© Richard Bachman, 1984

© Перевод. Т. Покидаева, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

– Отощаешь, – шепчет Уильяму Халлеку старый цыган с гниющим носом, когда Халлек с женой Хайди выходит из здания суда. Всего одно слово, донесшееся с дуновением приторно-сладкого старческого дыхания. – Отощаешь. – И прежде чем Халлек успевает отпрянуть, старый цыган тянет руку и гладит его по щеке скрюченным пальцем. Его рот раскрывается темной раной, обнажая остатки зубов, что торчат, как надгробные камни, из десен – черные на зеленом. Между ними, извиваясь червем, просовывается язык и облизывает губы, искривленные в горькой усмешке.

Отощаешь.

Судебный процесс по делу о возмещении ущерба, тянувшийся больше трех лет – и грозивший затянутьсяеще года на три, если не на четыре, – завершился внезапно и самым что ни на есть наилучшим образом во время полуденного перерыва, когда ответчик неожиданно согласился выплатить сумму, ошеломившую всех. Халлек не растерялся и предложил ответчику, производителю краски из Скенектади, подписать заявление о намерениях прямо здесь, в кабинете судьи. Изумленный адвокат ответчика в ужасе наблюдал, как его клиент, президент компании по производству красок «Счастливый случай», ставит подпись на всех шести копиях заявления, а судебный нотариус тут же их заверяет, добродушно сверкая лысиной. Билли сидел затаив дыхание, боялся пошевелиться и чувствовал себя так, словно выиграл в Нью-йоркскую лотерею. Еще до обеда все было улажено.

Билли пригласил своего клиента в «О’Ланни», заказал ему большой стакан «Чивас», себе взял мартини, а затем позвонил домой Хайди.

– Мохонк, – сказал он, как только она взяла трубку. Это был небольшой, но очень славный курортный городок к северу от Нью-Йорка, где они с Хайди давным-давно провели свой медовый месяц – подарок от ее родителей. Они оба влюбились в это местечко и потом еще дважды там отдыхали.

– Что?

– Мохонк, – повторил он. – Если ты не поедешь, я приглашу Джиллиан из конторы.

– Ну уж нет!Билли, что происходит?

– Так ты хочешь поехать?

–Конечно, хочу! На выходных?

– Завтра, если договоришься с миссис Бин, чтобы она заходила к Линде и проверяла, вымыта ли посуда и не творятся ли в гостиной оргии. И если…

Его заглушил радостный вопль Хайди:

– Твой процесс, Билли! Пары краски, и нервное расстройство, и психотические симптомы, и…

– Канли готов возместить ущерб. Фактически все уже решено. После четырнадцати лет юридической тягомотины и судебных решений, не значащих почти ничего, твой супруг наконец выиграл дело в пользу хороших парней. Убедительно, чисто и неоспоримо. Канли повержен, а я на седьмом небе.

– Билли! Божечки! – На этот раз она завизжала так громко, что в трубке заскрежетало. Билли улыбнулся и убрал трубку подальше от уха. – Сколько получит твой клиент?

Билли назвал сумму, и ему пришлось убрать трубку от уха почти на пять секунд.

– Как думаешь, Линда сильно обидится, если мы смоемся дней на пять?

– Ты шутишь? С чего бы ей обижаться? У нее будет возможность смотреть телевизор допоздна и пригласить на ночь Джорджию Дивер, чтобы болтать о мальчишках и объедаться моим шоколадом. Сейчас там, наверное, холодно, Билли? Думаю, надо взять твой зеленый свитер? Ты возьмешь теплую куртку или джинсовый пиджак? Или и то и другое? Ты…

Он сказал, чтобы она решала сама, и вернулся к клиенту. Тот выпил уже половину большого стакана виски и желал травить польские анекдоты. Выглядел так, словно его огрели пыльным мешком. Халлек потягивал свой мартини и вполуха слушал избитые шутки о польских плотниках и польских трактирщиках, уносясь мыслями в дальние дали. Выигранный процесс может стать поворотной точкой в его карьере; конечно, рано еще говорить о грядущем стремительном повышении, но такой вариант вовсе не исключен. Очень даже неплохо для дела из той категории, за которую крупные фирмы берутся в качестве благотворительности. А значит, можно надеяться, что…

…первый удар бросает Хайди вперед, ее рука невольно сжимается на его члене; он смутно чувствует боль в паху. От силы удара ее ремень безопасности блокируется. Кровь брызжет вверх – три капли размером с мелкие монетки – и падает алым дождем на ветровое стекло. Хайди еще не кричит; она закричит позже. Он тоже не сразу соображает, что происходит. Понимание приходит на втором ударе. И он…

…залпом допил свой мартини. На глаза навернулись слезы.

– Все хорошо? – спросил его клиент Дэвид Даганфилд.

– Вы даже не представляете, как хорошо, – ответил Билли и протянул ему руку. – Мои поздравления, Дэвид. – Он не будет думать об этой аварии, не будет думать о старом цыгане с гниющим носом. Он настоящий хороший парень, что подтверждает и крепкое рукопожатие Даганфилда, и его усталая, чуть глуповатая улыбка.

– Спасибо, дружище, – сказал Даганфилд. – Большое спасибо.

Он вдруг перегнулся через стол и неуклюже обнял Билли Халлека. Билли приобнял его в ответ. Но когда руки Дэвида Даганфилда сомкнулись у него на шее и одна ладонь случайно задела щеку, ему снова вспомнилась жутковатая ласка старого цыгана.

Он ко мне прикоснулся, подумал Халлек и, даже обнимая клиента, невольно поежился.

Это была их третья ночь в Мохонке, и они только что кончили заниматься любовью. Шестой раз за три дня: головокружительная перемена после обычных степенных двух раз в неделю. Билли лежал рядом с женой, наслаждаясь теплом ее разгоряченного тела и ароматом духов «Анаис-Анаис», смешанным с запахом чистого пота и секса. На мгновение его мысли свернули куда-то совсем не туда, и ему вдруг представилась старая цыганка за миг до того, как ее сбил его «олдс». Послышался звон разбившейся бутылки «Перье». Потом видение исчезло.

Он придвинулся ближе к жене и крепко ее обнял.

Она обхватила его одной рукой, а другую положила ему на бедро.

– Знаешь, – сказала она, – если я кончу еще раз с таким взрывом мозга, то останусь совсем без мозгов.

– Это миф, – улыбнулся Билли.

– Что от оргазма взрывается мозг?

– Нет. Это как раз правда. Миф, что взорвавшиеся клетки мозга теряются навсегда. Они потом восстанавливаются.

– Ты меня успокоил.

Она поудобнее прижалась к нему. Провела рукой по его бедру, легонько и нежно коснулась члена, игриво зарылась пальцами в волосы у него в паху (в прошлом году он с огорчением заметил первые проблески седины в том месте, которое его отец называл адамовыми зарослями) и погладила предгорье его объемистого живота.

Она так резко приподнялась на локтях, что он даже вздрогнул. Он еще не уснул, но уже засыпал.

– Тыдействительно похудел!

– Ха!

– Билли Халлек,ты похудел!

Он похлопал себя по животу, который иногда называл «Домом, который построил “Будвайзер”», и рассмеялся.

– Что-то не видно. Я по-прежнему выгляжу как единственный в мире мужчина на седьмом месяце беременности.

– Ты еще толстый, но не такой толстый, как раньше. Я знаю. Я чувствую. Когда ты в последний раз взвешивался?

Он покопался в памяти. Это было в тот день, когда Канли дал согласие на возмещение ущерба. Тогда весы показали 246 фунтов.

– Помнишь, я говорил, что сбросил три фунта?

– Утром, как только проснешься, сразу же взвесься.

– Здесь в ванной нет весов, – не без удовольствия отозвался Халлек.

– Ты шутишь.

– Нет. Мохонк – местоцивилизованное.

– Значит, надо найти весы.

Его уже снова клонило в сон.

– Хорошо. Если хочешь.

– Хочу.

Хорошая у меня жена, подумал он. За последние пять лет, с тех пор как его неуклонная прибавка в весе начала проявляться уже всерьез, Билли неоднократно объявлял о намерениях сесть на диету и/или заняться физическими упражнениями. Диеты всегда превращались в сплошное жульничество. Пара хот-догов в придачу к обеду из йогурта или наспех съеденный гамбургер днем в субботу, когда Хайди ходила на аукцион или дворовую распродажу. Билли не брезговал даже кошмарными горячими сэндвичами из кафетерия в минимаркете в миле от дома. Мясо в этих сэндвичах вечно напоминало куски пережаренной кожи, спекшейся в микроволновке, но Билли ни разу не выбросил порцию недоеденной. Он любил выпить пива (пиво – это святое!), но больше всего он любил вкусно поесть. Морской язык в одном из лучших ресторанов Нью-Йорка, безусловно, лидировал в списке его предпочтений, но за просмотром бейсбольного матча сойдет и пакетик «Доритос» с каким-нибудь соусом пожирнее.

Запала на регулярные физические упражнения хватало разве что на неделю, а потом у него уже не было времени или он просто терял интерес. В итоге гантели перекочевали в подвал, где уныло пылились в углу, покрываясь ржавчиной и паутиной. Каждый раз, когда Билли спускался вниз, от них прямо-таки веяло немым укором. Он старался на них не смотреть.

Так что он изо всех сил втягивал живот и объявлял Хайди, что сбросил целых двенадцать фунтов и теперь весит 236. Хайди кивала и говорила, что она за него рада и что,конечно, она видит разницу. Но она знала правду, она видела пачки «Доритос» (иногда несколько сразу) в мусорном ведре. А когда в Коннектикуте приняли закон о возврате стеклянной и жестяной тары, пустые бутылки и банки, копившиеся в чулане, только усугубили чувство вины, порожденное заброшенными гантелями.

Хайди видела его спящим; хуже того, она видела, как он ходил в туалет. Когда отливаешь, нельзя втянуть брюхо. Он уже пробовал и убедился, что это попросту невозможно. Она знала, что он похудел фунта на три, от силы – четыре. Жену можно обманывать насчет другой женщины – по крайней мере какое-то время, – но не насчет твоего веса. Женщина, которая периодически ощущает твой вес на себе, всегда точно знает, сколько ты весишь. Но она улыбалась и говорила:Конечно, милый, ты выглядишь гораздо лучше. Может, отчасти она и лукавила – после таких комплиментов ему приходилось помалкивать насчет ее сигарет, – но он был уверен, что дело не только в этом и даже совсем не в этом. Она действительно давала ему возможность сохранить самоуважение.

– Билли?

– Что? – Разбуженный во второй раз, он удивленно и даже слегка раздраженно взглянул на жену.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, хорошо. А почему ты спросила?

– Ну… иногда… говорят, что внезапная потеря веса – нехороший симптом.

– Я себя чувствуюотлично. И раз уж ты все равно не даешь мне уснуть, давай-ка я снова тебя завалю, чтобы ты убедилась, как замечательно я себя чувствую.

– Ну, давай.

Он застонал. Она рассмеялась. Вскоре оба уснули. Билли приснился сон, в котором они с Хайди вновь возвращались из супермаркета, только на этот раз он точнознал, что это сон, и знал, что сейчас произойдет, и хотел сказать Хайди, чтобы она прекратила свою затею: ему надо следить за дорогой, потому что уже совсем скоро старуха цыганка выскочит на проезжую часть между двумя припаркованными машинами – а если точнее, то между желтым «субару» и темно-зеленым «файрбердом», – ее неопрятные седые волосы будут заколоты дешевыми детскими пластмассовыми заколками, и она не посмотрит по сторонам, она будет смотреть прямо перед собой. Он хотел сказать Хайди, что вот его шанс все исправить, переиграть прошлое, отменить произошедшее.

Но он не мог говорить. Наслаждение вновь пробудилось от ее прикосновений, поначалу игривых, а потом очень даже настойчивых (во сне его член отвердел, и Билли чуть наклонил голову, услышав металлический шелест застежки-молнии, открывающейся у него на ширинке); наслаждение смешалось с тревогой и ощущением страшной неотвратимости. Впереди уже показался желтый «субару», припаркованный за зеленым «файрбердом» с белой полосой. И между ними вдруг вспыхнули по-язычески броские цвета, сочнее и ярче любой автокраски, что можно отыскать в Детройте или «Тойота-Виллидж». Он хотел закричать:Прекрати, Хайди. Это она! Я убью ее снова, если ты не прекратишь! О боже, нет! Нет, не надо!

Но цыганка уже выскочила на дорогу. Халлек хотел переставить ногу на тормоз, но нога словно прилипла к педали газа, ее как будто держала какая-то страшная, неодолимая сила.Суперклей неизбежности, мелькнула дикая мысль, и он попытался вывернуть руль, но не смог. Руль заклинило намертво. Билли внутренне сжался, готовясь к удару, и старуха повернулась к нему лицом, только это была не старуха, о нет, нет-нет-нет, это был старый цыган с прогнившим носом. И теперь у него не было глаз. За секунду до того, как «олдс» сбил его с ног и скрыл под собой, Халлек увидел пустые, широко распахнутые глазницы. Губы цыгана растянулись в мерзкой ухмылке – древним полумесяцем под гниющим кошмаром на месте носа.

А потом: глухой стук, один и второй.

Над капотом вяло взметнулась старческая рука, вся в морщинах и языческих кольцах из кованого металла. Три капли крови разбились о ветровое стекло. Халлек смутно осознал, что рука Хайди дернулась и резко сжалась на его члене, ускоряя оргазм, вызванный потрясением. Наслаждение и боль слились воедино…

Откуда-то снизу донесся шепот цыгана, пробившийся через ковровое покрытие на полу дорогого автомобиля, приглушенный, но вполне различимый:Отощаешь.

Вздрогнув, Билли проснулся, повернулся к окну и чуть не закричал. Над хребтом Катскилл сиял серп луны, и на мгновение ему показалось, что это старый цыган, чуть склонив голову набок, заглянул к ним в окно. Глаза цыгана – две яркие звезды в ночном небе, его ухмылка, как будто подсвеченная изнутри, испускает холодное сияние наподобие света от банки, наполненной августовскими светлячками, или свечения болотных огней, которые он видел мальчишкой в Северной Каролине, – луна в виде древней ухмылки, источающей холод и мысли о мести.

Билли судорожно вздохнул, крепко зажмурился и снова открыл глаза. Луна стала просто луной. Он упал головой на подушку и уже через пару минут крепко спал.

Домой в Фэрвью они ехали в основном молча. Сначала машину вела Хайди, но миль за пятнадцать до Нью-Йорка, когда движение на трассе сделалось особенно плотным, она заехала на стоянку на автозаправке, и за руль пересел Билли. Ничто не мешало ему сесть за руль; да, старуха погибла, одна рука почти оторвалась от тела, кости таза раздроблены, череп разбит, как китайская ваза династии Мин, упавшая на мраморный пол, но Билли Халлек не лишился водительских прав и даже не получил ни единого прокола в штрафном талоне. Старина Кэри Россингтон, любитель хватать чужих жен за грудь, обо всем позаботился.

– Билли, ты меня слышишь?

Халлек быстро взглянул на жену и снова сосредоточился на дороге. После аварии он стал водить аккуратнее, и хотя не сигналил, не размахивал руками и не ругался больше обычного, теперь он внимательнее следил за дорогой, подмечая чужие – и свои собственные – ошибки, которых не замечал раньше, и относился к ним не так терпимо, как прежде.

Убийство старухи чудесным образом влияет на концентрацию внимания. Оно не способствует самоуважению и порождает ночные кошмары, но внимание концентрирует отлично.

– Извини, я задумался.

– Я просто сказала: спасибо за такой замечательный отдых.

Она улыбнулась и легонько коснулась его руки. Да, они замечательно отдохнули – Хайди уж точно. Хайди определенно сумела забыть все плохое: и погибшую цыганку, и предварительное судебное заседание, на котором дело было прекращено, и старого цыгана с гниющим носом. Для Хайди все эти беды остались в прошлом, как и дружба Билли с тем итальяшкой-бандитом из Нью-Йорка. Но ее все равно что-то тревожило. Билли покосился на нее и увидел, что она уже не улыбается, а пристально глядит на него, и вокруг ее глаз стали заметны тоненькие морщинки.

– Пожалуйста, – сказал он. –Всегда пожалуйста, детка.

– И когда мы приедем домой…

– Я опять завалю тебя в койку! – воскликнул он с наигранным энтузиазмом и изобразил похотливый оскал. Хотя, если по правде, сейчас у него вряд ли встало бы даже на всю команду чирлидерш «Далласских ковбоев», марширующих перед ним в дизайнерском нижнем белье. И дело не в том, сколько раз они с Хайди занимались любовью в Мохонке; все дело в предсказании. ОТОЩАЕШЬ. Такого там быть не могло – ему наверняка показалось. Хотя нет, черт возьми, не показалось. Надпись была очень даже реальной и четкой, как заголовок на передовице «Нью-Йорк таймс». И эта реальность пугала больше всего, потому что в набор предсказаний на платных весах «ОТОЩАЕШЬ» не входит. Даже «ВАША СУДЬБА – В СКОРОМ ВРЕМЕНИ ПОХУДЕТЬ» не прокатит. Люди, пишущие тексты для таких предсказаний, обычно ограничиваются чем-то вроде дальних дорог и нежданных встреч со старыми друзьями.

Стало быть, ему это привиделось.

Да, именно так.

Стало быть, у него что-то не то с головой.

Не говори ерунды.

Это не ерунда. Когда воображение выходит из-под контроля, это плохой знак.

– Можешь меня завалить, если хочешь, – сказала Хайди, – но мне бы хотелось, чтобы ты завалился в ванную и встал на весы.

– Да ладно, Хайди! Я чуток похудел, в чем проблема?

– Я рада, Билли, что ты похудел, я тобой очень горжусь, но все эти пять дней мы были вместе почти постоянно, и я совершенно не представляю,как тебе удалось сбросить вес.

На этот раз он смотрел на нее чуть дольше, но она на него не смотрела; она сидела, скрестив руки на груди, и глядела прямо перед собой.

– Хайди…

– Ты ешь столько же, сколько всегда. Может быть, даже больше. Видимо, горный воздух подстегивает аппетит.

– Лучше говори прямо. – Он притормозил, чтобы бросить сорок центов в автомат на въезде на платный участок дороги. Его губы сжались в тонкую белую линию, сердце бешено заколотилось в груди, и он вдруг разозлился на Хайди. – Ты хотела сказать, что я большой жирный боров. Вот и говори сразу. Какого черта? Я как-нибудь переживу.

– Я говорила совсем о другом! – воскликнула она. – Зачем ты так, Билли? Зачем ты меня обижаешь? Мы с тобой так хорошо отдохнули, а ты пытаешься все испортить.

Даже не глядя на Хайди, он понял, что она чуть не плачет. У нее дрожал голос. Он пожалел о своих грубых словах, но сожаление не отменило злости. И страха, который таился за злостью.

– Я и не думал тебя обижать. – Он так крепко сжал руль, что у него побелели костяшки пальцев. – Я тебя никогда не обижу. Но когда человек начинает худеть, это же хорошо, Хайди, а ты как будто меня укоряешь.

–Это не всегда хорошо! – От ее крика Билли испуганно вздрогнул, и машина вильнула. – Это не всегда хорошо, и ты сам должен знать!

Она все же расплакалась и теперь рылась в сумочке в поисках бумажных салфеток в своей характерной манере, которая отчасти его умиляла, а отчасти бесила. Он протянул ей свой носовой платок, и она вытерла слезы.

– Говори все, что хочешь, Билли. Злись на меня сколько влезет. Можешь даже испортить мне все впечатление от нашей чудесной поездки. Но я тебя люблю и скажу как есть. Когда люди внезапно худеют без всяких диет, это может быть признаком очень серьезной болезни. Это один из семи первых симптомов рака. – Она вернула ему платок. Когда Билли его забирал, он случайно коснулся ее руки. Рука была очень холодной.

Что ж, слово сказано. Рак. Рифмуется с «ништяк».Рак? Да все ништяк. Видит бог, это слово неоднократно мелькало у него в голове с тех пор, как он встал на весы рядом с тем обувным магазином. Оно маячило, словно замызганный воздушный шарик в руках злого клоуна, и он каждый раз от него отворачивался. Так отворачиваются от нищенок, что целыми днями сидят, покачиваясь, в укромных замусоренных закутках на Центральном вокзале… или от резвящихся цыганят, которых не счесть в каждом таборе. Цыганята поют странными голосами, заунывными, но в то же время чарующе нежными. Цыганята умеют ходить на руках, ухитряясь удерживать бубны босыми грязными ногами. Цыганята жонглируют. Цыганята утрут нос любому из местных мастеров фрисби; они запросто крутят одновременно по две или даже по три пластиковые тарелки не только на пальцах, но и на носах. Они смеются, проделывая свои трюки, и кажется, будто у них у всех либо какая-то кожная болезнь, либо косоглазие, либо заячья губа. Когда видишь такое причудливое сочетание прыткости и уродства, можно лишь отвернуться. А что еще делать? Нищенки, цыганята и рак. Даже этот поток беспорядочных мыслей напугал Билли.

Но может быть, это к лучшему, что страшное слово произнесено.

– Я хорошо себя чувствую, – повторил он, наверное, уже в шестой раз после той ночи, когда Хайди вдруг завела разговор о его самочувствии. И черт возьми, это чистая правда! – У меня, кстати, были хорошие физические нагрузки.

Тоже чистая правда… по крайней мере в последние пять дней. Они вместе прошли Лабиринт, и хотя Билли пыхтел всю дорогу и пару раз в самых узких местах ему пришлось втянуть живот, он нигде не застрял. На самом деле Хайди запыхалась даже больше его самого, и именно Хайди дважды просила остановиться передохнуть. Билли дипломатично молчал о ее неумеренном курении.

– Я верю, что ты хорошо себя чувствуешь, – сказала она, – и это прекрасно. Но все равно лучше провериться. Ты уже полтора года не был на медосмотре. Доктор Хьюстон наверняка по тебе соскучился…

– Добрый доктор, старый нарк, – пробормотал Халлек.

– Что?

– Ничего.

– Но говорю тебе, Билли, нельзя сбросить почти двадцать фунтов за две недели на одних только нагрузках.

– Я не болен!

– Тогда сходи на осмотр ради меня, чтобы я успокоилась.

Весь оставшийся путь до Фэрвью они оба не проронили ни слова. Халлеку хотелось обнять жену и сказать, что, конечно, он сделает все, как она говорит. Но ему в голову вдруг пришла одна мысль. Совершенно абсурдная мысль. Абсурдная, но все равно жуткая.

Может быть, это такой новый способ цыганского проклятия? Друзья и соседи, как вам такой вариант? Раньше цыгане превращали тебя в волка-оборотня, или подсылали демона, чтобы он оторвал тебе голову посреди ночи, или еще что-нибудь в таком духе, но все меняется, верно? Что, если этот старик прикоснулся ко мне и заразил меня раком? Хайди права, это очень тревожный симптом… когда ни с того ни с сего вдруг худеешь на двадцать фунтов, это уже как шахтерская канарейка, упавшая замертво. Рак легких… лейкоз… меланома…

Мысль была идиотская, но она все равно не давала ему покоя:Что, если он прикоснулся ко мне и заразил меня раком?

Воскресенье, понедельник, вторник.

Билли сознательно не подходил к весам в ванной. За столом ел от души, хотя в кои-то веки у него не было аппетита. Перестал прятать свои «перекусы» за банками супа в кладовке. В воскресенье, за просмотром бейсбольного матча, жевал пеперони и сыр на соленых крекерах. В понедельник с утра на работе съел целый пакет карамельного попкорна – и пакет сырных палочек вскоре после обеда. Что-то из этого или, может, и то и другое вместе вызвало приступ неудержимого пердежа, продолжавшийся с четырех пополудни примерно до девяти вечера. Получилось неловко. Не досмотрев новости, Линда ушла из гостиной, где стоял телевизор, и объявила, что не вернется, пока ей не дадут противогаз. Билли виновато улыбнулся, но не сдвинулся с места. Он давно убедился на собственном опыте, что побег не спасает от газовой атаки. Гадкий запах намертво прилипает к тебе и преследует повсюду.

Но позже, за просмотром «Правосудия для всех» по кабельному каналу, они с Хайди вдвоем уговорили почти весь чизкейк «Сара Ли».

По дороге домой во вторник Билли заехал в «Бургер Кинг» на окраине Норуолка и взял два воппера с сыром. Начал их есть, как всегда ел за рулем: вгрызался, не глядя, жадно жуя и глотая кусок за куском…

Он опомнился на подъезде к Уэстпорту.

На мгновение ему показалось, что его разум отделился от тела. Это было немысленное построение, не отвлеченное размышление; это было вполне ощутимое разъединение. Ему вспомнилось физическое ощущение тошноты, которое он испытал на весах в ванной в тот вечер, когда они с Хайди вернулись домой из Мохонка, и он подумал, что вышел на совершенно иной, новый уровень мышления. Он увидел себя со стороны как бы глазами отдельной астральной сущности, умозрительного попутчика, внимательно его изучавшего. И что видел этот попутчик? Скорее смешное, чем жуткое. Человека почти тридцати семи лет, в костюме-тройке за шестьсот долларов. На ногах – туфли «Балли», в глазах – мягкие контактные линзы «Бауш энд Ломб». Не в меру упитанный тридцатишестилетний белый американец мужского пола сидит за рулем «Олдсмобиля‐98» 1981 года выпуска и жадно вгрызается в большой гамбургер, роняя капли майонеза и кусочки нашинкованного салата на угольно-серый жилет. Уже можно смеяться до слез. Или кричать.

Билли выбросил недоеденный второй воппер в окно и с отчаянным ужасом посмотрел на свою руку, испачканную майонезом и мясным соком. А потом сделал единственно разумную, единственно возможную в данном случае вещь: рассмеялся. И дал себе слово: все, хватит. Вакханалию пора прекращать.

Тем же вечером, когда он сидел у камина и читал «Уолл-стрит джорнэл», Линда пришла пожелать ему спокойной ночи. Она поцеловала его, потом чуть отстранилась и объявила:

– Ты стал похож на Сильвестра Сталлоне, пап.

– О боже. – Халлек закатил глаза, и они оба рассмеялись.

– Сколько ты сбросил? – спросил доктор Хьюстон. Халлек, полный решимости говорить правду, и только правду, ответил, что сбросил почти тридцать фунтов за три недели.

–Ого! – сказал Хьюстон.

– Хайди слегка беспокоится. Сам знаешь, жены вечно волнуются…

– У нее есть причины для беспокойства, – заметил Хьюстон.

Майкл Хьюстон являл собой классический образец успешного жителя Фэрвью: статный красавец доктор, седовласый, загорелый, холеный. Когда он сидел в летнем баре у клубного бассейна, за столиком под раскрытым зонтом, его можно было принять за изрядно помолодевшего доктора Маркуса Уэлби. Именно в этом баре под названием «Водопой» они с Халлеком сейчас и беседовали. Хьюстон был в красных штанах для гольфа с ослепительно-белым ремнем. На ногах – белые спортивные туфли. Рубашка фирмы «Лакост», часы «Ролекс». Хьюстон потягивал пинаколаду, или «пенис-коладу», как он сам называл этот коктейль, упиваясь своим остроумием. У них с женой было двое невероятно красивых детей, и они жили в огромном доме на Лантерн-драйв, неподалеку от клуба. Как говорится, в пешей доступности. Дженни Хьюстон всегда этим хвасталась, когда напивалась. Это значило, что их дом стоил больше ста пятидесяти тысяч. Хьюстон ездил на коричневом четырехдверном «мерседесе». Его жена – на «кадиллаке-симаррон», напоминавшем «роллс-ройс», страдающий геморроем. Их дети ходили в частную школу в Уэстпорте. В Фэрвью говорили – а здешние слухи обычно бывали правдивы, – что Майкл и Дженни Хьюстоны пришли кmodus vivendi: он ухлестывал за каждой юбкой, она начинала глушить коктейли из виски с лимонным соком примерно с трех часов дня. Типичная семья из Фэрвью, подумал Халлек, и вдобавок к непреходящему страху на него навалилась усталость. Он хорошо знал эту публику или думал, что знает, но так или иначе, выводы были не самыми утешительными.

Он посмотрел на свои собственные ослепительно-белые туфли и подумал:Кого ты пытаешься обмануть? Ты птица того же полета.

– Завтра придешь ко мне в смотровой кабинет, – сказал Хьюстон.

– Завтра я занят.

– Все дела подождут. Тебе надо заняться своим здоровьем. А пока ты мне вот что скажи. У тебя не было кровотечений? Ректальных? Во рту?

– Нет.

– Кожа на голове не кровит от расчески?

– Нет.

– Есть какие-то язвочки или болячки, которые долго не заживают?

– Нет.

– Хорошо, – сказал Хьюстон. – Кстати, я сегодня набрал восемьдесят четыре очка. Как тебе?

– В общем, неплохо, – ответил Билли. – Еще пару годиков потренируешься, и будешь, может, участвовать в турнире «Мастерс».

Хьюстон рассмеялся. Подошел официант. Хьюстон заказал еще «пенис-коладу». Халлек заказал «Миллер».Легкий «Миллер», чуть не добавил он по привычке, но прикусил язык. Легкое пиво ему сейчас нужно, как… ну, скажем, ректальное кровотечение.

Майкл Хьюстон наклонился вперед. Его взгляд стал серьезным, тяжелым, и Халлек снова почувствовал укол страха, словно тонкая стальная игла вонзилась в желудок. Он вдруг с тоской осознал, что его жизнь изменилась, и вовсе не к лучшему. Теперь ему сделалось по-настоящему страшно. Цыганская месть.

Хьюстон смотрел ему прямо в глаза, и Билли понял, что он сейчас скажет:Шансы, что у тебя рак, пять из шести, Билли. И без рентгена все ясно. Тебе не надо обновить завещание? Хайди с Линдой обеспечены средствами к существованию? Когда ты еще относительно молод, просто не верится, что с тобой может произойти что-то такое. А оно может, Билли. Да, может.

Понизив голос, как человек, сообщающий важную тайну, Хьюстон спросил:

– Сколько нужно носильщиков, чтобы похоронить черномазого из Гарлема?

Билли покачал головой и заставил себя улыбнуться.

– Шесть, – сказал Хьюстон. – Четверо несут гроб, двое – радиоприемник.

Он рассмеялся, и Билли Халлек сделал вид, что ему тоже смешно. Но перед мысленным взором как наяву предстал старый цыган, поджидавший его возле здания суда. За спиной у цыгана, под знаком «Стоянка запрещена», стоял древний пикап с самодельным жилым автоприцепом. Боковую стенку прицепа покрывал странный орнамент вокруг центральной картинки: неумелое изображение коленопреклоненного единорога, склонившего голову перед цыганкой с цветочной гирляндой в руках. На цыгане был зеленый саржевый жилет с пуговицами из серебряных монет. И теперь, наблюдая, как Хьюстон смеется над собственной шуткой и аллигатор у него на рубашке трясется от этого смеха, Билли подумал:Ты помнишь больше, чем тебе представлялось. Ты думал, что помнишь только его жуткий нос, но нет. Ты помнишь практически все.

Дети. В кабине пикапа сидели дети и смотрели на Билли бездонными карими глазами, казавшимися почти черными. «Отощаешь», – сказал старик, и хотя его палец был жестким, мозолистым, прикосновение оказалось нежным, почти любовным.

Делавэрские номера,вдруг вспомнил Билли. На его развалюхе были делавэрские номера. И наклейка на бампере… что-то там…

Руки Билли покрылись гусиной кожей, и он испугался, что сейчас закричит, как однажды тут, в баре, кричала какая-то женщина, когда ей показалось, что ее ребенок тонет в бассейне.

Билли Халлек хорошо помнил, как впервые увидел цыган; в день, когда они появились в Фэрвью.

Старый цыган превратился в огромную птицу. В стервятника с гниющим клювом. Он кружил над Фэрвью, роняя из-под крыльев на город зернистый пепел, похожий на хлопья печной сажи.

– Отощаешь, – хрипло каркал цыган-стервятник, пролетая над городским парком, над пабом «Виллидж», над книжным магазином сети «Уолденбукс» на углу Мейн и Девон, над «Эста-Эста», относительно неплохим рестораном итальянской кухни, над почтой, над автозаправкой, над современным стеклянным зданием Городской публичной библиотеки, и наконец улетел прочь, к солончакам и заливу.

Отощаешь. Всего одно слово, но его было достаточно для проклятия. Потому что все в этом богатом и благополучном предместье, все в этом прелестном маленьком городке Новой Англии, словно сошедшем со страниц книг Джона Чивера, все в Фэрвью умирали от голода.

Халлек быстро шагал по Мейн-стрит, все быстрее и быстрее, оставаясь при этом невидимым – логика сна подчиняется своим законам, – и ужасался, глядя на результаты цыганского проклятия. Фэрвью превратился в поселение бывших узников, спасенных из концлагеря. Младенцы с огромными головами и ссохшимися тельцами истошно орали в своих дорогущих колясках. Две женщины в дорогих дизайнерских платьях вышли, пошатываясь, из кафе-мороженого «Вишенка сверху». Их лица – острые скулы и выпирающие надбровные дуги, туго обтянутые тонкой кожей, сухой, как пергамент; платья сползают с костлявых плеч в жутковатой пародии на обольщение.

Вот появился и Майкл Хьюстон. Он брел по улице, шатаясь на тонких, как у пугала, ногах. Костюм, когда-то заказанный в лучшем лондонском ателье, болтался на нем как на вешалке. В руке, похожей на руку скелета, Хьюстон сжимал флакон с кокаином.

– Угостишься снежком? – крикнул он Халлеку голосом крысы, угодившей в капкан и уже попрощавшейся со своей никчемной крысиной жизнью. – Угощайся, Билли, мой мальчик. Хороший снежок. Ускоряет обмен веществ. Очень рекомендую!

С нарастающим ужасом Халлек осознал, что рука, держащая флакон, не простопохожана руку скелета, этои естьрука скелета: гремящие кости. Майкл Хьюстон превратился в ходячий говорящий остов.

Халлек бросился прочь, но, как обычно бывает в кошмарах, не смог набрать скорость. Он бежал по тротуару – но под ногами у него словно была густая липкая грязь. В любой момент этот скелет, прежде бывший Хьюстоном, мог до него дотянуться, прикоснуться к его плечу своей жуткой костяной рукой. Или даже схватить за горло.

– Угощайся снежком, угощайся снежком! – визжал у него за спиной крысиный голос Хьюстона. Все ближе и ближе. Халлек знал: если он обернется, эта вопящая жуть будет рядом, уже совсем рядом – в костяных провалах глазниц горят выпученные глаза, оголенные челюсти щелкают и скрежещут.

Он увидел, как из «Выше голову» вывалился Ярд Стивенс, его бежевый парикмахерский халат развевался над несуществующим животом. Ярд кричал хриплым надсадным голосом, а когда обернулся к Халлеку, оказалось, что это не Ярд, а Рональд Рейган.

– Где остальной я? – хрипел он. – Где остальной я? ГДЕ ОСТАЛЬНОЙ Я?

– Отощаешь, – прошептал Майкл Хьюстон прямо в ухо Халлеку. Случилось то, чего он так боялся: костяная рука дотянулась до него, пальцы скелета вцепились в его рукав, и Халлек подумал, что сейчас сойдет с ума. – Отощаешь, совсем отощаешь, снежком-угощай-тощай, это была его жена, Билли, мой мальчик, его жена, и ты крепко попал. Да, мой сладкий, ты крепко попал…

Вздрогнув, Билли проснулся. Он тяжело дышал и зажимал себе рот рукой. Хайди мирно спала рядом с ним, закутавшись в одеяло. Весенний ветер шелестел под карнизами крыши.

Халлек испуганно огляделся, чтобы убедиться, что поблизости нет Майкла Хьюстона – или его вариации в образе костяного пугала. Нет, все нормально. Он у себя в спальне, где ему знаком каждый угол. Кошмар уже таял… но все-таки не отпускал до конца, и Халлек придвинулся ближе к Хайди. Он не стал к ней прикасаться – она всегда очень чутко спала, – но пристроился в зоне ее тепла и стащил краешек ее одеяла.

Просто сон.

Отощаешь, отозвался безжалостный голос у него в голове.

Ему удалось заснуть снова. Хоть и не сразу.

На следующий день он накупил себе новой одежды; скупал лихорадочно, как в бреду, словно новые вещи – вещи, которые будут ему по размеру, – решат все проблемы. Купил и новый брючный ремень, покороче. Он стал замечать, что знакомые уже не отпускают ему комплименты, как хорошо он похудел.Когда это произошло? Он не знал.

Он носил новую одежду. Ездил на работу, возвращался домой. Пил больше обычного, ел всего по две порции, хотя есть особенно не хотел, и эти ненужные добавки ложились тяжестью на желудок. Прошла неделя, и новая одежда уже не смотрелась ладной и элегантной, а висела на нем как на вешалке.

Он подошел к весам в ванной. Сердце так бешено колотилось в груди, что его стук отдавался резью в глазах и болью в голове. Позже он обнаружит, что искусал себе нижнюю губу до крови. Образ весов в его мыслях превратился в чудовище из детских страхов – весы сделались его главным кошмаром. Он стоял перед ними, наверное, минуты три и кусал нижнюю губу, не замечая ни боли, ни соленого привкуса крови во рту. Был вечер. Линда в гостиной смотрела по телевизору «Трое – это компания», Хайди подсчитывала расходы за неделю на «Коммодоре» в кабинете Халлека.

Он сделал отчаянный рывок и встал на весы.

188.

Желудок в буквальном смысле перевернулся, и Халлек был уверен, что его сейчас вырвет. Он изо всех сил боролся с тошнотой, пытаясь удержать в себе съеденный ужин – ему нужна эта еда, эти теплые здоровые калории.

Наконец тошнота отступила. Он посмотрел на шкалу с цифрами, смутно припоминая, что Хайди вроде бы говорила:Эти весы не занижают, а завышают вес. Он вспомнил, что говорил Майкл Хьюстон: при весе в 217 фунтов ему все равно надо сбросить еще фунтов тридцать до оптимального веса. Уже не надо, Майк, устало подумал он. Я и так… отощал.

Он сошел с весов и осознал, что испытывает облегчение. Наверное, что-то подобное испытывает преступник, приговоренный к смертной казни, когда без двух минут в полдень к нему в камеру входят священник и надзиратель и сразу становится ясно, что это конец и звонка от губернатора не поступит. Да, еще надо будет уладить некоторые формальности, но все равно это конец. Такова неумолимая реальность. Если кому рассказать, все решат, что он либо шутит, либо сошел с ума – никто больше не верит в цыганские проклятия, а может быть, никогда и не верил, – определенно ониdéclassé в этом мире, который видел, как сотни морских пехотинцев возвращались домой из Ливана в гробах, и как пятеро узников из ИРА довели себя голодовкой до смерти, и много других сомнительных чудес, – но все равно это правда. Он убил жену старого цыгана с гниющим носом, и его давний партнер по гольфу, любитель хватать чужих жен за грудь, судья Кэри Россингтон, снял с него все обвинения, даже не погрозив пальчиком, и поэтому старый цыган решил свершить свое собственное правосудие над жирным юристом из Фэрвью, чья жена выбрала неподходящий день, чтобы в первый и единственный раз в жизни подрочить ему за рулем. Правосудие, которое наверняка оценил бы его бывший приятель Джинелли.

Халлек выключил свет в ванной и пошел вниз, размышляя о смертниках, проходящих свою последнюю милю.Не надо завязывать мне глаза, отец… но, может, у кого найдется сигаретка?Он слабо улыбнулся.

Хайди сидела за его столом. Слева – стопка счетов, прямо перед глазами – светящийся экран, чековая книжка раскрыта на клавиатуре, как ноты на пюпитре. Вполне обычная картина, как минимум в один вечер на первой неделе каждого месяца. Но Хайди не выписывала счета и не подсчитывала суммы. Она просто сидела с сигаретой в руке, а когда повернулась к нему, в ее глазах было столько печали, что Билли чуть не споткнулся.

Он снова подумал об избирательном восприятии, об удивительном свойстве разума в упор не видеть того, чего ему видеть не хочется… скажем, как ты затягиваешь ремень на убывающей талии, чтобы с тебя не сваливались штаны… или темные круги под глазами жены… и отчаяние в этих глазах, и невысказанный вопрос.

– Да, я по-прежнему теряю вес, – сказал он.

– Ох, Билли. – Она судорожно вздохнула, но Халлек заметил, что ей вроде бы стало легче. Наверное, она была рада, что он сам поднял эту тему. Она не решалась об этом заговорить, точно так же, как никто из его сослуживцев не решился сказать:Что-то ты исхудал, Билли, мой мальчик… И костюм на тебе висит как балахон. В тебе там, случайно, не выросла какая-то бяка? Не завелось ли в тебе что-то ракообразное, Билли? Такая, знаешь, большая гниющая черная поганка в кишках, выпивающая из тебя все соки.О нет, такого никто не скажет; они дождутся, когда ты сам все поймешь. Однажды ты встанешь в суде, чтобы заявить в лучших традициях Перри Мейсона: «Я протестую, ваша честь!», – и с тебя начнут сваливаться штаны, и все зашибись, никому не придется ничего говорить.

– Да, – сказал он и натянуто хохотнул.

– Сколько сейчас?

– Весы наверху говорят, сто восемьдесят восемь.

–Господи!

Он кивком указал на ее сигареты:

– Можно мне штучку?

– Да, если хочешь. Билли, не говори Линде ни слова… ни единого слова!

– Мне и не нужно ничего говорить, – сказал он, закуривая. От первой затяжки у него закружилась голова. Но это было нормально, даже приятно. Уж всяко лучше, чем тупой ужас, сопровождающий крах избирательного восприятия. – Она и так видит, что я худею. У нее на лице все написано. Я это замечал и раньше, но понял только сегодня.

– Тебе надо снова сходить к Хьюстону, – сказала Хайди. Она была явно напугана, но в ее глазах больше не было ни сомнения, ни печали. – Метаболическое обследование…

– Хайди, послушай меня, – сказал он… и умолк.

– Что? – спросила она. – Что, Билли?

Он чуть было не рассказал ей всю правду. Но что-то его удержало, и позже он так и не смог разобраться, что это было… разве что на какую-то долю секунды, когда он с дымящейся сигаретой в руке сидел на краешке своего письменного стола и глядел на Хайди, пока их дочь смотрела телевизор в соседней комнате, он ощутил лютую ненависть к жене.

Воспоминание о произошедшем – опроисходившем – за минуту до того, как старуха цыганка выскочила на проезжую часть, вспыхнуло в голове с ослепительной ясностью. Хайди прильнула к нему, обняла за плечи левой рукой… а потом, еще прежде чем Билли успел понять, что происходит, расстегнула молнию у него на ширинке. Он почувствовал, как ее пальцы – такие ловкие и умелые – проникают к нему в штаны, а затем в прорезь на трусах.

Подростком Билли иной раз почитывал (с потеющими ладонями и слегка выпученными глазами) книжки, которые его сверстники называли «порнушкой». Иногда в этой «порнушке» встречались «горячие штучки», игриво сжимавшие «умелыми пальчиками» «твердеющий член» какого-нибудь мужика. Короче, типичные «влажные сны» в печатном виде… но вот теперь Хайди, его собственная жена, запустила руку ему в трусы, сжала его собственный твердеющий член и, черт возьми, стала ему дрочить. Он изумленно взглянул на нее, и она улыбнулась лукавой улыбкой.

– Хайди, что ты де…?

– Тише. Ни слова больше.

Что на нее нашло? Она никогда раньше такого не делала, и Халлек мог бы поклясться, что ей даже в голову не приходило что-то подобное. А тут вдруг пришло, и старуха цыганка выскочила на дорогу…

Ну давай, скажи правду! Если уж прозревать, то до конца. Не лги себе; лгать уже поздно. Только факты, мэм.

Хорошо, вот вам факты. Например, такойфакт: неожиданная выходка Хайди изрядно его возбудила, может быть, именно потому, что была неожиданной. Он потянулся к ней правой рукой, а она задрала юбку повыше, так что стали видны совершенно обычные желтые нейлоновые трусики. Эти трусики никогда его не возбуждали, а теперь вдруг возбудили… или, может, его возбудило то, как она задрала юбку; раньше она никогда так не делала. И вот еще факт: его внимание отвлеклось от дороги процентов на восемьдесят пять, хотя в девяти из десяти параллельных миров все могло бы закончиться благополучно; в рабочие дни улицы Фэрвью были не просто пустынными, а практически мертвыми. Впрочем, это не важно, потому что Халлек находился не в каком-то из тех девяти параллельных миров, а именно в этом, десятом. Вот еще факт: старуха цыганка не выскочила на дорогу между «субару» и «файрбердом», а просто вышла между двумя припаркованными машинами, держа в скрюченной руке, покрытой старческими пятнами, авоську с покупками – с такими авоськами до сих пор принято ходить за покупками в английской глубинке. Халлек даже помнил, что в старухиной авоське лежала пачка стирального порошка «Дуз». Да, старуха не смотрела по сторонам. Но вот вам еще один факт: Халлек ехал со скоростью не больше тридцати пяти миль в час и до старухи, вышедшей на проезжую часть прямо перед его «олдсом», оставалось еще полторы сотни футов. Достаточно времени, чтобы затормозить, если бы Халлек следил за дорогой. Но он не следил за дорогой, он был на грани взрывного оргазма, все его внимание, за исключением крошечной доли, было сосредоточено ниже пояса, где рука Хайди сжималась и разжималась, скользила вверх-вниз, создавая неспешное приятное трение, замирала на миг и снова сжималась и разжималась. Его реакция сделалась безнадежно замедленной, безнадежно запоздалой, и рука Хайди стиснула его до боли и едва не задушила оргазм, вызванный потрясением от удара, и на одну бесконечную секунду боль слилась с наслаждением, неизбежным, но все равно страшным.

Таковы былифакты. Но погодите секунду. Погодите, друзья и соседи! Нельзя забывать о еще двух дополнительных фактах. Во-первых, если бы Хайди не выбрала именно этот день для своих автомобильно-эротических экспериментов, Халлек не отвлекся бы от выполнения своих водительских обязанностей и его «олдс» остановился бы как минимум футах в пяти от старухи цыганки, остановился бы под визг тормозов, от которого вздрогнули бы все мамаши, гулявшие в парке с колясками. Возможно, он заорал бы: «Смотри, куда прешь!», – и старуха уставилась бы на него с выражением тупого испуга и полного непонимания. Они с Хайди смотрели бы вслед старой цыганке, спешащей прочь, их сердца колотились бы как сумасшедшие. Может быть, Хайди расстроилась бы, что стоявшие на заднем сиденье пакеты с покупками попадали на пол.

Но все было бы хорошо. Не было бы никакого судебного разбирательства, и никакой старый цыган с гниющим носом не поджидал бы Халлека у выхода из здания суда, чтобы прикоснуться к его щеке и прошептать страшное слово-проклятие. Это был первый дополнительныйфакт. Второй дополнительный факт, вытекающий напрямую из первого, состоит в том, что все это произошло из-за Хайди. Во всем виновата она, только она. Он не просил ее делать то, что она учинила; не говорил ей: «Слушай, я вот что подумал… Давай ты мне подрочишь по дороге домой? Ехать три мили, время есть». Нет. Она сама все затеяла… причем, как нарочно, в самое неподходящее время.

Да, во всем виновата она, но старый цыган об этом не знал, и проклятие досталось Халлеку, и теперь Халлек худеет и уже потерял шестьдесят один фунт, а вот сидит Хайди, у нее под глазами темные круги, ее кожа совсем потускнела, но эти темные круги под глазами еене убьют, правильно? Да. Как и тусклая кожа. Старый цыган не притронулся к ней.

Так что момент был упущен, тот момент, когда Халлек мог бы признаться жене в своих страхах и сказать: Знаешь, я думаю, что худею, потому что меня прокляли. Вспышка ненависти к Хайди – яркий эмоциональный снаряд, запущенный из подсознания некоей катапультой почти первобытных инстинктов, – тоже погасла.

Послушай меня, сказал он, и, как всякая хорошая жена, она отозвалась: Что, Билли?

– Я схожу к Майку Хьюстону, – сказал он совершенно не то, что собирался сказать поначалу. – Попрошу, чтобы он записал меня на метаболическое обследование. Как говорил Альберт Эйнштейн: «Какого хрена».

– Ох, Билли. – Она раскинула руки, и он упал в ее объятия, потому что они дарили ему покой. Он уже устыдился своей вспышки ненависти… но с течением дней, когда весна перешла в лето – сдержанно и степенно, как это всегда происходит в Фэрвью, – ненависть возникала все чаще и чаще, как бы он ни пытался ее заглушить.

Он записался на метаболическое обследование через Хьюстона, который заметно подрастерял оптимизм, когда узнал, что Халлек продолжает худеть и сбросил за месяц еще двадцать девять фунтов.

Часа через три Хьюстон перезвонил Халлеку, чтобы сообщить дату и прочую информацию о предстоящем обследовании.

– Наверняка всему этому есть совершенно нормальное объяснение, – заявил он под конец, и Халлек сразу все понял. Совершенно нормальное объяснение, всегдашний хьюстонский фаворит, нынче сделалось темной лошадкой.

– Ага, – сказал Халлек, глядя на то место, где раньше был его живот. Он никогда бы не поверил, что будет скучать по своему необъятному брюху, выпиравшему так, что оно закрывало даже самые кончики его туфель – приходилось нагибаться, чтобы посмотреть, не пора ли почистить обувь, – он никогда не поверил бы, что такое возможно, особенно если бы ему об этом сказали, когда после неумеренных возлияний вечером накануне он поднимался по лестнице, угрюмо сжимая в руке портфель, покрываясь испариной и гадая, не сегодня ли грянет сердечный приступ с его парализующей болью в левой части груди, отдающейся в левую руку. Но он и вправду скучал по своему проклятущему брюху. В каком-то загадочном смысле, который Билли не мог понять даже сейчас, это брюхо было егодругом.

– Если есть совершенно нормальное объяснение, – сказал он Хьюстону, – в чем оно состоит?

– Об этом тебе скажут в клинике, – отозвался Хьюстон. – Будем надеяться.

Обследование пройдет в клинике Генри Глассмэна, небольшом частном медцентре в Нью-Джерси. Оно займет трое суток. Примерная стоимость пребывания в клинике и всех предполагаемых диагностических процедур была такова, что Халлек тихо порадовался, что у него полная медицинская страховка.

– Пришли мне открытку с пожеланием скорейшего выздоровления, – уныло сказал Халлек и повесил трубку.

Кэри буквально взбесился – в прямом смысле слова, – когда к нему прикоснулся старый цыган. На следующий день он пошел к Аллену Чокеру, шефу полиции Рейнтри. Чокер, его давний приятель по покеру, отнесся к нему с сочувствием.

Он сказал Кэри, что цыгане приехали в Рейнтри прямиком из Фэрвью. Чокер ждал, что они уберутся сами. Они уже пробыли в Рейнтри пять дней, хотя обычно трех дней хватало за глаза: за это время все местные подростки успевали сходить к гадалке, а некоторые отчаявшиеся мужчины-импотенты и столь же отчаявшиеся женщины в глубоком климаксе – прокрасться в цыганский лагерь под покровом ночи и купить зелья, и снадобья, и странные маслянистые мази. Через три дня интерес горожан к пришлым цыганам всегда иссякает. В конце концов Чокер понял, что цыгане дожидаются воскресенья, когда в Рейнтри состоится блошиный рынок. Это было ежегодное мероприятие, на которое съезжались люди из всех четырех соседних городков. Чокер решил не трогать цыган до воскресенья – цыгане, сказал он Кэри, те же земляные осы, не стоит ворошить их гнездо без крайней необходимости, – он решил дать им возможность обработать толпу на блошином рынке. Но если они не уедут утром в понедельник, придется принимать меры.

Но никаких мер принимать не пришлось. Утром в понедельник поле, где устроили стоянку цыгане, опустело. Остались только следы колес, пустые банки из-под пива и лимонада (для цыган явно не писан новый коннектикутский закон о возврате стеклянной и жестяной тары), несколько остывших кострищ и три-четыре одеяла, настолько завшивленных, что патрульный, которого Чокер отправил разузнать обстановку, побоялся к ним прикасаться и только потыкал в них палкой – причем длинной палкой. В некий час между закатом и рассветом цыгане покинули поле, покинули Рейнтри, покинули округ Патчин… да хоть бы вообще улетели на другую планету, сказал Чокер своему старому приятелю Кэри Россингтону. Как говорится, скатертью дорога.

Днем в воскресенье старый цыган прикоснулся к лицу Кэри; в ночь с воскресенья на понедельник цыгане уехали из Рейнтри; в понедельник утром Кэри пошел к Чокеру и подал жалобу (на каком основании, Леда Россингтон не знала); утром во вторник грянула беда. После душа Кэри спустился на завтрак в одном банном халате и сказал: «Посмотри, у меня что-то странное».

«Что-то странное» оказалось шероховатым пятном чуть выше солнечного сплетения. Оно было светлее окружающей кожи, имевшей приятный цвет кофе со сливками (гольф, теннис, плавание и солярий зимой сохраняют загар круглый год). Загрубевшая кожа слегка отдавала в желтизну, как мозоли на пятках в очень сухую погоду. Леда прикоснулась к пятну (на этом месте ее голос дрогнул) и тут же отдернула руку. Пятно было шершавым, почти зернистым и на удивление твердым.Как броня. Именно это словно пришло ей на ум.

«Как думаешь, этот старый урод мог меня чем-нибудь заразить? – встревоженно спросил Кэри. – Лишаем, или паршой, или еще какой гадостью?»

«Он прикоснулся к твоему лицу, а не к груди, дорогой, – ответила Леда. – Давай скорее одевайся. У нас сегодняbrioche.Надень темно-серый костюм с красным галстуком, нарядись для меня. Ты у меня такой душка».

Вечером два дня спустя он позвал ее в ванную, закричал так истошно, что она примчалась бегом.(Все самые жуткие открытия случаются в ванной, подумал Билли.) Кэри стоял голый по пояс и смотрел в зеркало округлившимися глазами, у него в руке жужжала позабытая электробритва.

Пятно отвердевшей желтоватой кожи расползлось дальше – оно превратилось в огромную кляксу, отдаленно похожую на дерево и растекшуюся от пупка до груди. Эта измененная кожа приподнималась над нормальной кожей почти на одну восьмую дюйма, и ее прорезали глубокие трещины, местами такие широкие, что в них можно было бы вставить монетку. Именно тогда Леда впервые подумала, что ее муж… покрывается чешуей. Ей стало дурно.

«Что это? – Он почти кричал. – Леда, что это?»

«Я не знаю. – Она очень старалась, чтобы ее голос звучал спокойно. – Но тебе надо сходить к Майклу Хьюстону. Обязательно. Прямо завтра, Кэри».

«Нет, не завтра, – сказал он, по-прежнему глядя на себя в зеркало, на этот жуткий нарост у него на животе. – Может быть, завтра мне станет лучше. А если не станет, то я пойду к Хьюстону послезавтра. Но не завтра».

«Кэри…»

«Дай мне крем «Нивеа», Леда».

Она дала ему крем и задержалась еще на секунду, но не смогла вынести этого зрелища – как Кэри размазывает густую белую массу по желтоватому растрескавшемуся пятну и кончики его пальцев трутся об этот панцирь с еле слышным скрежещущим звуком, – она выбежала из ванной и вернулась в спальню. Наверное, впервые в жизни, сказала она Халлеку, она осознанно радовалась, что они с Кэри спят на разных кроватях и ей можно не беспокоиться, что он повернется во сне и… прикоснется к ней. В ту ночь она долго не могла уснуть, прислушиваясь к тихому скрежету его пальцев по этому чужеродному наросту.

Вечером на следующий день он сказал, что ему уже лучше; еще через день заявил, что ему еще лучше. Наверное, Леда должна была понять, что он врет… причем врет скорее себе самому, чем ей. Даже в отчаянной ситуации Кэри остался таким же эгоистичным сукиным сыном, каким, видимо, был всегда. Но дело не только в Кэри, быстро добавила Леда, все еще стоя у бара, спиной к Халлеку, и бесцельно перебирая бокалы. За годы супружеской жизни она сама стала порядочной эгоисткой. Ей тоже была нужна эта иллюзия – не меньше, чем ему самому.

На третью ночь он вошел в спальню в одних пижамных штанах. Его взгляд был растерянным, полным боли и страха. Леда перечитывала детектив Дороти Сэйерс – ее любимой писательницы на веки вечные – и уронила книгу, как только увидела мужа. Она бы, наверное, закричала, сказала она Билли, но не смогла набрать воздуха в грудь. Билли подумал, что все наши переживания не уникальны, как бы нам ни хотелось считать иначе: очевидно, что Кэри Россингтон прошел через те же стадии самообмана и убийственного осознания правды, что и сам Билли.

Леда увидела, что затвердевшая желтая корка (чешуя – теперь нельзя было назвать ее как-то иначе) покрывает почти всю грудь Кэри и весь живот. Жуткая корка, бугрившаяся, как рубцы обожженной плоти. Ее прорезали глубокие черные трещины, розовато-красные в глубине, которую точно не стоило рассматривать. И хотя поначалу казалось, что трещины располагаются беспорядочно, будто трещины в развороченной бомбой земле, уже через пару секунд твоему беззащитному взгляду открывалась иная картина. Каждый ограниченный трещинами участок был чуть приподнят по краям. Чешуя. Но не рыбья, а грубая, плотная броня пресмыкающегося: ящера, аллигатора или игуаны.

Левый сосок на груди был еще виден, наполовину скрытый под кошмарным черно-желтым панцирем. Правый сосок исчез полностью, и чешуйчатые гребни этих жутких наростов уже проникли Кэри под мышку и потянулись к спине, словно когтистая лапа какого-то невообразимого чудовища. Пупок тоже исчез. И…

– Он приспустил пижамные штаны, – сказала Леда. Она пила уже третий коктейль, все теми же частыми, по-птичьи мелкими глотками. Слезы вновь потекли у нее по щекам, но в остальном она оставалась на удивление спокойной. – Вот тогда у меня все же прорезался голос. Я крикнула, чтобы он прекратил, и он прекратил… но все равно я успела увидеть, что эта пакость проникла ему в промежность. Она еще не затронула член… тогда еще нет… но лобковых волос не осталось совсем, все было покрыто желтой чешуей. «Ты вроде бы говорил, что почти все прошло», – сказала я. «Честное слово, мне самому так казалось», – ответил он. И на следующий день пошел к Хьюстону.

Который, видимо, рассказал ему о студенте без мозга, подумал Халлек, и о бабульке, отрастившей новые зубы на старости лет. И наверняка предложил угоститься снежком.

Через неделю Россингтона осмотрели лучшие дерматологи Нью-Йорка. Они сразу поняли, что с ним такое – так они заявили, – и назначили ему курс лучевой терапии. Чешуя продолжала расти, распространяясь по всему телу. Россингтон не чувствовал боли; лишь слабый зуд на границе между старой, нормальной кожей и этим кошмарным чешуйчатым панцирем. Новая кожа была абсолютно нечувствительной. Улыбаясь своей жутковатой, потрясенной улыбкой, которая в последнее время почти не сходила с его лица, Кэри рассказал Леде, что на днях затушил сигарету о собственный живот… затушил медленно. И вообще ничего не почувствовал.

Она зажала уши руками и велела ему замолчать.

Дерматологи сказали Кэри, что немного ошиблись с диагнозом. Что значит – ошиблись? – возмутился Кэри. Вы говорили, чтознаете. Говорили, что вы абсолютно уверены. Врачи извинились, мол, такое бывает. Редко, ха-ха, очень редко, но все же бывает. Однако теперь они разобрались. Все результаты анализов подтверждают их новое заключение. Последовал курс гиповитов – сильнодействующих витаминов, если кто вдруг не знаком с лексиконом высокооплачиваемых врачей, – и гормональных инъекций. Одновременно с новой схемой лечения первые чешуйчатые участки появились у Кэри на шее… под подбородком… и, наконец, на лице. Вот тогда дерматологи все же признали, что зашли в тупик. Но лишь на данный момент, разумеется. Заболевания подобного рода всегда излечимы. Современная медицина… правильный режим питания… ля-ля-ля… бла-бла-бла…

Кэри не желал ничего слушать, если Леда пыталась завести разговор о старом цыгане; однажды, сказала она Халлеку, он на нее замахнулся, словно хотел ударить… и она увидела первую твердую чешуйку на перепонке между большим и указательным пальцами на его правой руке.

«Рак кожи! – выкрикнул он. – Это рак кожи, рак кожи, рак кожи! И перестань, бога ради, вспоминать этого старого урода!»

Разумеется, он рассуждал как разумный человек, а она несла бред из категории средневековых поверий… и все-таки она знала, что все дело в старом цыгане, который вынырнул из толпы на блошином рынке в Рейнтри и прикоснулся к лицу Кэри. Она это знала и видела по глазам Кэри – даже когда он впервые в жизни поднял на нее руку, – чтоон тоже знает.

Он взял отпуск по состоянию здоровья, договорившись с Гленном Петри, который был потрясен, узнав, что его старый друг, коллега-юрист и партнер по гольфу Кэри Россингтон заболел раком кожи.

Следующие две недели, сказала Леда Халлеку, были настолько тяжелыми, что ей трудно о них говорить и невыносимо о них вспоминать. Кэри спал как убитый, то в их спальне наверху, то в большом мягком кресле у себя в кабинете, то за кухонным столом, положив голову на руки. Он стал много пить, начинал каждый день с четырех пополудни. Сидел в гостиной, держа в чешуйчатой руке бутылку виски, и смотрел телевизор: сперва комедийные сериалы вроде «Героев Хогана» и «Деревенщины из Беверли-Хиллз», потом местные и федеральные новости, потом телевикторины вроде «Шального джокера» и «Семейной вражды», потом три часа популярных передач в прайм-тайме, затем опять новости, а затем полнометражные фильмы – до двух или трех часов ночи. И все это время пил виски, как пепси-колу, прямо из горлышка.

Иногда в такие ночи он плакал. Леда заходила в гостиную и видела, как он плачет, пока Уорнер Андерсон в телевизоре «Сони» с большим экраном кричит: «Смотрим видеозапись!» – с таким энтузиазмом, словно приглашает всех своих бывших подружек в круиз на Арубу. Однако бывали другие ночи – слава богу, нечасто, – когда Кэри буйствовал, как Ахав в последние дни на «Пекоде», расхаживал, спотыкаясь, по всему дому с бутылкой виски в руке, которая уже не была человеческой рукой, и кричал, что это рак кожи – слышишь, Леда? – эторак кожи, и все из-за солярия, и он засудит этих уродов, из-за которых все произошло, оставит их без штанов в одном засранном исподнем, и они в жизни с ним не расплатятся. Иногда в таком бешеном настроении он ломал вещи.

– Я наконец поняла, что эти… эти припадки… случались в те дни, когда миссис Марли приходила к нам делать уборку, – глухо проговорила она. – Понимаешь, когда она приходила, он прятался на чердаке. Если бы она его увидела, весь город узнал бы в мгновение ока. Я так понимаю, в те дни, когда ему приходилось отсиживаться наверху, в темноте, он особенно остро чувствовал себя отверженным. И вдобавок еще и уродом.

– И он лег в клинику Мэйо, – сказал Билли.

– Да, – отозвалась она и наконец посмотрела на него. На ее пьяном лице читался неприкрытый ужас. – Что с ним будет, Билли? Что с ним станет?

Билли покачал головой. Он не имел ни малейшего представления. Больше того, ему не хотелось раздумывать над этим вопросом, как не хотелось бы обдумывать ту знаменитую фотографию, на которой южновьетнамский генерал стреляет в голову предполагаемому вьетконговскому коллаборационисту. Каким-то образом, непонятным ему самому, одно очень напоминало другое.

– Я тебе говорила, что он заказал частный самолет до Миннесоты? Он не хотел, чтобы люди видели его таким. Я тебе говорила, Билли?

Билли опять покачал головой.

– Что с ним будет?

– Не знаю, – сказал Халлек и подумал:И кстати, раз уж зашел разговор… что будет со мной, Леда?

– Уже в самом конце, перед тем как он все-таки сдался и лег в больницу, обе его руки превратились в клешни. Его глаза были как две… как две крошечные голубые точки в глубине этих жутких чешуйчатых впадин. Его нос… – Она поднялась и шагнула к Билли, сильно ударившись ногой об угол кофейного столика и сдвинув его с места.Сейчас она ничего не чувствует, подумал Халлек, но завтра у нее будет чертовски болезненный синяк, и хорошо, если она не вспомнит, как и откуда он появился.

Она схватилась за его руку. Ее глаза были как две блестящие лужицы темного, непостижимого ужаса. Она заговорила хрипло и чуть задыхаясь, с такой ужасающей доверительностью, что Билли пробрала дрожь. Ее дыхание отдавало чистейшим джином.

– Он теперь выглядит как аллигатор, – проговорила она чуть ли не интимным шепотом. – Да, именно так он и выглядит, Билли. Как тварь, выползшая из болот и напялившая человеческую одежду. Он превращается в аллигатора, и я рада, что он уехал. Да,рада. Если бы он не уехал, я уехала бы сама. Собрала бы вещи и… и…

Она наклонялась все ближе к Билли, и он резко встал, больше не в силах этого выносить. Леда Россингтон покачнулась на каблуках, начала заваливаться назад, и Халлек еле успел схватить ее за плечи… похоже, он тоже был сильно пьян. Если бы он не сумел ее удержать, она могла бы раскроить себе череп о тот же стеклянный кофейный столик с медной окантовкой (изделие фирмы «Трайфлз», 587 долларов плюс доставка), о который ударилась ногой… только вместо того, чтобы проснуться назавтра с большим синяком, могла бы вообще не проснуться. Глядя в ее полубезумные глаза, Билли подумал, что, может быть, ей и хочется умереть.

– Леда, мне надо идти.

– Да, конечно. Ты же выяснил все, что хотел, Билли, дорогой?

– Мне очень жаль, – сказал он. – Мне жаль, что все так получилось. Поверь мне, пожалуйста. – И, не подумав, добавил: – Передай от меня привет Кэри, когда будешь с ним говорить.

– С ним теперь трудно говорить, – рассеянно отозвалась она. – Эта гадость уже забралась к нему в рот. Его десны твердеют, язык покрывается коркой. Я-то могу с ним говорить, но он в ответ может только мычать.

Билли пятился, отступая в прихожую – прочь от нее, прочь от ее тихого голоса, манерной речи, прочь от ее страшных блестящих глаз.

– Он действительно превращается в аллигатора, – сказала она. – Видимо, скоро его переселят в какой-нибудь бак с водой… наверное, нельзя, чтобы его кожа пересыхала. – Слезы вновь потекли из ее воспаленных глаз, и Билли заметил, что бокал в ее руке накренился и джин льется прямо ей на туфли.

– Спокойной ночи, Леда, – прошептал он.

– Почему, Билли? Почему ты сбил эту старуху? Почему ты навлек столько бед на нас с Кэри? Почему?

– Леда…

– Ты заходи через пару недель, – сказала она, все еще надвигаясь на Билли, который лихорадочно шарил рукой у себя за спиной, пытаясь нащупать дверную ручку, и только неимоверным усилием воли удерживал на губах вежливую улыбку. – Обязательно заходи. Хочу на тебя посмотреть, когда ты потеряешь еще сорок или пятьдесят фунтов. Вот уж я посмеюсь… посмеюсь от души.

Он нашел ручку. Повернул ее и открыл дверь. Прохладный воздух был словно благословение для его разгоряченной, пылающей кожи.

– До свидания, Леда. Мне очень жаль…

–Засунь свои сожаления сам знаешь куда!– закричала она и швырнула в него бокал. Он разбился вдребезги о дверной косяк справа от Билли. – Зачем было сбивать ее, сукин ты сын? Зачем было нести столько горя нам всем? Зачем? Зачем?

Он договорился в конторе, что возьмет небольшой отпуск, чтобы пройти метаболическое обследование – Кирк Пеншли с почти неприличной поспешностью согласился удовлетворить его просьбу, тем самым открыв Халлеку правду, которой он предпочел бы не знать: от него хотели избавиться. Теперь, когда два из трех прежних его подбородков исчезли, скулы начали выпирать – впервые за много лет – и остальные лицевые кости проявились почти так же четко, он превратился в офисное страшилище.

– Да,конечно! – отозвался Пеншли чуть ли не раньше, чем Билли успел изложить свою просьбу. Голос Пеншли звучал как-то слишком уж сердечно: так говорят люди, когда знают, что их собеседник серьезно болен, но не желают в этом признаваться. Его взгляд уперся в то место, где раньше был живот Билли. – Бери столько времени, сколько нужно, Билл.

– Трех дней будет достаточно, – сказал тогда Халлек. Теперь он позвонил Пеншли с платного телефона в кофейне Баркера и сказал, что, возможно, ему потребуется больше трех дней. Да, больше трех дней – но, наверное, не только для метаболического обследования. В голове снова забрезжила идея. Еще не надежда – ничего столь грандиозного, – но ужекое-что.

– Сколько тебе надо времени? – спросил Пеншли.

– Я пока точно не знаю, – сказал Халлек. – Может быть, две недели. Может быть, месяц.

Пеншли медлил с ответом, и Халлек понял, что он считывает подтекст:На самом деле, Кирк, я имею в виду, что уже никогда не вернусь. Мне все-таки диагностировали рак. Теперь наступает черед лучевой терапии, обезболивающих препаратов, интерферона, если удастся его раздобыть, и лаэтрила, если мы от отчаяния решим ехать в Мексику. Когда ты удивишь меня в следующий раз, Кирк, я буду лежать в длинном ящике с шелковой подушкой под головой.

И Билли, который в последние полтора месяца непрестанно испытывал страх, ощутил первые проблески ярости.Ничего такого я не говорю, черт возьми. По крайней мере пока.

– Без проблем, Билл. Дело Худа передадим Рону Бейкеру, а все остальное пока не горит.

Ага, конечно. Все остальные мои дела будут переданы другим уже сегодня, а что касается дела Худа, ты передал его Рону Бейкеру еще на прошлой неделе – он звонил мне в четверг, спрашивал, куда Салли засунула протоколы свидетельских показаний. А насчет «горит – не горит», Кирк, мой мальчик, ты волен решать исключительно в смысле воскресного шашлыка на твоей вилле в Вермонте. Так что не надо долбить мне мозги.

– Я прослежу, чтобы он получил все материалы, – сказал Билли и, не удержавшись, добавил: – Как я понимаю, протоколы свидетельских показаний уже у него.

Кирк Пеншли снова умолк, переваривая услышанное. Потом сказал:

– Ну… если я могу что-нибудь для тебя сделать…

– Действительно можешь, – сказал Билли. – Хотя моя просьба прозвучит странно.

– Какая просьба? – Теперь голос Пеншли сделался настороженным.

– Помнишь мои неприятности в начале весны? Дорожно-транспортное происшествие.

– Д-да.

– Женщина, которую я сбил, была цыганкой. Ты знал?

– В газете писали, – нехотя проговорил Пеншли.

– Она была из… э… табора? Да, из цыганского табора. Они встали лагерем неподалеку от Фэрвью. Договорились с одним здешним фермером, остро нуждавшимся в деньгах…

– Погоди секунду, – сказал Кирк, и теперь его голос звучал четко и по-деловому, совсем не похоже на прежние скорбные стенания наемного плакальщика. Билли улыбнулся. Он хорошо знал этот голос – и тот нравился ему намного больше. Он буквально видел, как Пеншли, сорокапятилетний лысый коротышка едва ли пяти футов ростом, хватает блокнот и одну из своих любимых капиллярных ручек. В активном рабочем режиме Кирк Пеншли был самым упорным и деятельным человеком из всех, кого Халлеку доводилось встречать. – Так, давай дальше. Как зовут фермера?

– Арнкастер. Ларс Арнкастер. Когда я сбил эту женщину…

– Как ее звали?

Халлек закрыл глаза и напряг память. Удивительно… столько всего происходит, а он ни разу не вспомнил имени старой цыганки со дня судебного слушания.

– Лемке, – наконец сказал он. – Ее звали Сюзанна Лемке.

– Л-е-м-п-к-е?

– Без «п».

– Так.

– После аварии цыганам дали понять, что они явно подзадержались в Фэрвью и пора бы и честь знать. У меня есть основания полагать, что они перебрались в Рейнтри. Сможешь выяснить, куда они двинулись дальше? Мне надо знать, где они сейчас. Я, разумеется, сам оплачу все расходы по поискам.

– Само собой, – жизнерадостно отозвался Пеншли. – Значит, так. Если они двинулись на север в Новую Англию, мы, наверное, сможем их выследить. Но если на юг в Джерси, то не знаю. Билли, ты опасаешься гражданского иска?

– Нет, – ответил Халлек. – Но мне надо поговорить с мужем той женщины. Если он ее муж.

– Ага, – сказал Пеншли, и Халлек снова прочел его мысли так же ясно, как если бы Кирк произнес это вслух:Билли Халлек завершает дела и подводит итоги. Может, он хочет дать денег старому цыгану. Или просто извиниться и дать человеку возможность засветить ему в глаз.

– Спасибо, Кирк.

– Пока не за что. Ты там давай поправляйся.

– Ладно, – сказал Билли и повесил трубку. Его кофе остыл.

Оставшиеся до отъезда в клинику дни ему не давала покоя мысль, что надо бы позвонить Джинелли в «Три брата» – почему-то казалось, что Джинелли станет спасением, так или иначе, нокак именно, Билли сам толком не знал. В итоге он так и не позвонил и просто поехал в клинику Глассмэна на метаболическое обследование. Если бы он был одиноким холостяком, как Хопли (прошлой ночью Хопли пару раз навещал его сны), он бы все отменил. Но у него была Хайди, о которой надо подумать… и у него была Линда, невинный ребенок, которого произошедшее уж точно никак не касалось. Поэтому Билли поехал в клинику, скрывая безумную правду, как наркоманы скрывают свое пагубное пристрастие.

Какая разница, где дожидаться? Клиника – место не хуже любого другого, а пока он проходит обследование, Кирк Пеншли и сыскное агентство «Бартон» позаботятся о его деле. Будем надеяться.

В общем, он сдался врачам. Его всесторонне обследовали и внутри, и снаружи. Заставили выпить взвесь бария с противным привкусом мела. Сделали ему рентгены всего, чего можно, и компьютерную томографию, и электроэнцефалограмму, и электрокардиограмму, и еще кучу всякого. К нему приводили врачей со всей клиники, чтобы они посмотрели на него, как на редкого зверя в зоопарке.Большую панду или последнюю на Земле птицу додо, размышлял Билли, сидя на солнечной веранде с нераскрытым журналом «Нэшнл джеографик» в руках. Обе руки были залеплены пластырями. Его буквально истыкали иглами.

Утром на второй день обследования Билли заметил, что у него торчат ребра. Впервые… со школы? Нет, впервые в жизни. Его кости, прежде сокрытые в глубине, теперь с гордостью выдавались наружу, бросая четкие тени на кожу. Валики жира на бедрах исчезли, кости таза выступали. Он прикоснулся к одной выпирающей косточке и подумал, что на ощупь она похожа на шишковатую рукоятку рычага переключения передач в его первой в жизни машине, «понтиаке» 1957 года выпуска. Он рассмеялся от этой мысли, а затем чуть не расплакался. Теперь так было всегда. Настроение скачет вверх-вниз, переменная облачность, временами осадки.

Я бы убивал его очень медленно, вспомнил он слова Хопли. Но избавлю тебя от подробностей.

Почему? –подумал Билли, лежа без сна на больничной койке с инвалидными поручнями по бокам. Во всем остальном ты меня не пощадил.

За три дня в клинике Глассмэна Халлек сбросил семь фунтов.Не так уж и много, подумал он с мрачным юмором висельника. Даже меньше, чем весит мешок сахара средних размеров. При таком темпе я не истаю совсем до… ура! Почти до октября!

Сто семьдесят два, напевал он про себя. Сегодня сто семьдесят два. Если бы ты был боксером, то перешел бы из тяжеловесов в категорию среднего веса… а как насчет полусреднего веса, Билли? Легкого веса? Легчайшего? Наилегчайшего?

Ему присылали цветы: от Хайди, от фирмы. Пришел букетик от Линды – на карточке детским размашистым почерком было написано:Папочка, выздоравливай побыстрее. Люблю тебя, Лин. Над этой запиской Билли даже всплакнул.

На третий день, переодевшись в свою одежду, он пошел на беседу с тремя докторами, которые занимались его проблемой. В джинсах и футболке с надписью «ВСТРЕТИМСЯ В ФЭРВЬЮ» он чувствовал себя не таким уязвимым; удивительно, как меняется самоощущение, когда снимаешь больничную пижаму. Он слушал врачей, вспоминал Леду Россингтон и с трудом сдерживал невеселую улыбку.

Они точно знают, что с ним такое; они нисколько не сбиты с толку.Au contraire,они так взволнованы своим открытием, что чуть ли не ссут кипятком. И все-таки… лучше не торопиться с диагнозом. У них пока нет стопроцентной уверенности, что именно с ним не в порядке, но это точно одно из двух (в крайнем случае трех). Либо редкая болезнь, связанная с истощением организма и никогда прежде не наблюдавшаяся за пределами Микронезии. Либо еще более редкое расстройство метаболизма, до сих пор не изученное до конца. В третьем случае – крайне маловероятном, заметьте! – это может быть нервная анорексия психологического характера, редчайшее заболевание, существование которого предполагалось в теории, но еще не было доказано на практике. Билли подумал, что, судя по алчному блеску в глазах докторов, они явно склоняются к третьему варианту; в этом случае их имена войдут в историю медицины. Но так или иначе, Билли Халлек определенно был rara avis, редкой птицей, и его доктора радовались, как детишки в канун Рождества.

В итоге они принялись уговаривать Билли остаться в клинике Глассмэна еще на неделю или на две недели (может быть, даже на три). Они обязательно выяснят, что с ним не так. И найдут эффективную схему лечения. Для начала они собираются провести ему курс мегавитаминов (безусловно!) и белковых инъекций (конечно!), а параллельно продолжить обследование (кто бы сомневался!).

Они чуть было не взвыли – в прямом смысле слова, – когда Билли сказал, что он очень им благодарен, но будет вынужден их покинуть. Они принялись его увещевать, вразумлять и отчитывать. Билли Халлеку, который в последнее время все чаще и чаще задумывался, уж не сходит ли он с ума, это трио врачей вдруг показалось до жути похожим на киношных «Трех балбесов». Он бы не удивился, если бы они затеяли потасовку, а после пустились бы в пляс посреди шикарно обставленного кабинета и носились бы друг за другом в развевающихся белых халатах, натыкаясь на мебель, ломая вещи и крича с бруклинским акцентом.

– Без сомнения, сейчас вы себя чувствуете хорошо, мистер Халлек, – сказал один из врачей. – В конце концов, у вас было серьезное ожирение, если судить по записям в вашей карте. Но должен вас предупредить, что это мнимое улучшение. Если вы продолжите терять вес, у вас будут проблемы: язвы во рту, кожные осложнения…

Если хотите увидеть настоящие кожные осложнения, вам надо взглянуть на шефа полиции Фэрвью, подумал Халлек. Прошу прощения, бывшего шефа полиции.

Он решил – просто так, ни с того ни с сего – снова начать курить.

– …заболевания, аналогичные цинге или алиментарному полиневриту, – продолжал доктор, строго глядя на Билли. – Критически снизится сопротивляемость организма к различным инфекциям: от обычной простуды до бронхита и туберкулеза.Туберкулеза, мистер Халлек! – проговорил он с нажимом. – А если останетесь в клинике…

– Нет, – отрезал Билли. – Поймите, пожалуйста, это даже не обсуждается.

Один из врачей прижал пальцы к вискам, словно у него разболелась голова. Возможно, действительно разболелась: это был тот самый доктор, который продвигал идею нервной анорексии психологического характера.

– Как нам вас убедить, мистер Халлек?

– Никак, – сказал Билли. Перед мысленным взором встал непрошеный образ старого цыгана. Билли снова почувствовал на щеке легкое, почти нежное прикосновение заскорузлого пальца в твердых мозолях.Да, решил он, я снова начну курить. Что-нибудь по-настоящему убойное вроде «Кэмела», «Пэлл-Мэлла» или «Честерфилда». Почему нет? Когда твои чертовы доктора начинают напоминать Ларри, Керли и Мо, пора принимать меры.

Врачи попросили его подождать и вышли все вместе. Билли не стал возражать – у него было чувство, что он наконец-то дожил до антракта в этом безумном спектакле, нырнул в самый глаз бури, где царит относительная тишина, и ему это нравилось… вкупе с мыслью о сигаретах, которые он выкурит уже совсем скоро, даже, может быть, две подряд.

Врачи вернулись с угрюмыми лицами, на которых читалась некая суровая одухотворенность, как у героев, согласных пожертвовать собой ради великой цели. Они объявили, что готовы оставить его здесь бесплатно; ему придется платить только за лабораторные анализы.

– Нет, – терпеливо проговорил Билли. – Вы не понимаете. Моя медицинская страховка сама по себе покрывает расходы на стационар; я проверял. Смысл в том, что я ухожу. Говорю «до свидания» и ухожу.

Они недоуменно уставились на него, уже начиная сердиться. Билли подумал, не сказать ли им, что они жутко похожи на «Трех балбесов», но решил, что лучше не надо. Не стоит все усложнять. Эти парни не привыкли к отказам, не привыкли, что их отвергают. Не исключен и такой вариант, что они позвонят Хайди и заведут разговор о необходимости принудительного лечения. И Хайди могла к ним прислушаться.

– Мы оплатим и лабораторные анализы, – сказал один из врачей решительным тоном, подразумевавшим, что это их последнее предложение.

– Я ухожу, – повторил Билли. Он говорил очень тихо, но увидел, что они наконец-то ему поверили. Может быть, именно его тихий, спокойный голос окончательно их убедил, что дело не в деньгах, просто он и вправду повредился рассудком.

– Нопочему? Почему, мистер Халлек?

– Потому что, – сказал Билли, – хотя вы уверены, что сумеете мне помочь… э… джентльмены, у вас ничего не получится.

Глядя на их потрясенные, растерянные лица, Билли подумал, что никогда в жизни не чувствовал себя таким одиноким.

Линда уехала.

Хайди, чьи крошечные морщинки у глаз и рта теперь сделались глубже от напряжения (она дымила как паровоз, заметил Билли, одну «Вантидж‐100» за другой), сказала Халлеку, что отправила Линду к ее тете Роде, в округ Уэстчестер.

– Я это сделала по двум причинам, – сказала Хайди. – Во-первых, ей надо… ей надо отдохнуть от тебя, Билли. От того, что с тобой происходит. Она с ума сходит от беспокойства. Дошло до того, что я не сумела ее убедить, что у тебя нет никакого рака.

– Ей надо поговорить с Кэри Россингтоном, – пробормотал Билли, заходя в кухню, чтобы включить кофеварку. Ему отчаянно хотелось кофе – крепкого, черного и без сахара. – Они найдут общий язык.

– Что? Я не слышу.

– Ничего. Я хочу сварить кофе.

– Она плохо спит, – продолжила Хайди, когда он вернулся в гостиную. Она нервно сплетала и расплетала пальцы. – Ты понимаешь?

– Да, – сказал Билли, и он действительно понимал… но все равно в сердце как будто вонзилась заноза. Он подумал, а понимает ли Хайди, что Линда нужна ему рядом, что ему сейчас необходима любая поддержка. Впрочем, да: как бы он сам ни нуждался в поддержке, он не имеет морального права травмировать дочь и разрушать ее психологическое равновесие. Тут Хайди права. Права, несмотря ни на что.

В сердце вновь вспыхнула жгучая ненависть к Хайди. Мамуля отправила доченьку к тетке сразу, как только Билли позвонил и сказал, что едет домой. Почему? Потому что страшила-папуля сейчас вернется! Не убегай с воплями, детка, это всего лишь Тощий Человек…

Почему в этот день? Почему ты выбрала именно этот день?

– Билли? С тобой все в порядке? – Голос Хайди прозвучал как-то странно, робко и нерешительно.

Господи! Вот же глупая сучка! Ты замужем за Непостижимо Худеющим Человеком, и ты спрашиваешь, все ли со мной в порядке?!

– Да вроде в порядке. А что?

– У тебя сейчас был такой вид… очень странный.

Да неужели? Почему в этот день, Хайди? Почему ты выбрала именно этот день, чтобы залезть мне в штаны после стольких лет благочинного секса в темноте?

– Ну, я в последнее время и чувствую себя странновато, – сказал Билли и подумал:Прекрати, друг мой. Успокойся. Уже бессмысленно злиться. Сделанного не воротишь.

Но успокоиться было непросто. Особенно глядя на Хайди, которая нервно курила одну сигарету за другой, но выглядела при этом прекрасно, вполне здоровой и бодрой, и…

Прекрати, Билли. Надо остановиться.

Хайди отвернулась и затушила сигарету в хрустальной пепельнице.

– И вторая причина… ты от меня что-то скрываешь, Билли. Что-то связанное с твоим состоянием. Ты иногда разговариваешь во сне. Уходишь из дома по вечерам. И я хочу знать. Яимею право знать. – У нее в глазах стояли слезы.

– Ты хочешь знать? – спросил Халлек. – Ты действительно хочешь знать? – Он почувствовал, как его губы скривились в невеселой усмешке.

– Да! Да!

И Билли ей все рассказал.

Остаток дня Билли провел, расхаживая взад-вперед по прохладному кондиционируемому дому, мельком поглядывая на свое новое отражение в зеркалах и полированных поверхностях.

Восприятие себя в гораздо большей степени, чем мы полагаем, зависит от нашего представления о собственной комплекции.

Эта мысль совершенно его не утешила.

Моя самооценка зависит от того, сколько места я занимаю в пространстве? Господи, это как-то обидно и вообще унизительно. Всякий может взять томик трудов Эйнштейна и расхаживать с ним под мышкой, чтобы все видели, какой он умный… Но значит ли это, что он сам становится лучше, весомее?

Строчка из стихотворения Томаса Элиота неотвязно звенела у него в голове, как далекий воскресный колокол:Но это все не то, совсем не то. Вот именно, что не то. Идея телесной дородности как показателя благодати, несомненного признака ума и доказательства Божьей любви исчерпала себя примерно в то время, когда не в меру упитанный Уильям Говард Тафт передал президентство худосочному – почти дистрофичному – Вудро Вильсону.

Восприятие реальности в гораздо большей степени, чем мы полагаем, зависит от нашего представления о собственной комплекции.

Да, реальности. Это уже ближе к истине. Когда видишь, как тебя стирают на нет фунт за фунтом – словно сложное уравнение с доски, знак за знаком, строку за строкой, – это не может не отразиться на твоем восприятии реальности. И твоей личной реальности, и реальности в целом.

Он был жирным – не грузным, даже не толстым, а именно жирным, как боров. Потом стал полноватым, потом нормальным (если такое понятие вообще существует; хотя «Три балбеса» из клиники Глассмэна считают, что да), потом худым. Но теперь худоба начала обретать качество нездоровой. Он становился тощим. А что будет дальше? Видимо, крайнее истощение. Кожа да кости. А потом что-то и вовсе невообразимое.

Он не особенно переживал насчет вероятной отправки в дурдом; такие дела быстро не делаются. Однако последний разговор с Хьюстоном очень ясно ему показал, как далеко все зашло и насколько мала вероятность, что ему кто-то поверит – и сейчас, и потом. Он хотел позвонить Кирку Пеншли – это была почти неодолимая потребность, хотя он знал, что если сыщики что-то найдут, Кирк позвонит ему сам.

Вместо того чтобы звонить Кирку, он позвонил в Нью-Йорк, разыскав нужный номер в телефонной книжке. Имя Ричарда Джинелли постоянно всплывало у него в голове с самого начала этой истории – и теперь пришло время ему позвонить.

На всякий случай.

– «Три брата», – объявил голос в трубке. – Сегодня в нашем специальном меню: телятина по-сицилийски и наш фирменный вариант «Фетучини Альфредо».

– Меня зовут Уильям Халлек, и мне хотелось бы поговорить с мистером Джинелли, если он сейчас не занят.

После короткого раздумья голос в трубке произнес:

– Халлек.

– Да.

Трубку положили на стол. Билли смутно различал звон и грохот посуды. Кто-то ругался по-итальянски. Кто-то смеялся. Как и все остальное в его нынешней жизни, звуки казались далекими и почти нереальными.

Наконец трубку подняли.

– Уильям! – Билли снова подумал, что Джинелли был единственным человеком на свете, кто называл его полным именем. – Как жизнь, дружище?

– Я похудел.

– Ну, так это же здорово, – сказал Джинелли. – Ты был слишком толстым, Уильям. Ты уж прости, но и впрямь слишком толстым. Сколько ты сбросил?

– Двадцать фунтов.

– Ого! Поздравляю! И твое сердце будет тебе благодарно. Тяжело было худеть? Не говори, я сам знаю. Эти чертовы калории вцепятся так, что и не отдерешь. У вас, бледнолицых ирландских кровей, они откладываются на пузе. У нас, итальяшек, прямиком на седалище. Однажды нагнешься завязать шнурки, и штаны треснут по шву на заднице.

– На самом деле было не тяжело.

– Заходи как-нибудь к «Братьям», Уильям. Я тебя накормлю моим собственным фирменным блюдом. Цыпленок по-неаполитански. Съешь одну порцию – и опять наберешь все, что сбросил.

– Пожалуй, поймаю тебя на слове, – сказал Билли и улыбнулся. Он увидел свое отражение в зеркале на стене и сам испугался своей улыбки: слишком много зубов, слишком сильно они выпирают вперед. Он перестал улыбаться.

– Давай. Я всерьез говорю. Я соскучился. Давно мы не виделись, дружище. А жизнь коротка, вот я о чем. Жизнькоротка, верно?

– Да, ты прав.

Джинелли чуть понизил голос:

– Я слышал, у тебя были какие-то неприятности в Коннектикуте. – Он произнес «Коннектикут» так, будто это где-то в Гренландии, подумал Билли. – Я прямо расстроился, когда узнал.

– Как ты узнал? – спросил Билли, искренне испугавшись. В местной газете Фэрвью была небольшая заметка – все пристойно, без указания имен, – а в нью-йоркских газетах вообще ничего не писали об этой истории.

– Я держу ухо востро, – отозвался Джинелли.

Потому что в этом вся суть: держать ухо востро, подумал Билли и невольно поежился.

– У меня сейчас некоторые проблемы в связи с этим делом, – сказал Билли, тщательно подбирая слова. – Проблемы… не юридического характера. Та женщина… ты же знаешь о женщине?

– Да. Я слышал, это была цыганка.

– Да, цыганка. Ее муж… устроил мне неприятности.

– Как его звать?

– Лемке, как я понимаю. Я попробую сам разобраться, но я подумал… если вдруг у меня не получится…

– Да-да, конечно. Ты мне позвони. Может быть, я смогу что-нибудь сделать, может быть, не смогу. А может, решу, что мне это неинтересно. Дружба дружбой, а бизнес есть бизнес, вот я о чем. Понимаешь?

– Да, понимаю.

– Иногда дружба и бизнес пересекаются, иногда – нет. Верно я говорю?

– Да.

– Этот парень пытается тебя достать?

Билли замялся.

– Я пока не хочу ничего говорить, Ричард. Тут все очень странно. Но… Да, он меня достает. Причем очень сильно.

– Черт, Уильям, нам надо поговорить прямо сейчас!

Теперь в голосе Джинелли явственно слышалась тревога. Билли почувствовал, как на глаза навернулись горячие слезы, и быстро смахнул их рукой.

– Спасибо, Ричард… Я тебе очень признателен, честное слово. Но сначала я все же попробую сам разобраться. Я даже не знаю, чего хочу от тебя.

– Если что, ты звони, Уильям. В любое время. Идет?

– Идет. И еще раз спасибо. – Он помедлил. – Скажи мне, Ричард… Ты человек суеверный?

– Я? Ты спрашиваешь у меня, старого итальянца, суеверный ли я человек? Уильям, я вырос в семье, где все женщины славили Деву Марию, и молились всем известным и неизвестным святым, и завешивали зеркала, когда кто-нибудь умирал, и делали пальцами знаки от дурного глаза на любую ворону и черную кошку, перешедшую им дорогу, – и ты задаешьмне такие вопросы?

– Да, задаю, – сказал Билли и невольно заулыбался.

Теперь голос Ричарда Джинелли зазвучал жестко, решительно и без намека на юмор:

– Я верю только в две вещи, Уильям. Оружие и деньги, вот в них я и верю. Можешь меня цитировать. Суеверный? Кто угодно, но только не я, дружище. Ты меня с кем-то спутал.

– Хорошо, – сказал Билли и опять улыбнулся. По-настоящему улыбнулся впервые почти за месяц, и это было приятно –чертовски приятно.

На следующий день, сразу после десяти утра, Хайди уехала за покупками. Она не заглянула к Билли, чтобы сообщить, куда едет и когда вернется, – эта милая привычка благополучно осталась в прошлом. Билли сидел у себя в кабинете и наблюдал, как их «олдс» задним ходом выезжает на улицу со двора. На секунду Хайди подняла голову, и ему показалось, что их взгляды встретились: его – испуганный и смущенный – и ее – безмолвно-обвиняющий.Из-за тебя мне пришлось отослать дочь из дома. Ты отвергаешь профессиональную помощь, в которой нуждаешься. Наши друзья уже шепчутся. Тебе, похоже, нужна компания, чтобы не скучать в дурке, и ты выбрал меня… Так вот, Билли Халлек, иди-ка ты в задницу. Оставь меня в покое. Если хочешь свариться, варись, но не тащи меня к себе в котел.

Конечно, ему показалось. Она не могла его видеть, он сидел далеко от окна.

Да, ему показалось, но все равно было обидно.

Как только «олдс» скрылся из виду, Билли вставил в свою «Оливетти» чистый лист бумаги и напечатал: «Дорогая Хайди». Эта была единственная фраза во всем письме, которая далась ему без труда. Следующие предложения он буквально вымучивал и все время держал в голове, что Хайди может вернуться в любую минуту и он не успеет закончить. Но она не вернулась. Наконец он вытащил лист из машинки и перечитал, что получилось:

На ночь он остановился в Провиденсе. Он позвонил в контору и продиктовал автоответчику сообщение для Кирка Пеншли: не мог бы тот переслать все имеющиеся фотографии цыган и всю информацию об их машинах, включая регистрационные и заводские номера, в отель «Шератон» в Южном Портленде, штат Мэн?

Автоответчик добросовестно повторил его сообщение – маленькое чудо, по мнению Билли, – и он отправился в кровать. От Фэрвью до Провиденса – меньше полутора сотен миль, но дорога его измотала. Он уснул сразу и впервые за много недель спал без сновидений. Утром он обнаружил, что в ванной его гостиничного номера нет весов. Спасибо, Господи, за малые милости, подумал Билли Халлек.

Он быстро оделся, а когда зашнуровывал ботинки, с удивлением понял, что тихонько насвистывает. В половине девятого он выехал на автостраду и уже в половине седьмого вселился в «Шератон» напротив большого торгового центра. Там его дожидалось сообщение от Пеншли:Информация уже на подходе, но есть сложности. Может занять день или два.

Прекрасно, подумал Билли. Два фунта в день, Кирк, какого черта… через три дня я потеряю примерный эквивалент массы одной упаковки из шести банок пива, через пять дней – пакета муки средних размеров. Не спеши, друг, спешки нет.

«Шератон» в Южном Портленде располагался в круглом здании, и номер Билли напоминал клиновидный кусок пирога. Его перегруженный разум, который до этого как-то справлялся, грозил сломаться на спальне, сходящейся в точку. Билли жутко устал, у него разболелась голова. Ресторан он сейчас точно не выдержит… особенно если обеденный зал тоже сходится в точку. Он заказал ужин в номер.

Он как раз вышел из душа, когда в дверь постучал официант. Билли накинул халат, предусмотрительно предоставленный администрацией («НЕ УКРАДИ», – было написано на маленькой карточке, торчавшей из кармана), и крикнул:

– Одну секунду!

Халлек открыл дверь… и впервые по-настоящему осознал, как должны себя чувствовать цирковые уродцы. Ощущение было не из приятных. Официант, совсем юный парнишка не старше девятнадцати лет, с всклокоченными волосами и впалыми щеками, явно косил под британских панк-рокеров. Самый обыкновенный парнишка. Он смотрел на Билли совершенно пустыми глазами, с равнодушием человека, который за каждую смену видит сотни мужчин в гостиничных халатах; его взгляд наверняка прояснится, когда он посмотрит на чек, чтобы узнать, сколько там чаевых, но это будет единственное проявление интереса. А потом глаза парня слегка округлились, и в его взгляде промелькнул испуг, почти ужас. Лишь на мгновение; взгляд официанта вновь сделался равнодушным. Но Билли все видел.

Ужас. Это был почти ужас.

И выражение испуга осталось, пусть и хорошо спрятанное. Билли подумал, что различает его лишь потому, что к нему добавился еще один элемент – зачарованное изумление.

На миг они оба застыли, сцепившись в неловком и нежелательном взаимодействии зрителя и диковины. У Билли слегка закружилась голова. Он подумал о Дункане Хопли, сидевшем в темноте в своем милом домике на Риббонмейкер-лейн.

– Ну давай, заноси, – резко произнес он. Получилось грубо, но ему хотелось скорее прервать эту паузу. – Или будешь весь вечер стоять на пороге?

– Нет, сэр, – пролепетал официант. – Извините.

Он густо покраснел, и Билли стало его жалко. Он никакой не панк-рокер, не отмороженный малолетний преступник, пришедший в цирк посмотреть на живых крокодилов, а всего лишь обычный студент, нашедший себе подработку на лето, и неудивительно, что он испугался при виде совсем исхудавшего человека, который может быть – или не быть – чем-то болен.

Старик меня проклял во многих смыслах, подумал Билли.

Этот мальчик не виноват, что Билли Халлек, прибывший из Фэрвью, штат Коннектикут, отощал почти до того состояния, когда уже можно записываться в цирковые уродцы. Билли дал ему лишний доллар на чай и поспешил поскорее его выпроводить. Потом пошел в ванную, встал перед зеркалом и медленно распахнул на себе халат, как образцовый эксгибиционист, практикующийся перед выходом в свет. Бросившись открывать дверь, он запахнул халат наспех и завязал пояс свободно, так что осталась видна вся грудь и часть живота. Уже этого было достаточно, чтобы повергнуть в шок юного официанта. Хорошо, что никто не видел Билли сейчас, когда он стоял перед зеркалом, распахнув халат.

Ребра выпирали настолько отчетливо, что их можно было пересчитать. Ключицы напоминали два костяных гребня, туго обтянутых кожей. Скулы выдавались вперед. Грудина торчала шишковатым узлом, живот был глубокой впадиной, кости таза походили на какие-то жуткие шарнирные дужки. Ноги остались почти такими же, как и прежде, – они никогда не были особенно толстыми. Но выше пояса он действительно превращался в циркового урода, в живой ходячий скелет.

Сто фунтов, подумал он. Всего-то и нужно, что сбросить сто фунтов, чтобы выманить пресловутый скелет из шкафа. Теперь ты знаешь, как тонка грань между тем, что всегда принималось как должное – и ты был уверен, что так будет до скончания дней, – и полнейшим безумием. Да, теперь знаешь. Ты пока что выглядишь нормально – ну, более-менее нормально – в одежде, но сколько еще пройдет времени, прежде чем на тебя одетого люди будут смотреть точно так же, как сегодня смотрел официант? Неделя? Две недели?

Голова разболелась еще сильнее, и хотя раньше ему ужасно хотелось есть, сейчас аппетит напрочь пропал. Он плохо спал и поднялся ни свет ни заря. Он не насвистывал, когда одевался.

Олд-Орчард-Бич, сказала официантка. Самый отвязный из всех отвязных городков. Портье в гостинице согласился. Согласилась и девушка из бюро информации для туристов на шоссе в четырех милях от города, хотя она выразилась культурнее. Билли направил свой арендованный автомобиль в сторону Олд-Орчарда, лежавшего в восемнадцати милях к югу.

Еще за милю до пляжа движение на шоссе почти встало, машины еле ползли бампер в бампер. У большинства машин в этом параде были канадские номера. Было много фургонов гигантских размеров, будто рассчитанных на перевозку футбольной команды. Билли заметил, что множество людей – и в едва движущихся автомобилях, и на улице по обеим сторонам дороги – были одеты, вернее, раздеты до минимума, разрешенного законом, а иногда и того меньше: сплошные бикини на ниточках и микроплавки в обтяжку, откровенная выставка блестящей от масла плоти.

Сам Билли был в джинсах, белой рубашке с открытым воротом и легкой спортивной куртке. Он сидел за рулем, обливаясь потом, хотя кондиционер в салоне работал на полную мощность. Но он не забыл, как на него посмотрел официант в «Шератоне». Уж лучше он будет ходить одетым, пусть даже под конец дня его туфли насквозь промокнут от пота.

Поток еле ползущего транспорта пересек солончаки, миновал две дюжины крошечных ресторанчиков морской кухни и влился в квартал летних домиков, тесно прижатых друг к другу. В крошечных двориках перед домами сидели полуголые люди, что-то ели, читали книжки в бумажных обложках или просто глазели на бесконечный поток едущих мимо машин.

Господи, подумал Билли, как же им не противно дышать выхлопными газами? Ему пришло в голову, что, наверное, им даже нравится эта вонючая загазованность – может быть, они потому и сидят не на пляже, а здесь у дороги, где атмосфера напоминает им дом.

Летние домики сменились мотелями с вывесками: «ON PARLE FRANCAIS ICI», и «ПРИНИМАЕМ КАНАДСКУЮ ВАЛЮТУ ПО НОМИНАЛУ ОТ 250 ДОЛЛАРОВ», и «ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ – ГОЛУБОЕ КИНО ПО КАБЕЛЬНОМУ КАНАЛУ», и «3 МИНУТЫ ДО ПЛЯЖА. BONJOUR A NOS AMIS DE LA BELLE PROVINCE!»

Мотели уступили место торговым рядам, состоявшим по большей части из магазинчиков уцененных фототоваров, сувенирных лавок и киосков с эротическими журналами. По улице неторопливо бродили совсем молоденькие ребята и девчонки в шортах из обрезанных джинсов и майках на тонких бретельках; влюбленные парочки держались за руки, кто-то разглядывал пыльные витрины с полным отсутствием интереса, кто-то катался на скейте, со скучающим видом лавируя среди прохожих. Билли смотрел завороженно и растерянно. Они все казались ему слишком толстыми, и все – даже ребята на скейтах – что-то ели. У всех в руках было что-то съестное: то кусок пиццы, то пакет с чипсами или попкорном, то сэндвич с мороженым, то сахарная вата. Какой-то толстяк в белой рубахе навыпуск, мешковатых зеленых шортах и плетеных сандалиях вгрызался в хот-дог длиной в фут. С его подбородка свисали ошметки то ли лука, то ли кислой капусты. В левой руке он держал еще два таких же хот-дога. Билли подумал, что он похож на фокусника, демонстрирующего публике номер с исчезновением.

Дальше был парк развлечений. Высоченные горки закрыли собой полнеба. Гигантская ладья викингов раскачивалась по широкой дуге, взмывая все выше и выше под дружный визг пассажиров. Слева искрилась огнями галерея игровых автоматов; справа подростки в полосатых майках лихо сталкивались друг с другом на электрических машинках. Сразу за галереей целовалась какая-то парочка. Она обнимала его за шею, он одной рукой тискал ее ягодицы, а в другой держал банку «Будвайзера».

Да, подумал Билли. Да, это то самое место. Наверняка.

Он помедлил за прицепом с женщиной и единорогом – узкая тень среди других вечерних теней, разве что более плотная и стабильная по сравнению с тенями, плясавшими в отблесках костра. Он стоял, вслушиваясь в тихий гул разговоров, периодические всплески смеха, треск поленьев в костре.

Я туда не пойду, упорствовал его разум. Это упорство складывалось из страха, невнятного стыда и нежелания нарушать рамки приличий – ему уже не хотелось вторгаться в концентрические круги их костра, в их разговоры, в их личное пространство, как тогда, в зале суда, не хотелось предстать перед судьей Бойнтоном со свалившимися штанами. В конце концов, он виноват перед ними. Он…

И тут он представил себе лицо Линды; услышал, как она плачет и просит его вернуться домой.

Да, он виноват. Но не он один.

Внутри опять закипала злость. Он попытался ее подавить, спрессовать, превратить во что-то более благотворное – простой строгости будет достаточно, подумал он. Он прошел между прицепом и припаркованным рядом микроавтобусом – его туфли от «Гуччи» шуршали по сухой траве – и направился прямо к центру их лагеря.

– Уильям? Что случилось?

Голос Джинелли, прежде мутный спросонья и чуть раздраженный, теперь сделался собранным и встревоженным. Билли нашел его домашний номер в записной книжке рядом с номером «Трех братьев». Набрал его безо всякой надежды – за столько лет номер вполне мог смениться.

Левая рука, кое-как перевязанная носовым платком, лежала у него на коленях. Она превратилась в подобие радиостанции, транслирующей боль мощностью пятьдесят тысяч ватт – при малейшем движении вся эта боль била в руку до самого плеча. Лоб Билли покрылся испариной. Перед глазами мелькали картины распятия на кресте.

– Извини, что звоню на домашний, Ричард, – сказал он, – да еще посреди ночи.

– Да хрен с ним. Что случилось?

– Ну… первая проблема, которую надо решать немедленно: мне прострелили руку… – Билли заерзал на стуле, рука вспыхнула болью. Он стиснул зубы. – Шариком от подшипника.

Молчание в трубке.

– Я понимаю, как это звучит, но я не вру. Женщина стреляла из рогатки.

– Иисус милосердный! Что… – На заднем плане раздался встревоженный женский голос. Джинелли что-то быстро проговорил по-итальянски и снова вернулся к разговору с Билли. – Ты не шутишь, Уильям? Какая-то шлюха с рогаткой прострелила тебе руку шариком от подшипника?

– Я не звоню людям… – он посмотрел на часы, и по руке прошла новая волна боли, – в три часа ночи, чтобы пошутить. Я сидел часа три, пытался дождаться более приличного часа. Но боль… – Он рассмеялся беспомощным, растерянным смехом. – Мне очень больно.

– Это как-то связано с тем, что ты рассказывал, когда звонил в прошлый раз?

– Да.

– Это цыгане?

– Да. Ричард…

– Вот, значит, как. Ладно, одно я тебе обещаю. Больше они к тебе не полезут.

– Ричард, я не могу обратиться к врачу, и я… Мне действительно очень больно. –Билли Халлек, великий мастер преуменьшений, подумал он. – Можешь мне что-нибудь прислать? Экспресс-почтой? Что-нибудь от боли?

– Ты где?

Билли секунду помедлил, затем покачал головой. Все, кому он доверял, решили, что он рехнулся; весьма вероятно, что его жена и босс уже приняли меры – или примут в ближайшее время, – чтобы получить ордер на его принудительное помещение в психиатрическую клинику в штате Коннектикут. Выбор был очень простой и удивительно парадоксальный: или довериться этому бандиту и наркодельцу, с которым он не виделся почти шесть лет, или окончательно сдаться.

Он закрыл глаза и сказал:

– В Бар-Харборе, штат Мэн. Мотель «Френчманс-Бэй». Номер триста семь.

– Одну секунду.

Голос Джинелли вновь отдалился от трубки. Не открывая глаз, Билли услышал, как он заговорил по-итальянски. Наконец Джинелли вернулся.

– Жена сейчас позвонит нужным людям от моего имени, – сказал он. – Из-за тебя мы перебудим половину Норуолка, дружище. Надеюсь, ты доволен.

– Ты настоящий друг и джентльмен, Ричард, – сказал Билли. Его голос звучал как-то смазанно и гортанно, и ему пришлось откашляться, чтобы прочистить горло. Его бил озноб. У него пересохли губы. Он попытался их облизнуть, но язык тоже был сухим, как наждак.

– Ты там не дергайся, сиди спокойно, дружище, – сказал Джинелли. Его голос опять стал встревоженным. – Слышишь меня? Даже не шевелись. Завернись в одеяло, если замерзнешь. Но без резких движений. В тебя стреляли. У тебя шок.

– Это да, – согласился Билли и опять рассмеялся. – У меня уже целых два месяца сплошной шок.

– Ты о чем?

– Да так, ерунда.

– Хорошо. Но нам надо будет поговорить, Уильям.

– Да.

– Я… погоди секунду. – Опять послышался приглушенный итальянский. Халлек снова закрыл глаза и прислушался к трансляции боли в руке. Потом Джинелли вернулся к телефону. – К тебе приедет человек, привезет обезболивающее. Он…

– Нет, Ричард, не надо…

– Не учи меня делать мои дела, Уильям, просто слушай. Его зовут Фандер. Он не врач, то есть уже не врач, но он посмотрит, что там у тебя, и решит, не нужны ли тебе еще антибиотики в придачу к колесам от боли. Он должен быть у тебя еще до рассвета.

– Ричард, я даже не знаю, как тебя благодарить, – сказал Билли. У него по щекам текли слезы; он рассеянно вытер их правой рукой.

– Конечно, не знаешь, – ответил Джинелли. – Ты же не итальянец. Ты, главное, помни, Ричард: сиди спокойно.

Билли заказал в номер огромный обед. Аппетита не было никакого, но он съел все до крошки. После еды он рискнул принять сразу три таблетки фандеровского эмпирина, рассудив, что они лягут на сэндвич с индейкой, картофель фри и кусок яблочного пирога, напоминавшего по вкусу несвежий асфальт.

Таблетки подействовали убойно. Передатчик боли в раненой руке резко уменьшил мощность трансляции до каких-то пяти тысяч ватт, а потом Билли уснул, и его закружил лихорадочный вихрь сновидений. В одном из этих обрывочных снов танцевала Джина, полностью обнаженная, с золотыми серьгами-кольцами в ушах. Потом Билли полз по темной водопроводной трубе к круглому пятну света, которое постоянно маячило впереди, но почему-то не приближалось. Его кто-то преследовал. У него было жуткое ощущение, что это крыса. Оченьбольшая крыса. Потом он выбрался из трубы. Но если он думал, что это спасение, то сильно ошибся – он опять оказался в заморенном голодом Фэрвью. Трупы валялись вповалку на улицах. Ярд Стивенс лежал, раскинувшись, на газоне в городском парке, с парикмахерскими ножницами, всаженными глубоко ему в горло. Дочь Билли сидела на тротуаре, привалившись спиной к фонарному столбу. Худенькая, словно сложенная из прутиков, кое-как соединенных друг с другом, в фиолетовой с белым чирлидерской форме. Невозможно было понять, то ли она мертва, как все остальные, то ли находится в глубоком обмороке. Откуда-то сверху спустился стервятник и сел ей на плечо. Его когти сжались, голова метнулась вперед. Своим гнилым клювом он вырвал большой клок волос из головы Линды. Окровавленные кусочки кожи цеплялись за их кончики, как комочки земли липнут к корням растения, грубо выдернутого из земли. И Линда не была мертвой; Билли услышал ее стон, увидел, как рука слабо шевельнулась у нее на коленях. Нет! –закричал он во сне. У него в руке вдруг возникла рогатка, заряженная не стальным шариком от подшипника, а стеклянным пресс-папье, обычно лежавшим на столике в прихожей в их доме в Фэрвью. В стекле был какой-то изъян – может быть, трещинка в глубине, – похожий на иссиня-черную молнию. Линда, когда была маленькой, могла рассматривать эту молнию бесконечно. Билли выстрелил пресс-папье в птицу. Он промахнулся, и стервятник вдруг превратился в Тадуза Лемке. Откуда-то доносился тяжелый грохочущий стук – Билли подумал, что это, наверное, стучит его сердце в фатальном приступе аритмии. Я никогда не сниму проклятие, белый человек из города, сказал Лемке, и Билли вдруг оказался совсем в другом месте, но грохочущий стук продолжался.

Он тупо оглядел гостиничный номер, поначалу подумав, что это просто еще один сон.

– Уильям! – раздался крик из-за двери. – Ты тут? Открывай, или я вышибу дверь! Уильям! Уильям!

Он попытался сказать: «Сейчас», – но не смог выдавить из себя ни звука. Пересохшие губы как будто слиплись. Но он все равно испытал несказанное облегчение. Это был Джинелли.

– Уильям? Ты… Твою мать. – Последняя фраза прозвучала чуть тише, обычно люди так говорят сами с собой. За нею последовал глухой удар. Джинелли действительно принялся выбивать дверь плечом.

Билли встал, пошатнулся, на секунду все поплыло перед глазами. Ему все-таки удалось разлепить губы, и они разошлись с тихим хлопком, который он скорее почувствовал, чем услышал.

– Все нормально, – выдавил он. – Все в порядке, Ричард. Я здесь. Я проснулся.

Он прошел через комнату и открыл дверь.

– Боже, Уильям, я уж испугался, что ты…

Джинелли умолк и уставился на него. Его карие глаза расширились, и Билли подумал:Сейчас он убежит. Когда люди смотрят вот так, потом они сразу бегут без оглядки, как только пройдет первый шок.

Джинелли поцеловал большой палец на правой руке, перекрестился и сказал:

– Ты меня впустишь, Уильям?

Поначалу он говорил, как бы выплескивая информацию быстрыми очередями, и периодически умолкал, соображая, что сказать дальше. Джинелли и вправду казался уставшим, буквально выжатым как лимон, – впервые с тех пор, как появился в Бар-Харборе в понедельник. Он вроде бы не особенно пострадал – его раны оказались просто царапинами, – но Билли видел, что он глубоко потрясен.

И все же этот безумный, бешеный свет снова зажегся в его глазах, как зажигается неоновая реклама: поначалу мигает трескучими вспышками, а потом наливается ровным свечением. Джинелли вытащил фляжку из внутреннего кармана и щедро плеснул себе «Чиваса» в кофе. Он предложил фляжку Билли, но тот отказался. Он не знал, как алкоголь подействует на сердце.

Джинелли выпрямился, откинул волосы со лба и заговорил в более-менее нормальном ритме.

Они поехали на «нове». Обе характеристики, данные ей Джинелли, оказались верны: в салоне пахло коровьим навозом и бензин она жрала как не в себя. По дороге из Нортист-Харбора в Бангор, около четырех часов дня, Джинелли остановился и купил большую корзину вареных мидий. Они с Билли уселись за столик в придорожной зоне отдыха и поровну разделили мидий и шесть банок пива. Два-три семейства, обедавших за другими столами, посмотрели на Билли Халлека и пересели как можно дальше.

За едой Джинелли закончил свою историю. Это не заняло много времени.

– Я вернулся в номер Джона Три к одиннадцати вечера, – сказал он. – Мог бы доехать и раньше, но пришлось покружить по пути, чтобы убедиться, что нет хвоста. Из мотеля я позвонил в Нью-Йорк и отправил своего человека в телефонную будку, номер которой я дал девчонке. Велел ему захватить диктофон и телефонный отвод – это такая штуковина, которой пользуются журналисты для телефонных интервью. Я не хотел полагаться на пересказ из вторых рук, Уильям, сам понимаешь. Я велел своему человеку записать разговор и перезвонить мне сразу, как только она повесит трубку. В ожидании звонка я продезинфицировал царапины. Я вовсе не говорю, что у девчонки бешенство или что-то подобное, но знаешь, Уильям, в ней было столько ненависти…

– Я знаю, – сказал Билли и подумал:Действительно знаю. Потому что я набираюсь ума. Теряю вес, но набираюсь ума.

Она позвонила в четверть первого. Джинелли закрыл глаза, приложил пальцы ко лбу и выдал Билли почти дословный пересказ того разговора.

Человек Джинелли: Алло.

Джина Лемке: Вы работаете на человека, с которым я говорила сегодня?

Человек Джинелли: Да, можно сказать и так.

Джина: Передайте ему, мой прадедушка говорит…

Человек Джинелли: Я записываю разговор. Потом запись прослушает тот человек, о котором вы упомянули. Так что…

Джина: Вы можете так сделать?

Человек Джинелли: Да. В каком-то смысле вы сейчас говорите с ним.

Джина: Хорошо. Мой прадедушка говорит, что снимет проклятие. Я сказала, что он сумасшедший, хуже того – он не прав, но он твердо стоит на своем. Говорит, что больше не надо никаких бед, не надо страха для его людей, и поэтому он снимет проклятие. Но ему нужно встретиться с Халлеком лично. Иначе ничего не получится. Завтра в семь вечера мой прадедушка будет в Бангоре. Там есть парк между улицами Юнион и Хаммонд. Он будет там, на скамейке. Он будет один. Так что ты выиграл, мужик, ты выиграл, mi hela po klockan. Пусть твой друг, эта свинья, придет в Фейрмонт-парк в Бангоре, сегодня в семь вечера.

Человек Джинелли: Это все?

Джина: Да. Хотя нет, передайте ему, что я очень надеюсь, что его хрен почернеет и отвалится напрочь.

Человек Джинелли: Сама ему это скажи, сестренка. Хотя ты бы не стала, если бы знала, с кем говоришь.

Джина: И вы тоже идите в жопу.

Человек Джинелли: Тебе надо перезвонить в два часа, чтобы узнать, есть ли ответ.

Джина: Я позвоню.

– Она повесила трубку, – сказал Джинелли, затем выкинул в урну пустые ракушки от мидий, вернулся к столу и добавил без тени сочувствия: – Мой человек говорил, она плакала. Все время плакала.

– Господи боже, – пробормотал Билли.

– В общем, я попросил своего человека еще разок подключить телефонный отвод и записать сообщение для Джины, когда она позвонит в два часа. Вот что я ей сказал: «Привет, Джина. Это спецагент Стоунер. Я получил твое сообщение. Значит, договорились. Мой друг Уильям придет в парк сегодня, в семь вечера. Он будет один, но я буду за ним наблюдать. Ваши люди, как я понимаю, тоже будут наблюдать. Вот и славно. Мы будем наблюдать каждый со своей стороны, и никто не станет вмешиваться в происходящее между ними обоими. Но если с моим другом что-то случится, вам придется дорого заплатить».

– Так все и решилось?

– Да, так и решилось.

– Старик уступил.

– Мнекажется, да. Но это может быть и ловушка. – Джинелли серьезно посмотрел на Билли. – Они знают, что я буду рядом. Они могут убить тебя у меня на глазах, просто чтобы мне отомстить, а дальше – как получится.

– Они в любом случае меня убивают, – сказал Билли.

– Или девчонке вдруг стукнет в голову пришибить тебя собственноручно. Она сумасшедшая, Уильям. Сумасшедшие люди далеко не всегда делают то, что им говорят.

Билли задумчиво посмотрел на него:

– Да, не всегда. Как бы там ни было, выбора у меня нет, правильно?

– Да… Выбора у тебя нет. Ты готов?

Билли взглянул на людей, таращившихся на него, и кивнул. Он давно был готов.

На полдороге к машине он спросил:

– Ты действительно делаешь все это для меня, Ричард?

Джинелли остановился, посмотрел на него и слегка улыбнулся. Улыбка казалась почти рассеянной… но бешеный блеск в его темных глазах был настолько отчетливым, что Билли пришлось отвести взгляд. Он просто не мог на это смотреть.

– Какая разница, Уильям?

Они приехали в Бангор уже под вечер. Джинелли зарулил на заправку, залил полный бак и заодно спросил дорогу у тамошнего сотрудника. Билли обессиленно сидел на переднем пассажирском сиденье. Вернувшись в машину, Джинелли взглянул на него с беспокойством:

– Уильям, с тобой все в порядке?

– Не знаю, – сказал Билли и, секунду подумав, добавил: – Нет.

– Снова сердце шалит?

– Да. – Билли вспомнил, что говорил полуночный доктор, прибывший от Джинелли: калий, электролиты… что-то о причинах смерти Карен Карпентер. – Мне нужно что-нибудь с калием. Ананасовый сок. Бананы. Или апельсины. – Его сердце внезапно сбивчиво заколотилось. Билли откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и стал ждать, не наступит ли смерть. Наконец его сердцебиение более-менее успокоилось. – Целый пакет апельсинов.

Впереди показался продуктовый магазин. Джинелли подрулил к тротуару.

– Я быстро, Уильям. Держись.

– Я постараюсь, – рассеянно отозвался Билли и задремал сразу, как только Джинелли вышел из машины. Ему приснился сон. В этом сне он увидел свой дом в Фэрвью. Стервятник с гниющим клювом уселся на подоконник снаружи и заглянул в окно. В доме кто-то пронзительно закричал.

Потом его грубо тряхнули за плечо. Билли вздрогнул и проснулся.

– А?

Джинелли откинулся на спинку сиденья и шумно выдохнул.

– Господи, Уильям, ты меня так не пугай!

– А что случилось?

– Мне показалось, что ты не дышишь, дружище. Вот, держи. – Он положил на колени Билли сетку с апельсинами. Билли попытался открыть зажим тонкими пальцами – теперь похожими на белые паучьи лапки, – но у него ничего не вышло. Джинелли распорол сетку карманным ножом, взял один апельсин и разрезал его на четыре части. Сначала Билли ел медленно, как будто по обязанности, а потом – жадно, словно изголодавшись. Впервые за последнюю неделю у него пробудился аппетит. Его растревоженное сердце, кажется, успокоилось окончательно и забилось в нормальном ритме… хотя, может, он просто выдавал желаемое за действительное.

Он доел первый апельсин, попросил у Джинелли нож и разрезал второй.

– Ну что, лучше? – спросил Джинелли.

– Да. Намного. Скоро мы поедем в парк?

Джинелли припарковался у тротуара, и Билли увидел указатель на перекрестке. Они остановились на углу Юнион-стрит и Западного Бродвея. Листья деревьев шелестели на легком ветру. Пятна света и тени лениво колыхались на асфальте.

– Уже приехали, – просто сказал Джинелли, и Билли почувствовал, как у него по спине пробежал холодок, словно по позвоночнику провели ледяным пальцем. – Я постарался подвезти тебя как можно ближе. Чтобы ты не шагал через весь центр, привлекая внимание.

– Да, – сказал Билли. – Дети падают в обморок, беременные рожают прямо на улице.

– Да ты бы и не дошел, – мягко проговорил Джинелли. – Но это не важно. Парк прямо здесь, у подножия холма. Идти четверть мили, не больше. Найди скамейку в тенечке и жди.

– А где будешь ты?

– Я буду рядом, – улыбнулся Джинелли. – Буду присматривать за тобой и следить, не появится ли девчонка. Если она увидит меня раньше, чем я увижу ее, мне уже никогда не придется менять рубашку. Понимаешь?

– Да.

– Я за тобой присмотрю.

– Спасибо, – сказал Билли, хотя сам толком не понимал, что именно подразумевалось под этим «спасибо». Ондействительно был благодарен Джинелли, но это было какое-то странное, сложное чувство вроде ненависти к Хьюстону и жене – ненависти, которую он теперь испытывал постоянно.

–Por nada, – сказал Джинелли, пожав плечами. Он наклонился, крепко обнял Билли и расцеловал в обе щеки. – И будь потверже со старым козлом, Уильям.

– Обязательно, – сказал Билли с улыбкой и вышел из машины. Помятая «нова» поехала прочь. Билли смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом в конце квартала, а потом зашагал вниз по склону холма, покачивая в руке сетку с апельсинами.

Он не заметил, как маленький мальчик, шедший ему навстречу, резко свернул с тротуара, перелез низкий заборчик и помчался прочь со всех ног. Ночью этот парнишка с криком проснется от кошмарного сна, в котором за ним гналось жуткое огородное пугало с тусклыми развевающимися волосами на голове-черепе. Мать побежала к нему и еще из коридора услышала, как он кричит: «Оно хочет, чтобы я ел апельсины, пока не умру! Ел апельсины, пока не умру! Ел, пока не умру!»

– Ты где? – Голос Хайди звучал раздраженно, испуганно и устало. Билли не особенно удивился тому, что теперь этот голос не вызывал в нем вообще никаких чувств, даже любопытства.

– Это не важно, – сказал он. – Я еду домой.

– Он видит свет! Слава богу! Он наконец-то прозрел! Ты куда прилетишь, в Ла-Гуардию или Кеннеди? Я тебя встречу.

– Я поеду на машине. – Билли секунду помедлил. – Хайди, я хочу, чтобы ты позвонила Майку Хьюстону и сказала, что передумала насчет этой вашейres gestae.

– Насчет чего, Билли? Я не понимаю…

Но ее голос внезапно переменился, и было ясно, что она прекрасно все поняла – это был голос ребенка, попавшегося на краже конфет из буфета. Терпение Билли разом иссякло.

– Ордер на принудительное психическое освидетельствование, – сказал он. – Если проще, путевка в дурку. Я закончил свои дела и готов лечь на обследование в любую клинику, куда вы меня определите: в клинику Глассмэна, в Центр изучения козлиных желез в Нью-Джерси, в Среднезападный институт иглоукалывания. Но если, когда я приеду в Коннектикут, меня схватит полиция и отправит в дурдом в Норуолке, ты, Хайди, очень об этом пожалеешь.

Она расплакалась.

– Мы хотели как лучше. Все делалось для тебя, Билли. Для твоего блага. Когда-нибудь ты поймешь.

В голове Билли явственно прозвучал голос Лемке.Ты ни в чем не виноват… есть причины… у тебя есть друзья. Он поспешил отогнать это воспоминание, но его руки – и даже шея – успели покрыться гусиной кожей.

– Просто… – Он умолк, потому что теперь у него в голове прозвучал голос Джинелли:Просто сними проклятие. Уильям Халлек велит снять проклятие.

Рука. Рука на сиденье. Золотой перстень на среднем пальце, большой красный камень – наверное, рубин. Тонкие темные волоски на нижних фалангах. Рука Джинелли.

Билли сглотнул. В горле явственно щелкнуло.

– Просто обратись в суд, чтобы они аннулировали предписание.

– Да, хорошо, – быстро проговорила она и опять принялась оправдываться, сбивчиво и виновато: – Мы просто пытались… Я думала, так будет лучше… Билли, ты так быстро худел… говорил совершенно безумные вещи…

– Ладно.

– У тебя такой голос… Как будто ты меня ненавидишь. – Хайди снова расплакалась.

– Не говори ерунды, – сказал он, что можно было счесть отрицанием только с натяжкой. Теперь его голос звучал спокойнее. – Где Линда? Она сейчас дома?

– Нет, она снова уехала к Роде на несколько дней. Она… она очень расстроена всей этой историей.

Ну еще бы, подумал он. Линда уже уезжала к Роде, а потом вернулась домой. Он это знал, потому что говорил с ней по телефону. Теперь она снова уехала, и что-то в голосе Хайди и в самом построении ее фраз навело Билли на мысль, что на этот раз Линда сама захотела уехать. Она узнала, что вы с добрым доктором Майком Хьюстоном принимаете меры, чтобы объявить ее отца сумасшедшим, да, Хайди? Так все и было?Впрочем, это не важно. Линды нет дома, вот что действительно важно.

Его взгляд упал на пирог, который он поставил на телевизор в своем гостиничном номере в Нортист-Харборе. Корочка продолжала неспешно пульсировать, словно внутри билось кошмарное сердце. Важно, чтобы его дочь даже близко не подходила к этому пирогу. Это было опасно.

– Ей сейчас лучше пожить у тети. Пока мы не решим наши проблемы, – сказал он.

На другом конце провода разрыдалась Хайди. Билли спросил, что не так.

– Стобой что-то не так. Ты такой холодный.

– Я отогреюсь, – сказал он. – Не волнуйся.

Билли услышал, как она глотает рыдания и пытается взять себя в руки. Он ждал, когда она успокоится, без раздражения, но и без сочувственного терпения; он и вправду не чувствовал вообще ничего. Тот пронзительный ужас, который он испытал, когда понял,что лежит на пассажирском сиденье – рука Джинелли, – был последней настоящей сильной эмоцией за сегодняшний вечер. Если не считать приступа дикого смеха, случившегося чуть позже.

– Что у тебя с весом? – наконец спросила она.

– Уже есть улучшения. Сейчас я вешу сто двадцать два фунта.

Она тихо ахнула.

– Это на шесть фунтов меньше, чем было, когда ты уехал!

– И на шесть фунтов больше, чем было вчера утром, – тихо проговорил он.

– Билли… Я хочу, чтобы ты знал: мы все решим, все уладим. Честное слово, у нас все получится. Сейчас важно, чтобы ты поправился, а потом мы с тобой поговорим. Если надо будет поговорить с кем-то еще… может, с семейным психологом… я согласна, если ты тоже не против. Просто мы… мы…

О боже, сейчас она снова заревет, подумал Билли и сам поразился собственному бессердечию, хотя оно даже его позабавило – но все равно как-то тускло и вяло. А потом Хайди сказала нечто настолько трогательное и милое, что на мгновение ему показалось, будто он говорит с прежней Хайди… и сам становится прежним Билли Халлеком.

– Если хочешь, я брошу курить, – сказала она.

Билли взглянул на пирог на телевизоре. Корочка продолжала неторопливо пульсировать. Ему вспомнилась темная густая начинка в надрезе, сделанном старым цыганом. Вспомнились комковатые сгустки: то ли все человеческие беды, то ли просто клубника. Вспомнилась кровь, лившаяся прямо в пирог из раны у него на ладони. Вспомнился Джинелли. Миг теплоты миновал.

– Лучше не надо, – сказал он. – Когда бросаешь курить, начинаешь толстеть.

Статья была напечатана на первой странице «Бангор дэйли ньюз», которую Билли Халлек купил этим утром. Он в последний раз пробежался глазами по строчкам, посмотрел на фотографию многоквартирного дома, в подвале которого нашли его мертвого друга, свернул газету в трубочку и выбросил ее в урну с гербом Коннектикута на боку и надписью «МЕСТО ДЛЯ МУСОРА» на откидной крышке.

– Вот вэтом вся суть, – сказал он.

– Что, мистер? – спросила девочка лет шести с ленточками в волосах и пятнами засохшего шоколада на подбородке. Она выгуливала собачку.

– Ничего, – сказал Билли и улыбнулся малышке.

– Марси! – встревоженно окликнула девочку мама. – Иди сюда!

– До свидания, – сказала Марси.

– До свидания, милая. – Билли наблюдал, как она идет к матери. Белый пудель на поводке важно вышагивал впереди, цокая коготками по асфальту. Как только девочка подошла к маме, та сразу же принялась строго ее отчитывать. Билли было жалко малышку, которая напомнила ему шестилетнюю Линду, но при этом он ощутимо воодушевился. Одно дело, когда весы сообщают, что ты поправился на одиннадцать фунтов; и совсем другое – гораздо лучше, – когда окружающие воспринимают тебя как нормального человека, пусть даже это всего лишь шестилетняя малышка с собачкой в придорожной зоне отдыха… малышка, которая, вероятно, убеждена, что на светеполно людей, похожих на ходячие вышки ЛЭП.

Вчерашний день он провел в Нортист-Харборе, даже не для того, чтобы дать себе отдых, а чтобы поправить рассудок и восстановить ощущение нормальной реальности. У него периодически получалось… но стоило только взглянуть на пирог, так и стоявший на телевизоре, и рассудок вновь давал сбой.

Ближе к вечеру Билли спрятал пирог в багажник своей арендованной машины, и ему стало полегче.

Когда стемнело и ощущение нормальной реальности более-менее закрепилось, а одиночество стало особенно невыносимым, Билли открыл свою старую записную книжку и набрал номер Роды Симонсон в округе Уэстчестер. Уже через пару секунд он говорил с Линдой, которая была страшно рада, что он позвонил. Она действительно узнала о планах матери. Цепь событий, приведших к раскрытию правды, была вполне предсказуемой и донельзя гадкой. Майк Хьюстон сказал жене. Жена – видимо, пребывая в изрядном подпитии – сказала их старшей дочери. Линда и дочка Хьюстонов крупно поссорились еще зимой, и Саманта Хьюстон помчалась к Линде, теряя тапки, чтобы сообщить, что ее милая мамочка хочет упрятать в дурдом ее милого папочку.

– Что ты ей сказала? – спросил Билли.

– Чтобы она взяла зонтик и засунула его себе в задницу, – ответила Линда, и Билли смеялся до слез… но в то же время ему стало грустно. Его не было дома всего каких-то неполных три недели, а дочь говорила с ним так, словно повзрослела года на три.

Линда сразу же пошла домой и спросила у Хайди, правду ли говорила Саманта Хьюстон.

– А что было потом? – спросил Билли.

– Мы поругались, и я сказала, что хочу вернуться к тете Роде, а она согласилась, что это хорошая мысль.

Билли секунду помедлил, но все же сказал:

– Не знаю, Лин, стоит ли говорить, что я вовсе не сумасшедший.

– Ой, папа, а то я не знаю! – почти сердито воскликнула Линда.

– И мне уже лучше. Я набираю вес.

Она так пронзительно взвизгнула, что Билли пришлось убрать трубку подальше от уха.

–Правда? Честное слово?

– Честное слово.

– Пап, это же классно! Это… А это точно? Тебеправда лучше?

– Честное скаутское, – сказал он, улыбнувшись.

– Когда ты вернешься домой? – спросила она.

Билли, собиравшийся выехать из Нортист-Харбора уже завтра утром и добраться до дома немногим позже десяти часов вечера, ответил так:

– Где-то через неделю, солнышко. Хочу еще немного поправиться. Я пока все равно выгляжу жутковато.

– Ясно, – уныло произнесла Линда. – Ну, ладно.

– Но когда я соберусь ехать домой, я заранее тебе сообщу, чтобы ты успела вернуться часов на шесть раньше меня. Можешь опять приготовить лазанью, как в тот раз, когда мы вернулись из Мохонка. Чтобы я быстрее поправлялся.

–Говно вопрос! – рассмеялась она и быстро добавила: – Ой. Извини, пап.

– Извиняю, – сказал он. – Ты пока оставайся у Роды, котенок. Я не хочу, чтобы вы с мамой опять поругались.

– Я все равно не хочу возвращаться домой, пока ты не приедешь, – твердо сказала она. Замечала ли Хайди, что их дочь стала такой взрослой? Наверное, да. И возможно, отчасти поэтому в ее голосе звучало столько отчаяния, когда они вчера говорили по телефону.

Он сказал Линде, что любит ее, и повесил трубку. В ту, вторую ночь сон пришел легче, но ему снова снились кошмары. В одном из этих кошмаров он слышал Джинелли – тот бился в багажнике машины и требовал, чтобы его выпустили. Но когда Билли открыл багажник, там был не Джинелли, а голый, испачканный кровью младенец с древними, неподвластными времени глазами Тадуза Лемке и золотой серьгой в одном ухе. Младенец протянул к Билли руки в потеках запекшейся крови и улыбнулся. Вместо зубов у него были серебряные иглы.

«Purpurfargade ansiktet», – произнес он жалобным нечеловеческим голосом, и Билли проснулся, дрожа, как в ознобе, в холодном сером свечении атлантического рассвета.

Уже через двадцать минут он выписался из мотеля и поехал дальше на юг. В четверть восьмого остановился в придорожной закусочной и заказал большой, сытный завтрак, а потом развернул газету, купленную в автомате на входе, и завтрак остался почти нетронутым.

Но в обед мне ничто не испортило аппетита, подумал он, возвращаясь к своей арендованной машине. Потому что набрать обратно вес – в этом тоже вся суть.

Пирог стоял на пассажирском сиденье – дышащий, теплый. Билли быстро взглянул на него, завел двигатель и выехал со стоянки. Он вдруг осознал, что уже через час будет дома, и его охватило какое-то странное, неприятное чувство. Лишь миль через двадцать он понял, что это: взволнованное нетерпение.

Билли поставил арендованную машину за своим «бьюиком» на подъездной дорожке, подхватил спортивную сумку – весь его багаж – и пошел к дому через лужайку. Белый дом с ярко-зелеными ставнями, всегда бывший для Билли символом тепла, защищенности и уюта, теперь казался ему странным, почти чужим.

Здесь жил белый человек из города, подумал он, но я не уверен, что именно он вернулся домой. Парень, который сейчас идет через лужайку, больше похож на цыгана. Очень худого цыгана.

Распахнулась входная дверь с двумя изящными фонарями по обе стороны, и на крыльцо вышла Хайди. Она была в красной юбке и белой блузке без рукавов, которую Билли никогда раньше не видел. Пока его не было, Хайди очень коротко постриглась, и на мгновение ему показалось, что это вовсе не Хайди, а какая-то незнакомка, немного похожая на нее.

Она посмотрела на него – лицо слишком бледное, глаза слишком темные, губы дрожат.

– Билли?

– Да, это я, – сказал он и замер на месте.

Так они и стояли, глядя друг на друга: Хайди – с отчаянной надеждой в глазах, Билли, как казалось ему самому, – вообще безо всякого выражения. Хотя наверное, это было не так, потому что Хайди воскликнула:

– Господи, Билли, не надо так на меня смотреть! Это невыносимо!

Он почувствовал, как у него на лице проступает улыбка; изнутри она ощущалась как нечто мертвое, всплывающее на поверхность тихого озера, но со стороны, видимо, выглядела нормально, потому что Хайди тоже заулыбалась – робкой, дрожащей улыбкой. У нее по щекам потекли слезы.

Ты всегда была плаксой, Хайди, подумал он.

Она спустилась с крыльца. Билли поставил сумку на землю и пошел ей навстречу, ощущая на лице все ту же мертвую улыбку.

– Что на ужин? – спросил он. – Я умираю от голода.

Американская писательница, автор книг для подростков, в которых затронуты острые темы, табуированные для детей с точки зрения многих консервативных родителей.