— Никогда не думала, что ты разбираешься в такой серьезной магии, Беатрис. Любовные напитки не каждый сварит! А у тебя надо же, получается!

Я аккуратно пристроила в сосуд с зельем несколько сушеных бутонов арагви, и в сиреневой жидкости засверкали золотые искры. Травниц и травников не пускают в академии магии, считая их дар низким и несерьезным, но мы можем сварить зелья любой сложности и не хуже, чем дипломированные специалисты.

— Конечно, получается, — ответила я. Бонни, наша аптекарша, завороженно смотрела, как булькает зелье, и предвкушала приятную встречу с обожаемым Шоном. — Я училась. Даже купила некоторые учебники, по которым занимаются в академии магии.

— С ума сойти! — восхищенно воскликнула Бонни. — И я дам этот напиток Шону, и он…

— Будет от тебя в полном восторге, — заверила я. — Но зелье действует всего несколько часов. Надо и самой стараться.

Бонни кивнула и вынула из-под прилавка корзинку, прикрытую вышитым полотенцем. Внутри, судя по очертаниям и соблазнительному запаху, был мясной пирог.

— И еще бутылочка моей вишневой наливки! — весело заявила Бонни. — От такого никто не откажется, а там и десерт подойдет!

— А там пирком, да за свадебку, — сказала я. — С тебя двадцать дукатов.

Бонни насупилась.

— Ну и расценочки у тебя, дорогуша. Ничего, что ты все ингредиенты взяла у меня с прилавка? И посуду тоже?

Я вздохнула. Как только дело доходит до расчетов, все начинают отчаянно торговаться. Почему-то народ считает, что если у тебя есть талант, ты обязательно должен раздавать его всем бесплатно.

— С моими ингредиентами и посудой было бы сорок дукатов, — ответила я. — Ладно тебе, Бонни, не жмись! Я варю лучшие любовные зелья в Шварцварне. Неужели твое женское счастье не стоит двадцати дукатов?

— Стоит, конечно, — согласилась Бонни. — А точно сработает?

— Точно-точно, — заверила я. — Такое же я готовила для Эймы Стронг, когда ей понравился Джереми. Два года живут, не налюбуются друг на друга. А Эйма тогда заплатила сорок дукатов!

Бонни вздохнула.

— Чего не сделаешь ради любви! Держи и спасибо тебе огромное.

Когда я только начала практику, многие жители моего родного поселка Шейрун решили, что я по-соседски буду работать за большое спасибо. Пришлось напомнить им, что спасибо в кассе не принимается.

Вот она, доля обычной травницы со слабеньким даром. Если бы я выучилась в академии и стала дипломированным специалистом, никто бы и не заикнулся по поводу денег — а сейчас все возмущаются, что:

— Кто ты есть-то? Травница обычная, а денег требуешь, как будто училась!

Скрипнула дверь — в аптеку вошел посетитель. Я отступила в сторонку, чтобы отфильтровать зелье и перелить его в бутылочку, а Бонни одарила покупателя ослепительной улыбкой. Он подошел ближе, я ощутила его одеколон — дорогущий, изысканный! — и все во мне похолодело.

— Любовная магия? — с нескрываемым презрением произнес Николас Латимер, ректор академии магии. — На травах. М-да.

Академия святого Патрика располагается на холмах неподалеку от нашего поселка. Через две недели там начнется учебный год. Когда-то я хотела поступить туда, даже сдала половину необходимых экзаменов, но Латимер беспощадно меня срезал.

— Голубушка, — процедил он, брезгливо держа в руках лист бумаги с моими ответами на вопросы. — Если у вас нет достойного дара, то не суйтесь в академию. Сидите уже со своими травками, пользуйте крестьян.

Я стояла перед столом экзаменаторов, окаменев от обиды. Латимер был молодым красавцем — темные волнистые волосы, светло-голубые глаза, идеальные черты лица, ну просто девичья погибель! И при всем своем внешнем очаровании он оказался спесивой сволочью.

— Никлас, может, дадим девушке шанс? — спросил второй экзаменатор, беловолосый старичок. — Предыдущие испытания она прошла хорошо.

— В моей академии травников и травниц не будет, — отчеканил Латимер. — У них все равно не хватит ума и дара справиться с учебой, так что пусть даже не начинают.

— Не больно-то и хотелось! — прошипела я и, выходя из аудитории, крепко хлопнула дверью.

Ума у меня не хватит, видите ли. Дар у меня не такой. Да тьфу на вас сто раз, господин ректор!

И вот теперь Латимер рассматривал зелье, которое я фильтровала, и вид у него был такой, словно в аптеке жарили коровью лепешку. Невольно вспомнилось, как студенты, которые иногда заходили в кабачок Колина Корвуса, рассказывали, что у ректора каменное сердце — он ни на шаг не отступает от правил и инструкций, и смягчить его не могут никакие мольбы.

Как он живет вот так, когда на нем будто броня надета?

Впрочем, не имеет значения. Мне с ним не жить, слава Богу.

— Любовное зелье, — брезгливо повторил Латимер. Я закончила фильтровать жидкость и с вызовом ответила, глядя ему в глаза:

— Любовное зелье, да. Создано по государственной лицензии и всем стандартам. Если вам такое нужно, то с вас сорок крон.

Латимер посмотрел так, словно я закатила ему пощечину.

— Бред, — он перевел взгляд на Бонни и спросил: — Гром-пластины для горла есть? Меня продуло в дороге.

Бонни метнулась к стойке с лекарствами от простуды, и в это время случились сразу две вещи.

Я нечаянно перевернула пузырек с настойкой из сладкосердечника. И несколько капель угодили на фильтр с остатками трав.

И Латимер изменился в лице и схватился за грудь.

— Зараза… — пробормотал он, глядя на меня с такой жгучей ненавистью, что становилось страшно. — Сладкосердечник?

Я кивнула. Бонни растерянно замерла с коробкой пластинок от горла в руках. Латимер выхватил из кармана носовой платок, прижал к лицу — пальцы, усеянные серебряными кольцами, тряслись так, словно его громом ударило.

— Да, сладкосердечник, — ответила я. Поставила пузырек ровно, накрыла фильтр чистой салфеткой. — Что не так?

Латимер отпрянул в сторону, по-прежнему прижимая платок к лицу. В его глазах сейчас плескался невыразимый ужас, словно я пролила не несколько капель травяной настойки, а большую бутылку хлебного вина.

— Сладкосердечник с биараном! — пробубнил он. — Вы понимаете, что натворили?

Мы с Бонни переглянулись.

— Кендивар! Есть у вас кендивар?

Кендивар был новым препаратом — создан он был для того, чтобы отменять злонамеренные чары, но я понятия не имела, зачем он понадобился ректору. Никаких злонамеренных чар я не творила.

— Раскупили, — пролепетала Бонни. — Новая партия еще не пришла…

Латимер вздохнул и рухнул на пол без чувств.

Мы с Бонни бросились к нему: каким бы противным ни был ректор, помочь ему — наша первейшая обязанность. Пузырек нюхательной соли под нос, несколько капель настойки цветолома на виски, и вот Латимер зашевелился на полу и открыл глаза.

Увидел меня.

Заорал:

— Отойди! Прочь! Немедля!

Я шарахнулась от него в сторону, не понимая, чем заслужила такие теплые душевные слова.

— Что с вами, господин ректор? — Бонни уставилась на Латимера, как испуганная сова, глаза были такие же круглые. — Что случилось?

Латимер нахмурился и вдруг застонал, словно его тяжело ранили. Расстегнул сюртук, рубашку, стянул одежду, освобождая плечо, и мы увидели, что кожа на нем сереет и покрывается трещинами.

— Свят, свят! — воскликнула Бонни. — У вас Каменный недуг?!

Я никогда не видела Каменного недуга, только слышала о нем. Если человека проклинает Хозяйка гор, могущественный дух, то проклятый постепенно превращается в камень. Наверно, запах сладкосердечника в сочетании с биараном как-то активировал спящее проклятие.

Мне сделалось стыдно. При такой болезни человек превращается в громадное каменное существо, вроде тролля. Я, конечно, не испытывала к ректору Латимеру любви и уважения, но такой участи он точно не заслужил.

Или заслужил. Еще неизвестно, как он выделывался перед тем, как Хозяйка гор не вытерпела.

— Да, у меня Каменный недуг, — прорычал Латимер и вдруг качнулся и снова обмяк на полу. Бонни замерла, трясясь от ужаса, и я вздохнула.

Надо было брать дело в свои руки. Исправлять содеянное.

— Лежите, не шевелясь, — приказала я и бросилась к шкафу с травами. — Сейчас придумаем что-нибудь.

— Не смейте! — закричал Латимер. — Барышня, не подпускайте ее ко мне!

И вновь растекся на полу киселем. При Каменном недуге такие приливы слабости не редкость.

Ладно, приготовлю для Латимера зелье, которое называется Капельки Живы. Оно, конечно, не отменит окаменения — но хотя бы приостановит. Не нужна аптеке Бонни реклама вроде “Ректор увидел здешний ассортимент и окаменел от восторга”.

Для Капелек Живы нужен был лунный мох, слезы феникса — редкий южный цветок, который вспыхивал при ярком солнечном свете, кровь серебряного оленя и корень мандрагоры. Латимер смотрел, какие я выбираю коробки, и кричал:

— Лунный мох в нормальных зельях не используется уже двести лет! Слезы феникса? Вы с ума сошли, они взорвутся вместе с мхом! Корень мандрагоры? Полное безумие!

— Пусть безумие, — соглашалась я, отправляя ингредиенты в котел. — Но надо же нам как-то все остановить? Доберетесь до академии, и ваши высокоученые коллеги вам помогут.

Побочным эффектом лунного мха была светобоязнь, кровь феникса вызывал озноб, но это все же лучше, чем превращение в тролля. Доведя воду в малом котле до кипения, я побросала в нее игредиенты и принялась энергично перемешивать под аккомпанемент:

— Кто вас учил так мешать? Как вы ложку держите? По часовой стрелке, а не против! Откуда такие безрукие берутся вообще?

— Я, между прочим, вас спасаю, — не выдержала я. От возмущения Латимер даже приподнялся на локтях.

— Спасаете?! — взревел он. — От того, что сами и устроили!

Ладно, раз он так голосит, то значит, еще не умирает. Отлично. Я перелила зелье в стакан, Бонни помогла ректору сесть, и вдвоем мы вылили в него Капельки Живы. Латимер пил, кривился, но каменная серость на его плече растворялась с каждым глотком.

Я довольно улыбнулась. Все-таки я хорошая травница, что бы там ни говорил ректор про мой слабый дар.

Допив зелье до конца, Латимер скорчил недовольную гримасу и принялся приводить одежду в порядок. Застегнувшись, он кое-как поднялся, проковылял к прилавку и отсчитал Бонни денег за пластинки от больного горла. Посмотрел на меня с тем же выражением, с которым сидел на экзамене, и я приготовилась отражать очередную язвительную атаку.

Но Латимер ничего не сказал. Взял лекарство и вымелся за дверь — вот и слава Богу.

— И спасибо не сказал, — вздохнула я.

— И за Капельки Живы не заплатил, — вздохнула Бонни. Мы переглянулись, и я сказала:

— Ладно, любовное зелье за мой счет.

На том мы и разошлись — я отправилась домой. Перед этим надо было зайти в лавку зеленщика и в пекарню: у меня было множество обычных дел, и я надеялась, что больше не встречусь с ректором Латимером.

Но я ошибалась. Меня приволокли к нему этим же вечером.

В дверь застучали, когда я уже дочитала сегодняшнюю газету в кресле у камина, допила свой вечерний чай и готовилась идти спать. Но грохот был такой, что дверь чуть с петель не снесли. Я открыла, и в дом ввалилось полдюжины мордоворотов-големов, которые охраняют академию магии.

В принципе, они были неплохие ребята. Иногда приходили в Шейрун прикупить табаку в лавке, иногда сидели в кабачке Корвуса — обычные парни, только глиняные. Но сейчас я оценила их свирепый вид, и мне сделалось страшно.

— Что случилось? — спросила я. Один из големов непринужденным движением взвалил меня на плечо и, не обращая внимания на вопли и визги, поволок прочь.

— Дверь! — заорала я, когда мы оказались на улице. — Дверь надо запереть, мне же дом выставят!

Големы переглянулись, кивнули и позволили мне закрыть дом на замок. Потом меня снова взвалили на плечи и бросились в сторону академии с такой скоростью, что ног было не видно из-за пыли.

Попытавшись вырваться и поняв, что это безнадежное дело, я задумалась: что произошло? Големы взбесились? Вроде бы нет, выглядят, как всегда, да и чтобы сойти с ума, этот ум надо бы для начала иметь. Что-то произошло в академии? Ректор Латимер расхворался и меня тащат к нему на расправу?

— Что случилось? — спрашивала я уже в который раз, но так и не получала ответа.

Замок, в котором располагалась академия, стоял на холме. В сумерках тепло горели его окна, и я услышала приятную мелодию — кто-то играл на гитаре. Ранней осенью, когда учеба еще не захватила с головой, студенты часто выходят на холмы — гуляют, веселятся, устраивают пикники.

Вот только меня тащили явно не на пикник. Во всяком случае, не в качестве участницы. Закуски — весьма вероятно.

Мы влетели в замок: замелькали лестницы, захлопали двери, и меня наконец-то опустили на багрового цвета ковер ручной работы. Оглядевшись, я увидела, что нахожусь в чьих-то покоях — обстановка, которая будто бы сошла со страниц какого-нибудь журнала о светской жизни, невольно вызывала трепет.

— Вот она, — сказал незнакомый голос. Я обернулась и увидела большое ложе, на котором разместился ректор Латимер. Рядом стоял человечек настолько старый, что наверняка видел и Великое потопление, и Битву всех королей. В руках он держал прозрачный бокал с зельем — судя по запаху, в нем был кендивар.

— Отлично, — Латимер шевельнулся и с трудом сел на кровати. — Рассказывайте, как вы это сделали.

— Что именно? — спросила я. Старичок протянул Латимеру бокал, тот осушил его с брезгливым видом и ответил:

— Как вы перезапустили мое проклятие. Я каменею, и зелья не могут этого остановить.

Я осторожно приблизилась к кровати и с трудом сдержала потрясенный возглас. Левый рукав белоснежной сорочки ректора был поспешно отрезан — потому что рука увеличилась в размерах раза в три! Она раздулась, кожа посерела, загрубела и покрылась трещинами.

Готова поклясться, что если по ней постучать, то звук пойдет, как от камня.

— У меня, конечно, нет причин вас любить, господин Латимер, — честно ответила я. — Но и зла я вам не желаю. Я правильно понимаю, ваше проклятие спало крепким сном? Но запах сладкосердечника в сочетании с биараном его оживил?

Латимер угрюмо кивнул.

— Хотите сказать, у вас в академии нет сладкосердечника? — удивилась я. — Он всегда в паре с биараном!

Эти два растения лучшие друзья. Одно увеличивает силу другого.

— Нет, — мрачно откликнулся Латимер. — Это сочетание для меня убийственно. Я запретил в академии оба этих растения. Но не подумал, что попаду туда, где деревенская травница будет стряпать на коленке любовные зелья!

Я решила пропустить мимо ушей пассаж о деревенской травнице. Раз я здесь, значит, нужна Латимеру. Вот и посмотрим, какую выгоду из этого можно извлечь.

— В академии множество ученых, — миролюбиво заметила я. — Разве они не могут вам помочь?

Латимер скорчил такую гримасу, что все стало ясно и без ответов. Ученые есть, но не справляются.

— Увы, — произнес старичок. — Мы сразу же приготовили все зелья по протоколу. Они должны были все исправить, но окаменение продолжается, и его не остановить.

Так. Выходит, ректор Латимер скоро превратится в тролля. И будет каменная громадина ходить по ночным холмам, пока первый луч солнца не превратит ее в пыль. Жизнь тролля — это тьма, холод и голод.

— Я полагаю, у вас очень сильный личный дар, — продолжал старичок. — Именно из-за него идет такая реакция.

— И что же мне делать? — удивилась я. — Видит Бог, я не нарочно!

Латимер снова скривился.

— Хотите откусить мне голову? — не выдержала я. — Обратно не пришьете!

— Не кипятитесь так, — попросил старичок. — У меня есть одна теория. Если вы вдвоем отправитесь туда, где господин ректор подхватил свой Каменный недуг, то сила вашего дара сумеет его исцелить!

Отлично. Я должна спасать человека, который когда-то даже не дал мне возможности устроить жизнь. Выкинул из академии, как блохастого котенка.

— Без проблем! — весело воскликнула я. — Мы, зельевары, всегда помогаем людям. Давайте выясним, какую именно награду вы мне за это дадите.

Латимер и старичок переглянулись. Судя по их лицам, они ожидали, что я буду прыгать и плясать от счастья, что мне предложили спасти самого ректора академии! Что один этот факт станет для меня слаще любой награды.

Вот уж нет.

— Экая вы меркантильная, барышня, — укоризненно заметил старичок. — Вообще-то ваш поступок можно классифицировать, как убийство.

Я выразительно завела глаза к потолку.

— Не получится. Даже не надейтесь. Так сколько?

Латимер вздохнул.

— Пять тысяч дукатов вас устроит? И ладно, я разрешу вам получить академическое образование.

Я задумалась. Как же велик был соблазн сказать: “Не нужна мне теперь ваша академия, я без нее прекрасно обхожусь”! Но желание стать не просто деревенской травницей, а образованным ученым перевешивало.

Это был случай, который нельзя упускать.

— Шесть тысяч дукатов, — сказала я, потому что нельзя было не поторговаться. Пять тысяч огромная сумма, на нее можно купить трехэтажный дом с полной обстановкой и хорошим земельным участком, пять тысяч меня вполне бы устроили, но нужно было показать Латимеру, что сейчас командует не он.

И что если ты ищешь помощи от человека, то должен проявить смирение.

— Хорошо, — кивнул Латимер. — Шесть…

В это время послышался треск, и по левой руке ректора пробежала еще одна глубокая трещина. Выступили желтоватые капли, в воздухе повеяло запахом нагретой на солнце пыли.

Латимер вздохнул. Провел по лицу здоровой ладонью, посмотрел на меня — сейчас его взгляд был наполнен таким глубоким отчаянием, что я вздрогнула.

— Хорошо, — повторил Латимер. — Шесть, десять… неважно. Отправимся в дорогу, как только вы будете готовы.

— Да, мне нужно собрать вещи, — откликнулась я, — но обещаю не медлить. Куда мы едем?

— В Меровинское нагорье, — ответил Латимер, и я не могла не спросить:

— Вы ловили там драконов?

Меровинское нагорье, которое выглядело так, словно землю там измяли, скомкали и бросили, небрежно вылепив из нее горные хребты и долины, славилось тем, что там можно было встретить огненных драконов. Поймай такого, приручи — и он будет носить тебе золотые самородки, аметистовые друзы и другие сокровища земных глубин. Латимер едва заметно улыбнулся.

— Да, поймал одного. Сейчас он живет при академии, но золота не приносит.

— Слушайте, так может, из-за дракона Хозяйка гор вас и прокляла? — воскликнула я. — Отпустите его, и дело пойдет на лад.

Латимер снисходительно усмехнулся.

— Не существует никакой Хозяйки гор. Каменный недуг приходит, если ты сталкиваешься с выбросом внутренних земных энергий. Как, вы полагаете, на свет появляются тролли?

— Понятия не имею, — развела руками я. — Не разбираюсь в размножении троллей.

— Зато мне придется, если мы и дальше будем тратить время на болтовню, — отрезал Латимер. — Какие вещи вам нужны? Собирайте, и в путь!

Я кивнула и направилась в сторону дверей, прикидывая, что нужно взять с собой. Травы от простуды — первое дело в путешествии. Густая масса, чтобы лечить стертые ноги — да! Прессованные корешки магарами от желудочных болезней — куда без них? Места они занимают мало, действуют быстро. И на всякий случай несколько хороших корней мандрагоры — они пригодятся и для заживления ран, и от болезней.

А если их залить горячей водой, будут орать, словно у них воруют. Мало ли, для чего понадобится.

Домой меня тащили уже не големы — ректор выделил самобеглый экипаж, который вихрем промчался по холмам и ворвался на улицы поселка. Когда он остановился у ворот, то я увидела полицмейстера Грега и Бонни: подруга моя была встревожена, а Грег угрюм.

— Ну, жива! — воскликнул полицмейстер, а Бонни вздохнула с облегчением. — А то тебя так уволокли, что только пыль столбом!

— Я видела! — заявила Бонни. — Я все видела, Беатрис! И сразу же позвала полицмейстера Грега, и хотела собирать народ и выручать тебя.

— Там Латимера надо выручать, — ответила я, открывая дверь в дом. — Все у него очень грустно.

Бонни охнула, а полицмейстер сдвинул фуражку на затылок и сказал:

— Так ему и надо, не будет похищать порядочных людей.

— У него левая рука уже каменная, — вздохнула я, проходя к рабочему столу. Так, вот моя походная сумка — берем инструменты, малую чашу для зелий, мерную ложку. — Скоро превратится в тролля, если мы не доберемся до Меровинского нагорья.

— Добрая ты! — Бонни уперла руки в бока. — А я бы ему вот чего, а не спасение!

И она скрутила кукиш и ткнула им в сторону академии. Грег согласно кивнул, полностью ее поддерживая.

— Людям надо помогать, — философски решила я. — Особенно если они за это щедро платят.

Оплата труда меняла дело: Бонни и Грег сразу же пришли к единому мнению, что Латимеру, конечно, надо прийти на помощь. Страдает же человек! Я взяла вторую сумку для одежды и сменного белья, и Грег посоветовал:

— Если есть у тебя среди склянок Дым феникса, то обработай им и сумку, и тряпки.

— Есть, конечно, — откликнулась я. Дым феникса я когда-то купила в столице, но так и не использовала. Не пришлось. — Но зачем?

Грег посмотрел на меня, как на дурочку набитую.

— Как зачем? — удивился он. — Там кругом огненные твари так и шныряют! Гиблое место!

Прекрасно.

Ректор Латимер тащит меня в гиблое место. Нет, я это понимала с самого начала, но теперь наконец-то почувствовала жутковатый озноб.

Просто прекрасно.

Может, он решил принести меня в жертву и избавиться от недуга? С такого станется…

Дым феникса у меня был. Я потратила примерно четверть часа и большую склянку для обработки своих пожитков. Бонни помогала, сокрушенно приговаривая:

— Как же мы без тебя тут будем, Беатрис. Ох, куда же теперь идти за любовными зельями, за средствами от темного глаза, за…

— Не вой ты по ней, как по покойнице! — воскликнул Грег. — Бог даст, еще вернется.

Мне очень хотелось на это рассчитывать.

Собрав вещи, я вышла из дома и увидела возле калитки совсем другой самобеглый экипаж, закрытый. Он был похож на огромную раковину улитки всех оттенков фиолетового и синего; завитки поблескивали золотыми искорками, а внизу воздух пульсировал и дрожал — экипаж парил над землей примерно на ладонь.

— Ух ты! — восхитился полицмейстер. — Я видывал таких тварей! Домчитесь с ветерком!

Часть раковины скользнула в сторону, открывая экипаж, и я услышала недовольный голос ректора:

— Это не тварь. Это редчайший механизм на артефактах.

Грег только плечами пожал. Я подошла к экипажу: внутри раковина была озарена теплым золотистым светом, и Латимер лежал на длинной скамье под теплым одеялом, держа в руках какую-то книгу. Вторая скамья уже была застелена дорогим тонким бельем, одеяло отогнуто, приглашая к ночлегу, а подушка взбита.

Помощи с посадкой и погрузкой мне никто не предложил. Я забросила вещи внутрь, заметила на раковине изящную золотую ручку и кое-как забралась сама. Полицмейстер и Бонни благоразумно держались в стороне: кто ее знает, эту ракушку, вдруг укусит еще… Я помахала им, опустилась на вторую скамью, и дверца закрылась с легким перезвоном.

— Ну, с богом, — сказала я. — Поехали.

Раковина едва уловимо качнулась и поплыла, набирая скорость. Латимер путешествовал с комфортом — я не чувствовала привычных выбоин и колдобин на дороге, да и скорость выходила вполне приличная. Немного освоившись, я поудобнее села на скамье и спросила:

— Долго ли нам ехать?

— Несколько дней, — снизошел до ответа ректор. Перелистнул страничку; на окаменевшей левой руке я заметила новые трещины.

— И мы, — я покосилась на подушку, — спать будем прямо здесь?

Вопрос был не праздный: я никогда не спала с мужчиной вот так, в одном помещении. Латимер едва заметно усмехнулся.

— На крыше будет неудобно.

Я понимающе кивнула.

— А как мне переодеваться ко сну?

Ректор вопросительно поднял бровь. Вот ведь зараза, еще притворяется, что ничего не понимает!

— Мне нужно снять платье. Надеть ночную сорочку. Я не привыкла это делать при посторонних.

Латимер вздохнул. Провел ладонью по воздуху, и между нами с тонким перезвоном возникла непрозрачная завеса.

Отлично! И пусть бы он не убирал ее до конца путешествия. Я переоделась, нырнула под одеяло — вот и замечательно. Ехать в тепле, спокойствии и молчании неприятного соседа, что может быть лучше?

Впрочем, радоваться тишине и одиночеству не пришлось: неприятный сосед убрал завесу и, положив книгу на маленький столик, распорядился:

— Чаю заварите. Мне нужно принять лекарства.

Я приподнялась на локтях и самым милым тоном, на который только была способна, пропела:

— Господин ректор, я не ваша прислуга, чтобы заваривать вам чай и подавать.

Видно, Латимер ожидал, что я буду прыгать вокруг него с бубнами, радуясь обещанной награде, и несовпадение желаемого с действительным поразило его до глубины души. Некоторое время он изумленно смотрел на меня, а я ослепительно улыбнулась и добавила:

— Когда о чем-то просят, то говорят одно волшебное слово. Пожалуйста. Оно, конечно, не в перечне заклинаний, но попробуйте и увидите, какие чудеса оно сотворит!

Глаза Латимера потемнели. Я смотрела на него по-прежнему невозмутимо — а пусть не думает, что я его нянька или рабыня! Потом ректор вздохнул и произнес:

— Заварите чаю, пожалуйста.

Я улыбнулась и поднялась со скамьи.

— Конечно! С удовольствием попью с вами чаю. Видите, какое это чудесное слово?

Латимер закатил глаза к узорному потолку.

— И еще мне понадобится ваша помощь, — продолжала я, — потому что я не вижу здесь ни чайника, ни заварки.

Ректор снисходительно усмехнулся. Похлопал по стенке над столиком, и она бесшумно скользнула в сторону, открыв целый шкаф.

Чего там только не было! Я даже замерла, завороженно рассматривая содержимое полок. И оружие, и артефакты, и большой короб аптечки с красным кругом на боку, и походная плитка, в которой уже начал разгораться огонь!

Я аккуратно сняла ее, поставила на столик, вынула с полки чайник, в котором уже плескалась вода, и разместила на плитке. Чай не пьют просто так: я быстро соорудила сэндвичи с ветчиной и помидорами, вынула крекеры из коробки, и Латимер снисходительно сообщил:

— Очень мило, но ужинать я не собирался.

— Зато я собиралась! — ответила я прежним дружелюбным тоном, который способен довести некоторых до белого каления. — Да и лекарства вредно принимать на голодный желудок. И…

Я не успела договорить. Раковину встряхнуло так, что плитка и столик полетели в одну сторону, а я в другую, прямо в руки Латимера.

Послышался треск, гром и грохот. Раковину швырнуло вправо, потом дернуло влево, и я вдруг поняла, что взлетаю.

Темно. Очень темно.

Воняет болотом.

Кажется, я куда-то ползла — до тех пор, пока меня не рванули вверх за плечо и не поставили на ноги. Тяжелая ладонь похлопала по щеке, что-то защелкало, и мир озарился тусклым светом.

Я увидела, что стою на берегу пруда. Со всех сторон к воде подступали деревья, в тихой глади отражалась луна, среди ветвей посвиркивала птица — одним словом, тишина, спокойствие и полное умиротворение.

— Что случилось? — спросила я.

Латимер посветил мне в глаза фонариком, заставив болезненно скривиться. В стороне я заметила груду обломков, все, что осталось от волшебной раковины.

Приехали. Конечная.

— На нас напали, — ответил ректор. — Кто-то очень не хочет, чтобы я добрался до Меровинского нагорья и устроил подрыв экипажа. Сотрясения мозга у вас нет, это очень хорошо.

Я даже не стала острить по поводу того, что у него много “добрых друзей”, которые хотели бы, чтоб он превратился в тролля.

— Как ваша рука? — спросила я.

Латимер посмотрел на каменную громаду, которая красовалась слева. С хрустом и треском сжал и разжал здоровенные пальцы.

— Могу ею пользоваться. Как вы относитесь к пешим прогулкам?

— Ночью лучше никуда не ходить, — ответила я. — Заблудимся, потеряемся, влезем в какое-нибудь бучило. Давайте побудем здесь, дождемся рассвета. Где мы вообще?

Латимер посмотрел по сторонам, потом поднял голову к звездам, и его губы беззвучно зашевелились, словно он что-то высчитывал.

— Это Хосский уезд, — произнес он, и я покачала головой: далеко же мы успели уехать от Шейруна!

Хосский уезд был тихим местом, людей здесь было мало — поди знай, сколько нам добираться до ближайшего поселка.

Но меня чуть не убили вместе с Латимером! Когда я начинала думать об этом, то на спину накатывала ледяная волна ужаса.

— Давайте лучше соберем вещи, — предложила я. — Все, что сможем унести, пока не пожаловали те, кто подложил бомбу.

Латимер кивнул и побрел к обломкам раковины. Каменная рука тяжело покачивалась, но двигался он так, словно ее размеры и вес нисколько ему не мешали.

И ведь он вытащил меня из экипажа. Отволок на безопасное расстояние, не бросил одну и не сбежал. Конечно, я ему нужна, это все объясняет — но чутье подсказывало, что дело тут не только в желании Латимера спастись.

— Ваши вещи, — сказал он. Каменная рука легко отбросила стенку раковины, человеческая рука протянула мою походную сумку. Я взяла ее, торопливо открыла, пошарила внутри — отлично, ничего не разбилось!

— Там еще моя сумка с одеждой должна быть, — я указала во мрак. Латимер отшвырнул очередной обломок, вытянул мое платье, которое успело превратиться в обгоревшие лохмотья. Я устало приняла его, вздохнула — жаль, хорошее было платье, сидело на мне отлично, и носила я его всего чуть-чуть.

— Кажется, это она, — моя сумка болталась в руке Латимера. Лямка оборвалась, но ничего — завяжу как-нибудь. Вот, теперь я с вещами, готова путешествовать.

— Да. Еще одно волшебное слово — спасибо, — улыбнулась я. Латимер устало вздохнул.

— Вы, я смотрю, знаток чудесных заклинаний, — произнес он и посоветовал: — В сорочке холодно, переоденьтесь. Оборачиваться не стану.

Я не могла не признать его правоту. На всякий случай отошла под деревья, расстегнула сумку и принялась быстро переодеваться. Латимер не оборачивался в мою сторону: действуя споро и ловко, он разбирал то, что осталось от нашего экипажа, и складывал на траву оружие, артефакты, запасы и припасы.

И как мы все это потащим в четыре руки? Уцелевших вещей было очень много — ректор хорошо подготовился к путешествию. Я подошла к нему, оценила груду добра на траве и спросила:

— Мы точно сможем все это унести?

Латимер вытащил из-под обломков погнутую серебряную пластинку артефакта и отшвырнул в сторону.

— Жаль, — вздохнул он. — Хорошая была вещица.

— Вы бы не разбрасывались, — посоветовала я. Подняла пластинку, уложила в гору вещей. — Пусть артефакт сломан, серебро-то продать можно!

— Логично, — согласился Латимер и похлопал здоровой рукой о каменную ладонь.

И наши пожитки тотчас же пришли в движение — зашевелились, запрыгали на смятой траве и вдруг окутались молочно-белым туманом и растаяли! Еще один хлопок — и обломки экипажа исчезли без следа. Только смятая почерневшая трава подсказывала, что здесь случилась катастрофа.

— Это заклинание называется Кармашек, — снисходительно объяснил Латимер, глядя на мое изумленное лицо. — В пространстве вырезается карман, в него помещаются неодушевленные предметы. Достанем их, когда будет нужно.

— Потрясающе! — с искренним восторгом откликнулась я. Латимер сдержанно улыбнулся, принимая похвалу.

— До рассвета далеко, — произнес он и зашагал к пруду. Уселся под деревом, со вздохом привалился к стволу, устало опустил на землю каменную руку. — Давайте пока отдохнем.

— Давайте, — кивнула я. — А вы мне как раз расскажете, кто в академии так вас любит, что решил отправить на тот свет.

Латимер недоверчиво покосился в мою сторону.

— С чего вы взяли, что это кто-то из академии?

— Вряд ли из поселка, — беспечно ответила я. Хор лягушек недовольно заорал с другой стороны пруда: не понравилось им, что мы тут расселись и болтаем. — Там вы никому не успели насолить. А вот в академии у вас полно поклонников. Кто-то узнал, что вы уезжаете, и решил, что нельзя упускать такой случай. Путешествия трудная и опасная вещь, всякое может быть.

Ректор взглянул так, словно хотел посоветовать держать язык за зубами.

— Не говорите глупостей. У меня отличные отношения с коллегами.

— То-то они рассказывают за кружкой пива, что у вас каменное сердце. И я склонна с ними согласиться, знаете ли.

Латимер отвернулся. Каменная рука дрогнула, и я увидела, как в одной из трещин зеленеет травка. Тролли быстро обрастают зеленью. Иногда они лежат, и кажется, будто это холм. Пикси Паркинсон рассказывал, что как-то сидел на холме весенним днем, а потом холм поднялся, стряхнул его и побрел куда-то по своим делам.

— Из-за того, что я не взял вас в академию?

— В том числе.

— Вы понимаете, что не смогли бы учиться? Просто не осилили бы программу. Для академии нужен очень сильный дар. У травниц и травников такого и близко нет.

— Сильный дар? Тот, из-за которого мы сейчас тут сидим? — уточнила я с невинной улыбкой. — Пожалуй, вам нужно научиться признавать свои ошибки.

— Пожалуй, мне нужно просто держаться подальше от вздорных девиц, — съязвил Латимер. — Как вас было взять в академию? У вас пузырек зелья в руках не держится. А если бы это был взрыв-дух? Нас бы потом от всех домов поселка оттирали!

— Я не безрукая, если вы об этом.

— Можно подумать, это я пролил сладкосердечник на биаран!

Некоторое время мы сидели молча — даже лягушки умолкли. Потом я сказала:

— Понимаю, что вам сейчас очень плохо. Но вы бы все-таки не задирали человека, от которого зависит ваше спасение.

Латимер покосился в мою сторону. Сердито засопел.

— Вам никогда не приходилось признавать, что вы неправы? — спросила я. — Все когда-то бывает в первый раз.

Сопение усилилось. Наконец, Латимер пересилил себя и произнес:

— Да, у вас сильный дар. Я не распознал его сразу. Жаль, что он сочетается с дырявыми руками.

— Вот возьму и никуда с вами не пойду, так и знайте, — пригрозила я и поинтересовалась: — Почему вы вообще такой вредный?

Латимер посмотрел так, словно я его ударила.

— Вредный? — переспросил он. — Ну да, как только ты становишься неудобным для окружающих, тебя называют вредным. Как только не называют. А я лишь хорошо делаю свою работу. И не терплю дураков!

Я вздохнула. Вот что ты будешь делать с таким.

Неожиданно для себя погладила ректора по каменной руке — даже не зная, почувствует ли он мое прикосновение. Почувствовал: в глубине камня что-то едва заметно дрогнуло, и лицо Латимера изменилось. Теперь его напоминало не привычное брезгливое презрение, а усталость.

— Вы молодой сильный мужчина, — продолжала я. — Вы все делаете для своей академии. Но может, иногда полезно проявлять снисхождение? Быть более человечным?

— Ну конечно, — буркнул Латимер. — Я бесчеловечный. Конечно.

— Вам только на пользу пойдет, если вы будете мягче относиться к людям, — заявила я. — Да и всем это пойдет на пользу. А вы относитесь так, словно все кругом ваши рабы и вещи.

Каменная рука шевельнулась, сбрасывая мою.

— С чего это вы взяли? — возмутился Латимер.

— Да хоть с того, как вы доставили меня в академию. Ваши големы просто скрутили меня в бараний рог и утащили. А можно было просто прислать записку и попросить меня прийти.

Ректор усмехнулся.

— Хотите сказать, что вы бы пришли?

— Конечно, пришла бы, — искренне ответила я. — Я травница, мой долг помогать людям. Даже тем, которые меня презирают.

Тонкие губы Латимера дрогнули в усмешке. Мне вдруг подумалось, что никто и никогда не говорил с ним настолько открыто.

— Ладно, я был неправ, — нехотя произнес Латимер, и я рассмеялась.

— Вот видите? Это совсем не страшно и не больно, признавать свою неправоту!

Он снова одарил меня свирепым взглядом, но ничего не сказал. Квакнула лягушка, теплый ветер прошел по ветвям деревьев. Высоко-высоко над нами искрились созвездия — уже по-осеннему колючие, с острыми белыми лучами.

— Мама когда-то говорила, что Медвежьим ковшом можно зачерпнуть удачу, — вдруг сказал Латимер, и я внезапно почувствовала, что и об этом он никогда ни с кем не разговаривал. Потому что такие вещи делают тебя уязвимым — а он сковал себя доспехами непроницаемого спокойствия и холода.

— Давайте зачерпнем, — улыбнулась я. — Она нам понадобится.

А ведь когда-то он был обычным человеком. Не ученым сухарем, не ректором академии, который смотрит на всех, как на муравьишек, а веселым и смелым парнем. Красивым, честно говоря.

Что же такое с ним произошло, что обычное человеческое сердце сделалось каменным?

— Давайте спать, — сказал Латимер так, словно страшно стыдился этого мгновения откровенности. — Утром продолжим путь.

— Давайте, — согласилась я. Ректор провел рукой по воздуху, открывая Кармашек с вещами, и нас накрыло уцелевшим одеялом, теплым и мягким.

Доброй, хочется надеяться, ночи!

Утро началось с того, что я попыталась сесть и едва не закричала — тело одеревенело и болело так, будто вся ночь прошла на голых камнях.

В общем, как-то так оно и было.

Сумев-таки сесть и со страдальческой гримасой разминая плечо, я обернулась к Латимеру: тот спал, каменная рука стала больше, и правый рукав треснул, выпуская серую плоть. Пальцы еще были живыми, человеческими — я сжала их и негромко позвала:

— Просыпайтесь, господин ректор! Мне нужен ваш Кармашек.

Латимер неохотно открыл глаза и проворчал:

— Женщины все таковы? Каждой хочется засунуть руку в мужской карман?

Ну что ты будешь делать? Такие не меняются.

— Обязательно, — согласилась я. — Но мне нужны мои пожитки, а они сейчас в Кармашке. Приготовлю для вас Капельки Живы, а то Каменный недуг уже на другую руку пополз.

Латимер встрепенулся, стряхивая сон. Поднес руку к окаменевшей ключице, посмотрел на разорванный рукав, и его лицо наполнилось такой болью и тоской, что все во мне невольно сжалось от горечи и сочувствия.

Каким бы ни был человек, он не заслужил подобной участи.

— Кармашек открывается заклинанием Реклудере, — произнес Латимер. — Повторите.

Я послушно повторила, и по лицу прошелся прохладный ветерок, а пальцы стало колоть. Я шевельнула ими и вдруг нащупала в пустоте знакомую ткань своей сумки.

Отлично!

Я набрала в пруду воды, развела огонь личным заклинанием и принялась за дело. Лунный мох, слезы феникса, кровь серебряного оленя и корень мандрагоры, помогите, пожалуйста, ректору Латимеру, а то он совсем сник.

Капельки Живы и в самом деле помогли: каменная полоса, которая пролегла через ключицу на плечо, недовольно отступила. Я перелила зелье во фляжку и протянула ее ректору.

— Держите! Так, может, и продержимся до Меровинского нагорья.

И мы отправились в путь. Утро выдалось солнечным и ясным, с одной стороны дороги было сжатое поле, с другой с ней подступал лес, уже весь золотой, словно шкура единорога. Как хорошо в такое утро идти куда-нибудь, наслаждаясь пока еще теплой погодой, солнечными лучами и небесной синевой — особенно, когда спутник помалкивает и не бесит.

Возможно, ректор Латимер и правда решил не препираться с той, от которой зависит его спасение. Вот и замечательно.

— Ну как, вы поняли, кто мог взорвать ваш экипаж? — спросила я через час молчаливого пути. Латимер поднял каменную руку, вырвал пока еще здоровыми пальцами веселую травку из трещины и нехотя ответил:

— Вы правы, у меня хватает недоброжелателей. В конце лета в академию приехал Джиглер Демпси, куратор из министерства. Вы называете меня скверным типом? Так он намного хуже.

Надо же. На свете есть тот, кто способен обойти Латимера в состязаниях “Самый отвратительный чинуша министерства магического образования”?

— И чем же хуже? — уточнила я.

— Знаете, что он предложил? Я добровольно ухожу в отставку, а он за это выплачивает мне сто двадцать тысяч дукатов! — возмущенно сообщил Латимер.

— И вы еще спрашиваете? — рассмеялась я. — Вы отказались от его щедрого предложения. А он решил сэкономить деньги!

Латимер недоверчиво посмотрел на меня. Нахмурился.

Нет, он правда не понимает, как делаются дела? Если ты мешаешь, тебя попробуют перекупить. Если ты не соглашаешься на предложенные деньги, тебя убьют.

— Логично, — вздохнул Латимер, а я посмотрела по сторонам: наверняка этот куратор уже знает, что мы выжили во время взрыва, и готовит нам новые сюрпризы.

Ничего. Справимся.

— Смотрите-ка! — я указала вперед. — Там на горизонте поселок!

Латимер нахмурился, посмотрел на небо и произнес:

— Это Кандавар. Найму там экипаж.

Потом мы снова шагали молча. Кончились леса, дорога побежала среди полей, идти было легко, и мы невольно расслабились — а вот этого делать как раз не стоило.

Латимер отразил удар в самый последний миг. Послышался тоненький свист, повеяло гарью, и я начала было оборачиваться на запах…

Бух!

Каменная рука взлетела надо мной, и что-то тонкое, черное, извилистое, с ревом рухнуло на землю. В дорожной пыли извивалось нечто, похожее на змею с ярким оранжевым капюшоном. Латимер врезал по ней каменным кулаком, и от гадины ничего не осталось.

— Что за… — начала было я, и в этот миг каменная рука просвистела рядом с моим виском. Еще одна змея упала в пыль, и Латимер крикнул:

— За спину мне встань, быстро!

Меня не надо было приглашать дважды — я спряталась за спиной ректора, и свист вырос до небес, раздирая уши. Латимер двигался очень плавно и быстро: он перетекал всем телом то в одну сторону, то в другую, и змеи, которых поражала его каменная рука, безжизненно падали на дорогу.

Одна из гадин раскрыла было зубастую пасть, пытаясь вцепиться в ногу ректора — я пнула ее так, что она с визгом улетела далеко в поле. Так-то, знай наших! Когда отправляешься в поход за травами, то и не такое встретишь.

Мы и сами не заметили, как все кончилось. Вроде бы только что с неба на нас падали новые и новые змеи — и вот мы стоим, тяжело дыша, прижавшись спинами друг к другу, и поверженные гадины медленно растворяются в воздухе.

Битва закончилась.

От Латимера веяло жаром, и этот жар заставил что-то шевельнуться глубоко в моей душе. И я вдруг испугалась этого сердечного движения и шагнула в сторону.

— Вроде справились, — Латимер обернулся ко мне и едва уловимо улыбнулся. — Идем дальше?

— Слушайте, надо что-то делать! В полицию хотя бы обратиться!

Латимер снисходительно вздохнул.

— Думаете, полиция Кандавара способна как-то справиться с тем, кто насылает таких змей? Вы потрясающе наивны.

Он был прав, полицейские в глуши со своими штанами иногда не могут справиться, что уж говорить о таких серьезных вещах, как покушение на убийство. Но и оставлять все просто так было для меня немыслимо.

— Как ваша рука? — спросила я, решив перевести разговор на другое. Впереди рыжели черепичные крыши поселка, и, глядя на них, я понимала, насколько сильно устала и проголодалась.

Первым же делом надо завернуть в здешнюю таверну! Поесть, как следует, и выпить крепкого чаю.

— Вы знаете, оказалась прекрасным оружием, — усмехнулся Латимер. — Хотя я бы предпочел обойтись без него.

Он сделал несколько глотков из фляжки, и я заметила, что кожа под лохмотьями правого рукава становится грубее, обретая серый оттенок.

— А еще я понял, что напрасно грешил на Джиглера Демпси, — продолжал Латимер. — Такие змеи это темная магия, и она ему не под силу.

— А кому под силу? — спросила я. — И кстати, Демпси мог взорвать экипаж. А змей наслали другие.

Усмешка Латимера сделалась горше и печальнее. Наверно, он никогда не думал, как к нему по-настоящему относятся люди. Просто жил, как считал нужным, и не представлял, что в один прекрасный день к нему потянутся десятки рук, чтобы убить.

И меня, случайную попутчицу, заодно.

— В академии таких точно нет, — ответил Латимер. — Мы не преподаем темные искусства. Так что это, скорее всего, нанятый специалист.

Я поежилась.

— И каковы прогнозы? Чего нам еще ждать?

— Для начала обеда, — ответил Латимер. — А там посмотрим.

Таверна Кандавара была очень приличным заведением с белоснежными скатертями, чистой посудой и запахами кухни, которые оставались на кухне, не проникая в обеденный зал. Наше появление произвело фурор: не каждый день здесь появлялся человек с каменной рукой. Мы заказали свекольный суп с говядиной и мясо с картофелем в горшочках, и хозяин таверны поинтересовался:

— Где ж вас так раскособочило, добрый господин? Неужто с Хозяйкой гор не поладили?

— Отнял у нее любимого дракона, — пробормотал Латимер, а я тотчас же вскинула руку так, словно собиралась зажать ему рот, и рассмеялась:

— Нет-нет, это последствия эксперимента в академии магии! Идем на минеральные воды лечиться.

Хозяин таверны кивнул с нескрываемым сочувствием и ушел за стойку, а я склонилась к Латимеру и зашипела:

— Лучше помалкивайте! В таких местах вас на костре сожгут, если решат, что вы проклятый! И меня с вами за компанию!

Латимер нахмурился. Все это время карать и миловать было исключительно его занятием, и он очень удивился, вдруг поняв, что в жизни случается и по-другому.

— Делайте вид, что вы больны. И мы едем на воды, — продолжала я. — Тогда таки сможем добраться до Меровинского нагорья!

Ректор кивнул. Хозяин таверны принес нам свекольный суп, свежевыпеченный каравай и вазочку с натертым салом, выставил все это добро на стол и осведомился:

— Господа, то есть, вы, получается, из академии магии?

Латимер утвердительно качнул головой, не желая снисходить до беседы. Правильно — пусть разговорами займутся те, кто в них понимает. Я взяла кусок хлеба и, намазывая на него сало, ответила:

— Между прочим, перед вами Николас Латимер, ректор королевской академии магии! Час назад он разметал в труху целую стаю летучих змей!

Хозяин таверны уставился на нас так, словно мы совершили эпический подвиг, не меньше. Разговоры смолкли — теперь завсегдатаи заведения боялись хоть слово пропустить.

— Вот почему милорд в лохмотьях! — завороженно проговорил хозяин. — И что ж, вы, получается, всякую магию понимаете? Всякие чудеса?

Латимер снова кивнул, занявшись свекольным супом.

— Господин ректор управляет целой академией, — продолжала я. — Ведет несколько научных курсов. Конечно, он понимает! А что случилось?

Хозяин таверны стащил с головы плоскую белую шапочку, прижал ее к груди и с грохотом рухнул перед нами на колени.

— Господин Латимер! — воскликнул он чуть ли не со слезами. — Снизойдите до страдальцев, помогите! Ведь житья никакого не стало!

Я легонько толкнула ректора ногой под столом: мол, теперь ваша очередь говорить и решать. Латимер вздохнул, отложил ложку и спросил:

— Что случилось?

— Опойца! — вскричал хозяин таверны, и остальные закивали и поддержали:

— Опойца! Всему поселку жизнь изгадил, сволота!

— Что за опойца, рассказывайте, — сухо распорядился Латимер, и я невольно им залюбовалась. Такой суровый, такой властный и холодный — точно наведет порядок.

— Извольте, — хозяин таверны поднялся, вернул шапку на голову и, сев напротив нас, продолжал: — Звали его Костлявый Пит. Пьянь он такая, каких белый свет не видывал. Все, что было жидкое и с градусом, все пил! И вот умер как раз от того, что на спор выпил большую бутылку вина.

Латимер усмехнулся.

— И ослеп перед смертью?

Хозяин прижал руку к груди. Уставился на ректора с нескрываемым восторгом.

— Так! — воскликнул он. — Так и было! Вы, видно, великий маг, никакую правду от вас не утаишь. Ослеп да помер, ну что ж делать, похоронили мы его. А он начал пакостничать!

— Да! — поддержал один из завсегдатаев, крепкий мужичина с такой огненно-рыжей шевелюрой, что глаза резало. — Ветры начал запускать! Сроду у нас таких ветров не было, а тут аж черепицу с домов срывает!

— Урожай весь погубил, — поддакнул тощий типок с бегающими глазками. — Засуха пришла из-за него. Известное дело, опойца пить хочет, воду в себя вытягивает из землицы-матушки.

— И землица его не принимает, — продолжал хозяин таверны. — Два раза ходуном ходила! А такого не было, даже когда Каутчера похоронили, а Каутчер был бандит!

И вот с этими людьми Латимер упомянул дракона, украденного у Хозяйки гор. Да они бы нас уже на ленточки порезали!

— Все понятно, — кивнул Латимер. — Ярко выраженный темный энергетический оттиск. Его можно утилизировать по принципам Хольца-Моретти.

Тишина в заведении стала еще глуше. На ректора смотрели так, словно он говорил на иностранном языке, но что-то явно очень страшное.

Латимер вздохнул.

— Говорю: сейчас пообедаем, и я займусь вашим костлявым опойцей.

Этот план одобрили аплодисментами, топотом и грохотом кулаков по столу. Обед, разумеется, был за счет населения.

Когда мы вышли на улицу, Латимер неожиданно признался:

— В юности я хотел стать бродячим ведьмаком. Ходить по королевству и избавлять народ от таких вот Костлявых Питов.

— Что же вам помешало? — спросила я, стараясь не спугнуть этот хрупкий момент откровенности. Латимер никому не говорил об этом — почему-то я точно это знала.

— Я был романтиком, а не дураком, — сухо откликнулся он, и я вздохнула.

— Светлые порывы души это не глупость.

— Уверены? — усмехнулся ректор и обернулся к хозяину таверны: — Ну, где тут у вас кладбище?

Костлявого Пита похоронили за кладбищенской оградой — так полагается для тех, кто умер неправильно. Мы спустились в овраг, заросший и замусоренный, и Латимер угрюмо потер каменное плечо и спросил:

— Чувствуете?

Я посмотрела по сторонам. Справа тянулась убогая ограда, пышная зелень кладбища, над которой возвышался шпиль церквушки, слева стояли заросли крапивы в два человеческих роста.

— Ничего, — честно ответила я. Латимер закатил глаза, как светская барышня.

— И вы еще хотели учиться в академии. Куда бы, с таким-то чутьем, — снисходительно промолвил он и вдруг остановился и вскинул здоровую руку. Я замерла, переступила с ноги на ногу.

— Слышите? — шепотом спросил Латимер.

— Птицы замолчали, — ответила я таким же шепотом. Он кивнул.

— Оттиск рядом, — произнес ректор, и над пальцами его правой руки засветились золотые огоньки, складываясь в пылающий шар. — Сейчас, сейчас…

Что-то шевельнулось на дне оврага. Земля дрогнула под ногами, крапива согнулась так, словно кланялась неведомому господину.

Воздух закачался и поплыл, словно над костром. Призрак вытек со дна оврага и воздвигся перед нами — в туманном мареве видны были человеческие черты: впадины глаз, широко раскрытый рот, скрюченные пальцы.

— Ступай-ка ты во тьму, — произнес Латимер и бросил свой шар в опойцу.

Огненный сгусток распорол призрака, и над оврагом пролетел тяжелый сдавленный стон. Запахло гарью и чем-то таким, что я прижала руку к носу и рту, стараясь справиться с тошнотой.

Лохмотья призрака расплылись было во все стороны, а потом потянулись к нам, словно ими управляла чья-то воля. Латимер топнул ногой, от носка его щегольского ботинка полетели искры, и каждая превратилась в свирепо жужжащую пчелу.

— Так ему! — воскликнула я. — Так! Получай, зараза!

Пчелы со свирепым гудением рванули к растрепанному призраку Костлявого Пита, и тот завыл, пятясь к спасительному оврагу. Латимер швырнул еще один огненный шар, да и пчелы не подкачали: они язвили призрачную плоть и рассыпались, но из каждой рассыпавшейся пчелы появлялась новая и бросалась в бой.

— И последний, я надеюсь, — произнес Латимер и бросил огненный шар, намного больше первых. Грохот и рев были такими, что я рухнула на колени, зажимая уши — а когда отважилась снова посмотреть на белый свет, то не увидела ни пчел, ни Пита.

Кажется, Латимер победил.

— Что-то слышите? — небрежно поинтересовался он с видом джентльмена на приятной прогулке. Я вслушалась в мир и с нескрываемой радостью уловила веселое цвирканье птички в ветвях.

— Птицы поют, — с улыбкой ответила я. Латимер протянул мне руку, помогая подняться, я выпрямилась и спросила: — Мы победили?

— Еще бы я не победил, — откликнулся он. — В принципе такие призраки несложная штука. Надо просто сосредоточиться… сейчас это, правда, было непросто из-за моей руки.

Что-то костлявое и жесткое вцепилось в мою щиколотку. Я успела посмотреть вниз, увидела черные изломанные пальцы и руку, что выступила из земли — а потом меня дернуло так, что земля и небо закрутились мешаниной синего и зеленого.

И я с воплем полетела вниз — во мрак. Непроглядную тьму, наполненную скверным ехидным хихиканьем.

Я очнулась от того, что кто-то ощупывал мою правую ногу.

Нет, я не ханжа и ничего не имею против, сейчас не те времена, когда девушку, которая случайно показала щиколотку юноше, изгоняют из поселка. Но такие дела должны твориться по согласию, это раз. А во-вторых, ощупывали меня явно на предмет узнать, какова я на вкус.

Я завизжала. Отпрянула куда-то в сторону, отбиваясь обеими ногами, влетела во что-то твердое и услышала недовольный голос:

— Дикая ж ты баба! Ты мне сейчас всю обстановку перевернешь!

Проморгавшись, я увидела, что нахожусь в пещере. Слабый огонек костра едва озарял высокие своды, в мятом котелке, подвешенном над огнем, что-то булькало, а у стены лежало барахло такого неприглядного вида, что было противно смотреть.

Хозяин пещеры был горбат, передвигался по-паучьи, дергаясь всем телом, а одеждой ему служили гадкие лохмотья. Впрочем, Бог с ними, с его тряпками — хуже всего было то, что в руках он держал приличных размеров нож.

Таким отсечь конечность — как нечего делать.

— Дикая баба! — повторил горбун. — Чуть бульонец не перевернула! А бульонец на травах — первейшая вещь!

— Ты кто такой? — спросила я, стараясь не трястись от ужаса. Горбун вприсядку сместился вправо, и я проворно переползла в сторонку. Нож так и сверкал.

Латимер придет за мной. Без меня ему не справиться с болезнью.

Ну, то есть, я хотела верить, что он придет. Потому что если я умру в этой пещере, то все проблемы, вызванные моей силой, растают в тот же миг.

Может, ректор просто сидит где-нибудь наверху, покуривает трубочку и ждет, когда его каменные руки сделаются обычными, человеческими.

— Я кто такой? Я Пит! — ответил горбун и сделал некое подобие реверанса. — А ты кто такая? Бабы наши не таковы: сразу брык на сторону и делай с ними, что хошь. Хошь жарь, хоть туши.

Твою же троллийскую маму за хвост, он еще и людоед. Впрочем, скорее всего, врет. Трактирщик не говорил, что в округе пропадали люди.

— А я ведьма, — прошипела я, стараясь смотреть на него как можно злее. — Получил ты от ректора Латимера по соплям? Так вот это я его заколдовала, из-за моих чар у него каменная рука!

Хоть бы за то время, что я здесь, каменная серость не заняла его вторую руку полностью…

Горбун уважительно покачал головой.

— Ишь ты. Ну я и говорю: дикая баба, беспорядочная.

Я судорожно перебирала в памяти заклинания, но ни одно из тех, которые я знала, не имело отношения к боевой магии. Эх, взял бы меня Латимер учиться, задала бы я этому гаду!

Но если бы он взял меня учиться, я бы так-то сюда и не попала.

Где же он? Я вдруг испугалась, поняв, что Латимер сейчас может лежать на дне оврага, не в силах пошевелиться. Мало ли, что произошло там наверху?

Придется спасаться самой.

— Ты прямо порядочный, — бросила я. Горбун снова заковылял в мою сторону с ножом в руке — я поднялась на ноги и невольно взбодрилась: я выше ростом, чем этот гад. Дам ему пинка покрепче, пусть летит.

Мы с Бонни однажды пришли на вечорку возле озерца, и так получилось, что в тот день там были какие-то понаехавшие городские. Вместо того, чтобы со всеми спокойно провести время, поесть шашлыков и попеть песен, они принялись распускать руки в женскую сторону.

Пришлось крепко напинать им под сидячее место. Заслужили, знаете ли.

— А что ж мне делать? — осведомился горбун. — Меня не похоронили. Какими-то ветками засыпали, и хватит? Ну вот пускай и получают. Я им еще и не такого покажу.

Сделав еще несколько шагов в сторону, я увидела неопрятные травяные венички, подвешенные у стены, и недовольно скривилась. Кто же так хранит мириаль? Ее надо сушить осторожно, чтобы ни один лазурный лепесток не замялся — тогда в сочетании с крапивой бездомной и перекати-шаром получится отличное средство от простуды и шаманское зелье, которое нагоняет видения.

Видения. Я едва не вскрикнула от радости.

Ну сейчас получишь ты у меня.

Перекати-шар в закромах Пита тоже был: лежал неаккуратным комом в травяном уголке. Я подхватила его, перебросила с ладони на ладонь: эх, Пит, колючки же обдирать надо! — и горбун сразу же заорал:

— Положь! Положь, где взяла!

— Да хрен тебе, — коротко ответила я и воскликнула: — Реклудере!

Свободная ладонь сразу же нащупала знакомую сумку и выхватила из нее бутылочку с каплями драконьего дыхания. В ту же секунду Пит бросился ко мне, размахивая ножом, я выплеснула капли на перекати-шар, и он сразу же вспыхнул ровным золотым светом, озаряя отвратительное подземелье.

Там, где нет боевых заклинаний, воспользуемся смекалкой.

С диким воплем я запустила перекати-шар в сторону Пита: шар запрыгал и помчался за горбуном. Тот махнул было ножом, но шару это никак не навредило. Крошечное пылающее солнце запуталось в грязных волосищах горбуна и объяло его огнем.

— Так-то! — воскликнула я. — Знай наших!

Пит с воем помчался в глубины пещеры, и я схватила второй перекати-шар: нельзя же оставаться без оружия. Но в это время подземелье залило сверкающим серебряным светом и вой горбуна оборвался. Повеяло смрадным ветром, и я качнулась и осела на пол, лишившись чувств.

— Носом, Беатрис. Дышите носом.

Я сейчас, честно говоря, не знала, где у меня нос, а где, например, глаз: тошнило так, словно я по глупости своей отобедала в трактире на Королевском тракте. Все тело болело, в висках пульсировал огонь, каждый зуб вибрировал и ныл.

— Вот так. Умница.

Кажется, я все-таки начала дышать носом. Но Латимер назвал меня умницей? Да от этого дождь лягушками пойдет!

Открыв глаза, я первым делом увидела камень, заросший зеленой травкой. Вот почему так болит тело — я же лежу на этой каменюке… стоп.

Я резко села. Увидела серые каменные складки, похожие на смятую живую плоть… да что ж это такое-то?

— Николас? — растерянно позвала я и услышала усталое:

— Да, это я.

Камень зашевелился, и громадная ладонь подхватила меня и осторожно опустила на траву. Потом каменная громада вновь пришла в движение, и я увидела, как надо мной воздвигается тролль.

Он был громаден, выше колокольни в Шварцварне. В трещинах, что покрывали ручищи, весело кудрявилась зеленая травка, ноги-колонны способны были растоптать дом в труху, по могучей груди змеились сверкающие огнем руны. Я попробовала было вчитаться, и головная боль тотчас же усилилась.

— Николас? — в ужасе прошептала я, и ректор откликнулся:

— Да, это я. Неожиданно, правда?

Откуда он это говорит?

Тролль согнулся, склоняясь ко мне, и на вершине каменной громады я увидела человеческую голову. Латимер смотрел с усталостью и скорбью, и я сразу же сбросила с себя оцепенение.

— Сейчас, Ник! — воскликнула я. — Сейчас я приготовлю Капельки Живы, сейчас-сейчас! Потерпите минутку!

Ректор печально усмехнулся, а я засуетилась, открывая Кармашек. Так, бутылка воды всегда при себе: кто вообще отправляется в путешествие без бутылки? Иди сюда, моя хорошая, сейчас разведем огонь, сейчас сделаем зелье… Походный котелок у меня тоже есть, без него травы не пособираешь.

— Ваши капельки этого уже не откатят обратно, — с нескрываемой грустью произнес ректор. — Но все равно спасибо.

— Это мы еще посмотрим. Я, знаете ли, хорошая травница!

Я ждала, что Латимер ответит очередной колкостью, но он отошел в сторону и медленно опустился на землю.

— Как это случилось? — спросила я, аккуратно, но ловко добавляя в котел нужные ингредиенты. — Что вообще произошло?

— Эта тварь выдернула вас в свое логово, — произнес Латимер. — Как я и думал, Костлявый Пит жил не просто в пещере, а в отнорке в пространстве. И пока я подбирал к нему ключ, меня ударили.

— Кто?

— Он не представился, — усмехнулся ректор. — Я, разумеется, успел выставить защиту, поэтому мы сейчас с вами можем разговаривать. Но перерождение рвануло с утроенной скоростью. В пещеру Пита я спустился уже в таком виде.

Он помолчал, глядя, как побулькивают Капельки Живы, и признался:

— Вы умница, Беатрис. Вы не растерялись там в плену.

— Вот еще бы я терялась, — пробормотала я, отступая от котла. — Давайте-ка, выпейте вот это.

Когда каменные пальцы подхватили зелье, я запоздало подумала, что готовить его надо было как минимум в бочке. Троллю это даже не на один глоток, а на пол-глоточка. Ректор выпил Капельки, каменная плоть затрещала, но не изменилась, становясь человеческим телом.

— Мне жаль, — призналась я, глядя на Латимера. — Ник, мне правда жаль, что…

Латимер выглядел подавленным. Он не кричал, не плакал, не ударялся в истерику, но лицо его обрело усталое скорбное выражение.

— Это должно было случиться, — произнес ректор. Я вдруг подумала: если он сейчас снова как-нибудь язвительно пошутит в мой адрес, ему станет легче. — Но мы победили Костлявого Пита. Теперь в поселке жить станет легче.

— Так чего ж мы тут стоим? — спросила я. — Надо идти в поселок, пусть порадуются. Да и награда нам не помешает.

Я не договорила. Послышалось ворчание грома, и сверху на нас хлынул не просто дождь — дождище! Потоки воды лились так, словно хотели смыть все живое.

Как сейчас радовались этому дождю жители Кандавара! Кончилась засуха, наведенная чудовищем!

Я бы тоже порадовалась, но не могла. Мне вдруг сделалось так тоскливо, словно кто-то выкачал из мира всю радость, не оставив ни капли.

— Идите-ка сюда, Беатрис, — приказал ректор и, склонившись, протянул мне громадную ладонь. Осторожно, стараясь ничего не зацепить и не задеть, я забралась по каменным пальцам, и Латимер сложил их так, что я оказалась в каменном гроте под сводами.

Ливень ревел и грохотал снаружи, но ко мне не проникало ни дождинки. Камень был сухим и теплым, под ним плыли струйки жара, и Латимер произнес откуда-то с высоты:

— Незачем тратить время. Пойдем дальше.

— Стойте! — воскликнула я. — А как же наша заслуженная награда?

Не можем же мы уйти просто так? Хоть каравай надо взять у этих селян на дорожку! Хоть булочку!

— Боюсь, чтоб ее получить, нам придется ждать окончания этого ливня, — сказал ректор и медленно и осторожно двинулся прочь от поселка. — И что-то я думаю, что если меня увидят вот таким, то мы дождемся не награды, а факелов и камней. Не самая приятная вещь, честно говоря.

Я не могла с ним не согласиться. Ректор неспешно шагал прочь от поселка, а дождь шел все сильнее, и мне хотелось плакать.

Дождь разошелся так, что неясно было, где земля, а где небо, но каменный ректор шагал так широко и быстро, что мы довольно скоро оказались возле края Зингорских лесов. Пересечь их — вот и Меровинское нагорье.

Приключение-то получалось всего на пару дней, зайти и выйти.

Зингорские леса это в основном дубы. Я никогда не видела дубов такого сорта: высоченных, с широкими раскидистыми кронами, похожими на раскрытые зонтики. Когда Латимер вошел под них, от дождя и следа не осталось: листва не пропускала вниз ни капельки. Внизу царила тьма. Латимер пробормотал какое-то заклинание, и над его каменным телом разлилось сияние, достаточное для того, чтобы все видеть. Ректор осторожно опустился на траву, и я услышала удивленный шелест ветвей и поскрипывание, словно дубы удивлялись, откуда тут взялась каменная глыбища, которая принесла к ним свет.

— Как вы там, Беатрис?

— Немного укачало, — призналась я, сползая с каменной ладони Латимера на твердую землю. — Но…

Под одним из дубов я заметила цветущий придорожник: если прожевать его розоватые цветочки, то от тошноты и следа не останется. Латимер, конечно, очень старался нести меня аккуратно и плавно, но при его нынешних размерах это было довольно трудно.

Наевшись придорожника, который прогнал тошноту без следа, я снова воспользовалась заклинанием и открыла сумку. Вынула маленькую жаровню, поставила на нее котелок и сказала:

— Воды бы не помешало. Только не дождевой!

— Нет ничего проще, — ответил Латимер и аккуратно постучал каменным пальцем по стволу одного из дубов.

На коре возникла трещинка, из которой заструилась вода! Я подхватила котелок, наполнила его и запасную бутылку, и Латимер вновь дотронулся до дерева. Ранка затянулась.

— Чудеса! — улыбнулась я. — Никогда не бывала в таком лесу.

— Вот и выпал случай.

Когда вода в котелке забурлила, я заварила чай и только потом подумала: да такой громадине, в которую превратился Латимер, чай надо в бочках подавать. А кормить его чем? На голодном пайке он до нагорья не доберется.

— Николас! — окликнула я и задремавший было ректор приоткрыл глаза. — Вы есть хотите? У меня только сухари, честно говоря.

Латимер снисходительно улыбнулся.

— Неужели вы думаете, что я не подготовился к походу? И не представлял, что со мной случится в итоге вот это? — спросил он, и я невольно улыбнулась, услышав привычные сварливые интонации. — Открывайте Кармашек, доставайте упаковку с лепешками.

Я пошарила в Кармашке — не очень-то удобно было это делать вслепую — и в итоге извлекла коробку с незнакомыми иероглифами. Латимер кивнул и поинтересовался:

— Распечатать сможете, я надеюсь?

— Смогу, — ответила я. Вот, опасности миновали, и он снова за свое.

Коробка была полна круглых лепешек размером с мою ладонь. Я аккуратно вынула одну, убрала обертку из белой хрустящей бумаги. Лепешка была нежно-золотистого цвета и почему-то едва уловимо пахла ветчиной.

— И этого вам хватит, чтобы наесться? — скептически осведомилась я. Латимер расположился так, что я не видела его человеческой головы над каменной громадой, но готова была поклясться, что он усмехнулся и выразительно завел глаза к небу.

— Сбрызните водой, — произнес ректор. — И положите мне на ладонь.

Я послушно выполнила все, что было велено. Аккуратно положила влажную лепешку на каменную длань и на всякий случай отошла в сторонку.

Некоторое время ничего не происходило. Потом послышался легкий хруст, лепешку окутало розоватым туманом, а когда он рассеялся, я увидела, что она превратилась в лепешищу размером с откормленную свинью! В одной из трещинок виднелся славный кусок ветчины — эх, я проголодалась, как зараза!

— Отламывайте себе, сколько нужно, — гостеприимно предложил Латимер. — Остальное мое.

Я с удовольствием отломила кусок лепешищи. Ну, поужинаем на славу! Латимер сел и беззвучно принялся есть.

Сколько же времени он будет поглощать такую громадину…

Лепешка, кстати, оказалась очень вкусной. Свежевыпеченный хлеб, хорошие ломти ветчины, даже огурцы для вкуса. Наелась я, как зараза.

— А чай? Вам же нужно много воды.

Латимер усмехнулся.

— Ну сразу видно, что вы не могли бы учиться в академии. Тролли почти не пьют! Вода способна разрушить их изнутри!

Отлично. Опасности миновали, мы сидим за ужином, можно снова меня поддевать. Гады не меняются.

— Могла бы, — ответила я. — Просто вы не дали мне шанса. А теперь мне и ни к чему ваша академия, честно говоря. У меня есть свое занятие.

Все-таки мне хотелось быть дипломированным специалистом и ученым. Но я тоже не могла не поддеть Латимера. Он считал свою академию вершиной мира — пусть теперь фыркает из-за того, что кто-то считает иначе.

— И вот куда оно вас завело в сочетании с кривыми руками, — заметил Латимер, и я не могла не улыбнуться.

— Никогда не бывала в таких краях, — призналась я. — И эти дубочки мне очень нравятся.

— Надо же, надо же, дубочки ей нравятся! — произнес поскрипывающий незнакомый голос. — Вы посмотрите на нее! Кто тебе придорожник тут рвать разрешил? Кто костер разводить позволил?

Я обернулась и увидела, как из-за дубов выплывает харя, рядом с которой Костлявый Пит был верхом очарования. Голова, одновременно похожая на человеческую и медвежью, длинная-предлинная шея, костлявых многосуставчатых рук не меньше дюжины.

И зубов у хари было немерено.

Вот попали-то…

У дипломированных магов свои способы защиты, но если ты простая деревенская травница, то не обойдешься без таких же простых обережных методов.

Раз харя болтает, то дело не так уж и скверно. Хотела бы откусить мне голову своими зубищами — уже откусила бы и не ахнула. Я поднялась, низко поклонилась и сказала так, как учила бабка:

— Доброй тебе ночи, уважаемый! В месте твоем ничего не сломаю и не испорчу, сор за собой до последней соринки уберу. Присаживайся к моему огоньку, раздели со мной хлеб да соль.

Когда при лесной нечисти упоминаешь соль, она как правило бежит без оглядки. Но этот парень был не из пугливых.

— Хлеб-соль, говоришь? — из-за дубов вытянулось гибкое змеиное тело шириной чуть ли не со ствол, над башкой раскинулся кожистый похрустывающий воротник. Видела я таких ящериц однажды: раскрывая такой воротник, они пытались меня напугать.

Но этому и стараться не надо. У меня все поджилки тряслись от страха.

— Ну давай свой хлеб, — существо протянуло лапу. Я проворно сорвала обертку с одной из лепешек и положила на подобие ладони, стараясь не всматриваться в черные пальцы с иззубренными когтищами. Тварь проглотила лепешку, не жуя, и довольно сощурилась.

— Ничего так, недурственно. Слышь, каменный! Можешь чары свои не ткать, против меня они бесполезны.

Латимер, который тем временем почти соткал сеточку заклинания, со вздохом дунул на нее, и она рассеялась.

— Ты кто? — спросил ректор и словно невзначай сжал и разжал кулак, демонстрируя силушку богатырскую. Чудище уважительно качнуло головой.

— Звать меня Ангавар. Храню Зингорские леса от таких вот, как вы, которые без уважения в них заходят.

Врет он, как дышит. В Зингорских лесах есть и дороги, и вырубки, эти дубы по всему королевству расходятся, и что-то я не думала, что каждый, кто входит в лес, кланяется этой твари. Наверно, послал ее как раз тот, кто хотел расправиться с Латимером.

— В чем же неуважение? — спросил ректор. — Мы тут ничего не сломали и не намусорили.

Ангавар противно захихикал. Подцепил мой котелок, выхлебал всю воду до капли и ответил:

— А в том неуважение, что ты, каменная твоя башка, тут свет без спросу засветил. А мы этого не любим, ой не любим!

Латимер с хрустом и скрежетом поднялся. Склонился к Ангавару и спросил самым любезным тоном:

— А как же мне без света тебя рассмотреть, мил-друг? Камень-то ты не прогрызешь, а вот спутницу мою покалечишь.

Я даже охнуть не успела: Ангавар дернулся всем телом, выбрасывая в мою сторону что-то белое, похожее на пригоршню червей. Хотя нет — это была паутина, каждая нить в ней была толщиной с веревку, и вся эта дрянь отбросила меня к ближайшему дубу и крепко привязала к нему.

— Спутница твоя без надобности, — снисходительно ответил Ангавар. — Бабу вообще было приказано не трогать, если ерепениться не начнет. Так она вроде тихая, еще и с уважением.

Так. Я была права. Дошли, наконец, до дела.

А как загинал, как загинал! Леса он хранит, вы гляньте на него.

Сволочь.

Латимер вопросительно изогнул бровь.

— Приказано? Это кем же?

Ангивар рассмеялся: смех его звучал, как холодный злой шелест. Я шевельнулась, попробовав ослабить путы: нет, ничего не выйдет.

— А ты подумай. Много кому ты дорожку перешел. Много кому подгадил.

Латимер сощурился.

— Приручить такую тварь, как ты, способны немногие, — произнес он задумчиво, словно разговаривал сам с собой. — До этого была так, разминка. А сейчас пошла тяжелая артиллерия, и она не всякому доступна.

— Ник… — прошептала я, надеясь, что он меня услышит. Потому что, болтая и отвлекая внимание, Ангивар был занят делом. Почти все дубы за спиной Латимера были опутаны паутиной, и в ее белых нитях шевелилось и возилось что-то неразличимое.

— Впрочем, это уже неважно, — продолжал Латимер и улыбнулся той презрительной улыбкой, от которой у его студентов начинался неконтролируемый озноб и расстройство желудка. — Я уже все понял. Спасибо, что зашел и поужинал с нами.

Прозвучало это так церемонно, что Ангивар, который привык считать себя хозяином положения, вдруг передернулся всем телом и заозирался по сторонам. Потом он вдруг схватился лапами за живот и снова содрогнулся, разрастаясь и вспучиваясь.

— Вы ж гады какие… — оторопело проговорил он. — Вы чего ж наделали-то, а?

Тело Ангивара снова вздрогнуло: в его глубине что-то росло, с каждой секундой увеличиваясь в размерах.

Эх, правильно говорила моя бабка: когда ешь, жуй, как следует, а не глотай, как с голодного края!

Лепешка, которую он схарчил и запил водой, сейчас росла в нем, разрывая внутренности. Такого простенького сюрприза он не ожидал — да и я, честно говоря, тоже не ожидала, что так выйдет.

— Гады… — повторил Ангивар и обмяк на земле. Латимер удовлетворенно кивнул, поднялся и легонько пнул чудище, но Ангивар больше не подавал признаков жизни.

Кажется, и эту тварь мы победили…

— Потерпи еще минутку, — с сытым удовлетворением хищника произнес Латимер. — Сейчас я тебя распутаю.

Я и не думала, что громадные каменные пальцы Латимера могут двигаться так осторожно. Через несколько минут он полностью избавил меня от паутины и сказал:

— Ловко же ты придумала, как с ним справиться.

— Честно говоря, я не придумывала, — призналась я. — Как-то оно само получилось. А ты понял, кто именно отправил сюда Ангивара?

Сидеть рядом с деревьями, затянутыми паутиной, не хотелось. Латимер бросил в белесые нити сверкающие шарики чар, и паутина вспыхнула и рассыпалась пеплом. Готова поклясться, дубы в ту же минуту благодарно заскрипели. Ректор опустился на землю и я вдруг с сочувствием подумала: наверно, он устал таскать на себе такую громаду.

Ничего. Разберемся и с камнем.

— Когда на нас полетели змеи, я заподозрил Гуго Хатчинсона, — произнес Латимер. — Мы с ним давние идейные враги, он считает, что студентов незачем учить тому, что никогда не пригодится на практике. Например, направлению чар через перекрестные потоки энергии по принципу Аали.

Наверно, у меня было очень выразительное лицо, потому что ректор снисходительно продолжил:

— Одним словом, Хатчинсон считает, что учить надо основам, а жизненная практика накрутит все остальное.

— Понятно, — кивнула я. — Пришел на работу и забудь все, чему тебя учили в академии.

— Примитивно, но верно, — согласился Латимер, и я даже чуточку обрадовалась: раз он может меня подкалывать, значит, не падает духом. — А я считаю, что в академии должны дать максимальную теорию и практику. Не экономя на внутренних курсах. В общем, мы много с ним грызлись на эту тему, слово за слово, однажды дошло до дуэли.

— Я даже не удивляюсь, что дошло, — улыбнулась я. — Странно, что не сразу.

Камень издал весьма впечатляющий скрип и скрежет, словно ректор советовал мне держать рот на замке.

— Но Гуго Хатчинсон никогда не справится с такой тварью, как этот Ангивар. Он порождение предвечной тьмы, а подчинить его себе и заставить выполнять приказы могут только очень сильные и опытные маги. Или магички.

Так-так. Если в деле замешана женщина, оно становится намного опаснее и интереснее.

— Она в тебя влюбилась, — сказала я. — А ты ей отказал.

Каменная глыба шевельнулась. Латимер приподнялся на локте и посмотрел на меня очень внимательно — так, как смотрел на студентов, которые притащили на экзамен шпаргалки. Я уставилась на него с самым невинным и непринужденным видом. Улыбнулась.

— Угадала, да?

— Ну угадала, — недовольно ответил Латимер, и я весело похлопала в ладоши.

— И как же было дело? И кто она такая?

Латимер завел глаза вверх.

— Наша проректор Эмили Уотермун, — ответил он. — Умная серьезная девушка, со значительными связями в министерстве. Я даже не ожидал, честно говоря. Сказал, что она отличный специалист, прекрасная коллега, но я не вижу в ней кого-то большего. Да и личные отношения на работе — это гнусно, честно говоря.

Я вопросительно подняла бровь.

— Чего же тут гнусного? Любовь вообще не разбирает, где идти. А вдруг это судьба? Ты пришел в ректорат и встретил ту, с которой проведешь всю жизнь.

Латимер презрительно фыркнул.

— Вы, женщины, можете думать и говорить о чем-то, кроме нежных чувств?

— Можем! — весело ответила я, аккуратно расправляя складки платья. — Но чувства это ведь так мило, так интересно! И ты не ответил на мой вопрос.

Латимер вздохнул.

— Есть на свете две бесконечные вещи: Вселенная и женская бестолковость. Впрочем, гностики утверждают, что Вселенная все-таки конечна.

— Тебе надо было говорить с Эмили Уотермун о гностиках и Вселенной, — улыбнулась я. — Это так скучно, что она сбежала бы от тебя сама.

Латимер снисходительно вздохнул.

— Ну конечно. Чего еще ждать от дамочки, таланта которой хватило только на уровень травницы.

— И я, тем не менее, смогла отбиться от Костлявого Пита, — напомнила я. — А что касается гностиков, то еще святой Вернер полностью разгромил их учение в трактате “О величайшем усердии”.

Латимер посмотрел так, словно хотел потыкать в меня пальцем и убедиться, что это именно я. Деревенская дурочка-травница.

Ну да, мне не положено знать философию. Я не должна поднимать голову выше своего котла — так, во всяком случае, считает высокая академическая наука, не давая травникам и травницам ходу.

Вот и выкуси, скептик каменный, высоколобый.

— Что? — спросила я. — Мне не положено знать античную философию? Я много чего знаю. Не знаю только, почему в академии нельзя встречаться.

Латимер снова вздохнул.

— Потому что со стороны это выглядит не искренним чувством, а насилием и принуждением. Например, мне понравилась девушка, студентка или преподавательница, и я своей властью заставил ее быть со мной. Это был бы дрянной поступок.

С какой-то стороны он был прав. Кто запретит профессорам приглашать девушек к себе в обмен на сданный зачет или экзамен? Но не оставлять никакого места искренним чувствам тоже было неразумно, на мой взгляд.

— Ну даже не знаю, — пожала плечами я. — И думаешь, Эмили мстит?

— Из всех моих знакомых только она способна совладать с порождением предвечной тьмы, — сказал Латимер и велел: — А сейчас посиди-ка тихо, будь так любезна. Я должен кое-что наладить, потому что завтра разучусь говорить.

Мне снова сделалось тревожно. Латимер сел, дотронулся каменным пальцем до своего виска, и я замерла от страха: одно неосторожное движение такой каменюкой, и голову просто снесет. Но ректор был очень аккуратен — вскоре он отодвинул палец, и я увидела, как от него потянулась тонкая золотая нить.

— Дыши глубже, — приказал Латимер. — Будет немного тошнить, придется потерпеть. Иначе мы с тобой не сможем общаться, когда я сделаюсь троллем.

Он прикоснулся к моему виску и тотчас же отдернул палец. Золотая нитка втекла под мою кожу, и я в самом деле почувствовала тошноту — да такую, словно отравилась чем-то забористым. Во рту стало сухо, желудок сжала невидимая рука — но вдруг все это прошло без следа.

Нить растаяла с легким звоном, и я услышала голос Латимера:

— Ну как?

Губы ректора были сжаты, голос звучал из моей головы, и я тотчас же вскочила на ноги и воскликнула:

— Эй! Чтоб в моих мыслях не копаться!

В голове раздалось презрительное фырканье.

— Чтобы копаться в мыслях, надо сначала их иметь. А тут я их не вижу… о, какая-то нитка! Ага, понятно, на нее привязаны уши.

— Зараза, — сказала я вслух. — Ник, я не удивляюсь, что Эмили Уотермун захотела с тобой расправиться. Я поражаюсь, что до этого никто не захотел!

Латимер усмехнулся. Сказал вслух:

— Честно говоря, многие хотели. И не бойся, это заклинание не позволяет читать чужие мысли. Ты слышишь, что я думаю, и отвечаешь вслух.

Вот так бы сразу и сказал. А то уши, нитки…

— Думаешь, завтра ты полностью окаменеешь? — спросила я. Латимер кивнул, и лицо его сделалось настолько тоскливым и обреченным, что у меня сердце сжалось.

— Да. Утром встанем, позавтракаем и к обеду уже доберемся до нагорья. Тролли хорошие ходоки.

Я погладила Латимера по каменной ручище, пытаясь приободрить.

— Ничего. Послезавтра уже вернемся домой. Избавим тебя от всех этих каменюк и вернемся.

Ректор сдержанно улыбнулся.

— Надеюсь, у нас получится, — ответил он. — А теперь пора спать.

Ночью снова пошел дождь — зашелестел где-то в бесконечной вышине, и, приоткрыв глаза, я увидела, что Латимер поднял надо мной каменную ладонь. Капли дождя не могли сюда проникнуть, он это сделал машинально, и мне вдруг сделалось уютно и спокойно.

Не такой уж он и скверный человек, каким хочет казаться. Просто привык носить маску язвительной дряни и наглеца — надо будет спросить, что такого случилось, что он ее надел.

Утром я проснулась от того, что сияние, созданное ректором, угасло. Лес наполнился зеленовато-золотым свечением: взошло солнце, проникло сквозь зонты из листьев, и лес ожил, запел птичьими голосами, зашелестел шагами животных. Поднявшись, я бесшумно прошла к Латимеру и не сдержалась, охнула и тотчас же зажала рот рукой.

На земле лежал тролль. Каменная башка сменила человеческую.

Почувствовав, что на него смотрят, тролль шевельнулся, открылись глаза — темные озерца без зрачка и радужки, и я услышала голос Латимера в своей голове:

— Судя по твоему виду, превращение состоялось.

Я смогла лишь кивнуть. Ректор поднялся и, повернувшись ко мне спиной, принялся ощупывать новое троллийское лицо.

Никакие Капельки Живы ему теперь не помогут.

Я ждала, что у Латимера начнется истерика. Все-таки понять, что ты окончательно превратился в каменную глыбу — это как минимум тяжело и больно. Такие вещи способны вогнать в отчаяние даже самое стойкое сердце. Но Латимер обернулся, круглая каменная физиономия, которая уже начала обрастать травой, дрогнула в подобии улыбки, и голос в голове предложил:

— Ну что? Позавтракаем и в путь?

Да, я, пожалуй, недооценивала ректора. Держался он всем на зависть.

После завтрака я собрала немногочисленные пожитки, ректор протянул ладонь и, когда я забралась на нее, бережно пересадил на свое плечо.

— Прополи-ка там травку, — попросил Латимер. — Ухо щекочет.

Я принялась аккуратно выдергивать траву — по счастью, она не успела пробраться глубоко в складки. А ректор зашагал по лесу — быстро, плавно, куда там экипажам и даже поездам!

— Если что, будешь перевозчиком, — сказала я. — Деньжищ на этом поднимем тьму-тьмущую!

— Ты совсем, что ли? — гневно осведомился ректор.

Сова, которая сидела на ветке, удивленно повернула лупоглазую голову в нашу сторону. Смотри, птица, смотри: когда ты еще такое увидишь? Ректор академии магии превратился в тролля, идет спасаться и везет на плече деревенскую травницу!

Тут есть, чему удивляться.

— А что? — ответила я вопросом на вопрос. — Кто еще предлагает такой аттракцион? Конкурентов у нас нет, сможем брать любые деньги. Двигаешься ты осторожно, никто не упадет… за отдельную плату еще и траву твою будут выдергивать! Да мы станем богаче королей!

— Если не замолчишь, я тебя сейчас на верхушку дуба посажу.

— Это ты просто не прикинул все выгоды своего положения. А когда прикинешь, успокоишься — тогда и заживем!

Так мы и шли, обмениваясь шуточками и любезностями, пока впереди не замаячил бледно-голубой просвет в зелено-золотом дубовом царстве, и не повеяло горечью и жаром.

Вскоре деревья стали меньше, их прямые ровные стволы начали искривляться, и наконец мы вышли на Меровинское нагорье. Местность была похожа на каменную салфетку, скомканную и брошенную на землю. Впереди я заметила провалы, над которыми курился дымок, и спросила:

— Там драконы, да?

Вроде бы, когда ты путешествуешь с троллем, тебе нечего бояться. Но мне вдруг сделалось жутко. Что-то в глубине души пришло в движение, и я сразу же услышала недовольную мысль ректора:

— Да, там драконы. Возьми себя в руки, у тебя уровень энергии скачет.

— Тебе вроде бы уже нечего бояться, — заметила я. Каменная голова повернулась в мою сторону и Латимер ответил:

— Ты просто невозможная женщина, Беатрис.

— За это я тебе и нравлюсь, — пошутила я. Обычно шутки помогали мне успокоиться, но сейчас ничего не вышло. Да и Латимер вдруг повел плечом, и я ощутила, как по моим мыслям прошла прохладная волна, словно ректор хмыкнул.

Мы двинулись по едва заметной тропе, что вела среди каменных складок. Человек бы измучился на такой неровной дороге, но троллю было все равно: он плыл, словно лодка по тихому озеру. В одной из трещин я увидела сверкнувшую золотом спину и воскликнула:

— Там дракон!

— Мы здесь не для ловли драконов, — недовольно ответил Латимер и указал ручищей на запад. — Вон там я попал под выброс внутренних земных энергий. Если все успеем сделать, то…

Дракон высунул из трещины острую золотую мордочку, увенчанную сверкающим гребешком. Карие глаза смотрели на нас с нескрываемым любопытством, и я даже взвизгнула от восторга.

— Дракон! Настоящий!

— Ну вот что с тобой делать… — Латимер вздохнул, развернулся и, в несколько шагов добравшись до расщелины, протянул лапищу и выхватил дракона. Поднял так, чтобы я его рассмотрела, как следует.

— Довольна?

Дракон нисколько не испугался: легонько посвистывая, он с интересом рассматривал меня, а я его. Потом он потянулся ко мне, пофыркивая и выбрасывая струйки дыма из ноздрей, и я осторожно дотронулась до его головы. На ощупь дракон напоминал сумочку, которая долго лежала на солнце и нагрелась.

— Фыр! — довольно воскликнул он и повернул голову так, чтобы надбровья оказались под моими пальцами. Я осторожно почесала их, и дракон зафырчал так, что Латимер усмехнулся и покачал головой.

— Надо же. Никогда не видел, чтобы драконов так быстро приручали, — признался он. Аккуратно опустив зверя на землю, ректор зашагал дальше, а дракон весело припустил за нами, продолжая фырчать и свистеть.

— У меня много разных талантов, — сообщила я. — Я вообще хорошо приручаю всяких диких.

— Я уже заметил, — уклончиво ответил ректор, и я вдруг ощутила, как заледенели ноги.

Это было странно. Воздух нагорья был теплым и сухим, солнце сияло в бледно-голубом небе, и мне просто не от чего было так закоченеть. Но за несколько мгновений я превратилась в настоящую ледышку, и озноб затряс тело так, что Латимер остановился.

— Просто потерпи немного, — произнес он с неожиданным сочувствием и чуть ли не с нежностью. Я так этому удивилась, что даже про озноб забыла. — Мы уже почти на месте, тебя так знобит из-за того, что твой дар в конфликте с этим местом.

Я вцепилась в каменное плечо и спросила:

— Что я должна делать, Ник?

Мне вдруг стало жаль, что наше странное путешествие совсем скоро подойдет к концу. Мы вернемся домой, я получу деньги, а ректор Латимер снова засядет в главной башне академии и продолжит гонять своих студентов и преподавателей. Пришла тоска — такая густая, что в носу защипало и захотелось плакать.

— Я сейчас тебя опущу на землю, — сказал Латимер, продолжив путь, и дракон радостно засвистел, словно решил, что его немедленно примутся чесать и гладить. — Ну и… попробую произнести заклинание. Ты запомнила дорогу отсюда?

— На память не жалуюсь. Вот только не говори, что мне придется возвращаться одной.

— Это возможно, — уклончиво произнес ректор и, не давая мне спорить и возмущаться, добавил: — Так, вот… да, вот здесь это и случилось. Я наклонился и…

Каменная ручища быстро и осторожно опустила меня на землю, и дракон сразу же прижался гибким тонким тельцем к ногам, пытаясь согреть. Мы стояли возле тонкой расщелины, и где-то там в глубине гудел огонь, выбрасывая розоватые отблески.

Я замерла, чувствуя, как…

Мне сделалось жутко. Очень жутко. Дар, который я иногда воспринимала как крошечный огонек свечи, вдруг поднялся гудящим огненным столбом до неба — я почти увидела ревущее пламя!

— Началось, — пробормотал Латимер. Тролль со скрежетом опустился на колени, склонил голову, и мой огонь ударил его в спину и плечи.

И в тот же миг навстречу ему вырвался ревущий огненный поток из-под земли — закружился вокруг ректора, окутывая его дымом и кроваво-алым туманом. Я сделала шаг назад, потом еще один и еще, и вдруг почувствовала себя кувшином, из которого выливалась вода.

Мой дар уходил, уходил навсегда. Я теперь даже травницей не смогу быть — это вдруг стало ясно с такой опаляющей жестокой четкостью, что даже для жалости места не нашлось.

Удар! Земля содрогнулась, словно пыталась сбросить нас в огненную пропасть, и пылающий водоворот, который окутал Латимера, вдруг рассыпался потоком искр.

Уже теряя сознание, я увидела, как ректор протягивает мне руку — обычную, человеческую.

Несколько недель спустя.

— Большая мера листьев любараны, пожалуйста.

Покупательница протянула мне десять дукатов, я убрала деньги в кассу и улыбнулась ей на прощание. Без капель дара я больше не могла быть травницей, но денег, которые заплатил Латимер, хватило, чтобы купить аптеку.

Судя по тому, что Эмили Уотермун вылетела из академии, нас хотела убить именно она. Я видела ее мельком, когда она ехала в открытом экипаже на вокзал, вытирая слезы. Красивая девушка. Красивая и злая.

Что ж, хотелось надеяться, что ректор теперь будет счастлив.

Пока мы с Латимером путешествовали, Бонни, которая сейчас вовсю готовилась к свадьбе со своим обожаемым Шоном, наконец-то получила патент на торговлю мелкими артефактами, и аптека ей была теперь без надобности. Я перекупила ее, встала за прилавок и продолжила свою маленькую жизнь.

На вывеске аптеки красовался дракон. Настоящий дракон, которого я назвала Пряником, шнырял по округе, радуя и немножко пугая народ. Он требовал, чтобы ему чесали надбровья, обожал, когда на его спине сидели местные кошки, и притаскивал в дом сердолики и аметистовые друзы. Если бы не он, я бы совсем пала духом.

Пусть мой дар был мал, но он был мой. Я плохо представляла себе жизнь без него — но все-таки проживала день за днем, постепенно привыкая к тому, что стала пустышкой.

…я пришла в себя, когда Латимер похлопал меня по щеке. Он еще не успел одеться, и я завороженно уставилась на его крепкое сильное тело. Под светлой кожей так и перекатывались мышцы, и рука невольно тянулась к ним — дотронуться, почувствовать, какова на ощупь эта плоть. Я машинально посмотрела ниже, туда, куда от пупка убегала дорожка рыжеватых волос, и взвизгнула:

— Да прикройся же ты!

— Ожила, — довольно ответил Латимер, и дракон весело фыркнул паром мне в лицо. Прянув в сторону огненной лентой, он нырнул под землю и вернулся через мгновение, держа в зубах что-то сияющее. Латимер, который тем временем открыл Кармашек и вытащил стопку своей одежды, довольно кивнул.

— Добытчик! Теперь ты просто обязана взять его себе.

Я со стоном села, стараясь не смотреть в сторону одевающегося ректора. Дракон аккуратно положил мне на колено золотой самородок, размером с кулак взрослого мужчины, и радостно засвистел: вот, мол, каков я! Молодец, молодец? Скажи, что я молодец!

— Да ты ж мой молодец… — улыбнулась я и спросила: — У нас получилось? Правда?

Ректор кивнул. Он выглядел сейчас очень довольным — и совсем другим. Без следа той тяжелой заносчивости и властности, которые прежде окутывали его, словно плащ.

Возможно, теперь его будут называть не Каменным ректором, а как-то иначе. Он изменился за время нашего короткого путешествия, но пока и сам не понял этого.

— Получилось, — кивнул он. — Спасибо, Беатрис, ты получишь все, что я пообещал… — Латимер сощурился, пристально глядя на меня, и под его тяжелым оценивающим взглядом я снова похолодела, почти теряя сознание. — Кроме учебы в академии. Сейчас в тебе вообще нет дара, ни капли.

Я утвердительно качнула головой, стараясь не разрыдаться от нахлынувшей тоски. Латимер понимающе улыбнулся.

— Я добавлю к обещанной сумме еще три тысячи дукатов. Это хорошая компенсация, Беатрис.

С этим не поспоришь.

Потом, окончательно одевшись и приведя себя в порядок, Латимер запустил в небо заклинание, которое развернулось потрескивающим алым цветком. Через несколько мгновений прямо из воздуха появился такой же самобеглый экипаж, в котором мы начали наше путешествие, и из него выглянул старец, поивший Латимера зельями в академии.

— Вы живы! — воскликнул он. — Слава Господу и всем святым Его!

— Жив, — довольно ответил ректор. — Можем возвращаться домой, Персиваль!

Экипаж мчался так, что до дома мы добрались уже вечером. Меня высадили возле ворот, дракон выпрыгнул и помчался к дверям дома, а Латимер осторожно пожал мне руку и произнес:

— Беатрис… еще раз спасибо тебе за все.

— И тебе тоже, — ответила я, стараясь не разреветься прямо при ректоре: это было бы ужасно глупо. — Я рада, что смогла тебе помочь, Ник.

— Чек пришлют завтра утром, — ответил Латимер и вдруг замялся, словно хотел сказать что-то совсем другое, но ему никогда еще не приходилось говорить таких слов, и он не знал, как с ними быть. — Доброй ночи!

Я натянуто улыбнулась, и Латимер скрылся за дверцей — наверно вздохнул с облегчением там внутри. Экипаж рванул в сторону академии, а я так и осталась стоять у ворот своего дома, пытаясь осознать и принять: путешествие закончилось. Все закончилось.

И душа моя разорвана в клочья. Потому что я ждала…

Потому что я дура набитая, вот почему.

— Беатрис вернулась! — заорал десятилетний Шон и от восторга едва не сверзился с соседнего забора. — Беатрис вернулась! Дракона привезла!

Я попыталась было сказать себе, что все хорошо. Что я теперь богачка с золотом, ректорскими деньгами и ручным драконом — да в мужчинах-то рыться буду теперь, как в сору! Что мне тот ректор Латимер, тьфу на него, и не видеть бы никогда!

Но в носу вновь предательски защипало, и слезы все-таки подступили к глазам. Я отперла дверь, вошла в дом и наконец-то позволила себе расплакаться.

— Пряник!

Пряник влетел в аптеку, нырнул за прилавок и, с веселым видом сев на пол врастопырку, протянул мне что-то в пасти. Я взяла коробочку, открыла ее и увидела изящное обручальное кольцо с бриллиантом.

— Пряник, ты что! — воскликнула я. — Нельзя брать такие вещи, это чужое! Немедленно верни, где взял!

Пряник развалился на полу и подставил пузо: мол, давай, чеши, тут добытчик добычу принес! Я испуганно посмотрела на кольцо — оно было прекрасным и стоило баснословных денег — и захлопнула коробочку.

— У кого ты его стащил?

— Фыр! — ответил Пряник и выпустил пар из ноздрей. Я сняла с крючка ошейник и поводок и принялась надевать все это добро на дракона.

— Пойдем, покажешь, кого ограбил, пока Грег не пришел нас с тобой арестовывать за воровство.

Пряник вздохнул. Мол, где твоя благодарность, хозяйка, я для тебя стараюсь! Я вышла из аптеки, повесила табличку “Закрыто” и, запирая дверь, произнесла менторским тоном:

— Одно дело сердолики и аметистовые друзы. Мы их продаем Бонни под основы для артефактов. А другое дело чужие вещи, нас с тобой за такое могут в тюрьму посадить? Хочешь в тюрьму, Пряня?

— Фыр!

Наверно, это означало “Хочу куда угодно, но с тобой”. У Пряника оказались повадки и собаки и кошки, он был очень ласковым и пройдошливым, и рядом с ним невольно становилось спокойнее и теплее.

— Фыр!

Дракон мотнул головой, я посмотрела туда, куда он указывал, и замерла, увидев Латимера. Каменный ректор быстрым шагом двигался по улице, пристально глядя по сторонам. Мы не встречались несколько недель, и я заметила, что он выглядит намного спокойнее и мягче, чем в тот день, когда вошел в аптеку Бонни.

И костюм у него был роскошный. Светлый, дорогой, пошитый по последней моде — такой, словно Латимер собрался жениться.

Нет, он правда выглядел как чей-то жених, а Пряник украл у него обручальное кольцо для невесты. Я улыбнулась, надеясь, что улыбка не выглядит неестественной или натянутой, и помахала ему рукой.

Латимер заметил меня, засиял, как именинник, и помахал в ответ. Подошел — я протянула ему коробочку с кольцом и сказала:

— Привет! Кажется, Пряник стащил это у тебя.

— Привет, — произнес ректор, взяв коробочку. Щелкнул крышкой, убедился, что кольцо не пострадало и никуда не делось, кивнул. — Я отвлекся буквально на мгновение, а он уже улепетывал с кольцом.

— Прости, — я продолжала улыбаться, и от этой улыбки уже лицо сводило. — Я ему уже объяснила, что воровать нехорошо.

Латимер рассмеялся, провел ладонью по волосам и ответил:

— Ну вообще это было не совсем воровство. Он принес кольцо по назначению, правда, я хотел это сделать сам.

Вот тут я перестала улыбаться. Посмотрела на ректора очень серьезно: он выглядел растерянным и не шутил.

— В каком смысле? — уточнила я. Латимер вздохнул.

— Я о многом думал все это время и понял одну вещь, — сказал он. — Понял, что хочу, чтобы рядом со мной была смелая женщина. Которая полезет в любую заварушку и справится с ней со мной на пару. Единомышленница.

— Если ты так же читаешь лекции студентам, то неудивительно, что потом приходится на них орать, — сказала я. — Потому что о чем ты сейчас вообще?

Латимер издал раздраженный гудящий звук.

— О том, что разумные люди понимают сразу, а неразумным приходится разжевывать, — ответил он. — Я купил это кольцо для тебя, Беатрис. Потому что хочу, чтобы ты стала моей женой, что тут непонятно?

От волнения у меня даже живот заболел. Да уж, предложение было вполне в духе Ника Латимера.

Предложение. Ректор Латимер сделал мне предложение.

— Ну… да, я не сразу поняла, что это именно предложение, — ответила я. — Но… это неожиданно, да.

Латимер завел глаза к небу. Прохожие смотрели на нас с нескрываемым интересом. Да уж, тут есть, на что потаращиться, об этом сплетни пойдут на весь город.

— Я все обдумал, — продолжал Латимер. — Мы спокойно можем пожениться, потому что в академию ты теперь при всем желании не поступишь.

Я усмехнулась. Ну, Латимер в своем репертуаре.

— То есть, если бы могла поступить, ты бы предложения не сделал?

— Я хотел бы избежать даже намеков на непотизм, — ректор посмотрел на меня, оценил выражение лица. — Фаворитизм. Блат.

— Я знаю значение всех трех слов, — мне вдруг сделалось смешно, когда я представила, что мы будем вот в таком тоне разговаривать всю жизнь. Латимер устало вздохнул.

— У меня пара через полчаса, а еще надо добраться в академию. Короче: ты согласна или да?

Вот тут я уже расхохоталась в голос, уткнулась лбом в его рукав, пытаясь удержаться на ногах от смеха, и Латимер рассмеялся тоже. Так мы и стояли, как два дурацких дурака, заливаясь хохотом, а потом я ответила:

— Согласна. Да.

— Пряня! Да Пряня же! Немедленно положи на место!

Пряник проскакал через комнату Эвелин и ткнулся мордочкой мне в руку, передавая брошь. Я с улыбкой прошла к дочери, которая с серьезным видом стояла перед зеркалом и, пришпиливая брошь к ее плечу, подумала: как же она похожа на Ника! Такие же темные волосы, такое же упрямое выражение лица, такая же самоуверенность и стойкость.

— Ну вот почему он вечно все таскает? Пряник, почему ты такой вредитель у нас? — задумчиво спросила Эвелин, рассматривая свое отражение. Платье, которое она выбрала для защиты диплома, было по фасону таким же, как мое свадебное: аккуратный небольшой вырез, рукав до середины руки и тонкий поясок под грудью. Вот только цвет был насыщенно-синий, строгий.

— Такова его природа, — ответила я. — После защиты диплома можешь съездить с отцом на Меровинское нагорье, раздобудешь себе такого же Пряника.

Дракон даже фыркнул и презрительно отвернулся от нас, давая понять, что никаких других Пряников он в своем окружении не потерпит. Даже академический дракон, который жил в оранжерее, не стал его другом.

— Мне хватит и этого врединки, — Эвелин присела на корточки рядом с драконом и принялась его наглаживать и начесывать. Пряник тотчас же рухнул на спину, довольно подставляя под пальцы то пузо, то мордочку.

Когда-то он катал маленькую Эвелин на спине. А потом просто бегал с ней, как собачка.

— Как думаешь, я справлюсь? — спросила Эвелин, выпрямившись. Я ободряюще улыбнулась и сжала ее руки в своих.

— Конечно, сдавать экзамен, когда твой отец в комиссии, — дочка завела глаза к потолку так же, как это делал Латимер. — Трудное дело, да. Он всегда старается избежать даже намеков на фаворитизм, непотизм и блат.

Это точно: за годы учебы Эвелин пришлось доказать, что она одна из лучших волшебниц своего поколения по талантам, а не по тому, что отец возглавляет академию. Она была умница, моя девочка. Сильная, смелая, талантливая.

Я знала, что у нее все получится. Скоро она будет держать в руках свой золотой диплом с отличием.

— Но ты справишься, Эв, — продолжала я. — Потому что я не знаю волшебницы, талантливее тебя.

Эвелин улыбнулась, мы обнялись и она сказала:

— Мам, мне так жаль, что твой дар не вернулся.

— Зато у меня есть ты, — ответила я. — Есть твой отец, он, конечно, бывает невыносим, но мы друг друга любим. А возглавить распределяющее отделение я смогла и без дара.

Та часть академии, которая направляла выпускников на работу, подчинялась Министерству труда, а не магии и образования, и Латимер был мне не командир.

Эвелин кивнула. Еще раз посмотрела на меня, улыбнулась и сказала:

— Все. Я пошла.

Я кивнула и обвела ее кругом, благословляя. Когда дочка вышла из комнаты, я взялась было за раскладывание украшений обратно по шкатулкам, но в это время в дверь заглянул Латимер.

— Ушла? — спросил он. — О чем вы говорили?

— О том, откуда берутся такие невыносимые отцы, — с улыбкой ответила я. — Но пришли к выводу, что все равно тебя очень любим.

Латимер улыбнулся в ответ. Уж такой была наша семейная жизнь, с шуточками и прибауточками, но другой я не хотела.

— А я утром подумал: как быстро она выросла, — признался Ник. — Вроде бы только что катал ее на шее, а сегодня должен принимать защиту диплома.

— Я понимаю, что тебя уже не переделать, — сказала я. — Но все-таки будь с ней помягче, она очень волнуется.

Латимер неохотно кивнул.

— Мне пришло личное письмо из Министерства магии по ее поводу, — сообщил он. — Осенью ждут в столице, министру нужна помощница.

Я прижала пальцы к губам. Опустила руку.

Как далеко и высоко полетит наша девочка. Серебряная наша птичка.

Могла ли я это представить, когда мы с Латимером шли через Зингорские леса?

— Я подготовлю документы по направлению, — ответила я, подошла к Латимеру, и он крепко обнял меня. — Ох, Ник. Она и правда так быстро выросла, и стала такая умница…

Мне захотелось плакать, но это были светлые слезы. Детям положено улетать из родительского гнезда, нет ничего печальнее птенца-переростка. И это было хорошо, это было славно и правильно — но в носу все-таки щипало.

— Я задам ей самые легкие вопросы, — пообещал Латимер. — В конце концов, иногда это можно позволить.

Я кивнула. Так мы и стояли в обнимку, и я слышала, как в груди мужа гулко стучит сердце, а за окнами шумела весна, утекая в светлое солнечное лето.

И как все-таки хорошо, что иногда можно стать настоящим человеком, побывав троллем!