— Вечера доброго, господа, — Шувалов-старший прибыл так быстро, что у меня сложилось впечатление, будто он только и ждал приглашения, если вовсе не в ближайших кустах притаился, кофий попивая. — Рад видеть всех в добром здравии.

И букет заготовил. Небольшой, изящный. А к нему не менее изящную коробочку конфет, лентой перевитую. И то, и другое было вручено Татьяне. Лучше б пирожков привёз, честное слово. Татьяна подарок приняла, но с таким выражением лица, будто делает сим высочайшее одолжение.

Не, точно.

Надо будет сказать, чтоб в следующий раз лучше пироги вёз. Или колбасу. Сыр опять же можно. Я тогда его от всей души поблагодарю, без всяких этих игр и расшаркиваний.

— Признаться, я так и не понял, что произошло, — тонко намекнул Шувалов, что не помешали бы пояснения.

— Да вот, упал неудачно, — Мишка потёр макушку. Шишка уже спала, волосы подсохли, но вид у него всё равно был слегка нездоровый — Я вам покойника привёз.

— Какая радость, — Шувалов это произнёс так, что не оставалось и тени сомнений, будто он действительно счастлив.

Хотя кто их, некромантов, знает. Может, и вправду им покойник в радость. Или это вежливость показывает? Ручку Татьяне облобызал. С Карпом Евстратовичем раскланялся. Мишке руку пожал, ко мне потянулся по голове потрепать, но вовремя осознал, что я этому буду не рад.

И вообще не фиг переигрывать.

— Пирожки, — сказал я, глядя в глаза. — Везите. В следующий раз. А не эти конфеты с тюльпаноми.

— Это альстромерии, — Шувалов явно смеялся, хотя и не в слух.

— Всё одно несъедобные. А вот пирожки были бы съедобные.

— Савелий!

— Что? У меня, между прочим, растущий организм. И поэтому постоянно голодный.

Нет, у Тени имелся надёжный и проверенный рецепт борьбы с голодом, но это будет чересчур.

— Кстати да, — согласился Метелька и себя по животу хлопнул. — Я бы тоже чего сожрал…

— Понимаю. И в чём-то разделяю… и если молодые люди не нужны, то я могу распорядиться, чтобы их отвезли к нам.

Татьяна задумалась.

— Всяко лучше, чем здесь на ночь оставаться.

Искуситель.

Та ещё змеюка, если так посмотреть.

— Потом, — оборвал я разговор, свернувший не туда. А то и вправду решат, что дальше без нас обойдутся. И ведь обойдутся. Мне же гадай, что они там услышат от покойницы.

— Итак… — Шувалов к отказу отнёсся совершенно спокойно. — Могу я узнать подробности?

— Можете, — Карп Евстратович встал и одёрнул пиджачишко. Уж не знаю, откуда его выдернули, но теперь он походил на крепко побитого жизнью приказчика, то ли проворовавшегося, то ли проигравшегося, но тоже в конец. Некогда хороший костюм сидел криво, блестели засаленные рукава, а на лацкане пиджака проглядывало затёртое пятно. И пёстрый шейный платок скрывал некоторую неровность окраса рубашки. При этом вид и осанка выдавали человека не самого простого. — Пока необходима ваша консультация, а в дальнейшем, возможно, потребуется, чтобы вы провели ритуал… и призвали душу.

— Душу? — уточнил Шувалов, кстати, довольно спокойно. — И разрешение Синода…

— Без разрешения Синода.

— Даже так?

— Михаил?

— Она в багажнике. Извините, я… я думал, так безопасней. А потом как-то вот… голова болела, и соображал плохо, не перенёс…

Я хотел сказать, что покойнице давно уже безразлично, где и как её везут, но глянув на лицо Карпа Евстратовича промолчал.

Ей — да.

Ему — нет.

— Я сейчас… — Мишка встал.

— Сиди, — распорядился Карп Евстратович. — Я сам. А пока, Савелий, возможно, вы сможете объяснить суть. Вкратце.

Вкратце.

Знать бы, как оно, чтобы вкратце и без лишних подробностей.

— Тут даже не поймёшь, с чего начать…

— Начните с трупа, — посоветовал Шувалов иным, серьёзным тоном. — Как показывает практика, если дело касается его, то важен в первую очередь он.

— Она. Это… крестница Карпа Евстратовича. Она исчезла вместе с отцом и братом, а потом мы её нашли в тайной… в одном скрытом от глаз месте. И планировали пригласить вас именно туда.

— А место это, полагаю, имеет связь с кромешным миром?

— Именно. И погибли они все в кромешном мире. Но не сразу.

— Как?

И это вряд ли праздное любопытство.

— От голода. Жажды. Или мир вытянул силы. Тут точно не скажу, что их в конце концов убило.

— То есть, умирали медленно?

— А это… — Татьяна осеклась под взглядом Шувалова, в котором не было насмешки. Напротив, смотрел он виновато даже.

— Это и в самом деле важно, — сказал он тихо и мягко. — Иногда человек умирает и не успевает понять, что умер. Тогда душа, как правило, легко отделяется от тела. И уходит дальше. Тогда звать её можно долго, но она не отзовётся. А вот когда смерть долгая, мучительная и неестественная, если ещё и по чьей-нибудь вине, это… это привязывает. Многие души не хотят уходить. Одних держит ненависть к мучителю, желание отомстить ему. Других — жажда справедливости или необходимость рассказать. Передать что-то родным, близким. Незаконченные дела опять же… причин много. Но они должны быть. Иначе ничего не получится.

— Я…

— Тань, тебе не обязательно слушать. И вообще быть здесь.

— Обязательно. Он ведь это сделал, — Татьяна резко поднялась.

— Тоже не факт.

— Савелий…

— Если оттуда пришёл ещё кто-то, то что мешало ему прийти раньше? До… и тогда…

— Утешаешь?

— Отчасти.

— Не стоит, — она покачала головой. — Это, конечно, не то знание, которое доставит мне радость. Но я уже один раз позволила себе быть слепой.

Шувалов не вмешивался в разговор. Но готов поклясться, что не пропустил ни слова. Что понял? Какие-то выводы для себя он сделает, но тут уж никак иначе.

Я вздохнул и продолжил.

— Точно не скажу, как и что было. Их похитили. Спрятали в кромешном мире, где и держали. Дни? Недели? Может, и месяцы. Скорее всего детей использовали, чтобы их отец выполнил работу. А потом просто-напросто оставили. Бросили за решёткой. Я не осматривал тела. Всё равно ничего в этом не понимаю, но… просто сама вот ситуация… позы, в которых они лежали. Это походило на то, как если бы они умерли не сразу. Но…

Мучительно? Ещё как. И дело не в жажде или голоде, дело в отчаянии. В надежде, которая была, но тоже умирала вместе с ними. В безысходности. Во всём и сразу.

— Я понял, — Шувалов кивнул. — Тогда высок шанс, что душа откликнется. Но…

Мишка открыл дверь, пропустив Карпа Евстратовича внутрь.

— Лучше в операционную, — за ним появился Николя. — Это всё-таки палата.

— А здесь и операционная есть? — я удивился.

— Есть. Но пока не совсем готова к работе. Однако там и свет лучше. И изоляция хорошая. С учётом, что работать предполагалось с не совсем стандартными болезнями.

Тело Шувалов забрал.

И нёс не менее бережно, чем Карп Евстратович, а когда тот попытался возразить, мол, сам позаботится, то покачал головой.

— У меня ей будет спокойнее. А к вам ещё одна просьба… платье надобно. И подвеска. Она говорила о какой-то подвеске-птичке, которую ей отец обещал на именины. Если знаете, о чём речь, то, будьте любезны.

— У жены спрошу.

— Вот и отлично. Савелий, Козьма, я жду вас у машины. Если, конечно, вы не планируете остаться на ночь здесь.

— Идите, — Татьяна махнула рукой. — Действительно, тут оставаться смысла нет. Только позвони.

— Обязательно.

— И я пойду, — Мишка поспешно поднялся. — Загляну домой, а потом…

— А ты останешься, — и тон сестрицы не допускал возражений. — У тебя сотрясение было. Тебе нужен отдых. Покой. И поэтому…

— Карп Евстратович, — я подошёл к задумчивому жандарму. — Нам бы обсудить.

— Я понял, Савелий, — он потёр переносицу. — И в целом версия стоит того, чтобы её проверить. Но обсудим её не сегодня и не сейчас. Сперва и вправду надобно кое-что узнать… уточнить. Потому как теорий много, а вот факты…

— И с тем бы переговорить, с фотографии, помните? Который выжил.

— Помню. Там возникли некоторые затруднения… но решаем. И как только, я вам сообщу. Так что просто наберитесь терпения.

Ага. Просто.

Знать бы ещё, где его берут, это терпение.

В машине Шувалова пахло лилиями. И в маленьком салоне вонь их была столь удушающей, что я не выдержал и зажал пальцами нос, прогундосив вежливое.

— Извините.

— Ничего. Вы неплохо держитесь. Случалось, что некоторые и в обморок падали, — к моему удивлению, Шувалов сам сел за руль. — И речь не о дамах… да и обморок, если подумать, не худший вариант.

— Значит, некроманты упокаивают мертвецов? — Метелька устроился на заднем сиденье и по своей привычке поскрёб его пальцем, то ли пробуя кожу на прочность, то ли просто для порядку.

— В том числе, — Шувалов вёл очень аккуратно. — На самом деле дар наш весьма многогранен. И у каждого, как понимаете, свои особенности. К примеру, мой дорогой племянник Герман поглощает эманации смерти. Именно их вы сейчас ощущаете. Будь он рядом, подобных неудобств не возникло бы. Не говоря уже о последствиях. Поэтому Герману и общение с людьми даётся проще, и в целом пребывание в обществе. А сам по себе дар его ценен, поскольку позволяет менять энергетический рисунок отдельных мест.

— Кладбищ, что ли? — Метелька откинулся на спинку.

— Как раз кладбища и без нас неплохо обходятся. Церковь, молитвы. И зачастую куда более искренние, чем в тех храмах, куда заглядывают, чтобы показать себя. Нет, кладбища… там хорошо, — это было сказано тихо, почти мечтательно. — Но вот, допустим, есть места сражений, гибели многих людей и гибели порой мучительной. Или катастроф, если они были сопряжены с большим количеством жертв. Или вот мор ещё… мы порой выезжаем туда, где прошлась болезнь и собрала многие души, многие жизни. Подобные места, если их оставить как есть, будут притягивать боль и страдания, а там и до прорыва границы недолго. Я поднимаю мертвецов. Могу призвать душу. Или вот упокоить её. Нет, и Герман справится, как и я с его работой, но всегда что-то даётся проще… в нашем роду были те, кто видел смерть, отпечаток её на теле и мог сказать, какой эта смерть была, вплоть до ощущений человека. Хотя последнее неприятно. Были те, кто мог стирать печати её или вот ставить… сила многообразна.

— Ага, — только и нашёлся Метелька.

— Кстати, весьма благодарен вам за племянника. Он ожил буквально на глазах, — Шувалов обернулся. А ведь смеётся, зараза.

— Светочка достала? — догадался я.

— Весьма… своеобразная и деятельная особа.

Своеобразная. Деятельная. И дура. В чём-то. Наверное, мысли мои отразились на физиономии, если Шуваловь пояснил:

— Живая стихия всегда своеобразна. К ней нельзя подходить с человеческими мерками.

Ну да. Верю.

— А как вам… с ней… рядом? — уточнил я на всякий случай.

Мне-то нормально, да и Мишка с Танькой не жаловались. Но мы, чую, особый случай. Шувалов — дело иное. Впрочем, и он сказал:

— Замечательно. А уж моя супруга просто счастлива. Она давно искала какое-то занятие…

— Школа?

— О да.

— И вы не против?

— Отнюдь. Я тоже рад. Рядом с подобными мне человеку, даже одарённому, тяжело. Мне самому бывает непросто справиться с даром. А уж моей супруге, как бы ни старался я не беспокоить её в отдельные моменты, но полностью не закроешься. Она чудесная женщина.

— Вы её украли, — Метелька подался вперёд. — Правда?

— Увы… но не буду врать, что раскаиваюсь. Напротив. Это был на редкость правильный поступок. И выбор. Ни разу о том не пожалел, хотя мой отец был весьма недоволен.

— Собирался женить вас на другой?

Кажется, Метельку не смущала ни разница в возрасте, ни разница в положении, ни в целом-то. Но Шувалов только глянул и ответил.

— Нет. В нашем роду не принято заставлять и уж тем паче женить по воле родителей. Наш дар и без того накладывает существенные ограничения.

За дорогой он тоже следил.

— Скорее уж отец был недоволен моей поспешностью, которая дорого обошлась роду. Но это дело прошлое… проблема в ином. Наша сила влияет не только на нас, но и на мир. И сколь бы я ни пытался ограничить её проявления, избавить от них вовсе я не могу. А для человека, даже одарённого, постоянно находиться в этом изменённом мире сложно. Артефакты защищают тело, но вот излечить хандру с тоской они не способны. А вот ваша… родственница… она вполне справляется. И потому, поверьте, мы более, чем кто либо, заинтересованы в том, чтобы уберечь её.

Молчу.

Вот скользкая тема какая-то. Но Метельку это не смущает.

— А ваша жена, она одарённая, да?

— Да. Целитель. Увы, слабый. К тому же в Смольном полагают чрезмерное развитие женского дара вредным.

— Вы ведь пытались заключить помолвку Дмитрия с сестрой Серёги, — Метелька, кажется, пришёл к выводу, что, раз отвечают, надо спрашивать. В целом я его поддерживал. Молчаливо.

Никакое знание лишним не будет.

— Не совсем. Скорее предварительный договор о намерениях, который ни к чему бы не обязывал, но в то же время позволял бы детям проводить время вместе.

А чем больше времени проводишь рядом с человеком, тем ближе и роднее он становится. Особенно, когда всех прочих твой дар отпугивает.

Ну да, никакого принуждения.

Так, лёгкие манипуляции.

Почти и не больно.

— Но если бы не сложилось или Дмитрий встретил бы кого-то иного, договор не стал бы препятствием…

— А откуда вы узнали, что Сиси — тёмная? — если уж можно спрашивать, то надо пользоваться.

Вопрос в самом деле интересный ведь.

Вряд ли он с ней встречался. Не принято здесь в гости с детьми ходить. Их вообще редко за пределы детской выпускают. А уж чтоб в эту детскую впустили ушлого некроманта? Тем паче.

— Скажем так… один знакомый советовал обратить внимание.

— Не целитель часом?

— Нет, — Шувалов снова оглянулся. — У вас какое-то предубеждение против целителей? Или мне кажется?

— Не кажется. Что-то в последнее время куда ни глянь, одни целители и все, как назло, какие-то недобрые…

Вот рассказывать ему про Демидовых или нет?

Или… всё одно ведь узнает. А мы тут пытаемся играть в дружбу с доверием.

— У Демидовых возникла проблема… скажем так, не схожая с вашей, но тоже имеющая отношение к делу. И их целитель, прямо как ваш, в упор этой проблемы не замечал.

— Вы им сообщили?

— Ну да.

— Ясно. Надеюсь, мою супругу вы не станете подозревать? А то кроме неё у меня целителей в роду не осталось. Что до вашего предположения, возможно, оно не лишено здравого смысла.

Приятно, конечно, знать, что тебя считают умным, но не очень понятно, с чего такая доброта.

— Я тоже об этом думал, — признался Шувалов.

— И до чего додумались? — а машина-то остановилась. Стало быть, приехали.

— Ни до чего пока. Целители… что вы вообще о целителях знаете? — поинтересовался Шувалов.

— Да… чего о них знать? Такие люди, которые берут и исцеляют других, — Метелька снова ответил за меня. — Их так-то немного. Добрые. Ну… вроде… добрые. Дорогие ещё.

Шувалов не стал смеяться.

— В целом верно. Добавлю несколько нюансов. Целительская сила — единственная, которая способна взаимодействовать, как с тёмными, так и со светлыми дарами. С тёмными им, конечно, сложнее работать, но в целом могут.

То есть…

— Во-вторых, подчиняются они лишь Гильдии целителей.

— А та?

— Формально — Государю. А вот реально — вопрос сложный. Всегда непросто проконтролировать вещи, в которых ты не разбираешься. Главное, что это в высшей степени закрытое сообщество, где всё ещё многие знания передаются от учителя ученику.

— А университет?

— Он тоже нужен. Однако там преподают весьма общие вещи. Во многом он и возник по инициативе Государя, которому не нравилось, что в стране много людей, но мало целителей. Он и разрешил обучать даже тех, кого когда-то отвергала Гильдия. И продолжает отвергать.

— То есть… — я подался вперёд.

Ещё один момент, который я, оказывается, упустил. Почему-то казалось, что здесь всё устроено примерно так же, как в моём старом мире.

Университет.

Диплом.

Лечебница. Да и Николя рассказывал примерно то же.

Шувалов ненадолго задумался:

— Пожалуй, проще будет объяснить на примере. Возьмём вашего друга и будущего родственника. С одной стороны, он происходит из древнего и уважаемого рода целителей…

То есть, является всецело своим в тусовке.

— С другой, он одарён и силён. И если бы не та история в молодости, которая подпортила и его репутацию, и отношения с Гильдией, он бы давно получил своего доктора-целителя. Скажу больше, его проблема даже не в том, что он принимал запрещённые препараты. А в том, что он позволил впутать в дело Третье Отделение. И оно тогда изрядно попортило крови. Да и те, кому нужно, ситуацией воспользовались. Если вспомнить, когда были приняты смягчающие поправки к правилам проведения вступительных экзаменов. Гильдия не любит, когда кто-то лезет в её дела. А уж тем более позволяет влезть в них другим. Но мы не о том. В противовес Николаю Степановичу возьмём кого-то, кто не происходит из столь же славного рода, но одарён и щедро. К нему будут присматриваться. Потом, возможно, если юноша покажет неплохие результаты, возьмут в ассистенты, в которых он застрянет на годы. Но в итоге получит и поддержку, и возможность заключить правильный брак, и шанс основать свою династию. И отпрыскам его будет легче. А вот что касается самородков с даром средней силы или вовсе слабых, то до недавнего времени они и вовсе не имели бы шансов даже на звание лекаря-целителя.[3] Их максимум — лекарский помощник, а большинство так бы и остались на уровне фельдшера[4] при армии.

Кажется, я начинаю понимать.

И как там покойный Роберт говорил? Клуб вторых?

— К слабому дару относились снисходительно, а порой и вовсе звучало мнение, что подобные таланты — это не таланты вовсе, но сорняки. И не стоит тратить время, пытаясь вырастить из сорняка нечто годное.

— Напротив, выполоть надо?

— Не столь радикально. Скорее уж не давать им дальнейшего развития.

Ну да, что там Метелька про целительскую доброту говорил?

— Но…

— Но к счастью, при дворе возобладал здравый смысл, — произнёс Шувалов. — В кои-то веки… даже Воротынцевы при всей их упёртости и верности традициям согласились, что с медициной надо что-то делать. Тогда и возник проект медицинского университета под крылом государевым. Интересно, что профессоров для него пришлось приглашать из царства Польского и Европы. Наши целители сперва наотрез отказывались признавать, что слабые одарённые, а то и люди вовсе без дара способны лечить других. Пусть и крестьян.

Но при том сами ехать в деревню, как понимаю, не рвались.

— Тем паче дополнительно было объявлено, что принимают всех. Более того, если студент выдерживал экзамен, а также показывал наличие дара, он переходил под руку государя.

— Это как?

— Из крепости, да? — Метелька соображал быстрее меня. И мне же пояснил. — Тогда ещё крепостные были, верно?

— Именно. Многие тогда были недовольны. Тем паче позже практика распространилась не только на целителей. Конечно, между студентом и университетом заключался договор. Государство платило хозяину откупные, а после человек должен был отработать обучение, но…

Это всё равно лучше, чем жить чьею-то собственностью.

— Скажем так, сейчас принято считать, что это была проба грядущей реформы. Но мы не о том. Компромисс был достигнут, когда выпускники университета стали называться просто лекарями, без права именовать себя «целителями». Его можно было получить, сдав отдельный экзамен в гильдии.

Но сделать это было, чую, крайне непросто.

— Также накладывались определённые ограничения на использование силы. Скажем, существовал перечень операций, которые не-целителям проводить было нельзя. Но…

— Проконтролировать такое сложно? Особенно в деревне?

— Именно, — согласился Шувалов. — Имели место отдельные случаи, и жалобы, особенно вначале, когда была жива закрыть университет…

А дискредитация его выпускников — лучший способ.

— Но тут уж в дело вступала комплексная комиссия, в которую в том числе входили и государевы люди.

И пусть о беспристрастности рассмотрения дел речи не шло, но и давить авторитетом не получалось.

— Тогда же несколько видных целителей из Гильдии были замечены в не самых… полезных для репутации делах.

— Это каких? — не удержался Метелька.

— Обычные грехи обычных людей. Прелюбодеяние, а то и вовсе разврат. Мздоимство. Клевета… даже будто бы попытка использования дара во вред присутствовала, но это не точно. Подключилась пресса. Общество было возмущено, и в итоге глава Гильдии вынужден был подать в отставку. Замаячило дело о растрате, потому как выяснилось, что ряд амулетов, поставляемых Гильдией армии не соответствует нормам… но после всё утихло. Правда, в университете появились уже российские преподаватели, а правила приёма были смягчены, как и критерии экзаменов в гильдии.

И все стали активно улыбаться друг другу и дружить со страшной силой.

— Однако невидимые границы остались, — я знал ответ. И Шувалов подтвердил.

— Верно.

— И в хорошее место, каким бы отличником ни был человек, его не возьмут…

— Именно, — сказал Шувалов. — Более того, чем дальше, тем сложнее будет получить очередную степень.

— Поэтому они ищут другой путь. Ваш целитель, он ведь из таких? Одарённый, способный, но без рода за спиной.

— И снова вы правы. Видите ли… вопросы здоровья всегда, как бы выразиться…

— Дело тонкое?

— Именно. И лишь бы кому подобную информацию не доверишь. Гильдия, конечно, поможет, особенно, если есть деньги. Но…

Ей не верят. И давно.

— И многие, подобно вам, предпочитают заводить собственных целителей? Выискивать молодых да одарённых? Способных? И дальше? Заключать договор?

— Не просто договор. Это клятва на крови. И она привязывает человека к роду. Без возможности отступить и уйти, — это Шувалов произнёс задумчиво. А я понял, что именно эта клятва, которая, полагаю, не первую сотню лет существует и доказала свою надёжность, и не давала ему до конца поверить в предательство. — Но в то же время род заинтересован в целителях. Ему платят. Его берегут. Порой находят наставников, готовых учить дальше. И поверьте, для многих это единственно возможный путь возвыситься.

Возможно.

Вот только это не значит, что положение их устраивает.

[1] Имеется в виду плотная бумага, в которую при продаже заворачивали сахарную голову — большой кусок сахара.

[2] Реальные методы народной медицины конца 19 в., по мотивам Вишнякова Н. П. «Из купеческой жизни».

[3] В нашей реальности лекарь— это низшая медицинская степень, которая она присваивалась выпускникам высших медицинских учебных заведений.

[4] Изначально фельдшер — нестроевой чин в армии, первых фельдшеров набирали из толковых солдат и обучали уходу за ранеными. Затем при Московском военном госпитале была открыта фельдшерская школа, на 150 человек, из которых 50 были будущими костоправами. Позже появляются училища с 4-х летним обучением при госпиталях.

— И вот представьте, он говорит — что он некромант! — звонкий Светочкин голос заполнял обеденную залу. — И дети застывают! А потом начинают креститься!

Её смех справляется с сумраком лучше, чем электрические лампы. И как-то вот… отвык я от неё, что ли. Или соскучился? Главное, что свет её настоящий.

И согревает.

И успокаивает.

И в кои-то веки уже не важно, что она — дура редкостная.

Или это усталость сказывается? Время-то глубоко за полночь, но никто не спит. То ли нас ждали, то ли в принципе некроманты ведут ночной образ жизни, но этот ужин в первом часу ночи никого, похоже, не смущал.

— Главное, — сказал я, — чтоб на кол поднять не попытались. Правда, Метелька?

— Ага, — Метелька согласился, с трудом сдерживая зевок.

— Пока, вроде бы, обходится. Хотя, безусловно, опыт весьма познавательный, — Герман сидел на против Светочки. — Одно дело составлять и оценивать проекты с точки зрения разумности и рациональности использования ресурсов…

А я понял, почему Одоецкая сбежала. Нет, Герман Шувалов был хорош, порода, что говорится, чувствовалась, как и у Демидовых. Этакий тонкий, звонкий и томный ликом аристократ. Но до чего же занудный!

— … и совсем другое — люди. К сожалению, люди плохо поддаются анализу.

У него и голос спокойный, усыпляющий даже. Но при этом, когда он улыбается, лицо словно оживает, что ли? И понимаешь, что эта тонкость со звонкостью — лишь маска.

— И что, в твоих проектах будут очередные изменения? Или усовершенствования? — старший Шувалов занял место во главе стола.

А по левую его руку устроилась супруга.

— Некоторые — да. Однако я пришёл к выводу, что имеет смысл найти баланс. Что совершенствование проекта — процесс по сути бесконечный, тогда как необходимость в реформе давно назрела. И важно не столько дать совершенную структуру, сколько — жизнеспособную основу, которая в дальнейшем может быть усложнена при необходимости.

Супруга у Шувалова была под стать Шувалову. Бледнолика и светловолоса. Ну и породиста, что чувствовалось и на расстоянии. Однако при этом держалась она подчёркнуто просто. И улыбка у неё хорошая, человеческая. А на Шувалова смотрела и вовсе с нежностью, которой эта зараза, как по мне, категорически не заслуживала.

Любовь, как говорится, зла.

— Народное образование на первом этапе должно быть простым и доступным всем детям. Это позволит значительно снизить уровень безграмотности, который в настоящее время удручающе высок![2]

А у него и глаза загорелись.

И значит, тема не только политически близка.

— Ни в одной цивилизованной стране нет ничего подобного[3], а значит…

— Герман, — Шувалов взглядом осадил распалившегося племянника. — Не думаю, что это тема подходит для застольной беседы.

— Глупость какая, — Светочка, похоже, некроманта совершенно не боялась. Точнее некромантов. И от старшего Шувалова отмахнулась с той же лёгкостью, что когда-то и от Мишки. — Никогда не понимала, почему за столом нельзя говорить о действительно важных вещах! Зачем тратить время на какие-то глупости вроде того, кто сегодня дебютировал и где, и как спела Хатынцева на последнем спектакле.

Она явно кого-то передразнила.

— Что ж… убедили. Но, надеюсь, пока мой племянник готовит новую глобальную реформу, вы проследите, чтобы благодарный народ его на вилы не поднял. Превентивно, так сказать.

— Алексей, — Елизавета Игоревна произнесла это с лёгким укором. Но глаза её смеялись.

— Да нет, с вилами в школу нельзя, — ответила Светочка. — А к крестам на стульях он уже привык. Наверное.

И главное, не понять, шутит она так или серьёзно.

— Рисуют? — уточнил Шувалов.

— Регулярно, — вздохнул Герман. — Когда мелом, ещё терпимо, а вот краской уже сложнее… не отстирывается.

— Это была освящённая краска, — пояснила Светлана. — Они её в храме украли.

— Для пущей святости? — Шувалов-старший всё-таки рассмеялся.

И сидевший по другую сторону стола Димка покосился на отца с явным удивлением. Впрочем, и он, и Орлов, который тоже здесь обнаружился, и Серега с Елизаром в разговор не вмешивались.

— Скорее по привычке. К сожалению, у них много не самых приятных привычек, — Герман произнёс это задумчиво. — И крадут много. Почти всё крадут. Тетради. Ручки. Книги. Светлану это огорчает, но когда я хотел наложить заклятье, она воспротивилась.

— Это дети! Вы ещё на каторгу их отправить предложили бы.

— Это дети, которые когда-нибудь вырастут, — это Герман произнёс мягко, но строго. — А привычки у них останутся. Что рано или поздно приведёт к беде. И к каторге, которая с такими привычками практически неминуема…

— Но не значит, что их можно проклинать!

— Вы так говорите, будто я собирался смертельное проклятье использовать.

— А вы не собирались?

— Да… бородавки на руках выскочили бы. И те бы сошли через день-другой. Им бы хватило, чтобы понять, что не стоит брать чужое.

— Тебе тоже, — Шувалов-старший вмешался в спор. — Как думаешь, долго бы думали родители над вопросами вины и виноватости, узнав о проклятии? И некроманте, который оное наложил?

— Недолго, — ответил Метелька. — Точно бы за вилы взялись. Ну и ещё некромантов палить хорошо. Главное, только, чтоб сразу. И чтоб, когда горят, крыша не рухнула. Ну или не сразу.

И сказал с тем знанием вопроса, которое заставило замолчать всех.

У Димки вон и физия вытянулась.

— Ну, просто… примета такая, что если палить колдуна и некроманта, а крыша падает, то, стало быть, не сама собою. А проклятая душа её ломает и вырывается на волю. Тогда она кого-нибудь найдёт и переродится в нового колдуна.

— Вы… это серьёзно? — Герман поглядел на Метельку, потом повернулся к Дмитрию в поисках родственной поддержки. — Он это серьёзно?

— А то… — откликнулся Метелька. — Правда, сам я не палил, но бабка сказывала, что в соседней вёске так одного и сожгли. Колдуна, стало быть. А после ещё молебен на пепелище отслужили. Во упокоение проклятой души. Но она всё равно не упокоилась, а стала вылезать ночами и выть. Так от… зловеще. У-у-у…

Я толкнул его под столом.

— Чего? А… ну да, это тоже, наверное, не очень правильно, о покойниках говорить за столом. Извините, — Метелька изобразил поклон. Вот ведь чучело. Нарочно дразнит. Впрочем, Шувалова не так просто вывести. И Метелькину игру он наверняка раскусил. — А банманжа у вас вкусная.

— Это верно, — он ответил на поклон поклоном. — На будущее действительно не стоит говорить о том, как правильно сжигать некромантов, сидя за столом у оных. А бланманже и вправду сегодня удалось, как никогда.

Согласен.

И остальное было неплохо.

— Вы ему на завтрак лягушачьих лапок подайте! — Орлов откинулся на спинку. — Правда, Дим?

— Или улиток, — поддержал правильную тему Шувалов-младший. — Отец, мы можем попросить, чтобы гостям подали улиток?

— Гостю, — уточнил я. — Я могу и блинами. Или яичницей. Или вообще обойтись, если так. Просто Метельке всегда было интересно попробовать что-то экзотическое, из высокой кухни… пожить по-графски.

По искоркам в глазах Шувалова вижу, что будут завтра Метельке и улитки, и лягушки.

По секретному семейному рецепту.

— Гадость какая! — искренне сказала Светочка.

— Да нормально… на курицу похоже, — а Метелька против ожиданий и не смутился. — Жрал я лягух. Мы с пацанами их ловили и на костре… ну, с голодухи так вообще нормально заходят. Правда, соусу не было, но если травинкой в муравейник потыкать, а потом облизать, то тож вполне. И улиток запекали. На каменьях.

Кажется, этот раунд остался не за Шуваловыми.

— Выходит, — Никита расхохотался первым и руки поднял, признавая поражение. — Ты у нас граф от рождения!

— Ага. Я и ещё половина деревни…

Звонкий смех Елизаветы Шуваловой был ответом.

— Вы делаете успехи, — Ворон вымученно улыбнулся. Надо же, какой-то он весь мятый, невыспавшийся. Мы-то — понятно. Пока облеглись.

Пока наговорились.

И пусть спать нам дозволили аж до девяти часов и пропустить заутреню, но и этого было маловато. А потому Метелька то и дело позёвывал в рукав, и я, глядя на него, чувствовал, как начинает корёжить от желания тоже зевнуть, но держался из последних сил. Орлов вот не держался, но как-то так выворачивал голову, что его зевание заметно не было.

Но это мы. А Ворон-то с чего?

Или уходил из гимназии?

— Я стараюсь, — ответил я.

— И это похвально… весьма похвально…

Ощущение, что мыслями он далёк и от нас с грамматикой, и от латыни. Вон, то и дело взгляд к окну поворачивается.

А Демидов в гимназию так и не вернулся.

И это тоже вызывало беспокойство. Причём не у меня одного.

Но сижу. Пялюсь в книгу. Пишу чего-то, старательно выводя закорючечки букв. Рядом пыхтит Метелька. Орлов в дальнем углу грызёт перо, раздумывая над сочинением, которое ему Ворон задал. А вот Димка малых сопровождать отправился, в клуб артефакторный. И снова вот это ощущение мирной окружающей бытовухи. Липкое. Обволакивающее. Убаюкивающее. Так и тянет поверить, что на самом деле всё-то хорошо. А мои фантазии — фантазии и есть.

— Что ж, думаю, на сегодня хватит, — Ворон не выдержал первым, встрепенулся, мотнул головой и, сняв очки, протёр их. — Прошу меня простить…

— Что-то случилось? — поинтересовался Метелька. — Может, вам помочь чем?

— Чем? — Ворон усмехнулся.

— Ну… не знаю… можем стулья поносить. Или столы.

— Куда?

— А куда скажете! Ещё книги! Книги мы хорошо носим, правда, Сав?

— Ага, — я подтвердил. — Вон, давече, помогали этому… инспектору… как его? Он нас с собою взял! Ездили в министерство. И после на типографию ещё!

Надеюсь, прозвучало в достаточной мере хвастливо.

— Пару часов проторчали! — пожаловался Метелька. — Чегой-то у них там то ли не готово было, то ли ещё не совсем, чтобы готово, то ли готово, но потеряли… а он нам опосля пирогов купил!

— После, — Ворон вяло улыбнулся. — Да, с инспектором нам повезло…

Как-то весьма двусмысленно это прозвучало.

— Ага. Хороший дядька. Только водить не умеет! Едет и молится! Прям в голос! — Метелька подул на тетрадный лист, чтоб чернила быстрей высыхали. — А так-то ничего… так что подумайте, ежели вдруг, то зовите! Мы скоренько сделаем!

— Всенепременно воспользуюсь, — пообещал Ворон и, словно спохватившись. — Георгий Константинович сказал, что вы будете принимать участие в работе дискуссионного клуба? Мы как раз начинаем сегодня. Поэтому, собственно, я несколько и не в форме. Готовился…

Ага. Всю ночь над тезисами корпел.

Ну-ну… чтоб тебя. Не нужно было уезжать. С другой стороны, если б не уехал, что бы с Демидовским дядькой стало? Вот то-то же. Хоть ты и вправду разорвись, а?

Или…

Или нужен кто-то, кто будет приглядывать за Вороном издали. Ну, на случай моего отсутствия.

— Какой-то он странный, — заметил Орлов, когда Ворон, откланявшись, вышел. — Точно пришибленный…

— Слушай… а твой папенька может сюда Еремея пристроить? — поинтересовался я. И Никита вздрогнул и проснулся.

— Серьёзно? — уточнил он осторожно. — Тебе учёбы мало?

Не мало. Но Танька права. Нельзя объять необъятное. И, конечно, Орлов с компанией — это сила, но сила молодая, дурноватая и склонная к глупым подвигам.

По себе сужу.

А вот Еремей сумеет приглядеть, оставаясь в тени.

Минус…

Минус, что Еремей уже пытался с борцами за всеобщее благо контакт наладить. И чем это чревато? Думалось с недосыпу тяжко. Итак, сам Ворон с Еремеем не встречался, насколько помню. А вот наблюдатели, которые Светочку пасли, его должны были бы видеть. Донесли? Доложили? Кому? Ворону или ещё кому-то? И во втором случае связался ли этот кто-то с Вороном? Хотя… он и в госпитале был. И Светочкин условно-покойный приятель опять же. Нет, связь Еремея с нами — давно не секрет. Но секрета мы и не делаем.

Военное прошлое — тоже.

А вот пристроить грамотного наставника к чадушкам, изнывающим от условного безделья — это вполне в духе местной аристократии.

Тьма, которая выскользнула за Вороном, показала, как он нервно расхаживает вдоль ограды. Вот перебросился парой слов с охранником. Угостил того сигареткой. Надо же, а сам ведь не курит. Что-то добавил, шутку, похоже, если охранник расхохотался. Тьме я велел не приближаться, потому что… неспокойно как-то.

Вот охранник рукой махнул, выпуская.

Ну да, гимназия — это ведь не тюрьма, тем паче Ворон — наставник. Школяра бы задержали, а наставника-то зачем? Правда, далеко он не ушёл…

Я озвучил свои мысли Орлову.

— Пожалуй, — Никита умел быть серьёзным, хотя и не любил. — Ну да… тем более у меня нет возможности заниматься дома, а Орловы всегда служили… и весьма важно сохранять хорошую физическую форму. Я сегодня передам.

Хорошо.

И даже отлично. Даже если не пустят на постоянной основе, то заниматься в том же зале разрешат. Должны. А уж это даст повод появляться на территории школы.

Ворон нервно прошёлся к дороге и остановился, скрестив руки за спиной. Во всей фигуре его ощущалось какое-то нервное напряжение. Будто он того и гляди плюнет на всё и бросится бежать.

Куда?

Или откуда?

Вот он вытащил часы, откинул крышку. Постучал, потом поднёс к уху, прошептав что-то этакое. Убрал. Перекатился с пяток на носки и обратно. Оглянулся, убеждаясь, что один, и медленно двинулся вдоль улицы. Время близилось к полудню.

— Так… мне надо пройти… а то поводок…

И так пришлось удлинить, но если Ворон пойдёт и дальше, я его упущу.

— Сав… — Орлов щёлкнул перед носом пальцами. — Если надо выбраться, тут в одном месте дыра имеется.

— Далеко?

Ворон снова остановился. Он как будто размышлял, не способный решить, куда ему идти и стоит ли ждать.

— Нет, тут рядом как раз. За кустами вот.

За кустами? Это хорошо, что за кустами.

— Давай, — согласился я.

Успел.

Бежали.

И Орлов сам раздвинул тяжёлые ветви чего-то зеленого и колючего с виду. Главное, что ветви эти, пробиваясь сквозь чугунную решётку, прятали дыру в оной. Не сказать, чтобы большую, но хватило протиснуться.

— Ты надолго? — уточнил он.

— Думаю, что нет. Если вдруг кто искать станет…

— Придумаю чего-нибудь.

— Метелька, тут останься. Мне одному проще

— Тогда мы в лабораторию, — сказал Орлов. — Раз уж на выставку собрались, то надо не с пустыми руками.

И верно.

К началу дискуссии Ворон вернулся. И вид у него был обыкновенный, в смысле, что человеческий совершенно. Вот если б своими глазами не видел, как у него морда лица плывёт, в жизни не поверил бы.

Как он это делает?

И вообще, что это за способность? Взять и забрать… лицо? Всё обличье? Нет, не только его. Он ведь вытянул из парня информацию. Подозреваю, что только ту, которая лежала на поверхности, но тем не менее это впечатляло.

Охренеть как впечатляло.

И… что делать?

Если он на такое способен, то… то что мешает ему завтра притвориться Карпом Евстратовичем? Или Мишкой? Или…

Так, Громов, спокойно. Сидим, внимательно слушаем ораторов и пытаемся не впасть в параноидальную истерию.

Чтоб…

Но как?

И Гераклит. Такое имечко знакомое. Нет, не по последним делам, но в принципе. Как там Танька говорила? Сократ, вроде. Платон… чую, Гераклит из той же оперы.

— Никит, — я пихнул Орлова в спину. — А Гераклита знаешь?

— Не лично, — шёпотом отозвался Орлов. — Если лично, то это тебе к Шуваловым надо. И то вряд ли, слишком уж давно…

— Не лично.

— Тогда знаю.

Оратор рассказывал, как славно живётся народу под рукой государя и верных слуг его, которые поставлены не столько, чтоб народ угнетать, но скорее, чтобы оградить его от неразумных поступков, потому как люди простые в простоте своей не способны отличить зло от добра.

И дай им свободу, сопьются и в конец изворуются.

И наступят кругом разруха вкупе с массовым падением нравов.

Нет, говорилось всё красиво и с вдохновением, но как по мне смысл примерно такой.

— И?

— Сав, вот с какого тебя заинтересовал вдруг древнегреческий философ? — Орлов даже повернулся.

— Не то, чтобы философ… скажи, вот Платон и Сократ из той же банды?

— Интересное обобщение. Но, пожалуй, что можно и так выразиться?

Значит, Гераклит.

И… и мне повезло?

Или рано надеяться? Я, конечно, знал, что Ворон, может, и не мелочь, но далеко и не самая важная шишка. А Гераклит…

Совпадение?

В жизни каких только совпадений не бывает.

Второй оратор, откашлявшись, начал речь о важности сохранения традиций, которые как-то вообще не в тему. Но слушали его превнимательно, вон, Георгий Константинович и кивал с предовольным видом.

Мол, на традициях всё и держится.

А реформы традиции рушат, позволяют вольнодумству проникать в головы и тем самым развращать слабые умы. И потому от них вред сплошной и духовный упадок.

Главное, и Ворон же этому бреду высокопарному внемлет. Того и гляди, встретит аплодисментами. Чтоб… какие тут дискуссии? Сплошное занудство и восхваление. И потому оратору, который своевременно завершил выступление, выразив надежду, что традиции будут крепнуть на радость отечеству, лично я аплодировал от всей души. Ибо сил не было дальше слушать.

Нет, точно ж…

— Возможно, — Ворон поднялся с места. — Кто-то пожелает возразить?

Тишина.

Такая вот напрочь верноподданическая, не допускающая и намёка на инакомыслие. И главное, меня прямо распирает от желания встать и сказать что-то этакое. Наперекор. Сугубо из принципа.

Но я держался.

Я.

— Это… — Метелька встал и огляделся. — Так… если послушать, то выходит, что ни рабочие, ни крестьяне сами думать не способны. Что, если им не говорить, чего и как делать, то они и не догадаются.

— Прошу вас выйти, — Георгий Константинович указал на трибуну, поставленную специально для ораторов.

— Метелька… — я дёрнул его за штанину. — Чего ты творишь?

— Да ничего. Тут же дискуссия. Вот я и это… как его?

— Дискутируешь? — поинтересовался Орлов.

— Во-во…

К трибуне он вышел и оглядел притихших гимназистов, Георгия Константиновича, чьё выражение лица было по-прежнему спокойным и выражало исключительно внимание.

Нахохлившегося Ворона.

А про него надо предупредить. И не только парней, но и… интересно, как его дар работает? Кровь нужна, это я понял. А дальше?

Ладно, если внешность. Тут можно худо-бедно ДНК приплести, соединив с магией, логично выходит. А остальное? Знания эти? Память чужая? И как глубоко он способен в память нырнуть?

— Я не против Государя, — заверил Метелька, обведя всех взглядом. — Напротив. Государь — это… это Государь. На нём держава и держится. Только я хочу сказать не про него, а про другое. Про людей. Что, мол, они не понимают, что обмануть их легко. Правда. Их и обманывают. Каждый день. Обманывают хозяева фабрик, обещая одни деньги, а после высчитывая и за то, и за это. Обманывают, когда выдают на руки билеты или расписки, которые можно обменять только в заводской лавке. Да только там товар самый дрянной и втридорога. Обманывают, обещая страховку, а потом находя повод её не платить. Обманывают, когда клянутся, что фабрики защищены, да только там из защиты — купленные с рук иконки, от которых толку никакого…

Он выдохнул.

— И думаете, они не понимают этого вот обмана? Да всё прекрасно понимают! Только деваться некуда. Правды искать? Но где и как? Те, что грамоте хоть как-то обучены, жалобы пишут. Но хозяевам плевать на жалобы. Им дешевле фабричному инспектору заплатить, чем порядок навести. В суд? Так известно, на чью тот сторону станет. Вы говорите, что свобода породила вольнодумство, а оно обернулось бедою. Только… не свобода виновата в этой беде. А жадность одних и отчаяние других.

Метелька снова выдохнул и вдохнул.

— В деревне не легче. Земля кормит? Кормит. Только работать на ней надо от рассвета до заката, и всем, что малым, что старым. Она силы тянет, эта земля. А родит едва-едва. И вот у тебя есть зерно, да приезжает скупщик и начинает толковать, что, мол, ныне год урожайный больно, и пшеница копейку стоит, не говоря уже про рожь или там овёс. И ставит шкалик, а с ним бумаги. Подмахнёшь? И всё, продал. Только с этой, отсрочкой. Зерно отдашь сейчас, а деньгу получишь когда-нибудь потом. Они ж зерно припрячут и будут держать, пока цена впятеро не подымется, а то и вдесятеро. Или и вовсе за границу продадут. И плевать на недород[2]. А тот, кто поставлен над землями за порядком следить, от жалобщиков только отмахнётся. Да и то, не его это дело, споры крестьян с купцами разбирать. Хотя и своё, на него положенное, он не исполнит. Прорывы? Твари? Зараза кромешная? Выкосит деревеньку-другую? Разве что попечалится, что подати теперь не с кого собирать станет… а люди? Это ж мужики сиволапые. Сами чего-то утворили, по дури своей урождённой.

А крепко его задело.

— Вот как-то так… — Метелька огляделся и плечами повёл.

И тишина была ему ответом.

А ещё такой вот презадумчивый взгляд Ворона.

— Что ж, — Георгий Константинович поднялся. — Это весьма и весьма эмоционально. И разумно. Вот только как вы полагаете исправить ситуацию? Дать рабочим право самим управлять фабриками? Так они им не принадлежат.

— Не самим. Но закон принять, чтоб и фабрикант, и рабочий ему подчинялись. Как и крестьянин с купцом или барином. Все мы обязаны подчиняться закону. И Государю. Вот…

— Чудесно.

А вот Ворон смотрит на Метельку пристально. Кстати, только сейчас в мою голову пришла прелюбопытная мысль, хотя бы тем, что она была проста и многое объясняла. Но при всем этом я только сейчас понял.

Ворон узнал нас. Наверняка.

Но в теории мы не могли его узнать! Никак. Он ведь являлся совсем в ином обличье, которое благополучно сменил. А причин заподозрить в милейшем Каравайцеве Ворона у нас не должно было быть. И значит… что это значит?

Что с его точки зрения разумно было бы держаться в стороне от нас. На всякий случай. Если, конечно, целью изначально были не мы с Метелькой.

— Вывод меня радует, — Георгий Константинович даже поаплодировал. — Как и ваша способность мыслить. А вот над речью стоит поработать. И да, вы правы, молодой человек… кое в чём определённо правы.

Интересно. С чего это вдруг?

И подозрительно.

Нет, с подозрительностью надо что-то делать.

Георгий Константинович прошёлся по аудитории.

— Похвально слышать, что вы в вашем юном возрасте осознаёте важность сохранения традиций. Слышать выступления предыдущих ораторов было приятно. Более того, до недавнего времени я бы согласился с каждым сказанным здесь словом…

Он сделал паузу.

Так, у кого-то ещё выходные прошли интересно и познавательно?

— Однако с прискорбием вынужден признать, что и в словах тех, кто ратует за перемены, есть своя правда, — он не дошёл до трибуны, показав, что не намерен выступать. — Ибо нынешнее положение дел таково, что перемены неизбежны. И вопрос лишь в том, кем они будут совершены. И как…

Снова пауза.

Ворон и тот слушает превнимательно. А ещё следит за Георгием Константиновичем, и взгляд нехороший, с прищуром, будто примеряется он, как половчее ударить.

— И второе, что хотелось сказать… я надеялся услышать обсуждение проекта, подготовленного юным дарованием, — а вот лёгкая насмешка прям мёдом по сердцу, подтверждением, что дражайшего Георгия Константиновича не подменили.

Хотя…

Нет, таких, как Ворон, не будет много. Иначе революция давно бы свершилась. Вот что ему мешает принять обличье какого-нибудь генерала из свиты Государя?

Кстати…

А ведь мешает.

Зачем бомбы, когда в теории есть возможность просто подойти на расстояние удара. И дело не в страхе. Ворон, как я понял, из идейных. А эти не боятся ни тюрьмы, ни смерти. Стало быть, другое что-то.

С даром связанное.

Ограничение?

— … но вместо этого, что у одной стороны, что у другой взгляды, оказывается, сходны. И в отношении к власти, что, безусловно, заслуживает самой высочайшей похвалы, и в отношении проекта. А это уже печалит.

Ворон нервно дёрнул плечом. И жест этот вдруг показался мне неправильным, несоответствующим образу. Как фальшивая нота.

— А вы, Георгий Константинович, — крикнули с заднего ряда. — Вы согласны? С проектом?

— Не со всем. Далеко не со всем. Некоторые моменты мне кажутся сомнительными, другие — вовсе нереализуемыми, но в то же время проект заслуживает изучения. Именно потому я, посоветовавшись с директором и нашим любезным инспектором, которые не усмотрели в проекте никакой крамолы, взял на себя смелость выдвинуть его в число работ, достойных быть представленными, на выставке.

Последние слова прозвучали в гулкой тишине.

— А… разве… разве это… ну… — нарушил её голос.

— Выражайтесь яснее, Василевский. И встаньте. Или вы собираетесь сказать что-то стыдное?

— Отнюдь, — Василевский из числа старших гимназистов поднялся. — Прошу прощения. Просто было несколько неожиданно услышать подобное. И я хотел спросить, что возможно ли выдвинуть такой сугубо теоретический прожект на выставку научную? Техническую? Ведь по правилам участники должны предоставить не только прожект и чертежи оного, но и модель, пусть даже малую. Или, как вариант, отдельные узлы, которые могут быть рассмотрены комиссией.

— Вот теперь я слышу речь не мальчика, но мужа, — Георгий Константинович не удержался от укола, и Василевский порозовел. — Ясную и внятную. И да, вы, Пётр Александрович, безусловно правы. Были бы правы ещё несколько дней тому. Однако новый министерский рескрипт…

А вот яд в голосе он не пытается скрыть, явно показывая, что думает по отношению ко всяким там рескриптам, которые приходят и нарушают порядок учебного процесса.

— … настоятельно рекомендует училищам и гимназиям принять участие в конкурсе, организованном Его императорским высочеством.

Высочеством?

— Высочеством? — не удержался кто-то. — А…

— Бэ, — передразнил его Георгий Константинович. — Питюжин, вот от вас, как победителя Петербуржского ежегодного имени графа Толстого состязания чтецов, я как ни от кого другого ожидаю толкового изложения собственных мыслей.

— Прошу прощения. Правильно ли я понял, что в нынешнем году наследник престола примет участие в выставке?

— Нет, принимать участия он не будет, — Георгий Константинович ответил с обычной своею ехидностью. — Он, как я уже упомянул, будет выступать судьёй на конкурсе ученических проектов, посвящённых теме благоустройства Отечества.

Социалка, стало быть.

Нет, разумно, конечно. Наука и техника — это сложно, тут быстро не подготовишься. Да и Государь тему за собой застолбил. А вот социалка — вещь такая.

Сел.

Подумал.

Изложил мысли и подал, бантиком перевязавши.

— Сколь я понял, наследник, осознавая всю тяжесть бремени, что лежит на плечах Государя, долгие годы ему, — Георгий Константинович осенил себя крестным знамением. — Желает облегчить ея. А тако же предоставить возможность иным отрокам разумным изложить своё видение будущего…

И тем самым, возможно, отвлечь их от весёлой игры в революцию.

Пусть лучше в специально оборудованной песочнице играют, реформы устраивая и обсуждая, чем делают бомбы. Глядишь, может, и вправду до чего хорошего додумаются.

Вот только Ворону идея не понравилась. Вот голову склонил. И снова дёрнул плечом, будто вдруг стал тесен ему однажды надетый костюм.

Кстати… а откуда у него кровь настоящего Егора Мстиславовича? Или тот вспомнил не всё? Или удалось, как я и предполагал, получить заранее?

А ему кровь на каждый оборот нужна? Вряд ли. Тогда бы пришлось запасы делать. Да и вопрос сохранности встал бы. Нет, скорее всего он запоминает как-то.

Надолго?

И сколько масок-лиц он хранит в своей памяти?

Вопросы, вопросы…

— И вы полагаете, что этот проект подойдёт? — с места поднялся тощий парень, взгляд которого выражал категорическое несогласие с позицией преподавателя.

— Я полагаю, что проект в достаточной мере интересен, чтобы с ним работать. Безусловно, работать придётся, — Георгий Константинович отыскал меня взглядом. — Савелий!

Я поспешно вскочил.

— Свою способность работать вы уже доказали. А потому доверяю вам собрать группу… единомышленников…

Взмахом руки он показывал, где именно искать этих единомышленников.

— … и доработать. Подумайте. Возможно, вы будете готовы предоставить проект договора между фабрикантами и рабочими. Или конкретную модель того, как по-вашему, должен быть устроено идеальное производство. И заодно уж, будьте так любезны, рассчитать, во что обойдутся затраты и насколько это удорожит конечный продукт.

— Какой продукт?

— Какой-нибудь, — Георгий Константинович развёл руками. — Придумаете сами. Или вот… вдруг да найдёте кого-то, кто пожелает провести эксперимент на своём предприятии. Хотя, конечно, времени маловато, посему в этом году достанет и теоретических изысканий. Просто помните, что одних фантазий будет недостаточно. Вы должны написать не только ваш взгляд на проблему и её решение, но и то, каким образом это решение должно быть воплощено в жизнь. Какие из ныне существующих министерств и комитетов должны будут участвовать в вашей реформе, откуда планируете брать на неё деньги, и сколько их понадобится на каждом этапе. Каких результатов надеетесь достичь и чем это будет полезно…

Я тихо застонал.

Кажется, даже вслух.

— Если сумеете создать хотя бы подобие бюджета, это будет отдельным плюсом. Все прочие условия будут вывешены завтра на доске объявлений. И конечно, рекомендую обращаться за помощью к наставникам ли, к вашим ли классным руководителям…

Он указал на Ворона, мрачное выражение лица которого явно демонстрировала, что этакий поворот сюжета его не слишком радует.

— … или к любым иным, чьи компетенции покажутся вам подходящими. В любом случае, предварительную оценку проекта, даже на уровне идеи, будет проводить школьная комиссия.

Ага. Это чтоб ненароком не допустить крамолы.

— Но это шанс для каждого предстать пред будущим Государем…

Щека у Ворона дёрнулась.

— … и сделать наше дорого Отечество лучше!

Хлопали ему громко и даже с виду искренне. Ворон и вовсе поднялся, наверное, чтоб пример подать. Ну да, ну да…

[1] Модистка. 1898. № 1, раздел «Одежда для спорта»

[2] Продажа зерна традиционно приносила доход. Но следует отметить, что в 1891–1892 гг, когда стало понятно, что из-за погодных условий страну ждёт голод, экспорт зерна был запрещён (С 15 августа 1891 года был запрещён экспорт ржи, ржаной муки и отрубей; 16 октября — и всех остальных хлебов и продуктов из них, кроме пшеницы; 3 ноября был запрещён также и экспорт пшеницы и продуктов из неё). Запреты продержались почти год, до выравнивания ситуации.

— Сав, что думаешь? — поинтересовался Орлов после ужина.

Сперва, конечно, предложил прогуляться к нашей беседке, а уже, как догуляли, то и поинтересовался.

— Думаю, провокация у них дюже жирная выходит, — буркнул я, озираясь. Тьма, приставленная к Ворону — а вдруг опять куда-нибудь сходит или скажет чего-нибудь интересного, передавала скучные учительские будни в виде горы тетрадей. Проверял их Ворон весьма тщательно.

Правда время от времени всё же отвлекался, чтобы поскрести себе шею и матюкнуться. То ли содержимое не вдохновляло, то ли в целом работа.

— Ты о чём? — уточнил Орлов. — Какая провокация?

Ну да, придётся объяснять.

— Ну… смотри. Сама эта выставка. Куча народу в одном месте. Все, как понимаю, более-менее значимые аристократы попрутся на других смотреть и себя показывать. Так?

— Так, — согласился Орлов. — Там много полезного увидеть можно. И мастера выставляют, иногда бывает, что вроде и одиночка, а идея отличная. Плюс можно присмотреться к тому, кто и чем занимается. Новые направления, интересы. Возможности. К выставке ведь задолго готовятся. И в тайне.

А тут завесу тайн приоткроют.

— Да и в целом, новые знакомства, связи. Приличное общество, в котором не грех показаться… и присмотреться.

— К чему?

— К чему ещё Орлов может присматриваться, — Шувалов сел в самом тёмном углу. — К девицам, конечно.

— Отец говорит, что я единственный наследник, поэтому нужно искать невесту, — энтузиазма в голосе не слышалось.

— На научно-технической выставке?

— Можно, конечно, и на балу. Но я пару раз был… они такие дуры! — сказано было весьма эмоционально. Хотя Орлов тотчас уточнил. — Однако порой красивые. Но всё равно редкостные. Ты им слово, а они глазками хлоп-хлоп, потупятся и только вздыхают томно.

— И ты надеешься, что на выставку придут те, кто поумней? — спросил я.

— Скорее, полагаю, Никита пытается сказать, что на балы выводят девиц, получающих, как правило, домашнее воспитание, — пояснил Шувалов. — А оно традиционно несколько ограничено. Тогда как на выставке явно будут и курсистки, и институтки.

Прозвучало как-то не слишком. Но вряд ли Шувалов имел в виду то самое, невольно рифмующееся.

— Да и прочих хватит, — согласился Орлов. — Тем более там вполне прилично говорить не только во время танца. Но прогуляться, обсудить то да сё. Никто дурного не подумает.

С этой точки зрения я как-то научно-техническую выставку не рассматривал.

Но, пожалуй, что да.

— Ты ж служить собрался, куда тебе жениться? — Шувалов явно был удивлён.

— Ну, ещё не факт, что пойду… — Орлов вытянул длиннющие ноги и уставился на них. Ступни разъехались в стороны, потом сомкнулись и нервно задёргались, будто он барабанную дробь отбивал. — Так-то я не против, наоборот даже, но батюшка как раз поэтому и не хочет, что тогда жениться нельзя будет. А я один наследник.

— Так и женился бы, — проблема была мне категорически непонятна. — В процессе службы. Не?

— Офицерам нельзя, — пояснил Метелька. — Сав, ты чего? Все ж знают, что офицерам и студентам жениться нельзя.

Да? А я вот впервые слышу.

— Совсем⁈

А как тогда Карп Евстратович? Или жандармы — это не совсем, чтобы офицеры? А Слышнёв, он же… или он тогда в отставку подал? И опять же, по жандармской линии. Хотя… у Сереги ж отец точно офицер. И женился. Без женитьбы ему б не позволили.

— Студентам — совсем. А офицерам — по-всякому, — у Орлова ноги продолжали жить собственной жизнью, то вычерчивая на пыльном полу узоры, то выстукивая какой-то одному ему понятный ритм. — Одно время до двадцати трёх нельзя было, а после можно, но с разрешения командования и если содержание жене положить. А потом опять до двадцати восьми вовсе запретили, но теперь вроде как снова можно, только содержание изменили.[1] Так что…

Ноги опять дёрнулись.

— Как бы отец может получить высочайшее дозволение ввиду особого положения, но…

Он не горит желанием рисковать единственным сыном.

И я вполне его понимаю.

— Раньше и мысли не было, что я куда-то пойду, чтоб не на военную службу. А теперь вдруг заговорил, что в университете много иных полезных специальностей. И теперь не надо саблей махать, чтобы доказать свою полезность трону. А ещё в университете дозволение на брак проще получить, если через попечителя…[2]

— А ты?

— А что я? Я вообще жениться не хочу, — Орлов снова помотал ногами. — Я только жить начал! А они сразу долг исполнять… вот Шувалову хорошо. Его никто не заставляет!

— Хочешь силой поменяться? — усмехнулся Шувалов. — И стать некромантом, от которого все шарахаются. А девиц маменьки не тащат, как к тебе, а наоборот, прячут, чтоб не сглазил ненароком. Если ж какую и ведут знакомиться, то стало быть или бесприданница, или вообще дальняя родственница, которой вроде как и не жаль. А сами девицы на тебя глядят так, будто ждут, что ты прямо посеред бальной залы жертвоприношение устроишь. И от этого всё только усложняется. Когда тебя боятся… в общем, дар сложнее контролировать. Он откликается и на страх, и на отвращение. Им становится хуже. Мне тоже… сложно всё. Поэтому, если у Германа получится наладить отношения с невестой, все будут рады.

Даже так?

— То есть он ещё считает её невестой?

— О помолвке не объявляли, но договор был подписан. А после Герман не стал его расторгать. И сейчас твоя сестра… она помогает с письмами.

А мне не сказала.

— Это проще, чем передавать через тебя, — сказал Дмитрий, явно извиняясь.

— Да я не против. Действительно, проще… а репутация не пугает? Слухи ж пойдут. Всякие. А если выплывет, что она среди революционеров жила… сам знаешь, что об их нравах говорят.

А выплывет обязательно, потому что дерьмо. И всякое дерьмо имеет обыкновение выплывать. Особенно, когда кому-то оно надо. Врагов же, чуется, у Шуваловых хватает. И не упустят они случая репутации подгадить.

— Тю… напугал ежа голым задом, — фыркнул Никита. — Когда это Шуваловы на репутацию внимание обращали? Его дед вон у цыганского барона жену украл!

— Прадед. И не жену, а дочь, — поправил Шувалов. — Младшую.

— Но украл же…

То есть, это у них в крови? Баб воровать? Или от того самого прадеда и пошло? А потом передалось потомкам, так сказать, закрепившись цыганской кровью.[3]

— А его сын уже боярыню со двора свёл! Замужнюю, между прочим, — продолжил Орлов.

— Только сговорённую, венчания не было.

— Ну да. Он на него гостем прибыл и всё. Мне отец ещё когда сказывал, что с Шуваловыми надо ухо востро держать… если чего, то я в деле!

— В каком?

— Ну, как определишься, кого красть станем, так и зови! Вместе всяко сподручнее!

Куда-то у нас не туда разговор ушёл, хотя, конечно, познавательно до крайности. А ещё понятно, почему вдруг сестрица к Одоецкой прониклась. Поняла, что её можно сбагрить в заботливые руки некроманта, а стало быть, подальше от Николя…

Женщины.

Но эти мысли я при себе оставил.

— Я пока не уверен, — Шувалов явно смутился.

— Вот как уверишься, так сразу зови! Украдём в лучшем виде! Можно прямо с выставки. Сав, или ты сам хотел? Но тебе вроде бы рано пока невесту красть.

Вот откуда, скажите на милость, у высшей аристократии уголовные замашки?

— У меня невеста имеется, — проворчал я. — Так что никого красть не надо. Я о другом. Выставка эта. Куча аристократов. Взрослых. Молодых. Государь. И наследник. Сомневаюсь, что они в разные дни поедут.

Потому что организовать выезд первого лица — это та ещё головная боль для охраны. Не говоря уже о сопровождающих и встречающих, и участвующих во всяких-разных, протоколом положенных церемониях.

— В то же время для простого народа павильоны прикроют, чтобы не создавать столпотворение. И вот самое оно, по-моему, чтоб рвануть пару-другую бомб…

Причём я ведь уже говорил об этом, тогда, у Шуваловых. И потом не раз возвращался и к разговору, и к самому этому мероприятию, которое будто нарочно устроили, чтобы подразнить гусей. И к тому, что нарочность эта настолько очевидна, что… неужели Карп Евстратович бы не додумался? Или Слышнев? Или кто там ещё террористами занимается?

Додумались.

И не отменили. Ладно, не выставку, так хотя бы конкурсы эти. Или вот торжественную раздачу слонов Государем? Перепоручили бы высокую честь кому-нибудь из семейства. А нет.

Тогда почему?

Мало того, что не собираются ничего отменять или заменять, так ещё и конкурс этот объявили, с наследником в главной роли. А к нему, глядишь, и младший из братьев присоединится.

Государыня.

Всё семейство вместе, для пущей благости и удобства той стороны. И вот теперь это уже выглядит откровенной издёвкой. Только кого и над кем?

— Это ведь своего рода приглашение, — произнёс я. — Или вызов, если правильнее? Заявление, что их не боятся. Что вот они, Романовы, если уж так нужны. И место известно загодя. И время объявят. Прям… только открытки не хватает, такой, как на свадьбу шлют.

А значит, игра началась, та, которая про то, что мы знаем, что они знают и готовятся, а они догадываются, что мы знаем, но всё равно будут готовиться и придут, потому как не в силах устоять перед такой возможностью?

— В чём-то, несомненно, прав, — Шувалов задумался. — Это и вправду выглядит очень странно. Удобно, чтобы нанести удар. Но нанести его непросто. Если речь идёт о бомбах, то я о них думал.

— Не только ты, — согласился Орлов.

— Бомбы не так просто заложить.

— Павильоны проверяют. И охрана…

— В Зимнем тоже была охрана, — возразил я. — И проверяли его регулярно.

— Только не слишком тщательно, — завершил фразу Орлов. — Что? Я слышал… в общем, там на прислугу внимания не обращали совсем. Считалось, что все свои и своих устраивают. И не смотрели, ни кто приходит, ни для чего. А теперь всё много строже. Там даже сделали так, что дальше своего этажа не выйдешь и в целом-то…

Как всегда, превентивные меры, принятые постфактум. Но да, верю. А Орлов продолжил.

— Ещё детекторы сделали. На динамит реагируют. Их мало, большие, дорогие, но павильоны обходят каждый день. А перед приездом государя и вовсе трижды перетряхнут…

— Дело даже не в этом, — Шувалов позволил себе воспользоваться паузой. — Я допускаю, что взрывчатку протащить смогут. Другое дело — количество. Это ведь надо не пуд и не два.[4] Там расположение помещений другое. И пространство. В Зимнем был расчёт на довольно направленный удар, а здесь сложно предсказать, где именно будет стоять Государь. Как и куда он двинется. Часто это и свитские не знают. Поэтому для надёжности динамит надо закладывать везде. А это речь о десятках пудов…

Начинаю понимать.

Пару чемоданов протащить реально. А пару десятков чемоданов?

— Добавь взрыватели, причём довольно точные, поскольку не известно, в котором часу Государь прибудет и как надолго останется. То есть, химические не подойдут, как и механические. Остаётся электрический, который кто-то должен будет замкнуть. Смертника они отыщут, но вот сами провода, протянутые куда-то заметят…

— Если только там не будет сотни-другой иных проводов. Выставка-то научно-техническая, — Орлов задумался и тряхнул головой. — Нет… всё равно это сложно. Муторно. Кроме того, Сав, дело даже не в динамите. Дело в том, что там и вправду будет много одарённых, а их просто динамитом не взять.

Верно.

Помнится, Карп Евстратович бомбу щитом накрыл и всё.

Но…

Так, ладно, если не успеют, то будет взрыв…

— Многие носят артефакты, которые сработают сами собой. Особенно сейчас. В том же Зимнем, если вспомнить, пострадали большей частью нижние чины.

— И Воротынцев.

— И Воротынцев, — согласился Никита. — Он погиб, насколько знаю, не от взрыва. Просто надорвался, когда щит поставил. А ставил, чтобы стены удержать. Там они рушится начали, потолок и всё. Ну и… говорят, бомба была непростой.

Именно.

— А если… — мысли кипели, но всё одно не складывались.

Та дрянь, что уничтожила гостиницу?

— Если бомба будет не динамитная? А… скажем… такая, которая… — я запнулся. — Не так давно под Петербургом в гостинице одной прорыв случился. И живых не осталось. Твари кромешные всех высосали. А ещё мор. Или как в госпитале… там даже не бомба, там…

Там не динамит, но один человек, который вскроет себе горло, разбивая границу между мирами.

— Прорыв — это хуже динамита, — согласился Орлов. — С тварями сложно. Их не видно и вообще… дар против них не так, чтоб помогает. Мой во всяком случае. Но в свите есть Охотники.

— Больше для порядка, — Шувалов покачал головой. — Если прорыв где и случится, то не рядом с Романовыми. Само присутствие Государя защитит от кромешных тварей.

— А не от кромешных? — очень тихо спросил Метелька. — Если… если твари будут не оттуда?

Он указал на пол.

— А… — палец повернулся к небесам. — Там… тоже всякое ведь водится.

Вот-вот. И мне интересно.

А ещё… ещё почему-то подумалось, что у наследника, как и у Государя, свой целитель имеется. И как знать, сработает ли их чудесных дар, когда будет нужно.

[1] 3 декабря 1866 г. утверждены правила, по которым офицерам запрещалось жениться ранее достижения возраста 23 лет. До 28 лет офицеры могли жениться с разрешения своего начальства и только в случае предоставления ими имущественного обеспечения — реверса, принадлежащего офицеру, невесте или обоим. Обеспечение должно было приносить в год не менее 250 ₽ чистого дохода. Позднее эти правила были подтверждены и развиты. По-прежнему сохранялись названные возрастные ограничения и внесение реверса офицерами, получающими до 100 ₽ в месяц, а с 1901 г. и вообще всеми офицерами, получающими менее 1200 ₽ в год, независимо от возраста, а сумма реверса была к тому же повышена. Кроме того отдельно рассматривались вопросы «благопристойности» брака. У правила были свои исключения, а также оно не распространялось на военных чиновников или врачей.

[2] Студентам тоже запрещалось жениться, а женатым — учиться в университете. Женитьба в процессе учебы становилась возможна с разрешения ректора при условии, что студент имел отличные отметки и родители против женитьбы не возражали.

[3] Кстати, имелись исторические прецеденты, так Граф Федор Иванович Толстой-Американец выбрал в супруги Авдотью Максимовну Тугаеву, цыганку, с которой он уже несколько лет жил. На цыганке Александре Осиповне женился в 1866 году князь Сергей Михайлович Голицын. Правда, развёлся. Женились и на крепостных крестьянках. Или выходили замуж за крепостных же.

[4] Для взрыва в Зимнем использовали около 2 пудов взрывчатки. При этом расчёты показывали, что данного количества будет недостаточно. Однако Халтурин побоялся затягивать, поскольку обыски становились более частыми, а любой мало-мальски серьёзный осмотр мог выявить, что в сундуке, прямо в комнате, хранится динамит.

Учёба.

Заговоры заговорами, но и от занятий нас никто не освобождал. Так что учёба идёт своим чередом.

Понедельник. И мы с латынью мучаем друг друга, заставляя наставника кривиться, вздыхать и мученически прикладывать ко лбу бледную руку. Но в итоге не двойка, что уже радует.

Ворон бодр и весел, будто ничего-то этакого накануне не было.

А Яр так и не вернулся.

Вторник.

Георгий Константинович ещё раз долго и занудно рассказывает о том, как важно поддерживать добрые начинания, которые волей государевой и наследника дают стране и, конечно, нам, неразумным, шанс…

И Яра всё ещё нет.

Орлов нервозен. И нервозность эта передаётся Шувалову, прорываясь сгустками силы. Их, благо, подъедает Призрак.

Честно пытаемся перенаправить лишнюю дурь в творческое русло и создать хотя бы набросок проекта. Проектов, потому что Георгий Константинович преехидно осведомился, работаем ли мы.

Работаем.

Правда криво выходит. Нервы, они такие. И все идеи вязнут, даже не дотянув до воплощения на бумаге. Никита язвит. Шувалов огрызается. Тени довольны. Лишней силы им перепадает с избытком.

Среда.

И Эразм Иннокентьевич ко всеобщему тихому ликованию отменяет занудную лекцию, в которой, конечно, много полезного, но в такой форме, что нормальный среднестатистический мозг зависает. Вместо этого мы всем классом идём в лабораторию, где каждый, получив странную конструкцию в виде хрустального шара, пытается вызывать внутри оного движение.

Получается не у всех.

У меня вот не получается, хотя я честно сижу, вперившись в шар взглядом. Да что там, я чувствую, как камень нагревается под ним, но толку? Муть внутри остаётся неподвижной. Метелька смахивает пот со лба и косится на довольных одноклассников.

У Сереги в поредевшем тумане мечется бледная лиловая искра. Елизар и вовсе выписывает зеленые вензеля. Кто-то там, дальше, вызывает мигания и моргания, росчерки, вспышки… в общем, почувствуй себя отстающим.

— Важна не сила, — Эразм Иннокентьевич застывает за спиной, отчего легче не становится. — Важна концентрация. Силы у вас с избытком, и контроль в принципе неплох, если окружающие вас люди не ощущают негативного воздействия, однако, как вижу, дозировать её вы не умеете.

Я вообще, как понимаю, ни хренища не умею, если сам, без теней.

— Минутку… — один шар сменяется другим и мне позволяют его коснуться. Внутри моментально начинает клубиться чернота. — Вот видите? Это обычный измеритель уровня силы…

Голос Эразма Иннокентьевича заставляет остальных повернуться.

— Он реагирует просто на силовой поток, причём внешний эффект прямо пропорционален вашему воздействию, тогда как калибратор требует от вас умения выделить из потока нить, которую вы и должны протянуть к чувствительной поверхности, чтобы вызвать реакцию.

Ага.

Вот прям взял и всё понял. Но киваю на всякий случай.

— И при превышении установленного порога силы просто сработает предохранитель, который и отсечёт…

Просто.

И сложно. Нет, я понял, что от меня требуется, но понять — это полдела. А реализовать? Сила у меня была. Она даже текла туда, куда надобно. Вроде бы.

Но вот разделяться.

Отделяться.

Ужиматься. И вообще делать что-то иное она отказывалась. У меня аж спина вспотела, башка от натуги начала трещать, а оно никак.

— Что ж, — Эразм Иннокентьевич, обойдя всех по кругу, вернулся. И за спиною встал, вот как раз так, как я терпеть не могу. — Полагаю, случай сложный. Вам ведь доводилось силу применять?

— Да.

— И выплёскивали вы её щедро.

— Ну… как получалось.

— Пробовали формировать что-то?

— Так…

И что говорить? Правду и только правду? А можно ли? И нужно ли? И вообще стоит ли ему верить? Ладно, даже не ему, тут же любопытствующих целая лаборатория собралась. И все смотрят. Главное, понимаю, что им не столько мои потуги интересны, сколько факт, что у меня, такого наглого выскочки, ничего не получается.

Хоть ты тень прояви.

Нет, это не моё желание. Обычная подростковая придурь с надеждой хоть на минуту показать всем, какой ты крутой. И потому давлю её нещадно.

— Пробовали, — Эразм Иннокентьевич сделал свой вывод. — И не стоит стесняться, в конечном итоге рисунок вашего источника и степень развития каналов говорят сами за себя.

Ага, то есть та шаман-машина рассказала обо мне больше, чем я хотел бы выдавать.

— В конечном итоге для любого одаренного нормально изучать собственный дар. Точно так же, как новорожденное дитя изучает своё тело, размахивая конечностями или засовывая пальцы в рот.

Кто-то захихикал.

Так себе сравненьице.

— Одарённый, столкнувшись с естественными всплесками активности источника, поневоле учится контролировать собственную силу. Однако первые годы проблема спонтанных выбросов для многих актуальна.

А вот теперь не смеются.

— И само собой, что в какой-то момент появляется желание сформировать из рыхлой силы что-либо…

Он раскрыл ладонь и дунул. Крохотный вихрь заскакал на руке, наклоняясь то влево, то вправо. А потом, повинуясь воле Эразма Иннокентьевича, вытянулся, уплостился и изогнулся, превращаясь в серп.

— Этот момент крайне важен для обучения, поскольку выбросы силы и привычные методы её контроля напрямую связаны с формированием энергетического рисунка.

То есть, это не я тупой, это просто пробел обучения?

— Кто из вас способен показать воплощение? — Эразм Иннокентьевич обернулся. И Елизар, поднявшись с места, вытянул сложенные лодочкой ладони, над которыми появилась проекция сердца.

Подозреваю, что человеческого, но это не точно.

Серега встал рядом.

Ага. А у него шахматная ладья. И цвет знакомый такой, лиловатый. А я ведь, кстати, не спрашивал, что у него за дар. Хотя ладья и не чёткая, такая, у основания плотнее, а выше — размывается.

Огонёк свечи на кончиках пальцев.

И воздушный змей, что заплясал над головой Потоцкого, вызвав восторженный вопль. Красивый, зараза, получился!

Какой-то то ли шарик, то ли кубик грязного цвета и смущённое бормотание:

— Пока только так…

Искры разноцветные.

— Чудесно, — Эразм Иннокентьевич доволен. — Полагаю, сегодня вы все заслужили высший балл.

Радости стало больше.

— А теперь, Савелий, ваша очередь. Покажите, что ж такого вы воплощали, что теперь не способны оперировать малыми потоками.

Чтоб… и почему в этом вежливом вопросе чуется совсем невежливая подстава? Я переглянулся с Метелькой. Хотя… мы ж уже не прячемся, так? Нам уже прятаться поздно? Поэтому я медленно выпустил из ладони тьму, позволив силе воплотиться в явь. А потом на глазах у одноклассников — буду врать, что не доставило это удовольствия — сотворил саблю.

Махнул влево.

Вправо.

Неспешно так, красуясь, а потом крутанул, поднял над головой и опустил. Клинок с мягким сопротивлением прошёл сквозь дерево, и кусок стола с хрустом обвалился. Чтоб же ж!

— Интересно! — сказал Эразм Иннокентьевич тоном, который свидетельствовал, что ему действительно интересно. — И как долго способны держать?

— Ну… не знаю. Так-то я не замерял, — честно признался я.

— А когда впервые создали? — Эразм Иннокентьевич наклонился, чтобы поднять обрезок столешницы. Потрогал. Понюхал. Вот чуется, он был бы не против и лизнуть, но сдержался.

— Давно уже… ещё в детском доме. Там… тварюка такая. Сумеречник. В кухарку вселилась. И в ней пряталась. Вот… сожрать нас хотела.

— Ага, — добавил Метелька. — Так-то она хорошей тёткой была, ну и вообще… подкармливала ещё. Жалела. А потом из неё одного дня как полезло! И такое страхолюдство, что прям мамочки родныя! Я думал всё, отбегался. А Савка хвать эту штуковину и давай в тварюку тыкать…

— То есть воплощение произошло самопроизвольно в состоянии высокого эмоционального и, полагаю, физического напряжения? Едва ли не предельного? Верно?

— Пожалуй, — согласился я.

Напряжение было ещё тем. Даже сейчас вспоминать не хочется.

— Интересно… и потом?

— Ну… потом я её убил. И сам чуть не помер. Но откачали.

— Энергетическое истощение вполне логичный итог, — кивнул Эразм Иннокентьевич. — Однако этим случаем дело не ограничилось?

— Не ограничилось.

— И вам снова пришлось использовать этот клинок…

— Ну… почему этот? Так-то любой можно. Вот, — я сделал из сабли нож, а потом заставил его вырасти до размеров хорошего такого тесака. А прикольно. Это вам не линии в шарике гонять. Всё просто и понятно. — Главное, чтоб я знал, какое оно устроено. Как выглядит. Ну, точно знал.

— Верно. Чем лучше одарённый представляет себе какой-либо предмет, тем проще ему его воплотить. И да, поэтому неосознанно большинство начинает создавать именно те вещи, которые хорошо им известны или вызывают некий эмоциональный отклик. И да, снова, чем проще предмет, тем легче… следовательно, по внешнему виду можно многое сказать. Позвольте?

— Я не уверен, что могу отдать…

— Не можете, просто держите прямо. И прошу вас сотворить какую-нибудь стабильную форму. Хоть бы и нож.

Нож так нож.

— Отлично. Класс, подойдите сюда.

Подходили ко мне без особого энтузиазма, но и ослушаться Эразма Иннокентьевича не смели. В итоге одноклассники окружили нас, впрочем, не слишком напирая.

— Обратите внимание. На первый взгляд ничего необычного, но… смотрите, клинок имеет довольно сложную геометрию, — он провёл пальцем, впрочем, не касаясь моего творения. — Это не просто полоса сырой силы, имеющая некий усредненный облик. Отнюдь. Пропорции соблюдены весьма точно. Выражен обух, и даже скос есть.

Его палец двинулся вдоль ножа.

— Остриё не размыто, как часто бывает. Линия удивительно чёткая. То же касается лезвия. Именно острые углы при построении конструктов даются сложнее всего. За счёт столкновения силовых линий при недостаточной точности внутренний каркас дестабилизируется, что внешне проявляется в размытии черт.

Теперь за пальцем Эразма Иннокентьевича следили все.

— У Савелния же воплощены все элементы. И дол, и даже, если присмотреться, можно уловить отблеск рисунка…

Да? Я и сам не видел. А и вправду, будто чеканка проступает.

— Полагаю, рукоять выполнена не менее детально. И о чём это говорит?

— Ну… — промычал кто-то. — Он сильный дарник?

— Безусловно. Кто из вас смог бы продержать воплощённый конструкт стабильным так долго?

Тишина.

— Убирайте, — дозволили мне. И я поспешно развеял клинок, пока он в нём ещё чего-нибудь этакого не разглядел. — Так что сила Савелия безусловна. Как и то, что он привык использовать её одним, вполне логичным в условиях его жизни, как я понимаю, способом. В то же время… вы можете создать иглу?

Иглу?

— Или булавку? Скажем… вот, — Эразм Иннокентьевич вытащил из обшлага рукава булавку. — Вечно забываю вытащить. Попробуйте.

Булавку.

Я взял её в руку. Что сказать… булавка — это… это проще, чем нож. Кругляш. И длинная тонкая ножка. Остриё. Только… сила потянулась, задрожала.

И рассыпалась.

— Не выходит. Точнее… — получилось нечто похожее, но раза этак в три больше указанной булавки. А в мою голову пришло понимание. — То есть, я привык создавать ножи и шпаги, где надо много силы, а вот когда мало, то не получается.

— Верно.

— И надо тренироваться?

— Тоже верно, — Эразм Иннокентьевич склонил голову. — Хотя должен предупредить, что будет непросто. Изменить устоявшийся паттерн возможно, но не радикально.

— То есть, микроскоп я не создам…

— Если вас утешит, микроскоп никто не создаст. Чем сложнее устройство прибора, тем тяжелее его воспроизвести. Да и для чего?

На сей вопрос у меня ответа не было.

— Кроме того, полагаю, охотнику не так важна высокая точность и умение оперировать тончайшими потоками силы. Это скорее имеет значения для целителей, — Эразм Иннокентьевич поклонился Елизару. — И потому переживать не стоит, равно как и отвергать эту возможность развития.

Отвергать не собираюсь. И киваю.

— Так что будем работать. Для начала попробуем…

Он отошёл к преподавательскому столу, открыл ящик и долго в нём копался, что-то бормоча себе под нос.

— Вот… пожалуй, — из ящика появилась пара широких браслетов.

— Ограничители? — Серега сразу опознал.

— Именно.

— Но они же блокируют…

— Верно, — Эразм Иннокентьевич не стал спорить. — Ограничители как правило используются, чтобы блокировать выбросы силы тогда, когда человек сам не в состоянии проконтролировать их. Савелий?

Вот совершенно не хотелось экспериментировать, однако я протянул руки.

— Спокойно. Вам они не повредят. Более того, вы в любой момент сможете их снять, — Эразм Иннокентьевич протянул мне ограничитель и раскрыл его, а потом закрыл с тихим щелчком, показывая, что никаких замков тут нет. — Первые ощущения будут неприятны.

Мягко говоря.

Причём даже сравнить не с чем. Будто… будто пыльным мешком по башке шибанули. И зрение вдруг поблекло, мир выцвел, а лица одноклассников сперва подёрнулись пеленой, а потом и вовсе превратились в размытые пятна.

— Погодите, — Эразм Иннокентьевич перехватил руки, не позволяя скинуть браслеты. — Это надо перетерпеть. Кроме того обратитесь к своей силе.

Терплю. Тьма оживает внутри. Ей тоже не по вкусу это украшение. И Призрак, приглядывающий по привычке за Каравайцевым, нервничает.

Успокаиваю всех усилием воли.

В конце концов, не будут меня при всех убивать. Не должны во всяком случае.

— Ограничители блокируют силу, однако, как мы помним, одарённые бывают разными, что приводит к логичной мысли о том, что…

— И ограничители разные?

— Именно, Алексей, — Эразм Иннокентьевич кивнул однокласснику. — Уровень их различается в зависимости от силы дара. И что будет, если использовать слишком слабые?

— Они не заблокируют всю силу.

Если дышать глубоко, то становится легче. Хотя вот этот серо-белый мир несколько напрягает. Я успел отвыкнуть. И выходит, что не глаза у меня восстановились, а дар компенсировал проблемы? Или оно одно с другим связано? Глаза точно восстановились, потому что больше вроде никто не шарахался. Но вот про мозги так прямо и не скажешь.

— Именно. Сейчас мы просто отсечём часть потока, оставив малую толику исходного… попробуйте теперь поработать с концентратором.

Чтоб…

В этом был смысл. Определённо. Я всё-таки выдохнул и положил ладони на поверхность хрустального шара. Сила… да, теперь я ощущал её.

И стену, которая встала на пути.

И тонкие потоки, что умудрялись просочиться на ту сторону.

— Получилось! — радостный крик Сереги позволил выдохнуть. — Сав, у тебя получилось…

Внутри шара клубился дым, в котором вспыхивали и гасли искорки силы. А стоило потянуться к ним, как они склеились в одну нить. И пусть нить эта бултыхалась в дыму этаким червяком, но всё же она была.

— Отлично, — Эразм Иннокентьевич отступил. — Теперь понимаете?

— Да, — признался я. — Чувствую. Но я не уверен, что смогу повторить.

— С первого раза, несомненно, не сможете. Давайте так. Я оставлю вам ограничители и концентратор. Вы ведь проживаете при школе?

Я кивнул.

— Вот и отлично. Постарайтесь тренироваться каждый день минут по десять-пятнадцать. Хотя бы перед сном.

— Спасибо, — я оторвал руки от шара. — Я… буду.

— Только не переусердствуйте, — Эразм Иннокентьевич отступил. — Десять-пятнадцать минут и не более! И не вздумайте носить ограничители постоянно!

И не собирался.

Кто ж в здравом уме эти кандалы постоянно носить станет? Я снял их с облегчением и зажмурился, до того ярким показался вдруг окружающий мир. Сила, ощутив, что я избавился от ограничений, тоже рванулась, желая пообщаться с внешним миром. Но я её придавил.

Что не осталось незамеченным.

— И контроль, — предупреждение несколько запоздало, и вот снова в том привиделся подвох. — Не забывайте о контроле. В момент снятия ограничителей возможны инерционные выбросы силы.

— Спасибо, — я успокоил теней и выдохнул-таки. — За всё.

А в четверг произошло сразу два события: утром вернулся Яр, а под вечер к Каравайцеву заявилась гостья.

— Привет, зараза ты этакая! — Орлов хлопнул Демидова по плечу. — Ты где был? И вообще, прогуливать занятия — это моя привилегия!

— Да… чуть приболел, — Яр покосился в сторону. В столовой было людно, шумно и в целом место не казалось подходящим для беседы.

Больным он не выглядел.

— А потом выздоровел, — Шувалов молча подвинулся, освобождая место за столом.

— Ага.

— Как дядя? — поинтересовался я.

— Спасибо. Много лучше. Послезавтра отбывает домой. Отец проконсультировался с… Николаем Степановичем. И согласился, что дома дяде будет лучше. За ним найдётся кому присмотреть.

И хорошо.

Пусть я и не так близко знаком, но то ли из-за Тимохи, то ли просто вот… надеюсь, Демидов восстановится. Хоть сколько бы восстановится.

— Завтра Юрку переведут, в госпиталь. Кузена моего.

Завтра пятница?

Чудесно.

— В субботу и наведаюсь к сестрице в гости, — сказал я. — Заодно проверю, как там ремонт идёт.

Шувалов хмыкнул.

И сказал:

— Теперь быстрее. Матушка переключила внимание на школу. Светочка попросила помощи, что-то ей там не нравится в нынешних учебниках.

Мне в них тоже многое не нравится. Особенно лишние буквы.

Ну и латынь.

— Там с текстами вроде бы ерунда какая-то. С теми, которые рекомендованы для чтения, они совсем простые, детские, а надо, чтобы были для разных возрастов.[2] А у матушки отличное образование. Она может составить своё собственное пособие, с отрывками из классических произведений, рассказами, стихами, поэмами. Сделать подборку.

— И тетрадки рабочие пусть добавит, — сказал я.

— Это как?

— Ну… теперь пишут в обыкновенных? А сделать так, чтоб, скажем, сперва палочки напечатаны, которые надо поверху прочертить, потом — буквы или их части, чтоб обводить. А там уже ниже и вовсе прописать. И у каждого ученика — своя. Тогда видно будет, кто как пишет. И домой задание давать проще, даже если он прийти не может, то сам дома позанимается. И в целом-то… по математике — с примерами. Чтоб решали.

— А это, пожалуй, интересно, — Шувалов задумался. — Надо будет сказать… тем паче, что и у Германа мысли есть.

— Занудные.

— Не без того, — согласился Димка. — Он своеобразный, но говорит, нужно больше специальных курсов, которые готовили бы учителей. И ещё обеспечение нормальное положить, чтоб не от земств содержание, а из казны. И чины давать, даже женщинам.

Это слишком уж революционно.

— Школа — это хорошо… — Никита стащил с тарелки задумчивого Демидова сырник. — Надо будет отцу сказать. Он как-то думал, не открыть ли при заводе, чтоб детей там рабочих обучать. И самих можно, грамотные мастера нужны.

— Но не открыл?

— Побоялся. Сейчас на это смотрят… нехорошо, — Орлов тщательно подбирал слова. — Могут обвинить, что смуту поддерживаем.

— А если проект подать? На тему пользы обучения детей рабочих? Но не лишь бы как, а по единой государственной программе? Чтоб отсечь этот момент революции и наоборот усилить воспитание в духе любви… ну там, к государству? — предложил я. — Если собирался, то ведь расходы прикидывал?

— Было дело, — Орлов тоже задумался.

— Тогда самое оно. Скажем, подвести обоснование. Что производства растут, как и нужда в образованных рабочих, которые могут создать новый класс…

— Про новый класс писать не следует, — влез с мнением Шувалов. — Это уже политика.

Ну да.

— Хорошо, тогда про трудовую преемственность, от отца к сыну. Чтоб каждый рабочий, трудясь, знал, что не только для себя, но и для детей, которые при этом заводе получат образование, возможно, врачебную помощь, если больничку открыть…

Демидов поморщился. Похоже, тема больниц и врачей до сих пор была болезненной.

— Ну и в целом с малых лет будут вникать в профессию, это с одной стороны откроет новые перспективы как для них, так и для фабрикантов.

— Это какие же?

— Как минимум преданность трудящихся. Вот смотри, если я знаю, что обо мне позаботятся, моих детей обучат, дадут им работу и помогут устроиться в жизни, то зачем мне бунтовать? Зачем ломать станки, портить продукцию? Стачки устраивать?

— В этом что-то есть…

— Вот! А ещё, чтоб совсем уж красиво, написать, что программа должна быть единой, от Министерства…

Я запнулся, потому что забыл, как это самое министерство называется.

— Просвещения? — подсказал Орлов. — Ну да. Только отдельную надо, краткую…

— Вот! Плюс твой кузен, — я обратился к Шувалову. — Он тоже данные собирал? По грамотности там, по тому, как оно за границей и у нас? Тоже поделится. Смотри, государству этот проект тоже будет выгоден. Ему не надо самому открывать школы, платить учителям. Расходы лягут на плечи владельцев предприятий. А им можно дать какую льготу. Ну или орден на худой конец. За участие в реформах.

— Орден, — фыркнул Демидов. — Тоже скажешь… хотя… у нас есть школа, там, на Урале. Детей где-то учить надо, да и прав Савка. Когда о людях заботишься, то и они понимают. Не все, конечно. Всяких хватает. И пропойцы никуда не денутся, и бездельники, и горлопаны… но да. А что за проект? Не школы. В смысле, на кой он надобен?

— О! — Никита прям расцвёл. — Ты ж, Яр, в своих болезнях всё-то пропустил! Но не переживай, сейчас я тебе расскажу. В общем, всё довольно просто! Надо создать проект реформы, которая бы принесла пользу державе, но не сильно так, чтоб устои ненароком не поколебать…

На Демидова я поглядел с сочувствием.

Уже потом, после ужина, получилось поговорить в нашей беседке, где снова пахло сигаретами и Орлов, нырнувши под лавку, вытащил мятую пачку папиросок.

— Найду — уши оторву, — сказал он, разрывая пачку и содержимое её на мелкие куски. — И главное, это ж не табак! Это мусор какой-то.

— Дядьке и вправду лучше, — заговорил Яр. — И ты прав был, Савка… дело там дерьмовое. Отец так-то не сильно рассказывал, но такой… я чую, когда ему неспокойно. Тяжко рядом быть. Дядька вовсе стены треснул. В одной зале даже обвал случился.

Да уж. Кто-то на нервной почве посуду колотит, а кто-то стены рушит.

— А с… ну… — Никита посерьёзнел. — Удалось что-то… узнать… от девушки?

— Умерла она.

Я прикусил язык, чтобы не ляпнуть то, что в голову пришло. Яр же глянул исподлобья и заговорил.

— Это не мы. В общем, дядя её повёз на выставку. Там чай… короче, кой-какие травы и она уснула. А там уже перевезли. И не надо так смотреть! Никто её не пытал! И не собирался. Мы ж не звери какие-то!

Ну да, почти цивилизованные люди.

А про пытал… не думаю, что Яра на допрос пригласили бы. Не то это мероприятие, которое для детей, даже почти взрослых. Но снова же молчу.

— Дядя её привёз… в общем… в одно место.

Тихое, полагаю, и куда более подходящее для подобных дел, чем особняк Демидовых.

— Распорядился переодеть. Ну, чтоб никаких там спрятанных ножей, шпилек или пузырька с ядом. Вот… перстень тот сняли. И другие украшения. Собирались будить, но… у неё остановилось сердце.

Неожиданный поворот.

— Я вообще знаю потому, что отец на дядю кричал. Он редко позволяет себе. Да почти и не позволяет, так-то. Но тут… в общем, злился очень.

Понимаю.

Тут уехал на денек, поручив школяров обедом накормить да развлечь, а на выходе такое вот. Подозреваю, скоро меня перестанут приглашать в гости.

— А дядя оправдывался, что проверил её и на артефакты тоже. Что он в них разбирается, поэтому и привязку увидел бы. И не это её убило.

— А что?

— Тень, — это Демидов произнёс очень тихо. — И не только её.

— И семейный целитель?

Демидов кивнул.

Быстро они.

Но как?

Взяли девицу максимально тихо. Наблюдать? Кто-то из слуг в доме приглядывал, а потом…

— Из дома звонили?

— Нет. Это проверили первым делом. Прислуга у нас своя, но тоже всякое бывает. Это мы понимаем. Однако из дома никто не звонил. Связь в целом-то перекрыли сразу, дядя распорядился на всякий случай. Только в его кабинете отдельная линия и осталась. Но он был заперт. А охрана следила, чтобы никто и не выходил.

Магия?

Нет. Тогда что? Наблюдали снаружи? Тоже маловероятно. Вряд ли Фанни у них одна такая, а за всеми наблюдать… или она на особом положении? У Демидовых? Почему, кстати? Просто случай? Не устояли? С больных да увечных, из которых она обычно силы тянула, много не возьмёшь. А тут хоть и искалеченный, но по сути полный сил мужик. Одарённый к тому же.

Но нет.

Всё одно овчинка выделки не стоит. Постоянное наблюдение — это люди. А тут я склонен верить Карпу Евстратовичу, что не так уж много у них людей. Тем паче многие и в госпитале полегли, и после уже при взрыве дома. Ворон в гимназии занят. Тем паче он сам узнал о пропаже девицы позже, и не только он, если тому парню верить.

Но тогда как? Как они поняли?

А главное, как нашли? Ладно, целителя, но её вот?

И этот вопрос занимал не только меня.

— Это всё с дядей связано, — Яр вздохнул. — Меня поэтому и не отпускали, что разбирательство шло. Отец вообще порывался домой отправить, с дядей. Так безопаснее. Но потом поостыл. В общем, Фанни дяде на запястье ниточку повязала, красную, с бусинкой. От сглаза вроде как. Только бусинка заряженная, она часть артефакта, а само устройство находилось в комнате. И оно следило, где эта бусинка. Поэтому Фанни так легко находила дядю. Вот…

А когда дядю увезли, связь разорвалась.

И прозвучал сигнал тревоги.

А кто его должен был бы услышать первым?

Доктор.

Это логично ведь. Но… бусинка, артефакт… слишком ненадёжно, чтоб прямо с ходу в суицид бросаться. Тем паче, что дядя и прежде сбегал.

Ладно.

Сигнал звучит. Что бы сделал любой нормальный человек? Проверил бы. Как минимум позвонил бы Демидовым узнать, не приключилось ли чего-нибудь с пациентом. А то, мол, сердце не на месте…

Он и звонит.

Но связь отключена.

Подозрительно? Да. Но настолько ли, чтобы ударяться в панику?

Нет.

Если речь о нормальном человеке. А был ли целитель Демидовых нормальным? Он ведь наверняка зелье принимал, а оно по башке шибает. Николя вон говорил, что нервы становятся ни к чёрту. А тут добавим, что он фактически привёл Фанни в дом. Боялся бы, что её раскроют? А то… он ведь не тупой, наверняка прокручивал в голове всякие случайности и неслучайности.

А придумать, оно легко, мозгам только направление дай, в какую сторону думать-то.

И нервы накрученные ещё докручивали.

— Там такое вот. Странное, короче, — сказал Яр. — Когда… в общем, к нему отправили людей, но вроде бы как вызовом, сказать, что в павильоне несчастный случай произошёл, срочно помощь нужна… вот… Он не открыл. Уже собирались дверь ломать, когда там бахнуло. И закричали. Женщина. Вот… охрана туда, а там горничная в обмороке, а он лежит, прям перед лестницей.

— Упал? — Орлов прям в перед подался, желая подробностей.

— Ага. Выпустил себе мозги и упал. Пистолет там же нашли.

— Сам?

— Сперва решили, что сам, но…

Но.

Прям интрига.

— Там и горничная рассказала, что вроде бы всё, как обычно было. Он с утра встал. Позавтракал. Ещё ворчал, что омлет вышел водянистый, а масло явно мешаное. И грозился кухарке расчёт дать. Но он так каждую неделю грозился. Потом к себе поднялся. Музыку включил. Ещё напомнил, что вечером в оперу собирается, чтоб его костюм был к выезду готов.

В общем, нормальный день нормального же человека.

— А после что-то зазвенело, она аккурат к обеду накрывала, когда раздалось. Сказала, что звук неприятный, даже подумала, как бы от него хрусталь не треснул.

Это когда мы дядюшку из дома вытащили.

— И хозяин выбежал, крикнул, что если кто его спрашивать будет, то его дома нет… она слышала, как он с кем-то ругается по телефону. А потом в дверь позвонили.

Мы сидим, слушаем.

Триллер, мать вашу. Звонок, но с местным колоритом.

— Она к двери шла, когда он появился. Встал на лестнице, по её словам, прям весь перекошенный и с револьвером. Его в рот сунул и всё…

И всё.

— Там от головы ничего почти не осталось, — Яр повернулся к Димке. — Твой отец приезжал. Сказал… в общем, что ничего не получится. И что пуля такая же.

Ага, то есть оружие им выдают? Вот интересно, как? Мол, вот вам сила могучая, вот задание секретное, а вот револьверчик, из которого вы застрелитесь в случае провала? И все, как один, соглашаются? Или… вот сомневаюсь. Вслух могут и согласиться, но чтоб реально найти суицидников, готовых на этакие подвиги?

Не верю.

— Отец… в общем… я ж говорил, что он слышит. Он, уже когда с Шуваловым разговаривал, то и упомянул, что там тварью пахло. В смысле, тенью. И что, скорее всего, в доктора тварь вселилась. Она и заставила… ну…

Демидов руками махнул.

А мне вот ещё момент любопытен. Вряд ли папенька при Яре вёл этакие разговоры. С другой стороны… у всех свои секреты. И вправду не стоит задавать другу вопросы, которые его точно смутят.

— И Шувалов согласился, что тянет. И что в прошлый раз он тоже ощущал что-то этакое, но смутно. Решил, что фон от пули. А потом доложили, что и Фанни… вот…

— У неё ж пистолета не было? — Орлова явно разрывало от желания что-то сделать.

— Не было. Но и в голове… в общем, Шувалов пытался, но сказал, что тут влияние, как это… выражено сильнее. Вот. И тварь ей мозги сожрала. Как-то так.

И этак.

И главное, что ничего-то нового мы и не узнали. Ну, не считая факта, что кто-то научился дрессировать тварей.

То есть к целителям добавились ещё и охотники.

Коллаборация, чтоб её.

Додумать я не успел, потому что Тьма встрепенулась.

— Егор Мстиславович! — я увидел её глазами сторожа, который спешил навстречу. — Егор Мстиславович! Там к вам пришли! Дама! Говорят, что сестрица!

[1] Реальное объявление касается катастрофы, случившейся 2 января 1915 г. Интересно, что в этой катастрофе серьёзно пострадала ближайшая подруга императрицы и большая поклонница Распутина Вырубова. По воспоминаниям Аликс, ноги Вырубовой были практически раздавлены. Имелись сомнения, что она в принципе выживет. Распутин заверил, что всё будет хорошо. И остановил кровь.

«Помню, как меня пронесли через толпу народа в Царском, и я увидела императрицу и всех великих княжон в слезах. Меня принесли в санитарный автомобиль, и императрица вскочила в него и, присев на пол, держала мою голову на коленях, а я шептала ей, что умираю» (из воспоминаний Вырубовой'

[2] Имеется в виду учебник Баранова «Книга для классного чтения, используемая для обучения родному языку в начальной школе», 1889 г., содержавший сборник текстов, которые рекомендовалось читать и разбирать на уроках. Тексты в книге довольно простые, рассчитанные на детей. Однако проблема в том, что в народные школы приходили и подростки, и взрослые люди. А крестьянам читать о том, что за птица утка или где водятся лягушки было не только не интересно, но и в целом странно.

Тёмное строгое платье, украшенное лишь аккуратным белым воротничком. Смуглая кожа и чёрные волосы, зачёсанные гладко. Волосы поблескивают, отливают будто вороньи перья.

Ворона?

Или вороница, если не та, которая сама по себе, а подруга ворона? Хороша, так-то. Нет, на первый взгляд личико обыкновенное, да и сама женщина в этом своём неказистом наряде выглядит так, что и смотреть не хочется.

Но мы с Тьмой смотрим.

И подмечаем поджатые губы, будто она крайне недовольна. Чем? Тем, что её не пропустили на территорию школы? Или тем, что ей вовсе пришлось сюда идти? Вот качает головой. Вздыхает томно. Поднимает руки, словно невзначай касаясь губ, проверяя, не стёрлась ли помада. Вытаскивает из аккуратной, пусть и не новой, сумки зеркальце. Открывает, косится на себя и снова морщится. Ей не нравится это выцветшее изображение.

Очень не нравится. И губы она кусает по привычке, но тут же себя останавливает, запоздало вспоминая, что приличные дамы себя так не ведут. А вот появление Каравайцева она спиной ощущает, не иначе.

— Егорушка! — она поворачивается, спешно роняя зеркальце в сумочку. — Егорушка… прости, что отвлекаю, я…

— Я рад тебя видеть, — он обнимает женщину. — Сестрица моя. Троюродная.

И фальшь режет уши. Её улыбка тоже кажется притворною.

— Я тебя давно уже жду. Прям испереживался весь.

— Уезжала! — они говорят это громко, не друг для друга, но для сторожа, который вот тут стоит, развесивши уши. И как знать, кому он перескажет увиденное и услышанное.

Спектакль.

Но чуется, что актёры устали до смерти.

— Прогуляемся? — предложил Ворон, разжав объятья. — Ты как, Аглаюшка?

— С превеликим удовольствием…

— А где тут кафе какое есть? Или кондитерская? Чтоб посидеть прилично? — это уже Ворон у сторожа спросил и тот, довольный, что может помочь, подкрутил ус.

— Так это… там, вот, если напрямки, то прямо, а после уж налево. И будет не ресторация, а так. Там и кофий, и еклеры дають! — произнёс он важно.

А я… я понял, что должен это услышать.

Чтоб вас…

— Орлов, — я выглянул из беседки. — Мне надо… в общем, надо. У нашего друга гостья.

— Понял. Проводить к дыре?

— Проводи. И…

— Если вдруг тебя станут искать, то придумать чего-нибудь правдоподобного?

— Скажи, что я в парке где-то. Думаю о смысле жизни и Отечестве.

Орлов фыркнул.

— Может, — Шувалов привычным жестом скрестил руки за спиной. — Тебя проводить? Не до дыры, а дальше?

— Не стоит… или…

— Вечер, — Метелька его поддержал. — А ты по форме. Мало ли что… гимназиста и побить могут.

Это да.

Драк мне точно не надо.

— Решено, — Орлов принял решение. — Дим? Я пойду? Тебе не след подставляться, а мне привычно. Да и веры, если так, тебе больше. Так что… побдишь?

— Куда я денусь. В мастерских побуду, — Шувалов потянулся. — Яр, ты, помнится, говорил, что есть мысли по основе, чтобы не из железа ковать. Что? У нас всё-таки выставка. Проекты.

Это было произнесено с лёгкой укоризной. Я даже немного усовестился, ровно настолько, чтобы пообещать:

— Вернусь и обсудим…

Выставка.

Проекты.

И Ворон, который неспешно удалялся, поддерживал под руку девицу.

— Точно. Вернёмся и сразу обсудим. И… если что, свалите на меня, — Орлов принимал решение быстро. — Я эту дыру нашёл, я и подбил… скажем, в конфетную лавку сбегать. Или ещё куда. По пути придумаем, чего говорить.

Прикрытие вполне логичное.

Розалия, дождавшись, когда в замке повернётся ключ, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. И чтоб её… я поспешно дёрнул Тьму, заставив её расплыться тонкой полоской тени под книжным шкафом. Впрочем, нам и оттуда неплохо было видно.

Её лицо не изменилось так, как у Ворона.

Разве что самую малость. Чуть припухли щёки. Чуть запали глаза. Губы стали уже, а нос — больше. И то не поручусь, что это мне не мерещится. Ноздри её раздулись. Она втягивала воздух шумно, тяжко, выдыхая через приоткрытый рот. И при том водила головой, будто и вправду принюхивалась к чему-то.

Кому-то?

Тьма замерла.

— Совсем плохо дело, — голос у неё сделался низким, мужским. — А я ведь предупреждала, что не стоит слишком уж увлекаться. Стабилизатор — не выход. Но нет, кто меня слушает? Я же женщина. Всего лишь женщина. Что женщина может понимать в серьёзных вещах?

Она бормотала это тихо, под нос, и порой слова становились почти неразличимы.

— Сав? — Орлов дёрнул за руку. — Ты в порядке?

Да как сказать.

— Никита, скажи, а было такое, чтоб твари людьми притворялись?

Роза сгорбилась, голова её вытянулась вперед, причём подбородок вывернулся почти до прямой линии.

— Сейчас, дорогая, сейчас. Потерпи немного, — она и шла-то как-то неправильно, словно само тело стало вдруг неудобно. Вот и подёргивались руки, то растопыривая локти, то вовсе выкручивая неестественно, за спину. — Сейчас мы всё исправим. Всё-всё. И поможем. Он ведь дурак. Сам не примет, но мы всё равно поможем.

— Ну, иногда твари вселяются в покойников, — произнёс Орлов, вытягивая меня из той реальности. — Это ещё та мерзость.

— Знаю. Видел. А так, чтобы в живых… хотя и тут знаю.

Я вспомнил нашу повариху, одержимую сумеречником.

— Но иначе… чтоб… проклятье! Не могу описать. Так, не дёргай пока. Там такое…

Главное, чтоб не стошнило. Не знаю, почему, но сам вид этой женщины вызывал во мне глубочайшее отвращение. И настолько мощное, что, будь я там, не удержался бы, убил.

А вот Тьма застыла.

Роза доковыляла ещё до одной комнаты. Когда-то та была гостиной, в ней сохранились ковры, изящные кресла, сдвинутые к стене, и даже столик для игры в шахматы с шахматами же. Правда, половина фигур отсутствовала, но это же мелочи. Зато шторы были плотно задёрнуты, но Тьме сумрак не помеха. Она потекла следом, изо всех сил стараясь держаться вне поля зрения женщины.

Или того, что женщиной притворялось.

Или…

Ладно, потом подумаю.

Роза подошла к книжному шкафу. Книги из него вытащили, бросив тут же, кучей. И сверху кучу прикрыли желтой скатертью. А вот на полках теперь разместились разномастные склянки, частью пустые, частью заполненные, но не очень ясно, чем. Были совсем крохотные флаконы и аптечные пузырьки тёмного стекла. Какие-то колбы. Пробирки на штативе.

Ручная мельница для приправ, но сомневаюсь, что её перец мололи.

Пара ступок.

Она просто сдвинула содержимое в сторону, не обращая внимания на звон стекла.

— Где же… где же… сейчас, милая. Проголодалась? Мы сделаем… ему хорошо будет, и нам хорошо. Всем хорошо. И хорошо, когда хорошо.

Смешок заставил меня поёжиться.

А ведь по первому впечатлению вполне адекватной казалась.

Деревянный ящичек, скрывавшийся за колбами, Розалия прижала к груди. Локти при этом растопырились, и женщина проворчала:

— Да не рвись ты. Сама всё равно не сможешь.

Это она кому? Тени?

Или… нет. Ни Призрак, ни Тьма не пытались завладеть телом. Но в теории… в теории я слишком мало знаю, чтобы такие теории строить.

Однако она не охотник. У неё был дар. Я же видел. И сейчас вижу. Он не исчез, но будто втянулся в тело, скрылся, как огонь скрывается под шубой пепла.

Вернувшись в комнату, где храпел во весь голос Ворон, Роза нервно оглянулась, пристроила ящичек на край дивана и вышла, чтобы вернуться с парой табуреток. На одну она переставила ящик, причём пальцы Розы дрожали, как у наркоманки со стажем. И выражения лица было соответствующим.

А если она его прибьёт?

Может, пора спасать Ворона?

Нет. Убрать её успею в любой момент. Пока наблюдаем.

Из коробки, подтверждая мои догадки, появился шприц. Такой вот, серьёзных размеров с весьма солидной металлической иглой. Её Роза кое-как опалила на огне свечи, которая тоже лежала в коробке.

Как и жгут.

Рубашку с Ворона она буквально сдирала, едва ли не урча от предвкушения. Главное, что сам Ворон не шелохнулся, лежит, посвистывает.

Роза протёрла сгиб локтя ваткой, потом вполне себе профессионально затянула жгут. При этом движения её стали уверенней, чётче. То ли тварь уступила место человеку, то ли сама уже научилась. Игла вошла в синюшную вену, и в стеклянное тело шприца полилась кровь.

Вот… она реально такая чёрная?

Или это я так вижу?

Или дело в том, что у Ворона уже и кровь не совсем та, человеческая?

— Иди, давай… сюда… — Роза медленно тянула поршень, жадно облизываясь. А Ворон вдруг замер. Ноздри его дёрнулись, точно принюхиваясь.

И она замерла.

— Спи… спи… — Роза оглянулась и, сунув руку в декольте, вытащила склянку, запечатанную резиновой пробкой. Её она вынимала зубами. А потом, поднявшись, оттянула губу Ворона и вытряхнула на неё пару капель. Тот, заворочавшийся было, застыл. — Вот так. Плохо не будет. Будет хорошо… Агнесс… трусиха… слышишь? Не слышишь. Испугалась. Тогда надо было понять, чего она стоит. Только и способна, что болтать, а на большее… простейшее дело поручили, а она… но спи, спи. Я понимаю.

Она вернулась на табурет и подняла шприц. Крови в нём набралось на две трети.

— Хватит? Хватит. Нам надо немного… сейчас.

Роза вытащила иглу, ловко прижав к месту прокола ватку. И руку Ворону согнула, даже повернула его на бок, чтоб рука эта не разогнулась ненароком.

Потом поднесла иглу к носу, понюхала.

Подняла взгляд на потолок. И вернулась на табурет, чтобы задрать подол платья. Ну да, на ногах тоже вены есть, но это как-то… совсем извращённо?

Я ещё могу понять наркоманов, однако это… это в голове не укладывается. Я наблюдал, как она ловко, выказывая немалый опыт, вгоняет кровь Ворона себе.

Зачем⁈

— Хорошо? Да и мы к нему привыкнем. И он начнёт нас чуять. Как своих. Правда? — Роза облизала губы, а потом, встав на четвереньки, подползла к лежащему Ворону. — И поймёт, что нужны мы… только мы… ты и я.

Ты и я.

Значит, она как минимум отдаёт себе отчёт, что в ней есть тварь. И пытается с этой тварью ужиться? А если… Если вдруг кто-то нашёл способ…

Целители универсальны в воздействии на обе стороны силы.

Это как-то одно с другим увязывается, но как?

И главное, на хрена?

Вопрос, кстати, основополагающий.

— У-ы-ы-р… — низкий вибрирующий звук заставил Розу обернуться. А Тьму едва не зарычать в ответ. Так… ну, ожидаемо, как по мне.

Ворон всё-таки очнулся и сел.

Или уже не Ворон?

Его лицо шевелилось. На нём то появлялись черты лица, точнее лиц, то исчезали. Вот нос стал тоньше и изящней, губа приподнялась, чуть припухла и тут же вытянулась ниточкой. Заострился подбородок, выпуская рыжие кучерявые волоски.

И те исчезли, сменяясь гладкостью девичьей кожи.

— Ар-р-р… — существо наклонилось и почти свалилось с дивана, но успело подставить руки.

— Проснулся, да? — Роза, правда, не испугалась совершенно. — Устал взаперти сидеть? Смотри, что у меня есть.

Она вытащила из ящика очередную склянку, а из неё — пробку.

Запах…

Тьма и та замерла, потому что по её ощущениям аромат был совершенно волшебным. Он манил. Он дурманил. Он заставил Ворона замереть.

— Сейчас… — Роза сунула палец и мазнула себя по шее. — Вот так…

И сама опустилась на корточки.

— Чуешь? Свежая.

Он подполз.

Я закрыл глаза, правда, это не помешало смотреть, потому что картинка была в голове. Но Ворон, который жадно обнюхивает шею Розы, не то, что я бы хотел запомнить.

— Тише, тише… — а вот она смеялась.

И сама же обняла его.

Притянула.

Впилась в губы, опрокидывая на пол.

Нет, это уже для конченных извращенцев. И я потянул Тьму из комнаты. Пока они тут, надо квартиру обыскать. За дверью раздался рык и визг, и снова вой.

Потом скулёж.

— Сав? — Никита очень вовремя вытащил меня. — Ты чего? У тебя такое лицо…

— Какое?

— Будто сожрал чего-то порченного. Не отравился часом?

— Впечатлился, — сказал я. — Там… в общем. Потом. Всем. Чтоб не дважды… такое… надо будет…

Передавать через Шувалова, потому что если я прав в своих догадках, это многое меняет. И… дерьмо. Редкий случай, когда я не хочу быть правым!

В ванной было грязно. Чем-то воняло. Какие-то банки, но уже не лабораторные, а куда больших размеров. Труха. Мешки с непонятным содержимым. Весы, впрочем, не аптекарские, а обычный безмен.

В соседней комнате чемодан.

В нём — бруски мыла, ленты какие-то, платки. Пачка листовок, перетянутых бечёвкой. Одежда. Обувь. И тетрадь с записями. Мы заглянули.

Стихи? Средней паршивости, как по мне. Но написаны аккуратным почерком. Почерку завидую.

Фото на столе. И мелкие ассигнации, придавленные булыжником. В дальнем углу — железные коробки, мотки проводов…

В общем, странная квартира.

Мягко говоря.

— Ты… — голос Ворона отвлёк нас от изучения шкафа, где рядком висели чёрные платья. — Ты что творишь, дура!

— Полегче.

— Ты…

— Тебе стало плохо, я помогла…

Надо же, к разговорам перешли. Стало быть, можно возвращаться. И Тьма послушно заглянула в замочную скважину. Очень удобно, оказывается, когда у тебя нет постоянной формы. Ворон стоял, дрожащими руками пытаясь застегнуть рубашку.

Правда, в ткани виднелись дыры, но его это не смущало.

Как Розу не смущала её нагота. Она растянулась на полу, запрокинув руки за голову, разглядывая Ворона с насмешкой.

— Ты это устроила!

— Что именно?

— Это… это… — он не найдя слов обвёл комнату. — Зачем? Думаешь, для меня это что-то да значит?

— Если не значит, то зачем так переживать? — Роза накрутила на палец локон. А за Вороном она наблюдала превнимательно.

Ну а мы — за ними.

— Ты тварь!

— Можно подумать, ты другой.

— Я…

— Сядь, — это прозвучало жёстко, но Ворон не спешил подчиниться. И Роза вздохнула. — Да успокойся ты. Не в тебе дело.

— А в чём?

— В них. Их тянет друг к другу. И я просто позволила… позволила, — она выделила это слово. — В конечном итоге, нам ведь говорили, что это хороший способ сбросить внутреннее напряжение.

По лицу вижу, что не убедила.

— Ты поплыл, — Роза потянула на себя покрывало. — И это плохо. Я понимаю, что ты вынужден использовать его возможности почти постоянно.

Его — это тварь?

— И при этом ты держишь его под жёстким контролем. В твоей ситуации это оправданно, я понимаю. Нельзя дать повода… но тебе ведь плохо. И ему плохо.

— И? — Ворон чертыхнулся и потряс руками. — И ты просто… ты просто отключила меня! И выпустила это!

— Я дала ему немного свободы.

Пальцы у Ворона тряслись.

— И часто ты даёшь своей твари свободу?

— Случается, — Роза пожала плечами. — И в этом твоя проблема.

— У меня нет проблем!

— Неужели? — Роза вот тоже не поверила. — Есть. Ты на краю. Ты не способен обойтись без стабилизатора. Тогда как наша цель — это найти гармоничный способ сосуществования с ними.

— Через… через… это вот?

— Через удовлетворение их потребностей. Да, они вполне примитивны, — Роза поднялась, медленно так, явно рисуясь. — Но меж тем это потребности. В отдыхе. В еде. В продолжении рода. Человек, если подумать, тоже животное. Просто немного более цивилизованное.

Она хотела прикоснуться, но Ворон сделал шаг назад.

— Прислушайся. Ты шёл сюда, едва сдерживая его внутри. А теперь? Он спокоен. И ты спокоен. И увидишь, ближайшие несколько дней тебе и стабилизатор не понадобится.

— Хватит, — Ворон взмолился. — Пожалуйста, замолчи.

— Почему?

— Потому что… просто замолчи… я…

— Ты не этого ждал, верно? — она обернулась покрывалом, показывая, что больше не собирается покушаться на честь Ворона.

— Да.

— Как и я. Но теперь отступать некуда. Мы или сдохнем, или примем их, всех, целиком, с их животными порывами, потребностями и желаниями. Примем и научимся жить. Вместе. Станем одним. И тогда новый мир станет нашим. Оба мира станут нашими.

Ворон поморщился.

— Не веришь? — она сделала шаг. И Ворон снова попятился. — Понимаю. Тебе плохо. Мне тоже было плохо, пока я отторгала её.

Роза положила руку на грудь.

— Подавляла волю. Отказывалась признавать, что она тоже имеет право хотеть.

— Чего хотеть? Хотеть жрать людей?

— Нет. Это… это твой разум интерпретирует её порывы так. И потому они вызывают отвращение. На самом деле ей не нужны люди. Не сами люди. Лишь их эмоции…

— Душа?

— Энергетика.

— Душа.

— Энергетика! — повторила она с нажимом и вскочив, вцепилась пальцами в лицо Ворона, дёрнула его, заставив опустить голову. — Прекрати. Никто не претендует на душу. Её существование вовсе не доказано, но вот энергия им нужна. Они сами здесь суть энергия, поэтому она — их пища. Ты ведь не роняешь слёзы над котлетой? А ведь, чтобы получить мясо, приходится убивать. Тогда как им достаточно малости. Капли сил, которые люди каждый день выбрасывают в мир. Подбери их, и мир станет чище. Он спокойней. А ты…

Ворон вывернулся и огляделся.

— Рубашку дай. Если я вернусь в рванье, возникнут вопросы.

У меня уже возникли. И такое количество, что даже не знаю, с какого начать.

— Сейчас, — Роза выскользнула из комнаты.

— Тварь, — процедил Ворон вслед и дёрнулся. Лицо его смяло, рука дёрнулась, а кожа пошла трещинами. Но он сделал вдох. — Да не ты… она. Хотя ты не лучше. Все вы… чтоб. Дурак.

Он стукнулся головой о стену.

— Дурак, дурак, дурак…

Вот тут я с ним полностью согласился.

— Я… — он остановился под насмешливым взглядом Розы. И рубашку принял. — Мне нужно увидеться с Гераклитом. Передай.

— Передам.

— Роза, я серьёзно. Или я встречаюсь, или просто ухожу.

— Ты не сможешь уйти.

— Посмотрим… — он накинул мятую и грязноватую рубашку, явно чужую. Впрочем, это обстоятельство Ворона ничуть не волновало.

— Зачем тебе?

— Затем… неспокойно. Что-то не так со всем этим делом.

А чутьё у него было.

— Что?

— Пока не могу сказать, но интуиция…

— Ты хочешь, чтобы я побеспокоила занятого человека из-за твоей интуиции?

— Да, — Ворон отстранился, не позволив ей застегнуть пуговицу. Собственные его пальцы откровенно дрожали.

— Он разозлится.

— Переживу.

— Он занят. И я не уверена, что в ближайшие дни он найдёт время, чтобы…

— Хватит, — Ворон оборвал её. — У него неделя. Или он найдёт время для встречи.

— Или?

— Или я пойду к Синодникам.

— Что⁈

А вот это удивило не только Розочку. Рот её округлился. Лицо же… о да, она снова стала другой, словно из-под человеческой маски выглянула.

Выглянуло… нечто.

И оно оскалилось.

— Нам обещали новый путь. И новый мир. Для всех. Помнишь? Он говорил, что мы станем новыми людьми, первыми там… но вместо этого, — он развернул Розу к стене. — В прошлый раз на ней висело зеркало. Но ты его убрала. Почему?

— Т-ш-сы… — она зашипела.

— Потому что оно показывало правду. Мы становимся не новыми людьми, Роза. Мы становимся обычными тварями. А я на такое не соглашался. Так что… неделя.

[1] Реальная заметка, датированная 1908 г

— То есть… — Шувалов заложил руки за спину. — Ты хочешь сказать, что он… тварь? Или одержимый?

Смеркалось.

Мы вернулись раньше Ворона, хотя и позже, чем следовало бы вернуться приличным ученикам. Но дыра в заборе, в отличие от сторожа, лишних вопросов не задавала. А посиделки в мастерских весьма удачно затянулись, точнее, начавшись в мастерских, они перебрались на улицу.

Мол, погода пока держится и грех такое упускать. А свежий воздух отрокам очень полезен. И булки, которые помогут восстановить силы после учёбы. Булки подали с кухни, и Шувалов сумел стащить пару для нас, чем укрепил меня в мысли, что цыганская кровь даром не прошла.

Вот с виду — аристократ высочайшего пошибу. А булки тащит.

— Не такой, как… — я глянул на Метельку и того передёрнуло. — Нет. Тут что-то другое.

Зорьку он помнил не хуже меня.

— Не сумеречник.

Я прикусил губу, пытаясь оформить мысли в слова.

— Сумеречник — одиночка. И прячется. А тут… как я понял, именно тварь даёт Ворону возможность менять силу. А ещё тянет из донора информацию.

И тогда понятно, как. Роза эта про энергетику говорила, стало быть, аура это, тонкое тело или ещё чего, но оно связано и с личностью, и с душой.

И с памятью тоже.

Поэтому и понятно, что тварь цапанула и крови. И силы.

И вновь же, парень тот был не из одарённых, как и Егор Мстиславович. У одарённых дар щитом, стало быть, с ними так легко не получится. Потому и понятно, что возможности хоть и большие, но ограниченные. В свите Государя, небось, неодарённых не так и много.

— Когда тварь подселяется в человека и выедает душу, она человека под себя подминает, — я заговорил. — А тут Ворон её использует, как…

— Охотник? — озвучил мою догадку Орлов. Он с нашей прогулки вернулся весьма задумчивым. И булку жевал с крайне отрешенным видом.

Но жевал.

— Нет, — об этом я тоже думал. — Я не ощущаю его… в общем, никак не ощущаю. А не я, так Тьма бы почувствовала, будь он охотником.

— Соглашусь. Я присматривался. Ничего, — Шувалов был краток.

— Погань, — как и Демидов.

— Ещё какая. Не знаю… вот если так, с лица ничего особо ужасного нет. Глаза там не появляются, щупальца, жвалы и ещё чего-нибудь этакого. Честно, люди встречаются куда как более страшные. После ожогов там или других ран. Но тут…

Как передать то чувство отвращения, которое возникло при виде этого создания? Совершенно необъяснимое, но вполне живое даже теперь, спустя время.

Меня вон передёрнуло.

— Тут такое… — я откинулся и упёрся затылком в тёплое дерево. В нашей беседке было тихо. Издалека доносились голоса — мальчишки затеяли играть в лапту. И Серега потянул Елизара к остальным.

То есть ещё раньше, до нашего возвращения.

А я…

Нет, не стал мешать.

Там хватит людей, да и сомневаюсь, что Ворон сейчас в состоянии что-то сделать. И Призрак приглядывает опять же.

Тьма держится рядом.

И я ощущаю и её эмоции, которые, пожалуй, можно расценить, как смятение. То создание не было тенью в полной мере. Тьма не воспринимала его, как тень. Но и человеком не видела. Именно это и ставило её в тупик.

А что если…

— Новый мир, — я произнёс это вслух. — Они взяли это название не потому, что хотят построить новый мир здесь. Через революцию и всё такое… в смысле, землю крестьянам и фабрики рабочим. То есть, революция будет — но не такая. А куда более грандиозная. Они замахнулись не на страну. На мироустройство.

Меня не торопили.

А я вспоминал.

Тот я, который не особо любил читать. Да и фантастику не сказать, чтобы жаловал. Глупостью оно казалось. Забавной выдумкой, на которую обычно не хватило бы времени.

Тут же…

— Ихтиандр.

— Что?

— Человек-рыба.

— Ворон? — уточнил Орлов, облизав пальцы.

— Нет… просто идея. Смотри, морей на планете больше, чем земли. И сугубо теоретически — это отдельный мир, огромный, незаселенный. И вот представь, что кто-то решил бы заселить его. Но не так, чтоб там острова создать или корабли. Нет, поселить человека в воду.

— Как? Он захлебнется, если не дарник, — резонно возразил Орлов.

— Именно. Захлебнется. А если взять, скажем, от рыбы жабры и приделать человеку, чтоб он мог дышать?

На меня посмотрели так, что стало ясно — про Ихтиандра в этом мире точно не слышали.

— Рыба маленькая, — Орлов показал пальцами. — А человек большой.

— Есть большие рыбы, — Шувалов склонил голову. — Даже огромные. Акулы например. Но дело не в них. Это лишь образ. Тот мир — как море, верно? Огромный, необъятный и незаселённый.

Условно. С точки зрения нынешнего, потому что заселен он как раз был и весьма плотно. Даже условно-разумная жизнь наличествовала.

— Но для большинства людей он не пригоден… — Орлов быстро подхватил мысль и она его настолько поразила, что он вскочил. — И не из-за воды… как раз там земля как земля, вода как вода. И воздухом вполне можно дышать. Только…

Твари водятся.

А ещё нормальные люди там слепы. И беззащитны. У них есть ружья, пулеметы и даже пушки. Поезда, которые можно заковать в железно. Флот и армия. Но всё это бессмысленно, пока мир не пригоден для жизни.

— И ты думаешь, что кто-то решил… что кто-то взял тень и скрестил её с человеком? — Орлов-таки произнёс это вслух.

Слова повисли в воздухе.

— Это же… это ж… — он нелепо взмахнул руками.

Звиздец.

Причём полный.

— И в результате Ворон стал, как охотник?

— Нет. Даже те, которые нормальные охотники, обычные, они своих теней держат в себе. И ими управляют. Но они остаются отдельно, а тени — отдельно. Мы связаны, да, но всё равно разные.

Я выдохнул.

Вот именно.

Есть я. Есть Тьма. И есть Призрак. И даже при том, что форма теней далеко не постоянна, но она имеется. И воля. И разум какой-никакой.

— А вот их связали крепко-накрепко. Тварь рвалась из него, но меняя тело. А та девушка выпускала, но как бы тоже в своём теле. Будто её засунули внутрь, как демона в бутылку.

— Мерзко даже на слух, — признался Орлов.

— И на вид не лучше, — я скривился, вспоминая.

Именно, эта противоестественность, соединение несоединимого и вызывало такую реакцию.

— И что делать?

Вечный вопрос.

— Сначала рассказать. А до того… постараться делать вид, что всё идёт, как должно. И лучше держаться от него подальше. В общем, у нас ведь есть, чем себя занять, верно? Кресло это для детей. Проект опять же. Вот им и будем увлечены.

— И оставим его без присмотра⁈ — Орлов вскочил.

— Почему же… присмотрю.

Чтоб…

А ведь завтра пятница, послезавтра — выходные, на которые имелись свои планы. Хотя…

— Дим, твой отец ничего не говорил про выходные?

Шувалов покачал головой.

— Просил передать, что он ещё не готов.

И хорошо.

Просто таки отлично, потому что при всём желании находиться одновременно в двух местах у меня не выйдет.

— Каравайцева попробуют убрать, — Яр озвучил мои собственные мысли. — Если всё так, как ты говоришь.

— Согласен, — кивнул Шувалов.

— Почему? Если он им нужен, то на встречу согласятся, — Орлов заложил руки за спину.

— Вопрос, настолько ли нужен. С одной стороны, конечно, через него на выставку попасть проще. С другой… а сколько их таких ещё есть? — Шувалов был задумчив. — Вряд ли, конечно, много, но…

— Немного.

Я помнил две пробирки.

Чёрная жижа, белая жижа. Одну получали из тварей кромешных, поэтому и логично, что установки держали в том мире. Другую — из людей. И смесь… стабилизировала? Связывала две части разных миров?

В любом случае — это непросто.

И тут найти одарённых, и там запустить ту штуку. И выходит, что не может быть их много.

— Значит, с одной стороны он им нужен. А с другой — представляет опасность, — Демидов умел делать выводы. — И вопрос, что перевесит.

— Именно.

А я не знаю, что будет лучше для нас. Чтобы Ворон встретился с этим Гераклитом? Показал его? Хорошо бы. Но где состоится встреча? Здесь? Или на той стороне? Смогу ли я проследовать? Смогу ли увидеть того, кто прячется за именем?

Кто он?

Охотник? Целитель? Вовсе с иным даром? Есть ли у него тварь и какая?

И справлюсь ли я с ним и той тварью?

Что-то прямо сомнения гложут.

С другой стороны Не только меня они гложут. Причём Роза своими манипуляциями много сделала, чтобы укрепить его в этих сомнениях. Он ведь умный. Он понимает куда больше, чем сказал. И характер имеет. И факт, что им вот так воспользовались, фактически опоив, выпустив в тело тварь, его сильно задел.

Настолько ли сильно, чтобы сменить сторону?

Не знаю.

Всё осложняется его идейностью. И упёртостью. Но если Ворона попытаются убрать, это поможет. Нам. Главное, чтоб реально не грохнули. В общем… вопросы-вопросы-вопросы.

— Ненавижу ожидание, — Орлов поднял взгляд к потолку. — Бесит.

И не его одного.

— Это, батенька, просто безделье сказывается, — Демидов хлопнул его по плечу. — Ты поработать попробуй, глядишь, всё станет не так и печально.

Пятница.

Хороший день хотя бы потому, что впереди суббота. И Ворон ожил. Я видел, как накануне он допоздна метался по комнате, то подходил к двери, будто пытаясь решиться, распахнуть и сбежать. Ну или выйти, что глупо, потому что не так тут и высоко. Он даже руку вот как-то протянул, но убрал. Спрятал руки за спину, попятившись к двери. Потом рванул к окну, распахнул его и, высунувшись, лёг на подоконник. И дышал, сипло, натужно, будто мало ему было воздуха.

А к завтраку вышел бодр и свеж.

И с виду доволен жизнью.

Я, конечно, догадывался, что причиной тому — две капли, которые он дрожащей рукой вытряхнул на серебряную ложечку, и серебряной же булавкой смешал. А потом слизал и застыл так, с ложкой во рту, закрытыми глазами.

Посидел.

Разделся. Обтёр полотенчиком пот, который проступил по коже и так прилично выступил. Однозначно, зелье было не без побочки. Но помогло.

Ворон вон теперь улыбается, раскланивается. И Эразму Иннокентьевичу руку пожал, как будто и не было разговора накануне. Тот вот слегка нахмурился, явно не очень понимая, как перемену этакую расценивать. Но отказываться не стал.

А там и вовсе не до политесов стало.

Уроки никто не отменял. Пока.

— … и потому все, кто планирует принимать участие в выставке могут временно, с согласия классного руководителя, сиречь меня, — Ворон чуть наклонился, будто здесь были варианты. — Получить разрешение на учебу по индивидуальному плану.

Это я что сейчас пропустил?

— Безусловно, вы обязаны будете самостоятельно разобрать темы, хотя по просьбе Евгения Васильевича расписание было пересмотрено с тем, чтобы временно уменьшить нагрузку…

Это я едва важное не пропустил!

— … однако следует помнить, что наставник в праве потребовать ответа по любой пропущенной вами теме или же выдать индивидуальное задание.

То есть, нам можно не ходить? На учёбу?

— Егор Мстиславович! — Потоцкий вытянул руку. — А если раньше не собирался, а теперь собрался? Чего надо?

— Вы, как понимаю, про участие в выставке? У вас имеется идея?

— Ага.

— И какая же?

— Ну, — Потоцкий поднялся и огляделся. — Какая-нибудь…

— Что ж, похвально. В таком случае для начала вам необходимо оформить вашу какую-нибудь идею таким образом, чтобы я и Георгий Константинович могли составить о ней мнение. Не обязательно расписывать подробно, достаточно краткого вольного изложения. Тезисно. Но так, чтобы тезисы хотя бы приблизительно отражали вашу мысль.

— А… ага. А… ну… как бы… вот чего подумал… только не смейтесь, — Потоцкий нервно огляделся и вид у него был взъерошенный.

— Никто и не собирается.

Я точно не собирался. Я раздумывал, как бы воспользоваться лестным предложением.

— Я даже не уверен, что так оно вот надо, но… просто… так вот подумалось… такое…

Всё же Ворон терпелив. И Потоцкого не торопит. А тот всё мнётся.

— Чтоб бабские школы открыть… вот… нет, я знаю, что они есть! Знаю… но я не те, которые есть. Я про другие…

Кто-то всё-таки хихикнул.

— Не вижу ничего смешного, — сухо произнёс Ворон.

— Потоцкий будет баб учить!

— Не думаю, что он обладает для этого достаточной квалификацией, однако она и не требуется. Требуется умение увидеть проблему и предложить путь её решения. У вас есть конкретная идея, верно?

— Д-да…

Потоцкий густо покраснел.

— Понимаете… у нас так-то… в общем, имение… и люди… раньше наши были, а потом вольную… ну, как право отменили. Крепостное. Ну, мы-то сами служим. Вот… и… как бы… — он выдохнул. — В общем, мой дед — он предводитель губернского дворянства. Не тут, само собой, а… не важно.

Потоцкий махнул рукой.

— И он вот он занимается, что школами, что медициной. С медициной матушка ему и помогает. Он и добился, чтоб больницу построили, и врачей нанимали. Но с ними сложно. Получается, что мало их совсем. Раньше, правда, и вовсе не было так-то. Из целителей кто поедет свищи вскрывать?

Речь его изменилась, сделавшись уверенней.

— Нанимать дорого приходилось. У земства нет таких денег. Да и многие против-то были, чтоб те, которые есть, попусту тратить. А теперь лекари-то есть, присылают по государевому указу. Нет, так-то им платят, само собой. Тут строго. И жильё дают, и развоз земство держит.[2]

— Но их всё равно мало.

— Да… так вот, матушка говорит, что тяжелей всего, когда на роды зовут. Они и долгие, и тяжкие. А бабы порой и не хотят врача, мол, не мужское это дело. Иные сбегают и вовсе прячутся. По старому обычаю зовут повитух. А там всякие попадаются[3]. Есть те, которые грамотные, но…

— Такие предпочитают работать в городах.

— Точно. А те, что у нас… матушка очень ругается, что порой мрак и дикость. Что порой от них больше вреда. И что школы нужны. Но не городские, а так, чтоб можно было на месте учить, коротко…[4]

— Курсы, — вырвалось у меня.

— Чего? — Потоцкий повернулся и нахмурился.

— Прошу простить, что перебил, — я решил проявить вежливость. Пусть отношения у нас с Потоцким не самые лучшие, но идея толковая. Полезная. — Как я понял, вы предлагаете открыть короткие курсы. Прямо на месте. Скажем, чтобы приезжал приглашённый доктор из серьёзных, на месяц там или два, по приглашению от земства. Читал лекции о том, что правильно, что нет… практика, думаю, у них там у всех имеется. И чтобы принимал экзамен. И сертификат давал. Бумагу.

— Ну… вроде… не знаю. Наверное… матушка говорит, что надо как-то искоренять и среди баб. Что… ну… дичь там такая, что мрак просто. И мёдом мажут иные места…

Класс ответил слаженным гоготом, отчего Потоцкий густо покраснел.

— И соль на раны сыпют, и младенчиков над огнём носют, а то и в воду ледяную окунают, чтоб покрепче были. А про докторов говорят, что они из младенчиков кровь крадут, чтоб продать. Другие — что подменить могут, здорового забрать, а больного подсунуть. Или вовсе сказать, что помер. А младенчика продать барыне. А сами хлеб пихают, особенно, когда молока нет. Пожуют и в рот. И повитухи, и бабы. Порой в жир ещё макнут, чтоб вкусней. И что так тоже нельзя. А они давятся, и зараза всякая от того приключается[5]. Маются потом животами. Ну и так-то.

— Тут надо разделять по-хорошему, — сказал я. — Одно дело — для повитух школа, но при ней можно и для матерей. Чтоб объясняли, чего можно, а чего нельзя. Только… тут тогда надо плакаты рисовать. Ну там всякие. С рекламой, только не духов, а того, чем младенцев кормить можно и нельзя.

— Ага…

— Ясно, — Ворон прервал дискуссию. — Тема действительно сложная. И идея неплохая, думаю, вас стоит подумать и попытаться изложить сказанное. А там уже и решим, в какую сторону двигаться.

И руками хлопнул, давая понять, что дискуссия окончена.

— Пока же, коль уж мы разобрались с делами текущими, предлагаю вернуться к теме прошлого урока. Кто готов выйти к доске?

Сразу стало тихо и мертво.

Михаил Ломоносов, Ода Всепресветлейшей Державнейшей Великой Государыне Императрице Елисавете Петровне на пресветлый торжественный праздник Ея Величества восшествия на Всероссийский престол ноября 25 дня 1761 года.

Людей в гимназии нынче было много. В распахнутые ворота тянулась вереница родителей. Разряженные, каждая на свой вкус, дамы. Солидные господа, вежливо раскланивавшиеся друг с другом. Слуги с корзинами и корзинками. Кто-то даже чемодан нёс.

— Так родительский день, — сказал Орлов ещё утром, когда нам подали не просто завтрак, но праздничный. Праздничность заключалась в ассортименте ягодных киселей и французских булках, заменивших привычные куличи. — Его аккурат в конце августа устраивают. Вот и приезжают все, кому охота. Или приходят.

Булочку он, усвоивши Метелькину науку с подобающей аристократу лёгкостью, спёр. И теперь отщипывал по кусочку, кидая в рот. При этом выражение на физии его было мечтательно-отстранённым.

И одеться нам было велено парадно.

Оделись.

На Орлове однобортный военного кроя китель из тёмно-синего сукна сидел, как влитой. Про Шувалова и говорить нечего. Он вообще по ощущениям в этом кителе на свет и появился. Вот прям как есть, в нынешнем возрасте. И шитьё золотое, и пуговицы сияющие не казались чем-то избыточным.

Я же чувствовал себя ряженым.

И китель в плечах поджимал.

И пуговицы бесили. И фуражка эта, с кокардой на уши давила. И вообще у меня на сегодня другие планы имелись. А я вот стою, пялюсь на пёструю толпу и думаю, чего делать-то и куда податься.

— Никитушка! — взвизгнула пухлая женщина в бледно-зеленом балахоне, перевязанном пояском. На покатых плечах возлежала жёлтая шаль, концы которой спускались ниже колен. — Никитушка, мне сказали, но я не верила! Как любящий отец…

Лицо у Орлова вытянулось. И булку он едва не выронил.

— … может быть так жесток со своим сыном! — Никиту сгребли и обняли, да так, что он сипло выдохнул. — Но ты тут! Я немедленно поговорю с ним, потому как это недопустимо, чтобы при живых родителях дитя страдало на пансионе.

Орлова ущипнули за щёчку.

— А похудел-то как! А осунулся! И бледный просто жуть… — сама тётка была округла и розовата. — Небось, всё из-за книжек этих. Мучится ребенок, света белого не видит по-за учёбой, мозги сушит.

Орлов попятился, вывернувшись из цепких ручек тётушки.

— Не надо, тётушка. Мне здесь нравится. Позволь представить моих друзей. Это Дмитрий Шувалов…

Тётушка смерила Шувалова взглядом и судя по тому, как взгляд потеплел, сочла годным для общения.

— Яромир Демидов…

Я попятился, потянув за собой Метельку.

— Елизар… — продолжал перечислять Орлов, который, если и заметил мой манёвр, то виду не подал.

Нет уж, не хочу я общаться с тётушкой, тем паче чужой. Дружба дружбой, но со своими тётушками Орлов пусть сам разбирается.

— … я так и сказала Диночке, что она просто обязана тебя навестить! Вы ведь так дружили в детстве. И она вся испереживалась, как узнала. Ночей не спит.

Сам.

Исключительно сам. И с тётушками. И с Диночками.

— И зачем, спрашивается, всякой глупостью голову забивать! Мужчине достаточно быть сильным…

Звонкий голос дамы перебивал толпу. Но впереди уже мелькнуло знакомое лицо — на помощь Орлову спешил Шувалов-старший. Нас он предпочёл не заметить, и хорошо.

— … а я говорю, что нормально нас тут кормят. А вот латынь…

— … где ж нормально? А пирожочки? Их Нюрка всю ночь стряпала, твои любимые, с потрошками…

— Я бы съел, — сказал Метелька со вздохом. — С потрошками…

— Ты ж недавно завтракал.

— Ну так… это ж домашнее. Другое. Мама делала.

— Или кухарка.

— Или кухарка. У нас кухарки не было. Н всё одно. Мама ж везла.

Ну да. наверное. И потому на мгновенье становится завидно. Правда, потом зависть тотчас уходит — на моё плечо опускается Птаха и, цапнув клювом за волосы, ворчит:

— Уху!

И Призрак, которого я выпускаю, тоже пытается взмахнуть крыльями, радостно подхватывая:

— Аха!

А Татьяну я сразу и не узнал. В элегантном платье какого-то хитрого кроя, которое умудрялось быть строгим, и солидным, и дорогим, она выглядела тем, кем и являлась по сути — особой высокого происхождения. И Николя рядом с ней преобразился.

Серый костюм. Шляпа-котелок.

Перчатки.

Трость.

А главное, прямая спина и взгляд такой, спокойный, с лёгкой ленцой. Он кому-то кивнул. Перебросился словом. Засмеялся чьей-то шутке, при этом поддерживая сестрицу под локоток.

И вот…

Чувство такое. Навстречу бы пойти. Сказать что-то этакое, простое и лёгкое. А язык вдруг к горлу присох. И накатило. Не здешнее, а из той, прошлой жизни.

Там, в интернате, были и такие, как я, никому не нужные, но были и другие. Временные. Те, кого отправляли «ввиду сложных жизненных обстоятельств». Или вот изымали социальные службы, при том не лишая родителей прав. Нет, навещали не всех, но…

Навещали.

И этих визитов ждали все. Малышня прикипала к окнам, и каждый надеялся, что сегодня придут к нему. Даже если знал, что приходить некому, что нет у них родни. Но ведь хочется верить в сказку. В обнаружившегося вдруг папашу, что вспомнил о сыне. Или в троюродную тётку, которая одинокая совсем и теперь, утомившись одиночеством… в общем, сочиняли.

Много.

Те, кто постарше, уже держались наособицу, на малышню поглядывая со снисходительным презрением. Они-то знали, что никто не придёт.

Я знал, что никто не придёт. Но продолжал ждать. Там, внутри, пряча это ожидание под масками наносного цинизма. Тогда ещё наносного. Продолжал верить в чудо, которого не случалось. Не со мной. Как же мы тогда ненавидели тех, к кому приходили. Не важно, кто — алкоголичка, что вдруг вспомнила о детях, старуха, которой опека не разрешала забрать внуков, или просто кто-то совершенно посторонний. Главное, что у них вот чудо случилось.

А у тебя…

Выходит, что и у меня случилось.

— Сав, — Метелька дёрнул за рукав. — Ты чего?

— Ничего. Голова закружилась чутка.

— Вроде ж по голове тебя Еремей не бил.

А стоило бы.

Или не поможет? Или это к психологу надо, травму прорабатывать? Интересно, в этом мире психологи имеются? Или ещё не изобрели?

— Тань, — я помахал рукой, чувствуя себя одновременно и счастливым до одури, и раздражённым. Какое счастье? С чего? Для полной картины осталось только разреветься.

Или снова гормоны?

Нет, на них многое свалить можно, но тут просто одно с другим совпало. И вот… как оно есть.

— Савелий! — она улыбнулась сдержанно, но Птаха на плече ухнула и, ущипнув меня за ухо — вредная тварюга она всё-таки — перепорхнула к сестрице. — Ты выглядишь… солидно.

— А ты — чудесно.

И что ещё сказать? Умного. И чтоб моменту соответствовало? И чтоб без соплей. А главное, чтоб чувство это, саднящее, исчезло напрочь.

— Как настоящая дама, — благо, Метелька выручил. Вон и кивнул ещё, мысль подтверждая. — Взаправдошняя в смысле.

— Взаправдошняя и есть, — Татьяна не удержалась и поправила его картуз, съехавший на ухо. — Ну что, будете показывать, что у вас тут да как? Или сразу поедем?

— Нам… не надолго бы, — я замялся. — Тань… тут такое… в общем, кое-что узнал…

Я обернулся, хотя и без того знал, что Ворон сидел у себя в комнате. Заперся, обложился тетрадями, одну и раскрыл. Так над нею, раскрытой, и завис.

Минут уже пять пялится.

И явно не о вычитании со сложением думает.

— Да, Еремей предупредил, — она кивнула. — Здесь неподалёку милое кафе имеется. Дозволение мы получили. И думаю, там вполне себе удобно будет побеседовать.

Вот и отлично.

Если неподалёку.

Взгляд сестры скользнул по парку и мелькнуло в нём какое-то разочарование, что ли?

— А пойдём, — я вдруг понял, что дела делами, но ничего-то страшного не случится, если я проведу сестрицу по окрестностям. Ей ведь интересно.

И даже не в этом дело.

Она так давно нигде не была, кроме дома вот и госпиталя. И одевалась сегодня так тщательно не только ради меня. просто… общество.

Люди.

— Тут парк небольшой, но в целом красивый. И беседка одна имеется. Если ты не спешишь?

— Не спешу, — она улыбнулась так, чуть виновато. — Здесь очень мило.

— А Тимоха тоже в гимназии учился?

— В гимназии — нет, но в университете учился.

Ага. Спросить бы его. Хотя он уже потом, после папеньки учился. И лет прошло прилично. Ни одни слухи столько не живут.

— А ты?

— А я только дома. Дед был против. Учителей мне выписали самых лучших, каких только можно в Городне найти, — Татьяна шла неспешно, опираясь на руку Николя.

Неплохо они выглядят вместе.

И надо бы разбираться с этим делом поскорее. Пусть женятся. Пусть думает о платье, цветах, гостях и о чём ещё положено женщине думать перед свадьбой, а не о заговорщиках и взрывах.

— Он не считал, что образование женщине не нужно. Скорее…

— Боялся отпускать?

— Да, — согласилась Татьяна. — И я его понимаю. Теперь понимаю.

— Тань, тут неплохо. Я думал, честно, будет хуже. А парни нормальные. Орлов вот. Шувалов…

При упоминании этого имени Татьяна закатила глаза.

— Совсем достал?

— Не то, чтобы… но охрана в госпитале поменялась.

— Дополнилась, — поправил Николя.

И почему меня это не удивляет?

Зато на душе определённо полегчало.

— Корпус собираются строить рядом. Вот охранники приглядывают за работами. И чтоб кирпич не воровали, — Татьяна наморщила нос.

Исключительно.

В этой ситуации, полагаю, не только Шуваловых волнует сохранность кирпича и порядок на грядущей стройке.

— Демидовы тоже вкладываются, — Николя чуть коснулся тростью земли. И вот здоровая ж бандура, но обращается он с нею как-то легко, привычно. — К нам доставили пациента…

— Демидова?

— Да, — Татьяна привстала на цыпочки. — А там что?

— Флигель. А в нём ученические лаборатории. Кстати, Николай Степанович, а вам Шуваловы про новую систему очистки крови не говорили?

— Даже демонстрировали.

— И как?

— Великолепно! — Николя взмахнул тросточкой. — С одной стороны, конечно, есть спорные моменты и я бы предложил доработать, но сама идея… и даже в нынешнем формате эта система способна спасти многие жизни.

— Эй! — донеслось сзади. — Дамочка! Погодите!

— Так а что с Демидовым?

Я оглянулся, но понять, кто кричал и кому было сложно.

— Пойдём, тут есть одна беседка. Уединённая. Мы там сидим обычно. Ну, я и ребята.

— Классический случай заражения тёмной… не сущностью, поскольку мне кажется, что о конкретной сущности здесь говорить смысла нет. Скорее мне видится, что молодой человек настолько плотно соприкоснулся с кромешной энергией, что каким-то образом впитал её в себя. Вероятно, это произошло на откате. Он исчерпал собственные силы, а дар стремится пополнить запасы извне. Но вместо обычной энергии, нашего мира, вобрал ту, изменённую, которая и встроилась…

— Дамочка! Я кому говорю! Погодите же!

Тут уж мы все обернулись, чтобы увидеть тучного мужчину в тёмно-зеленом костюме.

— Вы, дамочка, вы…

— Это он мне? — осторожно уточнила Татьяна. — Сав, ты его знаешь?

— В первый раз вижу.

— Из купцов, — Метелька поставил диагноз. — Но богатый.

— С чего ты взял?

— Так костюмчик-то у Шумильского шитый.

— Метелька? Ты и в этом разбираешься? — притворно удивилась Татьяна.

Я пригляделся.

Костюм как костюм. Ну да, ткань поблескивает будто искоркой золотой, видно, что высшего сорта. Сидит, вроде, тоже ничего. Во всяком случае, выглядит мужик не кабаном, а человеком серьёзным. В руках тоже тросточка, но поувесистей, чем у Николя. И по чёрному дереву будто лоза золотая вьётся. Камушки поблескивают. И на пальцах поблёскивают.

И на галстуке. Там вовсе крупный, зеленый, с виноградину.

— Про такие давече в «Модном вестнике» писали. Сюртук двубортный из англицкого сукна оттенка «северная ель» с золотою искрой. И ещё вон на пуговках тиснение… — пояснил Метелька, разглядывая пыхтящего мужчину. Тот, поняв, что убегать мы не собираемся, перешёл на шаг. — Опять же вон каменья какие. И борода.

Борода была. Не окладистая, аккуратная такая бородка с двумя седыми дорожками.

— Ну и так-то… видать, что деньга у человека есть, а вот всё одно не такой он, как вы, Николай Степанович, — завершил анализ Метелька. — Стало быть, не из дворянских. Кто тогда? Купец.

— Метелька, да ты настоящий детектив… — я не удержался.

— Чего?

— Потом объясню.

— Доброго дня, — мужчина поздоровался и, остановившись в трёх шагах, проворчал. — Вы чего сбегали-то?

— Простите, не имею чести быть представленной, — произнесла Татьяна своим ледяным тоном. Вот меня пробрало. А Птаха перышки расправила, сделавшись в два раза больше.

И Призрак присел рядышком с сестрицей, голову на бок повернул, разглядывая толстяка с интересом. Гастрономическим. Тьма, наблюдавшая за Вороном, обернулась, почувствовав, что где-то что-то вот-вот случится, но без неё.

— А… да… конечно. Извиняйте. Барон Квасницкий, — важно произнёс толстяк и рученьку протянул, будто для поцелуя. — Осип Бенедиктович.

Имена здесь, конечно.

— Николай Степанович, — Николя руку пожал. — И чем обязаны вашему вниманию?

— Не угадал, — шепнул я Метельке. — Целый барон…

— Из новых, небось. Или он титул прикупил, или папенька его. Не дальше. С виду ж чисто купец, — Метелька сдаваться не собирался.

— А… так это… мальчонку вашего забрать хочу.

— Извините, я вас не понимаю, — льда в голосе Татьяны прибавилось.

— Чего не понятного?

Пожалуй, Метелька прав. Если титул и получен, то очень и очень недавно.

— Мальчонку… — Осип Бенедиктович поглядел на нас и нахмурился. Ему явно не докладывали, что мальчонок двое. И теперь он пытался понять, на которого он претендует. — Забрать… кто тут из вас Охотник?

М-да. А меня предупреждали.

Только я ожидал, что это всё будет как-то тоньше, что ли?

— В общем, я тут узнал, что вы опекуном числитесь. А оно вам надо?

— Надо, — сухо произнесла Татьяна.

— Молодая барышня. Незамужняя. И опекуном? Над мальчишкою? Да ещё и одарённым? Не дело это, девонька. Я ж по-хорошему пока. Пять тысяч дам.

От этакой незамутнённой простоты сестрица дар речи потеряла.

— Поверьте, хорошая цена. И вам выгода сплошная. От докуки избавитесь, — купец загнул палец. — Свободу обретете. Приданое опять же. Глядишь, и мужа сыскать сподобитесь.

— У меня есть жених.

— Жених — ещё не муж, — отмахнулся Осип Бенедиктович.

А Николя стал медленно наливаться краснотой.

— Я ж понимаю. Осиротели. Остались одна-одинёшенька. И барышня, я вижу, порядочная. Не бросили приблудыша…

Скрипнули зубы.

— Жрать? — Тьма всегда обладала удивительным чувством момента. А уж о её готовности прийти на помощь и говорить нечего.

— Маетесь тепериче… так и ему маятно. Вот чего вы ему дадите?

— А вы? — мне прямо интересно стало. — Предложите интересную работу с перспективой карьерного роста и соцпакет?

— Чего? — меня удостоили взгляда. — Этот стало быть? Видите. Наглый. Во взрослые разговоры лезет. Воспитывать и воспитывать. Видно же ж, что не справляетесь.

— Вам лучше уйти, — произнёс Николя. — Иначе я не сдержусь и вызову вас на дуэль.

— Меня?

— Вас.

— Вы? — он и пальцем ткнул.

— Я.

Татьяна нахмурилась, верно, идея ей не пришлась по вкусу, но спорить не стала.

— На дуэль? — продолжал уточнять Осип Бенедиктович.

— Именно.

— Вы не можете!

— Почему? Как человек благородного звания я имею полное и законное право вызвать на дуэль другого человека благородного звания, — пояснил Николя. — Безусловно, повод понадобится веский. Но в конкретно этом случае проблем, полагаю, не будет.

— Дурить изволите, — это было сказано с явным облегчением. — Извиняйте, барышня, ежели чего. Я не со зла, может, сказал, не подумавши. Но и вы, господин… вы сами подумайте. На кой вам оно надобно? С чужим дитём возюкаться? Чай, как оженитесь, то и свои пойдут. Вы вон, видать, не из богатых. А деньга лишнею не будет. Пустите на обзаведение. Семь.

— Простите, не понял.

— Чего ж не понять. Семь тысяч. Или больше хотите?

— Я хочу, чтобы вы ушли, пока я не утратил остатки терпения, — Николя стиснул трость.

— Ну… я-то пойду. Отчего ж не пойти… только… вы ж понимаете, что я туточки не сам по себе. Послали меня.

— Жаль, что недалече, — буркнул я в стороночку, и Метелька хихикнул, явно сообразив, куда именно стоило бы послать этого почтенного человека вместе с его предложениями.

— И вы-то смейтесь, конечно. Я что? Я привыкший. Перетерплю обиду. Да только я ж по-хорошему. Вы, коль так, сами цену назовите.

— Благодарю, но воздержусь. Не имею привычки продавать родных, — даже не ледяным — мертвенным тоном произнесла Татьяна. Только этого типа не проняло.

— Оно-то, может, и правильно… принципы. Слово. Слово в делах торговых многое значит, — кивнул он. — Но вот… оно ж иначей можно. Скажем, прошение подать. В попечительский совет. Чтоб разобрались, как вышло так, что одинокая девица детей воспитывает? Сама живёт не пойми где. И не пойми с кем. То один к ней заглядывает, то другой… нет, нет!

Он спешно вскинул руки.

— Я сам-то вижу, что девица приличная. Но люди… люди-то скажут!

Скажут.

Это уже было не смешно. Потому что реально же скажут. Пока мы в тени держались, всем было плевать на странную нашу семейку. Но вспомнился вдруг доходный дом.

И то, с каким сомнением поглядывали соседи и на Татьяну.

И на Мишку.

И… и родство их нигде не обозначено. А значит, вывернут всё найпошлейлим образом.

— Но вы подумайте, — Осип Бенедиктович отступил. — А то ведь может получиться, что всё и без вашего согласия образуется. На благо детишек… едино на благо детишек… но тогда вы и без мальца останетесь, и без денег. А дуэли… дуэли это дурость…

— Стоять, — я успел перехватить руку Николя и стиснуть. — Не надо никакой дуэли. Я его так убью. Без дуэли. А вы потом заключение выдадите, что смерть произошла вследствие естественной дурости и избытка хамства в организме.

— Такой диагноз, боюсь, не примут, — Николя прищурился.

— Ну я не бюрократ, настаивать не буду. Напишете, чего примут. Тань, вот не вздумай расстраиваться из-за одного идиота.

— Я и не собираюсь, — она вымученно улыбнулась. — Но ты понимаешь, что всё может быть именно так, как он сказал. Соберут комиссию… официально мы не родственники. А даже если бы и были, это бы не спасло.

— Соберут и дальше чего?

— Передадут тебя на попечение. Ему вот или кому-то другому…

— Недолго тогда он попекать станет.

— Он ведь не сам по себе.

— И что?

— Всех не убьёшь.

— Ну… это смотря как целью задаться. Если не за раз, а, скажем, постепенно, по очереди…

Лицо у сестрицы вытянулось.

— Сав, иногда я не могу понять, шутишь ты или серьёзно.

— Сейчас — шучу.

А дальше посмотрим по обстоятельствам.

— Он вас провоцировал, — я взял сестрицу под руку. — Не знаю, умышленно или нет, но если он действительно настолько глуп, что полез, не удосужившись узнать, кто ты…

— А кто я? — в тон ответила сестрица. — И вправду сомнительной репутации особа, за которой ни рода, ни силы. О моей помолвке газеты не объявляли. Николай, это не упрёк. Это факт… да и то…

— Я не та фигура, с которой будут считаться действительно серьёзные люди, — согласился Николай. — Это тоже факт. Хотя и печальный.

— Но если им интересен я, должны были узнать именно обо мне. А стало быть и о Шуваловых там. Орловых…

Зря, что ли, я в приятели набился?

Ладно, не набился. Но такой крышей грешно не воспользоваться.

— Вот и пытаются прощупать… сунутся в этот самый совет. Думаешь, Шувалов позволит пакости строить?

Кому-то, кроме себя любимого?

Кстати, не удивлюсь, если его рук представление. Сперва создать проблему, потом героически помочь в её решении.

Или нет?

Я задумался. Нет, пожалуй, Шувалов умён. И не стал бы затевать игру, которая, коль правда выплывет, способна крепко помешать нашей зарождающейся дружбе.

Значит, кто-то другой.

— Так что в лучшем случае получат по жадным лапам.

— А в худшем? — сестрица успокаивалась.

— А в худшем… в худшем обратимся тогда вон… не знаю. К Слышневу. Он мне обязан. Но скорее всего это так, первая ласточка.

Хотя и жирноватая.

— Выкинь его из головы, — посоветовал я.

— Конечно, — сестрица ответила безмятежной улыбкой. Хмыкнул Николя.

— И никаких дуэлей, — я спохватился. — Честь честью, но здравый смысл дороже.

— А это весьма оскорбительно, — Николя помрачнел. — Я неплохо стреляю, между прочим. И шпагу умею держать…

— Но может статься, что кто-то другой умеет держать её куда ловчее, — парировал я. — Николай Степанович, дело не в вашем умении. И не в чести. И… просто… вы ведь тоже многим мешаете, верно? И нынешняя ситуация, она не обязательно ради меня затевалась. Я могу быть просто поводом. До вас ли дотянуться. До Карпа Евстратовича. Или ещё какую пакость совершить.

Одно знаю, что другого жениха я искать не хочу.

Оба задумались.

Переглянулись.

Вот-вот.

А я лично передам Шувалову, что некоторые кирпичи нужно охранять с особым тщанием.

В ресторации нас проводили в отдельный кабинет, где и стол был накрыт, и гость ждал. Уж не знаю, насколько дорогой, но я, честно, был рад его видеть.

— Доброго дня, Карп Евстратович, — сказал я. И даже поклонился.

Жандарм же поклоном и ответил.

— Мы можем пройти в соседний, — Николя не стал присаживаться, — чтобы не мешать беседе.

— Нет, — я покачал головой. — Вы не помешаете. Наоборот, я бы хотел, чтобы вы, Николай Степанович, поприсутствовали. Мне понадобится ваше экспертное мнение.

Он, кажется, несколько смутился.

— И ты, Танюша. Правда, тема не самая приятная…

— Когда они другими были, — отозвалась сестрица.

Ну а Шувалову Димка пусть перескажет. И если надо, отдельно поговорим.

— Нет, это… совсем неприятно. Отвратительно, — меня передёрнуло, стоило вспомнить. — Но перспективы открывает, при грамотном подходе. Но сам я точно не потяну.

Ворон не будет разговаривать с мальчишкой.

Даже с родовитым. Или, правильнее, тем паче с родовитым? Главное, что однозначно не будет. Всерьёз.

— Тут на днях к нашему Каравайцеву сестрица заходила…

— Розалия Понятковская, — кивнул Карп Евстратович. — Урожденная Гольдбах, но приняла христианство, даже в церкви венчалась.

Значит, за школой приглядывают? Но издали. Я никого не заметил.

— Не суйтесь на ту квартиру, — я попросил, глядя в глаза Карпа Евстратовича. — Не надо.

Он чуть поморщился.

— Боюсь, моё вмешательство в чужую операцию может быть расценено неоднозначно. За ними давно приглядывают. Понятковская в свое время уже привлекала внимание. Около года даже находилась под надзором, но затем его сняли. Она же переехала, замуж вот вышла. И в целом выпала из поля зрения. До недавних пор. Сигнал поступил от дворника, с полгода тому.

То есть, ещё до появления Ворона в школе?

— Но было решено наблюдать.

— Вот пусть наблюдают и дальше, — я поглядел на Татьяну. — Ты… присядь. Там… в общем, Николай Степанович, может, вам доводилось слышать? Никто не пытался часом людей с тенями скрещивать?

— Это и звучит-то противоестественно, — проворчал Карп Евстратович.

— Поверьте, выглядит ещё хуже. В общем… я и сам до конца не понял, что они такое.

Рассказывать я старался кратко, не отвлекаясь, а заодно тошноту давил, которая нет-нет да подкатывала к горлу. И слушали меня, как обычно, внимательно.

А когда я закончил, Карп Евстратович потянул за узел галстука и произнёс:

— Да… уж. Умеете вы… озадачить.

Николя вот ничего не произнёс, но подвинул к себе стакан с водой, поглядел на Татьяну, как-то виновато.

— Слышать… я однажды стал невольным свидетелем беседы. Чужой. Речь не шла об эксперименте. Обсуждалась скорее теоретическая возможность. Даже не возможность. Возможность — это что-то реальное хотя бы в перспективе. А это… это скорее фантазия. Как, если вы читали, история о чудовище Франкенштейна.

Не читал. Но Карп Евстратович кивает. Он, стало быть, читал.

Нет, я-то тоже суть более-менее представляю.

Николя воду выпил, жадно, большими глотками.

— Это произошло в последние месяцы моей работы… на прежнем месте. Я уже давно находился под действием того… препарата, а потому даже боюсь сказать, что из услышанного действительно имело место, а что является плодом моего больного воображения.

— Говорите всё, — махнул рукой Карп Евстратович, — хуже уже не будет.

— Да вы пессимист, — я не удержался. — Оптимистичнее быть надо!

— Это как?

— Всегда есть куда хуже!

На меня поглядели премрачно.

— При такой постановке вопроса я лучше побуду пессимистом.

Ну, подозреваю, что мироздание всё равно сыграет на свой лад, вне зависимости от желаний Карпа Евстратовича, но озвучивать своё предположение не стану.

— Николай Степанович, извините, что помешал.

— Ничего, — Николя кривовато улыбнулся. — Мне всё равно надо с мыслями собраться. Как-то… то время я помню крайне смутно. Дни мешают, сливаются. Разделить что-то сложно.

— А вы попробуйте представить тот вечер.

Я такое в кино видел.

— Сядьте. Прикройте глаза. Что вы делали?

— Спал, — Николя, как ни странно, совету последовал. Глаза прикрыл и сделал глубокий вдох. Морщины на лбу разошлись. — Пытался. Я сутки до этого на ногах провёл. Сперва свои пациенты, потом дежурство. И наставник, когда появился, был зол. Сказал, что нельзя так. Что я себя загоняю. А мне было хорошо. Я как раз перед этим принял дозу…

Татьяна поджала губы, но промолчала.

И да, что тут скажешь. А ей знать надо. Не я с ним жить собираюсь, семью строить. Так что… лучше послушать сейчас, когда у них ещё есть возможность передумать.

Только она ж не передумает.

— И дар требовал выхода. Я лечил. Потом снова. И опять. Вычёрпывал себя досуха, но сила всё равно прибывала. Это как будто в истории про неразменный рубль. Я трачу, а он возвращается. Я трачу, а он снова… — Николя дёрнул головой и, подняв руки, коснулся висков. — И с прибытком. А если не тратить, то сила просто разорвёт. Изнутри. От наставника пахнет табаком. Он курит мало, исключительно трубку и когда предстоит сложная операция. Или дело, которое ему не по душе. Но в госпитале спокойно. Ничего такого, что требовало бы его вмешательства. Наоборот, затишье. Я хорошо поработал. А он курил… он курил какой-то такой табак, особенный, ему доставали. Запах очень резкий. Нет, не неприятный.

Карп Евстратович слушает, только ложечку серебряную в пальцах крутит. Влево и вправо. Вправо и влево. Ложечка ловит отблески электрического света, рассыпая их по белоснежному фарфору.

— Он говорит, а я не могу понять смысла. Но нюхаю этот табак. И мне почему-то смешно. Сейчас стыдно…

— Не отвлекайтесь, — попросил я.

— Да. Конечно. Потом голова закружилась. Резко так. Откат пошёл. И я покачнулся. А он подхватил и сказал, что домой меня в таком состоянии не отпустит. Повёл к себе.

Хорошим мужиком, надо полагать, был этот его наставник.

— У него кабинет такой… был. Несколько комнат. Процедурная. Личная. Там он принимал тех, кто желал конфиденциальности. Или просто своих пациентов. Порой вёл интересные случаи, даже когда человек не мог заплатить. И по научной работе тоже. При процедурной обычно сестра милосердия дежурила. Его личная. Рядом — приёмная. Дверь из коридора вела в неё. Она на две части разделялась. Кабинет и смотровая. И там кушеточка. На неё меня положили.

Николя снова поморщился.

— Помню, он медсестре сказал, что я по молодости не рассчитал сил. Переутомился. И сказал, чтобы она принесла сладкого компота и какой-нибудь еды, потому что, как очнусь, то есть захочу. И что потом она может быть свободна. Пациентов не будет, а он с бумагами поработает. Он редко сам брался за бумаги. Просматривать карты мог, но скорее указывал, что нужно исправить в записях. Или добавить. Или ещё что. А вот сам — нет. Не любил писать. У него ещё почерк такой, что сам прочесть порой не мог. Меня уложили, и я окончательно провалился в сон. Вот. А потом не то, чтобы очнулся. Такое состояние, знаете, которое бывает на грани, когда ты понимаешь и слышишь, что происходит вовне, но при этом сам не способен пошевелиться. Жуткое, по правде говоря.

Сонный паралич?

Да, случалось. Та ещё погань.

— Голос его помню. Жёсткий. Резкий. Но слова сперва ускользали. Кому-то что-то выговаривал. А ему ответили, что он слишком уж близко принимает всё к сердцу. Что настоящий исследователь должен проявлять спокойствие и хладнокровие. Да. Это слово показалось мне холодным. Хлад-холод. И я понял, что замерзаю. На самом деле это естественная реакция организма на перерасход силы. Но тогда я испугался, что замёрзну. А наставник сказал, что спокойствие и хладнокровие не имеют ничего общего с равнодушием. И что в ином случае очень легко утратить душу, вообразив себя богом. Ибо только Господу дано распоряжаться жизнями человеческими, не говоря уже об ином. Тогда тот, другой, рассмеялся. Мол, неужели наставник до сих пор верит в поповские байки? Что наука давно доказала, что бога нет…

Ну, тут я могу поспорить.

И не только я. Татьяна открыла рот. И закрыла. Правильно, не стоит человека с мысли сбивать.

— Он говорил, что религия делает людей слепыми. Что она закрывает путь к знанию, а только знание и есть истинное сокровище. Что-то там ещё было про титанов науки, про возвышение всего человечества, которое встанет на вершине… забыл, чего именно. И он говорил так, будто верил. А потом добавил, что редко кому предоставляется такой шанс, как наставнику. Что его способности и знания оценили. И что его методики нужны. Они могут принести немалую пользу в создании нового человека и нового человечества.

У Карпа Евстратовича заскрипели зубы. Но тоже удержался от комментария.

— А наставник ответил, что их теории нежизнеспособны. Что человек — творение Господа, что наука, пусть и узнала о нём многое, но процесс познания бесконечен и что-то такое вот ещё. Признаюсь, я тогда не слишком внимательно слушал. Если бы знал…

— Если бы да кабы, — проворчал Карп Евстратович.

— И что их вмешательство будет иметь непредсказуемые последствия. Как он выразился, этот эксперимент даже на животных ставить нельзя. Вот… а гость его возразил, что это не эксперимент, это принципиально новый путь, который откроет перед человечеством уникальные возможности. Что мир стоит на пороге новой экспансии. Новой эпохи великих открытий. И что учёные — это моряки, которые должны преодолеть свой океан…

Красиво.

Особенно на молодых такое действовать должно. Интересно, Ворону то же самое говорили? И он вообразил себя первопроходцем? Хотя на деле был лишь свежей лабораторной мышью.

Именно это он, кажется, и начал осознавать.

— А наставник перебил его. Мол, что не стоит путать преграды физические с принципиально иными условиями мироустройства и существования. И тот факт, что существуют люди, способные пребывать в кромешном мире без ущерба для себя…

Это он об охотниках, полагаю.

— … ещё не означает, что их способности можно передать кому-то иному. Что он допускает увеличение сродства и приспособление людей к влиянию нового мира, как и саму теорию эволюции. Однако даже автор этой теории согласился бы, что процесс сей не идёт быстро. Понадобятся сотни и сотни лет. А ускорение его искусственно, путём соединения людей и тварей — это сказка… вот. Как-то так.

Николя не открыл глаз.

Сказка.

Что ж, прям не терпится найти того мудака, который сказку сделал былью.

— Что-то ещё? — Карп Евстратович выронил-таки ложечку, которая и звякнула о тарелку, заставив Николя вздрогнуть.

— Да. Пожалуй. Он сказал наставнику, что тому следует подумать. Хорошо подумать. И напомнил о клятве, которую тот принёс. А тот ответил, что никогда не забывает о клятвах. И в свою очередь просит уважаемого коллегу… он это так произнёс, нехорошо. Не с насмешкой, просто нехорошо. Неодобрительно. Так вот, просит, чтобы тот не вмешивался в дела лечебницы и его личные. И вовсе забыть о его существовании.

Перемирие, стало быть.

— Потом я слышал, как хлопнула дверь. И стало тихо. А спустя некоторое время запахло дымом. И резкий был запах. Вот…

— А потом?

— Потом я, кажется, снова отключился. Когда пришёл в себя, то обнаружил, что меня укрыли пледом. Мне было нехорошо. Я выпил компот. Съел… что-то съел, не помню, что именно. Это было и не важно. К тому времени вкус еды сделался на диво невыразительным. Да и о самой еде я начинал забывать, во всяком случае, в периоды обострения.

— С наставником вы не говорили?

— Нет. Я тогда добрался домой и выпал из жизни на несколько дней. Я отсыпался, потом ел и снова. Отправил записку, что надорвался. И мне позволили отдыхать. Я же работал. Мне так думалось. Пытался понять, чем компенсировать отток сил и в целом стабилизировать процесс. И мысли все, как одна, гениальными были. Знаете, бывает такое, когда видишь сон и кажется, что вот оно, идея, которая перевернет весь мир.

Знаю. У меня такое точно бывало.

— А потом просыпаешься и понимаешь всю их глупость. Вот и я. Когда дар стабилизировался, я понял, что все мои гениальные мысли сводятся к одному — дозу надо уменьшать. Я и уменьшил. И это помогло. На некоторое время. Я продержался ещё пару недель, прежде чем сорвался окончательно. Как-то вот так…

— Голос вы не узнали?

— Нет. К сожалению. Но… если позволите кое-какие мысли.

— Гениальные? — Карп Евстратович потянул за шнурок, что свисал над столом. — Думаю, гениальные мысли лучше всего потреблять с ухой. Или молодые люди предпочитают консоме?

— Чего? — Метелька нахмурился. — Опять какая-то погань изысканная? Лучше давайте уху… туточки, слышал, из белорыбицы делают, тройного вару. А ещё сома готовить умеют.

— Даже так?

— Ага… сом-то — рыба такая, падаль жрёт. И потому мясо падалью воняет, ежели его просто запекать. А чтоб не воняло, надобно в сливках вымачивать, и в хороших. Или вот…

Официант своим появлением прервал Метелькин монолог, и тот заёрзал, смутившись.

Заказ Карп Евстратович дал сам и на всех. А когда официант удалился, снова заговорил Николя.

— Этот человек явно был хорошо знаком наставнику, однако к делам университета отношения не имел. Он не читал лекций, не вёл практических занятий, не брал группы на обучение, хотя нас отправляли в разные больницы и к разным специалистам, особенно на старших курсах. Он не был из числа Попечительского совета, поскольку его представители выступали и на балах ежегодных, и на выпускных экзаменах присутствовали. Но в то же время этот человек определённо имел отношение к медицине. Или науке? И не просто отношение. Он должен был иметь вес. Авторитет. Характером наставник обладал сложным. Он бы не стал и слушать того, кого не уважал, если полагал бы, что человек говорит что-то… неправильное. Так бы и заявил, что ересь и глупость. Или ещё более резко. Он умел подбирать слова. Нет, нет, не матерные, но весьма точные. И ехидные. А то и выгнал бы, если уж совсем глупость.

А тут и выслушал. И в дискуссию вступил, причём, довольно вежливую. То есть, человека этого, при всём несогласии с его позицией, он явно уважал.

Что из этого следует?

Ничего.

Ровным счётом ничего… или почти ничего.

— Итак, мы ищем кого-то как минимум в возрасте, — Карп Евстратович прикрыл глаза и сложил руки на груди. Большие пальцы его пришли в движение, описывая круги друг напротив друга. — С вашим наставником я был знаком… соглашусь. Личность выдающаяся. Но с характером. И нет, кого-то молодого, моложе себя, он не стал бы и слушать.

— Это верно… заяви я ему такое, он бы меня или высмеял, — Николя поёжился. — Или тростью своей огрел бы, по макушке, чтоб мозги на место встали…

— Значит, как минимум это кто-то его лет или даже старше… а это уже сужает круг.

— Не сказал бы. Целители живут долго. И да, с возрастом часто отходят от дел, точнее от практики открытой. То есть, мои родители держат лечебницу, это верно. И не они одни. Приём пациентов продолжается, часто складывается определённый круг, но это как бы…

— Не афишируется.

— Именно. Есть ещё Гильдия, — Николя скривился, явно демонстрируя отношение. — И её дела. Исследования. Не знаю, какие именно, сколь понимаете, меня туда не приглашают. И более того… полагаю, что даже если начну задавать вопросы, мне не ответят. Но исследования всегда велись и ведутся. Многие проходят при финансировании от государства. Что-то — по поручению Синода. Разрабатывают новые методы лечения, рекомендации. Отдельная группа — армейские заказы. Там своя специфика. Ещё есть те, кто работает с пострадавшими от разного рода эпидемий…

— Я понял, — Карп Евстратович вскинул руки. — Целителей много, и вычислить того, кто говорил, не получится.

— Да.

— А голос?

— Голос… боюсь, я не уверен, что сумею узнать. То моё состояние, сама память… я даже не могу заявить со всей ответственностью, что пересказанное вот тут я слышал, а не додумал по обрывкам чужой беседы. Мой разум был болен. Увы… да и само моё свидетельство, о даже если вдруг я каким-то чудом найду того человека, ничего не будет стоит. Моя репутация в Гильдии такова, что меня в лучшем случае не услышат. В худшем просто обвинят в клевете.

Он махнул рукой.

— Впрочем, вы сами это понимаете.

— Понимаю, — согласился Карп Евстратович. — А вы, надеюсь, понимаете, что мне на их мнение плевать. Я в вас всецело уверен.

Николя явно было лестно слышать подобное.

— Да и ни к чему нам громкие заявления. Нам бы для начала личность установить, потому как всяко проще играть, зная игрока… но да, не будем торопить события. К слову, на выставке, сколь понимаю, соберется весь цвет? В том числе и Гильдии?

Ещё и гильдии⁈ Хотя, чему я удивляюсь.

— Думаете… — Николя произнёс это с сомнением.

— Думаю, вам стоит выйти. Прогуляться. И невесту прогулять.

Я закашлялся.

Нет, я не против так-то. То есть в принципе не против, чтоб Татьяну гуляли. Ей прогулок явно не хватает, как и приличного общества. Но не на этой выставке его искать!

— Как понимаю, молодому человеку идея не нравится?

И насмешечка в глазах.

— Эта ваша выставка… вам не кажется, что вы перебарщиваете? — взгляд я выдержал. И на насмешку не подался. — И государь, и наследник, и весь двор. Ещё и Гильдия целителей. Прям приглашение. Осталось крест на полу нарисовать. И табличку сверху.

— Какую? — поинтересовался Метелька.

— Бомбу класть сюды!

— Сюда, — поправила Татьяна. — Если революционеры, то это не значит, что они неграмотные.

Конечно, грамотные. Некоторые так аж с избытком.

— Жирно получается, — я глянул на Карпа Евстратовича. — Аж прямо так, что…

— Не устоят?

— Судя по тому, что Ворон до сих пор жив, им на эту выставку очень нужно. Но вы не боитесь, что они там бойню устроят?

А ведь опасается. Пусть и скрывает, но сомнение я чую. Впрочем, вслух Карп Евстратович другое говорит:

— Государь — дарник не из последних. Как и наследник. И в целом свитские — это не только золото и эполеты. Добавьте охрану. Она многому научилась за последние дни.

Наверное, скепсис мой был весьма выразителен. В стремительное повышение квалификации я не особо верю.

— Да и на выставке будут отнюдь не случайные люди. Те же Демидовы гору могут сдвинуть. А Орловы — в пепел обратить… и прочие, поверьте, не хуже.

— Это и смущает, — признался я. — То, что вы говорите, очевидно.

Причём тем, кто живёт в этом мире, ещё очевидней, чем мне.

— И для революционеров тоже. Татьяна верно сказала, что они не тупые.

— Я сказала, что не стоит их неграмотными считать, — поправила сестрица.

— Как и тупыми. Почему тогда они всё равно лезут? Зачем? И не выйдет ли так, что у них есть что-то… что-то такое, что нивелирует все ваши преимущества.

— Как?

— Без понятия!

— Савелий, — Татьяна поглядела с укоризной. Да, кажется, я позволил себе повысить голос. Нервы, нервы… вот хоть ты молоко требуй за работу в условиях повышенной сложности. Но кто ж нальёт-то?

— Извините, — буркнул я. — Допустим, распылят какой газ. Или вот что-то наподобие… что-то, что блокирует дар. Или наоборот, сделает его мишенью для тварей.

— Рядом с Государем прорыв невозможен, — Карп Евстратович повторил слова, которые я уже слышал. — Да и дар его иного свойства. Его не блокировать. Наука таких способов не знает.

Ваша.

А их может и отыскала.

— Прорыв снизу. А сверху если? Поверьте, там тоже всякое… водится.

— А вот это уже богохульство, — Карп Евтратович руки расцепил. — Но… допустим… то есть, блокировать дар, потом устроить прорыв… ангелов?

— Не со всеми ангелами надо встречаться, — я успокаивался. И вправду, чего это я переживаю-то так. Схожу и сам погляжу, как оно да что. Может, конечно, это будет последняя выставка в моей недолгой жизни, но как уж есть.

— Вы так говорите, будто доводилось…

— Доводилось, — перебил я. — Извините ещё раз. Но… Государь может не поехать? Послать вместо себя кого-то? Двойника там?

— Нет, — Карп Евстратович ответил не задумываясь. — Во-первых, нет того, кто может повторить сияние его силы. Она ощутима издали. И подделать её невозможно. Во-вторых, это трусость. И подобный поступок не поймут.[2]

Ясно.

Что ж…

— Но вы подумаете? — я спросил без особой надежды.

— Думаю. И не только я. Вы правы, Савелий. Это всё не случайность. Государь желает разом избавиться от… опасности. Рискует собой на благо страны.

Ну и дурак. Стране он нужнее живой и здоровый. Но это я при себе оставил. Не поймут. Для того же Карпа Евстратовича государь — это не просто человек.

Это символ.

И не мне к этим символам с грязными лапами лезть.

— А наследник?

— Вот тут Алексей Михайлович с вами полностью согласен. Наследнику совершенно незачем рисковать. И, возможно, получится переубедить Государя…

Хорошо.

Или…

Если отец подаёт пример храбрости на грани идиотизма, то сыну грешно не воспоследовать.

— Если и получится внести изменения в распорядок, то объявят об этом в последний момент, — продолжил Карп Евстратович.

Уже хлеб. Неожиданные повороты сюжета не только нам жизнь портят.

— А Ворон? — я дёрнул за последнюю ниточку. — Он должен что-то знать. И надо ловить его настроение. Вербовать там… ну, пока не убрали или сам не передумал.

А то ведь пару деньков ещё и сам решит, что не всё так страшно.

— Он идейный, — Карп Евстратович сказал это презадумчиво. — А значит, с полицией работать не станет. Скорее и вправду мозги себе вышибет, что нам совершенно точно не надо. Вам к нему тоже соваться не след. Шувалов… нет, он хитёр, конечно, но аристократ. А этот из тех, кто полагает аристократию злом. Так что и Шувалов, и Орлов отпадают.

Согласен.

— И что остаётся?

— Кто, — поправил меня этот чудесный человек. — Синод. Раз уж человек собрался каяться, надобно помочь ему… обеспечить, так сказать, надлежащие условия.

Вот это я понимаю, профессионал.

— Тем паче у вас там до сих пор преподавать Слово Божье некому. А это непорядок…

А ведь и вправду. Нет, что-то там было, пару уроков, которые вел словесник, и потому те не особо впечатлили. Потом Слово Божье из расписания вовсе убрали.

— Но ничего. Мы нашли подходящую кандидатуру…

[1] Засодимский П. Из воспоминаний. — М., 1908

[2] Во время визита императора Александра II во Францию, на Всемирную выставку, на него было совершено покушение, пусть и неудачное, но охрана настоятельно рекомендовала сократить визит. Однако император решил выполнить до конца, чтобы никто не посмел подумать, будто государь всея Руси мог испугаться выстрела жалкого поляка. На следующий день императрица Евгения попыталась сесть в коляску рядом с ним — со стороны, обращенной к опасной улице. Александр решительно попросил ее никогда больше этого не делать.

В ресторации мы задержались. Карп Евстратович, отобедав, откланялся, сославшись на дела, если не государственной важности, то почти таковые. Мы же сидели. Сперва разговор не особо складывался, а потом как-то вот, отпустило, что ли.

Хотя и не до конца.

Татьяна принялась рассказывать про госпиталь.

Тимоху.

И тут же осеклась. Вздохнула:

— Надо, чтобы ты на Демидова взглянул. Теней к нему прямо магнитом тянет. Я тоже кое-что вижу, но смутно, размыто. Ощущение, что у него тьму изнутри размазало. И никак не получается понять, что это… — она покачала головой.

— Той штуки пока не давали? — я покосился на Николя, но тот сделал вид, что несказанно увлечён самоваром, в котором подали чай.

Точнее чай был в пузатом чайнике, на который для тепла сверху усадили стёганую бабу. А самовар с кипятком уже отдельно притащили, на посеребрённом подносе. Пузатое тело его обвивал рунный узор, намекая, что это — не просто так обычный самовар, на шишках да угольях, но настоящий артефакт.

— Нет. Не рискнула сама.

Правильно.

Я вообще не уверен, что эту дрянь стоит давать людям. Да, Каравайцеву она помогла, он избавился от погани, но… как оно потом аукнется? И не получится ли, что станет хуже? Не сейчас, но через год там или два? Вопросы, одни вопросы.

— Демидов сказал, что молодого человека разным целителям показывали, — Николя наполнил низкую широкую, по местной моде, чашку заваркой. — И охотникам тоже.

— Не взялись помочь?

— Увы.

— И чем объяснили?

— Тем, что это не тварь, но изменение дара, а такое не лечится. Что силовые потоки искривлены, а кромешная энергия перемешалась с его собственной. И тени могут поглотить, но и то, и другое сразу, не разделяя. Да и то, скорее всего, с душой.

То есть, пациенту их лечение пойдёт не на пользу.

— К слову, я склонен согласиться. Случай крайне непростой, но… ваши тени вреда не причиняют. Но и сказать, чтобы ему стало легче, нельзя, — продолжил Николай.

— Значит, надо смотреть, — я пытался понять, что делать. И уезжать не хотелось, потому что этот вот день открытых дверей нервировал.

Заходи, считай, кто хочешь.

Убивай кого хочешь.

— А если завтра? — предложил я. И тут же поморщился. Нет. Завтра с утра у нас занятия с Вороном. А он как раз просил быть. Мол, и проект мой доводить до ума надобно, и самого меня тоже. Потом обещал ребятам в лаборатории появиться, ибо тот проект тоже сбрасывать не стоит.

— Нет, — я покачал головой. — Тань, а если так? Мы сейчас вернёмся. Я переоденусь.

Бесит меня этот парадный вид. Да и форма одна. Если вдруг чего приключится, а с моим везением приключится обязательно, то жалко будет изгваздать.

— Проверю, что там и как. И Еремея предупрежу. А потом и поедем? Туда и обратно. Управимся за пару часов. Надеюсь.

План так себе. Но другого нет.

— И абсолютно с вами согласен в том, что подход к медицине необходимо менять в целом, — Николя присутствие Ворона ничуть не смутила.

Будто так и надо.

— Причём изначально отходить от концепции, когда упор делается на наличие одарённых и вся система строится вокруг них. Одарённых всегда было немного…

Падла.

Это я про Ворона. Вот как он понимает, чем зацепить человека? Поздоровался, с Татьяной раскланялся, не став опускаться до пошлого комплимента. Но один вопрос задал.

Второй Николя, потом и третий.

— … и больше их не становится. В итоге подавляющая часть населения фактически не имеет доступа к нормальной медицине. Припарки, травки или растирки, вот что им остаётся.

Доехали мы нормально.

Это уже на территории госпиталя беседа началась. Сперва коснулась забора, который восстановили и побелили, потом кирпича, видневшегося в стороне от главного входа.

А теперь и до медицины добрались.

Главное, что вопросы-то Ворон задаёт толковые, по делу. И вот уже Николя сам говорит, а Ворон, чуть склонив голову, слушает.

— Мне кажется, что имеет смысл обучать всех, кто проявляет интерес к медицине и обладает достаточно живым разумом, чтобы выучиться. Пусть обычный человек не способен оперировать тонкими энергиями, да и постановка точного диагноза будет затруднена. Но это не так и важно. Есть инструменты! Гильдия презрительно именует их костылями для слабосилков, но мой наставник полагал, что наоборот, за ними будущее. Трубка Лаэнника[2], кимограф[3], который запатентован, однако патент был выкуплен Гильдией и… всё! Понимаете, прибор, который может многое сказать о давлении, а следовательно, и заболеваниях сердечных просто не производится! Гильдии он не нужен. Целителям не нужен. А вот неодарённым без него никак, но купить его они не могут.

Я придержал Татьяну.

— Пусть идут, — сказал тихонько. — Я пригляжу издали, а у нас с тобой пациент.

— Без Николая?

— Думаю, за Николаем сейчас этот увяжется. А нам оно не надо. И другого раза ждать смысла нет. В конце концов, не обязательно что-то сейчас делать. Просто посмотрим.

Кажется, мне не очень поверили.

— Парадоксально во всём именно то, что для лечения большинства болезней целитель как таковой и не нужен! Если правильно поставить диагноз, назначить лечение, то человек поправится естественным образом. Зачем тратить силу на… не знаю, скажем, обычную простуду? Или вот нарывы. Вскрыть нарыв или выдернуть гнилой зуб способен человек и без дара! Даже не доктор, но помощник доктора или вовсе армейский фельдшер. Если организовать сеть…

— Действительно, — произнесла Татьяна. — Это теперь надолго. Он опасный человек, твой Ворон.

— А я что говорил. Проект, значит?

Что-то все сильно проектами увлеклись.

— Скорее на словах. Николай писал как-то свои предложения. Организовать множество фельдшерских пунктов, чтоб если не в каждой деревне, то хотя бы один на пять-десять окрестных сёл. А уже дальше, в городах, серьёзные госпитали, со штатными целителями. Чтобы фельдшеры принимали людей и, кому могли, сами помогали. И в госпиталь перенаправляли только действительно сложные случаи.

Татьяна направилась к флигелю.

— Сав?

— Иди, — я махнул Елизару, который сперва увязался за Николя, но спохватился, что мы отстаём. — Мы тут кое-какие свои вопросы обговорим. Семейные. А тебе с Николаем Степановичем точно будет интересней. Метелька, присмотришь?

Тот кивнул. И взяв всё ещё сомневающегося Елизара, бросился догонять Серегу. Ну а я следом Тьму выпустил. Не верю я Ворону. И вправду опасный человек.

— И гильдия не одобрила? — спросил у Татьяны, хотя ответ был очевиден.

— Категорически. Как же святое — здоровье людей и недоучкам доверить, — фыркнула Татьяна. — Будто их здоровье интересует.

Верно.

Система, в основе которой лежит не уникальный дар, а государственный ресурс, будет и подчиняться государству. Оно им надо?

То-то же.

Это Николя может считать, что там, в Гильдии, ничего не понимают. Понимают. Только плевать им на здоровье людей и недоучек. Им важно власть сохранить.

У флигеля дежурил не печальный пьяноватый сторож, но подтянутый молодой человек. К тому же дарник. И взгляд характерный такой. Пока шли с головы до пят меня ощупал. А Татьяне поклонился. И дверь открыл. Вежливо так.

— Это новая охрана? — я вошёл и дверь прикрыли. Разве что замок за спиной не лязгнул. Такое… своеобразное чувство.

На редкость.

— Да. Честно говоря, даже не знаю, из чьих он. Сав, тут… в общем, с Юрой его матушка. Постарайся, пожалуйста, вести себя нормально?

— Я? Да я в принципе нормальный!

Сестрица глянула с насмешкой.

— Слово даю, — я поднял руку. — Постараюсь вести себя так, как подобает воспитанному юноше.

— Постараешься — это уже хорошо. Идём. Кстати, не знаю, интересно ли нет, но Шувалов просит Танечку о встрече… не тот, а Герман.

— И что Одоецкая?

— Пока мается. Ей совестно. И страшно. И всё равно совестно. Я уговариваю согласиться.

— Раз совестно, на совесть и дави. Мол, человек маялся, искал, силы тратил. Переживает. Хочет увидеть, что с ней всё в порядке. Заодно вживую объяснятся.

И если я что-то в Шуваловых понимаю, Герман шанса не упустит. Главное, чтоб занудство своё дома оставил.

— Вот и я так же говорю! — воодушевилась сестрица. И выпустила Птаху. А та уже, сорвавшись с места, полетела вперёд, в сумрак длинного коридора.

Всё-таки надо что-то с этим делать. Я понимаю, что в здешних реалиях психологический настрой пациента врачей волнует мало, но в этом флигеле с решетками на дверях палат только фильмы ужасов и снимать.

— Уху! — донеслось впереди.

— Р-ря! — ответили Птахе.

— Это Буча?

— Да. Она растёт. Медленно, но всё же. И мне кажется, состояние Тимофея выправляется. Конечно, может быть, что кажется… потому что это моментами. То взгляд его, то… мы вчера выходили, так он руку подал. И дверь открыл. И кажется, что ещё немного и всё вспомнит.

— Вспомнит, — я аж выдохнул. — Тань, обязательно вспомнит. Если начал. Сама подумай, времени не так и много прошло, а такие травмы, они порой годами восстанавливаются.

Про года, наверное, говорить не стоило. Хотя не врать же. И сестрица кивнула.

— Я понимаю. Юра другой. В том смысле, что он в сознании и вполне понимает, что происходит. Это очень страшно, Сав, когда ты видишь, что человек понимает и уже смирился, что держится, кажется, только потому, что не хочет огорчать родных. Но рядом с Тимофеем ему лучше. А Серафима Ивановна за ними обоими приглядывает. Она очень славная… и надеется. Сав, если мы хоть чем-то можем…

— Если можем, то поможем.

Главное, чтобы эта помощь потом боком не вышла. Ну не отпускает меня ощущение, что не всё-то так с этой водой, то ли живой, то ли мёртвой, просто.

Тьма растеклась по постели этакой чёрной лужицей. Она обняла человека, и веки Демидова дрогнули, но не открылись. И хорошо. Мы же аккуратно?

Аккуратно.

Я вообще не собираюсь пока ничего делать, но лишь посмотрю. Пусть и глазами Тьмы.

Понять бы ещё, что именно я вижу.

Силу кромешного мира? Или… так, похоже, как бы два силуэта, которые наложили друг на друга, только не совсем точно. Нижний более чёткий, верхний — размытый и плывёт. И ещё он сероватый, как запылённый, тогда как в том, нижнем, ощущается знакомый привкус камня. Правда, на сей раз камень — старый, проросший трещинами.

Больной?

Камни тоже могут болеть.

И причиной тому — крохотные включения, словно брызги в граните. Та самая кромешная сила, которую втянул дар и запечатал?

Картинка становилась всё более полной.

Так…

— Можешь убрать одну? — поинтересовался я. Нет, я конечно, обещал, что не буду ставить экспериментов, но это ж мелочь. И вообще, как это правильно говорить? Диагностическая операция.

Тьма задумалась, потом снова сменила форму. Её тело превратилось в клубок тончайших нитей, даже не волосы, а что-то совсем уж странное. И нить пробила кожу, дотянувшись до ближайшей капли, которую мгновенно впитала в себя.

Может.

Но дальше что?

Так… а если ещё одну? Участок очистить?

Тьма подчинилась. Её волосовидные щупальца тотчас протянулись к каплям, жадно вбирая одну за другой.

— Долго, — пожаловалась она.

Ага.

А ещё мы освободили крохотный, с пятачок, участок. И… да, в отражении что-то изменилось. Точнее начало изменяться. На месте тёмных пятен возникли полости. Во всяком случае это походило именно на полости. Но вот в самую первую начало просачиваться… сила?

Дар?

Так, похоже на то. Камень тоже может зарастать, только медленно. Очень.

Чтоб.

Я прикинул.

В теории эти капли Тьма может вытянуть, но… нет, вот и другая полость начала заполняться, но снова кромешной силой. Хотя и много медленней. Так, будто и не больно-то ей хочется заполнять каверну, но пустота затягивает. То есть, сила перераспределяется? Так… а откуда она берется? И что будет, если её сжечь?

Думаем, Громов.

Голова, она дана не только, чтобы в неё есть.

Белая дрянь в банке, как я видел, вызывает выброс энергии, но именно тёмной. И это будет лишним. Что-то подсказывает, что это как в костер бензинчика плеснуть. Весело и нарядно, но с непредсказуемым результатом.

Нам же надо иное.

Во-первых, капель в Демидове много. Вычищать из по одной замаемся, речь идёт не о тысячах даже, тут десятки тысяч или сотни. Справится ли Тьма?

Я уловил сомнения. Нет, сожрать она сожрёт, готова даже сейчас, но вместе с Юркой Демидовым. А это не совсем тот результат, на который Татьяна рассчитывает. Надо… надо логично. А логично — это по науке. Как там мой дар выглядел в чудо-шарике? И Демидовский тоже должен быть похожим. Стоило подумать, и картинка начала меняться. Силуэт человека поблёк, отступая на задний план. Ага, зато вот появились знакомый уже то ли шар, то ли клубок.

Точно, клубок. Будто толстые шерстяные нитки намотали туго-туго. Часть их из клубка выныривает, чтобы раскинуться новыми ветвями, а от них уже другие отходят, ещё тоньше. И это не на дерево похоже, а на солнце, пожалуй? Сходство отдалённое, просто у дерева ствол есть, а тут эти нитки-ветки-протуберанцы во все стороны одинаково торчат.

Главное даже не это.

Я проморгался.

Ага. Так и есть — она движется. В смысле, сила или из чего эта хрень состоит. В данном случае из камня, поскольку ощущения именно такие, но этот камень подвижный.

Текучий.

Ну, в звёздах чего только не бывает. Главное, что он есть. Только движение неправильное. Главное, я его впервые в жизни вижу, но жопой чую, что не должна сила бултыхаться, как вода в болоте. То в одну сторону начнёт заворачиваться, но тяжко, натужно и, не сумев толком завернуться, застывает, порождая движение в другом месте, но тоже вялое, бессильное. А ещё внутри клубка проросла чёрная дрянь, которая тоже не совсем капли, а… да, будто в камне заперли другую силу.

Чуждую.

Так… а если сместить взгляд? И главное снова же получается, правда не у меня, а у Тьмы, которой тоже любопытно. И теперь мы оба видим, что кромешная сила действительно живёт внутри Демидова, свилась своим клубком, правда, каким-то зыбким, неполноценным, словно скатанным из драных нитей. Или точнее из пустых?

Если прищуриться и присмотреться то видно, что нити — это как бы трубочки, только из камня, ага, текучего и жидкого, и вот внутри них другой, тоже текучий и жидкий. А на поверхности трубочек — чёрные пятнышки, точно язвы, которые и внутрь пробираются, и разносятся этой системой по всему телу. И обе картинки, наконец, стыкуются в одну.

Блин, прям картинка с плаката о вредном холестерине и полезном здоровом образе жизни. Ну, последний тут рекомендовать поздно, но сходство интересное.

— Жрать? — осведомилась Тьма.

— Погоди. Всё бы тебе жрать да жрать. Это не всегда может решить проблему.

Итак, допустим, это система. То есть, без допустим. Система. Замкнутая? Не совсем, потому что силу маги черпают извне. Это я уже усвоил.

Черпают и накапливают внутри клубка.

В норме.

А вот когда магию творят, то силу выбрасывают. По трубочкам-каналам. И вот этот бедолага выбросить выбросил, чем создал внутри себя, грубо выражаясь, пустоту. Отрицательное давление. И отключился. А организм, которому не хотелось помирать, заполнил пустоту тем, что под руку подвернулось. Поскольку же всё происходило в зоне прорыва, то подвернулось не совсем то, что нужно. В норме, подозреваю, должны быть какие-то фильтры, иначе бы дарники не выжили. Хватануть чужой силы легко. Но не хватают.

И значит, теория верна?

Ладно, про это у Николя спрошу.

Он, к слову, что-то такое и говорил. Но Демидовы вычерпал себя до дна, значит, и защитные системы могли отключиться? Похоже на правду.

И что из этого следует?

— Жрать! — у Тьмы имелось своё мнение. И кажется, наша глубоко мирная жизнь начинала её нервировать.

— Да, пожалуй, только замаешься. Надо как-то…

Хорошо.

Хватануть Демидов хватанул. Но почему организм не избавился? Тоже должны быть способы. Дарники ведь и на ту сторону хаживают, да и та сторона сюда заглядывает на регулярной, можно сказать, основе. Следовательно, не может такого быть, чтоб не случалось им заразы этой подобрать.

То есть, и тут тело должно было…

Так. А если они сами? Дрянь была. Тело стало брать нормальную энергию и… не справилось? Или дело в том, что дар заблокировали? Заблокировали, стало быть, отрезали сам контакт его с миром.

Охренеть, какой я умный.

Ну, наверное.

Но ведь похоже? Вот смотрю, как каменная сила медленно просачивается, заполняя каверны. Да, тьма тоже, но медленней.

А ведь…

Её же здесь нет, кромешной энергии. Вовне. Даром что ли мы этот госпиталь от погани всякой избавляли? И то, что вытягивает Тьма, заменить нечем? То есть пока есть чем, потому что в Демидове её поднакопилось. На пару полостей хватит. А вот если их станет больше? И вообще, если ускорить?

— Так, — я поглядел на Тьму, которая растянулась на постели. — Ставить эксперименты на людях нехорошо, но интересно. Пойдём, спросим, что ли, разрешения?

Если я прав, то давать белое зелье Демидову нельзя. В нём сила кромешного мира, а это скорее катализатор для тьмы. Нам же надо наоборот.

— Извините, — я вовремя вспомнил, что приличные люди стучатся. И постучал. — А можно у вас спросить?

— Смотря что, — Серафима Ивановна передала кружку Тимохе. — Мы решили чаю попить. Не составите компанию?

— Не-а… скажите, а вы говорили, что дар заблокировали. Так? А когда?

— Практически сразу.

Ага.

И о чём это говорит?

Ни о чём.

— Прорыв был большим, — Серафима Ивановна сложила руки на коленях. — И как только стало известно о трагедии, Демидовы подняли и гвардию, и в Синод обратились, к Охотникам. Одни бы мы не справились. И завалы вскрывали вместе.

Говорила она тоже очень спокойно, только медленно, словно через силу.

— Когда Юру извлекли, он был без сознания, — пальцы левой руки дрогнули. — Его даже сочли мёртвым, но потом поняли, что он жив. Доставили в госпиталь. Целитель пытался вытащить, но Юру переполняла кромешная сила.

Переполняла?

Я бы не сказал. Напротив, это вот силы в нём немного.

— И она отторгала целительскую. Более того, любое вмешательство причиняло боль. И Юра кричал… а потом вовсе случился всплеск. Тёмный всплеск.

Что логично при переизбытке силы.

Ну, как по мне логично.

— И тогда силу заблокировали?

— Чуть позже. После выброса его источник начал оживать, но при этом он скорее мешал выздоровлению, отторгая целительскую силу.

Что тоже логично.

Куда ему ещё и третью.

— А потом Юре стало ещё хуже. Началась лихорадка. Он терял сознание. И в забытьи его мучали кошмары. Он кричал. Он так кричал… — Серафима Ивановна отвернулась. — Выбросы продолжались. То слабые, то сильные. И пострадали люди. Нет, не до смерти, но… и не от кромешной, от собственной его. Он едва не разрушил госпиталь.

Ага.

И что это значит?

— И вам порекомендовали заблокировать силу.

— Да. Тогда появилась бы возможность залечить хотя бы телесные раны…

— Были и телесные?

— Да. Уже при разборе завалов их снова засыпало. Порода сделалась хрупкой. Вот и не удержали. Ему повредило ноги. Множественные переломы. Кости собирали почти по кускам. А заживать они не хотели. Мешала кромешная сила.

С этой точки зрения всё логично.

Но…

— Скажите, — я замялся, не зная, как продолжить. — А у вас… у вас такой же дар, как у вашего сына?

— Нет.

— Плохо, — я почесал переносицу. — Хочу кое-что попробовать. В рамках эксперимента. Это… не должно повредить. В общем, там всё сложно, но есть варианты.

Кажется, уже одно это заставило её слушать.

— Первый — моя тень будет вытягивать эту силу, но там… в общем, представьте, что эта вот стена покрыта мелкими каплями, — я указал на стену. — Крохотными совсем. И оттирать придётся каждую. Это… это займёт не часы и не дни.

— Демидовы не останутся в долгу.

— Не в долгах дело. Я присяду, если позволите.

— Конечно, — Серафима Ивановна улыбнулась. — Может, всё-таки чаю? Хотя, конечно, это нельзя назвать чаем. Вы здесь его пьёте каким-то совершенно варварским способом. Но я привыкла. Итак, если не в долгах?

— Время. Я не уверен, что оно есть. У меня… ладно, тут Татьяна справится, я бы показал, как…

Птаха ведь умная. И Буча, думаю, к Демидову симпатией прониклась не от того, что он хороший парень.

— Но вот ваш сын в таком состоянии, что… в общем, чем дальше, тем хуже.

— И какой второй вариант? — умная женщиа.

— Второй… смотрите. Источник его и вправду втянул кромешную силу. Это как… ну вот вы бы съели пирог с протухшим мясом. Грубо говоря. И учтите, что я не целитель, я так, чего вижу, то и говорю. В общем, та сила и его собственная — они разные.

Так, с собственным косноязычием надо что-то делать.

А что? Вариант один. Учиться, учиться и ещё раз учиться.

— И вот он этой тухлятины хлебанул от души. Организм и отказался её принимать. А что получается, когда живот крутит?

— Человек исторгает съеденное, — к счастью, эта чудесная женщина поняла всё правильно. — И случился выброс.

— Именно. То, что сверх, он выкинул. Но что-то успело втянуться внутрь, глубоко. Впитаться… не в кровь, а в тонкое тело. Оно мешало. И источнику явно не нравилось. Он заполнялся уже нормальной силой, только чужая внутри вызывала… конфликт.

А с учётом, что пациент был вне сознания, то контролировать процесс не имел возможности.

— Целительская же, как я понял, питает и ту, и другую сторону. А когда её заливали, то и выходило, как если бы, не знаю, дров в свистящий котёл кинуть.

Серафима Ивановна медленно кивнула.

— Когда же дар заблокировали, то и связь с миром отрезали. Его сила лишилась возможности выпереть чужую. Но и чужой не стало легче.

— То есть, делать этого было нельзя?

— Не знаю, — я покачал головой. — Я не целитель. Может, и можно, и нужно… толку от восстановившегося дара, если гангрена начнётся? Другое дело, как надолго блокировали. Кромешная сила истончала дар, всё больше прорастая в источник, а он пытался выдавить, но только дробил. Ну и давил уже в тело, отсюда и это вот всё. Я так думаю. И второй мой вариант — это как раз попробовать помочь. Создать вокруг атмосферу, которая насыщена родственной ему энергией, такой… ну, чтобы совместимой. Идеальной для его источника. И чтоб она давила снаружи.

Хотел ляпнуть про магическую барокамеру, но вовремя спохватился, что вряд ли тут про барокамеру вообще знают.

— Тогда сила польётся в источник, одновременно с этим моя тень потянет кромешную, изнутри, прям из ядра, но осторожно. Там связи есть, но слабые. И это как… ну, корень выкорчевать и отростки тоже. Если всё будет нормально, то мелкие капли он потом сам додавит.

— А если нет? — задали мне логичный вопрос.

— Ну… тогда, боюсь, он умрёт.

[1] Вполне реальное объявление

— … это будет воистину уникальный опыт, — Ворон был странно возбуждён. Он разве что не пританцовывал, а ноздри его раздувались, и выражение лица было неуместно восторженным. Как у человека, который всю свою сознательную жизнь мечтал оказаться в госпитале. И вот мечта исполнилась. — Хотя, конечно, я понимаю, что прошу слишком многого…

Тьма подкралась к Татьяне. Во всяком случае, попыталась, но Птаха, обернувшись, хлопнула крыльями и грозно сказала:

— У-ух!

Тьма сделала вид, что сконфузилась.

— Я просто не уверен, что детям здесь будет комфортно, — Николя явно сомневался. Стало быть, не настолько поплыл, чтобы соглашаться на всё без раздумий. — Да и ваше руководство не поймёт, полагаю.

— Отнюдь! Евгений Васильевич — чудеснейший человек. И он также придерживается мнения, что детям нужны не только теоретические знания, но и понимание жизни, таковой, какая она есть.

— Тань, — я шёпотом позвал сестрицу, которая стояла у окна и делала вид, будто пейзажем любуется. Или кирпичи пересчитывает? Вон, лежат грудой, намекая, что очень скоро больницу и вправду ждут перемены.

— Сав? Что-то случилось? — нас с Тьмой они поняли правильно.

— Да не то, чтобы… мысль одна появилась, но тут нужен этот, как его, консилиум. В смысле, чтоб и Демидовы, и Николай Степанович заодно послушали и сказали чего умного. Ну, без Николая Степановича точно не рискну. А тут что?

— Он остаться хочет.

— Кто?

— Каравайцев. На ночь.

— С чего вдруг? — я вытянул шею. Стоят. У приоткрытой палаты, в которой Елизар с пресерьёзным видом осматривает какого-то старичка. А тот столь же серьёзно отвечает на подростковые вопросы.

Серега с Метелькой на соседней койке устроились. Наблюдают.

Ну а Николя за всеми сразу приглядывает.

— Экскурсия удалась. Елизар сказал, что хотел бы остаться на настоящее дежурство. Николай говорит, что мальчик очень способный, правда, что-то там в развитии дара его смущает, но он пока не уверен, что именно не так, если оно вообще не так.

Елизара окутывала мягкая зеленая дымка.

— Думает, что и его опаивали?

— Нет. Скорее, как я поняла, речь идёт о внутреннем дисбалансе, но это может быть, как врождённым, так и следствием не совсем грамотного развития.

Уже легче.

Дымка кружилась и тянулась, оставляя в воздухе тающий след.

— А Каравайцев, — Татьяна выделила имя тоном. — Уцепился за идею с дежурством. Сказал, что и сам будет рад остаться, помочь с пациентами. И что остальным будет крайне полезно поработать. Попробовать себя в роли добровольцев.

— Ага, — только и сумел выдавить я.

Нет, идея-то хорошая. Не хотелось мне Ворона из поля зрения выпускать, равно как оставлять Демидова, потому что теорию я выдвинул стройную, но это ж теория. Как оно на практике сложится, попробуй угадай. А проверять теорию практикой надо бы сейчас, поскольку пациент реально в куда худшем состоянии, чем я думал.

И на первый взгляд всё складывается, как нельзя лучше. И Ворон под присмотром, и Юрка Демидов в зоне досягаемости. Но вот этот нездоровый энтузиазм Каравайцева реально напрягает.

— Ты тоже это видишь? — спросила Татьяна.

— Что?

— Он как бы плывёт.

— Кто?

— Каравайцев. Савелий!

— Нет, Тань. Я не вижу. Серьёзно. Он прежний, просто нервный какой-то. А ты что видишь?

— Если просто смотреть, то ничего. А если через Птаху, то он как бы из тумана, но тот неравномерный. Сперва вообще одинаково был, а теперь внутри плотные пятна, а между ними — дыры. А самое большое пятно — шевелится.

И что это нам даёт? Тварь оживилась? Вполне возможно. Госпиталь для них — место отличное, тут и телесные страдания, и душевные. Вон, сколько в своё время наши тени здесь всякого отловили. А оно снова появилось.

— Знаешь, Тань… а ты можешь шепнуть Николя, чтоб соглашался?

— Уверен?

— Нет. Но если это тварь в нём, то самое время понаблюдать.

— Здесь люди, между прочим. Больные и раненые… — она осеклась, верно, сообразив. — Сав, это цинично.

— Практично. Во-первых, ты будешь за ним приглядывать, и если что, позовёшь меня. Во-вторых… вот выставит его Николай, и что? Думаешь, он развернётся и уйдёт? То есть, действительно развернётся и уйдёт. Но куда? В другой госпиталь? В гимназию? Тогда мне придётся за ним. Он явно нестабилен, а если тварь вырвется там… сама понимаешь. Здесь мы его, если что, сразу упокоим.

Аргументы сестрице не понравились.

Но она кивнула.

— Хорошо. Сав, только…

— Тьме эта тварь на один укус.

— Ух! — то ли восхитилась, то ли возмутилась Птаха. Явно, она тоже рассчитывала отхватить кусочек.

— Не волнуйся, — пообещал я. — Если что, Тьма поделится. А ты иди и… ещё надо будет нашему общему другу позвонить. Сказать, что тут, в госпитале, недостаток святости образовался. Что? Пусть сюда своего синодника и шлёт. Чую, ночь будет весёлой.

Сестрица только вздохнула и глаза закатила.

— То есть, у нас получилось? — Демидов-старший держит чашку обеими руками, но те всё равно подрагивают, и дрожь передаётся чаю. Он хочет пить, но, кажется, боится двинуться и расплескать.

— Что-то определённо получилось, — вот Николя — опытный, и чашку, которую поднесла Серафима Ивановна, на стол сразу поставил. Сам наклонился и отхлебнул. Может, оно и не про манеры, зато вполне действенно. — Но что именно, это я скажу позже. Надеюсь.

— Темноту мы не всю вытянули, — мне тоже чаю налили, пусть и место отвели в самом углу стола, рядом с Яром. Но этому я скорее рад. Я бы вовсе свалил, куда подальше, но неможно.

Вопросы у людей.

И люди не из тех, кто будет ждать. Пойдут искать. Ворона смутят. Он аккурат из парка в больничку вернулся. Кстати, что интересно. По ощущениям, мы над постелью пару часов проторчали. А если часам верить — пятьдесят минут или около того.

Время относительно, что тут скажешь.

— Но осталось немного. Или справится, или потом Птаха выберет. Главное, что у него сила двигаться начала, — чай сладкий до одури.

Серафима Ивановна определённо умела ощущать момент. Потому что все этот сироп хлебают и только щурятся.

— Да, — Демидов, перестав маяться, тоже чашку поставил и хлебанул из неё. Шумно так. — Отклик я почуял.

— И я, — подтвердил его братец.

Вот и замечательно. Во-первых, пациент после процедуры жив остался, что само по себе достижение. Во-вторых, глядишь, и вправду выздоровеет.

— А дальше что? — задал Демидов вопрос.

— Дальше? Для начала буду наблюдать. Если конфликт двух сил будет разрешён, то, полагаю, я смогу использовать собственную, что очень хорошо… — Николя произнёс это задумчиво. — Несомненно, лечение понадобится и долгое. Кромешная сила долго отравляла тело и убрать последствия вот просто так не выйдет. Но теперь его собственный дар получил возможность реагировать…

Договорить он не успел.

Мелко затрясся стол. И что-то бахнуло, хрустнуло.

— Юрка, — Демидовы вскочили.

Вот интересно, эта синхронность у них врождённое или приобретённое? Главное, что к палате бросились оба. Ну и Яр за ними.

Мы с Николя тоже пошли. Не знаю, как ему, мне было тупо интересно.

Юрий Демидов, которого мы оставили бледным и немощным, сидел на кровати, в края её вцепившись, а вокруг него закручивались спирали сизо-красной, гранитного оттенка, силы.

— Юр, — отец Яра встал на пороге. — Юр, ты как?

— Я? — взгляд у парня был растерянным. — Дядь… тут оно… я… не знаю… как. И я пить хочу.

— Пить — это хорошо, — Демидов вытащил из внутреннего кармана флягу. — Чаёк будешь?

— Да. наверное. А что тут… источник опять вот… чудит.

— Ничего, источник — это пускай себе чудит. С источником мы как-нибудь да справимся. Правда?

Юрка кивнул, кажется, просто потому, что со старшими не спорят.

— Помнишь, как я тебя учил, — голос у Демидова мягкий, а Яр тянет меня за руку. И за вторую — Николя.

— Николай Степанович, вам лучше отойти. Отец сейчас силу его попробует ограничить, но это такое вот… надо погодить.

И Николя, кинув взгляд на пациента, вышел. И я вышел. И Тьму забрал на всякий случай. Сила у Юрки Демидова явно нестабильна, а нам говорили, что в этом случае может на любую мелочь среагировать.

Тьма же — не мелочь.

— Я, может, погуляю пойду? Раз тут пока заняты все? — предложил я. — Ребят проверю, погляжу, что там да как. И Татьяну сменю заодно. Если чего, то через неё позовёте.

— И ты иди, — сказал дядька, который вышел с нами, Яру. Сам же встал, перегораживая дверь в палату, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. — Мы тут сами справимся, а тебе нечего бездельничать.

Было бы обидно, если б другим тоном. А так, мягко, с насмешкой.

— Савелий, забери Тимофея, — у Николя было собственное видение процесса. — Нестабильность силы может вызвать обрушение…

— Обижаете, — Демидов положил руку на стену. — Сейчас кое-что изменим, и выдержит. Даже взрыв, если что, выдержит.

Пол опять качнуло, что-то зазвенело, задрожало. И из соседней палаты выглянули Серафима Ивановна, на голове которой устроилась Буча.

— Серафимушка, ты тоже прогуляйся, — попросил Демидов. — Тут Юра вон расшалился… но это хорошо, это славно. Сила идёт, а это хорошо. Но стёкла похрустят, да и так пошатать чутка может. Мы, Николай Степанович, возместим. Не сомневайтесь.

Голос его звучал мягко, чуть виновато.

— Пожалуй, и вправду стоит прогуляться, — Серафима Ивановна и не подумала спорить. — Молодые люди, надеюсь, вы соблаговолите проводить меня…

Куда мы денемся-то? Главное, что Тьма перехватила Бучу, которая явно не желала уходить. В палату её тянуло, прям-таки неудержимо. Но Тьма поймала её за шкирку, тряхнула и уркнула что-то, строгое, суровое даже. Буча закрутилась, пытаясь вырваться…

— Идём, — сказал я, когда пол снова вздрогнул. — И вправду, воздухом свежим подышать надо бы…

— Сав, чего делать будем? — спросил Яр, глядя в спину удаляющемуся Ворону. Причём тот шёл быстро, и рукой шаги отбивал. И вовсе складывалось ощущение, что он того и гляди на бег сорвётся.

— Чего-чего… следом пойдём. Какого вообще он сорвался?

Мы ведь смотрели.

И Тьма, и Призрак.

И Птаха.

Никто к нему не подходил. К телефону Ворона тоже не приглашали. Да и сам он не звонил. Тогда что? Почему он вообще ведет себя так, будто сам не знает, чего ему надо. То в госпиталь, то из госпиталя, хотя на дежурство напросился. То нас сопровождает, то вдруг находит другие очень важные дела. Или… побоялся, что сорвётся?

Вполне возможно, кстати. Он ведь, зараза, умный. И понимает, что если тварь возьмёт да вырвется здесь, в госпитале, то это заметят.

Поэтому что?

Поэтому логичнее позволить ей вырваться в другом месте. Более безопасном? Для твари, само собой. А значит, надо идти.

Я оглянулся на Тимоху, который стянул Бучу с головы и держал за шкирку. Та вытянулась этакой колбасиной, лапы поджала и только глазёнками хлопала.

Так…

Передаём Тимоху Татьяне, а сами следом.

— Я с тобой, — Яр прилип к окну. Сумерки сгущались, и фигура Ворона в них почти растворилась. А шаг он замедлил. Успокаивался? Вот встал у дерева, дёрнул головой и, сунув пятерню за шиворот, нервно поскрёб шкуру. И пошёл дальше, правда, уже как-то не так, неправильно, будто вдруг разучившись ходить. И потому походка его сделалась неустойчивой.

— Яр, это… если он с тварью, то мне самому проще.

— Проще, но не лучше. Мало ли, куда он тебя заводит.

— Думаешь?

— Не знаю. Как-то оно… мне, когда я его сейчас увидел, прям захотелось взять и… — он хлопнул кулаком по ладони. — Главное, не то с ним чего-то. Не так.

Походка Ворона постепенно выравнивалась.

— Идём, — я взял Тимоху за руку. — К Тане надо.

— Ага, — тот кивнул и вполне уверенно направился прямо туда, где находилась Татьяна. И Буча, вывернувшись из захвата, плюхнулась на пол, чтобы нырнуть в тень. Кстати, полетела в ту самую палату, а спустя мгновенье-другое из неё раздался тонкий писк.

Поймала кого?

Поймала.

И давилась, пытаясь заглотить полупрозрачную тварюку размером едва ли не больше, чем она сама.

— Бу, — сказал Тимоха. И поглядел на меня. — Ди.

Иди?

Это он… это осмысленно? Или просто я опять вижу в словах то, что хочу увидеть?

Пискнула и метнулась под ноги Тьма, но задело её лишь краем, хотя и это неприятно. Как кипяточку плеснули. Я зашипел и отступил.

Споткнулся о камень и, потеряв равновесие, начал заваливаться, но был подхвачен Демидовым.

— Сав?

— С-сейчас… с-сволочь!

Я затряс головой. перед глазами плясали огоньки, голова кружилась, а во рту пересохло.

— Сав, а там чего было?

— Свет Господень, — выдал я первое, что в голову пришло.

— А… смотрю, хорошо так стало, как в церкви на Рождество, — Демидов руки убрал.

Ну хоть кому-то хорошо. Мне вот наоборот. Стою, дышу сипло. Главное, я-то и прежде с этаким встречался, и думал, что привычный. И вот теперь гадай, то ли привычка ослабла со временем, то ли Михаил Иванович прибавил конкретно.

Чую, дело во втором.

Интересно, а у него крылья уже прорезаются или только наметились?

И чего нам с Демидовым делать? Стоять в подворотне так себе затея. Идти… и не помешаем ли мы беседе задушевной? Ладно, по ощущениям если, то божественное сияние вроде поутихло, значит, можно отправить разведку. Тьма, конечно, не обрадовалась, выбралась этакой чёрной каплей, а потом и вовсе выпустила из шкуры шипы.

Плевать.

— Близко не суйся, — проворчал я, хотя она и сама не особо стремилась.

— Иди, дочь моя, — голос Михаила Ивановича был громок и полон силы. — И не греши.

— Так я это… я ж… я с испугу! Вот! Он как стал тварюкой, так… я и с испугу-то!

Сиянием девицу, похоже, не проняло.

— А врать нехорошо. Ты первой ударила.

— Не докажешь! Вот те крест…

— А вот креститься не следует. Иди, дитя божье, пока я не передумал.

Главное, прозвучало это так, что я бы на месте девицы убрался. Да и она не стала медлить, развернулась и бросилась прочь. Только и осталось, что эхо шагов да вонь.

— Ну а ты, человече, что скажешь?

— Человече… это вы мне льстите… кто вы, к слову? Батюшка? Или сразу инквизитор?

— Дознаватель.

— Ну, не исповедник, всё хлеб… встать поможете?

— Коль дурить не будешь.

Тьма подобралась ещё ближе. Она пофыркивала и чихала, ворчала, выражая своё недовольство, но слушалась.

— Я своё, похоже, отдурил, — Ворон сидел на земле, криво как-то, опираясь руками, точно хотел встать, но не мог. — Вы следили за мной? В жизни не поверю, чтобы просто мимо проходили.

— В жизни чего только не бывает, — Михаил Иванович наклонился и, подхватив Ворона подмышки, поднял. — Вот так. Держись. Дурно?

— С одной стороны вроде бы как да… как с перепою, только во сто раз хуже… с другой, я её не чувствую. И значит, оно того стоит. Вы только не отпускайте, ладно? — он хватался за руки Михаила Ивановича так, будто боялся, что тот возьмёт и передумает.

Уйдёт, бросив Ворона в подворотне.

— Мальчишка вас позвал? Он, больше некому. Странный… очень странный ребенок. Или не ребенок? Случается, конечно, что дети взрослеют раньше. Я сам из таких, но всё одно это другое. На вас работает? Синод, поговаривают, усадьбу Громовых так обложил, что туда и мышь не проскочит…

— Ну, за мышей не поручусь, мышами Синод не занимается.

Подтверждать догадки, как и открещиваться от них, Михаил Иванович не стал. Он отряхнул костюмчик Ворона и произнёс, глядя сверху вниз:

— Как, человече, не желаешь исповедаться?

— Не желаю. Но других вариантов нет. Они надеются, что тварь меня сожрёт. Или на другое что? Не знаю, но… мне или к вам, или в петлю.

— Самоубийство — грех великий.

— Ай, гражданин дознаватель, одним больше, одним меньше… на моей душе и так клейма негде ставить. Я далеко не святой…

— Если бы кругом были лишь святые, жить было бы тяжко.

— Смеётесь?

— Все мы люди. И не мне судить чужие грехи.

— Надо же… а обычно судят. И с охотой так… но да… поговорить… пока она не вернулась. А если вдруг… а можете сделать, так, чтоб она издохла? Совсем выжечь? И… хотя, нет. Тогда и я. Крепко связаны. Не то, чтобы я боюсь. Смерти как раз не боюсь. Напротив, такие, как я, мы знаем, что долго не проживём… в этом своя прелесть. Коротко и ярко. Извините за болтливость, но молчать не могу. Страшно. Никогда не боялся… бомбы собирал. Этими вот руками. Запалы. С запалами тяжко. Там, даже если всё хорошо, просто рвануть может. Но ничего. Не думал даже. Гремучий студень делал, и не боялся. Шёл на экспроприации… под пулями лежал. Исполнял приговоры и не простым людям, когда каждый выход, как последний. Пару раз ранен был. Однажды и так, что думал, всё, не выкарабкаюсь… но всё одно не боялся. И на этом они меня и взяли. На бесстрашии. И ещё на том, что душа иного хотела.

— Кто?

— А вот об этом не тут. Давайте к людям. Люди, они ещё те твари, если подумать. Порою божии, но чаще просто. Так что я и вправду не лучше других, но и не сильно хуже.

Он шёл, с трудом переставляя ноги, левая и вовсе волочилась, будто Ворон потерял способность чувствовать её.

Тьма пристроилась рядом. Михаил Иванович скосил взгляд, явно заметивши, но гонять не стал. И правильно. Я ж знать должен, чего и как. Заодно и подстрахую. А то сейчас Ворон поплыл, и понятно — свет этот шибает так, что куда там кистеню — но ведь очухается. И тогда пойди пойми, в какую сторону мозги заработают.

— Тут неподалёку место есть одно хорошее. Почти на берегу. Берега загадили. Большой город.

Мысли у Ворона скакали.

— Мы с родителями жили там. Точнее, неподалёку. Правда, тогда эти места были чище. Приличней. И дом снимали. Хороший. В два этажа. И ещё двор большой. Своего выезда, конечно, не было, но и без него так-то неплохо. И маменька одевала нас, выводила гулять… в сквер, в парк. Но это долго. А потому чаще всего просто к реке спускались. Отец лавочку поставил. Матушка сидела, а мы с братцем вокруг. Помню, как она вяжет. Корзинку поставит рядышком, спицы мелькают, ниточку тянут. Нянюшка тут же, рассказывает чего-то там. А мы с Ясиком носимся, то в мяч, то в ножички играем, то ещё во что. Его повесили, знаете?

— Нет.

— Теперь знаете. Только началось всё раньше. Папеньку нашего выгнали. Он так-то был чиновником средней руки. Дослужился… не важно, главное, что чин позволял как-то вот жить и радоваться. А потом начальство сменилось, а с новым папенька не поладил. Я уже постарше был, не бегал вокруг лавочки. В гимназии учился. Школа, конечно, не чета нынешней. С нами не церемонились, как у Мая, не раз случалось под розгой лёживать, — это было сказано со смешком. — И Ясику тоже. Неспокойные мы были. Но маменька справлялась. Она была лучше всех учителей вместе взятых. Хотя и воспитание получила домашнее… её родня полагала, что иное девице ни к чему. Что достаточно, если она языки знает, хорошо играет на клавесине, рисует и способна проследить за кухаркой да экономкой. Дворяне…

— Вы из дворян?

— Если так можно сказать.

— А можно?

Они дошли до набережной. Здесь река отступала, оставляя пологий берег, почему-то не тронутый людьми. На нём нашлось место старым деревьям. Где-то там, за ними и кружевом оград, и вправду проглядывали дома, а в реке отражались многочисленные огни живого города.

— Можно, пожалуй… в принципе, тогда я не видел дурного.

— А теперь видите?

— А святые отцы всегда прерывают исповедь наводящими вопросами?

— Понятия не имею. Я лишь обыкновенный инквизитор.

— Ну-ну… — хохотнул Ворон. — Как же. Обыкновенный… случалось мне встречать обыкновенных инквизиторов.

— И где же?

— Дойдём… как вас именовать? Гражданин инквизитор, согласитесь, звучит как-то издевательски, что ли? Господин дознаватель? Вы мне не господин. Надо мною нет господ.

Да, да, я свободен.

Слышал я в том мире подобные песни.

Ладно, мы с Демидовым пристроились недалече. Лавочки не нашлось, зато старое бревно сгодилось. Было оно мокроватым, грязноватым, как и всё окрест, но тут не до перебору.

— Михаилом зовите, — разрешил Михаил Иванович.

— Михаил. Хорошее имя. Для церковника.

— А для революционера?

— Тоже неплохо. Достаточно невзрачное. Хотя именами давно уже не пользуются. Закурить не будет?

— Извините, бросил.

Говорю ж, избыток святости на пользу организму не идёт. Или, если с курением это связано, то наоборот, полезен?

— Жаль. Я вот тоже. Давно уже… но теперь потянуло. Если будут казнить, вы уж позаботьтесь, будьте любезны, чтоб сигаретку поднесли.

— Лично подам.

— Хорошо, — Ворон к обещанию отнёсся с полной серьёзностью. — Спасибо… так вот, о чём я. Жили мы и не тужили. Честно, я не особо задумывался о таких вещах, как справедливость, равенство перед законом и прочее, и прочее. У меня были свои детские войны и детские же враги, вроде Лёшки Пересветова, который дико досаждал своим всезнайством. И тем, что его к школе на экипаже подвозили. Мы пару раз дрались, оба были пороты. Не подружились, не подумайте. Он был редкостным занудой… убили в прошлом году.

— Вы?

— Нет. Мне уже было не до того. Итак, мой отец не нашёл общего языка с новым начальником. И непонимание это взаимное вылилось в некую бумагу, в которой отец подробно описывал всякого рода злоупотребления, этим начальником учиняемые. В том числе получение взяток от купцов за решение их проблем, участие в отнятии у горожан собственности и не только. Многое он знал. И всё, что знал, изложил на бумаге. А бумагу отправил ни много, ни мало, но в канцелярию министерства, требуя провести проверку и ревизию.

— И провели?

— Провели. Прислали комиссию. Только приказ у неё был конкретный, потому как этот начальник приходится товарищу министра зятем. И на должность не просто так поставлен был, как и всё прочее, полагаю. А потому нарушения проверка выявила. И факт получения взяток. И многое иное. Но совершённое, как это удивительно, батюшкой. Ему грозило увольнение с позором и суд. Но он решил иначе. Я хорошо помню тот день. И его возвращение. И бледное лицо. И то, как он обнял нас с Ясем. И как сказал, что этот мир прогнил от основания до вершины. И как ушёл к себе. Глухой звук выстрела тоже помню. И матушкин крик. А ещё чувство беспомощности. Оглушающее такое.

Он ненадолго замолчал, а потом продолжил.

— Следствие установило, что имел место несчастный случай. Неосторожное обращение с оружием. Чистил револьвер и вынес себе мозги… это чтобы в церкви отпеть согласились. И похоронили по-человечески. Только для того матушке пришлось пожертвовать нефритовыми серьгами.

— Люди грешны.

— А то я не знаю. Но тогда… тогда я не знал. Идеалистом был. И идиотом.

Ну по мне он не сильно изменился.

— После похорон матушка оказалась в неудобном положении. Батюшку уволили задним числом, в итоге никакой пенсии или иных выплат нам не полагалось. Накоплений у нас было немного, да и те ушли на похороны и прочее. И ей пришлось обращаться к родне. Мы переехали. В доме дяди нам не сказать, чтобы обрадовались. Напротив… жить и каждый день ощущать себя лишним сложно. Матушка ещё и заболела. Она любила отца. Искренне. И года не прошло, как мы с Яськой осиротели.

Слушаю, а всё равно не получается сочувствовать.

Савка тоже осиротел.

И рос-то без отца, а потом вся эта история. Но он не стал таким, как Ворон. Или просто времени не хватило? Хрен его знает.

— Дядя отправил нас в гимназию, на полный пансион. Забирали лишь летом и то, полагаю, чтобы не вызывать пересуды среди соседей. Он не был плохим человеком. Как и хорошим. Яське подыскал работу в лавке, у знакомого. Намекнул, что у того имеется дочь, которая со временем лавку унаследует. И это верней, чем какая-то там учёба. А что хочется другого? Увы, не каждый может выбирать жизнь по нраву.

Ну да.

Одоецкая вон пыталась. Ей тоже хотелось другого, людей лечить, помогать, а не раз за разом отдавать свою силу кому-то там.

— Но вы поступили, — может, Михаил Иванович и не был исповедником, но вопросы он задавал весьма своевременные.

— Сперва Ясь. Сбежал из дому. Дядя очень разозлился. Называл его неблагодарным. Он, оказывается, почти сговорился о свадьбе, и мне предлагал заменить брата.

— Согласились?

— Да. Выбора особо не было. Но просил отложить свадьбу до сдачи экзаменов. Мол, нехорошо, если дворянин и неуч. К тому времени я уже научился вести себя правильно.

Он выделил это слово тоном.

— Ясь вот был упрямым. Нетерпимым. Я — иное дело. Поэтому и отношения с дядей я сумел выстроить. Он и в гимназии похлопотал, чтобы ко мне не придирались. Но сдав экзамены и получив похвальный лист, я подался к брату. Дяде я письмо написал. Правда, не знаю, читал ли он его. Да и не важно. Это уже давно чужой человек.

— Имени не назовёте?

— К чему оно вам? К моим делам он отношения не имеет. К тому же это будет чёрной неблагодарностью с моей стороны. Ему и Яся хватило, когда тот под суд угодил. Выяснилось, и чей сын, и чей племянник. А там, в провинции, репутация дорогого стоит. Надеюсь, он нас простил.

Вот как в одном человеке может сочетаться всё это? О дяде он вполне искренне беспокоится. А вот Одоецкую спокойно на смерть обрёк. И сомневаюсь, что одну её.

— Мы поступили, — Ворон продолжил рассказ. — Это оказалось не так и сложно, когда у тебя есть дар. А он у нас имелся. В отличие от денег. Впрочем, работы мы не боялись, так что худо-бедно и этот вопрос решили. Сперва перебивались разными случайными делами, хватало, чтобы снять угол, худо-бедно питаться, но…

— Этого было мало?

— Не то, чтобы мало… нет, мы могли довольствоваться и малым. Но когда ты день за днём видишь других, которые смотрят на тебя сверху вниз, это задевает. И будь они умнее, талантливей, обладай более сильным даром, можно было бы понять. Но нет. Зачастую там ни ума, ни таланта, одна лишь спесь и насмешки.

— Над вами?

— Надо мной. И над другими такими же. Хотя… я был всё-таки дворянином. Оскудевшим, ничтожным с их точки зрения, но всё-таки стоявшим выше каких-то там мещан или, упаси Господь, крестьян, которые вздумали желать большего, чем должно. Вот над ними издевались в открытую. А преподаватели просто отворачивались. Делали вид, что ничего-то не происходит. Конечно. Кому хочется вступать в конфликт с родом Оболенских или Славутичей. Морозовы, Уваровы, Синяковские, Юсуповы и Витютины. Славные имена, славные предки. И выродившиеся ничтожные потомки.

— Так уж и выродившиеся?

— В большинстве своём, увы… да, я понимаю, о чём вы. Есть те, кто сохранил и силу, и истинную честь. Но их мало. Очень мало. Куда больше тех, кто думает лишь о собственном богатстве, жаждет власти и ещё власти. Больше и больше. И какой ценой? Народ? О, на отношение их к народу я насмотрелся. Знаете, я был на третьем курсе, когда один мальчишка, на год младше, повесился. Он был очень способным. Талантливым. Но слабым духом. А ещё — государевым.

— Это как?

— Он подписал договор с короной. Та оплачивала учёбу, он взамен отрабатывал. А такой договор делал его, как бы это сказать, бесперспективным. Не будь договора, его бы загнали под крыло какого-нибудь рода. Оказали бы милость. И другие отстали бы. Так же… просто игрались. Оттачивали мастерство издёвок. Он и не выдержал. Думаете, было следствие? Или хоть что-то? Нет, снова все притворились незрячими.

— Это на их совести останется.

— А есть ли она вовсе? Там я окончательно уверился, что этот мир нуждается в переменах. Что его должно встряхнуть, перевернуть, сделать так, чтобы эта плесень сгорела в очистительном пламени, — Ворон сжал кулак.

— Скажите, дознаватель Михаил, разве вам никогда не хотелось, чтобы вот так? Чтобы всё произошло? То самое пришествие, чтобы ангелы господни карающие да с мечами. Чтобы отделить овец от козлищ и прочее, и прочее…

— Не святотатствуйте.

— Да ладно, эту книгу писали тоже люди. Верно? Ангелы же… они, те, кто готов перекроить мир, считают, что их нет. Ни ангелов, ни демонов. Есть лишь создания иных миров, да, порой обладающие подобием разума. Наделённые силой, природу которой объяснить мы пока не способны, но лишь пока.

— Они — это кто?

— Философы.

Полагаю, речь идёт о тех самых, к которым папенька относился.

— Знаете, у этой твари есть одно крайне полезное свойство. Выедая душу, она сожрала и мои клятвы, иначе я бы уже сдох, — Ворон запрокинул голову. — Так что, считайте, вам повезло. Вам ведь они интересны?

— В мире много интересного, — насмешливо откликнулся Михаил Иванович.

— А детишки где, к слову? У Громовского отродья тень имеется.

А вот за отродье немного обидно.

— Я всё не мог понять, почему мне рядом с ним неспокойно. Такое вот странноватое чувство угрозы, совершенно иррациональной, но вместе с тем явной. А сейчас я понял. Тварь. У меня. У него. Моя чуяла, но я не хотел её слушать. Тяжело ужиться с тварью.

— Как вы вообще её получили? И зачем?

— Зачем… вот и я пытаюсь понять, зачем. Затем, что устал воевать? Затем, что увидел новые возможности? Шанс? Это же идеальный вариант. Новый мир, новые земли. Новая история, которую напишут люди, чистые душой.

Это он про себя что ли?

Интересно, а Одоецкая про его чистую душу что сказала бы? Или вот те, другие девчонки? Или мертвецы? Хотя… Ворон ещё не знает, каково это, встретить своих мертвецов.

Я поёжился.

Нет, не сочувствую. И не злорадствую. Но знаю, что для таких, как он, как и для таких, как я, там своя реальность. С полным эффектом погружения во всё то дерьмо, которое ты при жизни вытворил. Ад? Чистилище? Просто вот… выбраковка?

Кто сказал, что тянуть лямку вечности должны все души?

А самое смешное, что я Ворона понимаю. Я и сам недалеко ушёл. И крови пролил, что там, что тут. Не обманываюсь. Здешние мертвецы найдут, чего мне сказать, когда придёт моё время. А вот найду ли я, что им ответить — вопрос.

— Всё началось с Яся. Он был старше. Умнее. Сильней. Ярче… и куда ближе к сердцу принимал ту несправедливость, что творилась вокруг. Сперва он пытался бороться законно. Писал докладные. Письма. Петиции. Даже письмо в газету сочинил после того случая с пареньком… надо же, я имя забыл. И фамилию. Помню, мы клялись, что никогда не забудем. А я вот… — Ворон развёл руками. — Бывает… я многое стал забывать. Всё закончилось тем, что сперва преподаватели попытались донести до него простую мысль — не надо вмешиваться. Они, конечно, изъяснялись иначе. Более обтекаемо. Говорили об исторических традициях. О негласных правилах и неписанных законах. О сложности устройства жизни, в которой далеко всё не столь однозначно…

— Его это не устроило?

— Нет. Он сочинил новое письмо. Едкое. Ироничное. Такое, в котором позволил себе быть не просто откровенным, но насмешливо-откровенным. И передал его в газету из числа свободных, скажем так. Обычно она печатала сплетни, но Ясю не повезло. Его сочинение сочли достаточно интересным, чтобы взять в работу. Его несколько подправили, сделав ещё более колким. Приправили выдумкой и намёками на грани пристойности. И выпустили. Надо ли говорить, какой разразился скандал. Я потом нашёл того, кто переписывал эту статью… думал убить.

— Не убили?

— Нет. Грязный уродливый человечишко, который живёт в обнимку с бутылкой, вовсе не бывая трезв. Он всем жаловался на судьбу, на несправедливость, на жестокость мироздания. И с таким наслаждением сочинял сплетни, что грех было этим не воспользоваться. Мы с ним даже неплохо сотрудничали некоторое время. Я подкидывал ему информацию из якобы надёжных источников, он её додумывал. А закончилось судом. Газетёнку прикрыли, а его отправили на каторгу. Это лучше, чем смерть. Смерть ещё надо заслужить.

Вдох и выдох.

И от Ворона тянет кровью, но не лилиями. Значит, поживёт ещё.

— Они быстро узнали, кто сочинил статью. Кто этот «безымянный студент». Ясь ведь не скрывал особо. Более того, он имел глупость похвастать перед тем, кого полагал другом, что весьма скоро выйдет статья, разоблачающая всех… вот и вышла. И когда разразилась буря, никто не стал слушать, что все эти намёки на непристойные отношения между студентами, на взяточничество и тайные сообщества, куда заманивают простаков, чтобы принести в жертву, что это не его сочинение. Яся просто выгнали.

— А вас?

— Меня… поначалу меня никто не трогал. А вот Ясь… с квартиры нас попросили. Хозяйке кто-то сообщил, что Ясь неблагонадёжен, что скоро о нём придёт спрашивать полиция. Она и не стала разбираться. Найти другое жилье? Не получалось, чтобы и недорого, и более-менее пристойное. Купец, у которого мы подрабатывали, велел больше не приходить. Мол, ему неприятности ни к чему. И без нас хватает одарённых студентов. А в довершении Яся избили. Мы переехали. Сняли не квартиру даже и не комнату, а одну кровать на двоих. На этой кровати и белья не было. Соломенный матрац, и солома превратилась в пыль. Купец тот не заплатил. Деньги таяли. Ясь боялся, что нам вовсе придётся уезжать. Но куда? К дяде с позором? Он бы и не принял. Наверное. Тогда казалось, что выхода нет. Никакого нет. Друзей? Знакомых? Хоть кого-то, кто померил бы? От нас отвернулись все. И хоть ты в петлю…

Не знаю про Яся, но у Ворона характер не тот, чтобы в петлю.

— А в какой-то момент всё и притихло. Ясю предложили подработку, не у купца, у местечковых важных людей, но платить обещались даже больше. А уж кто там платит, то какая нам разница? В том месте, где мы оказались, не принято было совать нос в чужие дела. И это мы понимали. Деньги дали передышку. И надежду, что как-то оно и образуется. Но однажды Ясь просто исчез, а потом его выкинули из машины у нашей ночлежки. Избитого да так, что едва дышал. Его схватили прямо на улице. Рядом с городовым. Машина остановилась, Яся запихнули внутрь и увезли. А городовой просто отвернулся.

Печальная история, что сказать.

— С него практически сняли шкуру. Вывезли на пустырь, привязали к столбу и пороли. Хлыстом. Мол, если его так заботит судьба лапотников, то, стало быть, и беседовать с ним надо, как с лапотником. А до них наука доходит только так, через порку. Ясь едва не умер. Началась лихорадка. Долгая, мучительная. Целители? Стоили денег. Никто не хотел возиться бесплатно. Те, к кому удавалось пробиться, советовали промывать раны и ставить свечки, чтоб Господь смилостивился. Единственная, кто хоть что-то делал, бывшая шлюха, которая оказалась слишком стара, чтобы зарабатывать обычным своим ремеслом. Зато вспомнила, чему её когда-то бабка учила, сельская ведьма. Травки там, припарки… и то не даром. Я ей платил тем, что помогал заряжать амулеты.

Того парня, наивного, оказавшегося в заднице, мне немного жаль.

Но не Ворона.

Ворон — не он. Как и я — не Савелий Громов из нынешнего мира, но уже и не тот, прошлый. Кто? Сам, пожалуй, не знаю. Не до того мне, чтоб самокопаниями заниматься.

— В университете ко мне относились… сложно. Я был тише. Спокойней. Правильней Яся. Я держался наособицу, ни с кем не ссорился, ничего не требовал. Учился. Хотя всё одно в покое не оставляли. Но это так. Насмешки. Мелкие тычки. Гадости, такие, которые чужими руками. Было терпимо. Я надеялся, что Ясь очнётся и мы отомстим. Потому и не уходил. Ждал.

— А он не захотел?

— Он знал, кто его избил. Да они и не скрывались. Как же, славные древние рода. Кто станет с ними связываться? Из-за кого? Скандального студентика? Бывшего? Нашлись бы свидетели, которые бы показали, что все эти люди не виновны, что они не могли напасть, ибо находились в других местах. Что виновато новое окружение, ворьё да каторжане бывшие, с которыми Ясь поссорился. Или ещё кто. Ясь мне это и объяснил. Кратко. Доходчиво. А ещё то, что бороться нужно иначе. У него как раз появились новые друзья.

— Философы?

— Нет, — Ворон покачал головой. — Не уверен, что они тогда были. А если и были, то вряд ли мы их интересовали. Нет, нашлись просто те, кто думал, как Ясь. Где? Не знаю. Я ведь тогда занимался другим. Учился. Зарабатывал. Дело-то осталось, как и нужда в деньгах. Главное, что появились. Это Ясь познакомил меня с теми, кто желал справедливости.

Ночь дохнула прохладой, напоминая, что осень куда ближе, чем кажется.

— Не скажу, что сразу проникся. Скорее уж они показались мне странными. Бледные. С лихорадочным блеском в глазах. И эти их речи… о том, что мир прогнил. Что нужно его менять. Что… в общем, говорить они любили. А ещё они приносили с собой листовки и даже целые газеты.

— Читали?

— Само собой. Всё одно ведь больше читать было нечего. Кроме учебников, да и те… я уже понимал, что остаться в университете не выйдет. Что они не успокаиваются. Наоборот. Я сам стал целью. И если поначалу трогали меня редко, то после ухода Яся жить стало сложнее. От меня ведь тоже многие отвернулись, те, кого я полагал, если не друзьями, то приятелями. А одиночка — это…

Цель.

Удобная.

— Цель, — повторил Ворон. — Раз от раза их выходки становились всё более жестокими. Как-то меня запрели в кладовке, где я просидел всю ночь. В другой раз запихнули за шиворот живую крысу. Это… неприятно.

— А наставники снова отворачивались?

— Да. Точнее, игнорировали. Делали вид, что меня и не существует. Знаете, сперва меня перестали вызывать. Потому как когда я шёл к доске, в спину плевали. Да и свист опять же. Шум… кому это надо?

Никому.

— Потом просто не видели. Так что всё было вопросом времени. А друзья Яся помимо газет приносили книги. На разных языках. Меня слушали. И со мной разговаривали. Не только про мир, но и вообще, в целом. Помогали порой с домашней работой, объясняли некоторые вещи, которые надо было бы спрашивать у преподавателей, но те ведь меня не видели. И когда меня попросили об услуге, я не отказал. Даже денег не взял. Хватило книг и человеческого отношения.

Нет ничего дороже человеческого отношения. Только понимать это начинаешь далеко не сразу.

— А в университете мне предложили пойти под крыло рода. Точнее, предложили — это весьма… мягко сказано. На самом деле поставили ультиматум. Или я перехожу к Усольцевым, при том на условиях отнюдь не вассальных, но с клятвой абсолютного подчинения, или жизнь моя становится невыносима.

Надо будет потом найти этих Усольцевых. Нет, я понимаю, что воспользоваться случаем — дело святое. Я и сам не упущу возможности пополнить родовые активы. Но берега терять зачем?

Никогда этого не понимал.

Ну дожали бы они паренька, допустим. Ну подгребли бы под себя рабом. А толку? Да, был бы одарённый, только такой, что хрен без приказа не почешет.

И дар туда же… развивал бы?

Работал бы сам на благо этих Усольцевых? Или затаился бы, притворяясь покорным слугой, а сам ощупывая клятву на предмет того, где и как границы её подвинуть можно? И тогда… нет, держать рядом человека, который в любой момент способен ударить в спину — та ещё затея.

И главное, можно же иначе.

По-человечески.

Поддержать. Помочь. Подать руку помощи. По сути вновь же воспользоваться ситуацией, но куда как более эффективно.

— Я обратился к единственному человеку, о котором думал, что ему не безразлично. Наш наставник словесности. А он посоветовал не упрямиться. Не отметать предложение Усольцевых, но поставить свои условия. Выбрать ошейник поудобнее.

— Но вы решили иначе, — голос Михаила Ивановича звучал тихо, спокойно.

— Я ушёл. Учиться? Для чего? Для того, чтобы писать доклады за хозяина? Отвечать вместо него? Сдавать экзамены или подсказывать? Развивать дар, который кто-то будет использовать на благо себе, считая, что так оно и должно быть… нет. Я не хотел. Тогда уже не хотел. И не видел пути.

Но нашлись те, кто подсказал.

Ну да, так оно и бывает.

— Ясь к этому времени поправился. И мы уехали. В Новгород. Сперва. Потом был Владимир. Екатеринбург… несколько лет прожили в Королевстве Польском. Там и доучились.

— Инквизиция помогла?

— Орден иезуитов. Они открыли курсы для молодых одарённых. И нет, я никогда не работал на инквизицию. Сотрудничал — да. Перевозил листовки. Помогал людям, которым требовалось устроиться здесь… имена, если интересно, назову, но это было давно. Так давно, что кажется, будто и не со мной. Ясь держал меня в стороне от действительно серьёзных дел. Сам же… он был среди тех, кто создал «Боевую группу». Он и ещё другие… товарищи. Тогда мы уже пришли к мысли, что одних листовок с прокламациями недостаточно. Начали проводить акции.

— Экспроприации.

— Акции требуют многого, в том числе денег. Так что логично. Тем паче, что брали мы отнюдь не у бедных и не последнее, — Ворон потёр лицо. — Чешется… знаете, а она жива. Тварь внутри. Я её чувствую. Я чувствовал её с первого дня. Не только я, но остальные воспринимали как-то… спокойнее, что ли? А мне она представлялась этаким червяком. Я яблоко, а она — червь. И ворочается, грызёт… тот налёт был отлично спланирован. У Яся имелся талант. А ещё ненависть. К родовитым. К тем, кто полагал себя выше прочих по праву рождения…

При таком анамнезе логично.

— Он собирался нанести удар по Меньшикову. Та ещё семейка. Жадные до одури. Горделивые. Жестокие. И уверенные в своей безнаказанности. Наследник имел обыкновение заглядывать в бордели, причём не из числа тех, которые для аристократии. Нет, он шёл в какое-нибудь заведение из незаконных. Выкупал на ночь, благо, денег хватало. И всю ночь куражился над девицами. Как-то запряг в сани и велел тащить, сам сидел на козлах с хлыстом… да, тогда зима была, а девкам он велел раздеться донага. Другим разом велел танцевать по битому стеклу. Целителей, конечно, оплачивал. И до смерти не доводил, но калечил многих…

Скотина. Что тут скажешь.

— Друг донёс, куда тот собирается. И было решено в борделе и брать. Только…

— Ждали?

— Да. Тот самый друг работал на Охранку. И Меньшиков встретил наших. С полицией. И с оружием, которое пустил в ход, не задумываясь.

Ну, тут его понять можно. Может, он и скотина, но ведь и товарищи революционеры не грамоту вручать шли.

— В той перестрелке полегли многие. Ясь был ранен. Его вытянули. Вылечили. Допрашивали. А потом судили и повесили.

Тоже вполне закономерный поворот.

— Я занял его место. И я лично пристрелил этого урода. Тогда все почему-то решили, что с Боевой группой покончено.

Это они зря.

— Он так удивился тогда… не важно. Ей вы не нравитесь. Твари.

— Взаимно.

— У других получалось как-то… сживаться с ними. Понимаете? А я не смог. Так до конца и не смог.

Ворон потёр грудь.

— Дело Яся я продолжил. Там много чего… если вам интересно, то изложу позже. Акции, экспроприации… прочие дела. Это всё политика. К делам духовным она отношения не имеет.

Михаил Иванович кивнул, соглашаясь, что именно так.

Не имеет.

— Проблема в другом. Чем дальше, тем яснее я осознавал, насколько всё это лишено смысла. Покушения. Налёты. Прокламации. Листовки. Хождения в народ…[2] я и сам как-то попытался. Только оказалось, что народу плевать. На идеи. На свободу. Что им куда интересней, какая будет весна и где кому траву косить. Что они, погрязшие в нищете, не знают и не хотят иной жизни. И не восстанут. Даже если мы убьём царя, не восстанут. На фабриках то же самое. Нет, кто-то готов подхватить, поддержать, но их мало…

Ворон закашлялся и согнулся, сплёвывая слюну. В воздухе завоняло кровью и запах был резким, свежим.

— Этот дерьмовый мир был рад оставаться дерьмовым!

Разочарование, однако.

— Я всё чаще задумывался, что мы делаем. Ради чего идём под пули, умираем, жертвуем собой и другими… и есть ли смысл вообще.

Экзистенциальный кризис?

— Поэтому, когда появились те, кто озвучил мои сомнения, кто дал надежду, что всё это было не зря, я обрадовался.

— И кто это был?

— Если рассчитываете на имена, то не назову. Не из упрямства, но просто не знаю. Они называют себя Философами. Философия — любовь к мудрости. Красиво ведь? — и сам себе ответил. — Красиво. Идея обязана быть красивой, иначе люди её не примут. Сколь бы правильна она ни была, ни примут. Принимают не разумом, а душой. Душа же требует красоты. А у них вот всё и логично, и красиво. У власти должны стоять не те, кто силен или родовит, но те, кто обладает достаточным знанием. Умные люди управляют глупыми. Образованные — теми, кто не желает учиться. И вот она, общественная гармония. Свобода? Свобода — это миф. Как и общественное равенство. Для революционера это звучало довольно… революционно.

Его смешок был нервным. А сам Ворон болезненно скривился и положил руку на грудь. Так, надеюсь, он тут не решил помереть? Вот чисто назло нам?

Полезная же птица.

— Тянет, — пожаловался он.

— Может, к целителю?

— И кого из нас он будет исцелять? Нет… к тому же я не уверен, что дойдём. Как и не уверен, что стану говорить дальше. Что она не запретит. Или клятвы… вдруг да вернутся. Так что пользуйтесь моментом, дознаватель Михаил.

Вот-вот и я о том же. Жаль, что запись сделать нельзя. Так что слушаем. Просто слушаем. И запоминаем.

— Года с три тому я получил письмо. Конверт принёс мальчишка. На квартиру, которую я только-только снял. Я никому, даже своим соратникам, не говорил адреса… а он принёс и протянул. Мол, барышня велела передать. В конверте приглашение на поэтический вечер. В приличный дом.

— Пошли?

— Не собирался. Но как-то… из головы не шло. Где я, и где поэзия? Салон… смешно. Но всё-таки рискнул. Револьвер вот взял. Думал, если что, если это полиция, то хотя бы умру в бою. А там и вправду салон. Музыка. Стихи читают. Дамы обсуждают какие-то театральные постановки. Альбомы опять же суют, чтобы написал пару слов. Как в другом мире очутился. Но потом подошла Роза. Я по её взгляду понял, что она здесь совсем не случайно, что она той же породы. Дальше — проще. Вторая встреча. Третья. Осторожные разговоры, когда ничего не говорится прямо, но меж строк слышишь обещание. Чего-то иного, принципиально нового. И вот когда она сочла, что я подхожу, предложила встречу с другом. Он назвал себя Гераклитом.

[1] Рецепты блюд русской кухни от Елены Молоховец, 1901 г.

[2] Движение студентов-революционеров с целью сближения с народом, достигшее максимума в 1874 г., практически выглядело так — молодые люди под видом торговых посредников, мастеров, передвигались от села к селу, выступая на сходках, беседуя с крестьянами, стараясь зародить недоверие к властям, призывали не платить налоги, не повиноваться администрации, объясняли несправедливость распределения земли после реформы. Среди грамотных крестьян распространялись прокламации. Зачастую нападки на религию и самодержавие, вкупе с притворством — крестьяне очень чётко осознавали, что «мастера» не настоящие — вызывали враждебность. Всё закончилось громким процессом, когда аресту подверглось более 4 тысяч человек. Из них к дознанию было привлечено 770 пропагандистов, и 193 человека в 1877 году предстали перед судом. Из них 99 отправились на каторгу.

Ворон сипло вдохнул воздух и снова закашлялся.

— С-сейчас… он обычный. Господин в чёрном костюме. Аристократ. Чувствуется порода. И образование. Не номинальное, а действительно хорошее. Говорит, слегка картавя, но если не прислушиваться, эта особенность не будет заметна. Манеры идеальны. И более того, рядом с ним я чувствовал себя равным. Понимаете? Не было этого вот… когда тебе дают понять, кто ты на самом деле и где твоё настоящее место. Нет… мы прогуливались по парку. Беседовали.

— О чём?

— О мироустройстве. Он спросил, каким я вижу мир после того, как случится революция, которой мы жаждем. И спокойно, без насмешки. А я понял, что сказать нечего. Да, были планы. Народное правительство. Комитеты. И управление, через выбор достойных. Мне прошлому это казалось реальным. Кому, как ни рабочим, знать, кто лучше понимает в деле? Кому можно доверить судьбу предприятия? Страны? Но к этому моменту я уже осознал всю утопичность этой идеи. Народное правление? Какого народа? Того, чьё сознание ограничено рамками общины? А большая часть его вовсе неграмотно? Рабочих? В их сознательность и волю я тоже не верил… и как-то беседа завязалась. О том, что и в правительство, и в комитет нужны не просто люди, но умные, способные управлять другими. Что таких мало. Что беда даже не в отсутствии образования, которое там, за границей, есть, а в нежелании людей это образование получать. Что единицы способны возвыситься над серой массой за счёт ума. А прочим оно и вовсе не нужно. Им хватает правил и законов. Так зачем это менять?

Вот даже для меня всё это звучало, если подумать, не совсем бредово.

Да, чтоб вас, логично звучало.

— Он говорил, что меня выбрали именно потому, что я умён. И способен к изменениям. К переоценке опыта. К признанию ошибочности одного пути. И к готовности рассмотреть другой. Даже нет, он сказал — готовности допустить существование другого. Умный человек прислушивается к аргументам. Умный человек способен опираться именно на свой ум и свои суждения, отринув при этом всё то, что ему внушалось прежде. Он умеет говорить красиво. А умным быть приятно. Даже больше скажу. Кому не хочется быть умным?

Ворон снова согнулся. Он не кашлял, но сплюнул и вязкий ком слюны потянулся к земле.

— Встреч было несколько. Я понимаю, что был им нужен, если вот так… тратили время… даже не я, но те, кого я собрал. У меня имелось имя. Репутация. И за мной пошли бы. Как за тем, кто встал над толпой. Прямо по их науке… меня пригласили на ту сторону. Взглянуть на новый мир, который открыт тем, кто готов… сперва амулет, позволяющий видеть. Потом… потом уже и это вот… эта вот… если она вырвется, вы ведь её уничтожите? Плевать на то, что со мной станет. Я с самого начала знал, что своя смерть не грозит.

— Что на той стороне? — прервал его Михаил Иванович.

— Их несколько… не знаю, я видел и разговаривал лишь с одним, с Гераклитом. Но знаю, что есть Платон, Сократ… есть Аристотель, кажется. Как понимаете, со мной подобные вопросы не обсуждали, но разговоры время от времени велись, а я ловил их. Сохранял в памяти. Знаю, что сперва это было общество по интересом.

Ага, кружок шаловливые ручки.

— Его собрал кто-то из профессоров… Петербуржский университет. Не спрашивайте, его имя не называли. Называли Наставником. Говорили с уважением, но как… как о мёртвом? Да, точно… однажды Гераклит так и сказал, что, мол, Наставник гордился бы нами.

Вдох.

И выдох.

И речь становится более быстрой.

— Империя никогда не занималась наукой. Тратила деньги на армию. На флот. На аристократов, чтоб их… а наукой — нет. И мы отставали от Европы. Там Инквизиция тоже многое ограничивает, но с другой стороны ряд направлений поддерживает и финансирует. И это даёт ей преимущество. Наставник полагал, что наука — это возможности для общества. Он создал тайное общество студентов.

— Философов?

— Да. Думаю, сперва это было скорее дань моде. Красивое название. Клуб по интересам. Но они менялись. Увлеклись. И пришли… пришли к пониманию… — Ворон потёр лоб. — Умные люди будут двигать общество по пути прогресса… цели… их цели соответствовали моим. В какой-то мере соответствовали. Всеобщее образование. Повышение уровня жизни. Борьба с бедностью. Изменение социальной структуры, чтобы во главе угла стояли не имя рода или сила, но разум. Холодный разум.

Мне вот как-то тоже не тепло сделалось.

Или просто засиделся? Осень близко, холодком и тянет.

— А ещё экспансия. Это… одно из направлений… их много. Разных. Каждый из Философов занимается своей отраслью. Извините. Давит. Вот тут, — он потёр грудь. — Кто-то курирует образование. Добивается, чтобы школы открывались, чтобы принимали всех. Чтобы отменили этот идиотский эдикт о кухаркиных детях. В планах — организация обучения для талантливых детей, вне зависимости от сословия. Или вот здоровье… создание единой системы, подвластной министерству. Гильдия выступает против и категорически. Целители опасны. Но… у них получается. У Философов. Есть подвижки. И ваш… ваш знакомый… его проект наверняка будет интересен… привлечёт внимание.

— А чем занимался Гераклит? Возьмите, выпейте, — Михаил Иванович вытащил флягу. — Не кривись, человече. Травки кой-какие, чтоб ты не помер прямо тут.

Фляга едва не выпала из пальцев Ворона, но Михаил Иванович помог удержать.

— От так, пей, и ещё глоток.

— Г-горькое у вас варево.

— Так, лекарство сладким быть не обязано. Так чем твой Гераклит занимался?

— Не мой… но да… вопросами экспансии. Два смежных мира — это возможности… невероятные возможности… Европа живёт за счёт колоний. Африка, Америка… оттуда идут потоки золота, питая метрополию. И не только золото. Там огромные земли, на которых трудятся люди.

Ворон выдохнул и вытер рот ладонью.

— В колониях труд дёшев. И прибыль от торговли с ними немалая. И ресурсы скрыты. Тот же каучук, которого нужно всё больше и больше, приносит Австрии золото. Нефть. Бензин. Хлопок и ткани. И многое, многое иное… но разве сравнится всё это с тем, что есть в мире кромешном?

Ну-ну, что там говорится? В народных мудростях?

За морем телушка — полушка, да рубль перевоз.

— Гераклит уверен, что и там, в Европе, давно разрабатывают возможности освоения смежных миров. Что Инквизиция отлично понимает, какие это возможности. И да, раньше люди боялись… они были слабее тварей, но теперь появились скорострельные ружья. Пушки. Машины. Создаются надёжные щиты. И в местах стабильных прорывов давно уже существуют стационарные поселения, которые вышли за рамки обычных фортов. А современные дирижабли свяжут отдельные поселения. Или вот железные дороги. Если проложить их и пустить бронированные поезда, то тварей можно не боятся. Люди приспосабливаются. И к тому миру, и к силе его.

— Как охотники?

— Именно. Как-то он обмолвился, что охотники — это просто удачное… как же он выразился… изменение? Под влиянием силы. Что их сродство с тварью не высшее благословение. Что есть примеры и из нашего мира, когда два живых существа связываются друг с другом и живут, помогая одно одному. И что надо лишь понять принцип…

Ворон сделал долгий медленный выдох.

— И что над разгадкой он работает уже не один десяток лет… что многого добился… особенно в последний год… продвинулся… у него появилась книга.

Опаньки.

А вот это совсем сюрприз.

— Когда… он ещё обихаживал меня на эксперимент, то допускал в лаборатории. Показывал. И книгу в том числе. Такая… чёрная. И письмена непонятные. Я пытался прочесть, но это не латынь. И вовсе ощущение, что строки живые. Ползают. Извиваются. Смотреть на них крайне неприятно.

Гераклит, значит.

— Я сказал. А он ответил, что тот, другой мир, он куда более старый, чем мы думаем. И что в нём есть следы иных цивилизаций. И книга — свидетельство их существования.

В данном случае товарищ Гераклит не так уж и не прав. Следы иных цивилизаций в том мире определённо наличествовали.

— И что он работает над расшифровкой, несмотря на обстоятельства… что когда-то ему помогали, но потом тот, кто добыл эту книгу, предал идею и был наказан…

Папенька, не иначе.

Всё-таки он живой или мёртвый? Чисто интереса ради.

— Но и того, что есть, хватает, чтобы продолжить работу. Что не так давно у него получилось добиться желаемого. Совершить прорыв. И такой, что все иные достижения померкнут. И что я могу стать частью нового великого проекта. Что там, в Европе, земли предлагается осваивать так же, как и колонии. Но этот подход неэффективен в условиях кромешного мира. Что нужны не форты и пулеметы, они лишь инструмент. Основа всего — люди. Люди, способные жить на два мира. Люди, которым не нужны подпорки-артефакты…

Найду Гераклита и спрошу про папеньку. Он точно должен знать.

— Такие люди есть, — заметил Михаил Иванович.

— Охотники. Да. Ваш мальчики из них… о нём уже пошёл слух. И скоро придут.

Это хорошо.

Это просто замечательно. Нет, всё-таки день сегодня на диво удачный, столько хороших новостей.

— Ты чего? — поинтересовался Яр шёпотом.

— Да так. Узнал кое-что. Потом перескажу…

— Но вам это и надо, верно? Хотя… нет. Давайте по делу. Раз уж исповедь… скажите, а раскаяние зачтётся? На той стороне?

— Зачтётся.

— Интересно, сколько скинут. С судом земным просто. Сотрудничаешь со следствием, не упрямишься, говоришь, чего от тебя ждут, и вот уже годик-другой судья сбросит. Или вот отбывать отправит не куда-нибудь на край мира, а на обычную каторгу, с которой и уйти несложно. Это я так. Умозрительно. Самому бывать не доводилось, но знаком с людьми, что дважды и трижды с каторги хаживали. Гераклит полагал, что способность охотников подчинять тварей берет начало в естественном приспособлении организма к новым условиям. И надо понять, что именно меняется, а после вызвать эти изменения, чтобы обычный человек получил сходные способности.

— Как вы?

— Не только я.

— И много вас таких?

— Нет. Всё оказалось не так просто, как он полагал. И пусть принцип известен, у него всё равно не получается. Он научился подселять тварей. Надо, чтобы у человека был дар. Тварь привязывают к нему. Они и живьём-то дарников любят. Вот… процесс… вряд ли вам что-то даст.

— Позже обсудим.

— Да вы оптимист, однако. Но обсуждать тут нечего. Я не могу сказать, что происходило. Да и вряд ли вовсе дотяну до утра.

— Всё в руках Господа, — произнёс Михаил, и это не звучало насмешкой.

— Всё… скажите, а если я попрошу вот грехи отпустить? Скажу, что каюсь… отпустите?

— Отпущу.

— А они отпустятся? Просто всегда удивляло вот это… пойдёшь, протарабанишь список прегрешений, молитву прочтёшь столько раз, сколько скажут, лбом о пол постучишься, крест поцелуешь и всё, снова чист перед Ним. И поэтому поневоле начинаешь думать, вправду ли есть Он, который всемогущий. И если так, то почему так просто прощает?

— Ему прощать и не надо.

— А кому надо?

— Вам. Ваше прощение — это ваше дело. Вашего разума. Вашей души. И грехи свои только вы себе и способны отпустить.

— Любопытная концепция. Если выживу, обдумаю.

— Постарайтесь уж. Стало быть, вы согласились измениться?

— Скажем так, у меня и мысли не возникло отказать. Напротив. Я жаждал перемен. Я… понимаете, это как будто тебе показали возможность воплощения твоей мечты. Не когда-то там, в далёком будущем, до которого ты не дотянешь. А здесь и сейчас. Вот есть земли, свободные, что от государя, что от аристократов, что от жандармерии. Чистый лист…

Так себе листочек.

Голые степи. Странные растения. Твари, с которыми и при наличии пулемётов не так-то легко справится.

— Да, и сложности, несомненно. Но сложности помогли бы сплотить общество, сделать его цельным, монолитным. Когда жизнь всех зависела бы от труда каждого…

Всем оставалось бы лишь посочувствовать.

— И Гераклит занимался не только изменениями людей. Уже вывели пшеницу, которая росла в том мире. Животных, способных питаться той травой. И мясо этих животных вполне годилось в пищу.

Чтоб их.

Экспериментаторы.

— Более того, по расчётам Гераклита, это мясо содержало бы высокую концентрацию силы. А она естественным образом меняла бы людей, делая каждое новое поколение более… родственным миру.

Или более похожим на тварей? Только уже разумных. Хотя… разум — штука такая, сложнообъяснимая. Тьма вон вряд ли читать умеет или научится решать задачи, но и неразумной называть её язык не повернётся.

— Более того, твари должны были стать проводниками и помощниками, нашей тайной силой уже в этом мире. Тем, что можно противопоставить аристократам с их магией.

Как устоять против этакого-то?

— И я согласился. Следом за мной — другие. Не все, но лишь те, кто был удостоен доверия. Их организация состоит из нескольких отдельных сегментов… символ — часы. Циферблат. Двенадцать часов, двенадцать частей, которые есть единое целое, служат единому целому — во славу человечества. Прогрессу… сейчас. Мысли немного путаются всё-таки. Но я справлюсь. Я…

Он снова припал к фляге, уже не жалуясь на горечь.

И да, с Михаилом Ивановичем стоит побеседовать на предмет того, что он о подобных тварях знает и почему нам не рассказал.

— Во главе каждого сегмента Философ. Им можно стать, но сперва ты Послушник, потом можешь стать Учеником. Тот — Подмастерьем и даже Мастером… мастеров всего двое. И оба использовали маски. Но кое-что я заметил. Один точно из охотников, второй — из целителей. Друг друга не любят.

Теперь Ворон говорил очень кратко. Отрывисто.

— Но слушаются Гераклита беспрекословно. Послушание и подчинение. Основы основ, чтобы двигаться по пути Познания. Меня сразу удостоили звания Ученика. Хотя по сути это низший уровень тех, кто вообще знает о Философах. Послушники в большинстве своём понятия не имеют, на кого работают. Точнее есть два вида. Потенциально годные к учению, и те, кем просто пользуются. Ещё существуют Посредники, это те, кто стоит между организацией и людьми. Разными. Я позже узнал, что тоже выполнял некоторые… заказы… экспроприации… или приказ на устранение… какой-нибудь чиновник или вот из дворян… заслуживающий казни, конечно. Да… вот.

Он вытер нос и посмотрел на руку. Крови не было. Сопли только.

— Посредники и присматриваются, ищут тех, кто может представлять интерес… разный интерес. Вот… и меня заметили. Потом наблюдали. Потом уже дальше. Я прозрел и принёс клятву. И получил шанс возвыситься. Плевать. Возвышения никогда не жаждал, но знания… перспективы… сперва, конечно, я проходил проверки. Доказывал пользу. Расширил ячейку, создал другие. Нашёл людей… это проблема, к слову, сейчас. Студенты утратили пыл сердца.

Или, вернее, включили мозги?

— Но справился. Потом участвовал в нескольких акциях, уже сознательно… наладил контакты с уголовниками. Не горжусь, но порой приходится марать руки ради высокой цели.

Ну да, знакомая песня.

Хотя и мне приходилось. И тоже не горжусь. И ещё не известно, как оно потом будет, дальше.

— Они искали одарённых. Их немного, а уж таких, из-за кого не перевернут весь город, и того меньше. Голубую кровь задевать себе дороже, даже если совсем уж беднота. То одна пропажа, вторая… и слухи пойдут. Нет, надо было иначе. Вот через тёмников и разработали… на самом деле многие люди имеют дар, но не у всех он раскрывается. Да это вы и без меня знаете. Там много… расскажу потом. Коль жив останусь.

И столько надежды в голосе, будто ждёт подтверждения, что жив останется.

И снова я его понял. Нет, Ворон не боялся смерти, как и я в своё время — дерьмо, надо же, как мы похожи. Но не бояться — одно, а упускать хоть крохотный, но шанс на жизнь — совсем другое.

— Когда убедились, что я полезен, мне предложили стать подмастерьем… войти в круг избранных… понимающих… знающих. Чёрт! — Ворон сжал голову. — Поверить не могу, что я был таким идиотом!

Да, да.

Случается.

И кризис веры тоже.

— Надо лишь согласиться… ритуал… принять то, что делает нас особенными, отличными от людей. Точнее новыми людьми!

— Тварь?

— Тень. Силу иного мира. Могущество. Они не лгали, что ритуал опасен. Что не все его переносят. Что важно и наличие дара, крепкого, развитого дара, и внутренняя сила. Решимость. Я думал, что чего-чего, а силы и решимости хватает. И согласился. Как и что было, не знаю. Мне поднесли напиток, я выпил и уснул. Сны были на редкость дерьмовыми… кошмары, что тут говорить. И больно. Во сне тоже может быть больно, но при этом вырваться ты не способен. Лежишь там, в кошмарах, вязнешь и орёшь. А когда очнулся, то увидел Розу… это… девица… одна… она давно на них работала. Раньше меня. Потом скажу, как найти.

— Знаем.

— Даже так? Она тварь. Она… больше тварь, чем я.

Ну, это смотря как мерять.

Как вообще определить, кто тварь, а у кого жизненные обстоятельства? Не случалось мне над таким задумываться. И сейчас бы не думать, но оно из головы не идёт.

— Она сказала, что я выжил. Один из четверых. И что это хорошо. Что мне нужно немного отдохнуть и привыкнуть к… существу. Посоветовала не сопротивляться, но дать ему имя. Знаете, что страшно?

Ещё и страшно?

— Я впервые почувствовал, что душа существует. Там. Внутри. Что она есть! Действительно есть. И что в эту душу посадили то, что её выжирает. А ещё, что извлечь это не получится. Роза рассказывала, что сперва ощущения будут неприятны, но чем дальше, тем сильнее мы будем сродняться. Чувствовать друг друга и так далее… что тут вопрос привычки.

— И как?

— Не вышло. У меня не вышло. Хотя я старался. Когда первый ужас прошёл, появились мысли, что это вот, про душу, просто примерещилось. Знаете, ведь бывает так, что испугался. Надумал. А потом как-то и успокаиваешься. Вот и я позволил себе это спокойствие. Зря, конечно, но Роза помогала. Учила. Рассказывала. И получалось, что всё не так и страшно. Там, в месте, где мы находились. Только не спрашивайте, я и сам не совсем понимаю, где это место. Оно воспринималось иначе, но… на той стороне мне случалось бывать. Твари требовалась сила, чтобы окрепнуть. И да, я испытал восторг. Когда сперва ты видишь лишь туман, а затем туман отступает и пред тобой открывается новый неизведанный мир… это не передать словами.

— Понимаю, — сказал Михаил Иванович.

— Когда я более-менее свыкся с тем, что внутри меня оно, убедил, что не след поддаваться панике, что любой может проявить малодушие, но лишь трус повернёт обратно, а человек сознательный, человек, опора которого — разум, он пойдёт дальше. Воспользуется обстоятельствами, чтобы изменить себя и сделать лучше. И я стал постигать новые способности. А они были удивительны.

— Сав, — Яр дёрнул за рукав. — К нам тут, похоже, гости…

Он потянулся и повёл плечами.

— Ты это, сядь пока на землю вот, чтоб не зашиб ненароком.

[1] Воспоминания русских крестьян XVIII — первой половины XIX века — Шестаков и Панов. Следует понимать, что богато жила лишь очень малая часть дворян. Три четверти — это или мелкопоместное или вовсе безземельное дворянство, существовавшее мало лучше крестьян.

Призрак, которого я выпустил — как-то вот уверенней себя чувствую — втянул воздух и чихнул.

Из ближайшего переулка доносились запахи перегара и кислых щей, немытого тела, дыма и испражнений. И голоса тоже доносились.

— Может, ещё мимо пройдут? — сказал я тихо.

Вот не то, чтобы боялся, но отвлекаться не хотелось.

— Да не, — Демидов разминал кулаки. — Сперва эта баба оглашенная прибегала, вроде как тишком. Ну та, из переулка, а после уж с мужиком вернулась, но они ушли. А теперь пришли.

Это я, похоже, увлёкся, если такое паломничество пропустил. Ошибка. И непростительная. Не будь тут Демидова, могло бы получится нехорошо.

— Тамочки они! Я говорю, вон тамочки! — визгливый бабский голос прорезал ночь. И оборвался. Звук затрещины вышел громким и хлёстким. — Ай, что ты творишь…

— Заткнись, дура, — жёстко ответил мужчина. И вышел-таки из переулка. Неспешно так, по-хозяйски. Надо же, какой здоровый, пожалуй, даже поздоровее Демидова будет.

— А они с ними! — баба выскочила из-за спины. — Я тебе говорю! С ними вот! Сидят и ждут!

— Заткнись.

От затрещины баба увернулась и снова за спиной спряталась. Мужик вперился в нас взглядом. Разве что не ощупывал. Ну и мы тоже смотрели. Чего ж не глянуть. Башка круглая, но какая-то будто помятая, со вдавленным бугристым черепом. Старые шрамы на нём кажутся этакими швами, будто голову эту сперва раздавили, а потом, спохватившись, поправили наспех. Ухо одно отсутствует, другое смятое, этаким комком теста, к башке прилепленным. Самое интересное — нос, точнее его отсутствие. Над клочковатою короткой бородой виднелись две дыры.

Но при том одет мужик был не в лохмотья.

— Гимназисты? — спросил мужик, впрочем, не приближаясь. И в позе, и в фигуре его ощущалась настороженность. И глаза прищурил, и сжал чего-то в пудовом кулаке, но не бросается, хотя с его точки зрения мы не соперники.

Только… опытный зверь.

Старый.

И понимает, что не всё то, чем кажется.

— Вроде того, уважаемый, — ответил я спокойно. — Как полагаю, имеет место некоторое… недопонимание?

— Чего он лепечет, Рваный? — из тьмы вывалился другой мужичонка, тоже весьма характерного вида, в длинном жилете на голое тело и широких шароварах. Вот прям классический разбойник. И пояс имеется, и даже длиннорылый уродливый какой-то револьвер с раструбом из-за пояса торчит.

Мне аж интересно стало, этот антиквариат стреляет.

Хотя Призрак уловил каплю силы. Значит, не просто антиквариат, но артефакторный.

— Цыц, — кратко сказал Рваный.

— Да вдарь ему! — женщина выскочила с другой стороны. — Хлыза! Ты этих тощих одною рукой…

— Цыц, сказал, — теперь он не промахнулся, и оплеуха заставила женщину заткнуться. Нам же Рваный сказал. — Вы, небось, заблудились, хлопчики? Может, проводить вас? А то места туточки такие… неспокойные.

— Рваный, ты чего… — второй мужик возмутился. — Да…

— И люди бестолковые, верно, господине? — вопрос был адресован Демидову. — Уж не серчайте на них. А ежель вам тут чего надобно, то скажите. Поможем.

Улыбка у него жуткая. Части зубов нет, а те, которые есть, треугольные, что у акулы.

— Рваный… да чего ты перед этими стелешься… да…

Хлыза выскочил, выкидывая перед собой нож, появившийся в руке будто из ниоткуда. С ножом он, к слову, управляться умел. Но сейчас явно красовался, выписывая вензеля так, что клинок только поблёскивал.

Пугал, значит.

— Я их…

Рваный только башкой покачал и произнёс:

— Коль дурак, то это надолго, так мой батюшка сказывал…

Яр, глянув на этот цирк, решил поучаствовать. То ли сам по себе, то ли надоело стоять без дела. Он лениво повёл плечами, а затем топнул и так, что земля отозвалась гулом. А ноги танцора с ножом вдруг провалились. Да и увязли в камне. Он только и успел, что охнуть.

— Дарник… — пискнула баба, пятясь.

— Вот я про что и говорил, — Рваный наклонился, ножичек поднял да и убрал за пазуху. — Думать надобно, думать.

И Хлызе своему по лбу постучал.

Я отвлёкся, глянул — Михаил Иванович продолжал слушать Ворона. Тот пока не помер, сидел, скособочившись, что-то там бормотал про то, как корабли того и гляди забороздят по просторам нового мира. Ну ладно, говорит и пускай себе.

Я потом основное выспрошу, если будет, чего.

— Пусти! — заскулил Хлыза, ноги которого продолжали погружаться. А хорошо вышло, прям как в сказке, по колени ушёл в мать-землю. Или как там было? — П-пустите! Я п-понял!

— Пусти дурака, господин. Человек он не самый добрый, но товарищ справный, — Рваный огладил рубаху. А одежонка на нём добрая. Пусть и не по фигуре шита, не портным, но и рубаха шелковая, и жилет вон имеется, не кожаный, а такой, как приказчики местные носят. Портки модные, в тонкую полоску.

И человек он в здешних местах не последний, стало быть.

— Пусти, — шепнул я Демидову. — Надо со старшим поговорить.

— Он из катаржан, — шёпотом ответил Демидов. — Беглый. И лютый. Видишь, ноздри рвали.

— Ваша правда, господин, — слух у Рваного оказался отменным. — Всякое в моей жизни бывало. И крови на руках изрядно есть… и всякой. Да только то дела нашии. Внутренние.

А ведь и речь у него правильная. И держится, пусть и с опаской, но спину не гнёт. И страха не показывает. Уверен.

Спокоен.

Пытается договориться.

Хлыза, вдруг решив, что ещё немного и в конец потонет, рванулся.

— Убивают… — заголосила баба. — Поможите…

— Цыц, — Рваный умел двигаться быстро. И женщину эту сцапал, зажал рот рукой. Она лишь задёргалась. — Чего вы хотите за его вот?

— Поговорить, — сказал я вместо Демидова. — Честно ответишь на наши вопросы. А твои людишки не станут мешать. Ни нам, ни там дальше… беседе.

Баба задёргалась, явно желая сказать что-то.

— Только пусть не орёт.

— Не отпускай их! — горячо заговорила она. — Там же ж тот! Он самый! Который Машку… который Людожор! Я его сперва не спознала! А потом как спознала! Он это! Вот те крест, что она самый!

— Угомонись.

— Не отпускай, — захныкала баба. — Он же ж вернётся! И точно добьёт! А если не меня, то прочих девок… не…

— И с ней тоже, — я понял, что чего-то мы да упустили. Знать не знаю, что именно. Ворон здесь бывал?

Хотя, почему бы и нет?

Он ведь в городе довольно давно. Это он сейчас из гимназии носу не кажет, а что раньше было?

— Вот про Людожора она мне пускай и расскажет.

Рваный кивнул и руку убрал. И тотчас баба вывернулась из захвата, чтобы с визгом броситься прочь. Попыталась. Я вытащил Призрака прямо перед ней.

— Назад, — сказал я сухо. — Попытаешься сбежать, скормлю твари. Ясно?

Баба осенила себя крестным знамением. Затем и Призрака перекрестила, размашисто так.

— Не поможет, — сочувствия у меня к ней не было. — Он не защитит тех, кто отверг его учения.

— Я не… Я в церковь хожу! Я молюсь! Я свечку купила! — голос был дрожащим и жалобным. Вот только и тут я не поверил.

Нет, в церковь она и вправду ходит. И молится. И свечки покупает. Только вот к вере это всё не имеет никакого отношения.

— Пожалейте, господине, душу грешную, — заныла она, пятясь. — Помилуйте, Христа ради.

— А ты их миловала? — поинтересовался я и свистом подозвал Призрака. — Тех, кого отправила на тот свет?

Баба зыркнула недобро.

Вот точно с ней осторожно надо. Как бы опаснее Рваного не была. Много опаснее. Он, конечно, тоже не оплот законности и порядка, но хотя бы соображает, что с нами не справится. А значит, предпочтёт другой путь. Вон, руку подельнику подал, помогает выбраться из ловушки и что-то там выговаривает, на Призрака косясь. И силу Демидовскую он почуял. А стало быть, если и имел намерения проломить нам головы за грехи неведомые, то теперь от них откажется.

До поры, до времени.

А вот эта, размазывающая по лицу притворные слёзы, бабища — дело иное. Она может ударить просто потому, что случай подвернулся.

Без планов.

Расчётов.

Исключительно в силу удобности момента.

— Я не сама, и не я вовсе… это Машка всё придумала. Она… а я только вот… грешна, конечно. Как есть грешна! Прелюб… собой торговала, но так от бедности то! И он вот заставлял, — она указала на Рваного. — Ирод, как есть ирод…

Рваный насупился.

— Потом, — я оборвал и её причитания о загубленной молодости да тяжкой судьбине, и возражения Рваного. — Мы уйдём, тогда и разберетесь.

По тому, как осклабился Рваный, стало ясно — разберется. Нет, калечить не будет, но даст понять, кто тут за хозяина.

— И да, — я щёлкнул пальцами, и Призрак сменил личину, превращаясь в огромного чёрного пса. Глаза его горели алым пламенем и выглядело всё весьма впечатляюще. — Вздумаешь дурить, он тебя сожрёт.

— Тварюка, — женщина сплюнула под ноги.

Тут ещё посмотреть надо, кто тварюка. Небось, Призрак никого без причины не трогал.

— Значит, ты узнала того человека? — я понял, что этак мы и до утра не разберемся.

А там Татьяна нервничает.

И вообще…

Ворон вон замолчал, склонился, обняв себя, раскачивается. А Михаил Иванович не торопит, ждёт, стало быть, продолжения истории. Или чего-то ещё? Но сидит рядышком, светится, благо, уже не так, что по глазам шибает. Мягонько. Ласково даже, я бы сказал.

И главное, тоже надо думать, что со всем этим делать-то. И с откровениями Ворона, и с ним самим. В школе его не оставишь. Убрать? Этак с ним и ниточка оборвётся, которая тянется к Гераклиту.

Или уже?

— Отвечай, падаль, — рыкнул Рваный.

— Так чего отвечать? — баба хлопнула глазами.

— Правду, — вздохнул я. — Давай ты будешь просто говорить правду. Я не из полиции. И полицию мы сюда тянуть не станем, верно? Ни к чему оно нам.

Баба нерешительно кивнула.

— Мне с нею связываться тоже не с руки. Это наши вот дела.

— Родовые, — вставил слово Демидов. И прозвучало веско.

— Родовые, — согласился я. — И до твоего промысла мне тоже дела нет. Как и до прочих. Я лишь про этого человека знать хочу. И про Машку твою.

— Машку?

Спокойствие, Громов. И терпение.

— Ты ж говорила. Он твою подружку убил? Когда это случилось? И как? И не бывало ли такого, чтоб вовсе девки пропадали?

А то ведь трущобы, если подумать, место самое подходящее для всякого-разного промысла. В том числе и для поиска дарников.

Баба глянула на Рваного, тот крякнул и произнёс тихо.

— Так и есть, господин. Пропадали, — он чуть склонил голову. — Я так-то не по бабьему промыслу. Сам видишь, какой из меня кот…

— А и зря, от ладный бы вышел. С лица, чай, воды не пить, а ты ласкавый, справедливый…

— От, продажная твоя душонка, — Рваный покачал головой и, обернувшись, крикнул. — Хлыза, ходь сюды!

Подошёл, бочком, с опаской, давешний мужичок, что с ножом забавлялся.

— Вот, обскажи, что у тебя там с девками не выходит.

— Только не ври, пожалуйста, — попросил я.

— Так а чего говорить? Дурят, шлюхи, — Хлыза пожал плечами. — Понавыдумывали, мол, что ходит тут упырь.

— Кто-кто?

— Ну, Упырь, — Хлыза смутился, явно неудобно было ему слухи пересказывать. — Что сам вроде из себя чистенький, приличный даже. А потом, как до дела доходит, то и в чудище оборачивается. Хватает и кровь пьёт. До капли. Про кровь врут, само собой.

— Кто врёт? — вскинулась баба. — Я вру? Да я Машку-то видела! Она белая была, что…

— Все мертвяки белые. Охолони.

— Она ещё живая была!

Мужик покосился на меня, на Яра. Вздохнул. Не хотелось ему говорить, но понял, что промолчать не выйдет. Шею грязную почесал и произнёс:

— Бабы и вправду пропадают. Ну, они и так-то… людишки разные есть. Иные так и норовят покуражится. Или вот просто попользоваться, а не заплатить. Или деньгу забрать. С этим-то обычные коты разбираются, они своё дело знают.

— Ага, как же… вон Ряженый только и способный, что пить! Зенки свои зальёт и всё-то, не дозовёшься…

— Разберусь, — буркнул мужик и к артефакторной пукалке потянулся, но спохватился и руку убрал. — Звиняйте. Бывает, что и порежут. Когда клиент ножичком… случается, что за дело. Ты, Парашка, рожу не криви. Девки тоже всякие, и обобрать могут, и чего иного.

Эк он дипломатичненько выразился.

— Но то дела иные, нашие. А вот… дай-ка памяти. Года два ещё. Аккурат перед Пасхой. Светлый праздник, добрый. Мы тоже, чай, люди, хоть грешныя, а какие уж есть, — он и знамением себя осенил. И я ощутил легчайшее колебание силы, той, иной, чуждой мне.

И выходит, что он верит? Достаточно, чтобы силу призвать?

Ладно, почудилось. Будем считать так. Ну или всё-таки я тоже развиваюсь? А что, логично же. Допустим, я учусь использовать свою силу в малых количествах, а значит, чувствовать её. Так почему тогда не ощущать и светлую? Антагонистичного характера?

— Была у меня знакомая, хорошая девка, если так-то. Спокойная, тихая…

— Фроська, что ли?

— Какое тебе дело. Главное, что она — не ты, на рожон никогда не лезла. И не строила из себя самую умную, чтоб работать без пригляду. А то ж случается, — пояснил мужик. — Эта вон скажет, что, мол, домой отдыхать, а сама в подворотню, юбки задирает. Тишком, стало быть, чтоб заработанным не делиться.

— Ага! Потому как забирают, ироды, ко копеечки… — заныла она.

— Цыц, — коротко скомандовал Рваный. — Помню. Софка и вправду хорошая была. Жалко её.

— Всех не нажалеешься, — влезла баба. — А то меня не жалко? Мамка привела мужика, а меня вон с хаты погнала…

— Не хрен было перед тем мужиком задом крутить. Сама ж говорила, что жениха тебе нашли.

— Вдовца косоротого? У него ажно пятеро мал мала меньше… на кой он мне сдался.

— Что с этой женщиной, — у меня от болтовни начала голова трещать. — Софьей?

— Она комнатушку снимала, на углу. Чистую. Напополам с подружкой. Водили клиентов туда. И деньжат побольше, и спокойней. Подружка её и нашла. Померла. С виду вроде как сама. Ну, случается и с молодыми. Я для порядку пошёл глянуть.

Хлыза вздохнул.

— Лицо её помню. Она красивая была, а тут… будто иссохла вся. И такая… такая… будто перед самой смертью жуть увидала какую. С того и повелось. Находить стали от таких, как Софка. Когда вроде и ран нету, и башка целая, а лицо ссохлое. И перекривлено всё, как от жути.

Рваный кивнул.

— Видел. Когда четвёртую отыскали, то глянуть пошёл. Позвал доктора. Есть у нас тут один… свой. Чтоб глянул. Думал, может, удавили. Если умеючи, то следов не останется.

Говорил он со знанием дела.

— И что? — уточнил я.

— Доктор её и выпотрошил. Ну, по-свойму.

— Вскрытие провёл?

— Вот. Точно. Так и сказал. И сказал, что сама она померла. От этого… — Рваный сдвинул брови и зашевелил губами, вспоминая. — Во! От резкого истощения жизненных сил.

— А кровь в ней вся была, внутри, — подтвердил Хлыза. — Я спрашивал.

— Соврёт ваш Лаврушка и недорого возьмёт, — баба не сумела промолчать. — Я тоже видала. Бледные они все! И Гурьяновская, и Тихоша… а Машка так правду всю рассказала! Что рожа у него — не рожа, а харя! И что зубищи…

— Так, — я понял, что придётся сложно. Закрыл глаза, сделал глубокий вдох, успокаиваясь. — Пятихатку хочешь?

— Чего надо? — баба сразу уловила суть. — Сказать про Машку?

— Про неё. Только правду. Как и чего. И откуда ты знаешь, что нападал тот человек? Если все, на кого нападал, погибали.

— Все-то, да не все… Машка сбечь сумела. И после ещё два дня маялась. Тогда-то и обсказала мне, всё как оно было. А деньгу покажь?

— Вот, — Демидов вытащил из кармана серебряную монету. — Держи. Аванс.

— Чего?

— Задаток, — перевёл я. — Только смотри…

Призрака я подвёл поближе.

— Это тень.

— Охотник, стало быть, — соображала она быстро, а монетку, схватив, тотчас за щеку сунула. Причём речь её нисколько не пострадала.

— Охотник, — подтвердил я.

— Ага… — она чуть призадумалась. Поёрзала. И спросила. — А если чего… ты на квартирку сходишь?

— Зачем?

Вот не за продажной же любовью?

— Так… это… неспокойно там в доме-то… как Машка того, то и… ну жуть там!

Твари?

Верю.

— Хорошо, — я прикинул. — А ты составишь список девиц, которые погибли.

— Так… — баба смутилась. — Я б… не подумай… я б и радая… но… я ж не умею. Неграмотная.

Твою ж…

— Читать-то ещё могу. По складам, ежели. Цифирь знаю. А вот писать… чего мне тут писать?

— Разберемся, — вздохнул я. — Ты давай. Рассказывай. Только не ври и от себя не придумывай. Он почует…

Призрак оскалился, и баба сплюнула в стороночку и снова перекрестилась.

Ну-ну.

Она не была не злой, Парашка Михасёва.

Обычной.

Жила. Тянула с мамкой хозяйство, небольшое, но всё одно работы хватало. А батька умер. И как справится? Потому и приняла мамка в дом соседа, ибо без мужских рук не справлялись. А что пьёт и дерется, так разве ж диво? Все такие. И понимала Парашка, что ждёт её такая же жизнь, пустая, беспросветная и полуголодная, когда из радостей всех — пряник на Пасху, да и то, если свезёт.

Оттого и сбежала в город, как оказия выпала. Да, знала, что дородная баба, которая сказывает про лёгкий заработок, не в горничные её устроит. Та не особо и отнекивалась. Но сказала, что у Парашки есть, чего продать.

Если не побоится.

Она ж с малых лет была не боязливою. Поехала. Пусть мамка и прокляла вслед, но и пускай.

— И не жалею. Лучше так… небось, сестрица моя, которая за того вдовца, за которого меня сватали, заместо меня пошла, недолго протянула. Бил смертным боем, она и померла. А я вот живая. И ещё поживу. Я ж не дурная.

Она говорила легко и как-то спокойно.

И про Машку свою, с которой не то, чтоб подружилась — тут подруг нет, скорее уж та не была сволочною, как иные девки. У сводни и познакомились. И сперва даже в приличном месте работали. Но потом один клиент душить начал.

А Парашка не стерпела.

Рука у ней тяжкая, так что нехорошо вышло. Нет, проблему-то решили, но долг на Парашке повис. Потом и пошло, одно, другое и третье. Так она на улице и оказалась.

— Самою на себя проще. А Машку один ножичком по лицу полоснул. Её и выкинули. Она сама меня нашла. Стали вдвоём жить. Так-то морда зажимши, то и ничего. Пудрою замазать если, то вовсе не видать. Народец туточки непереборливый.

Верю. Глядя на одутловатую откровенно страшную физиономию Парашки, верю. Вон и фингал наливаться начал, и губа распухшая от удара кривою кажется.

— Машка поначалу тихою была, а тут, по роже получивши, озлобилась крепко. Она и придумала… искала мужика, чтоб… ну, такой от. Чтоб не совсем видный, но и не рвань. Вела к нам. Там чарочку подносила. А как он отворачивался, то и хрясь по башке. Я как в первый раз увидала, аж прям сердце заколотилося. Всё, думаю, прибила. А она смеётся только. Мол, этаким не прибьёшь. У неё навроде как чулок был. А в ём — песочек. Выходит мягонько, но крепко. И следов никаких.

Слыхал я про песочную колбасу, ещё там, дома. Выходит, вот откуда ноги растут. Традиции. Преемственность. Исторические корни.

— Она ж его обирала, как есть. Одёжку всю ощупывала. Крестьяне-то тоже не пальцем деланые, кто ж с собой большую деньгу так носит? Кошель и срезать, и спереть недолго. Вот и подшивают, кто в портки, кто в рубаху аль ещё куда. Она и находила, забирала. А мужика потом мы волокли куда. Брызгали самогоном, вот все и думали, что пьяный. А очухивался… ну, чего он там упомнить мог.

— Не боялись, что назад вернётся?

— Так… — Парашка пожала плечами. — Машка его вела закоулками, да пьяненького, да ещё по темноте. Свой бы, может, и отыскал.

А человеку, с местностью незнакомому, все здешние переулки одинаковыми кажутся.

— А полиция?

— А что полиция? Полиция скажет, что сам виноватый. Что напился и потерял аль потратил.

Ну да, план надёжный.

— Когда девки пропадать стали, я Машке сказала, чтоб успокоилась. Что надобно вместе держаться. Ну, с приглядом. Одна клиента ведёт, другая, стало быть, смотрит. И если чего — помогает.

— Тогда кистенём обзавелась?

— Ага. Эта штука, с песком, конечно, хороша, если так-то, но кистень всяко понадёжней будет.

И спорить не стану.

— Машка… она с виду такая… ну, махонькая, девчонка девчонкой. Её прежде в гимназисточку рядили.

Меня замутило, а вот Парашка будто и не заметила.

— Находились охотники. А с лицом порченным, то какая гимназистка? Ну и тут, иные думали, что ежели махонькая, то и не отобьётся. А бить она умела. И колбасою своею, и свинчаткой. И ножичек у ней был. Чего пялишься, Рваный? Твои коты только деньгу брать гораздыя.

— Не мои.

— А чьи ещё? Как помочь надобно, то хоть криком изойди, никто не пошевелится. Вот и приходится самим. Тогда-то я ей и сказала, что надобно промысел прикрывать. Уж больно неспокойно сделалось. Эти вон, — она кивнула на Рваного с мужичком. — Шерстят, ловят упыря, да где его поймать обычному человеку-то. Да и вовсе муть какая-то творится. Ладно, упырь, но и так-то девки пропадают.

— Чего⁈ — возмутился Хлыза.

— А то ты не ведаешь? Как есть… и не только девки. Мальчик куда подевался?

— Это кто? — уточнил я.

— Щипач один, — пояснили мне, пусть и неохотно.

— А ещё Барыня. Это тоже из их вот, — Парашка указала пальцем. — Воровка. Под благородную держалась. Приоденется. Выйдет на этот… прометан.

— Променад? — поправил её Демидов.

— Во-во… а сама поглядывает, где и чего. Личико свеженькое, сама — чисто барышня, хоть и из бедных. То в трамвайчике прокатится, то по улочкам пройдёт, бывает споткнётся, а кавалер и радый помочь.

— Много говоришь, — недовольно протянул Рваный и на меня покосился.

— Много. Только куда она сгинула-то? А ещё…

— Парашка!

— Чего⁈ Пропадают люди! И всякие пропадают! Юродивый один тут хаживал. Такой, тихий, ласковый. И как дня доброго пожелает, так и будет тебе весь день везти! И во внутрях хорошо сделается, будто ангел господень душу маслицем помажет. Тоже который день нету. И те, которые появляются, говорят…

— Парашка! — окрик был низким, рычащим. И Парашка примолкла ненадолго.

— Нехорошо становится. Беспокойно.

Верю. Потому что мне тоже нехорошо и беспокойно. И я даже примерно представляю, почему эти люди пропадали и куда.

— И Машке я говорила, что уходить надобно. Только она послушает, кивнёт и снова… правда, уже стала таиться. Домой никого не таскала, куда-то до подворотни. Были у ней места. Вот. Не бросать же ж её? А тем разом, по весне аккурат, приболела я. Что-то где-то продуло. Да так, что прям думала, всё, душу отдам. Встать не могла. И Машка сидела. Поила водицей. Еду носила. А как полегчало мне, так и ушла. Я просила погодить. Прожили б… было на что. Не гляди. Нету ужо. Домой давно отправила.

Я вот ей не поверил.

Но Демидов протянул ещё один рубль, который вновь же во рту исчез. Или она их сразу глотает? Что-то я такое слышал. Рубль не большой, выйдет естественным путём, особенно, если принять лекарство слабительное. Но случится это дома, в безопасном месте.

— Вернулась она под утро. Сама не своя. На ногах стоит и трясётся. Глаза выпучила. Я у ней спрашиваю, чего, мол? А она только головой дёргает да икает так. Ик, ик, — Парашка задёргалась, повторяя. — Но ни словечка вымолвить не способная. Тронула — а она леденющая, что покойница. Уж я-то тогда перепужалася — страсть! И крестом её осенила. А она от этого аж задышала. И головой давай кивать, мол, ещё, ещё. Я, значится, снова. А после уже сообразила, сняла крестик свой, нательный, и ей сунула. Машка в него и вцепилася. Ну и упала, прям на месте. Я едва подхватить успела. Отволокла её от двери. А дверь заперла.

— Не побоялась? — уточнил Рваный.

— Чего? Раз крест в руку взяла, стало быть, человек, — Парашка плечом дёрнула. — Я тогда ещё подумала, что тварюка какая-то наскочила. Оно ж случается. У нас на деревне было разок, когда на человека-то… тварюки силу от сердца тянут, и тепло. А креста боятся.

Странно, но в этом была своя логика.

— А Машка крест взяла. Я ей ещё и сказала так, мол, прочитай «Отче наш». Оно ж первое дело, если помочь. Она, гляжу, лежит, в крест вцепившись, шепчет. И полегчало. Ну я-то кипяточку, чайку запарила. А самой страсть до чего боязно. Сижу и слухаю, а ну как чего шевелится? За дверь-то? А ну как та тварюга Машку отпустила, а сама по следу пошла.

Кстати, вполне себе логичное опасение.

— Дверь-то хорошая, крепкая. Мы с Машкой сразу старую сменили. И засов добрый поставили. А опосля ещё батюшку позвали, чтоб посвятил. Три рубля взял, паскуда этакая.

Сказано было без малейшего уважения к сану.

— Ну, уже ж тогда же ж, когда Машка помёрла и недобре стало, я его внове кликнула. Он походил важный такой. Пузо наперёд ево, бородища… — Парашка развела руками. — Голос-то славный, трубный. Псалмы спел, свечечку спалил, да говорит, теперь, мол, пять рублёв, потому как порченая квартирка-то! Тьфу!

Парашка сплюнула под ноги.

— Ахрипов? — уточнил Хлыза. — К нему без толку. Он безверный. Другим разом иди в Еленинскую. Там батюшка крепкий. Правда, тебя, иродищу этакую, и кадилом по лбу окрестить может. Но уж если заговорит, так прямо душа развернётся.

— Так сгинул он, — произнёс Рваный, вытаскивая из мешочка на поясе нашлёпку, которую примостил на нос. Вот не знаю, зачем, потому что лучше не стало. Кожаный мешочек крепился ремешками, и от этой сбруи лицо его стало ещё более жутким. Уж дня три как, а может и четыре.

Три дня? Тогда это не Ворон. Три дня тому он сидел в гимназии, как и четыре.

— Как? — Хлыза аж подскочил.

— Не знаю. Ко мне приходили. Кланялись. Просили подсобить, ежели чего.

— Так надо…

— Ежели чего — подсобим. А вы, — Рваный глянул на нас. — Ваш этот батюшку? Ежели ваш, то звиняйте, за вами сила, да правда у нас своя. И суд тоже.

— Не наш, — покачал я головой. — Точно не наш. Только не один он тут промышляет.

— Коль знаете чего, то, мы, может, и не благородственные, но долги чтим, — сказал Хлыза и сапогом о сапог стукнул, грязь сбивая. — Я батюшку Ануфрия сызмальства ведаю. Стыдно, конечне, было перед ним, что вот так повернулся, пошёл по кривой-то дорожке. Он меня и грамоте учил, и жизни. Да только не доучил. Или голова дурная науку не приняла, но за него любому глотку вскрою, не погляжу…

— Охолонь, — произнёс Рваный. — Не пугай мальцов.

— Этих напугаешь. Коль поможете, должником стану. Хотите, душою поклянусь?

И снова я ощутил едва заметное движение силы.

— Аккуратней со словами, — к мужикам этим у меня претензий не было. Да и не враги мы. Союзники? Сомнительные. Но я не брезгливый, чтобы перебираться. А эти, пусть и невидимые сверху, с высот аристократического полёта, способные на многое — Услышать могут, а там и запомнить, и спросить. Но глянуть надобно, где этот батюшка был, и где жил… только не мне.

Я поморщился.

Если батюшка и вправду верующий, а похоже, что так оно и есть — вон, отголоски силы его и в этом бандюгане звучат — то мне там будет, мягко говоря, неуютненько. И сомневаюсь, что тени возьмут след.

Но как меня учили в прошлом — работу надо делегировать. Тем паче, что кандидатура подходящая имеется, вот прямо недалеко тут.

— Есть у меня знакомый, как раз для таких дел.

Сидит на лавочке, а Ворон, на колени встал, руки вложил и… молится? Серьёзно? Ладно, я в душевных порывах мало понимаю. Но… честно, не верю.

Не верю и всё.

Чтоб один раз светом пропекло и озарение с того случилось?

— Так что с Машкой? — уточняю, сдерживая вздох.

— Машка… ну… занемогла она. Первый день лёжмя лежала и бормотала всё, молитву, стало быть. Ну и я с нею. Кресты намалевала на дверях. Думала, чтоб выйти, поискать там полыни, она хорошо всякую погань отворачивает, да побоялась. Так, соли насыпала поперек порогу.

Сомневаюсь, чтобы Ворона соль остановила.

— А потом уж Машка и приснула чутка. Спит да дёргается, стонет, кричит. И лицо белое-белое. Как у чахоточной. Я-то и поняла, что всё. Отмучилась. У тётки моей такое ж было. Три дня родами мучилась, кричала, а после легла тихая, благостная. И Машка поняла. За руку меня схватила, плачет. Мол, покаяться хочу. А чего мне каяться? Я, чай, не монашка.

— Это точно, — не удержался Хлыза.

— Но слухала. Половину не понимала, потому что она вроде и говорит, а так… ну бормочет и бормочет. Я киваю. По волосьям гладила, песенку вот спела, как мне мамка когда-то. Она и затихла. Под утро вроде и полегчало. Сесть смогла. Супчику похлебела, сухаричек сгрызла. А глазища всё одно мёртвые. И крестик мой держит, не выпускает. Ну… что уж тут. С ним ли, без него, все в землю ляжем.

Кивнули все. Кажется, даже Призрак.

— Я у ней, пока она при памяти, и начала выпытывать, что да как. Она и говорит, что, мол, и сама не ведает, как получилось. Шла. А тут этот мужик. Вроде такой с виду, нездешний. По костюму видно, что нездешний. И костюм добрый, не как у купца, но, может, как у приказчика или чинуши какого. И сам тверёзый. Стоит, башкой крутит. Заблудился. И говорит, что, мол, я учитель. Комнату ищу…

А с легендой Ворон, похоже, не заморачивался.

— Машка и решила, заведёт его куда и даст по башке. Небось, у такого точно деньги имеются.

Простые желания обычной женщины.

— Сказала, что есть у ней знакомая на примете, которая комнату сдаёт. Недорого. И радая будет, что постоялец солидный. Он ей ещё рубль пообещался. За содействие. Дура! Понятно ж было, что кто этакие деньжищи за так даст! Машка-то, конечно, смекнула, но решила, что он не за так, а юбки задрать хочет. Или не просто задрать. У таких от, тихих, просто не бывает. Вечно они с придумкою какой. С этою, как его… фантазией. Во. Но повела, по дороге обхаживает, а он никак. Будто и не мужик вовсе. Только тянет от него жутью… она так и говорила. Страшно стало. Решила, что заведет и сама ходу. Завела тут рядышком, в одно местечко. Показала, куда идти, а сама вроде приотстала немного. Ну, типа, камушка в туфлю попала. Она это подглядела у Барыни. Он и пошёл. Она его своею колбасой хлоп по башке, ну, чтоб следом не побёг. Да только он не упал. Повернулся и оскалился. И… — Парашка смолкла и торопливо перекрестилась. — Я тогда ей не поверила, а ныне сама вот, своими-то глазами увидала. Он к ней. И Машка говорит, что прям душу из тела потянул! Вот как!

— Как она вырвалась?

— У ней образочек был, ещё матушкой еёной дарёный, освящёный. Говорила, что с частицею мощей блаженной, но тут не знаю. она его хватит и тварюке прямо в рыло! Та и заорала! Машка и бежать.

[1] Рецепты блюд русской кухни от Елены Молоховец, 1901 г.

Парашка вздохнула.

— Только, видать, поздно сбёгла. Потом уж лежала только тихонько. Доходила. Ну и дошла, нехай на том свете ей легко будет. А про этого, так обсказала. Что сам невеликий. Лицо обыкновенное, но такое, что видно — не из простых человек. Вот. Но только я-то, как встретила, так сперва и не поняла. Ещё-то этот… побил, — пожаловалась Парашка. — Ни за что! И денег не дал.

— Разберёмся, — пообещал ей Рваный.

— Вот… а тут он. Платочек дал. И видно, что человек… ну, человек… такой. Невысокий. Махонький даже. Обычный. Когда б здоровый был, тогда б оно и ясно, что стереглися. А туточки чего? Я и подумала, что… может, ну… того… свезло… так-то не подумай, я без Машки сама ни-ни… и никого-то до смерти… оно мне надо? Небось, когда мертвяков много, полиция недовольная. И вовсе говорить начнут.

Внимание привлекут разговорами к делам её. И вовсе не полиции Парашка опасается, а того, что самоуправство её вызовет гнев хозяина.

— И не от хорошей-то жизни я. Так-то вроде чего-то и имеешь, а всё одно. За комнату — дай, за дрова — дай, в церкву положь, чтоб как у людей. Им вот… — она мотнула головой. — Образка свежего прикупи, защитного. И амулету целительского, чтоб заразу какую не подхватить. А это страсть до чего дорого.

— Другие без амулетов обходятся, — фыркнул Хлыза.

— Ага. Только через день-другой и хватают французску. Потом и ходют, пока носы не отвалятся. Навидалась я, спасибочки. Лучше уж потрачуся. И не молодею, чай. Думала, скоплю вот и подамся к сестрице, к молодшенькой нашей. Как-то вот встретила туточки, на рынку. Овдовелая она. К себе звала. Дом большой, хозяйство. Куплю корову, овец дюжины две. И всё не с пустыми руками-то, не приживалкою.

Демидов молча протянул рубль.

Жалостливый, значит? Сомневаюсь, что в этом рассказе правда. Хотя… знавал я таких в прошлой жизни. Парашка — это не Ленка, которая в болото угодила с дури и безысходности. А как шанс выбраться появился, то и вцепилась. Нет, Парашка будет и дальше работать.

Лгать себе про корову, овечек.

Деньги прятать.

Хотя она довольно сообразительная, чтобы просто под матрасом складывать. В банк носит? Да и ладно. Не моё это дело.

В госпиталь мы вернулись уже на рассвете.

Лето ещё.

Ночи короткие. И в целом-то как-то ночь пролетела, а я и не заметил. Спать охота. Вот реально охота и настолько, что все мысли не о том, как отыскать этих самых философов, а как бы до кровати добраться и рухнуть мордой вниз, можно и не раздеваясь.

Но только пожрать ещё.

Такое вот чудесное состояние, когда не знаешь, чего именно хочется больше.

Демидов, кажется, тоже раздумывал над чем-то схожим, один Михаил Иванович выглядел нехарактерно бодро и, не побоюсь того, жизнерадостно. Последнее особо отвратно, поскольку жизнерадостность прорывалась в нём всплесками света, пусть и терпимого, но всяко неприятного. От света этого Ворон вздрагивал и прикрывал глаза.

И морщился.

И шёл за дознавателем, что телок на верёвочке.

Ни слова, кстати, не сказал, когда мы появились. Да и сейчас вон, молчит.

— Мы, — сказал Михаил Иванович, когда впереди показалась больничная ограда. — В одно место прогуляемся.

— Куда?

Гулять мне в кои-то веки не хотелось. И от одной мысли, что придётся куда-то ещё идти, становилось тошно.

— Есть здесь неподалёку храм, хорошее, светлое место. Там и помолимся во спасение души. А вы вон, идите. Чай, Татьяна Ивановна в беспокойстве пребывает. Нехорошо.

Точно издевается.

В беспокойстве.

Прибьёт, а потом выскажет всё, что обо мне, бестолковом, думает.

— Идите, идите, — иным тоном повторил Михаил Иванович. — Тут уж не ваша забота. Видите, плохо человеку.

Ворон и вправду был бледен, а из носа кровь текла, причём давно уже. Он этот нос и заткнул рукавом, да так и брёл. Тут же, у ограды, покачнулся и был подхвачен Михаилом Ивановичем.

— А станет лучше?

— Если будет на то…

Воля Божья. Ну-ну.

— После расскажу, — Михаил Иванович не стал отмахиваться. — Чего смогу. Хочу показать его одному человеку, который, возможно, сумеет помочь.

Киваю.

Ну, раз так…

— Да и беседу продолжим более обстоятельно.

И уже не с Михаилом Ивановичем, надо полагать.

— В школе-то чего говорить?

— В школе… — тут уже он задумался, явно понимая, что школу из поля зрения выпустил. — А пока, пожалуй, и ничего. Воскресенье ныне? Вот к концу дня и станет ясно, что да как…

Понятно.

И не понятно.

Не только мне.

— Сав, а куда он его потащил? — поинтересовался Демидов, глядя вслед Ворону, который и вправду не столько шёл, сколько висел, поддерживаемый рукой инквизитора.

— Без понятия. Но я туда точно не хочу. Думаю, он сталкивался с чем-то подобным. Или не он. Я ж не всеведущий.

— Ну да…

— Серьёзно. Синод — организация большая, и с тварями они не одно столетие воюют. Я из их только вот с Михаилом Ивановичем и знаком. И то… у него свои сложности имелись. Или ещё имеются? В общем, сложно всё и не понятно.

— Отец говорит, что Синод давно уже позабыл, кому служит, что не небесной, но земной власти желает.

— Может, и так. Политика — ещё то дерьмо, — говорить про политику не хотелось. Утро принесло туман, такой вот зыбкий и лёгкий, прикрывший город вуалью. И в этом тумане звуки распространялись далеко, при том дробясь и искажаясь. Он размывал и очертания зданий, наполнял улицу, стирая следы пребывания людей. Он проглотил и Михаила Ивановича с Вороном.

— Это точно, — Демидов подавил зевок. — Я бы сожрал чего…

— Я бы тоже.

Только стоим.

Пялимся в белизну. И не идём.

— Сав… а что с ним будет?

— Тоже не знаю, — пришлось сознаваться и в этом. — Тут уж не нам решать, Яр. Он вроде и понимать чего-то начал, но… сложно всё. С одной стороны, натворил изрядно. И крови на его руках. И… с другой — он нужен. Очень нужен. И не потому, что сдаст всех, кого знает.

И это тоже, конечно.

— А чтобы через него дальше дотянуться. Он уже и не нижнее звено, но и не тот, кто наверху. Ладно, пошли. А то Танька и вправду…

Птаха вынырнула из тумана и, хлопнув крыльями прямо перед лицом, сказала:

— У-ух!

А главное, нотки в её голосе чисто сестрицыны. Мол, где вы столько времени шлялись? И вообще, совесть иметь надо! Приличные юноши такого себе не позволяют.

От Мишки пахло дымом и железом, огнём, серой и вообще всем тем, чем должно пахнуть от честного работяги. Разве что без сигарет обошлось. Он сидел, держа в одной руке кулебяку, а в другой — огромную металлическую кружку с чаем.

— Доброго утра, — пробормотал я, сдерживая зевок.

— Полдень уже, — Мишка отсалютовал кулебякой. — Спокойно. Мы как раз к трём и договорились, успеем. Садись вот, ешь и рассказывай, чего утворил.

— Почему сразу «утворил»? — я от приглашения не отказался.

Жрать хотелось так, будто дня три голодал. Подзабыл я уже, как оно бывает. Живот отозвался протяжным бурчанием.

— Потому что у тебя только так и получается. Ладно, не сопи.

— Я не соплю, я пытаюсь не зевать, — получалось так себе, но если вцепиться зубами в кулебяку, то вполне. — А Татьяна где?

— Пошла проверять, что там в госпитале.

— Она тебе не говорила?

— О чём? — Мишка насторожился.

— У неё нехорошее предчувствие. Кажется, что кто-то смотрит, но кто именно — понять не может. Птаха тоже не заметила. Может, конечно, просто нервы. Но…

— Вряд ли, — он покачал головой. — У дарников интуиция неплохо развита. Есть мнение, что дар сам по себе связан с миром и способен предупредить об опасности, которую его носитель не осознаёт.

Вот и я о том же.

Неспроста оно.

— Кстати…

Мишка сказал и замолчал, призадумавшись.

— Договаривай уже, — я забрал кружку, потому что жевать кулебяку насухо оказалось сложновато. А сахара-то Мишка не пожалел. Хотя, кажется, именно то, что нужно.

— Направленное внимание другого одарённого может восприниматься, как взгляд, — произнёс он.

Очень интересно.

— Но дар должен быть как минимум сформирован, а лучше — в достаточной мере развит. Тогда человек как бы смотрит на другого, но не глазами.

А значит, круг подозреваемых сужается. Отлично.

— Мне это не нравится, — сказал Мишка, хмурясь ещё больше. — Возможно, Татьяне будет лучше…

— Переехать к Шуваловым? — я об этом тоже подумал. — Не согласиться. Да и… слишком много вокруг Шуваловых становится. Они, конечно, добрые и союзники, но как бы оно потом боком не вышло.

Потому что у всякой доброты свой интерес имеется.

— Речь о безопасности.

— Вот не уверен, что там безопаснее. Захотят достать — достанут. Здесь предупрежу, и Николая тоже, чтобы присматривал. Может, она кому из новых целителей глянулась вот. Просто, как женщина. А может, интересно, чем она начальство зацепила, если знают о помолвке.

А тут знают.

Коллектив маленький, а стало быть, сплетни будут распространяться со скоростью звука. Если не быстрее.

— Или Николя подсидеть хотят, вот и ощупывают, что да как. В любом случае, к Шуваловым она точно не поедет. Силой действовать… ну, сам понимаешь.

Мишка кивнул.

— А тут охраны едва ли не больше, чем у самих Шуваловых…

И не только их. Вон, Демидовы, чую, на ближайшие пару недель тут пропишутся. И надо быть совершенно отмороженным, чтобы попытаться напасть на госпиталь.

Нет, варианты остаются.

Вытащить за территорию или ещё что, но они-то и в любом другом месте останутся.

— Мне это не нравится, — Мишка вздохнул. — Но ты прав. Она не усидит взаперти. Да и… там Светочка, которая вообще о безопасности не думает. И ещё супруга Шуваловых. Втянут в свои дела, а это поездки постоянные…

В которых тоже всякое произойти может.

— Проще всего попытаться выяснить, кто там пялится и почему, — я облизал пальцы, потому что кулебяка почти закончилась. — И дальше уже решать. Но это позже. А пока пора ехать, да?

— Да.

— Слушай, а ты как с латынью? Ладишь? — я встрепенулся, вспомнив домашнюю работу, которая сама себя не сделает. И по вздоху Мишки понял — не поможет.

Вот свинство.

Донельзя странные у некоторых представления об отдыхе.

Хотя, если подумать, то в жизни на кладбище свои преимущества. И воздух свежий, и соседи тихие. Ну, в прошлом-то мире однозначно, а вот в нынешнем, судя по мрачной физии Германа, возможны варианты.

Кладбище начиналось с ограды, серой, сложенной из крупного рыхлого по виду камня. Она не была высокой и скорее присутствовала этакой символической границей, разделяющих два мира. Правда, кое-где стена была повыше, а кое-где опускалась, точно ныряя в невидимую ямину. И тогда над краем её виднелись зеленые макушки кустов. Чуть дальше начинались и деревья.

Через каждые шагов двадцать из стены поднимались стальные штыри. Сперва я принял их за фонарные столбы, но потом понял, что на фонари они мало похожи. Вершины их украшали не пузыри плафонов, а распятия. И это тоже, надо полагать, неспроста.

Я поёжился.

Как-то здесь… неспокойно, что ли? Или просто обстановочка заставляет задуматься о вечном? Массивные ворота гляделись солидно, вот только стоило подойти ближе, и становилась заметна ржавчина на литье. Даже цепь, надёжно стягивавшая ворота, выглядела древней. От возраста и сырости посерели и каменные башенки-арки, над которыми выгибалась гигантская дуга центральной, украшенной надписью. Тимоха, задрав голову, надпись разглядывал, губами шевелил, будто пытался прочесть.

На всякий случай я взял его за руку.

— Кладбище старое, — пояснил Мишка и толкнул калитку. Та, в отличие от центральных ворот заперта не была, хотя и отворилась с протяжным скрипом, — вместе с городом и появилось. Сперва тут рабочих хоронили. И вон, детишек оспенных, холерных опять же…[1]

Оптимистичненько.

— Потом уже его и освятили, и церковь построили. Только всё одно больше для простого люда. И то в последние лет десять хоронили мало, а после того, как потоп случился, вовсе закрыли. Государь лично инспекцию учинял.

Не успокоило. Совершенно.

— А если закрыто, — оказавшись на той стороне, я огляделся. — То зачем смотритель?

Что-то мне эта история всё меньше и меньше нравится.

— Так положено, — пояснил Мишка. — По правилам. Чтобы, пока церковь не закроет полностью, пригляд был. Сав, давай я и вправду сперва сам загляну. Вы… погуляйте.

Он повёл плечами и произнёс.

— Как-то здесь…

— Неспокойно, — завершил Герман, втягивая воздух. Он вдыхал глубоко и выдыхал коротко, шумно. — Извините, мне нужно будет доложить.

— Опасно?

— Нет, — после короткого раздумья, произнёс Герман. — Пока опасности не ощущаю, но уровень эманаций повышен. И что куда хуже, он не постоянен, ощущаю вполне направленное движение. Следовательно, оформились локальные точки концентрации, которые и создают эффект энергетического перепада и делают возможным флуктуации. Возможно, из-за наводнений.

— А они как-то влияют? — я шёл неспеша.

Кладбище и вправду выглядело заброшенным. Сквозь камень дорожек пробивалась трава. Некоторые плиты накренились, а впереди поперек дороги вовсе упал крест. Тимоха, присев на корточки, потрогал тёмную древесину. Убегать он не пытался, да и вёл себя вполне спокойно.

— Смотря какие. Три года тому случилось большое, размыло берег, и кладбище сильно пострадало. Унесло и кресты, и надгробия. Часть могил была разрушена, другие — покрыты илом или нанесённой землёй, то есть фактически утеряны.[2] В результате энергетический фон, который устанавливался столетиями, был нарушен, что само по себе нехорошо. А ещё церковь закрыли на реконструкцию.

Она виднелась где-то там, впереди. Этакая чёрная громадина, окружённая молчаливой стражей из деревьев.

— Тогда и было предложено перенести кладбище, однако, это сложно, да и куда… — Герман ступал осторожно, крадучись. — Синод проводил молебны, но, как понимаю, не совсем помогло.

Что-то мне его речи оптимизма не добавляют.

— Ладно, вы тут погуляйте, — Мишка отряхнулся. — Я постараюсь быстро, хотя бы пойму, есть ли смысл говорить и о чём.

— Миш, — я чуял запах лилий, но не такой, обычный. Этот был другим. Довольно отчётливым, однако в то же время несвежим, что ли? Будто цветы или увяли, или гнить начали. — Я Тьму с тобой пошлю. Просто как-то здесь и вправду… неспокойно.

— Знаешь, — Мишка поёжился. — Вот даже возражать не стану. И если вдруг… к выходу идите.

Оба знали, что никуда мы не пойдём.

Но я кивнул.

Так, порядка ради.

Это красиво.

По-своему, как бывает красива гроза с чернотой кипящего неба, раздираемого молниями. Или вот шторм, особенно если любоваться со стороны.

Солнце родилось в руках Венедикта. Яркое такое. Ослепительное. Оно появилось вдруг, чтобы выплеснуть свет и силу. И я видел, как вскипает от жара воздух. И слышал рычание Тьмы, что раздулась, расправила чёрные крылья, готовая поглотить силу.

Слишком большую для неё силу.

И вой Призрака, рванувшегося к одному из четвёрки прикрытия. Он выпил человека в один вздох и ринулся к другому, спеша убрать ненужные фигуры.

А следом, подбадривая, донёсся вопль Бучи, правда, не испуганный, а злой.

Я видел, как следом за Венедиктом готовятся атаковать сопровождающие. И как выплетается на пути этого огня щит чёрных нитей.

— Уходите, — Герман выдохнул это слово, выкидывая пальцы. И та сила, которую он тщательно собирал, устремилась вперед.

Это всё происходило быстро.

И в то же время — отчаянно медленно, потому что я видел. Каждое мгновенье видел. И напряжённое белое лицо бойца. И то, как пятится Охотник, а с ним и его тварь.

И свет.

И тьму.

И момент столкновения их отозвался в ушах тонким комариным звоном. Звук при этом было до отвращения мерзким, выворачивающим наизнанку.

— Остановись, идиот! Кладбище нестабильно… — крик Германа почти сумел перебить звон. — Не здесь… предъяви… претензии… в другом месте!

Воротынцев не понял.

Или не услышал.

Или не поверил.

Не было второго солнца, но лишь волна чистой жаркой силы. Она потекла, сжигая траву, обращая в пепел всё, чего коснётся. И от этого жара защипало лицо.

А земля стала пеплом.

И задрожал, плавясь от жара, гранит надгробий.

— Чтоб… идиот… Дим, держи… один не выдержу… — Герман говорил отрывисто. А я положил руку на его плечо. Я не особо умею с силой, но её у меня хватает. И если так, то самое время делиться с тем, кто знает, что делать.

Тьма легла у ног, и её силу я тоже отдавал.

А вот Призрак добрался до следующего из четвёрки. Последний, кажется, понял, что происходит что-то не то, если развернулся, выкинув плеть из пламени куда-то в сторону.

Зря. Призрак просто ушёл в сторону.

— Спасибо, — Герман не обернулся, но поток моей силы ухватил. И перенаправил.

Теперь я видел не только солнце, но и чёрные нити, расползшиеся по всему кладбищу. Они уходили в толщу земли, пронизывали и землю, и камни надгробий, и воздух.

Они соединяли мёртвое с живым.

И…

И поглощали Воротынцевскую силу, перенаправляя её… туда⁈ Вглубь? К… так, а что там Герман говорил про кладбище? Оно не восстанет, потому что нет силы?

А теперь?

Мелкая дрожь стала ответом на мои слова.

— Дим… тут, кажется…

— Не кажется, — сквозь стиснутые зубы произнёс Димка. — Это… плохо.

Что? Ещё хуже?

— Вы всё равно не уйдёте, — Венедикту то ли надоело, то ли притомился, но заклятье он оборвал. Руки опустил, встряхнул так, разминая. — У нас больше людей.

Это пока больше.

Призрак убрал и четвёртого, а Тьма заворчала, недовольная, что всё-то досталось ему.

— Боюсь, — Герман тоже опустил руки и огляделся. — Это уже не имеет значения.

А ещё за церковью виднелась неказистая, даже с виду ненадёжная башенка колокольни.

— Туда, — Шувалов сориентировался моментально.

— А выдержит? — сомнение в голосе Воротынцева было понятно. Не казалась эта вот башенка способною не то, что укрыть, но и просто вместить такое количество народа.

А кладбище оживало.

Вот сизая земля разошлась очередной трещиной, правда, края той будто вывернулись, выталкивая изнутри белесое месиво костей, которое тотчас превратилось в уродливое создание. На крысу похоже. Только величиной с хорошую собаку. Тварь бросилась к нам, но коснувшись чёрной жижи-земли, заверещала и расплавилась.

Зря я на землю так.

Хорошая.

— Твою же ж да за ногу, — Воротынцев нервно озирался.

— Силу побереги, — сухо произнёс Герман. — И не матерись. Лучше помолись.

— А сам?

Герман покачал головой.

— Меня, если и услышат, то не здесь. Напротив. А вот вы — другое дело.

И огневик спешно затарабанил молитву, не забывая креститься.

— Так что за дрянь это? — спросил я у Димки шёпотом.

Отступали мы медленно. А куда тут бежать? Что слева, что справа — декорации одинаковые. Серый пепел, черные нити и хтонь подземная наружу прётся. Причём если сперва она выглядывала этакими то ли ветками, то ли щупальцами, то теперь они осыпались, пересобираясь в нечто иное.

— Могильник — это по своей сути незаконное кладбище, — Димка был бледноват, но держался. — Место, куда мертвецов просто скидывают, не отпев, не отпустив души. А если и смерть была насильственной, то энергия не уходит, остаётся, как бы застревая в мире. И перерождаясь.

Ага. Магическая, мать вашу, экология.

— Если людей немного, то со временем и такая энергия развеивается, но когда их много…

— Как на кладбище?

— Это кладбище, — подал голос Герман. — По сути и возникло на месте огромного могильника.

По чёрной жиже пробежала очередная дрожь. Вот только тварь, ступившая на неё, шагнула дальше.

Эта была крупнее предыдущей. Кости переплелись между собой, складываясь в нечто зверообразное. Оно имело ноги, хребет и массивную голову с зубами.

— Сперва здесь хоронили рабочих. Их сгоняли на строительство города отовсюду в великом множестве. Большей частью это были невольные люди, крепостные крестьяне, которые работали на износ. Жили они в землянках или вообще как придётся, — Герман не сводил с твари взгляда, а та смотрела на нас и улыбалась. Чтоб её, вот точно улыбалась, с немалым предвкушением. — Само собой, их никто не кормил, не лечил, да и в целом не особо считал. В результате и гибли они тысячами. Тела поначалу прикапывали, где придётся, а то и просто бросали. Но начались эпидемии, следом и прорывы. И в итоге поступил приказ — трупы закапывать.

А теперь они вот откопались. Понятно.

— Отпевали их раз через раз, да и быстрое отпевание, когда душа во гневе, мало помогает. Обряд сам по себе не имеет силы. Сила во внутренней вере, а не во внешних жестах. Я читал, что уже тогда Смоленский погост был неспокоен, — Герман выделил слово интонацией. — Но наш род, да и ваш, Савелий, объединившись, сумели решить проблему. А после уже, высочайшим решением, здесь и церковь поставили, и Синод привлекли, чтобы следили за порядком. Освятили землю. Службы служили. Артефакты ставили светлые. И прочее вот.

Это хорошо и правильно. Я вот прямо чувствую, как ко мне любовь к Синоду растёт. Так бы и обнял какого-нибудь инквизитора, главное, чтоб в нём силы было побольше.

— Однако началась эпидемия холеры, которая тоже прошлась по округе. Да и в целом тут места очень неспокойные были. После холеры — тиф, после него — кровавый понос или иное что… Опять же, порой тела просто приносили, когда не было денег на отпевание. Бросали, как есть. Их хоронили их в ямах для бедных.

— И вот это всё, — Воротынцев обвёл поле рукой. — Теперь восстало? Спустя столько лет?

Небось, думает, с чего бы ему так повезло. Герман тоже просторы кладбищенские взглядом окинул и ответил.

— Кладбище большое. Возможно, что очаги могильника зародились в разных его частях. Пока они были малы, то не представляли особой опасности. Если, конечно, не жить тут. При посещении кладбища люди испытывали бы крайне неприятные ощущения. А вот те, кто бывал постоянно, и заболевали бы. Эманации давно нашли выход наружу. Но это и хорошо, они развеивались, пусть и медленно.

Тварь щёлкнула клыками и сделала ещё шаг. Осторожно, будто пробуя свои силы. И черная земля шипела, кости пузырились и таяли, вот только за спиной существа — теперь я это видел — протянулась длинная струна хвоста, связывая его с могильником. И тот подпитывал тварь силой.

Ну и материалом.

Она явно стала побольше.

И ещё шаг. Морда пригибается, а в пустых глазницах вспыхивает огонь.

— Но недавнее наводнение нарушило слои почвы. Останки перемешались, а следом и связанные с ними энергетические слои. Тогда как кресты и памятники смыло. А они по сути являются естественными ограничителями и проводниками иной силы.

Говорил Герман это, не спуская взгляда с существа, которое покрывалось костяной чешуёй. Вот что-то она мне напоминает.

— Это ж позвонки? — уточнил Димка. — Герман, они?

— По хребту. Позвонки можно соединить так, что подвижность их сохраниться. А с боков, обрати внимания, она использует рёбра. Укладывает крайне аккуратно, мозаикой.

— Может, это вы на потом оставите? — уточнил Воротынцев. — Ну, там, в спокойной обстановке обсудите?

И сам хохотнул.

Нервы, они у всех нервы. И злодеи не исключение.

— Безусловно, — согласился Герман.

— То есть, дрянь внизу перемешалась, сверху кресты убрали.

— Кладбище закрыли, как и церковь, а дежурных служб было недостаточно, особенно в совокупности с фактором накопления. При большой массе мертвой силы, который получился при смешении, она не развеивается, а создаёт центр притяжения иных эманаций. Пусть захоронения здесь и не проводились, однако часто такие кладбища продолжают использоваться нелегально.

Это такими, как Рваный?

Или даже Воротынцев? Встречу не зря тут назначили, удобно же, прибил и на месте закопал. И не надо с трупом по городу колесить, рискуя нарваться на неприятности. Логистика, она везде рулит.

— Однако и в этом случае накопление шло бы медленно, однако выброс стихийной силы привёл к началу трансформации могильника в…

В огромную тварюку, которая не спешила к нам, но явно и не собиралась поворачивать обратно. Она сунулась было дальше, но костяные лапы глубоко провалились в жижу и та не зашипела — забурлила, заставив зверюгу попятится.

Правда, чую, ненадолго.

— … в умертвие высшего уровня. Останки пропитываются эманациями смерти и сами по себе становятся первичными артефактами, которые стремятся к объединению и самоорганизации.

Короче, хтон, как она есть.

— А самораспад не предусмотрен? — уточнил я на всякий случай.

— Боюсь, что нет, — Герман остановился у колокольни. Вблизи та выглядела ещё более древней, чем издалека, но каменное основание вроде держало. А вот деревянные стены, что начинались выше, доверия не внушали. — Напротив, чем дальше, тем более плотным и опасным оно становится. Вместе с тем могильник получает возможность поглощать и преобразовывать практически любую энергию, до которой дотянется. Кроме светлой силы…

— То есть, нас он сожрёт.

— Вне всяких сомнений.

Люблю аристократов. Тут вот звиздец кромешный вокруг, а они, прервав процесс взаимоубивания, этак вежливо обсуждают грядущую славную свою кончину. Ещё и расшаркиваться станут, споря за очередность.

— А можно как-то с практической точки зрения? — поинтересовался я, задрав голову. Колоколенка была не такой уж и высокой, во всяком случае, если снизу смотреть.

— То есть?

— Как его убить?

— Боюсь, технически он уже мёртв.

Нашёл время для бюрократии.

Зануда он всё-таки. Хоть и некромант.

— Необходимо разрушить связь энергетического ядра и внешнего контура, который без подпитки нестабилен. Пока во всяком случае. Если процесс затянется, то собравшаяся воедино масса сумеет накопить достаточное количество энергии для самостоятельного существования.

Тварь отошла к краю пятна и присела.

Терпеливая, значит.

И здоровая.

Если сперва она была размером с приличную псину, то теперь походила скорее на коня. Только очень своеобразного. Мягко говоря.

— Ага, а как? — уточнил я.

— Направленным потоком силы. Но здесь или светлую надо использовать, поскольку она является естественным антагонистом, или некромантическую. Нет, — Герман поднял руку. — В теории некромант способен взять под контроль мертворожденное творение, подчинив его волю… и нет, я не справлюсь! У меня просто-напросто сил не хватит! И у нас двоих. Тут бы дядю и ещё отца, и вообще, как мне кажется, нужна полная звезда некромантов.

А поскольку звезды некромантов у нас нет, то ждёт нас простой и обычный звиздец.

Пусть и магический.

— Дим, лезем? — я толкнул Призрака вперёд, потому как мало ли, чего в этой колокольне прячется. Но внутри нашлась лишь пыль, грязь и старый сапог на последней ступеньке. Из сапога на меня мрачно глядела крыса, явно подозревая, что к творящемуся вокруг люди имеют самое непосредственное отношение.

Сапог мы трогать не стали.

— Я впереди, ты за мной. Слушай, а колокольный звон и вправду спасёт? Или это нас так услали подальше, чтоб под ногами не крутились? — уточнил я у Димки.

— Он не спасёт. Он предупредит.

Внизу ступени были каменными, высокими, кривоватыми, но хотя бы устойчивыми. А вот дальше начиналось дерево.

— Отец рассказывал, что кладбища — это не просто так место, где хоронят. Что раньше, создавая кладбище, в первую очередь закладывали границы. И не просто по земле, а закапывали особые граничные камни. И обряды проводили. Молились, — Димка не пытался пробиться вперёд, но в спину дышал, поторапливая. — Церкви тоже ставили. И колокол — он звук даёт особый. Льют… лили, раньше, не любые мастерские, а только при монастырях. У этой колокольной бронзы состав особый. Отец полагает, что при выплавке добавляют кое-что с их стороны. И потом заклинают молитвами, освящают… причём там отдельный обряд. Поэтому даже при прорывах церковь — укрытие, а звон отпугивает тварей.

— А эту?

— Ей будет неприятно. Но не настолько, чтобы уйти. И нельзя, чтобы ушла.

— Почему?

— Город близко, — Димка сказал это, и мне стало стыдно. Слегка. Ну да, город. Люди. И вот эта клыкастая дрянь однозначно там не в тему. — Но она не умеет думать. Она будет видеть силу. Магов. И пока не сожрёт, не отступится.

То есть, мы тут таким вот сладким куском.

Камень закончился.

А вот деревянная лестница, как я и предполагал, была в отвратном состоянии. Стоило наступить, и доска под ногой опасно затрещала. Выше и вовсе пролом виднеется. И пахнет трухлятиной, гнилью. Чтоб. Но надо наверх.

— А ещё отец говорил, что если ударить по-особому, то другие колокола услышат и отзовутся.

— А «по-особому» это как? — я плюнул и встал на четвереньки.

— Что ты делаешь?

— Вес равномерней распределяется. Меньше шансов, что мы вниз полетим.

Потому что вешу я уже почти как взрослый, а это само по себе нехорошо.

— Логично, пожалуй, но…

— Не героично?

— Точно, — Димка встал на четвереньки и пополз. — Давай я вперёд. Я легче.

Пришлось согласиться. Шувалов был пусть и старше, но более тощим.

— А ты знаешь, как бить? Ну, чтобы по-особому.

— Да. Отец показывал.

Надо же, какое у некромантов разносторонне образование выходит.

— А…

— Порой случается бывать на местах, которые вроде этого.

Димка полз довольно быстро, и мне приходилось поторапливаться, чтобы не отстать. И чтобы слышать, само собой.

— Большей частью кладбища действительно спокойны. Но порой вот всякое бывает.

Ага. Прямо сейчас и бывает.

Вокруг нас.

— Поэтому каждый… в нашем роду… знает… — Димка изо всех сил спешил, и когда под рукой его проломилась доска, едва удержал равновесие. Но руку вытащил, зашипел только.

— Что?

— Не страшно, — он крутанул ладонью. — Поцарапал чутка. В общем, надо добраться.

— А если колокол сняли?

— Нельзя.

— Но церковь-то закрыта.

— Да, и большой сняли, но малый тревожный должен быть. Это закон. Пока не возведена новая часовня и не поставлен новый тревожный колокол, старый убирать нельзя.

Что ж, буду надеяться, что в этом случае на закон не положили кое-что лишнее.

Я переполз через разваленную ступеньку. Как ни странно, чем выше поднимались, тем чище становилось вокруг. Да, пахло пылью и грязью, но и только.

Метнулась наперерез крыса, но Призрак успел раньше. Тварь он высосал.

Так, а если…

— Ту тварь сожрать не хочешь? — поинтересовался я у Тьмы мысленно. И получил в ответ картинку с чем-то вроде блюющего котика.

Понятно.

Не хочет.

— Всё…

Лестница вывела на вершину или как это правильно называется? На площадку? От стен остались узкие колонны, которые держались, верно, силой молитвы и чудом, не иначе. Выше виднелись остатки крыши, ну и тяжеленная крестовина, явно предназначенная для очень большого колокола. Правда, сейчас она была пуста.

— Только тут пол…

Отсутствует. Большей частью. Доски прогнили, частью осыпались. А вот опорный брус уцелел. Он протянулся этакой дорожкой к помосту, что поднимался над провалом.

Ага, над помостом свисала верёвка.

Я задрал голову, убеждаясь, что колокол и вправду висел. Он едва виднелся, там, за крестовиной, и с виду было не понятно, целый ли. Что ж, возможно, что-то да выйдет.

— Я туда, — сказал Шувалов.

Димка попробовал брус на прочность.

Не скрипело.

Только не сказать, чтобы опора надёжная. Он сырой и скользкий, и не так широк, чтобы удержаться. А падать высоко.

— На четвереньках, — рявкнул я, когда Шувалов попытался распрямиться. — Если свалишься, пользы от этого не будет. Я вот не умею бить правильно.

— Там просто. Три удара и пауза в десять ударов сердца. Потом три удара и пауза. И снова три удара и пауза. Одного цикла хватает, но лучше повторить. Пауза между циклами должна быть длиннее, — он отёр грязные ладони и, опустившись на четвереньки, пополз вперёд.

Быстро, но осторожно. Замер, когда из-под рук посыпалось что-то. И само здание вдруг вздохнуло, точно того и гляди оживёт. Или прямо сейчас развалится. Кажется, эта мысль посетила и Димку. До площадки он добрался и, уже не глядя вокруг, потянулся к веревке.

Дёрнул. Раз. Другой.

— Сав, там застряло что-то! Не тянет!

— Сейчас.

Я пополз следом. Дерево под пальцами было мягким, что пластилин. А внизу вдруг раздался взрыв, звук его громких хлестанул плетью, поторапливая. Хотя мы и так не медлили.

Колокольня слабо вздрогнула.

И балка снова захрустела, просела, грозя вовсе переломиться. Чтоб вас всех… и тех, кто должен следить за порядком, и в целом, в глобальном, так сказать.

На площадку я взлетел. И, вцепившись в веревку, дёрнул. Веревка натянулась струной, но и только.

И ещё.

И снова без эффекта.

— Вместе! — крикнул Шувалов. — На раз-два…

И на три что-то там, вверху, протяжно заскрипело. И посыпалась мелкая труха, а следом рухнуло что-то живое, шевелящееся, но к счастью, пролетевшее мимо. Главное, что колокол сдвинулся.

— Ещё! — Шувалов тоже это ощутил. — Давай… раз-два…

Три!

Теперь пошло легче. Веревка вдруг словно сама ухнула вниз, и мы оба едва не упали, но удержались на ногах. А там, наверху, родился звук.

Бам.

Звук был ярким и живым.

Он пробрал меня до костей.

И веревка потянула руки вверх, а Димка, позволив ей качнуться, остановил.

— Раз-два…

Снова три. И следующий удар колокола вышел более громким, ясным. Он подхватил тот, первый, почти погасший.

Раз-два-три.

Это просто.

Считаешь и дёргаешь веревку, и оттуда, сверху, сыплет уже не трухой, хотя и ею тоже, но живою золотою медью. Звон этот странным образом согревает.

— Раз-два-три… — шепчет Шувалов. И я вижу, что он содрал руки до крови. Веревка старая, грубая и занозистая, но держит. И кровь — это малая плата.

Главное, что звенит.

— Погоди. Пауза и… сейчас вот должно… должно заработать. Сейчас.

Он закусил губу, стараясь не выдать волнения.

Сейчас.

А если и нет, то снова повторим, потому что звук этот, он не просто так, он помогает. Не знаю, как там, внизу, но здесь дышать и то легче стало.

Раз-два и три. Я считаю, хотя в этом уже нет необходимости, потому что ритм простой, и на него отзывается кровь. Раз-два и три. И снова.

— Сейчас… — шепчет Димка, сжимая веревку. Пальцы его белеют от напряжения. И я чувствую страх, сомнения — вдруг он что-то не так понял. Вдруг упустил какую-то мелочь, из-за которой теперь не получается.

Вдруг…

И это случилось.

Я услышал, как где-то там, далеко, загремела медь. Только уже зло, упреждающе, и голос её растёкся, что круг на воде. И к её звону присоединился ещё один. И ещё. А потом где-то совсем уж далеко — звуки здесь знатно искажались — загрохотали пушки.

— Сработало, — Димка посмотрел на меня. — У нас… у нас получилось.

Ага. Знать бы ещё, что именно и как оно нам поможет.

[1] 04 февраля (22 января) 1903 года

Веревка продолжала дёргаться, и Димка разжал руки, да и я тоже, хотя получилось далеко не сразу. На ладонях остался красный след содранной кожи, но там, над нашими головами, колокол продолжал раскачиваться.

Бам.

Бам-бам-бам.

Удары становились всё чаще, и видел, как звук сминает воздух, рождая волну за волной. И бегут они в стороны, выталкивая и сизую пыль, и смрад.

Тварей?

Я обернулся.

Ни хрена не видать. Надо спуститься с помоста и к окну подойти, заодно посмотрим, что тут и как вообще, в целом. Прогулки по балкам уже не казались чем-то этаким. А вот стоило опереться на подоконник, и тот захрустел, подался, заставив отступить. Не хватало ещё рухнуть с этой колокольни.

— Что там?

Димка последовал моему примеру.

Что там… там… как бы это выразиться.

— Ох ты ж… — я не удержался, да и Димка рядом выдохнул что-то этакое, эмоционально-матерное. Ну тут понять можно.

Снизу это всё выглядело слегка… не оптимистично, скажем так.

По земле стлался туман, причём не нормальный белый, а сизый, с чернотой, будто где-то там развели костры и дым их теперь потянулся к центру. В результате края размывались и казалось, что прочий мир исчез, что там, за границей тумана, ничего-то и нет.

— Как-то… надеюсь, отец с этим справится, — Димка потёр раскровавленную руку и пожаловался. — Чешется… а Герман договорился о встрече с Одоецкой. Сегодня собирался. Вчера весь вечер страдал, брать цветы или нет. С одной стороны, вроде бы и нехорошо к даме без цветов…

Там, где туман был пореже, видны были ямины. Некоторые — чёрными провалами, рождавшими дымы. Другие — рвами, края которых выворачивались, выталкивая нечто бесформенное, уродливое с виду.

— А с другой?

— С другой? — Димка вздрогнул. — С другой встреча вроде бы как и не свидание. Просто беседа. Он не хотел её снова напугать.

— Передай, что после него её по-настоящему попугали, так что от цветов она бежать не бросится.

— А есть ли смысл?

— Дим, а Дим?

— Что?

Масса, что выбиралась наверх, пузырилась и расползалась, этакая пена, что поглощала редкие уцелевшие могилы.

— А ты и вправду помирать собрался?

— А ты нет?

— Как тебе сказать…

— Правдиво, — Шувалов отступил от края. — Видишь? Дым — это выход некротической энергии. На наше счастье барьер работает, что уже само по себе можно считать чудом.

— А как ты понял?

— Обыкновенно. Энергия устремляется к центру, а не из него. Стало быть, внешний контур замкнут и держит. Пока.

Понятно.

— А эта вот штука? Это что?

— Это наглядная демонстрация того, как некротическая энергия влияет на материю, — Димка произнёс это, явно папеньке подражая. — Она поглощает живое, силу видоизменяя, а материю преобразуя и наделяя подобием жизни. В отдельных случаях получаются довольно серьёзные… твари.

— Вроде той, что внизу?

— Это начало, — Димка покачал головой и вздохнул. — Надеюсь, у меня получится.

— Что?

— Умереть, не опозорив род.

— Ты лучше выживи.

— Даже если бы я хотел сбежать, то некуда. Могильник разрастался десятки лет. В одном месте Герман убрал напряжение, но…

Задницей пробоину не заткнёшь. Это я понимаю.

— Вся эта сила направляется к основному творению, которое будет прогрессировать и меняться. И меняясь, становится мощнее…

— И тогда ни колокол, ни сила его не сдержат.

— Именно. Кроме того, он будет становится умнее… в каком-то смысле. И перенаправит тот поток на нас. При этом силу магов поток просто поглотит.

Так себе перспектива.

— Ладно, спускаемся.

Если помирать, то лучше компанией.

Запах.

Сейчас он показался мне волшебным и родным.

Прям до слёз.

Сизая трава.

Огромные камни, что поднимаются над нею. И небо, низкое небо, мутное, как старое стекло. Получилось? Чтоб… у Тимохи получилось.

Получилось!

Я едва сдержал вопль радости и обернулся.

Люди? На месте. Сам Тимоха рядом, стоит, прикрыв рукой Бучу. Возле него и Мишка.

Воротынцев со своими огневиками с другой стороны. Эти растеряны, крутят головами, но хотя бы не орут и не пытаются бежать.

Оба Шуваловых тут же.

В общем, все в сборе, значит, получилось.

Грозный рык заставил обернуться.

Даже слишком хорошо получилось. Тимоха и тварь захватил. Правда, не полностью.

— Так… а теперь что? — тихо поинтересовался я.

Некрозверюга стояла шагах в пяти, нервно озираясь и, кажется, недоумевая, отчего декорации так резко изменились. Три ноги поддерживали костяное тело, с которого продолжало что-то сыпаться, обрубок хвоста нервно подёргивался и, кажется, это подёргивание, как и отсутствие связи, заставляли тварь нервничать. Купирование переносом? Но всё же умертвие не казалось слишком уж ослабевшим. Да и не похоже было, что того и гляди развалится.

Тьма скользнула, вставая между людьми и могильником. Чёрные крылья развернулись, и из пасти донеслось низкое угрожающее шипение.

— Теперь мы с ним справимся, — произнёс Герман. — Должны.

— Должны?

— Я всё-таки только читал о подобных. К тому же мой дар имеет несколько иное приложение. И я ощущаю её довольно слабо. Но сил удержать щит хватит. А поскольку внешней подпитки у неё больше нет, то удерживать структуру долго она не сможет.

— А если огнём? — Воротынцев кривился и крутил головой. — Правда, я не очень вижу куда…

— Не стоит, — я прислушался. — Вообще силу лучше прикрыть. Тени любят магов. В смысле есть.

Повторять дважды не пришлось.

— Я её слышу, — тихо произнёс Димка. — Герман, я могу попытаться…

Тварь повернулась к нам.

И сделала шаг, чтобы замереть, когда из травы перед ней вынырнул Призрак. Он раздражённо рявкнул, предупреждая, что дальше идти не стоит.

— Слишком опасно!

— Она… она растеряна. И ей больно.

— Дима, она мёртвая! Ей не может быть больно!

— Больно. Она помнит. И сейчас плохо. Я вижу… — Димка вытянул руку, словно нащупывая что-то в воздухе. — Обрубок. Канал… дестабилизация ускоряется…

Это мы видели.

Костяная броня не просто осыпалась — сползала целыми пластами.

— Сейчас… я попробую…

Тварь сделала ещё шаг и растянулась на траве, когда подломилась передняя лапа. Удар получился гулким, а по телу могильника пробежала трещина, грозя расколоть его пополам.

— Я… убери щит, пожалуйста?

— Дим…

— Если не получится, то всё равно ведь видишь, ничего не сможет. У него критическая…

Тварь вытянулась к нам.

Теперь я получил возможность разглядеть её. Массивная башка с короткой мордой, выпуклым лбом и провалами глазниц, в которых ещё жило алое пламя. Сама поверхность неровная, потому что кости, из которых она получилась, были склеены друг с другом, вернее даже по ощущениям срослись, слились воедино. Но при всём этом не до конца.

— Да прибейте вы её наконец! — крикнул огневик, выпуская клубок пламени, за что и получил по руке от Венедикта.

— Стоять!

— Да… — мужик тотчас осёкся. — Прошу прощения, господин.

Правильно.

В этом мире им без нас не выжить.

Димка сделал шаг навстречу зверю.

И ещё один.

Тварь наблюдала за ним. В её глазах теплилась эта странная не-жизнь, которая там была враждебна, а вот здесь…

— Что он делает? — отчего-то шёпотом поинтересовался Мишка.

Его тень, соскользнув с плеча, нырнула в траву.

— Пытается взять её под контроль, — пояснил Герман. — У Дмитрия дар только развивается, и не до конца была понятна направленность, однако теперь, кажется, всё ясно.

Ага.

Мне вот не совсем. То есть суть понимаю, но… и не боится же.

— Тише, маленький… — Димка остановился в двух шагах. Рисково. Тварь, пусть и издыхает, но при желании до человека дотянется. На краю чего только не вытворишь. Димка медленно, стараясь не делать резких движений, опустился на корточки. — Я тебе помогу. Если захочешь. Сейчас.

Ножик он достал из кармана.

— Михаил, — Венедикт обратился к тому, кого знал. — Могу ли я рассчитывать, что перемирие продлится и здесь? Со своей стороны клянусь не пытаться навредить тебе словом или делом, мыслью или бездействием. Ни сейчас, ни потом.

И клятва была услышана. Это понял не только я.

— С чего вдруг? — осведомился Мишка.

— Ты мог бы оставить нас там.

А он соображает.

— Чуть отойти и… эти потери списали бы на тварь.

— Да, — Мишка не стал отнекиваться. — Но… как-то это… нехорошо.

Вот и я о том же.

Если придётся прибить — прибью и плакать не стану, но скармливать перерожденному могильнику — это как-то неправильно.

Димка распорол ладонь и протянул руку к твари. Тоже медленно, очень медленно. Массивная башка поднялась и подалась навстречу.

И снова.

Клянусь, это создание прекрасно понимало, что происходит. Челюсти распахнулись, пусть это и стоило ещё нескольких осыпавшихся костяшек. Но меж игольчатых зубов показался язык, который и дотянулся до руки, снимая каплю крови.

— Вот так… давай, — Димка не дрогнул и не отвернулся.

— Нехорошо, — согласился Воротынцев. — Спасибо.

— Перемирие продлится. Я не собираюсь бросать вас тут.

Воротынцев, кажется, выдохнул с облегчением.

— Как и предъявлять права на место в семье. Но и матушку не прощу.

— Мы её не трогали. Клянусь силой.

И надо же, снова сработало.

Интересно.

— А кто? — Мишка тоже не мог не заметить.

— Не знаю. Когда всё случилось, то отец имел с ней беседу. Они договорились. Да, она должна была отправиться в монастырь, принять постриг. Но это была хорошая обитель. И ушла бы она не с пустыми руками. Мы кое-что отписывали церкви, в том числе и земли. А твоя матушка получала бы право распоряжаться доходом от вашего старого поместья. Со временем она могла бы стать игуменьей, если бы захотела.

— Хороший, — Димка переместился поближе и, присев рядом с тварью, произнёс. — Герман, а поделишься силой? Меня на стабилизацию, возможно, и не хватит.

— Пойми, мысли ведь не только у тебя возникли. Моментально поползли слухи. А это удар по репутации, которой и так досталось. Зачем такие сложности? Тем паче, что она ничего-то не требовала, не настаивала. Ты к этому времени считался погибшим.

А ведь здраво звучало.

— Охрану приставили, во избежание, и только.

Герман явно не горел желание приближаться к твари, да и она смотрела на некроманта с явным подозрением.

— Дим, ты уверен, что это хорошая идея?

Призрак высунул морду из травы и чихнул.

— У тебя сил не хватит, такой объем держать, — Герман всё же сделал шаг. И второй. Димка, поднявшись навстречу, протянул руку. — Сейчас ещё ладно, здесь среда насыщенная силой, легко восстановить, но дома будет сложнее.

— Да, мне тоже кажется нерационально, тем более, что…

— Как она умерла? — спросил Мишка.

Сложно слушать на две стороны, но я стараюсь.

— Сердце. Клянусь! Нам так сказали! — Венедикт произнёс это нервно. — Позвонил старший из охраны, сказал, что она не встала к завтраку, хотя обычно поднималась очень рано. Он стучал, тронул дверь, но та была заперта. Ломать он не решился. Всё-таки её охраняли, а не… сторожили.

— Служанки?

— А вот тут интересно, что она отослала всех ещё накануне. Правда, ты же знаешь, она никогда не держала много прислуги.

Мишка кивнул.

— А уж от компаньонки, и вовсе наотрез отказалась. Мы хотели приставить кого-то… была девушка…

— Присматривать и доносить?

— Не без того, — Венедикт не стал отнекиваться. — Но и ей было бы не так одиноко. К тому же возраст. И в целом, мало ли что… книгу там почитать, шаль принести. Сопроводить. Но она сказала, что ей не нужны лишние люди. Прислугу частью мы сами убрали. Кухарка вот приходила. Горничные только на день оставались. Охрана за ними приглядывала, само собой, но… скажем так, здесь мы не ждали сложностей.

Оба некроманта присели рядом с кучей костей. И Герман, взяв Димку за руку, положил эту руку на бугристый лобешник твари.

— На ночь с ней оставалась Любава, если помнишь.

— Помню, — кивнул Мишка.

Тварь задрожала.

— Не спеши, — Герман говорил тихо. — Нащупай вашу связь, убедись, что энергетический поток ровный, без перебоев. И что есть отклик.

Димка закусил губу и кивнул.

— Теперь ощути, куда уходит твоя сила.

— Она разбивается… и такое…

— Его собственная хаотична, а потому нестабильна. Тебе нужно связать ту силу с собственной. Она должна меняться. Как… каплю краски добавить в воду.

— Есть.

— Вот так. Теперь надо работать над подачей и одновременно раскрывай поглощение.

— Но отец говорил, что чем больше я поглощаю, тем…

— Говорил. Но, боюсь, дядя не предполагал, что ты решишь подчинить могильника. Давай, попробуй сначала с дыханием. На вдохе поглощение, на выдохе — отдача. Раз-два…

Силу Димкину я вижу, хотя здесь она какая-то немного иная, размытая.

Вижу и теней.

Призрак кружится рядом, а вот Тьма, распластавшись над травяной равниной, описывает круги. Надо бы выдвигаться, точнее определиться с тем, в какую сторону выдвигаться.

— Любаву и отослала. Вроде бы как с поручением. Та уехала с вечера, а вернуться должна была ближе к полудню.

Интересно.

И тут интересно, и там. И не разорвёшься же.

— Вот теперь, когда видишь, что получается стабилизировать, можно попробовать изменить форму. Точнее уменьшить. Сформируй в голове чёткий образ, который и передай ему.

Димка наморщил лоб, глаза закрыл.

— Не тужься, а просто представь.

— Легко тебе говорить…

— Сам захотел, так что не ной.

— Я не ною, я так… не выходит! Я не знаю, как он должен выглядеть!

— Хорошо, — Герман при всей занудности отличался немалым терпением. — Тогда давай попробуем иначе. Поставь ограничение по массе и пусть самоорганизуется. Подрастёшь, при желании перестроишь.

— Ага…

— Потом выяснили, что твоя матушка сказала охране, что будет молиться и ляжет спать без ужина. И утром просила не беспокоить. У неё пост. Смена заглянула, конечно, видела, как она и вправду молится, спросила, не нужно ли чего, но она лишь отмахнулась. Старший и вышел тихонько. А наутро, когда не спустилась к завтраку, тогда забеспокоились. Нашли в постели. Правда…

— Что?

— Она лежала на покрывале. И полностью одетая. Понимаешь, как будто… знала, что умрёт? Готовилась? И одежда была… не наша. Если ты понимаешь, о чём я. А ещё она сняла нательный крестик. Он лежал на столе, у икон. Иконы же развернуты ликами к стене.

Мишка слушал молча.

— А у неё в руках такая штуковина была, если помнишь, она порой их делала. Из веревок, волос конских, перьев ещё. Из всякой всячины. Кружком таким сплетённая. Только стоило прикоснуться, и она пылью осыпалась. Вот… и была она уже не просто холодной — закоченевшей. Я сам приехал на этот звонок. Видел всё. И целителя приказал позвать. Сперва нашего, потом и из Гильдейских.

— Зачем?

Куски, отвалившиеся от твари, продолжали распадаться на более мелкие, а те и вовсе превращались в пыль.

— Были предположения, что её отравили. А если так, сам понимаешь, нужно выяснить, кто и как. Но оба целителя сошлись на том, что сама она ушла. Естественным образом. Остановка сердца. Хотя снова же, сердце её по их же словам было здоровым. И да… комнату мы тогда привели в порядок. Зачем, чтобы слухи шли?

Мишка кивнул и задумался.

— Ну а про Любаву и не вспомнили, точнее как она вернулась, только тогда…

— Бардак.

— Ты себе даже не представляешь, какой. Когда новости пришли про то, что ты нас предал, сговорившись с Громовыми.

— Я⁈ — Мишка возмутился совершенно искренне. — Что за ерунда… с чего вы вообще взяли?

— Ты ведь поехал к ним.

— Поехал. Свататься. К Татьяне Громовой. Я надеялся прекратить эту идиотскую вражду. Чтоб вас… кто вам вообще сказал?

— Сергей.

Я вот даже не сразу понял, о ком речь.

Точно.

Того Воротынцева, которого я в подвале грохнул, Сергеем звали.

— Как… — а вот Мишка понял. — Он ведь сам. Советовал. Обещал помочь. И в целом… это его идея была изначально. Но удачная. Как я тогда подумал. И он меня сопровождать вызвался.

— А моему отцу он сообщил, что ты давно ведёшь переговоры с Громовыми. Что узнал он об этом случайно. Что ты собираешься жениться на их девке…

— Аккуратней, — предупредил Мишка.

— На девице, которая как раз осталась без жениха. И Громовы совершенно не против. Наоборот, они планируют воспользоваться ситуацией. Объединиться и ударить. Что ты хочешь убрать и его, и деда, а сам возглавить род. Даже что история, Сергея скомпрометировавшая, твоих рук дело. Что ты задурил деду голову, вот он и не желает видеть правды, а на самом деле в тебе ни капли крови Воротынцевых…

Тварюга затрясла головой. И по телу её пробежала рябь. А потом это тело начало меняться.

Само.

Поверхность его пришла в движение. И снова посыпались кости и обломки их, порой вовсе пыль. Тяжёлая башка опустилась, и Димка на коленях перебрался ближе. Он не отрывал руки, а глаза держал закрытым.

— Вот… поганец, — выдавил Мишка и добавил пару слов покрепче. — Мне он пел, что хочет помириться с отцом. И что я должен помочь. Что брак этот выгоден обоим родам. Что вражда эта глупая, что её давно пора прекращать. И союз пойдёт на пользу, в том числе ему. Что дед, конечно, сперва будет против, но потом поймёт, осознает…

— Он вас всех подставлял, — спокойно сказал я, глядя, как тварь, теряя кости, становится меньше. — И стравливал.

Суше.

Легче.

И лапы у неё восстанавливаются.

— Зачем? — на меня обратили внимание.

— Он знал про взрыв.

— А это кто вообще? — уточнил Венедикт.

— Это? Савелий Громов, — представил меня Мишка. — Если кто и знает, что там случилось, то он.

Знаю. Но всё рассказывать не вижу смысла. Тем более некоторые нюансы. Но кое-что прояснить следует.

— Ваш этот… Сергей явно всё спланировал. Вырезать Громовых, свалив всё на приступ безумия. Мишку объявить предателем. Вас, думаю, тоже не пожалел бы, хотя в начале использовал бы как свидетелей. Вы бы поверили. Ринулись отстаивать интересы рода и всё такое. Правда, потом всё одно в расход пустил бы. А сам получил бы род. Если, конечно, он нему был нужен.

Потому что массовое жертвоприношение, которое Сергей Воротынцев планировал устроить, в этих планах выглядело несколько лишним.

— Что ж, это многое объясняет. Я расскажу отцу, — сказал Венедикт и уточнил. — Если выберемся, конечно.

— Должны, — я закинул голову. Небо было ясным. Тени спокойными.

Да и в целом здесь как-то потише, что ли.

— Вот сейчас ребята закончат и пойдём…

Благо, опыт поиска обратной дороги у нас имеется. Главное, на само кладбище не вывалиться, а то, чую, там веселье не окончено, а я уже наигрался по самое не могу.

Тварюга попыталась подняться, но одна лапа пока оставалась короче другой. Хотя ненадолго. Вот прошла очередная волна ряби. И конечность прямо на глазах вытянулась.

— Хороший, — Димка выдохнул и открыл глаза. — Красивый…

Дело вкуса — оно такое.

Как по мне тварюка разве что поменьше стала. Раза так в четыре. Ну и морда чуть вытянулась, но ни костяные выступы, ни адская пламень в глазах не исчезли.

— Умница… — Димка потрепал зверюгу по костяному загривку, и та довольно заурчала. Длинный тонкий хвост, выросший взамен обрубленного, стеганул по боку и по Димке тоже. Но губы Шувалова только растянулись в улыбке.

Ну да, какой подросток не мечтает о собаке?

На сей раз аромат иного мира Тьма уловила почти сразу. И запах был явным, отчётливым, таким, что очень скоро и я его ощутил.

Стало быть, идти недалеко.

Впрочем, здесь, в степи, расстояние — вещь обманчивая. Мы вот идём, идём, а как-то по ощущениям, будто и не движемся. Во всяком случае картинка, если и изменилась, то не слишком. Разве что огромные глыбины, поднимавшиеся ввысь, растворились в сером здешнем воздухе. А в остальном всё по-прежнему. Слева трава. Справа.

Сзади и спереди тоже.

Вообще кромешный мир радует постоянством.

Тьма где-то далеко впереди, а вот Призрак крутится рядом. И не просто так. Он то и дело ныряет в траву, чтобы вынырнуть уже с добычей. И тотчас рядом возникают Буча с Мишкиной тенью. Призрак суёт пойманных тварей им и снова идёт на охоту. Тварь Шувалова скользит рядом, порой вовсе исчезая в траве. Она опять изменилась, сделавшись пониже, но чуть длиннее. И появились в обличье знакомые черты.

— На борзую похожа, — заметил Венедикт, когда тварь, обогнув людей, вынырнула сбоку.

А крепкие нервы у мужика. Только глаз чуть дернулся, а так ничего.

— Господи, если выберемся, точно в монастырь уйду, — произнёс огневик, руку поднимая, чтобы перекреститься.

— Не здесь, идиот, — её перехватил молчаливый напарник. — И его не упоминай. Ни к чему.

Этот держался собранно, уверенно.

Бывал прежде?

— Я так…

— Тихо, — шикнул Венедикт и все замолчали.

А чего таиться? Здесь не в шуме дело, просто вот… первым признаком того, что нас заметили, стали тени в воздухе. Сперва одна, потому другая и третья. Они скользили, то спускаясь, то поднимаясь. И Призрак, заметив чужаков, заворчал.

И бросил охоту, подтянувшись поближе к людям.

— Думаю, стоит прибавить, — мне эти тени тоже не внушали доверия. И не столько нападения опасаюсь, сколько того, что их иные твари заметят.

Те, которые побольше.

Понаглее.

— Сможете? — я глянул на магов.

— Смогут, — ответил за всех Венедикт. И тот, молчаливый, кивнул.

— Тим, бежим? — я взял братца за руку, хотя тот как раз не слишком обрадовался. Ему прогулка определённо нравилась.

Но…

Четыре.

И пять.

И чем больше становилось тварей в небе, тем ниже они спускались. А запах… да, он был, и весьма отчётливый, но вот как далеко расположен его источник — сказать сложно. Может, и хорошо, что не очень и близко. Нам за пределы кладбища выбраться бы.

И раз-два…

Побежали.

Спокойно. Сохраняя дыхание. Как Еремей учил. Воздух здесь тяжёлый и по ощущениям разреженный. И потому вдохи вроде глубокие делаю, а всё одно не хватает. Вязкий, липкий, воздух сопротивляется, что вдоху, что выдоху. И скоро там, внутри, начинает хлюпать. Под ногами хрустит трава.

Три и четыре.

И не думать.

Тьма впереди маяком.

Шуваловы держатся сбоку. Герман бежит легко, а вот Димка опирается рукой на спину твари, точно её придерживая за загривок. Но тоже бежит.

Тимоха рядом, не выпускаю его руки.

И эти трое, они смотрят исключительно под ноги, а Мишка перекинул Венедикту ремень, чтобы не отстал и не потерялся. Добрый он у нас.

— В центр давайте, — взгляд цепляется за траву, где-то там, у горизонта. Она приходит в движение и тотчас застывает. Но там, в ней, уже кто-то есть. И этот кто-то чует добычу.

Как и Призрака.

Тот замирает резко и вдруг, разворачиваясь в сторону. Шея его выгибается, перья растопыриваются и грозный клёкот предупреждает того, скрытого, чтоб не приближался.

— Быстрее…

А запах вот, я его почти вижу, толстые нити, чуждые этому миру, а потому и не размываются они. И не тают.

— Вперёд. Вперёд! — команда Венедикта работает, как хлыст. И огневики, сбавившие было ход, прибавляют шагу. Я слышу сиплое дыхание людей. Вижу перекошенные лица.

Им тяжело.

Им куда тяжелее, чем мне. Они слепы. Растеряны. Напуганы. И этот мир чует слабость, а потому наваливается с новой силой.

А Тимоха вдруг замирает.

Вот прямо резко останавливается и всё.

— Тим…

Чтоб тебя.

Запах яркий. И значит, до полыньи рукой подать, но братец вон не спешит. Головой тряхнул, фыркнул и стоит, щурится.

— Тим, надо идти, — я дёрнул его за руку. — Тима, там Танюшка… надо идти!

Мишка тоже останавливается.

— Миш, уходи.

— Нет, или все, или никак, — он щурится.

А тварей там, на небе, уже десятки. Они мечутся, то сбиваясь в плотное облако, то рассыпаясь. Но не спешат опускаться.

— Тим… ты что, Тимоха…

Братец молча шагает в сторону. Взгляд его скользит по траве, по сухим стеблям, отливающим мёртвой желтизной.

Что за…

И пищит впереди Буча. Её голос нервный, зовущий. Тимоха идёт на этот писк. А я оборачиваюсь. Люди остановились. Ждут? Чтоб их всех…

— Тимоха, стоять!

Кричать бесполезно. Он не слышит или плевать он хотел на меня.

— Миша, ты за остальными смотри…

Я бросаюсь следом.

Вот опять же, местный мир обманчив. Кажется, Тимоха сделал всего пару шагов, но при этом оказался далеко впереди. Фигура его начала размываться, грозя в любой момент просто исчезнуть. И я бегу следом, уже не обращая внимания на то, что сзади.

А он всё так же упрямо бредёт вперёд.

Куда?

Трава становится ниже. Жестче. Стебли её бьют по ногам, цепляются за ткань, точно желая задержать меня. То тут, то там из плотного войлочного покрывала корней вырываются обломки камня. Эти не выглядят огромными, скорее уж выделяются цветом — яркой мраморной белизной. И все вместе выглядят обломками чего-то цельного, огромного.

Камней становится больше.

И вот уже трава сползает драным одеялом, из-под которого выглядывает каменное основание. Чего? Кто бы знал.

Я даже остановился.

Ненадолго.

Тем паче и Тимоха перестал убегать.

— Тим, это всё, конечно, офигеть, до чего интересно, но…

Голос сипловат. И горло дерёт. Местный тягучий воздух, которым тяжело дышать, сделался вдруг ещё и сухим.

Камень хрустит.

Белый.

И белизна эта яркая, как снег под солнцем, хотя тут ни снега, ни солнца. Но щурюсь, прикрываю глаза, чтобы не ослепнуть. А заодно осматриваюсь.

Круг.

Неровный — степь пытается прикрыть его, и края давно ушли под полотнище травы. Но он всё равно держит кривую эту границу. Чуть дальше из белизны поднимаются остатки четырехгранных то ли колонн. Одна сохранилась выше моего роста, но трещины уже разрезали белизну, поэтому оставалось ей немного.

Я не удержался, потрогал, ощутив под пальцами зеркальную гладкость.

Надо же…

А вот за границей этих колонн пол уходил вниз, причём уклон, вначале едва заметный, с каждым шагом становился всё более ощутимым. При этом камень основания не утрачивал цельности. Здесь не было не то, что трещин, намёка на них. Будто просто кто-то взял и выплавил в центре углубление. А уж в нём и воздвиг очередной четырёхгранный постамент, правда, расколотый пополам. А из трещины сочилась чёрная жижа, и её в каменной миске набралось прилично так.

Я нервно обернулся, убеждаясь, что все-то тут на месте…

И дёрнул Тьму, показав ей картинку.

— Хорошо. Сила. Пить. Ты. Пить.

Я?

Что-то не было у меня желания пробовать на вкус эту штуку.

А вот у Тимохи собственное мнение имелось. Он, присев на корточки, пальцы в жижу засунул, поднял и, склонив голову на бок, смотрел, как стекают с них тонкие нити.

— Тим, погоди, — я попытался отстранить братца, но проще гору сдвинуть. — Стой…

Кто б меня послушал. Пальцы пошли в рот и Буча радостно свистнула. А Тимоха снова протянул руку, зачерпнув жижу полной горстью. Когда же я вцепился в эту руку, просто проворчал что-то недовольное и стряхнул. Легко так.

Чтоб…

— Что происходит? — Мишка, само собой, в стороне не остался. И не один пришёл. Правильно, разделяться в нынешних условиях глупо, но и тащить всех сюда не хочется. Правда, Воротынцевские вряд ли что-то увидят, но всё равно. — Люди нервничают.

— Так, заминка небольшая. Сейчас решим.

Тимоха облизывал пальцы.

А вот тени есть эту жижу не спешили. Буча фыркала, тянула лапами, раздирая её на тонкие нити, но и они доставались Тимохе.

— Кое-что обнаружили. Сейчас…

Тьма проплыла рядом.

Твари на небесах никуда не подевались, но пока не торопились опускаться. Чтоб… я поворачивался и оступился, нога сама пошла вниз, потому как клятая поверхность оказалась скользкой. Зато внизу и жижи набралось прилично. И вляпался я в неё, прям целиком с горки съехал.

Тимоха, ухнув, сел на задницу и отправился следом. Ну ему тесновато кататься, но зато теперь он получил возможность пить прямо из лужи.

— Миш, а у тебя фляги нет часом?

— У меня есть, — Воротынцев подал свою. — Если что, не претендую.

Не хватало, чтобы он ещё на что-то там претендовал.

— Спасибо, — впрочем, что бы я там ни думал, вежливость — это вежливость. Воду я вылил, а вот флягу опустил на самое дно, слегка наклонив. И на поверхности жижи образовался весьма характерный пузырь воздуха.

— А оно странное на вкус… — произнёс Мишка задумчиво.

— И ты туда же⁈

— Тень считает, что это нужно. И полезно. И вообще…

— Хорошо. Сила. Пить.

То есть, от этой дряни силы станет больше?

Нет, это дурь. Нельзя тянуть в рот всё, что попадается на пути. С другой стороны, я ведь ел, тогда, когда с Еремеем ходил. В тот раз всё выглядело гаже.

Я подцепил жижу пальцем. Тёплая. И не кисель, скорее уже свежий мёд. И запах вот такой, одновременно кофейный и медовый. Я слизал каплю.

Сладкая.

Горькая.

И в то же время кислая до невозможности. Или всё-таки сладкая? Язык обожгло, а потом он заледенел. Зато… да, сила внутри меня забурлила.

— Миш, вы там не переборщите…

— Я излишки сбрасываю.

Ага, вот поэтому тени и оживились? Чтоб, как бы это местечко пометить-то?

— Тьма, запомнишь дорогу?

Согласие я ощутил, как и отток силы. И, плюнув на всё, зачерпнул вязкую жижу горстью. Тимоха, которому надоело хлебать, всё-таки сел, и продолжил пиршество с двух рук сразу, а Буча кружилась рядом, разве что не пританцовывая. И росла.

Явно росла.

На глазах просто. И облик… она ещё не походила на ту тень, которую я запомнил, но характерные черты уже появлялись. И значило ли это…

Фляга в руках наливалась тяжестью. И я поднял её, параллельно отерев платком — спасибо Татьяне, и вправду пригодился, хотя и не по прямому назначению. Вот так. И закрутить. И убрать в карман.

И всё-таки зачерпнуть ещё жижи, на сей раз пробуя пить медленно, запоминая вкус.

Не получилось.

Он был другим. Сложным. И странным. Не отвратительным, скорее уж таким, описать который я просто не умел. Но прилив сил одурманивал. А это плохо.

Очень.

— Идём, — я сделал вдох, понимая, что теперь яснее ощущаю запахи здешнего мира. И не только их. Движение воздуха. И травы. И она уже не кажется одинаковой. Напротив, теперь взгляд выхватывает неоднородность и цвета, и света, и тени. И тех, кто скрывается в этих тенях, подбираясь к нам. Их много и они довольно опасны, потому что умеют охотиться стаей, но Тьма, расправляя крыла — она тоже становится больше — скользит навстречу.

И твари там, в поднебесье, увидев Тьму, рассыпаются. А окрестности оглашает предупреждающий вопль — так кричат о хищнике, от которого не спастись.

Твари в траве замирают.

И вожак, пригнув голову к земле, пятится. Но слишком медленно. Тьма просто появляется над ним, чтобы заключить в объятья. И впитать. И теперь сила идёт уже ко мне.

Слаженный вой зверей сотрясает воздух.

— Идём, — я распрямляюсь.

Всё равно надо выбираться. С тем, что произошло тут, мы разберемся позже, но…

— Идём, — Мишка трясёт головой. — Что-то в ушах так… и как-то… не знаю. Сейчас. Сав, минуту.

Вот, я знал, что этакое счастье да без подвоха не бывает.

— Тим? — я беру братца и оттягиваю его от ямы. Он уже не сопротивляется, так, ворчит недовольно и только. На дне жижи почти не осталось, но бока каменного столбика блестят, а из трещины выкатывается свежая капля.

Тимоха икает.

И тянет было руку. Но в последний момент вдруг начинает клониться в сторону.

— Тим! — я успеваю подхватить обмякшее его тело. Чтоб тебя… он не умрёт? Буча оказывается рядом. Она ухает и суётся под руки, забирается на грудь Тимохи, обнимая его. — Мишка, ты…

— Держусь. Просто… кажется, перебрал. Ощущение именно такое, что перебрал… ноги не держат. Смешно.

Он хихикнул.

— Это энергетический перегруз, — Герман Шувалов вытягивает Мишку. — Случается при неосторожном поглощении избыточного количества силы.

— И что делать?

— Ничего. Организм сам себя защитит. Он переработает энергию, но на это нужно время.

Хорошо.

Только времени у нас немного. Тьма, может, и отпугнула прочих тварей, но на любого хищника найдётся свой охотник.

— Эй, Тим, просыпайся, — я хлопнул братца по щеке. — Давай, открывай глаза…

— В особо сложных случаях может наступать своего рода энергетическая кататония, которая длится от нескольких часов до нескольких недель, — Шувалов наклонился над Тимохой. — Поэтому способ внешней накачки силой, хотя и действенен в ряде случаев, но всё равно считается слишком опасным.

Да чтоб вас всех! То есть, ждать, что он очнётся, не стоит.

— Захарка, Мирон, — Воротынцев понял всё правильно. — Берите парня и тащите.

Он поглядел на меня.

— Всё одно от нас здесь толку мало.

И то правда.

— Миш, давай, вперёд… Герман, а вы не желаете попробовать?

— Воздержусь, пожалуй, — он кривовато улыбнулся. — Некроманты не стремятся увеличивать личную силу.

Это я уже слышал.

— Кроме того, если данное вещество подходит вам, это ещё не значит, что оно подойдёт и нам.

Тоже логично.

И главное, правильно. Нечего в рот всякую погань совать.

Хорошая мысль, но несколько запоздалая.

— Тогда, — я вздохнул. — Поехали…

[1] С. Д. Пурлевский. Воспоминания крепостного. 1800–1868, Печатается по: Рус. вестник. 1877. № 7. С. 320–347; № 9. С. 34–67

Полынью мы увидели издали.

На сей раз не было ни подъема в горы, ни ступеней, ни пещер. То же поле и узкий разлом, который почти сливался с воздухом. Его и разглядеть-то получилось не сразу. Сперва появилось ощущение некой неправильности, размытия части горизонта, а после уже глаз зацепился за лёгкую сизую пелену.

— Всё. Почти. Пришли.

Я выдохнул.

Хотя бы не дыра. Узковат, конечно, но если так-то…

— Куда выведет — без понятия, — честно сказал я Воротынцевым. — По-хорошему выглянуть бы, но… штука такая, вполне может захлопнуться.

А корежить пространство я, в отличие от Тимохи, не умею. И второй разлом искать — не вариант.

— Тогда мы вперёд, — Воротынцев быстро принял решение. — На той стороне нам будет проще.

Мысль мне не особо нравится, даже несмотря на клятву, которую Воротынцев дал. Но иных вариантов я особо не видел.

— Тогда вы вперёд. Герман, Дима, вы за ними. Тимоху возьмёте.

Воротынцевским я ещё не настолько доверял.

— Миша, ты как?

— Да… странно. Я так даже в молодости не напивался.

А то у него уже старость.

— Но ничего, держусь… я с тобой.

Именно. Если разлом вдруг схлопнется, мы до другого дотянем. И Герман всё понял правильно, не стал спорить. Воротынцев со своими людьми, кажется, просто хотел убраться куда и подальше. Нормальное человеческое желание, если так-то.

Первым Воротынцев отправил молчаливого огневика. За ним — второго и после уже сам сунулся. Ну, надеюсь, что с территории кладбища мы вышли.

— Дим, ты зверя своего держи только, ладно? А то там и тут — оно по-разному.

Надеюсь, мысль свою получилось донести. Во всяком случае Димка кивнул и, положив руку на костяную шею, шагнул в разлом. А следом ушёл Герман, чудом удерживающий Тимоху — мы с Мишкой подтянули его вплотную к разлому.

Плёнка задрожала и края стали расходиться, вот только мне в этом почудился намёк, что надо бы поторапливаться.

— Ну… — сказал я, взяв Мишку за руку. — Пойдём, что ли, посмотрим, как оно там…

Вышли мы в тупичке.

В грязном таком тупичке, где пахло мочой, дерьмом и едким фабричным дымом. И до чего ж хороши были ароматы… я закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

Живой.

Всё ещё живой.

Совсем рядом что-то громыхало, но истошный вопль на мгновенье перекрыл звуки. А следом его подхватил её один и…

— Стоять! — а вот теперь голос Воротынцева звучал куда более уверенно.

— Ну что, — я дёрнул Мишку за руку. — Пошли, посмотрим, где мы оказались.

На рабочих окраинах, это понятно. Но хотелось бы чуть больше конкретики.

Тупик выводил на довольно людную улицу.

— Со смены идут, — меланхолично заметил Мишка, почёсывая тень за ухом. Ухи у неё появились, огромные такие, едва ли не больше головы. И пушистый хвост, который свешивался до Мишкиных колен. — Или на смену…

Что хорошо в больничке, так это кормёжка регулярная, покой, целителем прописанный, и никакой, заметьте, латыни. Вообще, как выяснилось, занятия в гимназии, как и в остальных школах Петербурга, отменили ввиду чрезвычайного положения. Правда, уже в следующий понедельник они начнутся снова, но до понедельника время есть.

И тратил я его совершенно бестолково.

Не то, чтобы специально, просто постоянно хотелось или есть, или спать. Иногда одновременно. При этом я осознавал некоторую странность этого состояния, но сил и желания бороться с ним не имел.

— Это как раз и нормально, — сказал Николя, когда у него дошли руки до моей особы. Нет, я не жалуюсь, я понимаю, что у него хватает дел и поважнее. И в любом ином случае он бы вовсе не стал тратить время на фактически здорового парня. — Более того, с учётом обстоятельств ты восстанавливаешься на удивление быстро.

Меня заставили запрокинуть голову и, оттянув веко, заглянули сперва в один глаз, потом в другой. Язык тоже осмотрели.

И горло.

Мир другой, а методики те же. Но молчу, выполняю всё, что Николя говорит. И встаю. И, закрыв глаза и растопырив руки, кружусь послушно, а потом, остановившись, иду.

Трогаю нос, также с закрытыми глазами. И левой рукой. И правой.

Забавно, но вряд ли Николя так шутит.

— Вот скажи, Савелий, — он осторожно сжимает голову и от рук его исходит тёплый свет. — Мне ты показался на диво серьёзным юношей. Не по годам разумным и, даже не побоюсь того, взрослым.

Так, чую, будут совестить.

— И оттого мне странно и удивительно слышать, что ты при всё взрослости и серьёзности взял да и совершил этакую глупость?

— Эм…

Ну что сказать, и вправду же дурак.

— Ладно, Тимофей. С него спроса нет. Он, считай, мало от ребенка отличается. Но ты-то! Ты должен был понимать, сколь это опасно — потреблять неизвестное вещество? А если бы оно оказалось ядом?

— Ну… тени сказали, что безопасно.

— Тени… Савелий, тени — существа иного толка. Вот… допустим… у вас собака.

У меня нет, а у Шувалова теперь да.

— И вы идёте гулять. Собака находит какую-то кость и начинает её грызть. Собака уверена, что это безопасно и даже вкусно. И может даже захотеть поделиться этой костью! Но ты-то, как человек, предложением не воспользуешься.

Я вздохнул.

— А собаки, я вам скажу больше, порой и фекалии едят.

— Я понял, — я попытался изобразить печаль и даже скорбь, но Николя мне не поверил. — Тени другое. Они… разумны.

— Наука это отрицает.

— А они отрицают науку, но от этого она не исчезает, — пробурчал я.

— Всё-таки ты ребенок, — Николя сделал свои выводы. — Пусть и весьма разумный. Порой.

— Но ведь обошлось же, — ссориться с Николя мне не хотелось. Да и причин для конфликта я не видел. Ну так-то он, конечно, прав. У теней, даже Тьмы, свой собственный взгляд на вещи. И эта дрянь ведь конкретно так шибанула. А если бы я отключился на изнанке?

То-то и оно.

— Фляга у вас?

— У меня.

— Вы…

— Не открывал. Взял пробы снаружи. Она, извините, не слишком чиста. Сугубо по ощущениям — обычная грязь. Но до более серьёзных исследований, признаюсь, руки не доходили, — Николя убрал ладони. — И не скоро дойдут. Однако со своей стороны надеюсь, что ты поделишься не только впечатлениями.

— Поделюсь, — я кивнул. — Это какой-то концентрат, похожий на тот, который мы давали Каравайцеву. Но другой…

— Такой, но другой, — передразнил Николя.

— Тот я не пробовал и не рискну. Он… скажем так, выжимка из живых существ. Понимаете? Они… Философы… учёные…

Кивок.

И взгляд становится серьёзней.

— Как бы нашли способ брать существ с той стороны и извлекать из них энергию? Силу? Что-то иное. И вот получилась мёртвая вода. А это… это стоит на земле. И как бы… оно другое. Принципиально. Даже цветом. Та белая, а эта — чёрная. И белую я точно трогать не хотел. Тут же прямо потянуло, что ли?

Я нахмурился, вспоминая ощущения.

— К слову, тени её не касались. Напротив, это было для нас, для людей, а не для теней…

Потому что будь эта жижа полезна для теней, их бы там набралось. А почему, к слову… ладно, выйдут из спячки — попрошу.

— Вкус у неё своеобразный. Такое ощущение, что вообще сразу и все вкусы, если понимаете. Она и горькая, и сладкая, и кислая. И всё одновременно.

— Это не она сама, а энергия. По сути ты ощущал не через физические рецепторы, но через тонкое поле, которое моментально перегрузилось и начало влиять на индивидуальное восприятие. Савелий, на самом деле критический избыток энергии столь же опасен, как и её недостаток. Это… вот как если влить в человека лишнюю кровь. При недостатке крови, скажем, в случае ранение, это будет спасением. При норме — не имеет смысла. А в случае избытка начинаются проблемы. Да, в какой-то мере организм будет избавляться, выводить жидкость естественным путём, что обычно и происходит, когда раненых начинают выпаивать большим количеством слабосолёных или сладких растворов. Однако когда объём поступающей извне жидкости слишком велик, почки начинают отказывать. Причём Татьяна упоминала, что ты уже сталкивался с подобной ситуацией.

— Тогда было иначе, — я поморщился. — Излишек энергии шёл от Призрака. Ему пришлось убивать людей. Много. И он был меньше. Моложе. Я был меньше. Кроме того и болен… то есть, там всё было не так. Сейчас-то я здоров. Ну, почти…

И теней у меня две, что тоже даёт пространство для манёвра.

Николя лишь головой покачал.

— Здоровье не делает человека бессмертным. А что до энергии, то ты действительно взял и влил в себя много больше, чем было способно вместить тонкое тело.

— Тени её забирали.

— И ваша связь, я полагаю, сделалась сильнее. Но и у них есть свой объём.

Немалый, как я понимаю.

— А Тимоха? Я ведь на самом деле не так много и выпил. Съел. Чтоб его, не знаю, как правильно. А Тимоха — куда больше. А у него тень маленькая.

— Но собственные резервы организма куда больше ваших. И ядро, и каналы. Ядро на порядок плотнее вашего, а каналы развиты и тренированы. Они и вместили. Вы, грубо говоря, смогли удержать кружку, а остаток отдали теням. Он — бочку. Из которой, как понимаю, что-то досталось и тени. По сути и ты со своими тенями, и он — соединённые сосуды.

Всё-таки умеет Николя объяснять. Очень доходчиво.

— То есть он…

— Сейчас сложно что-то сказать, — Николя снял очки. — Он определенно не собирается умирать, однако и на внешние раздражители не реагирует. Его энергетический статус нестабилен, я не рискую вмешиваться, но по косвенным признакам очевидно, что идёт внутренняя перестройка или восстановление, или изменение его тонкого тела. И то же касается активности мозга. Она есть, но… едва ощутимая.

— Ему может стать лучше? — спросил я прямо. И Николя не стал уходить от ответа.

— Да. Но ему может стать и хуже. Капли силы хватило, чтобы ваш мозг перестал адекватно воспринимать вкусы.

А Тимоха сожрал не каплю. Тимоха там от души хлебанул. Какой я идиот. Надо было вырубать, тащить… а я… и вправду, как подросток, которому любопытно сделалось, вот и поставил эксперимент в режиме реального времени. И добре бы только на себе.

Но вот Мишке плохо не стало?

Тень выросла. И продолжает расти, пусть и не так стремительно.

— И что вы посоветуете?

— Ждать, — Николя поднялся. — Просто ждать. К слову, завтра разрешу принимать посетителей. Есть желающие побеседовать. Да и твои друзья весьма… настойчивы.

Я думаю.

Орлова, небось, разрывает от возмущения, что такой шухер и без него случился.

— Но сперва с тобой хотел побеседовать другой человек. Обсудить в целом… перспективы и дела. И как понимаю, всё стало ещё более сложно.

— Николай Степанович, — я тоже встал, хотя мышцы заныли. И это, оказывается, тоже вполне нормально. Тело каменело, порой вовсе то ногу, то руку схватывало судорогой. Татьяна обещала, что, когда энергия усвоится полностью, пройдёт, но сейчас в это верилось слабо. — А правда, что Гильдию распустят?

— Вряд ли, — ответил он сразу, не задумываясь. — Да, Государь недоволен. И он в своём праве… это было неэтично.

Я ждал продолжения.

И Николя понял.

Вздохнул.

Отвернулся почему-то, будто это ему было стыдно. Хотя он, я вижу, не отказывался от работы. Он за прошедшие дни серьёзно похудел и осунулся. Глаза вон вовсе ввалились. И одежда висит мешком.

— Речь скорее идёт о серьёзных переменах. О расширении полномочий Медицинского департамента. Возможно, будет учреждено отдельное министерство[1].

— Здравоохранения.

— Что?

— Логично, — пояснил я, мысленно велев себе не умничать. — Что вопросами здоровья должно заниматься отдельное министерство. Возьмёт на себя контроль за организацией больниц, за образованием врачей, их отправкой, куда там надо… ну и вообще. Я так думаю.

— Не только ты, Савелий. Мне вот предложили войти в состав комиссии. Мой доклад, оказывается, заметили, — Николай явно гордился этим, хотя в то же время и неловкость испытывал, потому что приличные люди скромны. А гордость — это не скромно. — Алексей Михайлович лично просил написать мысли о том, как я вижу организацию… хорошо звучит, охраны здоровья. Я думал назвать «вопросов здоровья и его сохранения», но твой вариант короче и звучит приятнее.

То есть, позиции Гильдии собираются крепко пошатнуть.

— А Гильдии это не понравилось.

— Да. Весьма. Ко мне приходили от них.

— И чего хотят?

— Чтобы я занимался тем, что достойно целителя — лечением. А в политику не лез.

— И как? Не полезете.

Николя скривился, явно тема была болезненной.

— С одной стороны желания у меня нет. Я прежде всего целитель, а не вот это всё. С другой… пора что-то менять.

И кому-то придётся.

В общем, ничего нового под луной. Или под солнцем.

— Вы только осторожнее, — сказал я. — И ещё… тут… такое вот… в общем, по непроверенным слухам на вас может выйти и третья сторона. С интересным предложением.

Потому что сдаётся мне, что чёртовы Философы не упустят случая хаосом воспользоваться.

— Вы только аккуратней. Ладно?

Ну да. Кто бы говорил.

— И это… а я могу Тимоху навестить?

[1] Как такового министерства здравоохранения в 19 веке не существовало. Обязанности распределялись между Медицинским департаментом МВД, и земствами, которые организовывали госпиталя и приглашали врачей, но за счёт собственных ресурсов.

Тимоха спал. Выглядел он вполне целым, дышал ровно да и казалось, что и вправду человек уснул, что тронь его и глаза откроет.

Я тронул.

Глаза остались закрыты. Дыхание не сбилось ни на мгновенье.

— Ты это, просыпайся, давай, — выдавил я, чувствуя себя полным идиотом. Вот что ещё сказать человеку, который то ли слышит тебя, то ли нет.

То ли и вовсе вот…

Никогда не умел подбадривать.

— Развлекаетесь? — Карп Евстратович вошёл в палату без стука. Впрочем, в больничном халате, наброшенном поверх серой больничной же пижамы он ничем не отличался от прочих местных обитателей. А я видел, что людей в госпитале крепко так прибавилось. Настолько, что прямо на газонах разбили военные палатки, в которых и шёл приём.

— А вы маскируетесь или болеете?

Судя по ввалившимся глазам и сероватому цвету кожи второе.

— Да вот как-то… слегка перенапрягся, — признался Карп Евстратович, присаживаясь на кровать. И садился крайне осторожно, стараясь не делать резких движений. — Ситуация, как понимаете, несколько неординарная.

Красиво обозвал.

Надо будет запомнить.

— Если что, это не мы! — я тоже присел на стульчик близ Тимохиной кровати. — Совпало так!

— Знаете, Савелий, с одной стороны нет сомнений, что совпало… не в вашей силе было устроить наводнение, и точно не вы виновны в массовом хищении церковных артефактов.

Уже легче.

Чужое не повесят.

— Но вы странным стечением обстоятельств раз за разом оказываетесь в ситуациях, разбор которых выявляет проблемы.

— И серьёзные?

— Более чем.

— И много украли? Ну, артефактов⁈

— Пока сложно сказать конкретно. Государь воспользовался своим правом вмешаться в дела Синода и направил собственных наблюдателей в комиссию.

Жар. По прошлому миру помню, как все горячо любят проверяющих со стороны, особенно, когда проверка идёт в закрытых ведомствах.

— Церковь недовольна? — уточняю очевидное.

— Весьма. Патриарх… ходят слухи, что имела место беседа на повышенных тонах.

Даже так?

— И Государь даже соизволил усомниться в целесообразности передачи столь высокого титула по наследству, — это было сказано очень тихо и осторожно. Карп Евстратович и на дверь оглянулся.

Да, разместили нас во флигеле, тем самым несколько отрезав от прочих, но не настолько, чтобы можно было говорить свободно. Даже во флигеле хватало народу, пусть большей части пребывающего в бессознательном состоянии.

Стало быть, столкновение? Власти духовной и светской? И даже угрозы.

— А он может? — уточнил я.

Ну не разбираюсь я в этих церковно-властных делах совершенно.

— По праву первой крови и старшего рода Романовых, — подтвердил Карп Евстратович. — Привилегия сохранилась ещё с тех времён, но другое дело, что применяли её считаные разы.

— Но применяли?

Карп Евстратович кивнул.

— Значит… в случае кризиса Церковь может проводить выборы нового Государя, но в то же время и Государь может выбрать нового Патриарха?

Логично.

Какое-никакое равновесие.

— Грубо, но да.

Карп Евстратович покачнулся.

— Может, вам лечь? — мне как-то и волнительно сделалось.

— Нет. Это просто слабость. Перерасход сил и отравление тёмными эманациями, — он смахнул выступившую испарину. — Уже как-то… легче.

Ага. Поверю.

— Допрос покойников откладывается, как я понимаю? — я боролся со слабостью, причём накатывала она волнами, оставляя ощущение влажной спины, какой-то тяжести во всём теле и лютое желание прилечь, которое я давил.

— Вам покойников было мало?

— Ну, сугубо ради точности, покойников там как раз и не было. Только кости. А это скорее материал. Но я так… не обращайте внимания. До сих пор мысли в кучу собрать не получается, — признался я. — Просто… вам Михаил Иванович рассказывал? Про Каравайцева нашего? Кстати…

— Вот как раз с ним и беседовали, когда колокола зазвонили. Знаете, я полагал, что в этой жизни меня уже ничем не удивить, но… — Карп Евстратович покачал головой. — Очень надеюсь, что на этом всё и остановится… так вот, да, я понимаю, о чём вы говорите. Беседа у нас вышла обстоятельной…

То есть, Ворона они крутили по максимуму?

Хотя там бесед не на один день, так что вряд ли успели много.

— И да, для всех ваш наставник пострадал во время прорыва. Находился в госпитале, когда колокола зазвонили. И будучи человеком неравнодушным решил помогать целителям. Надышался эманаций и заболел.

Кстати, отмазка так-то очень даже толковая.

— После болезни настоящий Каравайцев получит и рекомендации, и место в хорошей школе… но через некоторое время. А вот с вашим знакомым сложнее. Тварь намертво сцепилась с его душой, но по словам Михаила Ивановича не успела полностью её уничтожить. Возможно, именно потому, что он сам отвергал это создание и ограничивал его.

— Но не настолько, чтобы не убивать? Скольких он сожрал?

— Семерых.

Чтоб…

Маньяки. Кругом одни маньяки.

— И что с ним будет?

— Пока он полезен.

Ну, в этом я не сомневался. Но потом? После? И неозвученный этот вопрос заставляет Карпа Евстратовича кривиться.

— Церковь… берет его под своё покровительство.

Чудесно. То есть ни суда, ни следствия, ни срока? Вообще ничего?

— А так можно?

— Можно. Но случается подобное крайне редко. В последний раз, около двухсот лет тому Церковь сняла с плахи некоего душегуба Гришку, сына Евсеева, прозванного Кровохлёбом. И осуждённого на смерть лютую. Действительно лютую. Ему должны были переломать все кости, а после уже выпустить кишки и удавить прилюдно, оставив тело без погребения. Перед казнью он попросил дозволения исповедоваться. И так уж выпало, что после той исповеди Гришка уверовал.

— Звучит так себе…

— На самом деле с плахи Гришку забрал тот самый священник, с которым он беседовал накануне. А после этот священник, уже ближе к смерти, стал называться Святым.

— И что с Гришкой?

— Сделался монахом. Скромным иноком, который помогал странникам и нищим. А после, освоив науку врачевания, и вовсе пустился по окрестным деревням, чтобы, сохраняя жизни, искупить свой грех.

Прям умилительно.

— Искупил?

— На третий год странствий случилось ему очутиться в селе, где произошла вспышка Чёрной немочи. А зараза эта, чтоб ты знал, такова, что до сих пор при подозрении на неё поселение полностью изолируется и выставляется оцепление с приказом стрелять всякого, кто приблизится.

У меня холодок по спине побежал.

— Тогда и вовсе жгли, если находили огневика, который может издали. Но Гришка выступил и говорил с дарниками. Просил их дать три дня. Что через три дня болезнь отступит…

— И как?

— Через три дня он привёл детей, которых собрал со всей деревни. И сказал, что волей Господа берет на себя их судьбу и муку. И что коль сумеет выдержать, то не будет более болезни ни тут, ни где бы то ни было. И на глазах его тело покрывалось нарывами да язвами, но свидетели описывают, что при том детей охватило сияние, и средь дарников не нашлось никого, кто бы рискнул причинить им вред. Что исходила от них великая благость. А Гришка велел не входить в деревню три дня, а после не тревожить его и церковь. Что, пока он там, то стоит на страже. И нет заразе пути в мир людской.

Жутенькая история. Но в местном колорите.

— Войти решились через месяц. И обнаружили, что всех-то мертвецов он похоронил, избы отпер, выпустив скотину, какая была. Сам же остался в церкви. И мёртвый он стоял на коленях пред иконами, будто молился.

— Дайте угадаю, тело по сей день осталось в церкви, и с тех пор так и стоит, молясь, а церковь сохранилась чудом…

— Не чудом, но стараниями Синода и особого ордена Чумных стражей. Нет, он именован сложно, в честь святого заступника Григория Раскаявшегося, но, как понимаешь…

— Чумные стражи звучит проще, понятней.

И страшнее.

— То есть Ворону…

Что-то слабо я его в роли святого представляю.

— Ворон не сможет жить вне освящённой земли. Тварь спит, пока есть сила Его, — Карп Евстратович склонил голову и перекрестился. И сделано это было с величайшим почтением. — Но вовне она очнётся и тогда его уже не спасти. Но не думай, что житьё будет простым.

Святая каторга?

Ну…

С другой стороны, не мне судить. На мне самом немало крови, и там, и тут, пусть тут я убиваю и не руками.

— Куда интереснее другое, — Карп Евстратович достал из кармана халата платочек, в котором обнаружились куски сахара. И мне предложили, но я покачал головой. Я-то неплохо, а вот жандарм выглядел так себе. Сахар он закинул в рот и зажмурился. — Извини. Сладкое нужно, без него сознание уходит. Восстановится, конечно, но времени займёт немало. И сил. У целителей работы сейчас хватает…

— Там во дворе…

— Осматривают всех. И помогают всем. Слух о том уже разнёсся, так что люди идут. Не из пострадавших районов, но тут уж… как есть.

Верю.

Есть сложно.

— Госпиталь пришлось временно закрыть, а на воротах пункт пропуска учредить. Да и тут порядок только потому, что охрана.

— Демидовы?

— И Шуваловы, и Орловы… да и не только они. Многие откликнулись на призыв Государя.

— Но не все?

— Скажем так. Некоторые личности изволили крайнюю неосмотрительность в высказываниях. Заявили, что эпидемии вычистят город от… выразимся мягче, недостойных элементов. Но хуже всего, что высказывания эти были сделаны в присутствии большого числа людей, после чего попали в прессу. И быстро разошлись, обрастая слухами.

— А потом появились в листовках.

— Вижу, что вы понимаете.

— А если добавить бегство гильдийных целителей…

— И это знаете?

— Да.

— Что ж, и его, и слухи, что дарников стягивают, чтобы запереть людей в домах и сжечь вместе с ними, как это делали в старые времена. Обстановка в городе весьма непростая. Кое-где начались погромы. Благо, еврейских общин тут нет.

— А евреи-то при чём?

— Евреи всегда при чём. Но сейчас кликуши требуют наказать чернокнижников.

— Шуваловых?

Сходили, блин, на беседу.

Карп Евстратович кивнул.

— Люди всегда боялись некромантов, а уж в случае, когда кладбище превращается в… нечто этакое…

Это он мягко выразился.

— … при том, что в это время на нём достоверно находятся два некроманта…

— А откуда известно, что они там были?

— Оттуда же, откуда известно, что именно они и проводили обряд. Что якобы старые рода вознамерились добиться возвращения старых же привилегий. И потому Шуваловы нашли остатки Громовых и объединились.

— То есть, тут не кликуши поработали.

Кто-то грамотно сделал вброс, воспользовавшись ситуацией.

— И они тоже постарались. Толпа у дома Шуваловых собралась ещё в первый день. Алексей Михайлович лично выходил к людям, объясняя, что некроманты не при чём.

Ну да.

Не некроманты устроили это захоронение. Не они закрыли церковь. Не они убрали артефакты. И не… но ведь всегда проще сделать виноватым кого-то другого.

Чтоб…

Если Димкину тварюгу кто-то увидит…

— Там… Дима… как бы это сказать…

И стоит ли говорить? Хотя зверя видели многие. Там, помнится, собралась немалая такая приветственная толпа.

— Собачку завёл.

— Мёртвую, да. Тоже проблема… — Карп Евстратович тяжко вздохнул. — Но тут как раз привилегии на стороне рода Шуваловых. Закон дозволяет им держать контролируемые создания.

Только толпе на закон плевать.

И Димка с его собачкой станет вызовом обществу. На Шувалова начнут давить, и выдержит ли…

— Он связан с этой зверюгой. И контролирует её, — сказал я то, что знал. — Она для него, как для нас тени. Нельзя их разделять. Получите нестабильного некроманта.

— Шувалов сказал примерно то же. И… скажем так, он настроен решительно. Вплоть до готовности вовсе покинуть город и удалиться в родовую вотчину, где его права и государь не способен оспорить. А Орловы с Демидовыми выступили в поддержку, что тоже интересно и изрядно меняет расстановку сил… да… но скорее к лучшему…

Хорошо.

Хоть что-то к лучшему.

— Государь не намерен ссориться с людьми, которые оказывают ему поддержку, но ситуация сама по себе…

Взрывоопасная.

— Общество встревожено. Слухи множатся. Страх растёт.

— Или его множат и подогревают, — пробурчал я.

— И это тоже… подпольные типографии за последние дня два издали больше прокламаций, чем за все предыдущие месяцы. Но хуже то, что к ним начали прислушиваться. Кое-где вспыхивают стачки. Полиция разогнала несколько стихийных митингов. Фабрики пришлось закрыть. Все.

Может, вернуться в кромешный мир, а? Я вот даже начинаю понимать Ворона. Политика, стачки, полиция, игры… то ли дело там. Слева степь, справа степь и впереди она же. Ну и твари. Просто. Понятно. Логично.

— … отловлены несколько проповедников и три псевдо-юродивых, кричавших о конце мира, о том, что Государь подменный и оттого все бедствия свыше.

— Даже так?

— Да, теперь новый слух, что истинный Государь в жизни не потерпел бы подле себя тёмных, хотя издревле Романовы сотрудничали со старыми родами.

Но ведь красиво звучит.

А людям в большинстве своём плевать на факты, если звучит красиво.

— Это ведь не всё, да? — уточнил я, поскольку уж больно кривая улыбка была у Карпа Евстратовича. Надо будет его взять на ту сторону, пусть оценит тишину да спокойствие.

— Как сказать… с одной стороны имело место несколько происшествий, мелких на общем фоне, но любопытных. На вокзале некий господин приличного облика вдруг обернулся тварью и бросился на пассажиров, разорвал горло жандарму, но был застрелен офицером гвардии. Кстати, в чемодане господина обнаружился почти пуд отличной взрывчатки.

О как…

— Подобное случилось и в парке, где некая молодая особа напала на своего ухажёра, между прочим, единственного сына генерал-губернатора…

— Жив?

— Он боевой офицер, пусть и не сразу, но сообразил. Так что успел. Ах да, наша общая знакомая также в окно вышла. И бросилась на городового, однако тот был из казаков, и саблю носил не ради красоты. Голову снёс сразу…

— Розалия?

— Да. И случилось это именно тогда, когда зазвонили набатные колокола.

Колокола отпугивали тварей там, на кладбище, пусть даже не сказать, чтобы сильно. Но могильник — зверюга древняя, матёрая. А вот те, что в людях, они поменьше, послабже. Могли испугаться и перехватить контроль? Ещё как.

— Это те случаи, о которых известно, — уточнил Карп Евстратович.

— Думаете, их больше?

— Не уверен. Как я понял, создавать этих химер крайне непросто. А ещё твари изрядно утрачивают в силе. Они быстрее обычного человека, но куда медленнее теней. И более уязвимы.

— Ворону девица череп проломила на моих, можно сказать, глазах.

— В парке в барышню двенадцать пуль всадили, из них три — в голову. Но пули были обыкновенными, и голова в конечном итоге не выдержала.

Любопытно.

Очень.

И я бы сказал, что обнадёживает.

— Патриарх принял решение возродить одну старую, но забытую ныне традицию…

— Бить в колокола?

— В особые колокола.

— А такая традиция и вправду существовала?

Хотя идея весьма недурна. Да, в теории на воскресенье можно из города уехать, но… но колокольный звон разлетается далеко. Да и в здешнем мире церквей куда больше, чем в моём том, прошлом. И люди, которые их не посещают, вызывают у местных вполне обоснованные подозрения.

И значит…

Да, это вариант неплохой так-то.

— Поговаривают, что можно создать и малые колокола, для присутственных мест, — произнёс Карп Евстратович, — но это потребует времени.

Совсем даже отличный.

— Более того, высочайше было принято решение, что Синод также примет участие в выставке.

— С иконами?

— С защитными артефактами.

Ну, теперь точно все в сборе.

— Прежде Патриарх отказывался, но…

— После скандала отказать не может.

— Именно.

— А выставку не отменят? — уточнил я на всякий случай, потому что как-то оно совсем уж в происходившее вокруг не вписывалось.

— Конечно, нет. Государь настроен весьма решительно.

Чтоб его… неймётся.

— Более того, вполне возможно, эта выставка положит начало большим переменам в обществе. Вернее, она подтвердит намерения Государя в отношении уже начавшихся перемен. И придаст им законность.

Что-то мне уже страшно.

— Благо, необходимость перемен теперь очевидна всем.

— Так уж и всем?

— Всем разумным людям, — поправился Карп Евстратович. — Многие из тех, кто вчера верил, будто достаточно показать силу, сегодня задумались. Бунт можно подавить, но какой ценой. И пролитая кровь, опять же… в Петербурге не одно кладбище. И не только они опасны, так-то… кровь породит тьму, а тьма поглотит всех, и согласных, и не слишком. А потому Алексею Михайловичу поручено в кратчайшие сроки подготовить проект, который сможет снизить напряжение в обществе. И покажет готовность власти к переменам, и что не всякий прогресс требует бомб и крови.

Хорошо бы. Но утопично.

Потому что всегда есть те, кому эти вот грядущие перемены придутся не по нраву. И Карп Евстратович знает о том. И, вздохнув, добавляет:

— И потому крайне важно, чтобы всё прошло… по плану.

Пройдёт.

Вопрос — по чьему.

И главное, в голове никаких здравых мыслей. Розалия мертва. Её приятель? Можно поискать, но, сдаётся, знает он не так и много. Ворон? Этот знает немногим больше, пусть и готов сотрудничать, однако и толку-то… нет, революционных ячеек поубавится, тут думать нечего. Но нам нужны не революционеры.

— К слову, Савелий, — Карп Евстратович крутанул пуговицу халата. — Ваш родич имел со мной беседу. Изъявил желание поступить на службу.

Мишка? Значит, подумал и выводы сделал.

— А вы?

— Я буду лишь рад. Вы не представляете, до чего сложно найти толкового человека, чтобы и образован, и силён, и порядочен. С последним особенно тяжко.

Ну да, кадровый вопрос, он в любом мире рулит.

— Но вы знаете, что у него, так сказать, имеются некоторые противоречия…

— С Воротынцевыми? Несомненно.

— Они попытаются его убить.

— Боюсь, они теперь будут пытаться выжить и сохранить остатки своего имущества. Государь во гневе. А высочайший гнев требуется на кого-то направить.

Воротынцевы же — весьма подходящая фигура.

— Место в Думе они уже потеряли, и это лишь начало. Поскольку в случившемся имеется их вина и эта вина будет доказана…

Будет ли?

Сомнение не осталось незамеченным.

— Будет. Великий князь Константин самолично присутствует на допросах, а проводит их менталист.

Что-то как-то неуютно стало.

— Не стоит переживать, вас по малолетству решено не трогать. Хватает и показаний Германа Шувалова, Венедикта Воротынцева и его людей.

Счастье-то какое.

— И предварительные выводы весьма однозначны. Так что род Воротынцевых ждут не самые светлые времена. Глава его, думаю, не рискнёт добавлять себе проблем покушением на жизнь государева человека. А моё ведомство получит отличного специалиста с уникальным даром.

Вот теперь Карп Евстратович выглядел почти счастливым.

Ну… пусть получится.

У Мишки.

— Числится он будет по новому ведомству, чином не обидим, да и… скажем так, в нынешних условиях человеку толковому несложно будет заработать свой собственный герб. Или создать собственный род.

И хорошо.

Дело даже не в гербе. Дело в том, чтобы Мишка нашёл себе занятие. Он ведь и вправду толковый. И умный. И порядочный. И с опытом управления немалым. И силе теперь будет прибавлять вместе с тенью. А самое главное, там он, глядишь, и не будет ощущать себя лишним. Громов, но ещё не Громов. Воротынцев, но уже не Воротынцев. Заодно уж есть разница, кто приказы отдаёт. Тот, кто старше чином, или пусть и толковый, но мальчишка.

Да, хороший вариант.

Странно, что он раньше в голову не приходил.

— Это хорошо… — я снова глянул в окно. Людей не становилось меньше. — Кстати… тут по очереди пропускают или как?

— По очереди.

— Тогда отправьте людей в эту очередь, пусть послушают, что говорят. И… поищут тех, кто очередью торгует. Или вот слухи распространяет. Самое ж милое дело.

— Савелий…

— Что?

— Вы, безусловно, весьма одарённый молодой человек, но не учите меня делать мою работу.

— Извините, — я покаялся вполне искренне. — Меня порой заносит. Просто… Философы эти.

— Будем искать.

— Даже не их надо, а того, кто за ними стоит.

— Думаете, кто-то стоит?

— Непременно.

— И с чего вдруг такой вывод?

— Так… вот вы, Карп Евстратович, человек взрослый, серьёзный, умудрённый жизненным опытом… вот скажите, верите, что двенадцать этих вот мастеров-философов уживутся мирно, занимаясь исключительно каждый своим проектом? Что не будут строить друг другу пакости? Доказывать, что их правда правдивей, а важность важнее? Или что просто они умнее и прозорливей других умников?

Карп Евстратович хмыкнул, но так, нервически слегка. И пуговицу в другую сторону крутанул.

— Даже если они идейные, то одной идеей жив не будешь. На эксперименты, лаборатории, поиск людей и их прокорм деньги нужны. Ресурсы. А ресурсы — штука такая, которой вечно мало. И кто-то тратит всё и быстро, не задумываясь, а кто-то умеет и добывать, и копить. И что, считаете, он захочет делиться? Да хоть бы на Думу вашу поглядите. Кто-то дружит за, кто-то против, но оставь их одних, без пригляда, много наработают?

— В этом, пожалуй, есть резон… но ваш знакомый не упоминал, что над Мастерами кто-то стоит.

— А он мог и не знать, — я пожал плечами. — С их точки зрения он лишь ресурс. Зачем ему рассказывать всё?

— Действительно…

— Кто-то есть. Или тот, кто организовал их. Или тот, кто перехватил управление, направил и теперь заставляет работать…

— Гранд-Мастер?

— Красиво звучит…

— И стоит он, надо полагать, высоко…

— Очень высоко. Артефакты церковные не сами собой пропадать начали. Да и… — я замолчал, вздохнул и добавил. — Речь даже не о тех, которые на кладбище не попали. Это мелочь…

Карп Евстратович не торопил. Вот золотой человек. И слушать умеет.

— А вот то «Перо», которое нас едва не уничтожило — это уже не мелочь. И…

И твари небесные, и мёртвый ангел из моего видения.

— В общем, кто бы это ни был, оно точно сидит высоко. Очень высоко. Так, что можем и надорваться, дотягиваясь…

— Это всегда, — Карп Евстратович точно не испугался, а вот пуговицу дёрнул. Та и оторвалась. — Извините, Савелий, нервы… хуже, что тянуть не за что…

— Ну… тут как посмотреть. С живыми-то да, что людями, что нелюдями, не вышло. Зато есть мёртвые. Думаю, они не откажутся поговорить.

Очень, во всяком случае, на это надеюсь.

И не только я.

Карп Евстратович кивнул. Вздохнул и произнёс:

— Моя супруга сказала, что если я вздумаю помереть, то домой могу не возвращаться.

В местных реалиях шуточка прозвучала, мягко говоря, своеобразно.

— Тогда, — я криво усмехнулся. — Попытаемся выжить…