот и ходатайствовал перед ними за грамоты эти липовые, свидетельства того в Синоде также имеются. Ну да ладно, Бог им всем судья, я ведь разговор не к этому вёл. Ты предлагаешь ввести единоверие, просто утвердив новые правила отправления богослужений и всё, будто ничего и не происходило ранее, но так нельзя. Сказал «аз», говори «буки». Ведь, чтобы впредь не совершать ошибок прошлого, нужно учиться на них. А как же на них учиться, коли их не признавать, и признавать не сидя за самоваром в горнице, а при всём честном народе. Потому и нельзя обойтись только новыми правилами, надобно признать раскольников страстотерпцами и всё прочее, только сделать сие должен не Синод, как государственный орган, а сама церковь, повинная в расколе. Как заварили кашу, так и расхлёбывайте!

– Так кто сие должен учинить, коли власть над церковью у тебя государь и у Священного синода? – в недоумении поинтересовался митрополит.

– А ты Петр Григорьевич ведаешь, что в Европах в прошлом году происходило? – ответил я вопросом на вопрос.

– Ежели ты про освобождение Константинополя от власти магометан и возвращении православных крестов на Святую Софию, – после короткой паузы, промолвил он, ещё раз пройдя в моих глазах «тест на профпригодность», – то многие лета тебе звучат в каждой моей молитве государь!

– Вот тебе и ответ владыка, неужто под одной моей рукой будет патриарх греческий, а под другой останется Синод? Конечно нет, значит быть патриарху Московскому и всея Руси, который встанет вровень с Константинопольским и никак иначе, а Москва станет отныне вселенским центром православия. Но более я в дела ваши вмешиваться не собираюсь, Собор пускай сам решает кому стать патриархом. Однако, дело сие долгое, а мне ждать недосуг, братоубийственную войну надобно остановить немедля. Потому слушай моё повеление, с сего момента ты… – задумался я, подбирая нужное слово, – временно исполняешь обязанности патриарха!

– Патриарший местоблюститель! – подсказал митрополит.

– Именно так, к двум часам пополудни представь мне на подпись Манифест, граф Бецкой окажет помощь в его подготовке, о возвращении патриаршества и назначении тебя Петр Григорьевич патриаршим местоблюстителем. Вместе с ним подготовь своё пастырское послание, уже в качестве местоблюстителя – о завершении раскола, созыве Поместного Собора, объявлении протопопа Аввакума и всех невинно убиенных страстотерпцами, и введении единоверия. Ну а богохульную реформу Никона пускай новый Собор оценивает по совести, Бог вам судья!

Неделей ранее

город Глазов, на полпути между Хлыновым и Пермью

Ставка Народного ополчения

Не успел я перевести дух после ухода врио патриарха, как появился главнокомандующий в Москве генерал-аншеф князь Волконский (именно так, не совсем логично, называлась в данный момент должность московского градоначальника), пребывающий в чрезвычайно возбужденном состоянии:

– Ваше Величество, доставлена срочная депеша из Нижнего Новгорода, отряд бунтовщиков вступил в город Хлынов!

Забрав у Волконского документ, я принялся не торопясь его изучать, одновременно пытаясь сообразить, что это за город такой – Хлынов. Никаких ассоциаций у меня данное название не вызывало и уже собираясь задать уточняющий вопрос, я сообразил, что под мышкой у него скорее всего зажата карта.

– Давайте карту князь! – показал я на стол, а Добрый тут же отреагировал и принялся сгребать чашки в сторону.

– Вот Ваше Величество, – повел он пальцем по карте от Перми к искомой точке, где я увидел надпись «река Вятка», – дождались покуда дороги просохнут и двинулись обходным путём. В Военном министерстве ожидали, что они на Казань пойдут и основную часть войск там сосредоточили, а севернее дороги только разъездами прикрывались!

Название реки и местоположение города всё мне прояснили. Хлынов – это Вятка, а Вятка – это Киров в том мире. Да и суть рискованного маневра лежала на поверхности. Вместо того, чтобы пытаться овладеть укрепленной и усиленной войсками Казанью, повстанцы совершили глубокий охват, угрожая теперь Нижнему Новгороду и Ярославлю, а через них и первопрестольной. Смело, однако, по моему мнению, самоубийственно. Ни Нижний, ни Москву с наскока не взять, а оставшаяся в тылу Казань – это смертельная угроза их коммуникациям.

– А что в Хлынове Михаил Никитич, как обороняли город, потери, разрушения? В депеше об этом ни слова?

– Я расспросил на сей счёт фельдъегеря, доставившего депешу, сказывает он, по слухам, что городской голова и купцы местные встретили бунтовщиков хлебом-солью. Там с начала века Семёновскую ярмарку проводят, на которую купцы с Сибири, Урала и Поморья съезжаются, а у бунтовщиков заводчики Твердышевы верховодят. Стало быть они с местными купчишками знакомства ранее водили, вот и сговорились шельмы! – со злостью в голосе закончил доклад Волконский.

Так, значит в Хлынов повстанцы вступили в начале мая, принялся я размышлять, глядя на карту, к этому времени гонцы из Питера добрались только до Ярославля и Москвы, может чутка подальше, и в данный момент информация о падении прежней власти в Питере до повстанцев гарантированно дошла. От Москвы до Нижнего Новгорода четыреста километров, от Нижнего до Хлынова примерно столько же, как и дальше до Перми, значит когда мы окажемся в Нижнем, информация о венчании на царство, амнистии и возвращении патриаршества дойдет до Хлынова, куда к этому времени, по логике вещей, должны добраться основные силы повстанцев, включая их руководство.

– Хорошие новости Михаил Никитич, – улыбнувшись, посмотрел я на главнокомандующего, глаза которого по мере восприятия моих слов начали расширяться от удивления, – они сильно облегчили нашу задачу. Завтра я со своей охраной убываю в Нижний Новгород, других войск мне не потребуется. Ваша задача, не допустить в городе паники и беспорядков. Через неделю с бунтовщиками будет покончено!

– Будет исполнено Ваше Величество! – кивнул князь, но от реплики не удержался, – Как же вы всего с тремя сотнями то Ваше Величество, опасно!

– Я с тысячью таких богатырей Константинополь взял, а для бунтовщиков и сотни будет достаточно, – небрежно махнул я рукой, решив чутка «понтануться» перед князем для поднятия его боевого духа, – готовьте множество гонцов для распространения нового Манифеста, сегодня я объявлю о возвращении на Русь патриаршества!

После обеда Москва гудела в прямом и переносном смысле. Известие о скором обретении Русской церковью патриарха облетело первопрестольную со скоростью верхового лесного пожара, а колокольни устроили просто супер перезвон в стиле соревнования фанатских секторов на футболе, когда они по очереди скандируют кричалки в поддержку любимого клуба.

Вечером во всех храмах отслужили торжественные богослужения, а спозаранку мы тронулись в путь, в том числе и патриарший местоблюститель митрополит Платон. Изначально я не собирался брать его с собой, но он просто поставил меня перед фактом, притом моими же вчерашними аргументами. Мол, раз одной из причин народного восстания является церковный раскол, в котором виновата сама церковь, то его прямая обязанность помочь мне в деле установления мира среди паствы. И ведь не поспоришь, хотя я особо и не возражал, прикинув, что по дороге смогу обсудить с ним ещё ряд важных вопросов, касающихся жизни на Руси.

***

Заставлять митрополита и троих сопровождавших его священнослужителей передвигаться верхом я не стал. У нас в колонне уже присутствовали две единицы гужевого транспорта в виде пулеметной тачанки с Браунингом и её дублера, доставленных в Питер на кораблях Седерстрёма. Поэтому Платон присоединился к нам на своей коляске, а покинув пределы столицы, я переместился из седла к нему на лавку, отправив его спутников на запасную тачанку.

– Неужто государь совсем не будешь вмешиваться в дела церковные? – первым завел разговор Платон, – Ты не подумай, я в крепости твоего слова сомнений не имею, а спрашиваю токмо от изумления услышанным!

– Хороший вопрос Петр Георгиевич, ответить на который однозначно очень сложно. Что касается вопросов богословия, то в них я вмешаюсь только в случае крайней необходимости, подобной ситуации с реформой Никона, и только для того, чтобы беды какой не случилось. Вчера я об этом не упоминал, но немалая часть вины за произошедшее, по моему разумению, лежит и на государе Алексее Михайловиче, который поначалу пошел на поводу у Никона, а потом и сам принял участие в расколе, вместо того, чтобы пресечь его на корню. Ведь это государевы люди преследовали, пытали и казнили людей старой веры. Но тебя, думаю, более интересует вопрос патриаршества. Скажу сразу, я невообразимо далек от знания реалий внутри русской церкви, что вполне естественно, учитывая где я находился и чем занимался последние годы, и других возможных кандидатов на место патриарха, кроме тебя, просто не знаю. Однако, в людях я ошибаюсь очень редко и обычно следую правилу «от добра, добра не ищут», поэтому могу с уверенностью сказать, что хотел бы видеть тебя на этом месте. Но ежели ты сам не пожелаешь, неволить не собираюсь, кого Собор выберет, с тем и буду далее разговаривать. Хотя, я уверен, что человек ставший в столь раннем возрасте митрополитом, так поступить не сможет. Ты же не бросишь свою паству!

– Благодарствую за откровенность Иван Николаевич, вопрос ведь сам понимаешь, не праздный. Слыхивал я, что в Скандинавии ты все сословия одним законом судишь и детей велел грамоте поголовно обучать, а в Новороссии ты всех своих крепостных освободил. Посему думаю и нам подобное вскорости предстоит! – внимательно посмотрел на меня митрополит.

– А давай Петр Григорьевич ты не в патриархи, а заместителем к Потемкину пойдёшь. У тебя отличное аналитическое мышление, вон, сам разобрался в сути предстоящих реформ, даже объяснять ничего не нужно! – с улыбкой предложил я и сразу пошел на попятную, – Шучу, шучу, но именно потому и хочу тебя просить побороться за патриаршество. Я, конечно, за честные выборы, однако уверен, что у негласно поддерживаемого государем местоблюстителя есть все шансы победить на них. Дел нам действительно предстоит очень много, чтобы сделать жизнь в государстве российском радостной для всех, и преодолевшей раскол церкви уготована в тех делах роль не из последних!

– Ты прям змей-искуситель, знаешь, чем ввести меня в искушение, – перекрестился он с молитвой на устах, – а ежели серьезно, то я и сам много размышлял о подобном, изучал труды французских мыслителей, историю греческую и латинскую, да и про день сегодняшний не забывал. По всему выходит, что нельзя уже жизнь прежним мерилом мерить и ты государь знамение тому Божье, верю я, что Бог тебя направляет, потому и мой долг разделить с тобой бремя сие!

– Благодарствую Петр Григорьевич, – приложил я руку к груди, – успокоил ты меня, теперь я точно уверен, что всё у нас получится, как надо. Ты что-то хотел спросить?

– Прости государь, что перебиваю и не заподозри меня в корысти, но коли уж мне нести ответственность за всю церковь придётся, не могу не поинтересоваться вопросом дальнейшего содержания приходов и монастырей. Согласно «Манифесту о секуляризации» 1764 года от Рождества Христова все церковные наделы переданы в государственную казну, а приходы содержатся по штату государственной Коллегии экономии, которая выделяет казенные деньги на их содержание. Сей порядок логичен, коли во главе церкви стоит сам государь, а как же быть сейчас?

– Хороший вопрос и хорошо, что спросил. Такие вопросы следует обсуждать без стеснения, чтобы дров не наломать. Как будет после не знаю, я не большой специалист в экономике, – развел я руками, – но покуда порядок финансирования церкви будет сохранён неизменным, соответствующие указания князь Вяземский уже получил. А после, я уверен, что вы с Григорием Александровичем в итоге придёте к правильному решению!

– Благодарствую государь, – кивнул он.

– Ну что ж, коли мы все технические вопросы уладили, пора и к делам перейти, а дела эти являются наиважнейшими, Петр Григорьевич. Потому, как от них зависит создание, можно сказать, «нового человека» – открытого новшествам и не забывающего о корнях, ценящего труд и семью, уважающего себя и закон, знающего свои права и обязанности. Однако, не смотря на столь громкие слова, для начала тебе нужно будет сделать всего лишь две достаточно простых вещи. Первое – организовать к окончанию полевых работ при каждой сельской церкви избу для обучения ребятишек грамоте, где станут трудиться преподавателями сами священники в свободное, так сказать, от основной деятельности время. Ведь других образованных людей на селе всё равно не сыскать. Деньги на избы и учебники, программы обучения и прочие моменты организует министр просвещения граф Бецкой. Указ мной уже подписан, губернаторам соответствующий наказ также дан, заодно и проверю их исполнительность. И второе – начать отваживать мужика от пьянства, к которому его силком принуждали долгие годы, «Устав о винокурении» я в ближайшее время отменю. Только делать всё это надобно не «ломая через колено», а личным примером. Первыми прийти в сельскую школу должны на общих основаниях дети священника, который, в свою, очередь не только на проповеди поведает про то, что пьянство грех, а и сам вкус вина забудет навсегда. Приверженцы старой веры ведь ни вина, ни табака совсем не употребляют, вот и преодолейте раскол, только в правильную сторону, а я погляжу…

***

Нижний Новгород встретил нас на седьмой день пути всё тем же буйством весенних красок, а также неожиданным (по крайней мере для меня) и невообразимым убожеством городских пейзажей. В прошлом мире мне здесь побывать не случилось, однако наверняка подавляющая часть жителей той России знакома (хоть каким-нибудь образом) с тремя главными достопримечательностями этого большого волжского города. Краснокаменным Кремлем на красивейшем берегу Волги, напоминавшем мне младшего брата Кремля Московского и выглядевшим, как и его собрат (по крайней мере на экране телевизора), всегда словно новый пряник, Нижегородской ярмаркой конца девятнадцатого века и, конечно же, автогигантом ГАЗ с его вездесущими грузовичками и маршрутками.

Понятно, что для появления двух последних брендов время ещё не пришло, но вот Кремль и всё остальное… Потеряв свое военное значение ещё в семнадцатом веке (после присоединения Казанского ханства и интеграции в единое пространство Руси последних остатков Золотой Орды), сейчас сердце города снаружи выглядело так, словно с него только в прошлом месяце сняли многолетнюю жестокую осаду, а кривые улочки и обветшалые дома Посада тут же напомнили мне «живописные» виды стамбульских трущоб. Город будто находился в междумирье, не найдя для себя нового места под солнцем, после того, как граница фронтира на востоке страны сместилась к берегам Тихого океана, основной вектор российской политики поменялся на западный, а торговые пути вдруг резко переориентировались на Северную столицу.

Единственным местом в городе, где более-менее поддерживался порядок, оказалась внутренняя территория Кремля, являвшегося в данный момент резиденцией местного губернатора. Ну, а виды с высоты смотровой площадки у Михайло-Архангельского собора открывались просто сногсшибательные. Широченная вода в месте впадения Оки в Волгу, поросшие зеленью острова с золотистыми песчаными пляжами посредине реки и множество небольших суденышек, снующих туда-сюда по водной глади под аккомпанемент криков чаек.

Простояв так минут десять под ласкающим кожу теплым весенним ветерком, я вдруг вспомнил историю о том, как в Советском Союзе на местных верфях строили даже атомные подводные лодки, которые потом внутренними водными путями выводили в море, и понял… Этому городу просто на роду написано быть центром судостроения. Конечно, до подводных лодок мы покуда не доросли, но мелкосидящие колесные пароходы, идеально подходящие для рек, сам Бог велел тут строить. Вот и нашлось Нижнему Новгороду его место под солнцем. Ведь подобные высокотехнологичные производства всегда требуют кучи вспомогательных, а также прорву обученного персонала, включая сюда и экипажи пароходов, подготовку которых также необходимо начинать с нуля.

Появившаяся идея настроила меня на деловой лад и я тут же направился в небольшой двухэтажный особняк губернатора, где разместил свою резиденцию, чтобы не отходя от кассы озадачить его хозяина подготовкой плана преобразования города и создания нового, так сказать, градообразующего предприятия. А именно – акционерного общества «Нижегородская пароходная компания», включающего в себя верфи, завод паровых машин, фабрично-заводское училище, пароходство с грузовым портом и «ракуху» (речное училище).

Спустя неделю

Утро первого летнего дня мы с митрополитом Платоном встречали на рыбалке. Живописный остров Печёрские пески раскинул свои золотые пляжи всего в паре километров вниз по течению от Кремля, отделившись от крутого, поросшего кустами берега неширокой, метров сто, и совсем неглубокой протокой. Вода в ней прогревалась намного быстрее, чем на главном русле Волги, привлекая сюда обилием корма водную живность со всей округи, что гарантировало нам (по уверениям местных знатоков) богатый улов. Хотя лично я приплыл сюда совсем не за этим.

– Иван Николаевич, – оторвался митрополит от созерцания покачивающегося на воде поплавка, – не поделишься про вчерашнее, да и вообще, мы чего здесь сей момент делаем?

– Что за вопрос, – усмехнулся я, показав рукой на наши снасти, – пришли удить большую рыбу, только каждый свою!

– Об этом то я и молвлю! – усмехнулся Платон в ответ.

– Ладно, как раз собирался просветить тебя Петр Григорьевич по поводу наших дальнейших действий, – добавил я немного серьезности в голос, – по-настоящему, то, чем мы сейчас занимаемся, называется «засада с живцом и подстраховкой» и ежели я окажусь прав в своих предположениях, то вскорости к нам должны пожаловать из леса гости, только вот гостинцы у них окажутся не очень приятные!

– Понятно, – тяжело вздохнул митрополит, – живцом, стало быть, выступаешь ты сам государь, а мы теперича дожидаемся, когда по нашу душу убивцы пожалуют!

– Истину глаголишь владыка, – с наслаждением потянулся я, одновременно контролируя боковым зрением местность по сторонам, – не зря же я на тебя броню надел (Платону достался броник Доброго, а я экипировался в свой). Да ты не переживай, её никакая пуля не возьмет, ну а коли в голову прилетит, тогда не обессудь, на всё Божья воля!

Платон после моих слов принялся истово креститься, бормоча молитву себе под нос, а после укоризненно покачал головой и промолвил:

– Ты государь не серчай на мои слова, скажу тебе, как на духу. Старше ты меня по годам и дела государственные и ратные зело ведаешь, только ведёшь себя временами, как шалопай малолетний. Где же это видано, чтобы самодержец самолично сидел и червяка на крючке из себя изображал, а ну как тебе самому, не приведи Господь, свинец в голову прилетит. Опять смута на Русь придёт?

– Двум смертям не бывать, а одной не миновать, – махнул я рукой, – но не переживай, сегодня я умирать точно не собираюсь, много ещё у меня дел осталось неоконченных. Ты главное Петр Григорьевич не забудь, как начнётся замятня, сразу падай на песок и голову из-за чурбака не высовывай, а дальше не твоя забота. Мои парни свое дело тоже зело веда…

Не успел я договорить, как кусты позади меня зашевелились, расступаясь перед вооруженными людьми, а значит время разговоров закончилось.

***

Несколькими днями ранее

По прибытию в Нижний Новгород, Добрый организовал масштабные разведывательно-поисковые мероприятия, которые уже через пару дней дали необходимый результат. Хотя, по правде говоря, обнаруженный объект не скрывался и сам двигался в нашу сторону по Казанскому тракту, оказавшись ничем иным, как тем самым Острогожским гусарским или теперь уже казачьим полком из состава повстанческой армии. Добрый встретил гостей на восточном берегу Волги и вечером вернулся в Кремль с докладом.

– Хорошие новости Командир, – на ходу проговорил разгоряченный скачкой Добрый, осушил в несколько глотков огромную кружку кваса и выдохнув, уселся на лавку, – дошли твои манифесты до народа и ополчение тут же принялось разбегаться по норам. Однако несколько тревожных и непонятных моментов остается!

– Ну давай, давай, рассказывай, не тяни кота за причиндалы, только по порядку! – присел я рядом и тоже налил себе кваса.

– Командует у острогожцев сейчас Захар Шебутнов, старый знакомец Пугачева, и докладывает он, что полк его действовал в авангарде армии, вместе с полком из яицких казаков. С властями в Хлынове действительно существовали договоренности и встретили их там с распростертыми объятьями. К сожалению, подробностей он не знает, на контакте с местными боссами находился один их подручных братьев Твердышевых. Там в Хлынове их и застал твой первый манифест из Питера. Ставка ополчения в это время выдвигалась из Перми, и они послали туда гонцов с докладом, чтобы уточнить задачу в связи с изменением обстановки, а сами остались на месте дожидаться основную часть войск. Хотя первоначальным планом предусматривалось сразу же продолжать движение на Нижний Новгород!

– Интересное кино получается, раз они собирались брать Нижний всего двумя полками. Почти, как там в Первую Чеченскую, когда Паша Грачёв грозился взять Грозный одним десантным полком! – высказал я мысль, одновременно отражая на листе бумаги ключевые моменты рассказа Доброго.

– В самую точку Командир, – ударил он кулаком по раскрытой ладони, – здесь они снова планировали использовать помощь пятой колонны внутри города, но увы, подробностями Шебутнов также не владеет. Это первый неприятный момент, а вот второй момент связан с загадочным исчезновением группы Пугачева…

После этих слов Доброго у меня прямо ком в горле встал от предчувствия беды. Понятно, что смерть мой постоянный попутчик и мне десятки раз доводилось отправлять подчиненных на боевые задачи (что автоматически подразумевало наличие смертельного риска) и переживать гибель своих боевых товарищей. Но, наверное, человек только тогда остаётся человеком, если это не становится для него нормой и просто сухими строчками в журнале боевых действий.

– По словам гонца из полка Шебутного, отправленного в ставку ополчения, – продолжил Добрый рассказ, – Пугачев, узнав от него о манифесте, собрал свою группу и сразу же двинулся на Хлынов, а гонец маялся в это время с животом и задержался в Глазове на пару дней. Сам же Шебутнов говорит, что через пять дней в Хлынов прибыли взмыленные гонцы из ставки и тут же подручный Твердышева с двумя сотнями доверенных людей бросили свой лагерь и срочно отправились на восток. Гонец Шебутнова вернулся в Хлынов через три дня после этого, а вот группа Пугачева в городе так и не появилась, пропав по дороге, хотя сворачивать там вроде некуда. При этом в сорока километрах от Хлынова, на переправе через Вятку, гонец обнаружил следы недавнего боя!

– Суки, – ударил я в сердцах кулаком по столу, понимая, что предчувствие меня не обмануло, – они ведь засаду на Пугачева на переправе устроили, других вариантов не просматривается!

– Походу ты как всегда прав Командир. По словам Шебутнова, эти пидоры вернулись в Хлынов через два дня без двух десятков бойцов и с полусотней раненых, объяснив произошедшее стычкой с отрядом гусар из Казанского гарнизона, – медленно проговорил Добрый и добавил со злостью, грохнув кулаком рядом со мной, – на куски порежу тварей!

Дальше всё оказалось просто. Шебутнов, на свое и наше счастье, дурных вопросов в Хлынове задавать никому не стал и, врубив дурака, решил якобы действовать по первоначальному плану. Только дойдя до развилки в Котельниче, его полк пошёл не северной дорогой на Шарью (как планировалось ранее), а свернул тайком на юг, на Чебоксары, где их и встретили последние новости из первопрестольной.

Как это обычно случается, полученная от командира Острогожского полка информация многое проясняла в текущей обстановке и в это же время порождала не меньшее количество вопросов и «белых пятен». Однако в том, что касается замысла «самоубийственного» маневра повстанческой армии, мне стало всё предельно понятно. Войск в Нижнем Новгороде имелось совсем немного и если пятая колонна открывает, как задумано, ворота Кремля, то сопротивление защитников города (если его вообще окажут) будет быстро подавлено. А уж с опорой на такую операционную базу, как Нижний, можно преспокойно взяться и за Казань (которая в этом случае сама оказывалась в частичной блокаде) или даже замахнуться на первопрестольную. Ведь взятие Москвы стало бы серьезной заявкой верхушки ополчения если не на единоличную власть в России, то, как минимум, на полноправное участие в ней. Следует признать, что разработчики плана весенней кампании со стороны ополчения потрудились зимой на совесть, однако я своим стремительным восхождением на русский престол устроил им грандиозный облом.

***

31 мая 1774 года

Временная резиденция Великого государя, царя Всея России Ивана Николаевича (она же особняк Нижегородского губернатора)

В последний день весны я в поте лица трудился Великим государем, изображая из себя какого-нибудь средневекового Людовика Эннадцатого или властелина Вестероса из «Игры престолов». Конечно, одеваться в различные «петушиные» наряды и обвешивать себя драгоценностями я не стал, но над внешним антуражем пришлось потрудиться на совесть. В зале для приемов смонтировали помост и установили на него два трона (побольше и поменьше), а всю эту конструкцию задрапировали самой богатой тканью и коврами, найденными в доме губернатора. В придачу к вычурной меблировке, десяток бойцов охраны дополнительно вооружились найденными в заброшенных оружейках Кремля и отдраенными до блеска старыми стрелецкими бердышами, а завершали композицию парочка поводырей в балаклавах с черными, злобными псами на цепях и огромная забрызганная кровью колода с торчащим из неё топором. Картина в итоге вышла гротескная, но предельно информативная, особенно для простых купцов-промышленников из глубинки, никогда ранее не бывавших при дворе государя.

– С чем пожаловал Яков Борисович? – с холодной, презрительной улыбкой встретил я прибывших в назначенное время на аудиенцию братьев Твердышевых.

– Окажи честь Великий государь, прими эти скромные дары земли уральской, вкупе с нашими сердечными заверениями в верноподданичестве! – отвесили братья мне земной поклон, периодически кося взгляд в угол зала, на кровавую колоду с топором.

Ничего не отвечая, я лениво пошевелил указательным пальцем, повелевая открыть сундуки, но, когда Яков потянулся к крышке одного из них, в грудь ему мгновенно упёрлась парочка бердышей охранников. Твердышев с испугом отдёрнул руки назад. Затем один из бойцов сам аккуратно откинул крышки, проверяя всё ли там в порядке, и только после этого открытые сундуки поднесли ближе к трону, показывая мне их (в целом ожидаемое) содержимое. Соболя и прочие меха в большом сундуке, различные самоцветы в ларце поменьше и целый сундук серебра в слитках.

Продолжая изображать из себя «охреневшего от ужасов мирной жизни» божьего помазанника, я небрежно махнул кистью, показывая, чтобы дары убрали в сторону и спросил:

– Твоё добро или решил награбленным у Демидовых поделиться?

– Как можно Великий государь, мы ведь не тати какие, упаси господь, чтобы разбоем промышлять! – принялся Яков истово осенять себя крестным знамением.

– Да ты никак шутить вздумал Яков Борисович, – добавил я в голос стали и пристально посмотрел ему в глаза, – ты ещё скажи, что заводы нижнетагильские и екатеринбургские не прибрал к своим рукам или как?

– Твоя правда Великий государь, твоя правда, да токмо за те заводы звонкой монетой уплачено и всё чин по чину оформлено, купчие и расписочки все имеются! – суетливо полез Яков рукой за пазуху, но опять оказался остановлен движением бердыша.

– Кто бы сомневался, небось и сам не откажешься купчую подписывать, коли к голове вот такую штуку приставят! – взял я со столика возле трона кремневый пистолет и ухмыляясь изобразил имитацию выстрела в побледневшего собеседника, – Ты Яков Борисович бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе, потому заводы демидовские завтра же в казну отпиши и радуйся, что покуда гору Магнитную за тобой оставляю. Всё, пшли вон!

Небрежно махнув рукой, я тут же потерял к Твердышевым интерес и повернувшись к митрополиту, тихонько сидящему с охреневшим видом на троне поменьше, нарочито громко обратился к нему:

– Слыхал я владыка, что рыбалка здесь на Волге чудо как хороша. Поэтому завтра мы с тобой рано поутру махнём на Печёрские пески, стерлядку половим!

Митрополит не успел ещё ничего ответить, как я снова повернулся к пятящимся задом посетителям, которые тут же оказались остановлены упертыми в спину бердышами.

– Ходят слухи, что на Урале фальшивая монета начала хождение, потому ожидай вскорости приезда ревизоров Яков Борисович. Ну а ежели они чего запрещенного сыщут, тут уж не взыщи…

***

Остров Печёрские пески

Брать с собой охрану на остров я не стал, чтобы, с одной стороны, не спугнуть добычу и в то же время не подставлять своих бойцов под первый, внезапный удар. Стрелять в меня издалека, лишая себя «удовольствия» прирезать царя собственными руками, злодеи скорее всего не станут, а вот с сопровождающими церемониться точно не будут. Поэтому с утра охрана приплыла на остров, сделала вид, что осмотрела там всё (для правдоподобности процесса) и отправилась мне на встречу, а после две лодки с бойцами встали посредине протоки и оказались вне зоны действительного огня гладкоствольных ружей, имея возможность спокойно реализовать преимущество своего дальнобойного оружия. Так мы с митрополитом оказались на пляже совершенно одни, если не учитывать незримого присутствия Доброго, наблюдающего за нами с противоположного берега в оптику своей снайперки, и двух групп бойцов в схронах неподалёку.

Появившиеся из зарослей десятка три вражеских бойцов двигались расслабленно (держа пистолеты за поясами, а ружья в опущенных руках) и с ухмылками на лицах, видимо предвкушая впереди «веселое приключение» в виде убийства парочки безоружных людей. Что ж, на первый взгляд, обстановка действительно располагала к тому, что сейчас они без проблем сделают свое «черное» дело и преспокойненько свалят отсюда. Охраны на пляже нет, бойцам в лодках грести сюда целую вечность, а я сижу перед ними на березовом чурбаке с голыми руками в галифе и нательной рубахе.

Злодеи не спеша охватывали нас с Платоном полукольцом, а я в это время идентифицировал идущую по центру парочку громил, выделявшихся на фоне остальных бандитов своими габаритами и похожих друг на друга, как две капли воды. Громилами, как я и предполагал, оказались личные телохранители Якова Твердышева братья Косолаповы, которых мне пришлось в своё время немного набуцкать в доме их хозяина в Оренбурге. Как говорится, что и требовалось доказать. Подняв вверх руку, я показал жестом, чтобы этих двоих пока не трогали, и махнул вниз, давая сигнал начать жатву.

Незримая и почти бесшумная коса смерти прошлась по рядам злодеев, в секунду уполовинивая их численность, после чего движение остальных мгновенно превратилось в Броуновское. Часть бросилась назад, под прикрытие зарослей, часть прыснула в разные стороны, и только братья Косолаповы устремились вперед со звериным оскалом на лицах, выхватывая из-за поясов громадные шестоперы, больше похожие на крыльчатки турбокомпрессоров, насаженные на, почти метровой длины, куски полуторадюймовых труб. На их беду, желание навредить мне оказалось сильнее, чем чувство самосохранения. Хотя, по большому счету, здесь они оказались правы. Шансы уйти с острова безнаказанными стремились к нулю, а так у них ещё оставалась теоретическая возможность поквитаться со мной.

Махать кулаками против двух громил с убойными железяками в руках я не собирался, поэтому быстро нащупал рукоятку револьвера с глушителем, прикрытого френчем на соседнем чурбаке, и отправил одну пулю в бедро бегущего первым брата. Подстреленный громила потерял равновесие и растянулся на песке, после чего второй брат оказался вынужден притормозить и начать огибать появившееся препятствие. Я в это время уже стоял на ногах, будучи в готовности ещё раз преподать непонятливым братьям урок (теперь уже последний для них).

Неожиданное падение первого брата никак не сказалось на планах второго и ещё сильнее оскалившись, он продолжил двигаться на меня, замахиваясь на ходу шестопёром. Улыбнувшись в ответ, я качнул пару раз корпусом и швырнул носком сапога песком ему в лицо. Сбитому с толку и на время ослепшему громиле ничего не оставалось, как попытаться ударить меня своей железякой наобум. Легко сместившись с траектории удара, я перехватил рукоятку шестопёра, полоснул ему по запястью ножом, выхваченным из ножен за спиной, и ушел вправо с нырком под его левую руку. Тут же развернувшись, я размахнулся и со всей дури обрушил трофейное орудие убийства сзади на плечо противника. Коротко вскрикнув от боли, громила рухнул на колени, орошая песок под собой кровью. Быстро окинув взглядом вокруг, я убедился в том, что вблизи меня «поляна» уже зачищена, а бойцы из схронов занимаются недобитками, и тут же переключил внимание на первого брата.

Подранок к этому времени уже успел встать на одно колено и теперь судорожно очищал от песка свой пистолет, чтобы ответить мне взаимностью. Дожидаться этого я, естественно, не стал и метнул ему в плечо нож. Пистолет снова оказался на песке, а я рывком сблизился с ним и добавил шестопёром по второй руке, чтобы не баловался. Письменные показания от них мне были без надобности (подчиненные Вяземского сами всё запротоколируют), а для дыбы, уверен, и сломанные грабки подойдут.

Ещё раз оглядевшись по сторонам, я убедился в том, что схватка окончательно завершена, бросил на песок тяжеленную железяку и махнул рукой Платону.

– Ты хотел узнать про вчерашнее Петр Григорьевич, тогда слушай. Это братья Косолаповы, – показал я поднявшемуся на ноги митрополиту на валяющихся на песке громил, – подручные Якова Твердышева, который вчера преподносил мне дары и бил челом, клянясь в верности. Тогда я уже знал, что пропал мой друг и соратник Емельян Пугачев с своими людьми, находившийся в гостях у Твердышева в качестве посла, и не просто пропал, а вероятнее всего убит и сделано сие по его приказу. Кроме того, мне было известно, что с братьями Твердышевыми из Хлынова прибыл второй отряд бойцов, который не разместился в городе, а схоронился в лесу, на том берегу Волги, а в Нижнем у него есть свои люди среди купцов. В принципе, этого было уже достаточно, чтобы приказать подвесить их на дыбу и выбить показания. Однако я люблю действовать наверняка, поэтому своими вчерашними словами заставил их проявить свою истинную сущность, но именно так, как было нужно мне – подставившись им в качестве живца на заранее подготовленном мной месте. Они и клюнули, а мы подсекли!

***

Пока я с братьями Косолаповыми устраивал «танцы на песке», в городе по сигналу Доброго ввели комендантский час, оперативно провели аресты известных нам фигурантов и приступили к их «экстренному потрошению», дабы выявить остальных лиц, причастных к заговору или имеющих связи с заговорщиками. Поэтому уже к вечеру первого июня мы имели перед собой практически полную картину произошедшего.

Выяснилось, что триггером событий, явившихся в итоге причиной гибели Емельяна Пугачева и ещё нескольких десятков человек (в том числе игумена Филарета, поехавшего на свою беду вместе с ними), послужило известие о подготовке похода гвардии на Архангельск, дошедшее вместе с манифестом из Питера до ушей братьев Твердышевых. Которые вдруг почему-то решили, что тоже попадут под раздачу, хотя, по их же словам, изначально против меня ничего худого не замышляли. Ну, а после убийства моих бойцов, пути назад у них уже не оставалось.

Тянуть резину с раздачей «заслуженных наград» я не стал и уже через два дня вдоль одной из кремлевских стен установили полтора десятка виселиц и привели в исполнение высшую меру наказания в отношении немногих оставшихся в живых твердышевских бойцов и предводителя местной пятой колонны – купца первой гильдии Никифора Балахнина. Самих братьев повезли в Москву, чтобы завершить их земной путь мучительной смертью на Лобном месте, а подручных Балахнина заклеймили и отправили на этап, на каторгу.

Единственное, что оказалось невозможным, это найти тела моих погибших бойцов, чтобы отдать им последние почести. После боя их сбросили в реку заметая следы, а майская Вятка (по словам знакомых с ней людей) отличалась полноводностью и достаточно сильным течением, да и времени с того момента прошло уже очень много. Поэтому митрополит Платон отслужил по ним панихиду, а я поручил губернатору установить обелиск на месте их гибели и назвать именем «Емельян Пугачев» первый пароход, построенный на новой верфи.

Вечером четвертого июня я вполне обоснованно посчитал, что наша миссия в Нижнем Новгороде успешно завершена и дал команду утром выдвигаться в первопрестольную, однако после ужина решил ещё немного потрудиться. Мне доложили, что в Нижнем появился Никита Акинфиевич Демидов, один из наследников и тёзка своего деда, основателя металлургической империи Демидовых, возвратившийся в Россию из длительного путешествия по Европе.

***

– Присаживайся Никита Акинфиевич, – показал я Демидову на стул посреди рабочего кабинета губернатора, решив побеседовать с ним в камерной обстановке, – рассказывай, где побывал, чего повидал?

– Благодарю Ваше Величество, – церемонно склонил голову крупный, немного полноватый, розовощекий мужчина лет сорока пяти, – моя вторая супруга Александра Евтихиевна молода, однако слаба здоровьем и у нее никак не выходило подарить мне наследника. Посему мы отправились в Европу для лечения на водах. Побывали в германских землях и во Франции, а в Лейдене, что в южной Голландии, супругу осмотрел известный в тех местах профессор Гобиус и выписал ей полную систему лечения, которое вскорости дало результат. Через пару месяцев супруга понесла и в сентябре 1772 года родила чудесную девочку, а вскоре снова понесла и в октябре прошлого года наконец родился наследник – Николай Никитич!

– Наследник – это хорошо, когда есть чего наследовать, – усмехнулся я, – а ты выходит целых три года по Европам путешествовал, кто же тогда за заводами твоими на Урале присматривал?

– Так у меня Ваше Величество повсюду толковые управляющие поставлены, самолично подбирал и обучал их премудростям горнозаводского дела, которые сам постиг, и отец мой Акинфий Никитич мне передал! – с самодовольным видом поведал Демидов, не придав значения моим словам о наследстве.

– Ну да, ну да, – покачал я головой, – слыхал я, что ты своих работных людей в ежовых рукавицах держишь и спуску голытьбе не даешь. Верно говорят?

– Всё так Ваше Величество, – утвердительно закивал он и показал сжатый кулак, – вот где у меня это подлое сословие, а по-другому с ними нельзя, сразу по миру пойдешь!

– Интересно получается Никита Акинфиевич, – показал я ему бумагу в своей руке, – вот тут писано, что прадед твой из государственных крестьян происходил, деду твоему Никите государь Пётр Алексеевич дворянство хотел пожаловать за заслуги его, но грамоту так и не подписал, а отец твой Акинфий ловчее оказался и дворянство всё же получил. Вот и ответь мне на вопрос, чем ты, потомок крепостного, от этого самого подлого сословия отличаешься, ежели не брать в расчет унаследованные от отца дворянство и заводы?

Вопрос оказался не в бровь, а в глаз. Никита Демидов ещё сильнее покраснел, превратившись в аналог вареного рака, и надув и так немаленькие щеки, попытался сформулировать ответ:

– Ааа, эээ… я, я Ваше Величество лично основал три новых завода в Нижней и Верхней Салде. Да, да на моих заводах столько чугуна и железа выплавляют, сколько все отцовы до раздела наследства не давали. Я, я сведущ во множестве наук и в дружеской переписке с Вольтером состою!

– Три новых завода это хорошо, только нет у тебя более вообще никаких заводов, ни новых, ни старых, – достал я из папки документы и бросил на угол стола, – вот купчие по которым Яков Твердышев скупил их в прошлом году, покуда ты в Европах моцион проводил, и тут же мой Указ о смертной казни братьев Твердышевых за организацию заговора и попытку покушения на меня. Думаю, ты уже наслышан о произошедшем здесь на днях. Сим Указом, в числе прочего, предусмотрена их гражданская казнь и, следовательно, обращение всего имущества в казну. А посему выходит, что наследник тебе уже без надобности, ты ведь теперь сам голытьба!

Это был шах и мат. Из Демидова будто выпустили приличное количество крови, от чего румянец с его щёк совсем пропал, а сами они серьезно потеряли в размерах. Однако жалеть его я не собирался.

– Мне доложили, что из всех наследников Акинфия ты единственный преуспел в горнозаводском деле и коммерции, поэтому я назначаю тебя управляющим акционерного общества «Уральская горно-металлургическая компания» в которую войдут все заводы, обращенные в казну из собственности братьев Твердышевых, вот Указ, – кинул я на угол стола очередной документ, – работу на заводах организуешь по образу и подобию Донецкой горно-металлургической компании. Сие означает – внедрение паровых машин и повсеместной механизации ручного труда, организацию фабрично-заводских училищ, восьмичасовой рабочий день и соблюдение техники безопасности, контракты с честной оплатой труда и всё прочее. Мой советник и совладелец компании барон Чернов проконсультирует тебя по всем вопросам, можешь даже съездить в Донецк на стажировку. Жить переедешь из Москвы в Екатеринбург и там откроешь за счет средств из своей мошны Уральский политехнический университет, где будут готовить инженеров для компании. С программами обучения и преподавателями поможет граф Бецкой. Ежели сможешь организовать всё чин по чину и через пять лет удвоишь производственные показатели, получишь в собственность треть акций компании. Ступай, аудиенция окончена!

В то время пока Викинг с Добрым наводили порядок на просторах Руси, операция «Палестина» перешла в свою следующую фазу. Обеспечив себя надежным тылом в виде военно-морской базы «Фамагуста» на Кипре, экспедиционный корпус генерал-майора фон Клаузевица направился на Святую Землю для выполнения основной задачи.

По обычной логике вещей, фон Клаузевицу, прежде чем приступать к оказанию помощи правителю Палестины, следовало начать переговоры, потратить уйму времени на согласование позиций и заключить в итоге договор, в котором бы обговаривались условия её оказания. Однако Викинг не собирался с головой окунаться в ближневосточные разборки, вешая на себя заботу о новых землях, которыми собирался рассчитаться с ним за помощь Захир аль-Умар аз-Зейдани. Поэтому прибыв в Хайфу-аль-Джадиду, генерал, проинструктированный Викингом, просто проинформировал правителя Палестины о наступлении новой реальности, по принципу – «Драку заказывали? Нет? Не важно, всё равно уже оплачено!».

В этой реальности экспедиционный корпус фон Клаузевица, вне зависимости от наличия или отсутствия помощи со стороны Захира, выступит против армии мамлюков султана Муххамада и с большой долей вероятности одержит победу. Захир же волен самостоятельно сделать выбор. Присоединиться к этой борьбе и стать союзником императора Ивана, взяв на себя (и своих наследников) ДОЛГ в виде услуги, за которым Иван когда-нибудь придёт, либо самоустраниться от борьбы и дальнейших отношений с империей. Однако и в этом случае император Иван будет считать Захира своим должником и обязательно спросит с него, только уже не как с друга и союзника, а с процентами.

Ну, а второй составляющей новой реальности стало известие о том, что отныне вся морская торговля с Европой из портов Палестины, Леванта и Сирии ведется только судами «Средиземноморской торговой компании», принадлежащей императору. При этом вмешиваться во внутренние дела на Святой Земле император Иван не собирается.

Долго раздумывать над ответом у Захира не вышло, из Египта пришли известия о начале завоевательного похода, и долг был принят. Что же касается торговли с Европой, то здесь у правителя Палестины вообще не было причин для печали, ввиду полного отсутствия у него торгового флота. Раньше всё шло через турецких купцов, теперь пойдёт через других – никакой разницы.

***

Высадив на берег Мариупольский драгунский полк и артиллеристов «Кальмиуса», приступивших к подготовке обороны столицы, фон Клаузевиц незамедлительно отправился в морской рейд по тылам противника, взяв с собой два батальона Первой штурмовой бригады в качестве десанта.

Спустя неделю, первой жертвой рейда стал Рашид – один из двух основных египетских портов, соединяющих Нил и Средиземное море. Вменяемый флот у египтян отсутствовал, как класс, поэтому легко разогнав десяток разномастных корабликов, попытавшихся оказать видимость сопротивления, Третья Средиземноморская эскадра устроила шквальную бомбардировку рейда и портовых сооружений, а высадившиеся к вечеру на берег штурмовые группы довершили дело, превратив город в пылающие руины. Через сутки второй египетский порт – Думьят, расположенный в восьмидесяти милях восточнее, повторил судьбу Рашида, египтяне окончательно лишились возможности снабжения наступающей армии по морю, а канониры контр-адмирала Юэля и головорезы Первой штурмовой только вошли во вкус.

Шестидесятитысячная армия султана Муххамада к этому времени подошла к границам Палестины у города Рафах, где её встретили передовые отряды армии Захира аз-Зейдани. Авангард мамлюков легко рассеял во встречном сражении немногочисленное прикрытие и преследуя отступающего противника достиг через двое суток первого крупного палестинского города – Яффы, где защитники огрызнулись уже посерьезнее, показывая своими действиями, что не собираются просто отсиживаться за стенами города. Назревало генеральное сражение, что абсолютно согласовывалось с планами султана. Однако, оказавшись десятого мая под стенами Яффы, мамелюки застали лишь брошенные жителями дома и бродячих собак на улицах города. Празднование победы откладывалось, Муххамад был в ярости.

В это же самое время, покончив с Думьятом, диверсионный отряд фон Клаузевица неумолимо двигался на северо-восток, продолжая зачищать прибрежные воды от остатков египетского каботажного флота. Развязка приближалась.

***

Раскинувшаяся на берегу Хайфского залива и прикрытая с юго-востока горным массивом, Хайфа-аль-Джадида представляла из себя весьма сложный объект для атаки с суши, оставляя нападающей стороне, при существующем уровне развития техники, весьма ограниченный выбор вариантов действий.

Гора Кармель, имеющая в наивысшей точке более чем полукилометровую высоту над уровнем моря, господствовала над окружающей местностью и во времена первой и, уж тем более, второй мировой войны стала бы приоритетной целью атакующей армии и основным узлом обороны для её оппонента. Однако сейчас она никого (кроме реактивщиков «Кальмиуса») не интересовала. Действительно, с какой целью лезть на поросшую непролазным кустарником и густым лесом, безводную гору, если с неё видно только небо и море, а нанести поражение можно только самому себе – свернув башку или переломав ноги на острых камнях.

Поэтому достигнув селения Джиср-эз-Зарка в тридцати километрах южнее Хайфы-аль-Джадиды, султан Муххамад, вполне ожидаемо, разделил свои силы на две части, обтекая горный массив с двух сторон. Сам султан продолжил движение вдоль побережья, а двадцатитысячный корпус Ахмад-бея направился в обход, по долине Мардж ибн Амер (она же Изреельская долина библейского Израиля), вдоль реки Эль-Мукатта, разделяющей горы Самарии и Галилеи и впадающей в Хайфский залив.

Утром семнадцатого мая передовые отряды мамлюков достигли стен Хайфы-аль-Джадиды, а Третья Средиземноморская эскадра высадила фон Клаузевица с десантниками в тылу у наступающей армии, на перекрестке дорог у Джиср-эз-Зарки, и заняла позиции для бомбардировки прибрежной дороги. Мышеловка захлопнулась.

***

Гора Мегиддо, перекрывающая северный выход из Изреельской долины, стала широко известна благодаря греческому слову Армагеддон, представляющему собой транслитерацию словосочетания хар Мегиддо (на иврите – гора Мегиддо), которое упоминается в «Апокалипсисе» Иоанна Богослова, как место последней битвы сил добра со злом в конце времен, а в более широком смысле стало названием и самой последней битвы. И хотя в нашем случае эпицентр событий находился на некотором удалении от горы Мегиддо, дальнейшие события явились для армии султана Муххамада настоящим Армагеддоном.

Дождавшись подтягивания и уплотнения боевых порядков мамлюков на небольшом пятачке у впадения Эль-Мукатты в Хайфский залив, занявший позицию на вершине горы дивизион РСЗО, обрушил сверху на головы бойцов корпуса Ахмад-бея шестьдесят реактивных снарядов. Одновременно с этим, артиллерийская батарея, прикрываемая двумя батальонами драгун, выкатила свои орудия из южных ворот крепости на прямую наводку и открыла беглый огонь картечными гранатами вдоль прибрежной дороги, превращая атакующие колонны в мясной фарш.

Обе части армии вторжения обратились в беспорядочное бегство, но султану Муххамаду не повезло больше. Для него дорога домой оказалась перекрыта железной стеной щитов Первой штурмовой бригады, подкрепляемой убийственным огнём дальнобойных винтовок и сотен орудий кораблей контр-адмирала Юэля. К вечеру армия султана Муххамада (и он лично) прекратила свое существование.

Трофеями бойцов Первой штурмовой бригады стала походная казна султана, а остальное добро было оставлено с барской руки местным воякам. Хайфа-аль-Джадида ликовала. И только хмурые, неразговорчивые пришельцы с севера, только что с ужасающей легкостью, словно какого-то таракана, смахнувшие со стола истории султана Египта вместе с его огромной армией, деловито грузились на свои могучие корабли и собирались молча удалиться восвояси.

Захир аль-Умар не понимал, почему северяне не развивают свой успех, но не собирался упускать представившийся ему шанс и сам обратился к фон Клаузевицу с деловым предложением – отправиться в повторный диверсионный рейд в Египет и, воспользовавшись временным управленческим хаосом, попытаться освободить бывшего египетского правителя Али-бей аль-Кабира, томящегося в Каирской темнице.

Генерал для вида «повыёживался», а потом выставил «прайс» за свои услуги. Освобождение его соратника по борьбе с османами будет стоить Захиру ещё два ДОЛГА, однако он может убедить Али-бей аль-Кабира добровольно принять один из них на себя и тогда за Захиром снова останется всего лишь один, вместо трёх. Справедливо рассудив, что деваться узнику будет некуда, Захир с радостью согласился на предложенные условия.

Это и было сверхзадачей, которую поставил Викинг перед фон Клаузевицем и его экспедиционным корпусом – постараться (не показывая особой заинтересованности и, одновременно, засветив мощь своего оружия) привести к власти в Египте лояльного правителя. Закрывая тем самым на ближайшее время вопрос арабской экспансии на север и получая доступ к поставкам египетского хлопка, так необходимого для производства ПОРОХА, ну и ещё всяких разных полезных вещей…

В первопрестольной мы оказались двенадцатого июня, а уже через три дня, вечером, туда прибыли Потемкин с Гномом. Однако, собравшись за ужином, мы начали трапезу не с произношения тостов за встречу, а с поминания наших погибших товарищей.

– Давайте братцы выпьем за упокой души нашего верного друга и боевого товарища Емельяна Ивановича Пугачева, и всех бойцов группы, геройски павших в неравном бою, пусть земля им будет пухом! – поднял я стопку.

Выпив не чокаясь, я продолжил, взяв со стола бумагу:

– А вот друзья мои письмо, цена которому три десятка жизней наших боевых товарищей!

– Как это? – удивленно посмотрел на меня Потемкин.

– Да всё просто, это письмо от Пугачева, отправленное им из Перми ещё зимой. В нём он рассказывает о контактах братьев Твердышевых с архангельским городским головой Фёдором Баженовым, который пошёл на сотрудничество с англичанами. И добиралось это письмо сюда почти пять месяцев, проделав удивительный путь в шесть тысяч вёрст по Уралу, Поволжью и Новороссии до крепости Хотин, а потом через Львов, Брест, Кёнигсберг и Курляндию до Питера, и уже оттуда в Москву. Пришло только на днях, когда мы в Нижнем были. А ведь узнай я в Петрограде про эти контакты, то решил бы сначала все вопросы с ополчением на Урале и уже только потом взялся за северян. Вот вам и цена своевременного получения информации!

– Да, судьба! – вздохнул Григорий, перекрестившись.

– И вот дабы такого более не случалось, – продолжил я, – мы должны соединить всю страну линиями оптического телеграфа, удобство которого ты Григорий уже мог оценить в Крыму. Ладно, этот вопрос позже ещё обсудим, хотя подготовительную работу в Питере я уже организовал, а теперь давай рассказывай, что у нас на югах творится?

– В целом, всё слава Богу, ежели не считать известий о начале вторжения персов в азербайджанские княжества, вот, – протянул мне Потемкин донесение от атамана Кубанского казачьего войска, – перед самым моим отъездом поступило. Нашим землям покуда ничего не угрожает, однако турка, который всегда им противовесом выступал, сейчас нет, а значит совершенно неизвестно, как там может всё обернуться. Местные князьки персам не соперник, а ведь после они могут и за Картли-Кахетию взяться, что грозит уже выходом персов к побережью Черного моря. А сие нам совершенно не надобно!

– Что ж, всё идёт по плану, – усмехнулся я и пояснил для удивленно посмотревшего на меня Потемкина, – один загадочный ирландский еврей из Северной Америки предупреждал нас о возможности такого развития событий и оказался прав. Впрочем, прав и ты в том, что касается выхода к Черному морю. Новые конкуренты нам совсем без надобности!

– Командир, зато можно будет минометы испытать в реальных условиях! – взял слово Гном.

– Оба на, – обрадованно посмотрел я на него, – я не ослышался?

– Сделали шесть образцов сто двадцатых, – покачал Гном утвердительно головой, – до идеала им ещё далековато, но, в целом, продукт годный. Только мин маловато, около трехсот штук осталось после проведения заводских испытаний!

– Гномчик, – обрадованно протянул Добрый, – да ты просто красава, дай я тебя расцелую!

– Спасибо братуха, но обойдусь, – замахал Гном руками, – мне жены достаточно!

– Погоди Гном, – прервал я их дружескую пикировку, – получается ты на промышленное производство тротила вышел или всё же порохом решил мины снаряжать?

– Конечно тротилом, только производство пары-тройки сотен килограммов в месяц сложно назвать промышленным. Хотя проблема сейчас совсем не в масштабировании производства. Технологические вопросы практически решены, а вот с компонентами проблема. Вернее, с одним компонентом – азотной кислотой. До синтеза аммиака из воздуха, нам ещё, как до полета на Луну, а на селитрянницах далеко не уедешь. Дай Бог, чтобы для производства пороха хватило. Поэтому рано радоваться Командир, нужно что-то с селитрой решать! – пожал плечами Гном.

– Гном, ты гений, за такое тебе по любому нужно орден вручить, самый высший. Григорий, – повернулся я к Потемкину, – какой у нас?

– Высшим считается орден Святого апостола Андрея Первозванного! – недолго думая ответил Потемкин.

– Отлично, значит с орденом решили, а с селитрой действительно нужно что-то делать, – почесал я в задумчивости затылок и с легкой небрежностью в голосе спросил, – десять тысяч тонн хватит?

– На первое время хватит конечно, – хмыкнул Гном, – только ты так спрашиваешь, будто у тебя пара железнодорожных составов с селитрой где-нибудь в Балашихе совершенно случайно завалялась!

– Ну, составов, конечно, нет, по железной дороге у нас ты специалист, а вот пара десятков испанских галеонов с чилийской селитрой найдётся, – с улыбкой щёлкнул я пальцами, – Маркиз де Сантильяна, с которым мы познакомились на Мальте, воспользовался моим советом и поехал в Южную Америку делать политическую карьеру на должности вице-короля Перу, в состав которого входит и пустыня Атакама. Я написал ему, что готов купить на пробу партию селитры для удобрения полей в Швеции и на Мальте. Самих испанцев эта информация не должна сильно заинтересовать, у них с урожайностью и так вроде всё в порядке, поэтому какое-то время можно рассчитывать на эксклюзивные поставки. С Мальты груз тайно вывезет в Мариуполь на своих кораблях Антонио, а вот в Швеции организуешь производство на месте, в дополнение к остальным моим задачам!

– Вот это гениальный заход достойный ордена Командир, – воскликнул Гном и пожал плечами, – а я ведь ничего нового пока не придумал и на багаже с прошлого мира выезжаю!

– Ладно, не прибедняйся, – махнул я рукой, – тебе только за наличие этого багажа и способность применять его на практике памятник при жизни положен, но с тобой мы все вопросы по дороге в Питер ещё успеем обсудить, а вот с вторжением персов нужно сейчас решать!

– Так, а чё тут решать Командир, – безапелляционно произнёс Добрый, – кто здесь лучший испытатель минометов? Не зря же я под Попасной в батарее у Сумрака практиковался!

***

С предложением Доброго я спорить не стал, поэтому уже через день он забрал два отряда спецназа и двинулся на юг. Учитывая неопределённость обстановки, ставить ему детальные задачи я даже не пытался, ограничившись стандартными фразами «действовать по обстановке» и «не лезть на рожон». Судьба самостийных закавказских князьков меня не интересовала совершенно, однако пускать персов в Абхазию и севернее реки Куры я тоже не собирался (бакинскую нефть никто не отменял). Идеальным же вариантом стали бы договоренности с персами о разделе зон влияния по тем же границам, что мы установили пять лет назад с турками, и налаживании прочных дипломатических и торговых отношений.

Ну и было бы неплохо, в довесок к такому договору, прояснить для себя роль нашего ирландского друга и его организации в происходящих событиях. Ведь обладать подобной информацией можно было только в двух случаях. Ну, во-первых, просто имея своего человека в персидских властных кругах, который имеет доступ к необходимым сведениям, а скорее всего принимает участие в выработке управленческих решений. И самое главное, имеет возможность доставить информацию адресату, притом в кратчайшие сроки, что в сегодняшних условиях являлось весьма нетривиальной задачей. Но здесь у меня возникали сомнения в том, что какая-то тайная еврейская организация могла обладать подобными возможностями, да ещё и в исламском государстве. А значит, у нас оставался только один вариант – информацией о планируемом вторжении персов в Закавказье обладали люди со стороны, европейцы, которые сами его и организовали или, как минимум, поспособствовали (технически, финансово и мотивационно). И здесь можно утверждать безапелляционно – этими европейцами могут быть только англичане, а значит у господина Голдстейна отличные информаторы на Британских островах или он совсем не тот, за кого себя выдаёт, или всё это одновременно.

В таких условиях большая армия Доброму была без надобности. Поэтому он заберет по дороге в Острогожске казачий полк, отдохнувший недельку после похода на Урал, потом остатки усиленного минометной батареей артполка «Кальмиус» в Донецке, а затем ещё пару тысяч казаков на Дону и Кубани, проведя попутно их перевооружение на новые винтовки СВЧ-1. Огневой мощи такой тактической группы должно с лихвой хватить для произведения неизгладимого впечатления на любое количество персидских возмутителей спокойствия.

Распрощавшись с Добрым, мы тоже не стали задерживаться в первопрестольной и на следующий день двинулись в Петроград. Изначально, у меня, конечно, проскакивала мысль, отправиться в Европу по земле и посмотреть по дороге на западнорусские земли, но в итоге я решил отказаться от такого путешествия. Дорога по морю выходила короче по времени, а по дороге до Питера можно было решить ещё уйму вопросов, требующих обсуждения с Потемкиным и Гномом. И самым главным из них, являлся, естественно, вопрос о земле.

***

– Все послабления для крестьян, которые оказались отменены после смерти Екатерины Алексеевны, я уже вернул, – начал я разговор, как только наша колонна покинула Кремль, – но ты Григорий и сам должен понимать, что это только начало. Сегодняшнее положение вещей, в части крепостного права, является неприемлемым с любой точки зрения, хоть гуманистической, хоть экономической – это просто тупик. В нашем прошлом мире крестьянский вопрос обсуждался на протяжении более чем полувека и решился только в 1861 году и то, по всеобщим оценкам, весьма коряво. Фактически лишив крестьянина земли и загнав его в долги, которые так никто и не выплатил. Нам же необходимо решить этот вопрос в ближайшее время, хотя бы за пару-тройку лет, не допустив при этом голода и беспорядков. Есть предложения?

– Да, вопрос действительно непростой, – вздохнул Потемкин, – это же переворот всего уклада жизни и, самое главное, покушение на права дворян-землевладельцев, котор…

– Кстати, – перебил я его, – как раз про права дворян-землевладельцев хочу уточнить. Помнишь, когда Екатерина Алексеевна мне десять тысяч государственных крестьян пожаловала, никаких документов о владении землей в Бахмутском уезде мне не давали и я просто получил у неё добро на их использование. А у остальных, как с этим дело обстоит?

– Хм, – задумался он на мгновение, – а ведь действительно, государь обычно жалует какое-то количество душ дворянину, например деревеньку в десяток дворов, и основанием для владения землей становится просто факт проживания на ней принадлежащих хозяину крестьян. То же самое происходит и при купле-продаже, купчие оформляются только на мужиков, а всё остальное идёт, так сказать, довеском. И что самое примечательное, сказать, где заканчивается земля одной крестьянской общины и начинается земля другой, могут только сами крестьяне, работающие на ней. По этой причине в 1765 году манифестом Екатерины Алексеевны объявили о проведении межевания земли, создали Межевую комиссию и утвердили «Генеральные правила». Я в работе сей комиссии участия не принимал, поэтому о результатах её работы сейчас ничего пояснить не смогу, но слышал, что под давлением землевладельцев отказались от проверки владельческих прав, пусть даже и через сверку с подушными описями, а решили принять за основу принцип фактического владения при отсутствии споров с другими землевладельцами!

– Интересно девки пляшут, – удивленно покачал я головой, – это же сколько государственной земли ушлые помещики решили прибрать к своим рукам путём самозахвата… А кто в Великороссии самые крупные владельцы крепостных?

– Насколько я помню, графу Петру Борисовичу Шереметеву принадлежало тысяч шестьдесят пять, а графу Разумовскому около сорока тысяч душ, у графа Александра Сергеевича Строганова было немногим более двадцати тысяч мужиков, а следом за ним в этой Табели о рангах располагались три брата Голицыных, братья Орловы и братья Нарышкины – тысяч по пятнадцать душ. Кстати Иван, ты так и не рассказал, что сталось с виновниками гибели Екатерины Алексеевны? – поинтересовался в ответ Григорий.

– Ну да, не серчай, забыл. Просто я этот вопрос для себя уже закрыл и вычеркнул из списка задач, хотя единственный виновник её гибели, ежели не учитывать императора Иосифа, справедливого наказания всё же избежал, – развел я руками, – Никита Панин сам принял яд. Что же касается Алексея Орлова, то он оказался виновен только в организации заговора и наказан своеобразным аналогом гражданской казни – лишен всего, кроме жизни, но после присягнул мне и взят на службу рядовым бойцом спецназа. Поэтому братья Орловы и Разумовский из твоего списка нуворишей выбывают, а что ты можешь сказать про Шереметева и Строганова?

– Пётр Борисович старший сын соратника государя Петра Алексеевича фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, товарищ детства императора Петра Второго, генерал-аншеф, обер-камергер императорского двора при Петре Третьем, при воцарении Екатерины Алексеевны жалован должностью сенатора. В 1768 году, после смерти своей супруги Варвары Алексеевны, испросил у государыни соизволения на полную отставку, с 1772 года московский губернский предводитель дворянства, поддерживал хорошие отношения с князем Вяземским. Наследников двое – сын Николай и дочка Варвара. Насколько я знаю, особых талантов на государевой службе никогда не показывал, однако хитёр и умеет расположить к себе людей. Хозяйство свое содержит в полном порядке, вникая в каждую мелочь, деньгами особо не сорит, при этом любит роскошь и иногда, когда нужно поддержать честь фамилии, устраивает грандиозные приёмы, не уступающие по размаху императорским. Про дочку ничего сказать не могу, а вот Николай Петрович в возрасте восемнадцати лет, в год смерти матери, был пожалован в камер-юнкеры, а на следующий год отправился в заграничное путешествие. Вот наверно и всё! – поведал он подноготную главного российского олигарха этого времени.

– Понятно, – саркастически усмехнулся я, – нам турок войну объявил, а молодой отпрыск богатого отшельника, все заслуги которого заключаются в знатном происхождении, по заграницам катается. Как будто в двадцать первый век вернулись бля…, ладно, рассказывай дальше!

– Про Строганова сказать особо нечего, – пожал Григорий плечами, – возрастом около сорока, в наследство от отца достались чугунолитейные заводы и соляные промыслы в Пермской губернии, на государевой службе не состоял, хотя участвовал в работе комиссии по составлению нового уложения. Женат на княжне Екатерине Петровне Трубецкой, дочери сенатора, действительного тайного советника князя Трубецкого, наследников нет. Несколько лет уже живет за границей…

– Достаточно, – махнул я рукой, – думаю, что истории Голицыных и Нарышкиных особо не отличаются, учитывая, что я про их государственную службу тоже ничего не слышал. Получается, что среди всех, кого ты назвал, единственный, кто заслуживает уважения – это Алексей Орлов, настоящий русский офицер, добившийся положения при дворе своими делами на благо Отечества. Про права этих нахлебников ты хотел мне напомнить в начале разговора?

– Но не все же дворяне сплошь нахлебники, а как же офицеры в армии и чиновники? Ты же сам сказал, что необходимо избежать голода и беспорядков! – возразил он.

– Да понятно, потому и сказал, что благими намерениями устлана дорога в ад. Вопрос сложный и изданием Указа про всё хорошее, против всего плохого, такие дела не решаются, но, по крайней мере, одна хорошая новость уже есть – не придется ни у кого землю отбирать, раз она и так в государственной собственности. А вот заводы и промыслы Строганова в Перми точно изымем в казну, будто они во время смуты оказались в собственности у братьев Твердышевых, и включим их в состав Уральской горно-металлургической компании, но это сейчас к делу не относится. По теме предложения есть?

– Думать нужно, сам же сказал, что вопрос сложный, – покачал головой Григорий, – только без крестьян земля всё равно никакой ценности не имеет, кто же её обрабатывать то будет?

– Это пока не имеет, – усмехнулся я, – но, мне кажется, в центральных областях недостаток земли уже присутствует, а дальше будет только хуже. Поэтому, как сказал один продуманный человек – покупайте землю, её больше не делают. Но, это так, к слову, а что касается земельной реформы, тут я вижу только один способ сохранить государство и изменить положение крестьян. Нужно увязать владение землей, но без крестьян, с государственной службой!

– Ты хочешь ввести обратно обязательную государственную службу для дворян? – с сомнением в голосе, спросил он.

– Конечно нет, – возразил я, – этот механизм себя уже изжил, на государственную службу следует привлекать людей достойных и способных, без деления на сословия, которые необходимо уравнять в правах в этом отношении!

На лице Потемкина отразилась напряженная работа мысли и после недолгой паузы, он высказался:

– Тогда предлагаю поначалу не давать крепостным полную свободу, а просто вернуть их из личной собственности в разряд государственных. Это, конечно, не оградит нас от недовольства дворян, лишившихся источника дохода, однако позволит не допустить хаоса!

– Хорошо, торопиться не будем, – согласился я, – за лето и осень нужно уточнить списки людей, находящихся на государственной службе, и сделать срез по состоянию, например, на первое декабря. Землю, переходящую в их собственность, необходимо чётко обмерить за следующий год, без приписок, но документы о владении выдавать только начиная с 1780 года или после двадцати пяти лет службы, смотря, что наступит раньше. Государственным служащим будет запрещено лично заниматься хозяйственной деятельностью во время службы, они смогут и будут обязаны сдавать свою землю в аренду общине, которая сейчас обрабатывает её, но по фиксированной ставке. Вся остальная земля по умолчанию находится в государственной собственности и сдается в аренду крестьянским общинам по такой же ставке, чтобы все были в равных условиях. С цифрами разберешься сам, однако арендная ставка и налоги на прибыль должны быть такими, чтобы обеспечивать постоянное накопление денег у общины. Нужно сделать крестьянина сытым и зажиточным, способным покупать промышленные товары и новые орудия сельскохозяйственного труда, естественно отечественного производства, только это позволит нам развиваться дальше!

– А как же быть с теми людьми, которые станут поступать на государственную службу после первого декабря, и с дворянами лишившимися всего? – уточнил Потемкин.

– С желающими поступить на службу заключаем контракт на двадцать пять лет и в дополнение к жалованию выделяем небольшой земельный надел, который будет расти по мере продвижения по службе, однако до окончания службы земля будет только в управлении служащего и перейдёт в его полную собственность по выходу в отставку. Наделы будем выделять в Новороссии и за Уралом, обеспечивая тем самым освоение новых земель, только за Уралом норму сделаем в два раза больше, – недолго думая, ответил я, вспомнив некоторые подходы из прошлого мира, – а что будет с Шереметевым и прочими бездельниками, меня совершенно не интересует, пусть открывают своё дело, покуда есть на что, или прожигают свои состояния, плевать. Таких, по моим расчетам, меньше ста тысяч на всю Россию, начнут бузить, рога быстро пообломаем!

***

В оставшееся по пути время, мы успели обсудить ещё уйму вопросов. Систему государственного управления и образование, медицину и промышленность, и даже предстоящую реформу армии. Естественно, систему рекрутских наборов следовало отменять и вводить смешанную систему комплектования – профессиональный офицерский и сержантский корпус, получающий достойное денежное содержание, и всеобщая служба по призыву на три года, дополняемая набором по контракту, после окончания срочной службы. Только заниматься преобразованием армии начнем потихоньку со следующего года, разобравшись к этому времени с помещиками и крестьянами, и, самое главное, с обстановкой в Европе и на Кавказе. Конечно, на западном направлении сил у меня сейчас вполне достаточно, но что-то мне подсказывает, что впереди нас ожидают весьма бурные времена, поэтому торопиться ломать работающий механизм раньше времени не стоило.

Ну и, конечно, детально обсудили задачи Гнома в Швеции, где ему предстояло вместе с Магнусом Полхемом (который ожидает встречи с ним уже два года) организовать шведский аналог Донецкой горно-металлургической компании, которая должна в кратчайшие сроки обеспечить мои армии в Северной Европе новым оружием и боеприпасами, а также обеспечить дублирование критически важных производств. А то, не дай бог, пожар на Лисичанском пороховом заводе случится и всё, тушите свет.

В принципе, проблем на этом направлении не ожидалось. Технологический уровень шведских предприятий, уже освоивших производство станков, паровых машин, кокса и стального проката, позволял им без раскачки приступить к работе. Теперь оставалось только стандартизировать единицы измерений, а также внедрить отработанные в Донецке подходы к организации производства. Однако, ограничивать сферу деятельности тандема таких великолепных инженеров, как Гном и Полхем, только переносом готовых технологий на шведскую почву, было бы с моей стороны весьма недальновидно и расточительно. Поэтому одну амбициозную задачу для них я придумал заблаговременно, а вторая всплыла сама, в ходе одного из обсуждений вопросов сельского хозяйства.

Первым делом, они должны будут спроектировать и заложить на новых верфях в Сконе первый, по-настоящему океанский, боевой пароход специальной постройки. Ведь, при всём уважении к изделиям севастопольских верфей, черноморские боевые катамараны являлись кораблями исключительно прибрежной зоны, к тому же представляя из себя продукт переделки небольших парусных судов. Ну а выбор для этого Швеции объяснялся весьма просто – в России пока не существовало верфей, способных обеспечить строительство корабля приемлемой размерности. Да и чего греха таить, опыта и знаний у скандинавских корабелов, к тому же постоянно контактировавших с англичанами, было намного больше. Однако Гном возьмет с собой для участия в проекте питерских мастеров, которые после смогут реализовать полученные знания на новых Кронштадтских верфях.

И хотя строительство парохода нельзя было назвать плёвым делом, вторая задача являлась на порядок более амбициозной и её решение открывало перед нами совершенно ошеломительные перспективы. Ведь пароходы всего лишь обеспечат нам преимущество в морском бою, а вот КОНСЕРВЫ, если развернуть их массовое производство за приемлемую цену, просто перевернут весь уклад сегодняшней жизни. Они же не просто позволят совершать длительные морские путешествия с комфортом или обеспечивать армию в походе. Консервы дадут возможность сохранять излишки продукции и создавать запасы продовольствия на случай чрезвычайной ситуации, что изменит всю сельскохозяйственную и рыбопромысловую отрасли.

Но это была лишь одна сторона медали. Второй стороной являлось то, что, научившись работать с тонким металлическим прокатом и создавать, хотя бы, полуавтоматические производственные линии, можно будет уже замахнутся, наконец, на производство металлических гильз, со всеми вытекающими последствиями…

***

До северной столицы мы добрались двадцать восьмого июня, за два дня порешали на месте все неотложные вопросы и первого июля эскадра взяла курс на запад. Но вечером, перед отплытием, мы всё же нашли время попариться в баньке и спокойно поговорить за жизнь под рюмку чая, где Григорий, наконец, раскололся, что всё-таки женился на грузинской красавице Михришах-Султан (как мы с Антонио ему и предлагали прошлым летом). Супруга, естественно, снова приняла православие и стала Марией Георгиевной Потемкиной, и вскоре молодожены ожидают прибавления в семействе. Искренне порадовавшись за друга, я со спокойной душой покинул Питер, чтобы вновь с головой окунуться в дожидающийся меня «жабогадюкинг» европейской политики.

Через неделю, миновав траверз острова Борнхольм, фрегат с Гномом и его группой продолжил путь на запад, в столицу Скандинавии, а остальная эскадра повернула на юг и доставила меня с бойцами восьмого июля на остров Рюген.

Надолго задерживаться на острове я не собирался, чуйка вопила на всю возможную громкость – нужно торопиться, в ближайшее время в Европе грядут масштабные события. Поэтому, оперативно проверив деятельность учебного центра, я забрал с собой полсотни отобранных Вейсманом в спецназ бойцов из состава финских егерей и абордажных команд, а также две сотни кандидатов из различных родов войск, прошедших подготовку по программе морской пехоты, и направился в Берлин.

Естественно, до проверенных походами и схватками ветеранов новобранцам было ещё далеко, но, как говорится – были бы кости, а мясо нарастёт. Однако по сравнению с обычными солдатами этого времени они уже находились на недосягаемой высоте, поэтому я снова имел в своём распоряжении четыре сотни супербойцов, вооруженных по последнему слову местной науки и техники. Ведь Гном привез с собой с Донбасса сотню шестизарядных СВЧ-2, две сотни однозарядных винтовок и полтысячи клонов гранат Ф-1, производство которых развернул одновременно с тротилом. Если учесть наличие у ветеранов ещё сотни СВЧ-2, полсотни Галилов, старичка Браунинга с полутора тысячами патронов и трех РПГ-7 (с тремя десятками гранат), то можно смело заявить – такому подразделению вполне по силам самостоятельно захватить две трети немецких «независимых» княжеств.

Вечером тринадцатого числа мы оказались в столице Бранденбурга, где во дворце Сан-Суси меня встретил барон Армфельт, которому я ещё в марте поручил передислоцироваться вместе со своим аппаратом из Стокгольма в Берлин, имеющий на порядок лучшее расположение для оперативного получения информации о европейских делах.

– Добрый вечер Ваше Величество, как добрались? Вы отдохнёте с дороги или желаете сейчас же выслушать доклад? – принялся барон уточнять на ходу порядок дальнейших действий.

– Добрый вечер Густав, к чёрту отдых, – отмахнулся я, – после путешествий по моей необъятной Родине, поездка между Рюгеном и Берлином больше смахивает на загородную прогулку. Ведите в свой рабочий кабинет, сдаётся, что вам есть чем удивить меня!

– Как всегда вы абсолютно правы Ваше Величество, – кивнул он и дойдя до конца коридора, распахнул высокие двустворчатые двери кабинета, – Прошу!

Налив из графина на журнальном столике бокал воды, я с удовольствием утолил жажду, сел в кресло и пригласив жестом барона присесть на диван у столика, сказал:

– Давайте, рассказывайте Густав, кто на сей раз умер?

– Так вы уже знаете? – удивленно ответил он вопросом на вопрос.

– Стоп, – поднял я руку, – это была неудачная шутка, а теперь давайте всё по порядку, кто умер, когда, от чего и чем это нам грозит?

– Эээ, в одном случае смерть наступила от естественных причин, по крайней мере таковы официальные заявления, а по второму случаю барон фон Вейсман ещё проводит дознание, с какого начать Ваше Величество? – поинтересовался он.

– Даже так, – покачал я головой, – ладно, начните с первого!

– Три недели назад, двадцать третьего июня, от чёрной оспы скончался, не оставив наследников баварский курфюрст Максимилиан Третий, по этой причине её величество София Альбертина убыла на внеочередное заседание рейхстага в Регенсбург! – доложил барон.

– Слова «не оставив наследников» и сбор рейхстага подразумевают под собой начало борьбы за власть в Баварии, я вас правильно понял?

– Совершенно верно Ваше Величество, – кивнул барон, – со смертью Максимилиана пресеклась баварская линия Виттельсбахов, что означает переход власти к старшей линии Виттельсбахов из Пфальц-Зульцбахского дома…

– Кто претендует на титул курфюрста? – сразу поинтересовался я главным вопросом.

– Первым в очереди на наследование стоит курфюрст Пфальца Карл Филипп Теодор, однако он уже совсем не молод и у него нет законных наследников. Поэтому император Иосиф тотчас же принялся оказывать на него давление, под угрозой объявления баварских земель выморочными, чтобы склонить его к заключению соглашения. Детали сделки пока держатся в секрете, но есть сведения, что австрийцы претендуют на Нижнюю Баварию, владение которой позволит им, так сказать, округлить свои земли, улучшив сообщение между Штирией и Тиролем. Однако следующий в очереди на наследование баварских земель Карл Второй Август из дома Пфальц-Биркенфельд-Цвейбрюккен против дробления земель и считает соглашение ущемлением своих прав…

– Достаточно Густав, – остановил я доклад барона, – что-то мне подсказывает, что вопрос этот весьма запутанный и в двух словах его не передать, поэтому давайте сразу про расследование барона фон Вейсмана, к Баварии вернемся позже!

– Как пожелаете Ваше Величество, – вновь кивнул барон, – за неделю до этого, шестнадцатого июня, по дороге из Регенсбурга в Вену скончалась эрцгерцогиня австрийская Мария Кристина и её муж Альберт Август герцог Тешенский…

Твою ж мать, подумал я, осознав новость о смерти своих бывших пленников – низложенного мной короля Польши и его жёнушки, одновременно являвшейся сестрой императора Иосифа Второго. Не зря у меня свербило в одном интересном месте, к сожалению, чуйка опять меня не подвела. Хотя лучше пусть так работает, чем совсем молчит.

– Деталями я не владею, – продолжил он рассказ, – но в общих чертах картина выглядит следующим образом. Когда в середине апреля я перебрался в Берлин, они уже находились здесь в Сан-Суси, дожидаясь приезда её величества Луизы Ульрики, гостившей у сестры в Кведлинбурге. Её величество вернулась в Берлин в начале мая и вскорости сюда доставили из Петербурга ваши инструкции в отношении пленников. В Силезии в это время ещё велись боевые действия, поэтому было принято решение ехать через Саксонию в Баварию, где и планировалось организовать передачу пленников австрийской стороне. Учитывая влияние её величества в Баварии, она решила сама заняться этим делом и меня не привлекала. В Регенсбурге, насколько я знаю, всё прошло по плану и десятого июня бывшие пленники направились в Вену, находясь при этом в добром здравии. Однако по дороге, уже на территории Австрии, неожиданно скончались!

– Да, не было печали, – медленно налил я себе еще один бокал воды, обдумывая сложившуюся ситуацию, – как отреагировала австрийская сторона?

– Министр иностранных дел граф фон Тальман проинформировал меня о том, что в ближайшее время встреча между вами и императором Иосифом абсолютно невозможна! – озвучил барон вполне очевидный ответ.

– Этого следовало ожидать, таких совпадений не бывает, поэтому с вероятностью девяносто девять процентов можно утверждать, что сестру императора убили, – озвучил я такой же очевидный вывод, – где находится фон Цитен?

– Вчера как-раз прибыл в Берлин Ваше Величество! – обрадовал меня барон.

– Хорошо, – кивнул я и поднялся на ноги, – пригласите его завтра к восьми утра, обсудим ситуацию с учетом обстановки на линии боевого соприкосновения!

София забрала детей и всё большое семейство Доброго с собой, чтобы по дороге в Регенсбург оставить на попечение сестёр в Кведлинбургском аббатстве, поэтому я смыл с себя дорожную пыль, поужинал в одиночестве и просидел до полуночи на летней веранде в саду, обдумывая сложившееся положение в компании с кофейником.

***

– Прекрасно выглядите Ганс, – обнял я за плечи седого, как лунь, старого фельдмаршала, – конные прогулки по Силезии пошли вам на пользу!

– Вы правы Ваше Величество, это действительно так, – кивнул с улыбкой фон Цитен, – примите мою искреннюю благодарность за то, что вытащили меня из кресла у камина, в котором я сидел укрытый стариковским пледом и уже готовился встретить костлявую. Оказывается, рано ещё списывать меня со счетов!

– Рад слышать Ганс, – улыбнулся я в ответ и показал рукой на стол, на котором находилась огромная карта Европы с расставленными на ней крохотными фигурками оловянных солдатиков, изображающих противоборствующие армии, – ну что, докладывайте обстановку?

Планируя на ближайшее время разместить в Берлине свою ставку, я ещё в марте приказал организовать во дворце Сан-Суси работу небольшого оперативного отдела, который бы аккумулировал всю стекающуюся сюда информацию военного характера и отражал её на карте, а также готовил справочные данные, необходимые для выработки решений.

– Ничего интересного Ваше Величество, – тяжело вздохнул старый рубака, всем видом показывая, что роль штабного офицера ему в тягость, – как в мае вышли на границу Богемии и Моравии, так и стоим истуканами, венгры после взятия Дебрецена и Тимишоары также топчутся на месте, а под Сегедом австрийцы даже разбили наголову их десятитысячный отряд. Только фельдмаршал Суворов после взятия Загреба продолжает заниматься делом, уничтожая разрозненные австрийские отряды в Хорватии. Сдается мне, что мы упустили свой шанс на блестящую победу!

– Что вы подразумеваете под блестящей победой? – посмотрел я на него, – взятие Вены?

– Это было бы великолепно! – мечтательно промолвил он, видимо представляя, как въезжает в австрийскую столицу возглавляя колонну своих любимых гусар.

– Понимаю ваше желание отплатить извечным соперникам за 1760 год, – покачал я головой, – когда австрийцы Ласси в нарушение условий капитуляции вошли в Берлин вместе с русским корпусом Тотлебена, но не следует забывать, что с падением Берлина война не закончилась, а поражение турок под стенами Вены от войск Священной Лиги в битве столетней давности ознаменовало собой начало заката их экспансии в Европе!

– Прошу меня простить, – развел он руками, – но я в четырнадцать лет поступил на службу в пехотный полк и всё свое образование получил на полковом плацу, поэтому не могу похвастать подобным знанием истории, да и стратегия Ваше Величество, по правде говоря, не мой конёк. Укажите мне кого атаковать, и я с радостью исполню ваш приказ!

– Вам не за что оправдываться Ганс, вы всем всё доказали на поле боя, – похлопал я его успокаивающе по плечу, – поэтому сейчас давайте порассуждаем, чтобы в дальнейшем смотреть на происходящее с одинаковых позиций. От границ Богемии и Моравии до Вены десять суточных переходов, Суворову от Загреба и того меньше, то есть теоретически столица противника зажата нами в клещи с трех сторон…

– Вы не упомянули венгров Ваше Величество! – напомнил фон Цитен, перебив меня в своей обычной манере, от чего у барона Армфельта аж заалело от негодования лицо.

– Верно, однако в этом уравнении их место ещё окончательно не определено, – развел я руками, – Ференц Тёкели, конечно, мой должник, однако он молод и неопытен, как политик, а венгерские магнаты могут в любой момент договориться с австрийцами, как это уже произошло в ту, столетней давности войну, о которой я упоминал. Поэтому рассчитывать мы можем только на свои силы, которых в мае имелось не так уж и много – двадцать пять тысяч у вас в Силезии, тридцать тысяч у Левенгаупта в Кракове, двадцать тысяч у Суворова в Хорватии и ещё тридцать тысяч у Стенбока в Галиции, однако идти оттуда в два раза дальше, поэтому их можно не учитывать. Итого семьдесят пять тысяч на трех направлениях, против восьмидесяти у принца Кобургского под Веной. Можно было, конечно, рискнуть, но не стоило забывать про поляков в тылу у Левенгаупта, полное отсутствие резервов у вас и проблемы с организацией снабжения Суворова на юге. У нашего построения отсутствует стратегическая глубина и слишком много новых территорий, требующих контроля, а мне требовалось лишь остановить возможное движение австрийцев на юг и ослабить их, забрав обратно Силезию, но никак не развязать новую общеевропейскую войну, когда я ещё не разобрался с делами в России!

– И вам это прекрасно удалось Ваше Величество! – вставил свои пять копеек барон Армфельт.

– Если вы про дела в России Густав, тогда вы правы, а вот на счет новой войны, это большой вопрос, – вздохнул я и спросил, – как обстановка во Франции?

– Военных приготовлений не замечено Ваше Величество, однако есть информация об интенсивной переписке между графом фон Тальманом и новым министром иностранных дел Франции графом Верженном…

– Это не то ли граф Верженн, что был послом в Швеции? – перебил я Армфельта.

– Совершенно верно Ваше Величество, он давний друг государственного министра графа Морепа, поэтому сейчас приобрел большой вес при дворе молодого короля! – подтвердил мою догадку барон.

– Ну в самом факте переписки нет ничего необычного, в этом ведь и заключается работа дипломатов, не так ли? Особенно учитывая появление в Версале нового хозяина, супруга которого приходится сестрой императору Иосифу!

– Вы правы Ваше Величество, однако есть информация, пока не подтвержденная, о том, что император Иосиф собирается лично посетить Версаль по приглашению короля Людовика, что в ситуации с загадочной смертью сестры королевы и императора Марии Кристины, и кончиной баварского курфюрста, может служить весьма неприятным сигналом! – закончил он свою мысль.

– Именно это я и имел ввиду Ганс, вспоминая про турок под Веной, – снова повернулся я к фон Цитену, – однако оставим пока французов в стороне, с ними всё более-менее понятно. Сейчас, с учетом смены власти в Баварии, меня больше интересуют сами баварцы и прочие соседи по империи!

– Баварцы солдаты так себе, – скривившись, махнул рукой фон Цитен, – поэтому каждый раз получают от «Оси» (презрительное прозвище австрийцев) по полной и война для них заканчивается оккупацией, но тысяч двадцать смогут выставить, про саксонцев можно сказать то же самое, а у Ганновера немногим более этого, если без учета англичан, все остальные к самостоятельным действиям вообще неспособны. Есть ещё имперская армия, тысяч тридцать, собираемая всеми княжествами, но там совсем дрянь солдаты, мы их при Росбахе вместе с лягушатниками в хвост и в гриву…

– Ваше Величество, согласно закона 1681 года Имперская армия должна состоять из двадцати восьми тысяч пехоты и двенадцати тысяч кавалерии, а в военное время её численность может увеличиваться! – неожиданно перебил фон Цитена барон Армфельт, блеснув своими знаниями имперского законодательства. Видимо, решил отплатить старому гусару за проявленную в отношении меня неучтивость.

– Благодарю барон, – ответил ему фон Цитен улыбкой, больше похожей на оскал, – я в состоянии сам справиться с докладом, только старый имперский закон уже давно никто не соблюдает, а бумагу на поле боя не выставишь, хотя откуда вам это знать! – добавил он снисходительно, намекая на отсутствие у Армфельта боевого опыта.

– Рад, что вы поладили господа, – натянуто улыбнулся я, посмотрев на фон Цитена, скверный характер и вспыльчивость которого могли стать проблемой для барона, – а то я совершенно не выношу, когда личное недопонимание вредит общему делу. Вы согласны Ганс?

Старый дуэлянт нехотя пробурчал, что согласен, и я перешёл к постановке первоочередных задач…

В свете последних событий, на европейском континенте вполне отчетливо запахло новой войной, хотя лично я не собирался становиться зачинщиком очередной общеевропейской бойни и предпочел бы решить дело миром. Однако посмотрев на ситуацию со стороны, можно было, в целом, понять недовольство моими действиями со стороны европейских монархов, которое ещё пока никто открыто не высказывал, но, думаю, это не за горами. Ведь за последние два года под мою руку попало столько территорий, что никакой Римской империи времен расцвета и не снилось.

И если освобождение Константинополя ещё можно было как-то проигнорировать, с учётом того, что я вернул христианство на берега Босфора и ограничил своё продвижение Балканами, то моё воцарение на русском троне кардинально меняло мировой политический ландшафт. Но самое занимательное в этой эпической картине то, что назвать себя великим стратегом, я могу только в шутку, поскольку действовал, в основном, ситуативно и по наитию. Однако бьют ведь не паспорту – бьют по морде, потому отсутствие у меня планов, совершенно не освобождает от ответственности, а значит нужно срочно готовиться к войне.

Обсудив с фон Цитеном вопросы наращивания боевого состава прусско-бранденбургской армии и защиты западного направления, я подписал несколько дополнительных Указов, поставил барону Армфельту задачу проинформировать о текущем положении дел все многочисленные столицы моей «супермега» империи и держать на постоянном контроле ситуацию во Франции, а сам вновь отправился в путь. Разрулить ситуацию в Баварии проще всего было на месте, в идеале заручившись по дороге в Регенсбург поддержкой союзников.

Мне, естественно, страсть как хотелось повидать детей, но увы. Крюк на запад до Кведлинбурга стоил бы мне, как минимум, недели времени, чего в нынешних условиях, когда обстановка могла осложниться в любой момент, я позволить себе не мог. Поэтому пришлось принести родительский долг в жертву «служебному» и сразу ехать в Дрезден, к своему единственному хорошо знакомому главе германской независимой земли, которого мне предстояло убедить присоединиться к своей борьбе.

***

17 июля 1774 года

Дрезден, столица Саксонии

Саксонский курфюрст Фридрих Август Третий встретил меня в своем дворце более, чем радушно, хоть мы и не контактировали с ним долгих три года. Да и я тоже был рад его видеть – мужик он нормальный, а прошлое посещение Саксонии у меня прочно ассоциировалось только с положительными моментами в виде «неожиданного знакомства» и помолвки с моей Софи. Однако, судя по тому, как «неприлично» быстро он отобедал и тут же пригласил меня в кабинет «перетереть за жизнь», дело было не только в радости от лицезрения моей личности. Ничего не поделаешь – первым делом политика, а всё остальное потом.

– Ты удивительно вовремя появился здесь брат, ситуация вокруг баварского вопроса начинает накалятся, однако для начала я предпочел бы поговорить о Бранденбурге, Пруссии и прочих связанных с ними делах, если ты не возражаешь, конечно? – сделал неожиданный заход Фридрих, подтвердив мои недавние мысли о грядущих тектонических сдвигах в европейской политике и свою квалификацию в моих глазах, как умного и дальновидного политика.

– Конечно брат, – улыбнувшись, развел я руками, – этот вопрос назревал, и я благодарен тебе за то, что первым поднял его именно ты. Слушаю тебя!

– Благодарю, – кивнул Фридрих и глубоко вдохнув, как перед прыжком в пропасть, начал говорить, – в недавнем прошлом позиция большей части членов рейхстага по вопросу присоединения Нижней Баварии к Австрии оказалась бы резко отрицательной, и я полностью разделил бы такую оценку. Усиление влияния Габсбургов внутри германских земель нарушает сложившийся баланс интересов, который и так в последнее время дышит на ладан. Однако сейчас любому политику, способному видеть дальше собственного носа, к которым я отношу и себя, становится понятно, что Габсбурги не единственная и не самая опасная угроза балансу интересов не только в империи, но и во всей Европе. Твои владения, поражавшие воображение своими размерами и до восшествия на русский престол, теперь стали поистине необъятными, а мы, я имею ввиду германские княжества, вновь оказались горсткой зерна меж двух жерновов. Только в недавнем прошлом одним из жерновов был Старый Фриц, выглядящий теперь по сравнению с тобой, всего лишь драчливым школяром на фоне гренадёра. Поэтому сейчас я нахожусь на перепутье и был бы рад услышать из первых уст о твоем видении этого вопроса!

– Благодарю за откровенность, – кивнул я в ответ, – поэтому отвечу тем же и для этого давай вернемся в недавнее прошлое, в весну прошлого года. Тогда, планируя операции против турок и поляков, я преследовал одну единственную цель – защитить Новороссию и свои владения в ней от вторжения. И уж точно никоим образом не желал столкновения с императором Иосифом в то время, когда ещё не закончил свои дела с турками. Однако он решил поживиться за счет трупа Османской империи и получил по заслугам. С Бранденбургом всё вышло тоже довольно спонтанно, и я не буду здесь приписывать себе несуществующих заслуг гениального стратега. Многое из произошедшего в прошлом году стало следствием стечения обстоятельств, и горькая правда для тебя и других владетельных немецких князей совсем не в том, что это всё же случилось, а в том, что вы слабЫ и разобщены!

Закончив фразу, я специально сделал небольшую паузу, давая ему возможность обдумать мои слова и сделать мне подарок в виде единственного и самого логичного контраргумента.

– Отчасти ты, конечно, прав, – после недолгого раздумья начал ответ Фридрих, – внутри империи хватает противоречий и за восемь сотен лет своего существования она пережила немало внутренних разладов, но именно, что внутренних. И попытка императора Иосифа заявить права на часть Баварии, это внутреннее дело империи, и он даже имеет для этого весьма слабые, однако законные основания…

Поняв по произнесенному тексту и затянувшейся паузе, что Фридрих обдумывает, как-бы поаккуратней назвать меня чужаком, вторгшимся в их уютный мирок, как слон в посудную лавку, я не стал этого дожидаться и решил ему помочь:

– А я в такой логике чужак, вмешавшийся во внутренние дела империи, став курфюрстом Бранденбурга, не имея для этого законных оснований и ещё я император Скандинавии и Русский царь, а это уже полный непорядок – два императора в одной империи. Верно?

…

– Можешь не отвечать, это риторический вопрос, и мы переходим к самому главному, к империи, – продолжил я свои рассуждения, – что такое Священная Римская империя германской нации? Это пять громких слов, три из которых абсолютно пустой звук. На святости и Риме не стану даже останавливаться и сразу перейду к слову «империум», что, как ты знаешь, на латыни означает «власть» или «властвовать». О какой власти императора может идти речь, если каждый десяток лет одна часть империи поднимает оружие против другой, да ещё и привлекая к этому третьи страны. Поэтому, всё, что в этой бутафорской империи ещё и осталось настоящего – это сама германская нация, существующая на вашу беду в виде полутора тысяч, опять же, бутафорских государств и феодальных владений. Только в эпоху стотысячных армий, мнение какого-нибудь князя Гогенлоэ-Шилонфюрст, – вспомнил я прочитанный в детстве рассказ про русский флот, где офицера с такой фамилией матросы прозвали «Голыноги, шилом хвист», – у которого несколько тысяч подданных и три десятка гвардейцев под ружьем, по-настоящему уже никого не интересует. Население государств растёт, промышленность развивается, и дальнейший ход истории будут определять исключительно тяжеловесы – моя империя-царство, Франция, Англия и Австрия, которая, вполне вероятно, начнёт самостоятельный путь. И мой опыт подсказывает, что если германская нация ничего не изменит, то вскоре потеряет не только империю, но и саму себя!

Выслушав меня, Фридрих медленно перевел взгляд на стоящий на столе кофейник, принявшись переваривать услышанное, и минуты через полторы сказал:

– Если бы то же самое мне сказал кто-нибудь другой, я бы поднял его на смех, но теперь уже мой опыт подсказывает мне, что к твоим словам следует отнестись серьезно. Хотя от перспектив, которые ты нарисовал, меня лично бросает в дрожь. Поэтому я сразу спрошу – у тебя есть мысли, как этого избежать?

– Избежать, – не торопясь повторил я, давая себе время сформулировать ответ, – думаю, что избежать самого процесса реформирования невозможно, да и не нужно, он всё равно начнётся, а вот направить его в нужное нам русло вполне возможно и я даже готов вам в этом помочь. Однако для этого тебе и остальным князьям, которым хватит здравого смысла прислушаться к твоим словам, потребуется принять новые правила игры…

Естественно, никаких детальных планов по реформированию Священной Римской империи у меня не было, да и быть не могло. Не с моими поверхностными и фрагментарными знаниями о структуре и законах империи заниматься такими вещами. И вообще, действуя в рамках правил системы, невозможно эту систему реформировать. Систему нужно ломать, но ломать изнутри, чтобы процесс не выглядел навязанным и не вызывал отторжения, поэтому начать его должны сами немцы. Как любил повторять старшина в училище – я за вас свою работу делать не собираюсь. Для этого Фридриху предстояло сколотить актив из нескольких адекватных и достаточно влиятельных игроков, соблазнив их тем, что организаторы дела станут его главными бенефициарами и будут устанавливать дальнейшие правила игры, а все остальные впоследствии либо присоединятся добровольно, но уже на совершенно других условиях, либо будут просто поставлены перед свершившимся фактом.

Разговор выдался трудным и долгим, затянувшись до самого позднего вечера. Ведь даже подвижный ум молодого, двадцатичетырёхлетнего курфюрста периодически отказывался адекватно воспринимать информацию, переворачивающую устоявшийся ход вещей, и мне приходилось начинать всё с начала. А уж о том, как ему придется обрабатывать своих старших товарищей по цеху, даже подумать было страшно, но это его проблемы.

Обсудили мы, конечно, и баварский вопрос, и неожиданную смерть Марии Кристины и Альберта Августа, оказавшегося в добавок ещё и дядей Фридриха Августа по отцу. Приведенные мной аргументы о том, что я являюсь последним человеком на земле, которому выгодна смерть моих бывших пленников (не говоря уже о возможности, при нужде, легко и тайно удавить их в Польше), Фридрих воспринял, на мой взгляд, с пониманием, а факт родства вообще отметил мимоходом. Последнее было вполне объяснимо, учитывая наличие кровных уз между большинством правящих династий Европы. Ему, оказывается, и Людовик Шестнадцатый приходился двоюродным братом, только никто на это даже не обратит внимания при желании одной из сторон начать войну. История первой мировой в прошлом мире этому яркое подтверждение.

Ну и под занавес беседы, я попросил курфюрста организовать охрану Кведлинбургского аббатства. Естественно, подумал я об этом ещё в Берлине, когда узнал о внезапной смерти бывшей монаршей четы. Но не потому, что всерьёз рассматривал возможность нападения на аббатство, а по принципу – лучше перебдеть, чем недобдеть. Однако между пониманием необходимости действия и возможностью его совершить, огромная разница. Кведлинбург хоть и имперская территория, но находится внутри Саксонии, поэтому моё самоуправство могло в итоге выйти мне боком, а так и приличия соблюдены и Фридрих проникнется моими опасениями за безопасность семьи.

Следующим утром, я лично проинструктировал командира роты саксонских драгун, отряженных для охраны аббатства, и с чувством удовлетворённости проделанной работой продолжил путь в Регенсбург.

23 июля 1774 года

Поместье Треммельхаузен, имперский город Регенсбург, Бавария

Через шесть дней мы оказались на берегу Дуная, где во времена той, настоящей, Римской империи стоял один из её форпостов в далеких от Рима германских землях. Сам имперский город Регенсбург, основанный легионерами пару тысяч лет назад, находился, естественно, на южном берегу реки, а поместье Треммельхаузен, являвшееся резиденцией Бранденбургских курфюрстов, находилось на северном берегу, километрах в пяти от центра города, в густом лесу.

Не успел я соскочить с разгоряченного коня и отдать бойцу поводья, как на крыльцо достаточно скромного по размерам двухэтажного особняка, оформленного в стиле позднего барокко и неуловимо напоминающего Зимний дворец, выскочила моя ненаглядная. Сюрприза из своего приезда я делать не стал, послав из Дрездена тройку бойцов с известием, а топот нескольких тысяч копыт извещал о приближении моего отряда получше любой сирены.

Презрев все условности, София бросилась мне на встречу, я подхватил её на руки и мир для нас остановился – губы слились в крепком поцелуе, а в каждую клеточку моего мозга проникли волшебные ароматы, исходящие от её кожи и копны роскошных волос. Так с женой на руках, я и прошёл в парадную, на ходу раздумывая куда идти дальше…, но мои размышления прервал голос тещи:

– Добрый день Ваше Величество, вам приготовили ванну, как вы любите!

– Добрый день Луиза Ульрика, благодарю вас, ванна мне сейчас не помешает. Показывайте дорогу!

Ванну, представлявшую из себя огромную дубовую бочку, мы принимали вдвоем с Софи, поэтому процесс «омовения» затянулся до ужина, к которому мы вышли довольными, чистыми и розовощекими, как младенцы.

***

Прием пищи в семье главы государства, это всегда не только еда, поэтому закинув в рот пару кусков жареного мяса и запив их глотком сухого Рислинга, я немного утолил голод и принялся уточнять обстановку:

– Дамы, а почему за столом нет барона Вейсмана?

София молча пожала плечами, и я повернул голову в сторону тещи, которая уже начала рассказывать с заговорщическим видом:

– Он, как вернулся из Австрии, в поместье бывает очень редко и появляется только инкогнито, словно привидение из леса, справляется нет ли от вас вестей, проверяет охрану и опять пропадает, а ещё, – сделала она большие глаза, – одна из моих фрейлин говорит, что видела его в городе, в компании каких-то лавочников!

Ни хрена не понятно, что здесь творится, подумал я, но одно можно сказать наверняка. Вейсман, видимо, работает в городе под прикрытием и пытается распутать дело об отравлении, молодец, времени даром не теряет и указаний сверху не ждёт.

– Всё верно, – сделал я вид будто всё идет, как задумано, – барон выполняет специальное задание, только знать об этом никому не нужно, а вы Луиза, если фрейлина вдруг опять заведёт разговор о том, что видела барона в городе, не пытайтесь её переубедить, а ответьте что-то вроде «бывают же такие совпадения, а ещё я слышала…» и расскажите какую-нибудь свою подобную историю, а после обязательно проинформируйте меня!

– Конечно Иван, я всё сделаю, как вы сказали! – кивнула Луиза.

– Благодарю, – кивнул я в ответ, – в таком случае об обстоятельствах смерти бывших пленников мне доложит сам барон, а мы тогда обсудим ситуацию в Рейхстаге. Что-то я никак не возьму в толк, зачем понадобилось собирать внеочередное заседание. Разве вопрос наследования власти в курфюршестве не внутреннее дело Баварии?

– Именно так дорогой, – присоединилась к беседе супруга, – вопросы наследования в компетенцию Рейхстага не входят. Конечно, сейчас баварский вопрос немного вышел за рамки обычной процедуры наследования и всё же стоит на повестке дня, учитывая возможную опасность ситуации для поддержания земского мира. Однако жалобы Карла Августа из дома Пфальц-Биркенфельд-Цвейбрюккен на соглашение Карла Теодора с императором Иосифом и курфюрста Саксонии Фридриха Августа о его правах на аллодиальную часть наследства будет рассматривать Имперский камеральный суд обычным порядком, а такие тяжбы могут идти годами. Карл Теодор законный наследник и после утверждения титула будет в своем праве. У нас же появилась забота поважнее – император Иосиф инициировал дело об «имперской опале» в отношении тебя!

– Предполагаю, что наказание по такому обвинению весьма сурово, – усмехнувшись, покачал я головой, – чем же я заслужил столь высокую честь?

– Имперская опала может применяться в качестве наказания при совершении преступлений против основ империи – при неуплате имперских налогов на оборону, неисполнении постановлений Имперского камерального суда, преступлениях против самого императора и нарушении земского мира, – с серьезным выражением на лице продолжила София юридический ликбез, – человек, город или даже княжество, подвергнутые опале, лишаются права защищать себя в суде, а их имущество и земельные владения конфисковываются в пользу казны. Убийство такого человека не является преступлением, а оказание ему помощи, также карается объявлением вне закона!

– Буквально полтора месяца назад мне пришлось проделать примерно тоже самое в отношении двух купцов, пытавшихся меня убить в Нижнем Новгороде, ну а раз я на императора не покушался, – развел я руками, – предположу, что обвиняюсь в нарушении земского мира?

– Ты абсолютно прав, поводом для обвинения послужило занятие фон Цитеном Силезии! – подтвердила мой вывод супруга.

– Надо же, какая новость, – округлились у меня глаза от услышанного, – а когда случилась предыдущая имперская опала?

– В тысяча шестьсот двадцать первом году, – ответила тёща, – император Фердинанд Второй применил опалу в отношении курфюрста Пфальца Фридриха Пятого, виновного в восстании против императора, переросшего затем в Тридцатилетнюю войну!

– А как же три предыдущих Силезских войны или я чего-то не понимаю и это другое? – ещё больше охренев от услышанного, спросил я.

– Это именно другое, – продолжила пояснять тёща, легко приняв «на вооружение» удобную словесную формулу из двадцать первого века, позволяющую обосновать любые двойные стандарты, – у моего брата Фридриха были законные основания претендовать на часть Силезии по договору тысяча пятьсот тридцать седьмого года, согласно которому при пресечении династии Пястов часть Силезии переходила Гогенцоллернам-Бранденбургским, к тому же первые два столкновения происходили в период борьбы за австрийское наследство, когда императором стал баварец Карл Седьмой Альбрехт, а эрцгерцогиня Мария Терезия пыталась удержаться у власти и сохранить доставшиеся от отца земли. Сейчас ситуация сложнее…

– Благодарю Луиза, – прервал я объяснение тёщи, – продолжать не нужно, всё понятно. Чужак – это я про себя, не принадлежащий по праву крови к древним княжеским фамилиям империи, непонятным образом прибрал к рукам власть в Бранденбурге и вместо того, чтобы сидеть себе тихонько в Скандинавии или России, где у него и так полно земель, продолжает безобразничать, покусившись на владения Габсбургов, ещё и прищемив прошлой осенью императору Иосифу нос в Валахии!

– Именно так Иван и это очень серьезно! – покачала головой теща.

– Не стоит сгущать краски, – махнул я рукой, – уверен, что такие дела за один день не решаются, поэтому пусть начинают свою волокиту, а мы успеем подготовить соответствующий ответ!

– Так и есть, объявить опалу невозможно без предварительного рассмотрения дела в Имперском камеральном суде, а снятие имперской опалы возможно, если преступник добровольно предаст себя правосудию! – «обрадовала» меня тёща по поводу явки с повинной.

– Ну вот, значит ещё посудимся, – усмехнулся я, вспомнив фразу из «Кавказской пленницы» про «самый гуманный суд в мире», – документов об объявлении войны нет в природе, а мы, в свою очередь, начнем судебный процесс в отношении пленных австрийцев, обвинив какого-нибудь их командира в нарушении границы Бранденбурга и провоцировании военных действий, а также подадим встречный иск в Имперский камеральный суд. Понятно, что судебных перспектив у этого дела нет, но нам требуется лишь затянуть процесс. Да, и ещё, обязательно проинформируйте все значимые столицы империи и Европы о том, что это была самозащита, а Силезию всего лишь вернули её законному владельцу, продолжателю дела и наследнику славных Гогенцоллернов, теперь же император Иосиф отказался встречаться со мной и перешел к языку ультиматумов, что абсолютно неприемлемо, и всё в таком роде. Ну а если смотреть на суть вещей, то словам об объявлении меня вне закона грош цена в базарный день, нужно ещё иметь силу для реализации подобных решений. С таким же успехом я могу объявить себя императором Луны, только ближе к ней не стану. Уверен, что если к Фридриху Пятому и смогли применить наказание, то только после поражения его армии, а я не доставлю своим врагам такого удовольствия!

– Ты прав дорогой, – немного повеселев, ответила София, – только детей нужно отправить в Швецию!

– Конечно, и ты поедешь вместе с ними, это не обсуждается. Если дальше ситуация начнёт развиваться так, как я предполагаю, то вскоре всем здесь станет не до заседаний Рейхстага, – вздохнул я, – но не будем торопить события, есть ещё какие-нибудь новости?

– Да, – ответила теща, – у тебя просит аудиенции сестра покойного баварского курфюрста Мария Антонина Баварская, приходящаяся свекровью Карлу Августу из дома Пфальц-Биркенфельд-Цвейбрюккен…

– Погодите Луиза, – поднял я руку, – выходит, что мать саксонского курфюрста Фридриха Августа и свекровь следующего претендента на баварский престол – это один и тот же человек!

– Верно, – с улыбкой ответила теща, – Карл Август и Фридрих Август женаты на родных сёстрах друг друга, а ещё Мария Антонина сестра Марии Йозефы, покойной супруги императора Иосифа, и дочь покойного курфюрста Баварии и императора Карла Седьмого Альбрехта.

Бл…, мне аж поплохело при попытке представить структуру родственных связей этого небольшого кусочка европейской аристократии. Опять одни родственники, послать на хе… некого, подумал я про себя. Хотя по-другому здесь, видимо, просто не бывает, нужно уже к этому привыкать. Поэтому мысленно махнув рукой, я согласился, может даже чего-нибудь путного выйдет из этой встречи.

Больше о делах за ужином я решил не говорить и не стал запугивать женщин своими размышлениями о возможных причинах гибели сестры императора Иосифа, как и делиться с ними сдержанной радостью от того, что теперь австрийцы просто не оставляют мне выбора, кроме, как уничтожить их окончательно и бесповоротно. Поэтому через некоторое время они отвлеклись от переживаний по поводу возможной «имперской опалы» в отношении меня и принялись обсуждать обычные семейные дела.

Закончив ужин, мы немного прогулялись с Софией по саду, а потом я отправился проверить размещение своих бойцов, разбивших палаточный лагерь метрах в трехстах от особняка, на большой поляне посреди леса. Пройдя по лагерю, я осмотрел расположение, посидел у нескольких костров, немного потравил с бойцами байки, отведал солдатской еды и вернулся обратно уже затемно. Разместившись с кофейником на летней веранде, я только собрался поразмышлять в одиночестве, как со стороны въезда в поместье появилась фигура всадника в широкополой шляпе и плаще, полностью скрывающем его фигуру. Этим всадником, конечно же, оказался Вейсман.

***

Весной в Стокгольме я с Вейсманом не встретился, времени было в обрез, поэтому мы с Добрым занимались каждый своим делом. Я работал с министрами, которые, обрадовавшись моему неожиданному появлению, притащили мне через пару часов гору бумаг на подпись, а он разбирался с делами Службы безопасности. И сейчас, оглядев фигуру, моторику и лицо заместителя начальника своей охраны, я понял, что от того мелкого, худощавого и немного суетливого выпускника кадетского корпуса, который пришел ко мне на службу четыре далеких года назад, совсем ничего не осталось. Передо мной предстал раздавшийся в плечах, заматеревший волчара, не тратящий энергию на суету и готовый немедленно «взорваться» в случае опасности. Понятно, что такие изменения происходят постепенно, но обычно становятся заметны глазу только после длительного расставания, а я не видел его почти полтора года. Крепко обнявшись, мы обменялись приветствиями и расположились за столом на веранде.

Поняв по довольному лицу Вейсмана, что у него есть интересные новости, я сразу перешел к главному:

– Давай, хвались уже, вижу нарыл что-то интересное, начало истории после расскажешь!

– Я знаю где искать пропавшую горничную из дворца генерал-почтмейстера императорской почты князя Карла Ансельма фон Турн-и-Таксиса, полномочного представителя императора Иосифа в совете курфюрстов Рейхстага, сегодня мне сообщили имя и адрес человека, в обществе которого видели горничную накануне исчезновения! – торжественно произнёс Вейсман.

Много ума, чтобы догадаться о чём идет речь, не требовалось. Вейсман, видимо, подозревает горничную в причастности к смерти сестры императора и вышел на её след, поэтому я сразу сказал:

– Так чего мы ждём? Бери людей и поехали, времени до утра много, как раз успеем выпотрошить клиента!

– Увы Иван Николаевич, – развел он руками, – если у нас нет в планах штурма сторожевой башни, то придётся отложить поездку в город до утра. Попасть туда можно только по единственному мосту через Дунай, проход по которому ночью запрещен!

– Ну ты же как-то покинул город? – не спешил я соглашаться.

– Это произошло ещё до заката, а до темноты я находился в кожевенной лавке в ярмарочной общине Лапперсдорф, на этом берегу Дуная. После поездки в Австрию прикупил долю по случаю – хозяин умер, и вдова решила найти компаньона для поддержания дела на плаву, получилось отличное прикрытие для работы в городе и постоянных поездок через мост. В свите её величества я не появлялся, страховал охрану со стороны, поэтому в Регенсбурге меня теперь знают, как герра Шмидта из Любека! – с гордостью поделился Вейсман своими успехами.

– Отличный ход Николай Карлович, – похвалил я его за находчивость, – только по сторонам нужно лучше смотреть, а то тебя одна из фрейлин моей тёщи срисовала, но всё равно молодец. Давай тогда рассказывай всё с начала и по порядку, раз уж нам спешить некуда!

По словам Вейсмана, передача пленников князю Турн-и-Таксису, которому я сразу присвоил оперативный псевдоним «Таксист», прошла без происшествий в заранее согласованное время и в присутствии свидетелей из числа членов Рейхстага. Мария Кристина и Альберт Август переночевали в его дворце Санкт-Эммерам в Регенсбурге, где князь проживает постоянно, и утром одиннадцатого июня выехали в направлении австрийской границы. Ехали они, не торопясь, поэтому за шесть суток проехали всего около двухсот километров, добравшись до австрийского города Линц. Там они следующей ночью и скончались. Через три дня новость о случившемся дошла до Регенсбурга и Вейсман сразу же отправился на вражескую территорию, взяв на вооружение уже использованную им в Галиции легенду торговца конской упряжью. К его приезду в Линц, тела уже отправили в Вену, но ему удалось собрать немного информации, позволяющей сделать вывод, что возможно произошло отравление. Поэтому вернувшись в Регенсбург, он принялся разбираться с единственным местом, где это могло случиться – дворцом «Таксиста», и в ходе сбора информации вышел на след пропавшей горничной.

– Ну что ж, дело ясное, что дело темное, – резюмировал я, выслушав его рассказ, – неизвестный яд, действие которого похоже на протекание инфекционного заболевания, например брюшного тифа, неизвестный выгодоприобретатель, возможно добившийся нужного ему результата в виде срыва моих переговоров с Иосифом, и неизвестный исполнитель-посредник, возможно использовавший горничную в виде одноразового орудия убийства. И, вообще, почему ты решил, что их отравили, если даже австрийские власти списали смерть на естественные причины? Я, конечно, тоже убежден, что их убили, но для того, чтобы докопаться до истины одного убеждения мало!

– Думаю Иван Николаевич, что провинциальные австрийские эскулапы просто не знакомы с этим старым, позабытым ядом, – пожал плечами Вейсман, – но я уверен, что использовалась «Тофанова вода», придуманная сицилийской отравительницей Тофанией. Яд имел большую известность в итальянских землях в начале века. Она продавала его женщинам под видом благовоний во флакончиках с изображением Святого Николая, поэтому его второе название «манна Святого Николая». Бесцветный, безвкусный яд отсроченного действия, точный рецепт после казни изобретательницы считается утерянным!

– Ты полон загадок Николай Карлович, – удивленно развел я руками, – откуда такие глубокие познания в ядах?

– Помятуя о причине смерти Станислава Потоцкого, я решил детально разобраться с этим вопросом и в течение прошлого года изучил все труды по истории отравлений, найденные в библиотеке Стокгольмского университета. Упоминание о «Тофановой воде» встретилось мне лишь в одной книге, которую не доставали из архива много лет и если бы она не попала мне в руки, то я сейчас убеждал бы вас в правильности австрийской версии! – продолжил Вейсман радовать меня обстоятельным подходом к порученному делу.

– Неплохо, уже что-то есть, значит злоумышленник хотел не только сработать незаметно, под естественные причины, но и лишить нас доступа к телам, чтобы вообще исключить возможность начала расследования и успеть вывести из игры исполнителя. Следует признать, что фактически ему это удалось, ведь никаких доказательств для официального ведения дела у нас нет и уже не будет, чистая работа, но тем интересней будет выявить такого затейника, – кровожадно улыбнулся я, – а вести его в суд я всё равно не собираюсь!

Брать возможного посредника решили тихо, без ввода в город ограниченного воинского контингента и моего участия. Вейсман возьмёт с собой пяток парней, а на подстраховке сработают четыре оперативника, работающие в городе под прикрытием, этого должно с лихвой хватить для любого ухажёра. А дальше поглядим.

Отправив Вейсмана спать, я ещё задержался на веранде, чтобы обдумать сложившееся положение и первый вывод меня обнадеживал – совокупность имеющихся фактов говорила о том, что протекло не с моей стороны. А вот при утечке информации из окружения императора Иосифа, неизвестный противник имел почти месяц времени, чтобы подготовиться к встрече гостей во дворце «Таксиста», чего вполне достаточно для вербовки и обработки горничной. Такой вывод не только «снимал камень с души», но и открывал перед нами перспективы использования возможного канала утечки информации для дезинформации противника и выстраивания контригры.

Второй вывод выходил более пессимистичным – политическая ситуация имела тенденцию к общему ухудшению. Неизвестная третья сила сорвала мои переговоры с австрийцами, которые, как я считал, были в краткосрочных интересах обеих сторон. Я бы получил возможность укрепить власть на новых территориях, отладить систему управления, зачистить недобитых польских магнатов в Малой Польше, развернуть массовое производство нового оружия, завершить развертывание дополнительных полков в Бранденбурге, да и ещё много чего. Противной стороне, на мой взгляд, передышка тоже бы не помешала, однако император Иосиф сознательно или вынужденно идёт на обострение, имея в пассиве потерю с прошлой осени не менее шестидесяти тысяч солдат и вообще находясь в достаточно сложной ситуации. Что это? Самоуверенность, надежда на помощь Франции или подчинение искусной манипуляции – вопрос открытый.

Теперь, по логике процесса, следовало вынудить и меня занять аналогичную непримиримую позицию, и первый шаг в этом направлении уже сделан – мне собираются объявить «имперскую опалу». Если спроецировать ситуацию на двадцатый век, то получаются неприятные аналогии. Опять назревает большая континентальная заварушка, а кто-то находящийся за водной преградой (океан, пролив Ла-Манш – нужное подчеркнуть) приготовил большое ведро с попкорном и уже начинает планировать каким образом станет распоряжаться плодами своей победы. Остается только принести сакральную жертву, типа расстрела в Сараево наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда с супругой (все же масштаб фигур и способ убийства Марии Кристины и Альберта Августа немного не соответствует), и понеслась. И будь я на месте организатора этого хитроумного плана, то следующая жертва оказалась бы со стороны оппонента императора Иосифа, то есть…

Вейсман испарился из поместья на рассвете, а я после завтрака вплотную занялся, пока позволяет ситуация, делами полка. Группу Висбю, которая работает непосредственно со мной со времен захвата Мальты, я трогать не стал и оставил в своем прямом подчинении, как и группу, которая оставалась под Вейсманом, а всех остальных переформировал в два новых отряда по сто сорок человек и группу огневой поддержки из двадцати бойцов. Командирами отрядов назначил Лешего и Стилета, а за каждым ветераном в отрядах закрепил трех новобранцев, изменив внутреннюю структуру основной боевой единицы с тройки на два по два.

Командиры отрядов тут же получили задачу оборудовать подальше в лесу стрельбище, штурмовую полосу и спортивный городок, и немедленно приступить к занятиям по боевой подготовке и боевому слаживанию. Теперь каждый день был дороже золота – в цену человеческой жизни.

Задач «по императорскому профилю» пока не намечалось, поэтому я с удовольствием вспомнил молодость и присоединился к работам по оборудованию полигона, а ближе к вечеру даже устроил небольшой мастер-класс по огневой подготовке. Там же, на полигоне, когда уже стемнело, меня и нашёл хмурый Вейсман, недовольная физиономия которого говорила сама за себя – группа захвата потерпела фиаско.

– Виноват, упустили, – в сердцах махнул Вейсман рукой, – вы Иван Николаевич, как в воду глядели, ранним утром ушёл душегуб, нужно было ночью его брать!

– Тогда почему сразу душегуб? – спокойно спросил я, не собираясь «рвать волосы на ж…» из-за неудачи, – У нас же ничего на него нет, одни предположения, дела появились у человека, вот он собрался и поехал куда ему нужно!

– Возможно, да только хозяйка дома, где он снимал комнаты, подтвердила, что видела вместе с ним похожую на горничную женщину, а на прошлой неделе, как-раз когда горничная пропала, он просил её застирать пятно на ковре, якобы у него пошла носом кровь, и выкупил у неё по двойной цене несколько простыней, будто для перевозки стеклянной посуды, не верю я в такие совпадения, убил он её, а тело вывез! – аргументировал Вейсман свою позицию.

– Каким образом он покинул дом? Хозяйка что-нибудь видела? – начал я искать ниточки, способные помочь нам в поисках.

– Видеть не видела, но слышала, что уехал на карете. Расплатился сполна, сказал, что все дела закончил, улыбнулся и был таков, – развел руками Вейсман, – опрос соседей тоже ничего не дал, а городская стража подтвердила выезд из города в нужное нам время десятка различных карет по трём разным дорогам!

– Понятно, здесь глухо, нужно искать другой подход, – продолжил я размышлять, – а как вообще его имя и что мы ещё про него знаем?

– Адам Вейсгаупт, баварец, средних лет, особых примет не имеет, в разговоре с хозяйкой как-то обмолвился, мол родился он здесь, в Регенсбурге, но уже давно уехал и родных никого в живых не осталось, потому и жильё снимал! – бодро доложил Вейсман.

– Адам Вейсгаупт, Адам Вейсгаупт, – повторил я вслух знакомое словосочетание, – ну-ка вспоминай Николай Карлович, что-то похожее проскакивало в рассказах нашего Мойши про масонские ложи!

После недолгих размышлений глаза Вейсмана расширились, а лицо пошло пятнами, превратив бравого оперативника в растерянного юношу, застигнутого при подглядывании за сверстницами в раздевалке.

– Иван Николаевич, простите великодушно, я дважды болван, мало того, что душегуба упустил, так ещё и не проявил должной сообразительности. Это ведь профессор права из Ингольштадского университета, через которого собирался действовать Мойша, который, в свою очередь, сам собирался проникнуть в европейские масонские ложи и через них проводить свои революционные преобразования, а Бавария упоминалась в показаниях Мойши, как основное место их деятельности, – сокрушённо склонил он голову, – виноват, не оправдал вашего доверия и не достоин столь высокой должности!

– Ну ты давай, будь скромнее, достоин ты или нет, я сам определю, – улыбнувшись, похлопал я его по плечу, – а по сути дела получается, что всё вышло даже удачнее, чем мы планировали. Пусть считают, что их акция прошла чисто и никаких следов они не оставили, а мы попробуем на этом сыграть. Вы там не сильно нашумели, когда собирались его брать?

– Нет, я один с хозяйкой беседовал, остальные ждали сигнала на улице! – немного повеселевшим голосом ответил Вейсман, к которому начал возвращаться нормальный цвет лица.

– Ну вот и отлично, – продолжил я размышлять вслух, – те давние показания Мойши мы никак не использовали, поэтому можно смело утверждать, что оснований считать фигуру Вейсгаупта засвеченной у противника не имеется, это подтверждается и его действиями, а значит у нас появляется возможность выйти через него на заказчика или организатора!

– Вы считаете, что Мойша может быть причастен к заговору? – вернувшись в рабочее состояние, поинтересовался Вейсман.

– В этом мире все когда-нибудь случается Николай Карлович, однако сейчас вероятность этого я оцениваю, как стремящуюся к нулю. Причин, чтобы променять жизнь барона, уважаемого и богатейшего финансиста, компаньона императора и главы общины Любека, рискуя при этом жизнью семьи, на эфемерные интересы секретной организации, в которой ему вряд ли светит занять главенствующее положение, лично я не вижу. Все блага, которые он теоретически может когда-либо получить, у него есть уже сейчас и в гораздо больших количествах. А вот его организация, это совсем другое дело и у нас уже есть информация для размышления! – специально остановился я, давая возможность Вейсману проявить смекалку и восстановить толику самоуважения.

– Ирландский Мойша, который совсем не тот, за кого себя выдавал в беседе с вами! – воскликнул Вейсман, не обманув моих ожиданий.

– Именно, – поднял я палец вверх, – организация показала себя весьма информированной, предупреждая меня о возможных событиях в Палестине и Персии, что говорит о наличии разветвленной сети агентов, и вполне могла организовать через свою ячейку в Баварии покушение на сестру императора Иосифа!

– Как же тогда быть с их предложением о, так сказать, дружбе с вами? – пожал плечами Вейсман.

– Для европейской политики Николай Карлович – это вообще несущественная деталь, сегодня дружим, завтра нож в спину воткнем. Постоянных друзей здесь, впрочем, как и постоянных врагов, не существует, есть только постоянные интересы и вот тут возникает нестыковка…– остановился я, увидев поднятую, как на уроке руку Вейсмана, – если что-то непонятно, спрашивай!

– Не могли бы вы уточнить по поводу принципа «нож в спину», мы его тоже придерживаемся? – с нотками вызова в голосе спросил он.

– Эх молодо-зелено, всё нужно покрасить в свой конкретный цвет, – усмехнулся я, – вспомни, во время операции в Галиции ты сомневался в необходимости устранения бандитского проводника, и я тебе объяснил принцип работы диверсанта в тылу врага – никакого слюнтяйства и, одновременно, избегание ненужных жертв. В политике я придерживаюсь того же принципа. Главная ценность для меня заключается в благополучии моего государства и моих подданных, однако добиваться этого путём немотивированной агрессии или предательства настоящих союзников неправильно, ничего хорошего из этого в итоге не выйдет. Что же касается постоянных врагов, то они существуют, например приверженцы радикальных течений ислама с Аравийского полуострова – ваххабиты или салафиты. Это враг экзистенциальный, мировоззренческий, для него не существует ситуации мирного сосуществования с другими религиями, поэтому разговор с ним должен быть коротким и окончательным, как выстрел, желательно покрупнее калибром!

– Благодарю Иван Николаевич, – кивнул он, – теперь мне всё понятно!

– Рад слышать, хотя про себя я такого утверждать не могу, – развел я руками под удивленным взглядом Вейсмана, – ладно, довольно философии, продолжим. Судя по словам Голдстейна, в этом году в английских колониях в Новом Свете ожидалось начало бурных событий в виде восстания колонистов, не согласных с налоговым давлением метрополии. Поэтому предложение организации о рассмотрении возможности совместных действий против англичан выглядело абсолютно логично. Колонистам кровь износу нужен союзник, чтобы противостоять метрополии, а я заинтересован в том, чтобы ослабить англичан и полностью переключить их внимание с Европы на Америку. Однако покушение на сестру императора Иосифа и срыв встречи с ним могут привести к большой европейской войне, да ещё и с возможным участием Франции, что сделает невозможным серьезное участие европейских стран в заокеанских делах. И вот здесь я логики не вижу или, что более вероятно, мы чего-то пока не знаем и не понимаем, и сверхзадача организации или иного неизвестного противника заключается совсем в другом. Посему не будем сейчас гадать на кофейной гуще, всё это требует вдумчивого осмысления и дополнительной информации, к тому же не стоит делать преждевременных выводов по поводу профессора, мы ещё самим себе не доказали, что это тот самый Вейсгаупт, – подвел я итог рассуждений, – далеко отсюда Ингольштадт?

Вейсман достал из-за голенища сапога свернутую гармошкой карту (видимо у меня в Галиции подсмотрел) и быстро сориентировался:

– Где-то верст шестьдесят!

– Что ж, пока всё в цвет, – одобрительно покачал я головой, – абсолютно логично использовать агента из близлежащего города, да ещё и возможного уроженца Регенсбурга. Значит действовать будем следующим образом…

***

На следующий день Вейсман отправился с парой оперативников в командировку в Ингольштадт. Столь незначительный состав группы объяснялся довольно просто – захватывать сейчас профессора я не собирался, задача Вейсмана состояла исключительно в наблюдении и установлении возможных контактов. Конечно, я понимал, что скорее всего недавно Вейсгаупт лично убил человека и организовал смерть ещё двух, но на кону стояли гораздо более серьезные задачи и время расплаты для него ещё не наступило.

Оставшаяся же парочка оперативников немедленно начнёт сбор в Регенсбурге информации, позволяющей подготовить план по захвату города – его детальную схему, ключевые объекты, состав, количество и порядок действий охраны, и все прочее. Параллельно, аналогичной работой займутся командиры отрядов и групп, выезжая парами-тройками на рекогносцировку на объект атаки, ведь даже видео или самый высококачественный спутниковый снимок не смогут заменить собственных наблюдений и ощущений человека, которому предстоит идти в бой на этих улицах.

Сам я приступил к делам прямо за завтраком, уточнив у Луизы Ульрики – связалась ли она уже с Марией Антониной Баварской по поводу аудиенции. Мне повезло, письмо в Мюнхен она закончила только вчера вечером, собираясь отправить гонцом с утра, поэтому изменение моих планов прошло незамеченным для окружающих. А изменение оказалось кардинальным – аудиенция непременно состоится, но только в совершенно других условиях – мы сами едем в гости к Марии Антонине в столицу Баварии недели через три-четыре. Ещё я выразил надежду, что наш приезд в Мюнхен будет соответствующим образом освещен в местной прессе и попросил тёщу ознакомить с этой новостью уважаемых членов Совета курфюрстов в Рейхстаге и обязательно князя Турн-и-Таксиса.

Луиза Ульрика многозначительно посмотрела на меня, выслушивая пожелания, но, к счастью, ничего сразу выпытывать не стала, а мне не пришлось выкручиваться, ввиду неготовности предоставить ответы на все вопросы. Софию же я известил о том, что дня через три-четыре мы вместе едем в Нюрнберг, откуда она самостоятельно поедет в Кведлинбург, чтобы забрать Марию и детей в Берлин. С отъездом в Швецию я решил пока не спешить, а столица Бранденбурга место вполне безопасное и удобное для эвакуации, если вдруг возникнет такая необходимость.

***

Озадачив окружающих, я с головой погрузился в боевую подготовку полка. Командиры отрядов парни, конечно, опытные, однако с теорией и методическими навыками дело у них обстояло пока не густо, поэтому моя помощь оказалась точно не лишней. Но основное внимание я, естественно, уделил группе огневой поддержки, которая не смотря на внушительный состав, являлась по сути подразделением одноразового применения, ввиду ограниченных запасов невосполнимых боеприпасов к Браунингу и гранатометам, и это могло стать проблемой.

Я, безусловно, понимал, что ничего для замены гранат ПГ-7 и 12,7-мм патронов найти не смогу, однако продолжал непрерывно думать о возможных путях решения проблемы огневой поддержки и через пару дней додумался. Хотя, если честно признаться, сделать это было нужно еще несколько лет назад, а о самом решении я знал ещё со времен учёбы в училище и называлось оно просто – «Балканский стакан». Так, что не только Вейсман может сокрушаться по поводу отсутствия должной сообразительности, я тоже провалил зачёт на получение гордого звания «птица Говорун», которая, как известно, ей и отличается (для тех, кто понимает).

Элементарной простоты устройство, представляющее из себя (вы не поверите) металлический стакан с отверстием в донце, навинчивающийся на дульную часть ствола винтовки или автомата. В стакан укладывается граната (обычно наступательная РГД-5), из запала извлекается предохранительная чека и производится выстрел холостым патроном в сторону цели. При вылете гранаты из стакана, спусковой рычаг запала высвобождается и происходит штатный подрыв ручной гранаты у цели, за одним небольшим отличием от броска рукой. Происходит сие действо на дистанции до ста пятидесяти метров, совершенно недоступной для человеческих возможностей.

Единственное, что меня оправдывало в данной истории, это отсутствие в недавнем прошлом больших запасов гранат из того мира, но теперь ситуация изменилась кардинально. У нас появились гранаты местного производства, а значит мы можем восполнить существующий пробел в средствах ближнего боя. К тому же, однозарядные винтовки СВЧ-1 с раздельным заряжанием идеально подходили на роль пусковой установки для метания гранат. На всех стволах уже есть резьба для установки ПБСов и не нужно заморачиваться с заменой боевых патронов на холостые. Просто сыпь порох в патронник без пули и огонь.

К сожалению, в ярмарочной общине Лапперсдорф, куда я тут же отправился для того, чтобы изготовить опытный образец «стакана», мне помочь не смогли – не нашлось мастеров нужной квалификации с соответствующим станочным парком, но я не унывал. Через несколько дней мы с Софией планировали оказаться в Нюрнберге, который мне прорекламировали, как город искусных мастеров, а значит в скором времени в нашем распоряжении окажется, как минимум, десяток ружейных гранатометов с боекомплектом в полтысячи гранат – ляпота!

***

Поездка в Нюрнберг удалась по всем параметрам, да и сам город мне понравился. Прямо сейчас бери и используй в качестве павильона под открытым небом для съемок какой-нибудь хорошей и доброй сказки. К тому же София оказалась прекрасно знакома с историей и основными достопримечательностями Нюрнберга, так что нам даже не потребовался экскурсовод. Поэтому мы смогли наедине и не привлекая к себе излишнего внимания провести небольшие каникулы перед очередным расставанием.

Точкой притяжения в этом древнем имперском городе оказалась церковь Девы Марии или, как её здесь называют – Фрауэнкирхе, на башенных часах которой каждый день происходит занятный механический спектакль. За одну минуту до полудня открывается дверца и в руках у фигурки герольда звенит колокольчик, что означает, что пора загадывать желание и представление вот-вот начнется. Потом к нему присоединяются барабанщик, трубач и флейтист, шесть курфюрстов в красных мантиях и, наконец, император Карл Четвертый Люксембургский с поднятым скипетром, прославившийся утверждением на Нюрнбергском сейме в 1356 году «Золотой буллы». Сей законодательный акт Священной Римской империи впервые установил точный порядок избрания императоров и, одновременно, признал полный суверенитет князей-выборщиков в своих владениях, закрепив тем самым политический распад империи.

Здесь же, на рыночной площади, присоседилась и вторая местная достопримечательность – «Прекрасный фонтан», представляющий из себя пустотелую башню, украшенную фигурками святых и королей. По словам Софии, этой громадной двадцатиметровой конструкцией планировали украсить верхушку Фрауэнкирхе, однако поднять её туда не вышло, и рукастые нюрнбергские «Кулибины» приспособили её под фонтан. Логичное решение, не пропадать же такой красоте.

Мастерство архитекторов и строителей, приложивших руку к Фрауэнкирхе и её несостоявшейся части, конечно, впечатляло. Однако меня больше поразила и порадовала информация о том, что механизм башенных часов исправно функционирует с тысячи пятьсот девятого года, без устали радуя горожан и гостей города уже двести шестьдесят пять лет. Ведь именно в поиске отличного механика и специалиста по металлообработке и состояла главная задача моего приезда в Нюрнберг, и я, не прилагая больших усилий её решил.

Никогда не считал деньги мерилом всего и вся в мире, однако нельзя было не признавать, что их наличие (особенно в больших количествах) помогает решить многие вопросы, так произошло и на этот раз. Петер Хенляйн – уважаемый в городе специалист по замкам и часовых дел мастер, оказавшийся в итоге далеким потомком и полным тезкой изобретателя первых в Европе карманных часов (ровесников механизма на Фрауэнкирхе), поначалу даже слушать меня не хотел по поводу выездной работы в Регенсбурге. Однако сумма в пять сотен талеров, перекрывавшая годовой доход лавки Петера, мгновенно изменила его мнение, и в Треммельхаузен я вернулся без жены, зато в сопровождении мастера с двумя подмастерьями и нескольких повозок, загруженных оборудованием, инструментами и материалом.

В поместье меня встречал угрюмый Вейсман, которому снова не удалось добиться положительного результата – профессор в Ингольштадте появился и сразу же, ещё до приезда оперативной группы, пропал – как в воду канул. Однако теперь Николай Карлович хотя бы не бросался лозунгами о том, что не достоин «столь высокой должности заместителя начальника Службы безопасности», и отнесся к неудаче более философски, а также самостоятельно пришёл к правильным, на мой взгляд, выводам, которые оказались довольно просты. Профессор Вейсгаупт, с огромной долей вероятности, замешан в регенсбургских убийствах, а теперь от него или избавились, как недавно он сам от горничной, или вывели из-под удара, сохраняя для последующей работы. И в том, и в другом случае, можно было с уверенностью утверждать, что, во-первых – заговор имеет место быть, а во-вторых – мы столкнулись с деятельностью тайной организации о возможностях и, что более важно и опасно, о целях которой имеем весьма смутное представление. Но, к счастью, сейчас на нашу деятельность эти выводы никак не влияли, и мы продолжили подготовку к реализации моего плана.

Озадачив Вейсмана продолжением сбора информации по Регенсбургу, следующие пару дней я посвятил работе с Петером Хенляйном. Организовал размещение мастерской, сформировал технические задания на необходимые мне изделия и даже успел опробовать в деле опытный образец «стакана», естественно, поменявшего своё название на «Баварский». Результат меня вполне устроил, поэтому я поручил Петеру в первую очередь изготовить две дюжины насадок, чтобы бойцы тут же начали тренировки, и затем уже приступить к основной работе, а сам инкогнито в сопровождении тройки бойцов отправился на рекогносцировку в Мюнхен. Там мне требовалась сущая мелочь – спланировать покушение на самого себя.

Попотеть в седлах нам пришлось немало, однако цена вопроса не подразумевала экономии времени, сил и средств. В итоге, результатом недельных метаний по городу и трем дорогам, по которым можно попасть из Регенсбурга в столицу Баварии, стало четкое понимание того, что организовать нормальную засаду можно только у дворца-резиденции баварских Виттельсбахов, где моё появление гарантировано. Все остальные варианты требовали либо наличия радиосвязи, для оперативной переброски людей между местами засад, либо привлечение огромного количества людей для перекрытия всех маршрутов. И то, и другое являлось в нынешней ситуации нереальным (подумал про радиосвязь пришелец из другого мира, у которого целая гора такого хлама, правда пока неисправного).

Что же касается выбранного мной места, то оно подходило для этой роли, практически, идеально. Два, так сказать, магистральных шоссе из Регенсбурга и Ингольштадта сливались в одно на въезде в Мюнхен и превращались в Розенштрассе, которая упиралась в Швабские ворота, являвшиеся частью старых городских укреплений. А сразу за воротами раскинулся большой дворцовый парк Хофгартен, к которому и примыкает цель моего путешествия в гости к Марии Антонине Баварской – дворец-резиденция баварских курфюрстов, представляющая из себя огромный комплекс зданий.

Однако сам дворец меня интересовал мало, ведь лучшим местом для покушения являлась четырехсотметровая подъездная дорога, а точнее участок торможения и крутой поворот в большие ворота в южной части сада, через которые гости попадали во дворец. Здесь кортеж гарантированно начнёт плестись с черепашьей скоростью, а впереди, метрах в ста дальше на юг, находятся два солидных здания, господствующих над дорогой – дворец графа Прейзинга и придворная католическая коллегиальная церковь святого Каетана или «Театинеркирхе» (то есть церковь ордена театинцев).

Стрелок со штуцером с легкостью сможет произвести выстрел с одной из двух башен церкви на дистанцию в полторы-две сотни метров, но и этим преимущества для нападающей стороны не ограничивались. Справа от дороги, под углом к саду, проходила полуразобранная средневековая крепостная стена, начинавшаяся у Швабских ворот. Город уже давно перекинулся за пределы защитного сооружения, потерявшего свое первоначальное предназначение, поэтому стена находилась в процессе сноса (здесь, кажется, собирались заложить площадь). Однако с внутренней стороны стены ещё сохранилось с десяток развалюх, в которых можно легко спрятать даже пару десятков бойцов, а потом под прикрытием этих же развалин спокойно уйти за стену и раствориться на улочках города. Так, что если я окажусь прав в своих предположениях и наживка сработает, то поездка нам предстояла «сверхинтересная».

***

Полдень 20 августа 1774 года, Мюнхен, курфюршество Бавария

Засада – это всегда опасно и непредсказуемо, даже если ты её ожидаешь и подозреваешь, где именно она встретит тебя цветами и шампанским свинцом и фугасами. Пышный кортеж из сотни расфуфыренных баварских кирасир в светло-серых, с красными обшлагами и отворотами, мундирах, на подобранных в цвет формы лошадях, встретил нас километров за двадцать от Мюнхена, на переправе через реку Ампер, и обеспечил движение в режиме «зеленой улицы». До Швабских ворот мы добрались быстро и без приключений, и здесь охрана разделилась. Большая часть кирасир свернула перед воротами влево, направившись в казармы, видимо, чтобы не загадить парадную дорогу, чему я был только рад. Толку от них в случае нападения всё равно не будет никакого, только под ногами мешаться станут. Также за воротами осталась и группа моих бойцов, на которую возлагалась задача перекрытия путей отхода супостата через разрушенную стену. Поэтому непосредственно у въезда в парк Хофгартен мою карету сопровождали две группы спецназа, несколько бойцов личной охраны из группы Вейсмана и десяток кирасир во главе с баварским генералом.

Открытая карета, которую я выбрал специально, чтобы не сидеть взаперти в ожидании прилета пули в голову через фанерную стенку, сбавила ход приближаясь к повороту. Я в это время продолжал непринужденно беседовать с Луизой, одновременно разгоняя кровь по телу и периодически бросая взгляды на два высоких застекленных окна на башнях «Театинеркирхе» – лучшую в округе позицию для снайпера, но окна, кажется, пока оставались прикрыты. Через несколько мгновений карета почти совсем остановилась, входя в поворот у въездных ворот, и в этот момент прозвучал крик:

– Стрелок в окне, левая башня!

Вслед за этим раздалось несколько очередей на подавление, разнесших окно вдребезги, а бойца из личной охраны, для которых мы сделали специальные ступеньки и поручни для передвижения снаружи кареты, швырнуло под ноги Луизе.

– Пригнитесь! – крикнул я ей и быстро наклонился к бойцу.

Удостоверившись, что с ним всё в порядке – пулю остановил небольшой, обшитый тканью, щит, который всегда висел в таких случаях на спине у каждого из личных охранников, я схватил свой Галил с переднего сиденья и окинул взглядом церковь, выискивая другие цели и оценивая обстановку. Больше противника пока не наблюдалось, зато спецназ уже спешился и разделился. Часть контролировала башни и периметр, а группа захвата окружала «Театинеркирхе», собираясь захватить стрелка. В целом, всё было в пределах нормы, если не считать потери одной из лошадей в упряжке, не позволяющей карете продолжить движение в сад. Кучер, не дожидаясь особого приглашения, быстро бросился вниз, к оставшимся лошадям, чтобы успокоить их, и тут же со стороны развалин раздался ружейный залп, срезавший нескольких кирасир в хвосте колонны, которые до сих пор сидели истуканами в седлах и смотрели фильм про войну. С нашей стороны мгновенно раздались ответные выстрелы, и я также переключил внимание в ту сторону, пытаясь выискать сквозь клубы порохового дыма цель.

Следующим, что я увидел, было движение Луизы, которая вдруг неожиданно решила встать, а затем бросилась вперед, будто ей придали нехилое ускорение, и опрокинула меня навзничь на переднее сиденье.

***

Несколькими днями ранее, поместье Треммельхаузен

– Луиза, у вас, наверное, накопились вопросы по поводу предстоящего мероприятия в столице Баварии, – начал я сам разговор за ужином накануне выезда, – сейчас я готов на них ответить!

– Благодарю Иван, вопросы действительно существуют, но, думаю, что будет проще, если вы сами проинформируете меня о том, что считаете необходимым! – дипломатично вернула мне слово тёща.

– Хорошо, – кивнул я, – как вам уже известно, ход расследования смерти Марии Кристины и Альберта Августа позволяет сделать вывод о том, что это преднамеренное убийство, совершенное с целью срыва заключения мирных договоренностей между мной и императором Иосифом. К сожалению, выйти на след организатора данного преступления не удалось, расследование зашло в тупик, а все возможные ниточки, ведущие к нему, оказались обрублены. Поэтому сейчас мне ничего не остается, кроме, как попытаться…

– Давайте я угадаю Иван, – обратно перехватила она слово, – вы собираетесь ловить неизвестного злоумышленника на приманку, в качестве которой выступим мы сами. Не зря ведь вы попросили сделать так, чтобы о нашем визите в Мюнхен знал последний лавочник в Баварии?

– Вы абсолютно правы Луиза, хотя, к сожалению, о поимке главного злоумышленника речь вновь не идёт. Этот неизвестный кукловод ни в коем случае не станет лично принимать участие в таком опасном мероприятии, а просто снова найдет одноразовых исполнителей, которых с легкостью принесет в жертву! – пожал я плечами.

Луиза замолчала, обдумывая мои слова, и через полминуты спросила с удивленным видом:

– В чем же в таком случае смысл всего мероприятия, которое вы называете опасным, оно ведь станет таковым для обеих участвующих сторон?

– Во-первых, чтобы подтвердить или опровергнуть имеющиеся у нас предположения, а во-вторых, чтобы реализовать вторую, скрытую, часть моего плана, о которой я сейчас предпочел бы не распространяться, чтобы не спугнуть удачу. Что же касается опасности… – сделал я небольшую паузу, подбирая слова, – то вы несомненно правы, и я думаю, что вам не стоит ехать в Мюнхен. Единственное, о чем я вас попрошу – не покидайте поместье до завершения поездки, ни с кем не контактируйте и ничему не удивляйтесь!

Взглядом Луизы Ульрики, которым она окинула меня, можно было с легкостью прожечь броню танка.

– Никогда, – с нажимом произнесла она, – никогда, дочь «короля-солдата», сестра Фридриха Великого и королева Швеции не станет прятаться за чужими спинами, прошу запомнить это и давайте считать, что вы этого не говорили, а я не слышала. Наша жизнь в руках Господа Бога нашего, поэтому если пришло моё время, то так тому и быть, мои мужчины давно дожидаются меня на небесах. Что требуется лично от меня?

– Конечно Луиза, простите, и в мыслях не было обидеть вас, – кивнул я и почувствовал, как у меня запылали уши от смущения, – ничего особенного делать не придётся, только внимательно слушать меня и вообще держать, так сказать, глаза и уши открытыми, и ещё придётся надеть на подъезде к Мюнхену вот этот вот корсет, – достал я из-под стола свой броник, – он, конечно, тяжеловат, но зато гарантированно защитит от любой пули, как говорится – на Бога надейся, а сам не плошай…

***

Парк Хофгартен, дворец-резиденция баварского курфюрста, Мюнхен

Луиза лежала на мне безвольным кулём и было сразу понятно, что её всё-таки зацепили. Прижав палец к шее, я удостоверился, что она жива, и аккуратно перевалил на спину, давая себе возможность подняться.

– Норма, я цел, – поднял я большой палец вверх и огляделся.

Убедившись, что нас плотно прикрывают, я развязал у неё на шее шнурок от плаща и приступил к осмотру, быстро обнаружив на правом боку небольшую, можно сказать, поверхностную рану. Судя по повреждениям чехла, пуля попала чуть под углом в край спинной бронепластины, деформировалась и, возможно, фрагметировалась, уйдя затем рикошетом в сторону, попутно повредив на боку мягкие ткани. Можно сказать – в рубашке родилась, бронированной.

Быстро стянув с неё броник, я надрезал платье, плеснул на рану шнапсом, и нащупав неглубоко в теле кусочек свинца, подцепил его стилетом. Луиза застонала и начала приходить в себя, а я добавил шнапса, наложил повязку и раздавил на подол её платья заранее приготовленный пузырь с бычьей кровью, не таскать же его теперь с собой, раз не пригодился.

– Всё порядке Луиза, лежите, не шевелитесь, – успокоил я очнувшуюся тещу, – у вас легкое ранение, практически царапина, корсет вам помог, но нужно сделать вид, будто всё очень плохо!

– Я вас поняла Иван, – через боль улыбнулась она в ответ и прикрыла глаза, – это будет не сложно!

Теперь можно было заняться и собой. Снова продезинфицировав стилет шнапсом, я воткнул его себе в бедро по касательной, произвел перевязку и добавил на штанину немного бычьей крови, завершив создание композиции. Можно было, наверное, обойтись и просто кровью на штанине, но я привык всё делать на совесть, а в планируемом мной спектакле, каждая мелочь может оказаться решающей и будет лучше не отвлекать мыслительные ресурсы на контроль над мнимой хромотой.

На всё про всё, у меня ушло всего несколько минут, но стрельба вокруг кареты уже прекратилась. По ходу дела, нападающие закончились или ретировались, подумал я, снова оглядываясь вокруг. И только наткнувшись взглядом на Швабские ворота и мысленно представив траекторию пули, которая попала в Луизу, я понял, что это дело рук второго и, видимо, более мастеровитого стрелка, который перед этим ещё и отработал по лошади. Ведь убитая животина находилась в упряжке слева и достать её можно было только со стороны ворот.

Группа захвата, оперативно направленная к воротам, никого там, естественно, не застала. Однако обнаруженное в одной из башен оружие, говорило знающему человеку о многом. Ведь этим оружием оказалась знаменитая в прошлом мире кентуккийская винтовка или «американский вдоводел» – длинноствольная нарезная дульнозарядная винтовка американских охотников, получившая своё прозвище от английских солдат в ходе войны за независимость. Да, здесь было над чем поразмыслить. Ведь кроме американской винтовки, очень показательным явился способ организации покушения, который будто прочли в моих мозгах, и даже пошли ещё дальше – предусмотрев второго стрелка, которому пришлось стрелять на триста с лишним метров против солнца. Как бы сказали в прошлом мире – здесь явно работал профессионал, имеющий весьма специфическую подготовку.

Снайпера с церкви и нескольких боевиков из группы отвлечения взяли живыми и даже относительно целыми, однако я сильно сомневался, что мы получим от них какую-нибудь ценную информацию. Человек, организовавший подобное нападение, явно сумеет скрыть от одноразовых наемников свою личность. А вот остальное оружие боевиков оказалось исключительно австрийским, подталкивая меня к вполне определенным выводам.

Однако самым главным результатом мероприятия стало для меня понимание того, что второй стрелок мог легко снять меня в карете, но этого не сделал, а вот Луизу он точно собирался убить. Поэтому, когда я его поймаю, ему будет очень плохо и его мнимое милосердие не станет для меня причиной для проявления снисхождения. А ещё – мне нужно заканчивать с такими мероприятиями, если я собираюсь лично завершить все свои начинания.

На этом моя миссия в Мюнхене была окончена, поэтому я быстро накидал коротенькое письмецо Марии Антонине, в котором заверил её в том, что никаких претензий к ней не имею, попросил позаботиться пару-тройку недель о Луизе Ульрике и сказал, что срочно убываю обратно в Регенсбург. А вместе с этим письмом передал через генерала увесистый конверт с моими предложениями для неё и курфюрста Пфальца Карла Филиппа Теодора, который находился здесь же и на днях собирался вступить на баварский престол.

***

23 августа 1774 года, Ратуша Регенсбурга, комната избирателей Рейхстага Священной Римской империи германской нации

Прихрамывая и опираясь на трость, я прошел под пристальными взглядами членов Совета курфюрстов к свободному стулу и с видимым облегчением приземлился на него, а затем, плотоядно улыбнувшись, произнес по-русски:

– Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!

Удивленно посмотрев на меня, архиепископ Майнцский Фридрих Карл Йозеф фон Эрталь, имперский канцлер и второе лицо в иерархии Священной Римской империи германской нации (которого я легко узнал по описанию), пожал плечами и ответил, естественно, по-немецки:

– Доброго дня Ваше Величество, мы готовы выслушать ваше предложение!

– Благодарю Ваше высокопреосвященство, не представите мне уважаемых членов Совета курфюрстов? – обвел я рукой сидящих за круглым и покрытым, словно в казино, зеленым сукном столом «вершителей судеб» империи.

Подробной информацией обо всех этих людях я уже, конечно, обладал, однако не собирался щеголять своей осведомленностью, дабы не зародить у собравшихся даже малейших подозрений.

– Как вам будет угодно, – кивнул он и представил архиепископов Трира и Кёльна, князя Турн-и-Таксиса, барона Августа Франца Эссена (полномочного представителя курфюрста Саксонии) и Георга Герберта фон Дернебурга графа Мюнстер-Леденбургского, представляющего интересы курфюрста Ганновера, голос которого принадлежит английскому королю Георгу Третьему.

До полного комплекта членов Совета курфюрстов не хватало только курфюрстов Пфальца и Баварии, чьи голоса должны (как все пока считают) в ближайшее время объединиться в руках хозяина Мангейма из старшей линии Виттельсбахов Карла Филиппа Теодора, который сейчас находится в Мюнхене и, надеюсь, принимает правильное решение, подумал я.

– Господа, я решительно не понимаю почему мы собрались в комнате избирателей, ведь для этого нет никаких оснований! – с раздражением в голосе, высказался сидящий справа от фон Эрталя архиепископ Трира Клеменс Венцеслав Август Франц Ксавьер Саксонский, худощавый мужчина, примерно одного со мной возраста, и, что характерно, брат недавно отравленного Альберта Августа, герцога Тешенского.

Проигнорировав реплику этого хрена с пятью именами, который явно демонстрировал мне свою недоброжелательность, я вновь обратился к имперскому канцлеру:

– Это скорее не предложение Ваше высокопреосвященство, а право выбора. Я даю вам право выбрать один из ответов на вопрос, который сейчас задам, хотя сильно подозреваю, что не все из присутствующих заслуживают подобного снисхождения. Вас этот вопрос не касается, – показал я на барона Августа Франца Эссена и положил на стол конверт, – это письмо для его светлости курфюрста Фридриха Августа, забирайте и немедленно отправляйтесь в Дрезден!

Несмотря на недоуменное выражение на лице, барону хватило ума не задавать мне глупых вопросов, поэтому он молча поднялся на ноги, забрал со стола конверт и быстро направился к высоким двустворчатым дверям. В этот момент двери самостоятельно распахнулись перед ним и открыли перед сидящими за столом людьми прелюбопытную картину. Вместо городской стражи в коридоре стояла двойка моих бойцов в балаклавах и с винтовками в руках, а ещё четверо волокли по полу тела двух стражников.

Через пару мгновений двери затворились и в помещении воцарилась гробовая тишина, прерываемая только мерным ходом больших напольных часов, неутомимо перемалывающих в углу комнаты мгновения человеческой жизни. И если бы не этот звук, то происходящее в комнате оказалось бы неотличимо от фотографии или стоп-кадра видеосъемки.

Первым отреагировал самый старший среди членов Совета по возрасту и, видимо, житейскому опыту шестидесятипятилетний архиепископ Кёльна Максимилиан Фридрих Кенигсег-Ротенфельский, который спокойно, без малейших признаков паники на моложавом, располагающем к себе, лице, поинтересовался:

– Можем мы узнать причину столь категоричного предложения Ваше Величество?

– Так я же его ещё не озвучил Ваше высокопреосвященство! – сделав морду тяпкой, развел я руками.

– После ваших слов о снисхождении и увиденного нами в коридоре, нетрудно догадаться, что разговор идёт о выборе между жизнью и смертью! – ответил он мне похожим жестом.

– Вы чрезвычайно проницательны Ваше высокопреосвященство, – вполне дружелюбно кивнул я ему в ответ, – разговор пойдет именно об этом. Два дня назад, в Мюнхене, на меня было совершено покушение, но, как видите, добиться своей цели злоумышленникам не удалось, меня только ранили в ногу, однако моя глубокоуважаемая тёща Луиза Ульрика пострадала намного серьезнее и сейчас находится при смерти!

– Какое всё это имеет отношение к нам! – взвизгнул покрасневший от возмущения до состояния варёного рака «Таксист».

– Самое непосредственное князь, самое непосредственное, – продолжил я непринуждённо улыбаться, чем, видимо, чрезвычайно бесил «Таксиста», – возьмем, к примеру, вас. Вы ведь были прекрасно осведомлены о моей поездке в Мюнхен и вполне могли организовать покушение в качестве мести за смерть сестры императора. Часть нападавших была уничтожена и пленена, и оружие у них оказалось почему-то австрийское!

«Таксист» после моих слов принялся хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и я даже забеспокоился, чтобы он не «двинул копыта» раньше времени, не выполнив свою часть плана.

В этот момент подал голос архиепископ Трира, попытавшись повесить на меня убийство своего родственника:

– Следует ли нам понимать слова про месть Ваше Величество, как подтверждение того, что причина для неё всё же существует и вы каким-либо образом причастны к смерти эрцгерцогини австрийской Марии Кристины и герцога Тешенского Альберта Августа!

– А следует ли мне понимать ваши слова архиепископ, как попытку оскорбить меня, – усмехнулся я в ответ, – ведь только идиоту могла прийти в голову мысль убивать таким образом людей, которые почти целый год находились в моей полной власти во время ведения боевых действий и могли при необходимости просто бесследно исчезнуть, но, видимо, придумать что-то более правдоподобное у вас просто ума не хватило, поэтому я даже не стану вас сейчас лишать языка за дерзость, Бог уже наказал вас, – небрежно махнул я рукой, – а вот я могу предложить вполне жизнеспособную версию событий. Мои бывшие пленники, находясь в прекрасном расположении духа и не выказывая никаких признаков болезни, провели одну ночь в гостях у князя Турн-и-Таксиса и направились в Австрию, при этом, покинув Регенсбург, они сразу почувствовали себя неважно и до Вены так и не доехали, а затем у князя вдруг бесследно пропадает горничная, которая имела отличную возможность отравить гостей!

– Это…, это… не… не…слыханно, обвинять меня в смерти сестры его императорского величества… – заикаясь от возмущения, смог, наконец, подать голос «Таксист».

– Не горячитесь ваше сиятельство, лично вас никто не обвинял, – властно оборвал причитания «Таксиста» имперский канцлер, – его Величество лишь высказал предположение, что отравление могло произойти у вас дома. У вас действительно пропала горничная?

– Да…, но… Ваше высокопреосвященство, это же какое-то нелепое совпадение… – продолжил мямлить «Таксист».

– Понятно, что ничего не понятно, – покачал головой канцлер и повернулся ко мне, – Ваше Величество, почему же в таком случае в заключении лейб-медика императорского двора указано, что причиной смерти послужила кишечная инфекция, да и вообще – зачем кому-то понадобилось их убивать? Ведь, насколько я знаю, Альберт Август отрёкся от польского престола в вашу пользу, а вы достигли с его императорским величеством договоренности о встрече!

– Возможно именно в этом и заключается истинная причина происходящего, – сделал я небольшую паузу, чтобы заострить внимание слушателей, – давайте представим, что некто, назовем его «господин Икс», решил сорвать нашу встречу и не допустить заключения договоренностей. Для этого господин Икс организует в доме князя отравление эрцгерцогини и герцога Тешенского, и затем избавляется от исполнителя – горничной, которая может раскрыть его. В результате своих действий господин Икс добивается того, что австрийская сторона отказывается от запланированной встречи. Однако ему требуется гарантия и тогда он организует покушение на меня в Мюнхене, снабдив наемников австрийским оружием, чтобы теперь уже я получил вескую причину отказаться от встречи и, возможно, начал мстить. Как вам такая версия?

– Весьма правдоподобно Ваше Величество, весьма, – тяжело вздохнул канцлер, – однако, тогда возникает следующий вопрос. Вы всерьез полагаете, что господин Икс может находиться среди членов Совета курфюрстов? С какой целью подобное может понадобиться кому-либо из нас?

– В этой жизни случаются и более удивительные вещи Ваше высокопреосвященство, однако в данном случае я склонен с вами согласиться, скорее всего, никто из присутствующих в этом не замешан, но это уже ничего для вас не меняет. Меня хотели убить, – резко повысил я голос и ударил кулаком по столу, от чего все сразу заметно напряглись, – и виновный в этом обязательно понесет наказание, чего бы мне это не стоило, поэтому вам и придется сейчас ответить на вопрос – жизнь или смерть. Если вы отказываетесь от сотрудничества, то сегодня же умрёте, впрочем, как и все остальные члены Рейхстага, а также обитатели дворца на Эммерамсплац и замка Филиппсбург в Эренбрайтштайне, – посмотрел я по очереди на «Таксиста» и архиепископа Трира, дабы убедиться, что до них дошло моё послание про их «родовые гнезда», – я же отправлюсь в Берлин готовиться к войне и через пару месяцев буду смотреть на остывающий труп Иосифа на фоне дымящихся руин Вены. Этот вариант мне самому не по душе, однако я буду вынужден так поступить и виноваты в этом будете вы сами. Решайте, выбор за вами!

Над столом снова повисла гробовая тишина, которую через минуту прервал вошедший в комнату с докладом Вейсман, фото которого можно было смело размещать на рекламном плакате какого-нибудь супербоевика:

– Ваше Величество, город под полным контролем, городская стража разоружена, посты у основных объектов и на въездах в город выставлены!

– Благодарю барон, – кивнул я ему и снова перевел взгляд на канцлера, – Ваше высокопреосвященство, каков будет ваш ответ?

– Эээ… не вижу причин для того, чтобы не проявить толику благоразумия в столь непростой ситуации Ваше Величество, – витиевато ответил имперский канцлер, – в чём будет заключаться наше сотрудничество?

– Ничего сложного Ваше высокопреосвященство, – развел я руками, – вы сейчас подготовите послание его императорскому величеству, подписанное всеми присутствующими, в котором убедите его немедленно прибыть в Регенсбург для переговоров со мной, а доставит сие послание в Вену граф Мюнстер-Леденбургский. Вы ведь окажете нам такую услугу граф? – обратился я представителю английского короля.

– Конечно Ваше Величество, забота о земском мире первостепенная задача имперского сейма и я непременно исполню свой долг перед Советом курфюрстов! – с пафосом в голосе и нескрываемой радостью на лице, ответил граф.

– Благодарю вас граф, – кивнул я ему в ответ и продолжил, – до Вены, если постараться, пять дней пути, сутки на сборы и неделя на обратную дорогу, итого – пятого сентября, ровно в полдень мы вновь соберемся в этой комнате и придём к окончательному разрешению всех наболевших вопросов. Всё это время город будет находиться на чумном карантине, сюда попасть будет можно – выйти обратно нельзя. Поэтому с поставками продовольствия из окрестных деревень проблем не будет. Вы господа, – обвел я рукой трех архиепископов и князя, – останетесь на весь указанный срок в здании Ратуши, насколько я знаю, здесь имеется несколько жилых помещений. Остальные члены Совета курфюрстов также прибудут к означенному сроку!

– А где будете находиться вы и какие гарантии безопасности вы можете предоставить его императорскому величеству, если мы все окажемся в вашей власти Ваше Величество? Уверен, что без решения указанных вопросов нет никакого смысла везти послание в Вену! – с сомнением в голосе, поинтересовался имперский канцлер.

– Справедливо, – кивнул я в ответ, – поэтому мы организуем перекрестный контроль друг за другом – жизнь против жизни. Я отправлюсь в подвал, в камеру для заключенных и буду находиться там в одиночестве. Меня будут охранять два десятка из городской стражи, которым вернут холодное оружие, вполне достаточно, чтобы справиться с одним раненым и безоружным императором, а наружную охрану здания Ратуши и доставку мне питья, воды и корреспонденции будут осуществлять мои люди. Если начнут убивать вас, то стража успеет добраться до меня, а если меня вдруг застанут в камере мертвым, то умрёт весь город. Таких гарантий довольно?

– Оригинально и очень действенно, – покачал головой канцлер, – пожалуй этого будет достаточно. Сколько человек смогут сопровождать его императорское величество?

– У меня здесь тысяча гвардейцев (приврал я ровно в два с половиной раза, все равно правде не поверят и подумают, что я специально занизил количество бойцов), а он может взять с собой хоть две, если кишка тонка. Барон, – повернулся я к Вейсману, – проследите, чтобы всё здесь прошло по плану, и верните этим недотепам из охраны холодное оружие. Дальше вы знаете, что делать, а я пойду в камеру – посплю, устал я что-то за эту неделю!

29 августа 1774 года, дворец Хофбург, Вена

Жажда мести пожирала императора Иосифа, как весенний пал сухую траву, отнимая у него способность к рациональному и критическому мышлению. Однако, он даже и не собирался бороться с этим, всепоглощающим и дающим призрачную надежду на получение морального удовлетворения, чувством.

***

Как бы нелепо не звучало подобное определение применительно к одному из представителей (да ещё и его главе) огромного Габсбург-Лотарингского дома, но к своим тридцати трём годам император Иосиф Второй оказался, практически, одиноким и глубоко несчастным человеком. Хотя летом 1760 года двадцатилетнему соправителю огромной империи будущая жизнь представлялась волшебной сказкой, которая продлится бесконечно долго.

В этот год его мать, императрица Мария Терезия, добилась заключения брака между ним и внучкой французского короля Людовика Пятнадцатого очаровательной юной принцессой Изабеллой Пармской. Естественно, союз Иосифа и Изабеллы был обусловлен прежде всего политической целесообразностью и скреплял австро-французский оборонительный пакт 1756 года, но вышло так, что молодые люди сразу же прониклись взаимными нежными чувствами друг к другу, и брак по расчёту оказался настоящим браком по любви.

Однако, сказка оказалась короткой, словно рекламный ролик. Вначале ушла мать, императрица Мария Терезия, а затем его обожаемая супруга, нося под сердцем второго ребёнка, заболела оспой, ставшей в итоге причиной гибели и дитя во время преждевременных родов, и самой Изабеллы. Случившееся оказалось сильнейшим потрясением для Иосифа, и он с трудом пришёл в себя, найдя утешение и силы для жизни в любви к их с Изабеллой первенцу – годовалой дочери Марии Терезии, названной так в честь любимой бабушки.

Сохраняя искреннюю преданность Изабелле, Иосиф категорически не желал повторного брака. Тем не менее, по политическим причинам и под давлением высшего общества, император был вынужден пойти наперекор своему желанию (точнее нежеланию) и в 1765 году женился во второй раз – на Марии Йозефе Баварской, дочери бывшего императора Священной Римской империи Карла Седьмого. Этот брак оказался и несчастливым, и недолгим, и бесплодным. Через два года, всё та же оспа стала причиной смерти Марии Йозефы, а зимой 1770 года в возрасте восьми лет умерла от пневмонии и его любимая дочурка Мария Терезия.

Тяжело перенеся очередные удары судьбы, Иосиф заявил, что больше связывать себя узами брака не намерен, а официальным наследником престола объявил своего младшего брата Леопольда, великого герцога Тосканского.

Однако на этом неприятности Иосифа не закончились, ведь той же зимой на жизненном пути Иосифа впервые появился Викинг, ставший его злым гением. Поскольку, после вмешательства этого загадочного русско-курляндского графа-герцога-короля-императора-царя, большинство внешнеполитических проектов Иосифа накрылись «медным тазом». Здесь и срыв заключения сделки с Блистательной Портой во время подписания русско-турецкого Бухарестского мирного договора, и неудачная попытка присоединения Галиции, затем разгром союзной Польши и пленение ставленника Иосифа на польском престоле, ну и на десерт, уничтожение австрийской армии в Валахии и вероломное нападение фон Цитена на Силезию. Последней же каплей, переполнившей чашу терпения императора Иосифа, стала трагическая гибель Марии Кристины, с которой он, в отличии от остальных своих многочисленных братьев и сестёр, оставался до последнего времени близок.

***

Император уже почти полчаса стоял у своего любимого окна в рабочем кабинете, выходящем на Йозеф-плац, представляя себе в цветах и красках, как будет расправляться с Иваном, олицетворявшим собой все печали и невзгоды, выпавшие на его долю, а прибывшие с докладом сановники терпеливо ожидали вердикта Иосифа по вопросу поездки в Регенсбург.

Государственный канцлер граф Кауниц уже было собрался с духом, чтобы отвлечь императора от созерцания площади, как двери кабинета распахнулись и четверо слуг под предводительством обергофмаршала императорского двора внесли деревянный манекен и установили его по центру помещения.

– Ваше Величество всё готово, прошу! – с поклоном обратился обергофмаршал к императору, протягивая ему кавалерийскую саблю в ножнах.

– Благодарю! – повернулся к нему император и взял саблю в руки.

Обнажив клинок, Иосиф вернул ножны обергофмаршалу, с интересом осмотрел оружие и подойдя к манекену, молча нанес по нему не очень умелый удар по диагонали. Манекен оказался крепким парнем и сабля, наткнувшись на неподатливую преграду (всё же не топор и для рубки дерева не предназначена), резко отскочила от деревянного плеча и взмыла вверх, преодолев силу хвата неопытной руки императора. Иосиф, конечно, владел шпагой (на уровне ниже среднего), однако саблю держал в своих руках всего пару раз в жизни, а физическим развитием не блистал, поэтому слегка переоценил свои возможности и оказался не готов к управлению непривычным оружием.

Сделав замысловатый кульбит, сабля со звоном припаркетилась недалеко от ноги фельдмаршала графа Франца Мо́рица фон Ла́сси, президента Гофкригсрата (придворного военного совета), и замерла. Бывалый вояка, не моргнув глазом, спокойно поднял саблю с паркета, однако возвращать её императору не спешил, а вместо этого обратился к нему с докладом:

– Ваше Величество с сербской границы пришло срочное донесение. В предместьях Баня-Луки появилась орда кочевников-ногайцев из Буджака, присягнувших в прошлом году императору Ивану, а в районе Нови-Сада отмечено движение маршевых колонн пехоты, по всей видимости русской. Нет никаких сомнений, что это подкрепление для армии сербского князя Прерадовича, который, по всей вероятности, такой же серб, как и я, – саркастически ухмыльнулся фон Ла́сси, – а на самом деле, это русский фельдмаршал граф Суворов, уничтоживший в прошлом году армию генерал-фельдцейхмейстера Лаудона в Валахии. Если армии императора Ивана нанесут одновременный удар из Силезии и Хорватии, а венгры Тёкели атакуют Буду и Пешт, мы окажемся на грани катастрофы!

Лицо императора скривилось после упоминания имени его заклятого врага и посмотрев на Кауница, он воскликнул, показывая пальцем на фельдмаршала:

– Прислушайтесь граф и больше не говорите мне, что с этим курляндским выскочкой следует договариваться. Однако, мне надоело выслушивать ваши оправдания по поводу постоянных провалов нашей внешней политики, господа. Я немедленно еду в Регенсбург и сам решу вопрос с этим Иваном, раз уж вы не в состоянии предложить что-нибудь действенное. Фон Ла́сси, вы сопровождаете меня вместе с Первым лейб- гусарским и лейб-кирасирским полками, выезд завтра утром!

– Слушаюсь Ваше Величество! – кивнул в ответ фельдмаршал.

– Ваше Величество, позвольте высказать предположение? – на свою беду, решил принять участие в беседе министр иностранных дел граф Иоганн фон Тальман.

– Высказывайте! – небрежно махнул кистью император, опять скривившись, словно от зубной боли. Последнее время фон Тальман стал раздражать Иосифа своей назойливостью, и тот уже начинал подумывать об его замене, даже не смотря на постоянную и чрезвычайно высокую информированность графа о европейских делах.

– Ваше Величество, я предлагаю не принимать поспешных решений и разобраться в мотивах императора Ивана, ведь все действия, которые он предпринимал до настоящего момента, всегда подчинялись логике достижения его целей, и у нас нет оснований полагать обратное в ситуации с Советом курфюрстов и блокадой Регенсбурга! – не придав значения раздраженной реакции императора, назидательным тоном продекламировал свою сентенцию фон Тальман.

Накрученный собственными мыслями, император не сдержался и выплеснул наружу накопившееся раздражение, перейдя на крик:

– Вздор! Вы заигрались в Großmeisterа по Ивану, ни разу не сумев оказать ему достойного противодействия, а его армии скоро станут угрожать Вене. Я уже сам разобрался в его мотивах без ваших глубокомысленных подсказок – он просто испугался, а передвижения его армий, которые не пересекают границ империи, чтобы не дать мне оснований для мобилизации Имперской армии, не что иное, как способ ввести меня в заблуждение. Да, он испугался «имперской опалы» и решил договориться со мной, чтобы не потерять и Силезию, и Бранденбург – земли богатые и развитые, не в пример дремучей России, и, что самое главное – титул курфюрста. Возможно, он решил пойти на попятную и вернуть мне Силезию, чтобы оставить за собой хотя бы Бранденбург, сохранив этим принадлежность к имперским сословиям, право выбора императора и возможность влияния на внутреннюю политику империи…

Замолчав на мгновение, император оскалился, что при его специфической челюсти выглядело весьма угрожающе, и рубанул рукой воздух со словами:

– Глупец, возомнивший себя повелителем мира, перехитрил сам себя и сейчас он одной Силезией со мной уже не расплатится, я заберу у него ВСЁ, а вы граф, – ткнул он пальцем в фон Тальмана, – по несчастью, вдруг стали слабы здоровьем и не можете более служить моему императорскому величеству на столь ответственном посту, поэтому напишите прошение об отставке, и я сейчас же его удовлетворю. Аудиенция окончена!

Шестью днями ранее, подвал Ратуши Регенсбурга

Заявляя в комнате избирателей о том, что отправляюсь в подвал спать, я ни на йоту не покривил душой. Действительно, нервное напряжение и гонка последних дней, вкупе с небольшим ранением, серьезно измотали меня. Чего я и добивался для того, чтобы сыграть на Совете курфюрстов максимально правдоподобно. Так, чтобы получить у самого себя оценку «верю» по «системе Станиславского», и, кажется, справился с блеском, заслужив теперь небольшой отдых перед очередной схваткой. Поэтому, с удовольствием устроившись на пыточном столе, где бойцы организовали мне спальное место, я провалился в царство Морфея, продрыхнув без перерывов почти полсуток.

Следующим утром меня разбудил Вейсман, принесший завтрак и свежую информацию – всё идет по плану, в городе тихо и спокойно, обстановка под контролем. Утолив голод, я ещё немного «потаскал на спине матрас», окончательно восстановив силы, и занялся на свежую голову повторным анализом ситуации, пытаясь смоделировать все возможные пути её дальнейшего развития.

Основных вариантов развития событий, без учета падения Тунгусского метеорита, разворота Гольфстрима на юг и вторжения инопланетян, оказалось, по моему мнению, тоже три и любой их них меня устраивал, практически, полностью. Если Иосиф приедет, значит мы или договоримся, или мне придётся применить силу для достижения своих целей, а если не приедет, то я устрою в Рейхстаге переворот, обвинив императора в невыполнении своего долга по защите подданных. Думаю, что члены Совета курфюрстов прислушаются к моим словам, после того как Иосиф бросит их на произвол судьбы. А лишив его поддержки союзников внутри империи, я вполне обоснованно рассчитывал успеть разобраться с австрийской армией до того момента, как в дело вступят французы, если он с ними уже договорился о совместных действиях против меня. И даже вступление в войну французов я смогу использовать в своих интересах, объявив их интервентами, посягнувшими на свободу германской нации, и мобилизовав на борьбу с ними большинство имперских сословий. В общем, куда ни кинь, везде клин – только не для меня, а для императора Иосифа.

Следующим шагом мне предстояло как-раз разобраться с этими самыми имперскими сословиями, чтобы всё-таки внятно сформулировать свои предложения по реформированию империи, которые мне предстоит предъявить на суд членов Совета пятого сентября. Ведь Фридриху Августу и баварским Виттельсбахам я наобещал «с три короба» общими фразами – по принципу «за всё хорошее, против всего плохого». Однако, конкретных предложений, пригодных для реализации, у меня пока не было, а дьявол, как известно, кроется в деталях, и история знает полным-полно примеров, когда сколь угодно хорошие планы срывались из-за мелочей, которыми пренебрегли на этапе планирования.

***

Для своего добровольного заключения я выбрал отдельный блок на втором уровне подвала Ратуши, состоящий из широкого, тупикового коридора с двумя клетками для смертников в небольших нишах по правой стороне и просторного помещения для проведения дознания, или простыми словами – пыточной, оборудованной обширнейшим набором специфической техники, часть из которой я не смог даже идентифицировать.

Мои же сторожа находились в караульном помещении на первом уровне подвала и сами (пока не позовут) вниз носа не казали (Вейсман запугал их тем, что неразумный, потревоживший покой императора, тотчас же испробует на себе работу какого-нибудь пыточного механизма), поэтому я работал в тишине и спокойствии, занимаясь в коридоре, в перерывах между мыслительной деятельностью, поддержанием физической формы, благо рана на ноге меня уже практически не беспокоила.

Добыть всю необходимую информацию по интересующему меня вопросу трудностей для Вейсмана не составило. Мы ведь находились в самом сердце империи – Рейхстаге, где и рождались на свет все документы о её внутреннем устройстве и функционировании. Поэтому, на следующий день пыточная превратилась в библиотеку, а я с головой погрузился в загадочный мир витиеватых юридических формулировок и напыщенных средневековых фраз, прямо-таки просившихся на страницы рыцарских романов.

Дни за работой летели незаметно, я обрастал массивом знаний об империи, однако похвастаться результатом пока не мог. Все мои рассуждения на тему реформирования заканчивались одним-единственным выводом – всё взять и поломать, а потом поделить. Ведь любое телодвижение любого реформатора, в данном случае меня, автоматически упиралось в священную корову империи – права́ имперских сословий, обладавших территориальным суверенитетом в отношении своих владений и проистекавшим из этого правом голоса в имперском сейме – Рейхстаге. А если по-простому, то любой епископ, аббат, князь, ланд…, бург… или маркграф жил по принципу «каждый суслик – в поле агроном», являясь суверенным правителем на своём куске земли между трёх сосен, и, если исправно платил имперские налоги на оборону и не бухтел лишнего в сторону императора, мог творить в своих владениях всё, что заблагорассудится.

А ещё я понял, что имперские сословия являлись самой настоящей закрытой кастой небожителей, состоящей, примерно, из сотни семей, тесно связанных между собой горизонтальными (во смыслах этого слова) связями, доступ в которую посторонним был максимально затруднён. Так, что легко пройти по пути реформирования империи точно не получится.

***

Первого сентября из Берлина доставили большой массив почты из разных частей моих владений, поэтому размышления об устройстве империи временно отошли на задний план. Текучку я, естественно, оставил на потом, взявшись первым делом за донесения от Потемкина, Армфельта, оперативного отдела из Берлина и Командора из Константинополя.

В России всё шло по плану, а главным оказалось известие о том, что с последним очагом смуты на русской земле покончено, притом без единого выстрела, что меня особо порадовало. По информации от графа Чернышова, офицеры Архангелогородского пехотного полка, узнав о том, что в Москве короновали нового, законного, царя, а боевые действия на Урале завершились, решили сыграть на опережение и заслужить себе прощение активными действиями по восстановлению законности и порядка. То есть, взяли власть в полку в свои руки, арестовали своего командира и нескольких его приближенных, а также городского голову Фёдора Баженова со всей его челядью. Кто-то из причастных к смуте, естественно, успел слинять в тайгу, но «голову у змеи» отхватили гарантированно. Англичане, поняв, что дело «пахнет керосином», играть в героических защитников «демократии» не стали, по-тихому погрузились на корабли и свалили к себе на острова, бросив своего подопечного, самозванного императора Петра Антоновича, на произвол судьбы. Как говорится – проблемы индейцев, шерифа не волнуют.

Оперативники и дознаватели МГБ, прибывшие вместе с гвардией, без промедления начали следствие, которое, однако, обещало затянуться надолго. Поэтому, с учетом того, что короткое северное лето уже подходило к завершению, граф принял вполне обоснованное решение – готовиться к зимовке. Заодно и присмотрят там за порядком, покуда всё не устаканится.

Командор в своем письме сообщал о том, что экспедиция фон Клаузевица на Ближний Восток завершилась полнейшим успехом и вслед за разгромом армии мамлюков под Хайфой, экспедиционный корпус, при поддержке кавалерии Захира аль-Умара, легко захватил оставшийся без защиты Каир и освободил Али-бея аль-Кабира. Новый-старый правитель Египта согласился взять на себя долг и выразил желание заключить с могущественным «северным императором» договор о дружбе и сотрудничестве. К середине июля экспедиционный корпус с триумфом вернулся в Константинополь, приведя по дороге домой к присяге остров Крит, где к этому времени греки уже взяли власть в свои руки. А в начале августа в противоположную сторону, то есть обратно в Каир, отправилось посольство под руководством моего чрезвычайного и полномочного посла Алексея Михайловича Обрезкова, чтобы поставить жирную точку в столь масштабном предприятии.

В свою очередь, оперативный отдел порадовал меня известиями о плановом сосредоточении пятидесятитысячной Первой русской армии под командованием генерал-фельдмаршала Петра Александровича Румянцева у границ Моравии, а также прибытием двадцатитысячного подкрепления, в том числе десяти тысяч кавалерии князя Бахадура Дунайского, в Южную армию Суворова под Загреб.

Ещё в мае, находясь в Москве, я раздумывал о том, что в ближайшее время нас с большой вероятностью ожидают масштабные события, принимать участие в которых лучше имея под рукой пару-тройку сотен тысяч готовых к применению штыков и сабель. И если объемы войск, с учетом русской армии, становились легко достижимыми, то с толковыми командующими намечались проблемы (фон Цитен, конечно, хорош, но в ограниченных масштабах) и оставлять в такой ситуации гениального полководца на должности заштатного губернатора было бы с моей стороны непозволительной роскошью. К счастью, Петр Александрович с радостью откликнулся на мой призыв (видимо, задолбало его строительство дорог и разбирательство жалоб хозяйствующих субъектов) и теперь я был совершенно спокоен за Центрально-Европейский ТВД, а на юге у меня и так всё было схвачено.

В общем, тыл и фланги я прикрыл, ударный кулак собрал, и, в целом, был готов конкретно «перетереть за жизнь» с оставшимися на плаву «европейскими тяжеловесами», однако сообщение барона Армфельта вновь заставило меня задуматься о том, что в этой партии существует ещё одна играющая фигура – личность которой, как и её цели и возможности, оставались для меня пока тайной за семью печатями.

Барон сообщил, что конфликт в североамериканских колониях перешёл в горячую фазу, однако сразу пошёл совсем не по тому сценарию, о котором я когда-то читал в учебниках по истории. Притом, как по форме, так и по содержанию. Во-первых, в отличии от того мира, где стороны больше года «раскачивались» прежде, чем вцепиться друг другу в глотки по-настоящему, здесь всё произошло, практически, мгновенно, а, во-вторых, восставшие колонии умудрились меньше чем за полгода вынести «в одну калитку» колониальную армию, взяв в плен её командующего генерала Гейджа вместе со штабом, и захватить всё восточное побережье от Флориды до Канады.

Катастрофа в Новом Свете вызвала в Лондоне удивительно хорошо организованные народные волнения (хотя раздавать печеньки было вроде некому, посольство США ещё же не открыли), в ходе которых королю предъявили претензии в том, что он бросил лоялистов и колониальную армию на произвол судьбы и, вообще, больше думает о Ганновере, чем об Англии. На фоне нервного перенапряжения, короля Георга поразил приступ сумасшествия, его оперативно изолировали и признали недееспособным, а парламент заблокировал, в том числе и силовыми методами, попытку объявить регентом его наследника, четырнадцатилетнего принца Уэльского, объявив о том, что вводит прямое парламентское правление. В Англии свершился самый настоящий государственный переворот.

Одновременно с этим, Чарльз Джеймс Фокс, лорд казначейства, двадцатипятилетняя восходящая звезда английской политики, вождь левого крыла партии «вигов» и яростный противник монархии, оседлал волну народного гнева и выдвинул в парламенте смелое предложение. Он на свои средства создает аналог Ост-Индской компании под названием «Северо-Американская торговая организация» и, в обмен на неограниченные полномочия и монопольное положение в Новом Свете, обязуется привести колонии к повиновению без привлечения регулярной армии. Парламент, под давлением толпы, предложение принял и уличные протесты тут же утихли.

Закончив читать письмо Армфельта, я испытывал двоякие чувства. Ну, во-первых, теперь можно было с полной уверенностью констатировать факт того, что мое вмешательство в историю континентальной Европы отразилось в глобальном масштабе, отправив этот мир в путешествие по совсем другой дороге, и отныне я больше не обладаю знанием о будущем. Впрочем, подобное развитие событий являлось вполне ожидаемым и неизбежным.

А вот, во-вторых, оказалось более интересным, вновь наводя меня на мысль о том, что это «жжж» не спроста. Ведь вполне безобидное и нейтральное наименование компании Фокса – «North American Trade Organization» для понимающего человека может превратиться во вполне себе знаковую аббревиатуру – NATO. Что вкупе с предыдущими «звоночками» вновь наводило меня на мысль об участии в последних событиях неких акторов, не понаслышке знакомых с моим прошлым миром. Единственное, что смущало и не позволяло утверждать этого с полной уверенностью – полное отсутствие каких бы то ни было фактов прогрессорства, особенно на фоне наших успехов на этом поприще. Хотя этот вопрос также выглядел довольно неоднозначно – много бы напрогрессорствовал, например, я сам, не будь со мной Гнома?

***

5 сентября 1774 года, Ратуша Регенсбурга, комната избирателей Рейхстага Священной Римской империи германской нации

– Доброго дня уважаемые члены Совета, прекрасно выглядите Мария Антонина, – радушно и вполне искренне улыбнулся я, входя в комнату, отметив персональным комплиментом единственную среди присутствующих даму, – думаю, что сегодня уже не возникнет вопроса о том, с какой целью мы вновь собрались в комнате избирателей!

В помещении повисла напряженная тишина, которую непринужденно прервала Мария Антонина, вставшая со своего стула с белым кружевным платочком в руке:

– Ваше Величество, у вас кровь на щеке, позвольте я вытру!

Отказывать красивой женщине в желании поухаживать за мной, я, естественно, не стал и кивнул с улыбкой:

– Благодарю вас, вы очень любезны!

Возможная наследница баварского престола принялась приводить мою физиономию в порядок, а в этот момент в открытые двери комнаты протиснулись два рослых бойца, с легкостью неся на руках бесчувственное тело неизвестного мне австрийского военачальника, сопровождавшего Иосифа.

– Господи Иисусе, – воскликнул, перекрестившись имперский канцлер, он же архиепископ Майнцский Фридрих фон Эрталь, – это же фельдмаршал фон Ла́сси, что там произошло Ваше Величество?

– Не стоит волноваться Ваше высокопреосвященство, – махнул я рукой, отметив про себя знакомую из прошлой истории фамилию фельдмаршала, – в отличии от императора Иосифа, с ним ничего непоправимого не случилось, легко отделался. Думаю, что через пару минут придёт в себя, брызните ему водой на лицо!

Мария Антонина тут же отреагировала на мои слова и переключилась с моей личности на человека, нуждающегося в помощи. Бесцеремонно забрав из рук «Таксиста» кувшин, она смочила водой второй появившийся в её руках белый платок и приложила к лицу фельдмаршала. Секунд через двадцать фон Ла́сси, сидящий на стуле с помощью моих бойцов, пришел в себя и попытался резко вскочить на ноги, в чем, естественно, совсем не преуспел.

– Спокойно, спокойно фельдмаршал, – поспешил я остановить его порыв, – не нужно резких движений, вы в безопасности и вас сейчас отпустят. Вы меня слышите?

Фон Ла́сси кивнул и, попытавшись что-то ответить мне, закашлялся. Мария Антонина тут же отреагировала и подала ему бокал с водой. Промочив горло, фельдмаршал самостоятельно поставил бокал на стол и обвел взглядом комнату, скривившись от боли в шее.

Жестом показав бойцам, что они свободны, я вновь обратился к фон Ла́сси:

– Фельдмаршал, просветите уважаемых членов Совета курфюрстов о произошедшем в подвале!

Фон Ла́сси изменился в лице, видимо вспоминая недавние события, прокашлялся, ещё раз глотнул воды и принялся сбивчиво рассказывать:

– Эээ… мы спустились в подвал, прошли мимо охраны, вновь спустились по двум лестницам… я шёл следом за его императорским величеством… нас сопровождали командир лейб-гусарского полка барон фон Лихтенштейн со своим адъютантом… эээ… возле двери в пыточную барон сказал, что далее ему следует идти первым, на всякий случай, однако его императорское величество не прислушался к словам барона и продолжил идти вперед…, – фельдмаршал вновь закашлялся, опять глотнул воды и, с опаской глянув в мою сторону, продолжил, – войдя в комнату, он вдруг выхватил саблю и попытался зарубить его императорское величество…

***

Тридцатью минутами ранее, подвал Ратуши Регенсбурга

Вибрация земли от движения, как минимум, пары тысяч копыт на площади перед Ратушей, ощущалась в подвале прекрасно, поэтому я заблаговременно получил сигнал о прибытии гостей и привел себя в боевое положение. Ожидание не затянулось и минут через семь дверь в предбанник, петли которой я регулярно поливал водой, заскрипела, впуская гостей внутрь. Дверь в саму пыточную я держал открытой, поэтому по звуку шагов сразу понял, что идут человека четыре, притом идут весьма целеустремленно.

Я, конечно, не мог быть заранее уверенным, что меня сразу примутся убивать, однако все две недели «заточения» регулярно отрабатывал (в том числе и в темноте) действия по нейтрализации нападающих, и сейчас мне потребовались лишь доли секунды, чтобы в голове адаптировать связку под количество противников, и мои труды не пропали даром.

Молодой мужчина, зашедший в пыточную первым, был облачен в гусарский мундир, однако сходство с увиденным здесь в Ратуше портретом и фамильная габсбургская челюсть не оставляли сомнений в том, что это именно император Иосиф. Он остановился на мгновение, увидев препятствие в виде меня, сидящего на стуле посреди дороги, и, оскалившись, потянул саблю из ножен. Пошла жара.

Двигался Иосиф, по сравнению со мной, словно сонная муха, поэтому я без труда успел вскочить на ноги, сблизиться с ним и перехватить руку с саблей в верхней точке траектории, одновременно нанося удар ножом в левый бок, снизу вверх. Вырвав с проворотом клинок из тела, я сделал короткий шаг назад и оттолкнул Иосифа ногой в живот, прямо на стоящего за ним гусара, мешая тому атаковать меня.

Перехватив трость, висящую на кожаном ремешке на левом запястье, в боевое положение, я нащупал спусковой рычаг и произвел бесшумный выстрел в «четвертого». Экспансивная девятимиллиметровая пуля «люгеровского» патрона попала ему точно в глаз и взорвала затылок, зафиксировав результат поражения брызгами мозгов на стене – минус два. Творение «золотых рук» Петера Хенляйна, повторяющее в общих чертах овеянный легендами НРС-2 (только для использования обычных патронов, вместо СП-4), отработало великолепно.

Фиксируя боковым зрением гарантированный переход «четвертого» в разряд «двухсотых», я уже работал по «второму», одетому в отличии от остальных в расшитый камзол с огромным орденом на груди (не иначе фельдмаршал, отметил я на автомате). Ударив его на подшаге тростью по трапеции, от чего мужик скорчился от боли, я ещё подсократил дистанцию и отправил его в нокаут ударом кулака по затылку (этот мне ещё пригодится).

«Третий» в это время уже высвободился из-под тела императора и собирался перейти к активным действиям, что в мои планы совсем не входило, поэтому я просто метнул ему в грудь нож. Попал неплохо, чуть ниже левой ключицы, однако одиночные ножевые ранения редко становятся летальными мгновенно (особенно если клинок остаётся в ране), поэтому я продолжил атаку не теряя темпа. Обезоруживающий удар тростью по правой руке, тычок в солнечное сплетение и с ноги, на длинном шаге, в голову. Удар в лицо отшвырнул гусара спиной на стол с хитрой приспособой для вырывания ногтей, поэтому при падении он ещё и раскроил себе затылок о средство механизации палаческого труда – «двести» без вопросов.

Бросив взгляд на «расшитого» и убедившись в его неподвижности, я повернулся к императору, который истекал кровью лежа на полу, но находился ещё в сознании, блуждая взглядом и цепляясь за последние мгновения жизни. Сначала у меня возник порыв что-нибудь сказать ему напоследок, однако через мгновение я передумал, перезарядил трость и молча избавил его от мучений…

Что ж, принялся я анализировать произошедшее, поднимаясь по лестнице наверх – более роскошного подарка от врага было невозможно даже себе представить. Я, конечно, склонялся к силовому варианту развития событий и усиленно готовился к нему, но чтобы вот так, без разговоров и абсолютно бестолково напасть на меня… Честно признаться, удивил меня покойничек и мне даже стало его немного жаль – какой бесславный конец. Однако, он дал мне в руки сильный козырь, и я сейчас же его предъявлю.

Городские стражи тоже сумели удивить меня, проявив исключительное здравомыслие и сделав вид, что наши разборки их вообще не касаются. Поэтому я совершенно спокойно покинул подвал, дал команду дожидающимся меня в парадной бойцам переходить к следующему этапу операции и прошёл в комнату для голосования.

***

– Упокой его душу господи! – принялись тихо повторять присутствующие в комнате, осеняя себя крёстным знамением, услышав от меня немного подкорректированный пересказ произошедшего в подвале.

– Господа, я был в своём праве, защищая свою жизнь, что полностью подтверждают слова уважаемого фельдмаршала, – показал я на фон Ла́сси и подпустил в голос металла, – думаю, ни у кого нет оснований сомневаться в его словах, ровно, как и в моих!

Желающих возразить не оказалось, поэтому я продолжить «ковать железо, не отходя от кассы», посмотрев на фон Эрталя:

– Ваше высокопреосвященство, прошу вас приступить к выполнению своей священной обязанности и объявить о созыве Совета курфюрстов для проведения выборов императора!

Имперский канцлер не успел даже открыть рот, как я вновь продолжил рулить повесткой дня:

– Благодарю вас, видите, как удачно сложилось, все уже собрались и готовы исполнить свой священный долг…

– Ваше высокопреосвященство, мы не можем голосовать, – решил вставить свои «пять копеек» бледный, как смерть, архиепископ Трира, попытавшись сорвать процесс, – во-первых, здесь нет курфюрста Ганновера или хотя бы его представителя, а во-вторых, необходимо дождаться вступления великого герцога Тосканского Леопольда в права наследования титула короля Богемии. К чему такая спешка?

Вот же, сука, неуёмный, подумал я про родственника покойного императора, одновременно понимая, что графа Мюнстер-Леденбургского действительно нет в комнате. Видимо, наш доблестный посланец сдернул от греха подальше в свой Ганновер после того, как выполнил свою миссию – ну и на том спасибо. Ладно, будем как-нибудь выкручиваться.

– Справедливое замечание для ситуации месячной давности, – саркастически усмехнувшись, покачал я головой, – однако в данный момент оно уже не отражает действительного положения вещей. Господа… – повысил я голос и сделал театральную паузу, оглядывая исподлобья собравшихся, – три дня назад я получил донесение из Берлина. В Лондоне беспорядки, король Георг Третий помутился рассудком и признан недееспособным, королева Шарлотта и наследник престола принц Уэльский изолированы в Букингем-Хаусе, в Англии введено прямое парламентское правление – это государственный переворот и опасный прецедент господа. В сложившейся обстановке мы не можем проявить слабость, которая позволит заразе либерализма перекинуться с безбожного острова на континент, в нашу богоспасаемую империю. Только в едином порыве, под мудрым руководством сильного императора мы сможем противостоять смуте и возможному вторжению извне. Ваше высокопреосвященство, в ваших руках судьба тысячелетнего Рейха, вся германская нация, в нашем лице, смотрит на вас с призывом и надеждой – примите судьбоносное решение!

Судя по растерянному виду, шокирующая информация с Туманного Альбиона и моя пламенная речь произвели впечатление на присутствующих, поэтому я присел на свободный стул и тоже многозначительно замолчал, давая возможность фон Эрталю подумать и что-нибудь придумать. Естественно, никаких кулуарных договоренностей у нас с ним не было, да и быть не могло. Как и с большинством членов совета, с ним я встречался второй раз в жизни и только в этой комнате. Однако, интуиция подсказывала мне, что он постарается найти законный выход из положения и организовать голосование прямо сейчас, дабы поскорей закончить эту сверхзатянувшуюся сходку.

– Печальные и тревожные новости господа, – покачал головой имперский канцлер, – и они требуют от нас нетривиальных решений. Совет курфюрстов, как и Рейхстаг в целом, не уполномочен принимать решения по династическим вопросам, поэтому вопросы наследования и сохранения власти Ганноверской династией мы оставим в стороне. Однако, как все мы знаем, голос Ганновера связан условием солидарного голосования на выборах императора за кандидатуру короля Богемии. Следовательно, мы не погрешим против истины, предоставив право распорядится этим голосом его сиятельству князю Турн-и-Таксису, как полномочному представителю короля Богемии. Что же касается непосредственно самой личности короля Богемии, то для целей сегодняшнего голосования не имеет значения, вступил наследник в права или ещё нет – в качестве кандидата на выборах признается сам титул. Есть возражения?

Возражений не последовало, и он продолжил:

– Прекрасно господа, тогда остается решить ещё один процедурный вопрос и можно приступать к голосованию. Ваши светлости, – посмотрел он в сторону Марии Антонины и сидящего рядом с ней курфюрста Пфальца Карла Филиппа Теодора, – будьте любезны прояснить ситуацию с голосом курфюрста Баварии, вы ведь не случайно прибыли в Регенсбург вдвоём!

– Конечно Ваше высокопреосвященство, – обворожительно улыбнулась в ответ Мария Антонина и подвинула в сторону канцлера папку с документами, – здесь отказ его светлости курфюрста Пфальца от претензий на баварский престол и решение Государственного совета Баварии об утверждении меня кюрфюрстиной Баварской!

Архиепископ Кельна, сидящий по правую руку от имперского канцлера, продолжил движение папки в сторону адресата, после чего фон Эрталь на несколько минут углубился в изучение документов. Прекрасно, обрадовался я, услышав новость о том, что вопрос с Баварией решен в соответствии с моим планом и теперь Карл Теодор просто обязан, ради своих интересов, стать моим союзником, чтобы не остаться в итоге у разбитого корыта.

– Благодарю вас Ваша светлость, – оторвав взгляд от документов, ответил канцлер улыбкой на улыбку, – всё верно господа и учитывая, что формальности соблюдены, я объявляю о начале голосования. Прошу принести клятву курфюрстов и переходить к выдвижению кандидатур!

Мы повторили вслед за канцлером клятву в том, что при выборе императора отринем личную заинтересованность, поставив во главу угла интересы империи (я чуть не прослезился от умиления, три раза ха…), и архиепископ Трира первым ринулся в атаку, подняв руку со словами:

– Я голосую за короля Богемии!

«Таксист» без промедления поддержал порыв своего коллеги, отдав за моего виртуального конкурента ещё два голоса.

– За короля Богемии! – секунд через десять поднял вверх руку имперский канцлер. Четыре – ноль не в мою пользу.

– Я голосую за курфюрста Бранденбурга! – размочил счёт Фридрих Август, ободряюще кивнув мне.

Поднятые вслед за этим три руки восстановили равновесие в счете и теперь решение вопроса полностью зависело от архиепископа Кёльна. Притом, что меня устраивало только голосование в мою пользу, а вот противнику было достаточно для победы даже равенства голосов. Ведь в таком случае голос имперского канцлера являлся решающим, а он оказался увы не на моей стороне.

Напряжение в комнате нарастало, однако я совершенно не испытывал волнения, учитывая, что в результате проигрыша ничего не терял, гарантированно оставаясь при своих. К тому же, особенность процедуры оставляла мне охренительную лазейку, чтобы срубить джек-пот вообще при любом исходе голосования. Кто мне помешает тут же отправиться отсюда прямиком в Прагу (на пороге которой стоит моя армия) и стать королем Богемии опередив Леопольда, который узнает о смерти брата и результатах голосования только через пару недель, а в Богемию попадёт не раньше, чем ещё через месяц.

– Господа, – спокойно, как и в прошлый раз, взял слово архиепископ Кёльна, – прежде чем я отдам свой голос, я хотел бы уточнить кое-что у его величества. Соглашусь, моё желание выглядит несколько необычно, консультации всегда проходят заблаговременно, однако сегодня вообще необычный день, поэтому, думаю, это будет вполне уместным. Вы позволите? Ваше высокопреосвященство, Ваше Величество?

– Не вижу причин для отказа! – развел руками имперский канцлер.

– Конечно! – кивнул я.

– Благодарю, – кивнул он в ответ, – я давно в политике и до последнего времени думал, что удивить меня уже невозможно, однако последние события изменили мое мнение и я хочу спросить у вас Ваше Величество – что вами движет? Ведь насколько я наслышан, вы совершенно равнодушны к богатству, роскоши и даже славе!

– Хороший вопрос Ваше высокопреосвященство и очень сложный, – замолчал я ненадолго, формулируя ответ, – я солдат и для меня главным словом в жизни является «долг», именно через него я пытаюсь воспринимать власть. Смысл и предназначение власти заключаются для меня в выполнении своего долга перед подданными. Поясню на примере армии, где основным элементом является солдат, который ценен сам по себе и вне зависимости от наличия генерала всё равно остаётся солдатом, а вот наоборот никак не получается. Так и в государстве – народ без властителя – всё равно народ, а вот властитель без народа – пустышка. Отсюда и возникает долг властителей перед народом, хотя обычно они считают, что всё наоборот…, а движет мной, – усмехнулся я пришедшему на ум объяснению, – вы не поверите, но в основном стечение обстоятельств и желание не допустить масштабного кровопролития в Европе. Несмотря на то, что за мной закрепилась слава великого завоевателя, всё это время я занимался прекращением одних войн и недопущением других. Думаю, что упоминать в свете сказанного о богатстве и роскоши вообще неуместно, всё это для меня тлен!

– Хм, хм, сердечно благодарю Ваше Величество за столь подробное пояснение, – приложил он руку к груди, – думаю, что в случае вашей победы на выборах нас ждут впереди непростые времена и слом всего привычного нам миропорядка… Хм, хм, не возьмусь судить за других, но я к такому точно не готов, хотя и частично разделяю ваше отношение к вопросу власти. Поэтому господа, я отдаю свой голос королю…

***

– … королю Пруссии и курфюрсту Бранденбурга! – закончил свою фразу архиепископ Кёльна.

Пока до сидящих за столом людей доходил смысл произнесенной фразы, в комнату вошёл Вейсман и доложил мне о том, что гусары на площади начинают проявлять беспокойство.

– Фельдмаршал, – обратился я к фон Ла́сси, – если мне не изменяет память, то ваш отец Пётр Петрович тоже дослужился до чина фельдмаршала, только в русской армии, находясь на службе у русского царя Петра Алексеевича?

– Вы совершенно правы Ваше Величество, мой отец даже считал Россию своей второй родиной, а себя русским ирландцем, – ответил он уже нормальным голосом, придя в себя после подвальной взбучки за время дебатов, и с грустью добавил, – я же, к сожалению, семьей не обзавелся и наследников не оставил!

– Уверен, что у вас ещё всё впереди на личном фронте, – вполне искренне приободрил я его, прикидывая по внешним признакам, что лет фельдмаршалу где-то около пятидесяти, – однако, давайте вернёмся к делу, вы служили императору Священной Римской империи германской нации, а ваш отец русскому царю. Теперь я в одном лице и русский царь, и германский император, поэтому затруднений с выбором места дальнейшей службы у вас возникнуть не должно. Хотя, если подумать, то выбор сейчас на континенте совсем не богатый – можно служить мне или моим врагам французам, а к врагу я беспощаден. Решайте!

Фон Ла́сси раздумывал недолго и отреагировал единственно логичным образом (с точки зрения здравого смысла и своего положения) – поднялся на ноги и торжественным голосом произнес короткий текст присяги.

– Я принимаю вашу службу фельдмаршал, – также встал я со стула и подал ему руку для рукопожатия, а другой рукой показал на Николая Карловича, – заместитель начальника моей Службы безопасности барон фон Вейсман, отправляйтесь вместе с бароном и наведите порядок на площади, желательно без кровопролития, кстати, какие силы вас сопровождали сюда из Вены?

– Благодарю Ваше Величество, – ответил на рукопожатие фельдмаршал, – с нами прибыли Первый лейб-гусарский и лейб-кирасирский полки, в каждом по девять сотен сабель, лейб-кирасирский ваши люди в город не пустили, и они расположились на окраине. Убитого барона фон Лихтенштейна, командира лейб-гусарского полка, подчиненные очень уважали, поэтому с гусарами могут возникнуть сложности!

– Я вас понимаю, – покачал я головой, – и на месте этих молодцов тоже попытался бы отомстить за своего командира, если бы у меня были шансы на победу, у них таких шансов нет – на крышах вокруг площади несколько сотен элитных стрелков со штуцерами, а окружающие улицы заблокированы рогатками и артиллерией. Поэтому, все, кто не подчинятся – умрут! Однако, как я уже сказал, мне не нужны их жизни, пусть заберут тела своих боевых товарищей и возвращаются домой с миром, действуйте фельдмаршал!

Фон Ла́сси машинально «козырнул» к непокрытой голове, головной убор ведь остался на полу в подвале, и бодрой походкой направился вслед за Вейсманом к выходу.

Вернувшись за круглый стол, я окинул взглядом внимательно смотрящих на меня людей, отметив про себя схожесть картины с круговой диаграммой из Майкрософт Офис, где две трети было окрашено в яркий цвет «победы», а остальная часть погрузилась в «уныние», и открыл новую эру в истории империи…

– Поздравляю вас господа курфюрсты! Сегодня мы, все вместе, сделали судьбоносный выбор, который, несомненно, изменит жизнь империи, однако…, – замолчал я на полуслове, остановив удивленный взгляд на «Таксисте», будто только увидел его, – хм…, князь, а вы чего ждёте? Выборы завершены и в ваших услугах больше нет необходимости, остальная повестка дня только для владетельных князей, вы свободны, вас проводят! – небрежно махнул я рукой в сторону выхода.

Раскрасневшийся, как помидор, «Таксист» набычился после моих слов, однако всё же поднялся на ноги и гордо вскинув подбородок, вальяжно направился к выходу.

Естественно, отпустить просто так наследственного генерал-почтмейстера императорской почты, наверняка затаившего на меня нехилый такой «зубище», стало бы для моего дела смерти подобным. Как нас учили большевики, главное при захвате власти – почта, телеграф и телефон, а семейство Турн-и-Таксисов подмяло под собой всё это вместе взятое (применительно к эпохе) и плюс еще систему денежных переводов. Притом, что функционировала их частная лавочка в трансграничном режиме, практически на всей территории Центральной и Западной Европы, и совершенно не взирая на военные конфликты, а по размерам своего богатства и влиятельности «Таксисты» находились, по моей оценке, на уровне монархов. Хорошо ещё, что старый Фриц, не на шутку зарубившись с Габсбургами, в своё время национализировал «Такси» на территории Пруссии и Бранденбурга. Хотя, следует честно признать, организовали «Таксисты» своё предприятие на высочайшем уровне.

Выждав небольшую паузу, я вновь обратился к нему:

– Остановитесь князь, вы забыли сложить с себя полномочия генерал-почтмейстера императорской почты. Я, император Священной Римской империи германской нации Иван Первый, освобождаю семью Турн-и-Таксис от присяги и объявляю о том, что почтовая служба переходит в собственность империи. Вам надлежит в месячный срок передать все дела по управлению императорской почтой назначенному мной министру связи и информации!

Нехитрая ловушка сработала, как планировалось, и уверовавший в свою незаменимость «Таксист» не сдержался. Остановившись у дверей, он выслушал меня и презрительно скривившись, ответил, тщательно проговаривая слова:

– Воля ваша, Ваше Величество, пока…, однако уверяю вас, что вскоре вы станете сожалеть не только об этом своём решении, но и вообще о том, что решили бросить вызов Габсбургам!

– Аршин, – крикнул я по-русски и показал появившемуся из-за дверей бойцу на «Таксиста», – проводи отсюда этого господина, культурно, до подвала, там есть пара свободных клеток!

Потеряв интерес к «Таксисту», я повернулся обратно к столу и вновь перешел на немецкий:

– Вот видите господа, о чём я ранее и говорил – мне постоянно приходится гасить конфликты. Назревала серьезная война между мной и покойным императором Иосифом, я предложил начать переговоры, а меня попытались убить, притом дважды. Я разрешил этот клубок противоречий малой кровью и собрался, вместе с вами господа, заняться совершенствованием нашей общей государственной системы, а мне опять пытаются угрожать. Поэтому нам придётся немного отвлечься от созидания и обсудить перспективы развития политической обстановки. Ваше высокопреосвященство, – обратился я к имперскому канцлеру, – что говорит ваш многолетний опыт по поводу возможной реакции Габсбургов?

– Сложный и неоднозначный вопрос Ваше Величество, ведь на нашем веку таких прецедентов ещё не случалось, да и в анналах истории я такого не припомню! – пожал плечами фон Эрталь.

– А вы, архиепископ Трира Клеменс Венцеслав Август Франц Ксавьер Саксонский, вы ведь внук императора Иосифа Первого и двоюродный брат императора Иосифа Второго и тоже, наверное, считаете, что Габсбурги должны мне мстить? – посмотрел я на единственного оставшегося за столом недоброжелателя (имперского канцлера, вне зависимости от его выбора, я таковым не считал, оценивая его голос за короля Богемии, всего лишь, как попытку сохранить статус-кво).

– Думаю Ваше Величество, что этот вопрос следует адресовать главе Габсбург-Лотарингского дома и будущему королю Богемии Леопольду Второму, а я всего лишь скромный служитель господа! – дипломатично ушёл он от прямого ответа, перекрестившись и сохранив непроницаемое выражение лица.

– Справедливо, – улыбнувшись в ответ, согласился я, – поэтому не будем торопить события и дождемся решения богемского вопроса, а вот вам архиепископ я хочу сказать, что слышал о вас, как о мудром и справедливом правителе в своих землях, и уверен, что титул светского курфюрста пришелся бы вам впору…

На моих последних словах глаза архиепископа Трира начали округляться от удивления, а я уже перевел разговор на другую тему, вновь обратившись к имперскому канцлеру:

– Ваше высокопреосвященство, недавно вы здесь упомянули про обязательство курфюрста Ганновера голосовать на выборах императора за кандидатуру короля Богемии. Каким же образом это стало возможным?

– Всё довольно прозаично Ваше Величество, – пожал он плечами, – в тысяча шестьсот девяносто втором году император Леопольд Первый за помощь войсками и финансами во время войны Аугсбургской лиги возвёл основателя Ганноверской династии герцога Брауншвейг-Каленбергского Эрнста Августа в курфюрсты, взяв с того обязательство голосовать на следующих выборах императора за своего старшего сына, ставшее впоследствии бессрочным!

– Что ж, почему-то подобный ответ меня совсем не удивил господа, – развел я руками, – чего ещё ожидать от Габсбурга, кроме, как торговли титулами в своих интересах, что абсолютно недостойно настоящего императора. Посему, я не вижу ни одной причины, чтобы впредь сохранять за Ганновером статус курфюршества, особенно с учетом происходящего сейчас в стане врага империи – Англии, и объявляю о низложении Ганноверской династии. Император дал – император забрал! – перефразировал я поговорку про бога и хлопнул ладонью по столу.

Принципиальных возражений не последовало, но фон Эрталь аккуратно указал на возможные проблемы:

– Вы, конечно, в своём праве Ваше Величество, однако такое, несколько половинчатое, решение может привести к началу борьбы за власть в Ганновере и хаосу!

– Совершенно справедливо, поэтому вы, – показал я рукой на архиепископа Трира и сам поднялся на ноги, – встаньте!

Не знаю, как действовали в таких случаях в прошлом, но мне, честно говоря, было уже наплевать, я писал свою историю:

– Властью, данной мне Богом, я, Император Иван Первый, возвожу Клеменса Венцеслава Августа Франца Ксавьера Саксонского в титул курфюрста и дарую ему земли бывшего курфюршества Ганновер, отныне именуемые Нижней Саксонией. Владейте с честью, правьте справедливо, почитайте императора курфюрст!

– Ааа… – только и смог выдавить из себя потерявший маску непробиваемости бывший архиепископ, но я уже сел за стол и продолжил ломать стереотипы.

– Садитесь курфюрст и запоминайте, по окончании совета вам следует немедленно отправляться в Ганновер и вступить в права владетеля, армия фон Цитена обеспечит вам силовую поддержку, а для того, чтобы не допустить сопротивления местных войск и народных волнений, вы объявите о том, что англичане, после признания короля Георга недееспособным и государственного переворота, планируют высадиться на континенте и установить здесь свои порядки, а вы намерены этого не допустить, вопросы есть?

– Нет Ваше Величество! – уже вполне внятно ответил новоиспеченный курфюрст.

– Хорошо, вот вам господа пример того, как нужно отрицать личную заинтересованность, ставя во главу угла интересы империи, – назидательно произнёс я, в очередной раз оглядев сидящих за столом, – а теперь давайте зададимся вопросом, почему в составе империи только одно королевство – Богемия, хотя имеются вполне соразмерные ей Бранденбург, Саксония или Бавария? Ваше высокопреосвященство, – обратился я к архиепископу Кельна, – можем мы узнать ваше мнение по этому вопросу?

– Конечно Ваше Величество, думаю, что причина этого довольно проста и понятна, и кроется в нежелании Габсбургов, владеющих богемской короной, усиливать своих извечных соперников! – не раздумывая ответил архиепископ.

– А вот господа, – поднял я палец вверх, – яркий пример поведения лавочника, боящегося конкуренции со стороны соседа, но никак не императора, заботящегося о процветании империи. Настоящий правитель должен понимать, что усиление составных частей ведёт к усилению всей системы, поэтому, я – император трех империй и король королей, провозглашаю под своей рукой создание королевств Саксония, Бавария, Бранденбург и Рейнланд-Пфальц…

***

Мое заявление вполне тянуло на сакраментальную фразу – «шах и мат», но это был только шах, потому, как за ним последовала раздача земель, окончательно сделавшая сегодняшний день. Титулы – это, конечно, хорошо, однако, когда к ним ещё и прилагаются достаточно обширные и сверхдефицитные в Европе земли – это просто бомба, а я сегодня не скупился.

Саксония приросла имперским яблоком раздора – Силезией, увеличившей её территорию почти вдвое. Бавария, в свою очередь, получила почти с десяток секуляризованных епископств, фактически находившихся внутри её территории, парочку моих (как курфюрста Бранденбурга) маркграфств, вплотную примыкавших к её границам с севера, и два имперских города – Нюрнберг и Регенсбург. Ну, а Карл Филипп Теодор отхватил земли своего наследника из Пфальц-Цвейбрюкена (всё равно ему потом владеть, наверное) и секуляризованное архиепископство Трир, бывший хозяин которого отправится в Ганновер.

Примерную карту империи, с учётом территориального передела, я накидал за пару минут по памяти на чистом листе бумаги под охреневающими взглядами членов Совета (нанесение тактической обстановки на карту ещё с училищных времен было одним из моих любимых занятий, вместо медитации). В итоге, в промежутках между новообразованными королевствами появились три обособленные области, которые я сразу отметил, как «Гессен», «Баден-Вюртемберг» и «Вестфалия». В данный момент именно эти территории оставались очагами раздробленности на теле империи, а мои наброски являлись намёком для присутствующих о наших дальнейших шагах в указанном направлении.

На этом нововведения не закончились, и я перешел к органам управления империей, одарив подарками, пусть и несколько другого рода, и фон Эрталя, и архиепископа Кельна. Парламентская столица империи покинет захолустный Регенсбург и вновь вернется в процветающий Франкфурт, а все псевдоимперские структуры, функционировавшие в эпоху Габсбургов в Вене для реализации их хотелок, были мной упразднены, вернув ранее утраченные полномочия в руки имперского канцлера.

Что же касается архиепископа Кёльна, то он, можно сказать, впервые оказался по-настоящему вовлечен в имперскую политику. Ведь до настоящего времени он присутствовал в имперской иерархии (не считая Совета курфюрстов) только в качестве «зиц-председателя Фунта из Золотого телёнка», то есть эрцканцлера Италии, к которой империя уже давно не имела никакого отношения. Поэтому, несмотря на свои недавние заявления о неготовности к переменам, архиепископ сразу же откликнулся на предложение возглавить мою канцелярию, на которую я возложил функции имперского министерства иностранных дел и взаимодействия с Рейхстагом.

На фоне этих тектонических сдвигов, предложение об упразднении Совета имперских городов (мнение которого и без меня фактически игнорировалось при принятии решений в Рейхстаге), с переводом свободных городов Франкфурт, Бремен и Гамбург (превосходивших по богатству и влиянию большинство княжеств) в Совет имперских князей, прошло просто на «ура».

Фон Эрталь гарантировал положительное решение по этому вопросу Совета имперских князей, поскольку вольные города становились, так сказать, законной добычей владетелей имперских ленов, на территории которых находились. Ведь мало кому из этих охреневших от собственной значимости, напыщенных «Нассау-Дилленбургов» и «Гольштейн-Глюкштадтов» придёт в голову мысль о том, что на следующем этапе реформирования они сами станут добычей для более «крупной рыбы».

Себе же на этом аттракционе невиданной щедрости я оставил лишь самую малость – вопросы внешней политики и безопасности империи, а также монополию на все виды связи, стратегических путей сообщения и эмиссию единой имперской валюты. При этом, я отнюдь не претендовал на непосредственное регулирование количества денег в королевствах, думаю, что в этом вопросе союзники меня бы не поддержали. Поэтому, сколько у кого имеется драгметаллов, столько тому новеньких имперских марок и отчеканим, за небольшую плату естественно. Новая валюта, по моей задумке, выступала здесь символом единства, власти императора и средством обеспечения функционирования единого экономического пространства.

Что же касается столицы империи, то этим вопросом я уже давно не заморачивался – столица там, где я. Ведь, как говаривал один умный человек с оперативным псевдонимом «ВВП» – Россия нигде не заканчивается…

Закончив озвучивать свои решения, я предоставил слово для решения технических вопросов по синхронизации налогового и таможенного законодательства новоиспеченному королю Саксонии, и, наконец, с облегчением покинул комнату избирателей. Несмотря на видимую легкость, с которой я в очередной раз перекроил карту континента, морально-волевых и умственных усилий потребовалось для этого немало.

***

Выйдя на улицу, я обнаружил мирно беседующих Вейсмана и фон Ла́сси на фоне пустой площади. Австрийские гусары прислушались к аргументам фельдмаршала и адекватно оценили свои шансы на выживание в случае начала «замеса», поэтому забрали тела своих товарищей и убрались восвояси, избавив жителей Регенсбурга от невеселой перспективы разгребать на улицах города горы трупов.

Увидев меня, Вейсман подскочил с немым вопросом в глазах, но я показал ему знаком, чтобы он не лез поперёд батьки в пекло. И только отправив фон Ла́сси с парой бойцов в Треммельхаузен, чтобы он передохнул и привел себя в порядок с дороги, я коротко ввёл своего соратника в курс дела, а после принялся инструктировать:

– Можно сказать, что всё прошло даже лучше, чем я планировал, однако работы теперь прибавится изрядно. Задача номер два – забрать из клетки «Таксиста» и тайно вывезти его в Треммельхаузен. Так, чтобы ни один посторонний человек не узнал о том, где он находится, а перед этим изобразить выезд из Ратуши человека похожего на «Таксиста», в его одежде и на его карете в неизвестном направлении. Примерно так, как ты изображал мои перемещения в Стокгольме, когда мы пошли на Тулон. Этим вопросом займёшься ближе к вечеру, когда начнёт смеркаться!

– Понятно, – кивнул Вейсман, – а сейчас?

– А сейчас поднимай своих оперативников, чтобы были готовы проследить за бывшим архиепископом Трира, которого я сделал курфюрстом Ганновера. Уходя из комнаты, я обронил многозначительную фразу о том, что собираюсь в ближайшее время отправиться в Австрию, дабы закрыть там оставшиеся вопросы… Что за вопросы – никому неизвестно, но, если этот человек остался верен Габсбургам, то должен, как я предполагаю, попытаться предупредить кого-нибудь в Вене о моём скором визите. «Янус», такой у него будет оперативный псевдоним, направится отсюда на север, в Ганновер, но если он решит послать гонца к австрийцам, то лучше всего сделать это здесь или, в крайнем случае, в Нюрнберге. Гонца нужно будет аккуратно перехватить, чтобы послание не повредилось и доставить в Треммельхаузен. Там уже будем думать об оперативной комбинации, да, и выдели оперативникам силовое прикрытие, на всякий случай!

– Ясно Иван Николаевич, – вновь кивнул Вейсман, – а мы действительно отправимся в Вену?

– Конечно, если оставить этот нарыв на теле империи невылеченным, то он отравит весь организм. Поэтому ставь командирам отрядов задачу, чтобы были в готовности выдвинуться по первой команде, но всё будет зависеть от результатов работы оперативников. Давай, действуй, а я в баню! – махнул я рукой и пошёл к группе бойцов, одни из которых держал под уздцы моего рысака.

Отпарившись в своей любимой бочке и смыв с себя тюремную грязь, я подкрепился и проведал Луизу Ульрику, вернувшуюся из Мюнхена в Регенсбург вместе с Марией Антониной. Выздоровление шло отлично, и она уже даже позволяла себе непродолжительные прогулки по саду. Побеседовав с полчаса и поделившись с ней последними новостями о событиях в империи, я оставил тёщу отдыхать, а сам тоже отправился в сад, прогуляться и выстроить в голове картину нового мира. За этим занятием меня и застал новоиспеченный король Саксонии Фридрих Август, заехавший в Треммельхаузен по дороге домой.

– Ну, что, как настроение Ваше Величество? – встретил я его шутливым вопросом.

– Настроение отличное Ваше Величество, – ответил он тем же тоном, – хотя у меня до сих пор в голове не укладывается, как ты всё это провернул… Брат, прими мою искреннюю благодарность за Силезию, подарок воистину достойный короля королей! – склонил он голову, прижав руку к сердцу.

– Правь справедливо брат, – кивнул я в ответ, – Луиза Ульрика как-то обмолвилась в разговоре, что тебя так и зовут в народе – «Справедливый», такое мнение подданных дорогого стоит, цени это!

– Благодарю брат, как самочувствие у её величества?

– Слава богу всё в порядке, идёт на поправку, за ужином сможешь поинтересоваться лично…, кстати Фридрих, я правильно понимаю, что командующий австрийской армией принц Кобургский тоже входит в число твоих многочисленных родственников? – не затягивая разговор, перешёл я к интересующему меня вопросу.

– Правильно понимаешь Иван, Фридрих Йозис Саксен-Кобург-Заальфельдский младший сын герцога Кобурга из Эрнестинской линии Веттинов. Однако, после Шмалькаденской войны двухсотлетней давности, когда союз протестантских князей потерпел поражение, а большая часть владений Эрнестинской линии вместе с титулом курфюрста досталась моему предку Морицу Саксонскому, вставшему на сторону католиков и императора, наши отношения сложно назвать теплыми и доверительными, – развел он руками, – а ты, наверное, хотел, чтобы я договорился с кузеном о прекращении боевых действий?

– Браво, твоя проницательность, как всегда, на высоте, – похлопал я в ладоши, – а для того, чтобы растопить лёд прошлых недопониманий, я обеспечу тебя парочкой весомых аргументов. Принц, как младший сын, вряд ли надеется унаследовать трон своего отца, который, к тому же, после второго этапа укрупнения имперских земель сам станет достоянием истории, а в случае продолжения сопротивления его ожидает неминуемый разгром в сражении против стотысячной объединенной армии фельдмаршала Румянцева, со всеми вытекающими последствиями. Ты же можешь предоставить ему реальный шанс на возрождение своей линии!

Фридрих остановился, задумчиво посмотрел наверх и вновь продемонстрировал высший пилотаж политического деятеля:

– Ты хочешь предложить ему корону австрийского эрцгерцога?

– Почему ты думаешь, что не корону короля Богемии или какое-нибудь курфюршество? – ответил я вопросом на вопрос.

– Исходя из той же логики, по которой ты сделал архиепископа Трира курфюрстом, а меня королём – королевство для него слишком жирный кусок, подавится с непривычки. Что же касается Гессена, Вюртемберга или Вестфалии, то там проще и логичнее договориться с существующими владетелями!

– И вновь ты абсолютно прав, – развел я руками, – однако, твоему кузену следует сразу уяснить, что я ни в коем случае не добрый самаритянин и обязательно потребую платы по счетам, а те, кто пытался меня обмануть закончили очень плохо – это первое, и второе, он станет стороной договора только в том случае, если сохранит управляемость своей армии, которую я обязательно проверю. Сам понимаешь, таких младших сыновей герцога в Германии сотни, а вот тех, у кого есть, как минимум, пятидесятитысячная армия, ни одного!

***

До ужина мы успели ещё обсудить с Фридрихом вопросы создания на паритетных началах и по донбасскому стандарту Силезской горнометаллургической компании, развития инженерного и медицинского образования, а также строительства линий оптического телеграфа, и прибыли к столу весьма довольные результатами разговора.

Ужин прошёл, как обычно говорят в таких случаях – в тёплой и дружеской обстановке, а ещё обеспечил меня информацией к размышлению. Фон Ла́сси поделился с нами рассказом о размолвке покойного Иосифа и министра иностранных дел графа фон Тальмана, произошедшей из-за моей персоны буквально перед самым выездом императора в Регенсбург. Как говорится, и на старуху бывает проруха, так и с моим стародавним оппонентом, который, по словам фельдмаршала, излагал вполне дельные вещи, однако попал под горячую руку императора и отправился в отставку. Естественно, произошедшее не делало фон Тальмана моим союзником, слишком уже скользкий тип этот граф, но интуиция подсказывала мне, что на этом его история не закончилась и наши пути ещё пересекутся.

К сожалению фельдмаршал, в силу своего происхождения и склада характера, оказался далёк от придворных интриг и тайн венского двора, занимаясь исключительно военными вопросами. Поэтому информацией о возможных союзниках фон Тальмана при дворе не обладал, но мог с уверенностью утверждать о том, что государственный канцлер граф Кауниц не сильно жаловал бывшего министра иностранных дел.

***

Следующим утром, спозаранку, Фридрих Август отправился в Прагу договариваться с принцем Кобургским, а к девяти утра, когда я уже успел настрочить с десяток писем, в кабинете появился Вейсман с бодрым докладом и красными от недосыпа глазами:

– Всё сделали, как нужно, Иван Николаевич – карета «Таксиста» с обманкой убыла в сторону австрийской границы, сам он в подвале, а курьер от курфюрста в соседней камере!

– Даже так, – удивленно развел я руками, – я смотрю этот Клеменс Венцеслав совсем непуганый что ли, вообще не таясь действовал?

– Ну, не совсем так, из здания Ратуши он уехал к себе в особняк, а часов в восемь вечера один из его слуг отправился на почтовую станцию. Я поначалу было подумал, что вот оно, но всё оказалось немного по-другому – слуга просто заказал прибытие курьера в особняк. Курьер появился к полуночи, станции работают круглосуточно, пробыл в доме минут десять и сразу отправился в путь. Я к этому времени уже расставил за городом засады на всех дорогах, поэтому взяли его без проблем!

– Допросил?

– Безусловно, только пустое это, – махнул он рукой, – обычный курьер, пакет получил и повёз, всё разница в стоимости услуги. Здесь персональная доставка графу Кауницу в Вену, стоит в пятьдесят раз дороже обычного письма, а скорость и конфиденциальность они гарантируют всегда, вот письмо Иван Николаевич, – протянул он мне свернутый лист бумаги, – конверт вскрыли как положено, комар носу не подточит!

Прочитав послание, я положил бумагу на стол и задумался, куда грести дальше? Ничего крамольного, тянущего на государственную измену, в письме не было. Ну написал господин «Янус» своему знакомому графу в Вену о том, что к ним в гости собирается новоизбранный император, убивший перед этим их патрона – ну и что? Я ведь сам об этом заявил, а все остальные недомолвки и полунамёки, проскальзывающие в письме, к делу не пришьешь, за такое в нормальных государствах не судят. Конечно, лично мне было всё понятно и теперь передо мной стоял выбор – прикопать своего назначенца по беспределу или сделать вид, что всё в порядке, и начать с ним игру? Добрый однозначно предложил бы вариант с подвалом, а я пока не знаю…

– Кстати Николай Карлович, ты разобрался с тем, как функционирует система курьеров на случай, если мы вдруг захотели, чтобы это письмо продолжило движение в Вену?

– Конечно Иван Николаевич, как я уже говорил, скорость доставки они ставят во главу угла, поэтому главный в их системе не курьер, а мешок с письмами. В России фельдъегеря меняют коней в ямах, а здесь мешок переходит от одного курьера к другому и движется безостановочно. Шутка ли, время доставки по маршруту между Регенсбургом и Веной, оговоренное в контракте – всего пятнадцать часов. Для этого у каждого курьера есть специальная карточка, где отмечается время получения и передачи груза, – взглянул он на большие напольные часы, – меньше, чем через пять часов письмо попало бы в руки графа Кауница!

– Даа…, система отлажена на загляденье, – вздохнул я и задумался над тем, что же дальше предпринять, – Николай Карлович, а ты случайно не поинтересовался у курьера, предусмотрена ли у них услуга информирования отправителя о выполнении заказа?

– Прошу простить Иван Николаевич, не догадался, – покачал головой Вейсман, – так я сей момент уточню!

– Не спеши, позже спросишь, – остановил я его взмахом руки и показал на кресло у стола, – присядь Николай Карлович, в этом деле нам спешить уже без надобности, основную задачу мы выполнили – предателя раскрыли, распространение информации о моём выезде в Вену пресекли, а узнает «Янус» о том, что курьер не добрался до адресата, невелика потеря, мало ли, что в дороге могло случиться, через неделю об этой канители вообще никто не вспомнит… Сейчас у тебя будет задание посерьезней, должен же кто-то возглавить императорскую почту вместо «Таксиста», поэтому я назначаю тебя министром связи и информации империи!

Опешивший от неожиданности Вейсман заерзал на краешке кресла и в недоумении развел руками:

– А как же ваша безопасность Иван Николаевич!

– Как-нибудь разберемся, – махнул я рукой, – что-то мне подсказывает, что шпионские игры в ближайшее время закончатся и всё станет намного проще и прозаичнее, а вот у тебя задача будет посложнее – нужно сделать так, чтобы мы захватили контроль над предприятием «Таксиста», не дав прежним хозяевам возможности его развалить или помешать нормальной работе – это архиважная задача и большой аванс для тебя Николай Карлович. Тебе предстоит возглавить предприятие с тремя десятками тысяч сотрудников, с немалым количеством недвижимости и земли, приносившее своим прежним хозяевам колоссальные прибыли, и сделать так, чтобы весь этот огромный и хорошо отлаженный механизм заработал без сбоев в наших интересах!

– Вы считаете я справлюсь? – вздохнув, с сомнением в голосе спросил Вейсман.

– Не сомневаюсь, ведь, как у нас говорят в народе – «глаза боятся, а руки делают», а ещё в том мире существуют особые войска, называющиеся «воздушно-десантными», девизом которых являются слова «никто, кроме нас», вот и ты не сомневайся в своих способностях, а теперь слушай план твоего внедрения…

Не знаю, может быть, я и перестраховывался, и всё можно было организовать просто административными методами, однако полагаться на авось не собирался и решил зайти «в бизнес» вначале по-тихому. Для этого Вейсману предстояло любыми доступными способами раскрутить «Таксиста» на общение (всё равно его придётся сливать) и выяснить всю возможную информацию о внутренней структуре и работе компании. После этого будет состряпана бумага за подписью «Таксиста» (его печать тоже у нас) о назначении барона фон Вейсмана местным аналогом генерального директора. Ну а дальше уже дело техники. Николай Карлович в течение небольшого периода времени войдёт в курс дела, сменит потихоньку первый эшелон управленческого звена (с кем-то возможно даже произойдёт несчастный случай на охоте или кирпич на голову упадёт) и вуаля – можно проводить ребрендинг и смену собственника, а основному персоналу на эти барские разборки всё равно будет наплевать. Главное, чтобы работа сохранилась и жалование не снизилось.

***

Отпустив Вейсмана, которому теперь предстояло перейти к самостоятельным действиям, я дал команду приготовиться, чтобы к полудню начать движение на Вену, а сам сел писать письмо фон Цитену про Ганновер, ставший Нижней Саксонией, и его, точнее её, нового курфюрста.

В целом, задача для него не выглядела архисложной. В ходе последней войны, Ганновер, под патронажем англичан, являлся союзником Пруссии, а кроме этого, ввиду небольших размеров армии курфюршества, множество брауншвейгских офицеров традиционно отправлялись делать военную карьеру в армию своего воинственного соседа. Поэтому, я не собирался учить фельдмаршала, как ему взаимодействовать со своими старыми боевыми товарищами, а просто сформулировал конечную цель – обеспечить бескровный приход к формальной власти нового курфюрста, с полным контролем за его телодвижениями и сохранением в наших руках управления ганноверской армией.

Кроме того, понимая, что с двуликим «Янусом» нам не по пути, нужно было заблаговременно позаботиться о его смене и здесь мне пришёл на память один из давних разговоров с Румянцевым. В ходе которого фельдмаршал обмолвился о том, что в битве при Унгенах в числе особо отличившихся офицеров оказался один молодой бригадир из брауншвейгцев. Я даже по неизвестной мне причине запомнил его имя – Вильгельм Адольф Брауншвейг-Вольфенбюттельский, хотя подобная история в реалиях этого времени являлась абсолютно заурядной. Младший сын герцога, не имеющий ни малейшего шанса на наследство, отправляется добровольцем в какую-нибудь много и часто воюющую армию, дабы стяжать там славу и почет. По словам Румянцева, этот прекрасно образованный и скромный молодой человек показал себя в сражении выше всяких похвал, чем заслужил от командующего не только порцию теплых слов в свой адрес, но и честь быть упомянутым в победной реляции, направленной в адрес императрицы Екатерины Алексеевны.

Естественно, сейчас я понятия не имел о судьбе и местонахождении Вильгельма Адольфа, поэтому озадачил на этот счет и фон Цитена, и Румянцева, ведь был шанс, что он вновь находился в составе русской армии.

Закончив к полудню раздавать крайние распоряжения, я попрощался с Луизой Ульрикой, которая также вскорости покинет Треммельхаузен, отправившись домой в Берлин, и продолжил своё нескончаемое путешествие по городам и весям – готовься к встрече музыкальная столица Европы!

Движение в направлении австрийской столицы мы начали почти точно в назначенное время, однако назвать эту бешенную гонку путешествием, можно было только с огромной натяжкой.

Беспрепятственно выпуская вчера австрийских гусар из Регенсбурга, я решал сиюминутную задачу, желая спокойно разрулить все вопросы на Совете курфюрстов и обойтись без сражения на улицах города – своей цели я добился. Однако, выйдя за пределы города, гусарский полк, что совершенно неудивительно, не растворился бесследно на просторах баварской земли и не телепортировался в свой пункт постоянной дислокации, а присоединился к своим коллегам кирасирам и встал неподалёку от них лагерем. Это ведь только в компьютерной игре достаточно показать юнитам объект атаки на карте, и они примутся без устали двигаться в его направлении, беспрекословно выполняя волю геймера, а в реальной жизни всё совершенно по-другому – здесь людям и лошадкам требуются вода, еда и отдых. И если человек, особенно военный, скотина достаточно непривередливая, то лошадки без хорошего овса и продолжительного отдыха не желают и не могут возить на своём горбу дополнительный груз в виде этих самых неугомонных человеков.

С утра полковые фуражиры австрийцев занялись своей работой, в чём мои разведчики, контролирующие лагерь условного противника, препятствий им не чинили, а перед нами встал вопрос – как действовать дальше? Лагерь кавалеристов стоял у дороги на Вену и обходить его стороной, по лесам и буеракам, рискуя переломать лошадям ноги, а себе головы, представлялось мне не самым лучшим решением. С другой стороны, эта проблема превращалась для нас в окно возможностей, ведь в отсутствии двух придворных полков, австрийская столица оставалась практически беззащитной, оставалось только оказаться на месте раньше них.

Бойцы из группы Вейсмана, недавно поучаствовавшие вместе с ним в австрийской командировке, подтвердили мои выводы, сделанные на основе изучения карты. Основная дорога в Австрию шла вдоль южного берега Дуная и километрах в семидесяти от Регенсбурга пересекалась с одним из его притоков, рекой Изар, с которой я сам познакомился во время командировки в Мюнхен. Река не самая крупная, но достаточно глубокая и полноводная, поэтому обязательно станет препятствием при отсутствии моста. А вот мост в округе имелся только один – в городке Планнинг, недалеко от места впадения Изара в Дунай и это был наш шанс.

Десяток бойцов ДРГ под личиной местных жителей демонстративно отправился по основной дороге мимо австрийцев для устройства диверсии на мосту через Изар, а я с тремя сотнями (часть ещё осталась с Вейсманом для силовой поддержки рейдерского захвата почты и охраны Луизы Ульрики) начал гонку со временем по северному берегу Дуная. Дорога там также имелась, однако была несравнимо худшего качества и нещадно петляла между однотипными баварско-австрийскими деревнями с аккуратными домиками в стиле «фахверк», значительно увеличивая пройденное расстояние.

Обратно на южный берег Дуная мы переправились уже на австрийской территории в городе Линц, в котором в начале лета скончались от отравления мои бывшие пленники, и одиннадцатого сентября оказались в предместьях Вены. В отсутствие радиосвязи, результаты действий ДРГ в Планнинге были неизвестны, поэтому решение о входе в город мне пришлось принимать по наитию и результатам визуальной разведки. Хотя, я в любом случае не собирался возвращаться обратно не солоно хлебавши, даже если мне для выполнения своей задачи придётся перебить весь венский гарнизон. Лучший момент для того, чтобы навсегда покончить с гнездом Габсбургов, вряд ли когда-нибудь представится.

***

Несколькими днями ранее, Вена

В полночь с шестого на седьмое сентября особняк графа Иоганна фон Тальмана оказался поднят на ноги неожиданным визитом курьера королевской почты, хотя сам граф, несмотря на то что уже давно находился в постели, не спал. Ещё с вечера опальный министр не находил себе места, словно предчувствуя наступление событий, которые позволят ему найти выход из сложившегося положения, поэтому воспринял известие из Регенсбурга, как должное.

В доставленном письме, неизвестный автор которого подписался псевдонимом «Профессор» и представился другом их общего знакомого Джона Смита, сообщалось о событиях вчерашнего дня в парламентской столице империи, которые можно было трактовать единственным образом – с большой долей вероятности император Иосиф мёртв.

Всю свою жизнь граф добросовестно служил Габсбургам и их державе, лишь периодически используя возможности своего положения в шкурных интересах, и последнее решение императора нанесло ему серьезную душевную рану. Поэтому, подобный исход противостояния Иосифа с Иваном, о возможности которого он безуспешно пытался предостеречь своего государя, пролился целительным бальзамом на его самомнение. Однако, граф не собирался довольствоваться только моральным удовлетворением, поскольку теперь у него появилась возможность вновь вернуться во власть.

Фон Тальману было доподлинно известно о том, что его прошение об отставке, вынужденно написанное тем злополучным августовским вечером, осталось без движения на столе императора, а о самом факте опалы знали только четверо, включая самого графа – император, граф Кауниц и фельдмаршал фон Ла́сси. Если же Иосиф действительно покинул этот суетной мир, то от него требуется всего лишь уничтожить прошение и убрать с дороги государственного канцлера, а фельдмаршал в этой «игре престолов» вообще не рассматривался в качестве фигуры, достойной внимания.

В таком случае, можно будет не просто вернуться ко двору – ситуация предоставляет ему великолепную возможность стать вторым человеком в государстве, благо отношения с наследником престола Леопольдом у графа были налажены. Поэтому, не теряя времени, фон Тальман отправил гонца к барону Фридриху фон дер Тренку, дабы сделать ему предложение, от которого невозможно отказаться.

***

Жизнеописание сорокавосьмилетнего прусского барона Фридриха фон дер Тренка вполне могло бы стать основой для написания приключенческого романа, способного с лёгкостью заткнуть за пояс знаменитого «Графа Монте-Кристо». Красавец, умница и прекрасный фехтовальщик, барон в шестнадцать лет поступил на юридический факультет Кёнигсбергского университета, где его лично отметил, как отличного ученика, и предложил перейти на военную службу сам Фридрих Великий. В 1744 году фон дер Тренк получил назначение на должность ордонанс-офицера при короле Пруссии, а год спустя неожиданно для всех он оказался арестован.

Сам барон позже утверждал, что это произошло из-за его романа с принцессой Амалией Прусской, сестрой Фридриха (и родной тёткой супруги Викинга), однако официальной причиной ареста оказались его контакты с двоюродным братом Францем фон дер Тренком, состоявшим на службе у врагов Пруссии – австрийцев и организовавшим в составе австрийской армии знаменитые подразделения «пандуров». Силезская война вскоре закончилась победой пруссаков, а Фридриху фон дер Тренку после нескольких неудачных попыток удалось совершить свой первый побег из мест заключения.

Беглец поначалу обосновался в Вене, а в конце 1748 года отправился в Голландию попытать счастья в торговых делах. Однако, в Нюрнберге русский генерал Ливен убедил его поступить на русскую военную службу, где через год его и застало известие о смерти бездетного брата Франца и получении солидного наследства. Фон дер Тренк возвращается в Вену, вступает в права наследования и одновременно поступает на австрийскую службу, получив назначение в один из венгерских гусарских полков. Казалось бы, что все злоключения в жизни барона закончились, но через четыре года, прошедших относительно спокойно, он отправляется в Данциг на похороны матери и вновь оказывается в тюремной камере – на память Старый Фриц никогда не жаловался и судя по тому, что официально судить барона никто не собирался, слухи о его романе с принцессой не являлись совсем уж беспочвенными.

Девять лет в Магдебургской цитадели включили в себя одиночную камеру специальной постройки, в которой была вырыта могила с его именем, попытку самоубийства, многочисленные нападения на охрану, несколько подкопов, и клятвенное обещание не совершать побегов, пока обязанности коменданта крепости выполняет принц Гессен-Кассельский, немного смягчивший режим содержания барона. Уход принца с должности коменданта, возобновил попытки барона совершить побег, которые закончились вмешательством в его судьбу императрицы Марии Терезии, договорившейся в 1763 году с королем Пруссии о его освобождении.

Фон дер Тренк вновь вернулся в Вену, где поначалу даже остепенился, обзавелся семьей и занялся торговлей венгерскими винами, в чём совсем не преуспел. К этому времени «пандурские» части, заработавшие под предводительством его покойного брата не только репутацию храбрых и отважных солдат, но и внушающих чувство страха и не знающих пощады отморозков, занимающихся грабежом и мародёрством, оказались расформированы. Тогда-то судьба и свела заскучавшего и оказавшегося на грани банкротства фон дер Тренка с перспективным чиновником министерства иностранных дел графом Иоганном фон Тальманом, назначенным послом в Константинополь, и началось их взаимовыгодное сотрудничество. Команда головорезов под предводительством барона, набранная из бывших пандуров (в большинстве своём хорватов), принялась выполнять в интересах графа различные щекотливые задания в различных уголках Балкан, а фон Тальман обеспечивал им прикрытие и небольшое содержание, которое они с лихвой дополняли награбленным в ходе кровавой работы.

***

Одиннадцатое сентября, предместья Вены

– Скажите фельдмаршал, – обратился я к фон Ла́сси, когда мы остановились на небольшой площадке на склоне поросшего густым смешанным лесом холма, с которой открывался великолепный вид на лежащую в долине Дуная австрийскую столицу, и головной дозор двинулся к въезду в город уточнить обстановку, – каково ваше мнение по венгерскому вопросу?

Неожиданный вопрос явно поставил фельдмаршала в тупик и удивленно посмотрев на меня, он ответил вопросом на вопрос:

– Вы имеете ввиду восстание под предводительством капитана Ференца Тёкели Ваше Величество?

– Естественно нет, – покачал я отрицательно головой, – восстание всего лишь следствие, а я имею ввиду причину, то есть положение венгров в составе государства Габсбургов!

– Увы Ваше Величество, – с сожалением на лице, развел фон Ла́сси руками, – не будучи австрийцем или венгром, я всегда сторонился участия в обсуждении подобных тем при дворе, хотя если откровенно, то мне, как ирландцу, претензии венгров не кажутся совсем уж необоснованными!

– Благодарю за откровенность, думаю, что именно с таким подходом у нас есть шанс установить справедливый мир на этих землях, – кивнул я в ответ и увидел внизу на дороге силуэты бойцов головного дозора, – разведка возвращается, завершим этот разговор позже фельдмаршал!

– Не сочтите за дерзость Ваше Величество, но прошу ответить тем же и поделиться вашими планами относительно действий в столице, у нас ведь есть ещё несколько минут до прибытия разведки! – твёрдым и настойчивым голосом поинтересовался фон Ла́сси, озвучив наконец вопрос, который, судя по всему, мучил его всю дорогу от Регенсбурга.

– Ваше право фельдмаршал, вам ведь тоже туда идти, однако, спешу вас разочаровать, никакого хитроумного плана у меня сейчас нет, поэтому придётся действовать по проверенной временем формуле – «пришёл, увидел, победил». Притом «победил» совсем не означает «разгромил противника в сражении». Как говорил один восточный мудрец – «сто раз сразиться и сто раз победить – это не лучшее из лучшего, лучшее из лучшего – покорить, не сражаясь», а я, как вы уже могли убедиться, умею добиваться своих целей путём переговоров… если только меня не пытаются убить!

Я понимал сомнения фельдмаршала, уж слишком авантюрным выглядел наш поход на Вену с тремя сотнями бойцов, он ведь не видел этих бойцов и их оружие в деле. Хотя взять под свой контроль целый город будет действительно нелегко и лучше было бы обойтись словесными поединками, подумал я, и двинулся навстречу разведчикам.

Леший доложил, что обстановка в городе выглядит, на первый взгляд, абсолютно спокойной, городские ворота, контролирующие въезд в город по «баварскому» тракту, охраняются спустя рукава, да и вообще, совершенно не являются препятствием для проникновения в город. Поскольку городские предместья с западной стороны города уже начали запускать свои щупальца вглубь Венского леса, потихоньку отвоевывая у природы новые места под солнцем, а оборонительную стену, частично оказавшуюся внутри городской черты, уже принялись понемногу разбирать.

Вообще, судя по картинке с холма, Вена не выглядела мегаполисом, по сравнению, например, с Константинополем, Москвой, Франкфуртом или тем же Мюнхеном, и также, как и баварская столица, находилась в переходной стадии от средневековья к новому времени. То есть, вынуждено отказывалась от полностью замкнутой системы оборонительных сооружений в виде крепостной стены, становившейся сдерживающим фактором для бурного роста города, в пользу изолированных фортов на основных угрожающих направлениях. К тому же, исторически угроза австрийской столице исходила с востока, с противоположного берега Дуная, и юга, где и находились основные оборонительные сооружения города, а западное направление имело естественную защиту в виде горно-лесистой местности, препятствующей свободному перемещению больших масс войск.

Обсудив результаты разведки, мы пришли к единодушному мнению, что идти в город следует в открытую, сделав «морду тяпкой», а дальше действовать сообразно обстановке, и я дал команду продолжить движение, возглавив вместе с фон Ла́сси походную колонну. Присутствия фельдмаршала в колонне оказалось вполне достаточно, чтобы городская стража встала «во фрунт» и не задавая вопросов пропустила нас в город, показавшийся мне подозрительно безлюдным для, пока ещё, столицы империи. Однако, «врубать заднюю» я не собирался, ведь даже теоретически противник не успел бы за столь короткое время собрать здесь какое-то «неподъемное» для нас количество войск.

Минут через двадцать неспешной езды по прямой, как Невский проспект, и практически пустой Йозефштрассе, впереди показалась площадь перед императорским дворцом, перечерченная ровной линией темно-синих мундиров, численностью никак не меньше пехотного батальона. Мои мысли по этому поводу, высказанные вслух, тут-же подтвердил фон Ла́сси, только уточнивший, что это не пехотный, а штаб-драгунский батальон, несший службу по охране и обеспечению Гофкригсрата.

Конечно, один батальон, штаб-драгунский или любой другой (если он, естественно, не танковый), это ещё не причина для чрезмерных волнений, подумал я, продолжая двигаться вперед. Однако, сам факт того, что нас здесь ожидают, требовал отдельного осмысления и разбирательства. Ведь судя по отсутствию в поле зрения кавалерии, придворные полки, как мы и рассчитывали, из Регенсбурга ещё не вернулись, хотя даже их прибытие не могло бы привести к подготовке столь организованной встречи, ввиду неосведомлённости о моих планах. Здесь явно что-то другое, но об этом будем думать позже, остановил я свои размышления и сделал глубокий вдох, разгоняя кровь по жилам – мы выезжали на Йозеф-плац.

***

От правого фланга драгун, находящихся в пешем строю, отделился всадник на белом скакуне и двинулся нам навстречу, а через мгновение к нему присоединился ещё один, в гражданском платье, представлявший отдельно стоящую группу вооруженных людей в разномастных одеждах, численностью около полусотни штыков. Происходящее тут же прокомментировал фон Ла́сси:

– Впереди комендант Венского гарнизона и член Гофкригсрата генерал-майор Иоганн фон Валлис, а позади, если мне не изменяет зрение, барон фон дер Тренк!

Понимая, что в условиях абсолютной монархии, отношения подчиненности между военнослужащими, впрочем, как и все остальные сферы жизни, регулируются исключительно волей государя, я повернулся к нему и уточнил:

– В чьём подчинении находится генерал-майор?

Ответ фельдмаршала о том, что комендант столичного гарнизона подчиняется непосредственно императору, меня совершенно не удивил, и я поинтересовался личностью второго:

– А что вы можете сказать про барона?

– Эээ… бывший гусар, авантюрист, дуэлянт и личный враг покойного короля Пруссии Фридриха Второго, ума не приложу, что он делает в компании фон Валлиса! – удивленно пожал плечами фон Ла́сси.

Вечер перестаёт быть томным, подумал я после слов фельдмаршала про дуэлянта и личного врага Старого Фрица, скомандовал перестроение в предбоевой порядок, махнул фон Ла́сси рукой и дал коню шпор, пристальней приглядываясь к барону.

Через полминуты мы остановились шагах в семи – десяти друг от друга посреди площади, и я заговорил не терпящим возражений голосом, держа на лице брезгливую маску небожителя, вынужденно спустившегося на Землю пожурить нашкодивших человечков:

– Я император Священной Римской империи германской нации Иван Первый, представьтесь генерал!

Фон Валлис смутился на мгновение, но быстро взял себя в руки и четко произнёс:

– Комендант Венского гарнизона генерал-майор Иоганн фон Валлис!

– Почему не приветствуете должным образом своего императора?

– Мой император – это его императорское величество Иосиф Второй Габсбург-Лотарингский, а вас мне приказано арестовать!

– Неудачная шутка генерал, – не меняя выражения лица ответил я, – Иосиф Габсбург-Лотарингский мертв и если вы утверждаете, что это он приказал вам арестовать меня, то вы чернокнижник и вас ожидает костёр Святой инквизиции!

Иоганн фон Валлис побледнел после моих слов и не нашелся, что ответить, однако на помощь к нему пришёл барон, который сразу перевел разговор в совершенно иную плоскость:

– Я барон Фридрих фон дер Тренк и рад встрече с тобой Иван. Слышал, что ты оказался удачливей меня и смог добиться того, чего меня лишил по своей прихоти покойный король Пруссии, а ведь мы могли оказаться с тобой членами одной семьи!

Признаться, такого поворота я совсем не ожидал и даже на мгновение задумался над смыслом его слов, потеряв маску невозмутимости, чем он не преминул воспользоваться.

– Что курляндец, удивлён, – оскалился он, – если интересно, я могу поделиться с тобой своей историей, только перед смертью, твоей смертью, которая уже близко, я вызываю тебя и надеюсь, что ты поступишь, как настоящий рыцарь и не станешь прикрываться своим статусом! – с этими словами он швырнул в мою сторону перчатку и достаточно проворным движением покинул седло.

Недолго думая, я тоже соскочил на землю, продолжая оценку противника, которую начал ещё в начале нашего разговора. Возраст оппонента я оценивал лет в пятьдесят с небольшими копейками, среднего роста и телосложения, в молодости, по-видимому, слыл красавцем. Однако сейчас лицо барона несло на себе печать прожитых и явно бурных лет, делая его похожим на отмытого и причесанного вокзального ханыгу-интеллигента. Двигался фон дер Тренк легко и уверенно, и, судя по характеристике фон Ла́сси, обладал огромным опытом поединков, но раз уж он решил придать происходящему личную окраску, грех было не воспользоваться возможностью и не качнуть его нервную систему.

– Твоя история может заинтересовать только таких же неудачников, как ты, сын ишака, – окинул я его снисходительным взглядом, – ты даже не заслуживаешь того, чтобы тебя убили благородным оружием, поэтому я забью тебя палкой, как простолюдина! – усмехнулся я и снял с седла свою трость, крутанув её в воздухе, разминая кисть.

Мои оскорбления дошли точно по адресу, глаза барона налились кровью, вена на виске надулась от напряжения, а ноздри расширились, как у быка, перед атакой тореадора, и выхватив шпагу из ножен, он быстро сократил дистанцию и атаковал меня, сделав глубокий выпад. Примерно такого развития событий я и ожидал, поэтому с лёгкостью парировал удар и воспользовавшись преимуществом в размахе рук, перевёл движение трости в удар по локтевому сгибу его атакующей руки.

Поморщившись от боли, барон разорвал дистанцию и встряхнув головой принял боевую стойку самой модной сейчас в Европе французской школы фехтования – узкую, с правой ногой впереди. Насколько я был в курсе вопроса, французы не особо жаловали обоерукий бой, обходясь только шпагой и для атаки, и для обороны, однако кинжал на поясе барона присутствовал, поэтому нужно было держать ухо востро.

Удар по руке возымел на барона отрезвляющий эффект и больше он сломя голову на меня не бросался, сохраняя баланс между обороной и нападением, нанеся несколько безрезультатных серий уколов по «этажам». Наверное, барону казалось, что он быстр, однако возраст неумолим и первое на, что он оказывает влияние, это скорость и реакция – я был быстрее, даже несмотря на то, что оперировал гораздо более тяжелой тростью. К тому же, уровень самого барона не дотягивал, на мой субъективный взгляд, до уровня маркиза де Сантильяны, который дал мне с десяток уроков во время нашей совместной деятельности и поделился секретами мастерства, а я после этого всегда находил время для регулярных тренировок, хотя носить шпагу, естественно, не собирался.

Минуты через три на лбу барона появились капли пота, лицо покраснело, а дыхание потяжелело – возраст и, скорее всего, злоупотребление алкоголем давали о себе знать. Поняв, что так просто меня не достать, а силы не бесконечны, барон выхватил кинжал и, поменяв боевую стойку на испанский манер, попытался перейти в ближний бой, чтобы использовать фактор наличия второго оружия.

Вообще-то, происходящее явно выбивалось из общепринятых правил проведения поединков, тем не менее, я мог только поприветствовать подобное развитие событий, ведь в такую игру можно играть и вдвоем. Разрушать, как известно, намного проще, чем созидать. Вот и я, используя своё преимущество в физических данных, вполне успешно противостоял более мастеровитому сопернику. Однако, и сам не особо преуспел в созидании, где моя скорость нивелировалась характеристиками оружия и дуэльным опытом барона. Поэтому, резко разорвав дистанцию, я занял оборонительную позицию, когда рука с оружием поднята на уровень плеча и вытянута вперед, и с улыбкой направил трость в лицо барону. Увидев через секунду воронёный зрачок ствола, смотрящий ему в лицо, фон дер Тренк всё понял и побледнел (естественно, настоящий ствол оружия, позаимствованный у одного из моих револьверов, находился в глубине трости, а барон увидел лишь дульный срез удлинённо-утончённого интегрированного глушителя моей собственной конструкции, но сути дела это не меняло).

Пуля, как я и хотел, прошла по касательной, чиркнув барона по левому уху, а вот пороховые газы и ударная волна выполнили свою работу на совесть, ослепив его на мгновение, которого мне оказалось вполне достаточно. Сделав длинный выпад, я с хрустом вогнал трость ему в кадык. Захрипев, барон выронил оружие, схватился за руками горло и рухнул на колени, а затем упал лицом на брусчатку и замер.

Однако, почивать на лаврах было ещё не время, поэтому выхватив из кармана галифе свою неизменную спутницу – чугунную картечину, я развернулся и метнул её в голову фон Валлису. Вырубившийся генерал, уткнулся лицом в лошадиную гриву, а я уже показывал жестами Лешему, куда нужно засадить термобарическую гранату из РПГ – в группу поддержки фон дер Тренка.

Крикнув фон Ла́сси, чтобы он крепче держался в седле, я только успел схватить своего и коня фон Валлиса под уздцы, как мимо нас прочертила свой дымный след реактивная граната, через секунды разметав группу в полосатых купальниках клоунских штанах и камзолах, словно разноцветные кегли в боулинге.

***

Дальнейшее оказалось делом техники. «Клоуны» фон дер Тренка, оставшиеся в живых после радикального барометрического лечения, сопротивления не оказали и были быстро приведены в состояние готовности к экстренному потрошению. Фельдмаршал, в свою очередь, легко и непринужденно перехватил управление штаб-драгунским батальоном, офицерский состав которого даже не понимал сути своей задачи на площади, а солдат в австро-прусской военной системе вообще не воспринимался в качестве живого организма. Рядовые драгуны вскоре тихо-мирно отправились отдыхать в казармы, а командование батальона по кабакам, пропивать неожиданно отяготившую их карманы премию. Мы же спокойно оккупировали дворец Хофбург, который после отъезда покойного Иосифа даже не охранялся – обергофмаршал просто закрыл парадный вход с площади изнутри на замок. Действительно, кому ещё в этом мире кроме меня или Доброго, могла прийти в голову сумасшедшая мысль вот так просто завалиться с друзьями домой к одному из влиятельнейших монархов Европы…

В соответствии с широко описанным в литературе психологическим феноменом, преступник весьма часто возвращается на место совершенного им преступления. Однако, появление в Регенсбурге профессора Адама Вейсгаупта, ускользнувшего в Ингольштадте из-под носа оперативников Вейсмана, никоим образом не было связано с желанием удовлетворить какие-либо потаённые желания или инстинкты. Профессор всего-навсего четко следовал наставлениям и инструкциям своего незримого «духовного куратора», именовавшего себя в переписке просто Джоном Смитом.

***

Вполне успешный на профессиональном поприще, профессор права Ингольштадтского университета Адам Вейсгаупт ещё со студенческих времен был одержим идеями переустройства мира. Поэтому встреча с молодым, но весьма популярным в узких кругах, финансистом Майером Амшелем Ротшильдом, также не желающим мириться с несовершенством социального устройства европейского общества (естественно, в части соблюдения прав «богоизбранного» народа), да ещё и обладающим финансовыми возможностями, необходимыми для организации борьбы, казалась ему судьбоносной. Но многообещающее сотрудничество с тайной организацией, которую представлял господин Ротшильд и на помощь которой профессор очень рассчитывал, неожиданно оказалось под угрозой ввиду трагической гибели финансиста при пожаре во Франкфуртском гетто.

Тем не менее, Вейсгаупт рук не опустил и продолжил свою деятельность, пытаясь найти выход из положения, и результат не заставил себя ждать. На профессора вышел человек, назвавшийся куратором Майера Ротшильда, и предложил продолжить взаимовыгодное сотрудничество, что и было сделано.

При этом, в отличии от гениального еврейского финансиста, умевшего делать деньги буквально из воздуха, но не отличавшегося глубиной взглядов на проблемы, по-настоящему интересующие Вейсгаупта, Джон Смит этой самой глубиной взглядов сразил его наповал. Так профессор сотворил себе кумира, который принялся неуклонно и методично переформатировать его взгляды на жизнь и борьбу. И если на начальном этапе своей деятельности Вейсгаупт планировал обойтись без революций и прийти к созданию нового общественного строя, не признающего сословных различий, войн и национальной вражды, через пропаганду правильных представлений о природе человека и моральное возрождение человечества, то после года общения с Джоном Смитом всё изменилось. Профессор стал неуклонно отходить от своего пацифистского мировоззрения, признавая за собой и своими соратниками право, при необходимости, силой заставить неразумных представителей рода человеческого встать на «путь истинный», не ограничивая себя при этом в выборе средств для достижения цели.

Но одними беседами о философии и мироустройстве Джон Смит не ограничивался, а принялся методично и целенаправленно вооружать профессора инструментарием, необходимым для проведения акций принуждения – навыками ведения, обнаружения и ухода от слежки, смены внешности и завоевания доверия, знанием ядов и шифров, и прочего, и прочего, и прочего… Подобные знания стали для профессора, помешанного на масонских ложах и других элементах тайной жизни, настоящим откровением и возвели Джона Смита в его глазах в ранг небожителя.

***

Изменив внешность и превратившись в герра Вагнера, Адам Вейсгаупт «обрубил хвост» и вернулся в первых числах августа в Регенсбург, сняв в доходном доме на Ратушной площади небольшую квартирку, где и затаился, не забыв проинформировать о происходящем Джона Смита. Получив в ответ из Амстердама новые инструкции и солидный денежный перевод, профессор зажил свободной жизнью не обремененного заботами рантье, предаваясь чтению любимых книг и прогулкам по знакомым с детства улочкам города.

Три недели ничего достойного внимания в городе не происходило, но двадцать третьего августа всё в одночасье изменилось. Власть в Регенсбурге неожиданно взяли в свои руки солдаты императора Ивана в диковинной форме и вооруженные неизвестным оружием, с легкостью разобравшиеся с городской стражей и объявившие о введении надуманного чумного карантина. Следуя инструкциям, профессор затаился и сосредоточил своё внимание на Ратуше, в которой явно затевалось что-то чрезвычайно важное, благо снятая им квартира обеспечивала ему прекрасные возможности для наблюдения.

Две недели в режиме ожидания пролетели быстро и пятого сентября в городе появились австрийские лейб-гусары. Да не сами по себе, а во главе с императором Иосифом Вторым, который хоть и облачился в мундир гусарского офицера, оказался вполне себе узнаваем, для того, кто понимает. Вейсгаупт, предчувствуя скорую развязку, «встал в стойку» словно гончая, взявшая след, и не на мгновение не отрывал своего взгляда от входа в Ратушу, размышляя в это время о причинах происходящего, ведь император крайне редко покидал Вену.

Вероятнее всего, решил он, подобная ситуация стала прямым следствием операции «Мария Кристина», проведенной им в Регенсбурге в начале лета. И хотя именно на такую реакцию Иосифа они с Джоном Смитом не рассчитывали, было понятно, что результат операции оказался достигнут и, скорее всего, Европу в ближайшее время ожидают серьезные потрясения.

В этот раз ожидание не продлилось и часа. Генерал, прибывший в город вместе с императором Иосифом, появился из дверей Ратуши почему-то в сопровождении подручного императора Ивана, который месяц назад приезжал по душу профессора в Ингольштадт, и принялся что-то объяснять гусарам, дожидавшимся императора на площади. Речь генерала профессор не разобрал, но по реакции гусар понял, что не всем она пришлась по душе. Тем временем из Ратуши вынесли два тела, ни одно из которых точно не принадлежало императору Иосифу, и, забрав их, гусары покинули город.

Через некоторое время солдаты императора Ивана также начали исчезать из города, который принялся постепенно возвращаться к прежней жизни, а профессор тут же покинул свою нору, чтобы ненавязчиво побеседовать с появившимися из здания Ратуши городскими стражниками.

Из путанных рассказов перепуганных стражников оказалось очень сложно понять, что в них правда, а что вымысел, но одно они утверждали уверенно и единодушно – трупов было три. А раз лейб-гусары, сопровождавшие императора Иосифа, убыли из города без него, то третьим являлся ни кто иной, как Габсбург, которого солдаты императора Ивана позже завернули в ковёр и увезли в неизвестном направлении.

К вечеру жизнь в городе вошла в прежнее русло, но осторожный профессор никуда не торопился, выждал до утра и спокойно отправил имперской почтой сразу пару сообщений – Джону Смиту в Амстердам и неизвестному контакту в Вену. Имени венского адресата, снабдившего их информацией для подготовки операции «Мария Кристина», Вейсгаупт не знал (у него имелся только почтовый адрес), да и указаний куратора по этому вопросу у него не было, тем не менее, учитывая обстоятельства дела, профессор сам принял такое решение. А ещё он собрался посвятить ближайшие дни наблюдению за поместьем Треммельхаузен…

Одиннадцатое сентября, дворец Хофбург

– Как вас зовут?

– Отто Генрих Фуггер, граф Вайсенхорн, обергофмаршал двора его императорского величества Иосифа Второго Габсбург-Лотарингского, а вы господа, кем бы вы ни были, сейчас совершаете огромную ошибку, врываясь в императорские покои! – голосом, преисполненным чувством собственного достоинства, не обращая внимания на стоящих вокруг него людей с оружием и не самыми добрыми лицами, ответил распорядитель местного хозяйства, поразив меня своим сходством по всем параметрам, даже характерной хрипотцой, с известным советским актером Евгением Леоновым.

– Доброго дня граф, хотя вам эти слова сейчас могут показаться не совсем уместными – я император Священной Римской империи германской нации Иван Первый, а тот, о ком вы упоминали мёртв, вот его тело! – показал я на внесенный бойцами в парадную сверток.

Обергофмаршал замер с каменным лицом, осознав значение моих слов, и только повлажневшие глаза и подёргивающаяся левая щека показывали чрезвычайную степень его внутренних переживаний. Я, конечно, не большой специалист в таких вопросах, но посмотрев на графа, подумал, что наверняка подобные должности при дворе являлись наследственными, а значит монархи росли на глазах и руках своих верных слуг, которые привязывались к ним не меньше, чем к своим собственным детям. Поэтому, мне следовало, как можно скорее занять обергофмаршала какими-нибудь рутинными делами, чтобы отвлечь его от переживаний, а то ещё спалит нахрен весь дворец вместе с нами или ещё что-нибудь учудит. Садить же его под замок было пока нежелательно, чтобы не усложнять реализацию моих планов.

– Скажите Отто, а где находится родовая усыпальница Габсбургов?

– А…, да… императорский склеп находится в Капуцинеркирхе, что на площади Нойермарк, это неподалёку отсюда Ваше Величество!

– Понятно, – кивнул я, – нас с Иосифом сложно было назвать друзьями, но, как у нас говорят – мёртвые сраму не имут, поэтому все распри между нами остались в прошлом, тело в вашем полном распоряжении, организуйте всё, как положено, только без помпезности, по-семейному!

– Конечно Ваше Величество, благодарю вас, – кивнул он в ответ, – могу я узнать о дальнейшей судьбе двора его императорского величества?

– Что вы имеете ввиду?

– Вероятно вы не пожелаете видеть здесь придворных и прислугу прежнего хозяина! – с вернувшейся к нему невозмутимостью, ответил обергофмаршал.

– Не тревожьтесь Отто, я не собираюсь становиться хозяином Хофбурга, так, что в ближайшее время всё останется по-прежнему. Пока я здесь, от вас требуется лишь выполнять требования начальника моей охраны, – показал я на Лешего, – которые будут касаться исключительно организации охраны дворца и размещения моих бойцов, которые обладают железной дисциплиной, поэтому о сохранности покоев и ценностей можете не беспокоиться!

– Слушаюсь Ваше Величество! – склонил он голову.

– Хорошо, после того как распорядитесь по телу его величества, подготовьте помещение для заседания Государственного совета, чтобы часа через два всё было готово и покажите мои людям, как пройти в подвал. Здесь ведь есть подвал?

– Конечно Ваше Величество, под Леопольдовым крылом, мы сейчас находимся в нём, и Амалиенбургом, это корпус, примыкающий с севера, находится огромный винный погреб! – развел руками в стороны обергофмаршал, видимо показывая размеры погреба.

Отпустив «домоправителя» и Лешего заниматься своими делами, я озадачил фон Ла́сси сбором верхушки австрийского государства, а потом просто отошел к окну, чтобы не путаться под ногами, и принялся пялиться на площадь, размышляя о своих дальнейших действиях. Моим парням в таких ситуациях дополнительные поручения не требовались, чай не первый отжатый нами дворец. Охрана и оборона, контроль над водоснабжением и запасами продовольствия и прочие мелочи, позволяющие функционировать во «враждебной атмосфере» и немного подольше задержаться на этом свете, были отработаны ими уже до автоматизма.

Минут через пятнадцать мне доложили, что генерал-майор фон Валлис и остатки бандформирования фон дер Тренка к дегустации вин нового урожаязадушевной беседе с пристрастием подготовлены и я направился в винный погреб, чтобы наконец разобраться откуда у местных «товарищей» такая поразительная информированность о моих планах.

***

Два дня назад, утро девятого сентября, особняк Иоганна фон Тальмана

– Чёрт побери, что у тебя опять стряслось Иоганн, – ворвался фон дер Тренк в кабинет фон Тальмана, – если ты решил отменить заказ на Кауница, не надейся, что я верну задаток, он уже перекочевал в кошели моих парней!

За время своей проникновенной речи, барон деловито и без тени сомнений, словно у себя дома, налил бокал вина из графина, выпил его несколькими большими глотками, сытно рыгнул и, утерев рот рукавом камзола, завалился в кресло.

Фон Тальман уже давно привык к намеренному игнорированию своим подельником манер высшего общества, поэтому достал из папки бумагу и спокойно ответил:

– Не беспокойся Фридрих, наши договоренности в силе, однако тебе следует поторопиться и закончить дело не позднее завтрашнего утра, а я хочу предложить тебе ещё более жирный кусок!

– Сколько? – тут же задал барон единственный вопрос, интересующий наемника.

– Чего сколько? – изобразив удивление, ответил вопросом на вопрос граф.

Засмеявшись во весь голос, барон всплеснул руками и поинтересовался:

– Когда это ты научился шутить Иоганн, сразу после того, как тебя пнули коленом под зад из свиты его императорского величества?

Вновь даже не поведя бровью в ответ на поведение барона, фон Тальман ткнул пальцем в бумагу и принялся пояснять:

– Вчера вечером из Регенсбурга пришла вторая депеша от моего доброжелателя и в ней сообщается, что император Иван шестого сентября покинул своё поместье и убыл в неизвестном направлении…

– И в чём здесь наш интерес? – не дав договорить, перебил графа фон дер Тренк.

– А ты дослушай, тогда узнаешь…, – начиная уже немного выходить из себя, осадил его фон Тальман, – действия Ивана могут быть неизвестными и неожиданными для всех, кроме меня, а я прекрасно изучил его манеру бить в самое сердце и держу пари, что Иван направляется прямо к нам в руки, то есть в Вену!

– Иии, что ты предлагаешь?

– Завтра, как только ты решишь вопрос с Кауницем, я стану властью в столице и организую вместе с комендантом гарнизона «торжественную встречу» для Ивана, к которой привлеку тебя и твоих людей. Коменданту я поручу арестовать Ивана, а ты, при встрече, вызовешь его на дуэль и убьёшь. Это и будет платой за твоё участие в деле, ты ведь всегда мечтал поквитаться со Старым Фрицем за исковерканную судьбу и девять лет в Магдебургской цитадели!

– Убить императора…, – мечтательно потянул слова фон дер Тренк, – это мне нравится, я бы прославился на всю Европу, только план твой дерьмо – какой император в здравом уме станет принимать вызов какого-то барона? А во-вторых, при чём здесь вообще Старый Фриц, гори он в аду веки вечные?

– Ну насчет ответа на вызов можешь не беспокоиться, этот Иван не меньше тебя любит подраться, что же касается второго, то император женат на Софии, дочери Луизы Ульрики, которая приходится родной сестрой Старому Фрицу…, и да, курляндца, в отличии от тебя, приняли, как равного, когда ещё ничто не предвещало его оглушительного взлёта, а история его родства с Кетлерами явно шита белыми нитками!

– Месть – это неплохо, но годится лишь в качестве успокоительного бальзама для уязвленного самолюбия и повода для драки, – оскалился фон дер Тренк, – не принимай меня за идиота Иоганн, такая работа стоит гораздо, гораздо больше. Ты ведь наверняка рассчитываешь получить от наследника престола княжеский титул и место государственного канцлера, а значит и я хочу стать графом, в придачу к большому поместью, например, в Силезии…

***

Одиннадцатое сентября, за десять минут до назначенного времени, «Тайная комната совета», дворец Хофбург

– Доброго вечера господа, – поприветствовал находящихся в комнате членов Государственного совета князь Франц Иосиф фон Лихтенштейн, прибывший на заседание последним, – кажется его императорское величество решил не задерживаться в Регенсбурге?

– И вам того же князь, – пробурчал в ответ семидесятилетний граф Гундакер Томас фон Штаремберг, министр финансов и президент Государственного совета, – господа, кто-нибудь знает, чем так сильно занят наш глубокоуважаемый государственный канцлер? Два дня назад я написал ему записку по не терпящему отлагательства вопросу, однако он до сих пор ничего мне не ответил!

– У меня тот же вопрос, сегодня у нас должна была состояться встреча с графом Кауницем, однако он даже не прибыл в Хофбург, – развел руками тридцативосьмилетний граф Отто Эренрайх Апенсберг унд Траун, самый молодой из членов Государственного совета, – это совершенно на него не похоже господа, он же никогда и никуда не опаздывает?

– Странно, сегодня я посылал посыльного к нему в особняк, там моему человеку ответили, что граф убыл во дворец вчера утром и больше не возвращался, поэтому я решил, что встречу его здесь, когда получил приглашение на заседание совета! – в недоумении промолвил граф фон Штаремберг.

– Что вообще, черт возьми, здесь происходит господа, – присоединился к беседе князь Миклош Иосиф Эстерхази-Форхенштайн по прозвищу «Великолепный», – я отсутствовал в столице всего лишь две недели, но у меня такое ощущение, что я вернулся в совсем другой город. Вначале я узнаю, что его величество внезапно отправился в Регенсбург на переговоры с возмутителем европейского спокойствия императором Иваном, сегодня посыльные драгуны, прибывшие по приказу фельдмаршала фон Ла́сси, сообщают, что его императорское величество собирает экстренное заседание Государственного совета, однако во дворце я не встретил ни одного лейб-гусара императорского полка, без которых государь не сделает и шага, и почему, вообще, организацией заседания совета занимается президент Гофкригсрата?

– Насколько я знаю, именно фельдмаршал сопровождал его величество в поездке в Регенсбург, возможно поэтому ему и было поручено собрать совет! – высказал своё предположение князь фон Лихтенштейн.

– Возможно, только это не объясняет загадочного исчезновения государственного канцлера, отсутствия лейб-гусар во дворце и следов от взрыва на углу площади, – задумчиво произнёс князь Эстерхази-Форхенштайн, – поэтому хотелось бы поскорее узнать, что здесь всё-таки происходит…

***

– … что здесь всё-таки происходит! – услышал я чей-то глубокий, хорошо поставленный, словно у диктора на радио, голос, входя в назначенное время в комнату совета.

Незамеченным мое появление в сопровождении фельдмаршала фон Ла́сси, естественно, не осталось, поэтому устраиваться в кресле во главе стола мне пришлось под ошарашенными взглядами членов совета.

– Вы не одиноки в своём желании господа, мне бы тоже хотелось узнать причину и виновников происходящего, однако, пока я могу только сказать, что здесь творится самая настоящая черная неблагодарность! – сокрушённо покачал я головой, изображая на лице вселенскую печаль.

– Эээ… позвольте… фельдмаршал, что здесь… – первым опомнился президент Государственного совета, сидящий по правую руку от меня, которого я уверенно идентифицировал среди присутствующих благодаря почтенному возрасту.

– Граф фон Штаремберг, не утруждайтесь, сейчас вы всё узнаете, и кстати, вам следует больше бывать на свежем воздухе, у вас усталый вид, – вновь озадачил я старика и перевел взгляд вглубь стола, – и так, что я имел ввиду, упоминая про черную неблагодарность…

На мгновение прервавшись, я ещё раз прогнал в голове характеристики и словесные портреты местного бомонда, загодя подготовленные бароном Армфельтом, и остановил взгляд на щегольски разодетом кареглазом красавце брюнете лет сорока пяти, который больше всех подходил под описание главного венгерского олигарха.

– … вот вы, князь Эстерхази-Форхенштайн, как бы вы охарактеризовали ситуацию в которой ваш визави вместо переговоров, на которые он согласился совершенно добровольно, пытается вас убить, не промолвив при встрече даже и полслова, а затем вы, несмотря на вышеописанную низость, проявляете благородство и привозите его тело на родину, дабы он смог обрести своё последнее пристанище в родовом склепе в Капуцинеркирхе, но и здесь всё повторяется – сначала вас хотят арестовать, а затем и попросту убить?

Лица сидящих за столом начали менять свои выражения по мере осознания смысла произнесённых мной слов, адресат же моего вопроса сориентировался быстрее всех и проявил завидную сообразительность:

– Думаю, что слова «черная неблагодарность» весьма точно характеризуют данную ситуацию Ваше Величество!

– Благодарю вас князь, а теперь господа, когда маски сброшены, я хочу, чтобы вы представили себе ещё одну ситуацию. Я, законно избранный император Священной Римской империи Иван Первый, прибыл в один из городов на территории империи, где на меня совершили нападение. В моём распоряжении стотысячная армия в Силезии, тридцатипятитысячная в Польше и пятидесятитысячная в Хорватии, а также имперская армия, баварцы и саксонцы, всего около двухсот пятидесяти тысяч штыков и сабель, готовых к бою и жаждущих легких побед и богатой добычи. У армии принца Кобургского есть шанс только героически погибнуть, пытаясь ненадолго помешать продвижению моей Силезской армии. Французы, даже если покойный император успел договориться о союзе с молодым королем, смогут собрать дееспособную армию не раньше рождества, а Балканская армия фельдмаршала Суворова будет здесь через десять дней, стоит мне только захотеть. Однако, я не стал пока этого делать, по крайней мере, до конца обсуждения сложившейся ситуации с вами, представляющими сейчас высшую власть в Австрии. Кстати, а где государственный канцлер? – сменил я по своему обыкновению тему разговора, словно только, что обнаружил отсутствие за столом графа Кауница, и удивленно посмотрел на фон Ла́сси.

Фельдмаршал, как и было запланировано, чётко доложил об упорных поисках государственного канцлера, к сожалению, не увенчавшихся успехом.

– Странно господа, вы не находите, что государственный канцлер огромной державы взял и бесследно пропал среди бела дня, и, кстати, когда я говорил об обсуждении ситуации, я имел ввиду и расследование нападения на меня, со всеми вытекающими последствиями для причастных к этому возмутительному событию, и первое, что я хочу знать – КТО приказал коменданту гарнизона арестовать меня? – резко добавил я в голос децибел и ударил кулаком по столу.

Убаюканные моим монотонным монологом, графы и князья всполошились после окрика и грохота столешницы, принявшись оглядывать друг друга, словно игроки в «мафию», пытающиеся выяснить, кто из них, кто на самом деле.

Первым взял слово князь фон Лихтенштейн, рослый и солидный мужчина немного за пятьдесят, с аккуратной бородкой на испанский манер и осеребрившимися сединой висками:

– Ваше Величество, генерал-майор фон Валлис исполнял приказы только его императорского величества, следовательно, никто из присутствующих не мог…

В этот момент из-за двери тенью выскользнул Аршин (естественно, по моему знаку в виде почесывания правого уха) и положил на стол исписанный лист бумаги, а я поднял палец и остановил доклад князя.

Сделав вид, что внимательно ознакомился с текстом, который собственноручно написал полчаса назад со слов фон Валлиса и наемников, я бросил документ на стол и покачал головой:

– Можете не продолжать князь, комендант гарнизона дал признательные показания – приказ о моём аресте отдал граф Иоганн фон Тальман и он же, судя по всему, организовал покушение на графа Кауница…

После оглашения убийственной новости, над столом пронёсся тревожный шепоток…

– оставшиеся в живых подручные барона фон дер Тренка сознались в убийстве канцлера и уже отправились под сопровождением конвоя на место преступления, показывать куда они спрятали его тело. К сожалению, барона мне пришлось убить на спровоцированной им дуэли, поэтому прямых улик против графа не имеется, однако, учитывая тот факт, что фон Тальман долгие годы пользовался услугами фон дер Тренка и его наемников, у меня сомнений в его виновности нет!

– Чудовищно, – в сердцах воскликнул граф Апенсберг унд Траун, – но… но зачем… зачем ему это Ваше Величество?

– Поймаем, спросим, – пожал я плечами, – сейчас можно только предполагать, но, думаю, что всё дело в его отставке…

Над столом вновь раздались удивленные возгласы…

– именно так, господа, накануне своего отъезда император Иосиф отправил фон Тальмана в отставку, свидетелями чему были граф Кауниц и фельдмаршал фон Ла́сси. Видимо, узнав от своего информатора в Регенсбурге о смерти императора, граф решил обратить ситуацию вспять. Для чего он обманом проник в кабинет императора, граф Вайсенхорн подтверждает его неожиданный визит во дворец, и выкрал своё прошение об отставке по состоянию здоровья, написанное по воле императора, а затем решил устранить главного свидетеля в лице государственного канцлера…

Дав присутствующим немного времени переварить очередную сногсшибательную новость, я перешёл ко второй части «Марлезонского балета»:

– Это всё довольно интересно господа, однако меня сейчас больше интересует совершенно другое…, на кой чёрт мне вообще обсуждать с вами серьезные вопросы, если вы здесь ничего не решаете, если у вас под носом опальный министр фактически захватил власть в Вене, а вы даже не в курсе его отставки…, есть у кого-нибудь из вас аргументы в свою пользу?

– Кхм, кхм, думаю, что вы оцениваете положение несколько поверхностно Ваше Величество, – раздался скрипучий, словно заржавевшее тележное колесо, голос графа фон Штаремберга, – конечно, никто из нас даже в страшном сне не мог представить себе подобного развития событий, однако уверяю вас – сейчас, в столь непростой период, только Государственный совет имеет здесь право на власть, поскольку в нём представлены наиболее древние и уважаемые рода, стоявшие вместе с маркграфом Леопольдом Бабенбергом у истоков создания самой Австрии ещё во времена правления императора Оттона Второго – Лихтенштейны, Штаремберги и Апенсберги!

– Серьезный аргумент, – вспомнив про себя байку (или не байку) про Иосифа Виссарионовича и его вопрос о количестве дивизий у Папы Римского, саркастически усмехнулся я, что не осталось незамеченным венгерским олигархом, на которого и оказались переведены стрелки разговора, – а вас князь почему-то не упомянули среди уважаемых? Ааа, ну да, вы же венгр. Кстати, как вы отнесётесь к возвращению короны Святого Иштвана в Буду?

В комнате повисла тишина, а три пары глаз принялись буквально буравить взглядами посерьезневшее лицо князя Эстерхази-Форхенштайна, для которого наступила точка невозврата. Поскольку в традициях венгерской государственности формальная власть над страной принадлежала именно самой короне, её возвращение в венгерскую столицу имело отнюдь не символическое значение, а значит и ответ князя автоматически лишал его возможности усидеть на двух стульях. Чем он, насколько я понимаю, успешно занимался по сию пору.

Князь опустил взгляд на стол, мгновение подумал, и вновь посмотрел на меня, но не так, как до этого смотрел в соответствии с этикетом, а глаза в глаза, видимо, стараясь найти в них правильный ответ на судьбоносный вопрос.

– Думаю…, такое решение мог бы принять только поистине великий император Ваше Величество! – попытался он всё же дипломатично выкрутиться и не сжигать за собой мосты.

– Позвольте господа, законный наследник венгерской короны его высочество Леопольд Габсбург-Лотарингский, великий герцог Тосканский, и какое-либо обсуждение данного вопроса является совершенно недопустимым, вне зависимости от статуса присутствующих! – не собираясь сдавать позиции без боя, с вызовом в голосе, вклинился в разговор князь фон Лихтенштейн и победно вскинув голову, посмотрел на меня.

Насколько я знаю, именно этот род являлся главной опорой Габсбургов на троне и личность командира придворного полка, которого я задвухсотил в Регенсбурге, лучшее тому подтверждение. Только тот был, кажется, из баронской, боковой ветви Лихтенштейнов, подумал я мимоходом, и улыбнувшись, ответил:

– Именно это князь фон Лихтенштейн я и имел ввиду, говоря про возвращение короны Святого Иштвана в Буду. Поэтому господа, не намереваясь обсуждать права Леопольда Габсбург-Лотарингского на какое-либо наследство, я напоминаю собравшимся, что эрцгерцогство Австрийское, в отличии от Венгрии, неотъемлемая часть Священной Римской империи германской нации и я не желаю видеть в Вене наследника венгерского престола, а уже тем более не позволю проводить здесь какие-либо церемонии с венгерской короной, …

Не знаю, какого именно ответа ожидал от меня фон Лихтенштейн, но то, что я сказал, произвело на него неизгладимое впечатление, впрочем, как и на остальных участников совета – рты у всех открылись, практически, синхронно.

– … князь Эстерхази-Форхенштайн, не откажите мне в любезности, доставьте корону Святого Иштвана в Буду, у вас ведь найдутся крепкие бойцы для сопровождения вашей реликвии?

Не дожидаясь неудобных вопросов по поводу наследования Леопольдом австрийского престола, на которые у меня в данный момент не было внятных ответов, я воспользовался суверенным правом монарха и просто объявил, что совещание окончено. Всё, шабаш – царь трапезничать желает. Хотя я и на самом деле не отказался бы плотненько пообедать и сразу поужинать до кучи, учитывая, что скромный походный завтрак состоялся хрен знает когда, ещё на рассвете, а денёк выдался более, чем насыщенным (даже по моим меркам), но увы – первым делом самолёты, ну и так далее…

Пока аристократы покидали комнату, я в очередной раз вспомнил гениальную по своей простоте, реализму и циничности французскую формулу «король умер – да здравствует король». Правота которой подтвердилась на моих глазах прямо сейчас, ведь о смерти Иосифа его подданные забыли через минуту после того, как о ней узнали. Хотя в этом, наверное, и проявляется удивительное и краеугольное свойство нашего мира, в котором жизнь и смерть всегда шагают рука об руку.

– Ну, что князь, – продолжил я сегодняшнюю бесконечную дискуссию, когда мы остались с ним и фельдмаршалом втроём за столом, – готовы начать новую главу своей жизни, вам ведь есть, что терять?

– Опасения, конечно, присутствуют Ваше Величество, однако связаны они отнюдь не с риском потери положения в обществе или состояния, – глубоко вздохнул он, собираясь с мыслями, – я просто пока не до конца разобрался в причинах подобной щедрости с вашей стороны!

– Понимаю, – покачал я головой, – и могу сразу же успокоить, ни о какой щедрости речи здесь не идёт, исключительно трезвый расчёт. Это для Габсбургов венгры исторический противник и одновременно один из источников их могущества, а мне вы совершенно не интересны. Выполните свою часть плана, расплатитесь за обретение независимости и живите в своё удовольствие, помня о том, что вас окружают мои земли, а значит конфликтовать с соседями чревато.

– И в чём же будет выражаться данная плата?

– А как, по-вашему, ответят Габсбурги на столь хамское попирание их законных прав и смерть главы дома?

Князь снова вздохнул и после непродолжительного раздумья ответил:

– Многое, конечно, будет зависеть от того, какие силы они смогут привлечь на свою сторону, однако в конечном итоге всё определит позиция Франции, другого противника, способного противостоять вам на континенте я не вижу!

– Ну вот вам и ответ – возможно придется повоевать и даже больше за себя, чем за меня, ведь победа Габсбургов станет для вас катастрофой, в отличии от меня. Но не переживайте, я не собираюсь доставлять своим врагам подобного удовольствия. Кстати, об удовольствиях, составите мне компанию за ужином?

Князь, само собой, согласился и пока накрывали на стол, мы успели обсудить вместе с фон Ла́сси технические моменты перемещения короны и отвода австрийских войск из окрестностей венгерской столицы, и плавно подошли к главному вопросу, из-за которого люди с незапамятных времен с остервенением вгрызаются друг другу в глотки – вопросу власти.

…

– Недостаточная информированность о действующих лицах, не позволяет мне предметно рассуждать на эту тему князь, – развел я руками, – однако я могу предположить, что если выборы короля провести в ближайшее время, то вы, естественно, главный претендент на победу. Деньги, связи и слава освободителя короны Святого Иштвана – это, практически, гарантия успеха, поэтому я бы настоятельно рекомендовал вам этого не делать!