Кто бы мог подумать, что мои сборы на встречу с девчонками пройдут с таким огоньком.

У меня даже рот приоткрывается от пикантного зрелища.

Вот это вышла на балкон.

Надо чаще дышать свежим воздухом, однако.

Застываю с чашкой у рта, вытаращив глаза. Стою не дыша, даже не моргаю.

Нет, определённо, мне и пятнадцать минут назад было нескучно.

Несмотря на шумоизоляцию в квартире, благодаря открытым окнам я имела возможность насладиться женскими стонами и криками определённого сорта. Эта радость бесила меня неимоверно.

Я уже обзавидовалась вся.

Буквально изошла на повидло.

Я и так проснулась не в духе и шлялась по квартире в образе разозлённой кикиморы.

Перелёт с двумя пересадками, занявший почти сутки, высосал из меня все силы. Ещё и выяснилось, что мой багаж отстал где-то в Шанхае. Брат, встречавший меня в аэропорту, подколол, что, мол, все за границу мотаются бабло рубить, а его сестра вернулась без трусов.

Очень смешно. Ха-ха.

До кровати я добралась уже под утро и выключилась, едва смыв остатки макияжа.

Ясен пень, сегодня я счастливый обладатель больной поясницы и опухшей физиономии. Какое уж тут настроение? А надо чесать к девкам, отдавать сувениры, которые в отличие от трусов в наличии, ибо путешествовали в ручной клади.

Это надо вычёсывать колтун, рисовать лицо, влезать в каблы…

Только совокупляющихся бабуинов мне не хватает.

Полчаса почти уже стенают. Немыслимо! Где-то нашёлся мужик, который держится дольше десяти минут? Не верю.

Хотя… стенает только женщина. Может, она там одна?

Да ну вряд ли.

Такой концерт устраивается только для зрителя. Нормальная женщина в моменты самоудовлетворения тиха и сдержанна. Так что мартышка явно для кого-то старается.

Раздираемая нездоровым любопытством, я подхожу сначала к одному окну, потом к другому и вычисляю, что эта похабень происходит буквально за стенкой моей спальни. С той квартирой я делю лестничную площадку.

А если это не разовая акция?

Мне теперь, что же, и окна не открывать?

Соседей я своих не знаю. Квартира раньше принадлежала брату, и пока он тут жил, дом был почти не заселён, и соседние апартаменты пустовали. Брательнику было в самый раз, чтобы устраивать шумные вечеринки, но потом он купил себе новую хатку, а ключи от этой отдал мне. Нос я воротить не стала, однако пожить толком здесь не успела, улетев на очередную стажировку. И вот вернулась только спустя полгода.

Барышня, прости господи, визжит как оголтелая. Страшно представить, что с ней там делают.

Да божечки мои, что ж так истошно-то?

Её там, как тюбик, выдавливают, что ли?

Или это из серии натянуть сову на глобус?

У меня давно мужика не было, но я ещё не забыла, как это происходит. Это определённо не похоже на натуральный секс. Вот точно порнуху кто-то смотрит. Почему не делать такое в наушниках?

Так я себя успокаиваю, против воли продолжая прислушиваться к звукам.

Там прям животное какое-то. Ёбарь-террорист. Таких в природе не бывает.

Но когда о стену спальни начинает стучать спинка кровати с той стороны, я охреневаю окончательно. И от ритма, и от темпа, и от бесстыдства людей, занимающегося подобным, когда у некоторых, не будем показывать пальцем в зеркало, уже всё практически зарубцевалось.

То есть это они там вживую?

Это вообще скотство.

Я не нанималась терпеть такое. У меня ощущение, будто это меня того…

А мужика почему-то неслышно.

Или он не в таком уж восторге, или я не знаю что.

Может, за него пора начинать волноваться? Принести ему грелку со льдом для паха? Кажется, ему понадобится.

Бабца переходит на ультразвук и, судя по всему скоро, должна начать имитировать оргазм. Я уже болею за неё как за родную. Если все кончат, то, надеюсь, они заткнутся, и я смогу начать свои сборы в девчачий свет.

О! Вот и мужской рык.

Женский писк.

Стена ещё пару раз сотрясается, осквернённая репродукция Рериха падает с гвоздика под наш общий стон. Их и мой.

— Мне надо выпить, — сиплю я, остро жалея, что бросила курить.

В воцарившейся тишине затягиваю потуже пояс старого страшного халата и шаркаю на кухню, чтобы, наконец, запустить кофеварку.

Пока я шарюсь по пустым полкам, на лестничной клетке происходит что-то интересное. Прижав к пузу банку с сухими сливками, я рысью щемлюсь в прихожую и прилипаю к глазку.

Увы, видно не так много. Открытая дверь соседней квартиры перекрывает мне обзор, но судя по тому, что снаружи оказывается голосистая фемина, моим соседом является тот, кто её плющил. Девица выглядит на двадцать, и в её юбке вряд ли больше сантиметров. Она поправляет огромные колыхающиеся буфера под тонкой футболкой.

Я кошусь себе на то место, где у других женщин грудь.

Зато не отвиснет.

Вот.

А быстро он её выставляет. Прям снял с члена, и в добрый путь.

Мне опять слышно только мартышку. Что-то про новую сумочку, и следом все эти «котики, сюси-пуси». Правда, прощание заканчивается быстро, и восходящая порнозвезда нашего подъезда скрывается в кабине лифта, а дверь в развратошную с лязгом закрывается.

Тьфу.

Возвращаюсь на кухню не солоно хлебавши.

Кофе как раз готов. Я откусываю купленный ночью по дороге из аэропорта круассан. Гадость какая. А выглядел перспективно.

Выбрасываю в мусорку. Всё бесит. Кошмарный день.

Жратвы в холодильнике, естественно, нет.

Во-первых, меня не было полгода, а во-вторых, повара дома не готовят.

И кондитеры, которым я являюсь, тоже. На работе хватает.

Повздыхав, я смиряюсь с тем, что пожрать получится только на встрече с девчонками, и выхожу на балкон с чашкой, чтобы оценить температурный режим. Прогноз погоды — это, конечно, хорошо, но когда он был верным?

Не успеваю я сделать глоток кофе, как на соседнем балконе открывается дверь, и выходит ОНО.

В смысле, он.

В смысле, мужик.

Тот самый ебака грозный.

Он, как и я, не с пустыми руками. Длинные пальцы держат широкий низкий стакан, заполненный на треть янтарной жидкостью. Не то коньяк, не то вискарь. Но это ладно. Взрослые люди имеют право пить что хотят, даже если у них ни стыда, ни совести.

А тут с первого взгляда понятно, что и с тем и с другим у мужика напряг.

Такой же шкаф, как мой брат, только весь в мышцах. Прямо центнер, наверно, весит. И всё это мускулистое богатство предоставлено мне для осмотра, потому что, когда девица ушла, не только я провела время с пользой. Сосед сходил в душ и покрытый каплями воды выперся на балкон в одном полотенчике на бёдрах. Очень-очень коротком полотенчике.

С улицы-то, может, и непонятно, что тут неглиже, а мне вот видно отлично.

Мужик, стоя ко мне спиной, не знает, что светит своими прелестями. В другой руке у него телефон, с которого он чего-то читает. А я продолжаю пялиться на жгуты мышц, обнимающие рёбра.

И тут происходит диверсия.

Полотенце начинает своё плавное, но неуклонное скольжение вниз и беспрепятственно падает на пол.

Сосед почему-то остаётся к этому факту полностью равнодушен, чего нельзя сказать обо мне.

Когда крепкие загорелые ягодицы предстают передо мной, я, не сдержав чувств, всхрюкиваю.

Мужик резко оборачивается ко мне, ослепляя своими статями.

Ибо я тут же пялюсь туда, где по моим прикидкам должны быть опухоль и отёк, если уже не мозоль.

Не, ну теперь понятно, чего девица пищала.

Я нервно облизываю губы.

Сосед же окидывает меня взглядом от макушки до пяток и хмыкает:

— Боюсь, детка, тебе ничего не светит. Ничего личного. Такая пигалица, как ты, просто лопнет.

— И в каком месте я пигалица? — булькаю я.

Никак не могу успокоиться, снова и снова переживая момент позора.

Что может быть унизительнее, чем быть отвергнутой тем, кем даже и не интересовалась?

Девки давятся от смеха.

— Фрося, — сложив руки на большом животе, дипломатично вклинивается Яна Левина, — тебя трудно назвать фигуристой. Личность у тебя, может, и масштабная, а вот телосложение — субтильное.

— Предпочитаю считать, что я изящная, — ворчу я. — И дайте подушку под задницу, я опять почти под столом сижу. Зачем такие низкие диваны делать?

Я удалась в матушку, а она из тех, про кого говорят: «Маленькая собачка и до старости щенок». Миниатюрная я, никакая не пигалица!

Вечно я терплю насмешки со стороны амбалов, начиная с брата, который ростом пошел в папу, и заканчивая ногастыми подругами. Еще и сосед туда же.

Алла Медведева не такая стерлядь, как Янка, и старается ржать не так откровенно. Даже сочувственно протягивает мне бокал просекко.

— Да тебя сжечь надо! Ведьма! — вздыхает она. — Я тут постоянно на диете, а ты кондитер, и ни одного лишнего грамма.

Да уж горячей милфой мне не быть. Ни сисек, ни задницы. Зато волосы красивые, и я гибкая.

— Перцевая, — окликает меня Сашка, — так что ты можешь рассказать нам об этом негодяе.

— Он обрезанный, — отзываюсь я.

Ну а что? Больше я о нем ничего не знаю. Ну и он везде брюнет.

Новый всплеск хохота за нашим столом привлекает внимание со стороны других посетителей. Какие-то дяденьки начинают игриво подмигивать.

— Если он еврей, — влезает со своим опытом Левина, которая теперь Бергман, — то наверняка хороший семьянин.

— Он и татарином может быть, — хмыкает Медведева.

Я закатываю глаза.

— Ну так иди и спроси у него национальность. Молодгвардейская, сто девяносто три, восемьдесят девять.

Сашка закашливается, и у нее просекко идет носом.

Девки тут же делают стойку, предчувствуя сплетню или новость.

Отплевавшись, подруга выдает:

— Я точно могу тебе сказать, что он не еврей, не татарин. И семьянином там и не пахнет.

— А ты откуда знаешь? — ерзает Левина. Беднягу, сейчас разорвет.

Да и у меня просыпается любопытство. Уж не приходилось ли стонать самой Сашке в соседней квартире.

— Я могу ошибиться в номере квартиры, конечно, — тянет она. — Но думаю, что я все-таки права. В этот дом переехал Артемьев.

Медведева и Левина синхронно присвистывают, вызывая у меня чувство иррациональной зависти. Никогда не умела свистеть.

— А он тебе член показывал? С чего ты взяла, что у него обрез? — пристаю я.

Сашка морщится.

— Козина проболталась.

Так, есть какая-то Козина, которая знает болт Артемьева как свои пять пальцев.

— Это такая сисястая? — уточняю я, вспомнив дойки на ножках.

— У него все сисястые, — вздыхает Сашка.

Все? То есть их много? Там конвейер?

У Сашки, кстати, полная четверка. Подходит. Я впиваюсь взглядом в ее лицо и пытаюсь взять нахрапом:

— И как он в койке? — ну жуть же, как интересно, чего он тридцать минут делает, чтоб баба не уставала визжать.

— Не-не, — отмахивается она. — У нас абсолютное несовпадение. Мы друзья. Это был бы практически инцест.

Смотрю недоверчиво. Как можно дружить с тем, что я видела?

Оно для этого не предназначено. Только для сурового и беспощадного порева.

Левина вздыхает:

— Какой генофонд пропадает…

Ну так-то да. Сына от такого родить — прям выбить десять из десяти. Это, конечно, если фактурой ребенок пойдет в него, а мозгами в меня.

— А ты его тоже, что ли, знаешь?

— Ну да. Экстерьер там великолепный, как говорит Беда.

— В общем, — продолжает Сашка, — если ты очень чувствительна к подобным… э… звукам, то лучше съезжай.

Я тут же ерепенюсь. Буквально шерсть на загривке дыбом встает.

Еще я из-за какой-то кобелюки буду менять шикарную хату в элитном доме, доставшуюся мне с щедрого барского плеча брата. То есть на халяву.

— А может, лучше сделать так, чтобы он сам съехал? — надуваюсь я.

Все девчонки устремляют на меня свои взгляды, и в них читается: «Кажется, назревает что-то интересное».

— Даже не думайте! — открещиваюсь я. — Это вовсе не то, о чем вы подумали! Мне и даром такой козел не нужен. Вы бы видели, как он девицу выставил!

— Ну да, — с умным видом кивает Левина.

— Конечно, не нужен, — хитро поддакивает Медведева.

Сашка сверкает глазами и молчит.

Ой все. Я делаю лицо.

— Так все. Закрываем тему. Я надеюсь, этого одаренного больше не встречать!

— Это будет сложно, — хихикает Алка.

— Да мы даже сейчас в его ресторане сидим, — хмыкает Саша.

Я тут же хватаюсь за меню. Ну-ка, ну-ка. Посмотрим, что тут за десерты. Пропекают ли, не передерживают… Или как с той сисястой…

Мне вообще пора закусить, а то я только пью, и в голове уже шумит игристое.

Попросив девчонок сделать заказ, если подойдет официант, я отправляюсь мыть руки.

И, походу, сворачиваю куда-то не туда.

Одна из дверей, мимо которых я иду, вертя головой в поисках заветной комнатки, открывается, и оттуда выходит растрепанная краснощекая девица, на ходу оправляющая юбку. Вот невооруженным взглядом видно, чем она занималась. У меня возникает ощущение, что все вокруг только и делают, что занимаются сексом, а меня с собой не берут.

— Извините, вам сюда нельзя, — заметив меня, начинает тараторить свеже удовлетворенная стерва. — Это административная часть…

— Кто там? — из-за не до конца закрытой двери раздается хриплый баритон, который я сегодня уже слышала.

Да ну на…

Не может быть.

Но на пороге нарисовывается знакомый громила. И даже одетый.

Меня он тоже признает и, прищурившись, приветствует:

— Пигалица.

___

Про то, как худела Алла Медведева, можно прочитать в романе «Дерзкая на десерт» [https:// /shrt/txxX]

А как Яна Левина обрела семьянина, можно узнать в истории «Ставка на невинность» [https:// /shrt/txqX]

Мои пирожочки, приветствую вас в своей новинке.

Мы дождались отдельной истории Демида Артемьева. Только вот жизнь его столкнула с Фросей Перцевой, а эта барышня соответствует своей фамилии на все 100 %! Будет нескучно)))

Если история вас зацепила, пожалуйста, поставьте звездочку «мне нравится», и, если хочется что-то сказать, не стесняйтесь комментировать, и, конечно, добавляйте книгу в библиотеку. Это можно сделать на странице книги: https:// /shrt/txrz

Эти простые действия очень помогают автору. Я всегда очень волнуюсь, что роман не понравится. Не дайте лапкам опуститься.

Спасибо за то, что читаете!

Мы с девочками слишком долго сегодня обсуждали член этого индивида, поэтому я с трудом удерживаю взгляд на уровне его лица. Но глаз все равно косит в сторону паха.

И засранец это замечает.

Его губы, на мой взгляд чересчур красивые для мужчины, растягиваются в ехидной улыбке.

— А ты настойчивая, да?

— Что? — ахаю я.

Этот самодовольный самец думает, что я его преследую?

Да офигеть просто! Я, что, писюлей никогда в жизни не видела?

Нет, таких, конечно, не встречала, но он-то об этом не знает! Может, я андролог!

А больше в этом хаме и посмотреть не на что.

Ну задница отличная, мышцы, плечи… Но это все не о чем.

Хотя, кажется, кое-кто со мной не согласен.

Девица явно никуда не торопится. Она не уходит и сверлит меня таким взглядом, будто я сперла у нее кусок мяса.

Самое противное, что бы я сейчас ни сказала, это будет выглядеть жалким оправданием, поэтому я стискиваю зубы и не отвечаю на эту провокацию.

И кое-кто продолжает развлекаться за мой счет.

— Ты даже сняла ради меня шкуру старого енота, — ехидничает он. — Зря. В ней тебя как-то побольше было…

И похоже, имеется в виду не только грудь, которую наглец безуспешно ищет в вырезе моей кофточки, но и общую комплекцию.

Ну все. Моему терпению приходит конец.

Еще халат он мой будет критиковать!

— Зато ты, наконец, прикрыл свое изобилие! Боишься отморозить?

— Жалеешь, что не можешь согреть, да? — насмешливо прищуривается бабуин.

— В следующий раз пожертвую своим кофе! — обещаю я.

— Рассчитываешь, что следующий раз будет?

Пикировка прервана покашливанием девицы.

Тот, в ком я предполагаю того самого Артемьева, переводит недовольный взгляд на нее.

— Настя, ты еще здесь? — хмурится он. — У тебя работы нет?

Всхлипнув, очередные сиськи уносятся по коридору, стуча каблучками.

— И с этой, похоже, проблемы начинаются…

Нет, ну ты посмотри на него! Не хочешь терпеть женщину, не суй в нее свой отросток! Но я не успеваю высказаться, внимание мужика снова переключается на меня:

— А ты, деточка, — делает он шаг ко мне, — найди того, кто тебе по возрасту и… по размеру, — и еще один шаг, и в итоге я притиснута к стене не шибко широкого коридора. — А к взрослым дядям не приставай.

Мерзавец нависает надо мной, давит габаритами и буравит взглядом.

А у меня дар речи пропадает от возмущения.

Деточка? Не приставай? Взрослые дяди?

Да я сама взрослая! Мне почти тридцать! Тут, конечно, тусклое освещение, но не настолько, чтобы принять меня за малолетку! Это, сто пудов, он опять проезжается по моим далеким от женственности формам.

Меня сейчас разорвет. Мое гневное сопение в тишине оглушительно.

Напряженная пауза затягивается, дуэль взглядов продолжается, пока внезапно где-то не далеко кто-то не роняет поднос.

От неожиданности я на инстинктах подпрыгиваю и разворачиваюсь в сторону звона разбитой посуды. На моей кухне это обычно грозит испорченными десертами.

Спустя несколько секунд напряженного прислушивания я вспоминаю, где я, и что тут люди могут бить свою посуду сколько им влезет.

Я медленно выдыхаю и… чувствую, мужскую лапищу на своей груди.

Похоже, не только у меня срабатывают инстинкты.

Товарищ, прикрывая от неведомой угрозы, приобнимает меня.

Я перевожу взгляд с пятерни вольготно расположившейся в мягкой зоне на лицо вероятного Артемьева и всем своим видом даю понять, что я не в восторге от подобных вольностей.

На мгновение наглец сжимает мою мелкую сиську и, как пить дать, чувствует твердый сосок. Сглотнув, он отдергивает руку, как ужаленный.

Лапу-то он убрал, но по-прежнему стоит впритык и не сводит с меня темнеющих глаз.

Ой подумаешь, соски. Они у меня всегда стоячие. Но кое-то, видимо, решает, что это я от него так возбудилась.

Сосед подвисает, разглядывая уже свою ладонь, будто моя грудь там отпечаталась навсегда. Ну вот и моя очередь впечатлять «взрослых дяденек».

Отпихнув засранца, я поджимаю губы и интересуюсь:

— Где тут можно помыть руки?

— Прямо и направо, — отмерев, указывают мне направление.

Гордо вздернув подбородок, я покидаю поле битвы, уверенная, что последнее слово остается за мной.

Туалет я все-таки нахожу. Было бы очень стремно, если бы я продолжила метаться, но случается чудо, и инструкция соседа помогает.

Когда я возвращаюсь к девкам за стол, меня встречают так, будто я кругосветку совершила.

— Мы думали, что. Ты уже не вернешься, — с набитым ртом бубнит Левина. — Ты такое пропустила… Тут мой бывший нарисовывался со своей женой, но увидел меня и передумал ужинать здесь…

— Ты же не любишь апельсины? — поражаюсь я, заметив, что Янка почти трясущими руками запихивает в себя резаные дольки.

— Теперь люблю, — она намекает на капризы беременных. — Только Гере не сболтни. Они мне не дают апельсинов, говорят, что тогда у ребенка будет диатез. А если я не сожру апельсин, у меня будет невроз.

— Ты чего так долго-то? Там очередь, что ли? А то я тоже хочу, но твое длительное отсутствие меня пугает, — ворчит Медведева.

— Вы все накаркали, — огрызаюсь я. — Я напоролась на соседа. Похоже, Сашка права. Он и ваш Артемьев одно лицо.

— Тогда тем более непонятно, чего тебя так долго не было? Он тебе еще что-то показал? Ты оторваться не могла?

Я отвешиваю Алке подзатыльник.

— А вот и Демид, — хмыкает Сашка.

Мы смотрим в направлении ее взгляда. И точно. Он.

Заметив, что подруга собирается помахать ему рукой, я пинаю ее под столом.

— Не вздумай, — шиплю я.

Но поздно. Демид Артемьев нас замечает и, подняв в наигранном удивлении брови, направляется к нам. Я начинаю заранее беситься, и не зря.

Поздоровавшись с теми, кого знает, он, глядя на меня, задает вопрос:

— А это что у нас за пробник?

Наблюдая из окна такси, как мелькают вечерние огни родного города, я чувствую, что веселье улетучивается вместе с искрящимися пузырьками игристого.

Я рада, что повидалась с девчонками.

Мои стажировки, одна сменяющая другую, не позволяют встречаться с ними часто, и иногда мне кажется, что я остаюсь на обочине их наполненной смехом и приключениями жизни.

А может, и не только ее.

Порой, у меня ощущение, что я за бортом всего.

Мое дело — моя страсть, и ради самосовершенствования в своем ремесле я жертвую всем и упускаю очень многое.

Даже слишком.

Например, личное счастье.

Глядя на телепузика Яну, я неожиданно ловлю себя на том, что завидую ей и сильно. Да и Медведева, скорее всего, тоже скоро начнет почковаться. По женщинам всегда заметен момент предгнездования.

А вот повезет ли так мне?

Как это ни прискорбно признавать, но часики-то тикают.

Правда, я не знала, что мои ускорили свой бег.

Полгода назад перед отъездом, мне нужно было сдать несколько анализов, и я решила поиграть во взрослую и прошла полный скрининг.

Что ж. Такого вердикта я не ожидала в свои двадцать девять.

И сейчас в голову лезут слова гинеколога, которые я отгоняла от себя все эти месяцы.

— У вас стремительно сокращаются ооциты, — сурово сообщила мне она. — Грубо говоря, запас яйцеклеток сильно меньше, чем можно было ожидать, исходя из предыдущих анализов. Может, стоит заморозить немного?

Это прозвучало так, что на мне уже можно ставить крест. Все в моем существе восставало против. Я не могла в это поверить. У меня отличное здоровье во всем прочем, я веду практически здоровый образ жизни, и если чем и злоупотребляю, то это недосыпом. Генетически тоже должно быть никаких проблем. Моего второго, младшего брата, мама, сама являющаяся поздним ребенком, родила уже в сорок. И этому обалдую скоро стукнет шестнадцать. Абсолютно здоровый лось.

Как может быть так, что у меня остается мало времени?

До этого заявления врача я и не думала ни о детях, ни о семье. Мне было некогда. Я строила карьеру. Все казалось, потом, еще успею, и всем отношениям я присваивала статус «несерьезно».

А теперь получается, что скоро я, возможно, уже через несколько лет, я стану неполноценной женщиной, и сама в этом виновата.

— Я бы посоветовала не затягивать, — строго сказала врач, неимоверно меня разозлив.

Где я возьму ребенка? Это, что, так просто?

Может, я бы и решилась родить, как это сейчас называют, «для себя», но для этого нужен мужчина, который на это согласится! Искусственное оплодотворение — это уж как-то совсем…

Мне страшно. Вдруг я упущу свой шанс.

Мужчины предпочитают строить отношения с молоденькими, потому что барышни вроде меня неохотно идут на компромиссы. И сумочка в извинение за выставление из постели меня не устроит.

Артемьев, конечно, назвал меня соплюхой, но на самом деле у меня уже есть два седых волоса, и мимические морщинки становятся четче.

Вспомнив про Демида, я снова закипаю.

Вот уж кто явно не озабочен тем, чтобы реплицировать свой генофонд.

Хотя всегда есть риск, что от него ребенку достанутся не внешние достоинства, а свинский характер и наглость.

У меня все бурлит, стоит вспомнить, как сосед вывел меня из себя в ресторане.

— А это что у нас за пробник?

И встает прямо перед моим носом, засунув руки в карманы брюк и привлекая внимание к ширинке.

Девки давятся от хохота, а я багровею.

Сашка, угарая, отвечает вместо меня:

— А это наша Афродита.

Терпеть не могу свое полное помпезное имя, поэтому предпочитаю называться Фросей. И когда люди считают, что меня зовут Ефросинья я не возражаю.

Но Артемьев, похоже, воспринимает слова подруги, как комплимент в мою сторону.

— Афродита, — фыркает он. — Настольный вариант.

Против воли у меня перед глазами на миг мелькает развратная картинка с «настольным вариантом».

Во всем, конечно, виноваты половые органы, которые мне нынче подсунули практически под нос, но факт, что ничем интересным мой вечер не закончится, злит неимоверно.

В особенности, потому что некоторые за сегодня уже два раза успели!

— Зато божественный, — цежу я.

Демид уже открывает рот, чтобы парировать, но его обрывает Левина, которая по такому случаю даже откладывает вилку с кусом апельсина:

— Воу, воу, полегче, парень! Это тебе не мою администраторшу малахольную троллить. Я тебе зубы потом не вставлю.

Сашка поддакивает:

— Она крепкий орешек.

На этой фразе мерзавец почему-то смотрит на мою грудь.

Ну и ассоциативный ряд у соседа.

Отыграться Демиду не дает звонок мобильника. Он отходит, чтобы ответить, и пропадает из виду.

Медведева переводит задумчивый взгляд на меня:

— Мне кажется, или искрит? Такое ощущение, что что-то будет, и это что-то — ниже пояса…

— Да ни за что! — ерепенюсь я.

— Спорим? — тут же предлагает азартная Алка.

Левина ее осаживает:

— Ты уже до спорилась. Теперь живешь на мужской территории.

— Но я выиграла! — возмущается подруга.

И разговор перетекает на обсуждение Алкиного мужика.

Такси тем временем привозит меня к дому.

Я не спешу заходить в подъезд. Погода шикарная. Редкий по комфортности сентябрь. Днем и в футболке хорошо, а вечером приятная свежесть. Говорят, через пару дней похолодает.

Засунув руки в задние карманы джинсов, я задираю голову, смотрю в черное небо и вдыхаю воздух с осенними нотами.

Взгляд сам падает на мои окна, и я замечаю, что в соседских горит свет.

Что за черт?

Я не верю своим глазам!

Прямо сейчас сосед нагло попирает мои невинные детские воспоминания о театре теней!

Силуэты двух совокупляющихся фигур травмируют мою душу.

Это третий, мать его, раз!

Этого я уже вынести не могу.

Честно говоря, не знаю, что именно я собираюсь сделать.

Но меня прямо распирает от необходимости испортить праздник жизни этому мордовороту.

Увы, на сегодня плюшки от вселенной заканчиваются, и я обламываюсь по полной.

Сначала я никак не могу выловить из сумочки ключи, потом бесконечно долго жду лифт, и когда я выхожу на своем этаже, уже происходит момент выдворения резиновой куклы.

Правда, в этот раз девица не впечатляет формами. Фигуристее меня, но по сравнению с теми двумя, что я видела прежде, просто плоскодонка.

У меня уши вянут от того, что она несет, повиснув на шее полуголого Артемьева:

— Ты сегодня просто зверь, — сладким голоском заливается аки горлица. — Как с цепи сорвался… Может, мне не уходить? Я с удовольствием останусь…

В этом месте я не удерживаю смешок и получаю презрительный взгляд со стороны гостьи Демида. О, господи. Неужто она думает, что меня это заденет?

Божечки, да девица думает, что я претендую на ее территорию!

Она демонстративно проводит пальцем по голой, почти безволосой груди до пояса джинсов, показывая мне, кто тут главная.

Пф-ф!

Да глаза б мои Артемьева не видели. То же мне, зверь!

Однако я не тороплюсь зайти в квартиру, обстоятельно перебираю ключи, будто впервые с ними сталкиваюсь. Ну надо же послушать, что на такие комплименты и заманчивое предложение ответит сосед!

По его лицу заметно, что он явно не рад этому неудобному предложению.

— Не стоит. У меня еще сегодня дела. Увидимся, Надя, — Артемьев мягко подталкивает ее в сторону лифта.

Одарив, своего «зверя» на прощанье смачным поцелуем, она все-таки отлепляется от Демида. И тот, пока Надя не завела по новой свою шарманку, идет и сам нажимает кнопку вызова, демонстрируя свежие красные следы ногтей на спине.

Когда кабина уносит тигрицу прочь, я позволяю себе высказаться:

— Недоработочка. Третий раз уже не удается продержаться подольше? Справился за те десять минут, что я поднималась?

— А ты так торопилась, и теперь расстроена, что не успела на клубничку? — хмыкает Артемьев. — Рассчитывала присоединиться?

Ну до чего бесячий!

— Да больно надо! — фыркаю я, злясь, что отчасти он прав.

— А что такое? — усмехается Демид. — Ты только смотришь, но не участвуешь? Скамейка запасных, да?

У меня падает забрало.

— Ой, посмотрите на него! Игрок главной лиги! Подростковые комплексы закрываем? Ха! Я тебе открою тайну: важно не количество, а качество!

— Это ты в умных книжках прочитала? — складывает руки на груди Артемьев.

— Я хотя бы читать умею! — наскакиваю на него я.

— Вот подрастешь и узнаешь, что теория и практика далеко не всегда совпадают.

Сосед смотрит на меня сверху вниз со снисходительной жалостью, чем подливает масла в огонь.

Психанув, я подлетаю к двери и… на эмоциях совершаю недопустимую ошибку.

Я сдуру пытаюсь отпереть нижний замок, чего делать нельзя категорически, но спохватываюсь слишком поздно.

— О нет! Только не это! — вырывается у меня отчаянный стон, когда я слышу знакомый скрежет.

Теперь застрявший ключ придется повернуть в сторону закрывания, а вот обратно он уже не сдвинется. Выдергиваю и, уже понимая, что бесполезно, делаю повторную попытку открыть, но все. Замок заклинивает.

Есть только два способа его отпереть.

Изнутри, чего я сделать по понятным причинам не могу, и вызвать специалиста.

В десять, мать его, вечера. В субботу.

— Это все ты виноват! — спускаю я собак на Артемьева, который уже взялся за ручку своей двери. — Теперь я домой попасть не могу.

— Я, что ли, виноват, что в твоей скважине застревает даже маленький ключ? Замки иногда смазывать надо, знаешь ли… — скабрезничает гад.

Злобно зыркнув на него, я достаю телефон и набираю брата.

— Твою чертову дверь опять заклинило! — вываливаю я свое негодование на Стаха.

— А я тебе говорил, что замок надо сменить, — не проявляет сочувствия бездушный брат.

— Да я только ночью приехала, когда бы я успела?

— Ну, вызывай взломщика.

Я улавливаю его откровенное нежелание спасать сестру.

— Ну не бросай меня, — принимаюсь я канючить. — Я же знаю, что ты умеешь это чинить. Ты же как-то с этим замком жил…

— Фрось, — тяжело вздыхает Стах, — я на даче с друзьями, мы тут припили, вернусь часа через три, и меня не вдохновляет тащиться потом через весь город. Вызывай спеца. Мы оба понимаем, что пока ты не сломаешь этот замок, новый не поставишь.

— Я маме пожалуюсь, — выдвигаю я последний аргумент.

Надо сказать, весомый. Годы идут, а он все еще работает.

— Ну ты и заноза, — ругается брат.

— Я несчастная бездомная посреди ночи…

— Ладно, я подумаю, что можно сделать, — кряхтит он и отключается.

Я поднимаю глаза к потолку и вопрошаю жестокую вселенную:

— А мне что делать три часа, пока он думать будет?

Вселенная глубоким баритоном обреченно отвечает:

— Добилась-таки своего?

— Чего? — не понимаю я, переводя взгляд на Артемьева.

Вместо ответа он делает приглашающий жест в свою квартиру.

— Это что? Проявление соседского дружелюбия?

— Ну если тебе приятнее караулить тут три часа… — мерзко тянет Артемьев и пожимает располосованными плечами, — я не настаиваю.

Если так подумать, то перспектива не радужная.

На улице пока прекрасно, но уже через часок я начну клацать зубам. Ближайшая кофейня закроется в двенадцать, и я уверена, что по закону подлости, брат не успеет приехать к этому времени.

Можно, конечно, двинуть к маме…

Я непроизвольно содрогаюсь. Нет. Это совсем крайний случай. Я не готова в очередной раз выслушивать, что я «не как все нормальные люди».

Вот как пирожные мои трескать или ватрушки — это мы запросто, а как смириться с тем, что дочь отказалась продолжать династию юристов — тут мама ломается.

Сколько лет прошло, а она все не угомонится.

Лично я считаю, что достаточно одного жертвенного агнца в семье. Стах, правда, сбежал из семейного бизнеса и открыл свою контору, что, как мне кажется, говорит о многом.

В общем, я свою семью люблю, но чем дальше от нее, тем чувства мои сильнее.

Так что Артемьеву удается меня заинтересовать своим предложением.

— Но это только пока не приедет брат! — говорю я непонятно кому, не то Демиду, не то оправдываясь перед собой.

Вообще, разумеется, я уж нашла бы куда себя деть, но…

Опять же, любопытненько, как поживает Казанова местного разлива.

В моем воображении уже рисуется картина, как вся его квартира утопает в неоново-розовом свете, кругом секс-игрушки, порнографические постеры и все такое…

Будет что обсосать на следующей встрече с девчонками.

Но как же он меня бесит!

— Но это только, если ты будешь держать себя в руках, — отфутболивает Демид и, не дождавшись меня, первым проходит в квартиру.

— А чего это? — вытянув шею, кричу я ему вслед, не переступая порог квартиры, потому что в моем понимании это почти поражение. — Ты же меня в руках подержал!

Из глубины квартиры доносится:

— Зато ты насмотрелась. Мне, конечно, не жалко, но ты с тех пор сама не своя. Ах, да, ты же только смотришь…

Гр-р-р!

Тьфу ты!

Делаю шаг в прихожую, но дверь не трогаю. Еще не хватает, чтобы и ее заклинило. Если меня тут замурует вместе с Артемьевым, все кончится плохо.

— Надо запереть! — голошу я.

Демид возвращается и смотрит на меня сверху вниз взглядом «и почему тебя в детстве не прибили». Не давая мне посторониться, он протягивает свои лапищи закрывает дверь, возится с замком, а я все это время зажата между косяком и полуобнаженным телом.

Перед носом маячит маленький плоский сосок.

Грудь не впалая, мускулистая, плечи ровные, шея крепкая…

Права была Янка. Отличный экстерьер.

Вот от такого бы родить. Если девчонка получится высокая, то и не страшно.

Надо зафиксировать параметры.

— А у тебя сколько сантиметров? — задумчиво спрашиваю я.

Артемьев закашливается.

— Я не мерил.

— Да ладно, — не верю я. — Все меряют.

Я точно знаю, о чем говорю. Я свой рост до миллиметра знаю. Каждый ценный.

— Не знаю, к чему бы тебе эта информация… Чтобы сны влажные были?

До меня доходит, о чем подумал этот озабоченный!

— Я про рост твой спрашиваю! — рявкаю я.

— Слушай, пуговица, ты при каждой встрече смотришь мне на член, что еще я могу подумать? Что тебе выше просто не видно?

Что я там говорила? Параметры? Добавить важный пункт — немой.

— А ты вымахал и у тебя там на высоте воздух разряженный, ты поэтому такой бесячий?

Выпаливаю и тут же спохватываюсь, что меня вообще-то подобрали, пожалели, как помоечного котенка, и приютили, а тут хамлю. Сейчас выставит и я не увижу логово разврата.

— Ладно. Сорян. Погорячилась, — даю я задний ход.

— Тапки сама найдешь? — приподняв бровь, уточняет Артемьев, и я тут же нарушаю собственное решение не выпендриваться.

— Нет, — вредничаю я.

Закатив глаза, Демид нагибается к тумбе и достает для меня огромные мужские тапки на раздвижную лыжу. Насколько я вижу, там все такие.

То есть бабам тут тапки не положены?

А спина и впрямь широкая.

Я когда-то каталась на лошадях, так, по-моему, эта шире…

— Еще пожелания, ваша божественность? — подкалывает он на тему моего замечания в ресторане.

— Где тут руки можно помыть? — спрашиваю невинно.

Как раз в этот момент у Артемьева где-то в квартире раздается стандартная яблочная трель.

— Лоток там, — машет рукой влево Демид, подтверждая, что по поводу «помоечного котенка», я не промахнулась.

Сам он отправляется на поиски гаджета, а я топаю, куда сказали, и пялюсь по сторонам.

Ну что сказать?

Я разочарована. Ничего интригующего.

Богато, конечно. Но так и квартира моего брата не уступает. Только у Демида дома, в отличие от моего, уютно и обжито. Пространство организовано круто.

Красиво себе сделал, гад!

Я злюсь, но и сама понимаю, что мне никто не мешал заняться обстановкой.

А я только привезла свою мебель, которая не совсем подходит к Стаховым хоромам, да ее и не достаточно. Ну и еще натащила кучу посуды. Как будто собираюсь готовить. У меня дома бесперебойно работает только кофе-машина и микроволновка. Пользуюсь я одной тарелкой и одним комплектом столовых приборов.

Надо заняться квартирой, одним словом.

Я вздыхаю, и собственное несовершенство на фоне благоустроенности Артемьева раздражает еще больше.

Тут прям сдержанный шик кругом. Ясно чего бабца уходить не хотела.

В ванной, ополоснув руки, я обстоятельно шарюсь по шкафчикам.

На всякий случай.

Потом приползаю на кухню, поскольку именно там горит свет и оттуда тянет арабикой. Демид где-то там бубнит, и я озираюсь.

Хм-хм-хм.

Ни единого признака присутствия живой женской особи.

Их, походу, пускают только на коврик, кровать и подоконник. Дерут с оттяжечкой и потом быстро засовывают в лифт, пока не начали метить территорию.

Хитро.

Услышав шаги Артемьева, я влезаю на барный стул и сижу, скромненько сложив руки на коленях. Я собираюсь клянчить кофе, авось перепадет.

— … Так ты чего звонишь?.. Дома. Ну. Помню, и? … Да ладно! Это твоя сестра? — ошеломленный взгляд проходится по мне с недоумением.

Я кстати тоже в шоке, что мир так тесен, хотя то, что брат водится с такими личностями, меня не удивляет. Одного поля ягоды.

— В смысле, много места не занимает? — охреневает Артемьев.

Скрипя зубами, я дуюсь и планирую масштабную мстю.

Шипя, кофемашина выплевывает ароматный каппучино в пузатую коричневую кружку объемом чуть меньше небольшой супницы.

— Тебе с сахаром? — настороженно спрашивает Артемьев, справедливо полагая, что попец у меня горит, и рвануть может в любую секунду.

И там уже не важно, кто виновник. Забрызгает всех присутствующих.

— Нет, — морщусь я.

— Держи, подкидыш, — Демид ставит кружку передо мной на подоконник.

Стаху не жить.

Даже без мамы справлюсь. Сама линчую.

— Спасибо, — бурчу я, отпиваю и тут же чувствую, что обзавожусь шикарными кофейными усами.

Сосед даже не скрывает, как его это веселит, но салфетку протягивает.

— Ну смотри, — душераздирающе вздыхает Артемьев. — Есть вариант, залезть к тебе через балкон, если он открыт. Мы как-то со Стахом такое проворачивали, только тогда мы были пьяные…

Вот психи! Восьмой этаж!

У некоторых отсутствует инстинкт самосохранения!

Видимо, его заменяет инстинкт размножения.

— Нет уж, — отсекаю я. — Не хочу чувствовать ответственность, если что-то пойдет не так. И я, честно говоря, не помню, закрывала я дверь или нет.

— Так может все-таки спеца вызвать? Мы ж не в глухой деревне живем. Наверняка, есть круглосуточные службы.

— Знаешь, теперь мне как никогда хочется, чтобы геморрой с замком лег на плечи Стаха. Он будет страдать, а я ему жрать мозг. Маленькой чайной ложечкой ковырять и жрать, — откровенно признаюсь я. — И вообще, я никогда не пользовалась услугами взломщика. Ну сломает он, а замок-то новый не поставит? А если после этого всю дверь нужно будет менять? Мне до утра нараспашку сидеть? Или ты готов меня сторожить у порога на коврике?

— Нет, — мотает головой Артемьев, открещиваясь от подвига, — не готов. Но у нас вообще-то консьерж, камеры… Да и кому понадобится тебя красть?

— Спасибо, дорогой, — склочничаю я. — Весь день мечтала узнать твое мнение о своей персоне… Да не напрягайся ты. Я сейчас придумаю, куда себя деть. Я помню, что у тебя «дела». Еще раз становиться их свидетелем, я не горю желанием. Чего так смотришь?

Демид и в самом деле разглядывает меня со странным выражением.

— То есть ты Фрося Перцевая? Там самая? По тебе ни в жизнь не скажешь, что ты кондитер…

Опять двадцать пять!

— А как должен выглядеть кондитер?

— Как сдобная булочка, — уверенно отвечает Артемьев, а не как вермишель.

Сам факт того, что Демид в курсе, кто такая Фрося Перцевая, сначала заставляет меня раздуться от гордости, но потом я соображаю, что ему, как ресторатору, положено знать именитых мастеров. Так что это не массовая популярность, а известность в узких кругах. Вот надо было соглашаться на участие в съемках телепередачи на кулинарном канале, хоть морденью светанула бы, но у меня, как обычно, была очередная стажировка.

— Я не вермишель, — поправляю я Демида. — Я шоколадный трюфель.

— Вообще, я не думал, что у Стаха такая мелкая сестра…

— Слушай, — морщусь я. — Да сколько можно? Уже не смешно. Может, это не я мелкая, а ты верзила?

— Да я про возраст, — Артемьев поднимает руки в примиряющем жесте. Он вообще становится подозрительном мирным.

— Мне тридцать почти, — мрачнею я, вспомнив свои тяжелые думы о перспективах бездетности и одинокой старости. — В новый год шарахнет. Так что у компактного телосложения, есть свои плюсы.

— Тридцать первого прям днюха?

— Угу. У всех на один праздник в году больше, а у меня попадос, — неожиданно для себя жалуюсь я. — Так мало этого, я еще обычно в эту ночь пашу, как проклятая. Все хотят вкусненькое. Вот думаю, что в этот раз из принципа выйду на работу после новогодних каникул.

Цепкий взгляд впивается в мое лицо.

— Так ты еще не решила, где работать будешь?

— Нет. У меня есть предложение от какой-то крупной ресторанной сети, но мне не очень хочется к ним идти. Скука же смертная. Им техкарты надо будет прописать, а не только выдумать десерты. Да и такие массовики, они ж на стандартные запросы ориентированы. Чизкейк, наполеон, медовик, красный бархат. Опостылело уже. Для того ли я изучала столько всего, чтобы клепать одинаковое?

— Ну уж прям, — хмурится Артемьев. — Может, там не такие пропащие ребята…

— Да ну…

— И что? Конкуренты у ресторанной сети сильные? — в его голосе слышится напряжение.

Пожимаю плечами.

— Маленькая кондитерская, местные энтузиасты. Локальные и сезонные вещи предлагают делать. Плюс перспективы коллаборации с винным и кофейным бутиками. Можно будет делать крутые тематические вечера. Так что пока я склоняюсь в пользу их предложения.

Артемьев почему-то мрачнеет с каждым моим словом. Даже больше не троллит меня.

Это он обижается, что я о сетевых ресторанах так пренебрежительно отзываюсь?

Подумаешь, какая неженка!

В конце концов, я свободная личность и хочу делать то, что мне интересно, а не скукотой заниматься, иначе-таки стала бы юристом, как хотела мама.

— Какие у нас капризные нынче повара, — ворчит Демид.

— Ну так. Могу позволить себе выбирать, — гордо выпячиваю грудь. Артемьев снова таращится на две горошинки, натянувшие ткань кофточки.

Что возвращает меня к мысли о том, что пора себя пристраивать на ночь.

А ну как сейчас у соседа начнется четвертая смена. Демид вон до сих пор не озаботился тем, чтобы натянуть майку. Так и поигрывает бицухой. Вряд ли это для меня презентация, скорее, не хочет заморачиваться, чтоб потом опять не раздеваться.

Лезу в телефон, прикидывая, кому я сейчас могу навязаться на голову вот так без предварительной договоренности.

Медведева живет у мужика, а в свою квартиру пустила племянницу, пока ей не дадут место в общаге. К Левиной можно было бы, но пока я доеду к ним с Бергманом в загородный дом за ключами от ее хаты, она уже будет видеть десятый сон. Подозреваю, что у меня рука не поднимется будить пузанчика. У меня в последнее время нездоровый пиетет к беременным.

Остается мама.

Тяжкий вздох.

Палец уже нависает над номером родительницы в списке контактов, когда телфон в руке вдруг оживает.

На экране всплывает фотка красавчика с ослепительной улыбкой и надпись: «Макар», заканчивающаяся сердечками.

Черт. Забыла переименовать бывшего.

Походу, Макар от меня не отписался, а я, выложив сторис из ресторана, спалилась, и теперь он знает, что я в городе.

— Это что за хмырь? — резко спрашивает Артемьев, пялясь на экран моего телефона.

— Бывший, — грустно отвечаю я.

Еще бы не грустить. Там тоже с генофондом все ок, но я напрочь похоронила наши отношения.

Демид неожиданно протягивает руку и сбрасывает звонок.

— Оставайся, — рубит он. — Я найду для тебя койкоместо.

Это предложение Артемьева настолько не соответствует моим представлениям о соседе, что я даже не тявкаю на него по поводу того, что он тянет свои мужицкие лапищи, куда не следует.

В конце концов, в двадцать первом веке мобильник — вещь крайне интимная.

А может, я только и ждала, что Макар мне позвонит? Надеялась на страстное воссоединение?

На самом деле, я собиралась дождаться, пока дозвон прекратится, но Демид-то этого не знает! И заслуживает за свою наглость суровой кары!

Однако возмущение перевешено нехилым удивлением.

Я хлопаю ресницами:

— Это, конечно, мило и неожиданно благородно с твоей стороны… но это неудобно.

— Почему? — тут же набычивается Артемьев, выдавая, что он из породы козлорогих, то есть тех, кто, уперевшись, способен сделать себе назло, лишь бы настоять на своём. — Неужели лучше в самых дебильных бабских традициях поехать к бывшему, который тебя бросил, а по утру остаться у разбитого корыта?

Я смотрю на Артемьева с живейшим интересом.

Видно, что человек близко общается с Сашкой. Вон, сходу придумывает трагический любовный роман.

С чего он решил, что это Макар меня бросил?

В наших отношениях именно я была паршивой овцой.

«Эгоистичная, равнодушная, тебе все лишь бы хихоньки...»

Дальше я уже не слушала, споткнувшись на последнем обвинении.

Интересно, кому нужно унылое говно, которое хихонькам предпочитает постную самоотверженность и слезливую романтику?

Впрочем, в детали своего последнего разрыва я посвящать Артемьева не собираюсь.

— И что? Ты вот так готов пустить чужую женщину на свою территорию? — любопытствую я, ибо невооружённым взглядом видно, что сама эта идея восторга у Демида не вызывает.

Да при мысли о бабе в его святая святых соседа почти корёжит, но хрен знает, почему он упёрся. Зря не слушает инстинкты, я считаю.

— Ты не чужая, — тяжко вздыхает Артемьев. — Ты сестра Стаха.

Было бы мне на пяток лет поменьше, когда вредности во мне было больше, я бы согласилась на ночёвку Демида хотя бы только для того, чтобы нервировать его и посмотреть, как скоро он обзаведётся тиком.

Но сейчас я взрослая, рассудительная женщина.

Да-да.

Которая психовала, что лифт долго едет, и я могу не успеть испортить Артемьеву секс.

Кхе.

Короче, все равно я умнее, чем прежде, и не готова жертвовать своим комфортом ради сиюминутной прихоти.

— Спасибо, конечно, за приобщение к стае, но мне все равно не подходит, — подытоживаю я.

— Да что не так?

Вот сразу видно, что постоянной пасии даже с минимальными правами у него нету.

Вот о чем он думает?

Женщина с вечеринки, при полном параде. Как он себе это представляет, да ещё в его сугубо мужской квартире?

У меня чуткий нос и запахи еды и чужого парфюма, въевшиеся в волосы, хоть и слабые, но все равно раздражают. Я, может, душ хочу принять.

Ну, допустим, с этим желанием я ещё могу как-то справиться. А вот что прикажете делать со стойкой тушью и тоналкой?

Вряд ли Демид пользуется средствами для снятия макияжа. А значит, завтрашнее утро я встречу в виду панды, вся в пятнах и, скорее всего, в прыщах. У меня с этим быстро.

— А чего это ты так настаиваешь? — с подозрением спрашиваю я, потому что мы тут все взрослые люди, и в родном городе я не пропаду, а мой брат не явится выяснять с ним отношения за то, что я ночевала не под присмотром.

— А чего это ты так упираешься? — зеркалит Артемьев. — Боишься, что не сдержишься и набросишься на меня?

— Что? — офигеваю я. Ну вроде только нашли общий язык, а Демид опять снова-здорово. — Да ты в конец оборзел! Видел моего парня? Вот такие в моём вкусе!

Я машу перед носом Артемьева телефоном.

— Бывшего парня, заметь, — занудно поправляет меня он, пальцем отодвигая мобилу от своего лица.

— Неважно, — фыркаю я. Это уже казуистика. Все решено. Спасибо за приют и за кофе. Жаль, что он уже остыл.

— Остыл? — Демид прищуривается.

Чего он злится-то?

Ему же лучше.

А Артемьев забирает у меня кружку и совершает совершенно подлый поступок, в стиле десятилеток.

Он коварно коварно выливает мне остатки коричневой жидкости на джинсы.

— Вот теперь точно решено. Сейчас мы тебе попонку найдём, лежанку…

У меня рот открывается от шока.

Я несколько секунд не могу поверить в то, что это происходит на самом деле в мои тридцать.

Такое я могу ожидать от Стаха, но он вообще придурок, да и то лет двадцать пять, как завязал с подобными фокусами.

Чувствуя, как намокают трусики, и вовсе не от возбуждения, я медленно сползаю с барного стула.

— Это ты сейчас зря… — шиплю я.

Артемьев хмыкает:

— И что ты мне сделаешь?

С разъяренным писком я тянусь надавать этому верзиле лещей, как делала это в детстве, но поздно спохватываюсь, что для успеха воспитательной операции надо было оставаться на стуле. В итоге вместо подзатыльников я луплю, куда достаю, то есть в грудь и в живот. А там железобетонные мускулы, и все мои усилия выглядят жалкими, что бесит меня еще сильнее.

— Перестань, — ржет переросток, отступая, но даже не думая закрываться. — Мне щекотно! Ах ты, мелочь…

И Артемьев, устав терпеть эту пародию на избиение, перехватывает обе мои руки своей одной и поднимает их над головой.

В запале, я решаю наглого товарища пнуть, но Демид уворачивается и во избежание дальнейших телесных повреждений, придавливает меня к стене собой.

— А ты темпераментная, — смеется он. — Но теперь моя очередь оторваться!

И свободной рукой гаденыш начинает меня щекотать, забираясь под кофточку к ребрам.

А я пипец как боюсь щекотки.

Я извиваюсь и верещу.

Дурдом на выезде. Йопть, взрослые ж люди, а кто поверит?

Детский сад «Штаны на лямках».

Хотя парой минут спустя, когда я уже почти задыхаюсь, и Артемьев, сжаливаясь, сбавляет напор, я чувствую, что мне в живот упирается то, что в детском саду еще не принимает таких угрожающих размеров.

Я поднимаю взгляд на Демида и вижу, что он больше не смеется, улыбка на его губах неестественно застывает, и сам Артемьев, склонившись ко мне ближе, смотрит на меня с напряжением. Пальцы под кофточкой не уже не щекочут, а поглаживают ребра, и колючие мурашки разбегаются по телу.

Моя грудь вздымается, как после спринта, и ладонь Демида уже чересчур близка к той зоне, что имущие барышни закрывают бюстгальтером.

Ощущаю горячее дыхание на шее, и у меня пересыхает во рту.

— Пора снимать штанишки, Фрося.

Какая я злая!

Ну это же надо быть таким мужланом!

Козел! Элитный, породистый!

У него в генах обманывать женские ожидания, не иначе!

Оказывается, мне предложили постирать мокрые джинсы! И привели в кладовку, переделанную под прачечную. Еще и посмотрели на меня так, будто я озабоченная, когда я попыталась дать пощечину.

Да никто и не собирался заниматься сексом с этой горой мускулов.

Я же сказала, что он не в моем вкусе!

Гр-р-р…

— И чего ты там тогда шаришь? — бью я руку, замершую под кофточкой, услышав возмутительное предложение воспользоваться стиральной машинкой.

— Грудь ищу.

— И зачем? — бешусь я.

Артемьев точно не думает о постирушках, потому что продолжает тереться об меня тем местом, где у него возникла опухоль.

Опухоль совести, гангрена добродетели, блин.

— По привычке, — честно отвечает Демид.

Идиот!

Кто ему бизнес, блин, вообще доверил?

Сижу вот теперь перед стиральной машинкой и гипнотизирую вращающийся барабан. Жду, когда мне выпадет сектор «Трусы».

Нахохленная, благоухающая мужским гелем для душа, в огромном халате Демида, который весит с тонну.

Как, однако, быстро развиваются наши отношения.

Днем я впервые увидела соседа и спустя несколько секунд его член, а теперь я сижу у него дома без трусов, которые тоже весело полоскаются вместе с джинсами.

Я узнала о его предпочтениях в женщинах, Демид узрел, как я выгляжу с плохо смытым макияжем. Надо отдать ему должное, он не стал комментировать увиденное, просто икнул и ушел от греха подальше. Даже не перекрестился.

В общем, мы уже миновали романтическую стадию и слаженно перешли к той, где мне хочется Артемьева грохнуть. Готова поклясться, он отвечает мне взаимностью.

И все это за несколько часов.

Подобная близость в столь короткие сроки. Подумать только.

— Фрося, — гремит нарисовавшийся в дверях Демид, — ты всю ночь тут торчать будешь? Машинка стирает не на ведьминской тяге. Ты ее нахрен сглазишь.

— А тебе-то что? — меня тянет склочничать. — Или тебе хозяйское радушие не дает спать лечь?

— Нет, просто там твой придурок наяривает, я заманался сбрасывать звонки.

— Что? — я подрываюсь с сидячего места и чуть не расквашиваю себе нос, потому что ножку табуретки умудрилась поставить на полу невозможно длинного халата.

Артемьев успевает меня подцепить за шкирку, только чужая одежка настолько просторная, что я практически выпадаю из нее. Не свечу обнаженкой лишь чудом.

— Ты какого лешего свои грабли тянешь к моему телефону? — ругаюсь я, пытаясь утвердиться на ногах, но халат реально тяжелый, и меня кренит в сторону.

Артемьев смотрит на меня так, что сразу понятно: для него мой вид, которому для полноты образа сварливой жены только бигудей и не хватает, — нож острый. В холостяцкую квартиру проникла скверна, и нужен экзорцист.

— Надо было ответить? — ядовито интересуется Демид. — Думаешь, так лучше будет?

На самом деле, может, и неплохой варик.

Макар, услышав мужской голос, решит, что место в моей постели больше не вакантно, присвоит мне очередной эпитет вроде «ветреная» или чего покрепче и перестанет звонить.

Я уверена, что ничего серьезного он ко мне больше не испытывает, это все фантомные боли на фоне свежей сторис после полугодового молчания.

По себе знаю, через какое-то время после расставания начинает казаться, что все было не так уж и плохо, вспоминаются только счастливые моменты и появляются порывы, что-то там склеить.

Но это все бред.

В нашем с Макаром случае это как сито заклеивать. Проще купить тазик. Иначе так и будет подтекать.

— О… Опять звонит, — закатывает глаза Демид и идет на кухню.

Этого я стерпеть не могу. Если он сейчас будет мутить своим нечистым рылом мой чистый пруд, я не знаю, что с ним сделаю.

Спотыкаясь в длиннополом махровом монстре, я пытаюсь обогнать Артемьева, но куда там. Я прибываю на кухню как раз в тот момент, когда Демид снова сбрасывает звонок.

У меня сейчас пар из ноздрей повалит.

— Завтра мне спасибо скажешь, — уверенно говорит Артемьев. — Пошли покажу, где спать будешь.

И ведет меня в гостиную, где мне оборудована спячая зона.

Я все никак не могу простить Демиду коварства и испачканных джинсов, поэтому тут же начинаю выпендриваться.

— Мне здесь будет тесно! — твердо заявляю я.

Артемьев недоверчиво окидывает взглядом сверху вниз все мои сто пятьдесят пять сантиметров.

— Я тебе не навязывалась, это все последствия твоих необдуманных решений! — ковыряю я ему мозг.

— И что я должен сделать? Постелить тебе на полу? — поднимает брови Демид.

— Уступить свою кровать!

— А у тебя ничего не треснет? — обалдевает Артемьев.

— И даже не слипнется, — я потуже затягиваю пояс халата. — Уверена, у тебя кровать явно пошире.

И нагло иду на разведку.

Ну точно.

В соседней комнате обнаруживается монструозная по своим размерам койка.

— Вот этот масштаб мне подходит! — торжественно объявляю я.

— Фрося, если я вдруг по каким-то причинам забуду, почему я не завожу постоянную бабу, я обращусь к тебе, — цедит Демид. — От вас одни проблемы. Я терпеть не могу спать с кем-то в одной кровати.

— Я не предлагаю тебе спать со мной, — чеканю я. — Более того, я сильно против. Здесь останусь я, а в твоем распоряжении заботливо приготовленная постель в гостиной.

Артемьев буравит меня взглядом с минуту, но потом, психанув, машет рукой:

— Да хрен с тобой, Фрося Перцевая.

Дверь в спальню хлопает с такой силой, что я вздрагиваю.

Кажется, я переборщила.

Но Демид сам виноват!

Если бы не его выкрутасы, я бы уже сидела на маминой кухне и слушала, какая прекрасная карьера меня ждала на поприще юриспруденции.

Я отказываюсь чувствовать за собой вину.

Более того, завтра же позвоню Сашке и наябедничаю.

Пофыркав и успокоив свою совесть, я, раскинув руки, падаю на широченную кровать.

Кайф.

Идеальный матрас.

Я даже катаюсь от края к краю.

Пусть Артемьев сам спит на своем диване, теперь я отсюда ни за что не уйду.

Перебираюсь под одеяло и долго ерзаю.

Халат капец мешает, и я, немного посомневавшись, все-таки его выкидываю из-под одеяла.

Вот теперь совсем хорошо.

Только уснуть почему-то получается далеко не сразу.

Я долго верчусь на чужих простынях. В голову опять лезут упаднические мысли.

В какой момент в моей жизни что-то пошло настолько не так, что я остаюсь ночевать у мужика без всяких намеков на секс? Если нет секса, откуда взяться детям? Это уже все? Конец? Я невостребованный материал?

Да ну нет. Это просто сосед у меня бракованный.

Я прислушиваюсь к тому, что происходит за дверью.

Слышно, как чертыхается и шарахается по квартире Артемьев, спотыкаясь об мою сумку.

Тихое бешенство Демида меня умиротворяет.

В конце концов, что еще нужно взрослой самодостаточной женщине?

Только лишить покоя и сна половозрелого мужика. А уж каким образом, не столь важно.

Под сдержанный мат и хлопанье дверцами на кухне, я наконец проваливаюсь в сон.

И спится мне на редкость сладко.

Под утро, правда, снится какая-то бредятина, а все потому что мне вдруг становится жарко и тесно. И все время что-то мешает. Одеяло сбивается комом, но как я ни пинаю его, удобнее не становится.

А проснувшись я понимаю, что часть ночи лягала я наглого захватчика — Артемьева, который внаглую спит рядом, навалившись на меня и возложив свою длань на мою грудь.

И даже не промахнулся, гад! А говорил, найти не может.

Брехло.

Хочу отодвинуться и тут же замираю.

Кажется, кто-то приврал, когда сказал, что терпеть не может спать с кем-то в одной кровати. Я прям отчетливо чувствую, дружелюбную эрекцию.

У меня уже трубка раскалилась, и ухо горячее, а я все изливаюсь:

— Нет, я уже большая девочка и в курсе, что с мужчинами случается такая вещь, как утренний стояк. Но какого хрена, этот аспид залез ко мне в постель! И дышал мне прямо в ухо! Ты от смеха рыдаешь, что ли? — подозреваю я Сашку в недостойном.

— Нет, что ты! Аллергия… — не очень убедительно отбояривается подруга, выразительно шмыгая носом.

Я естественно ей не верю.

Что она, что Левина крайне черствые натуры. Вот надо было с ними Макарушку познакомить, тогда бы он прочувствовал что такое, когда одни хихоньки на уме.

— Зараза ты, — ворчу я в трубку. — Нет в тебе тонкости, понимания…

— Ты рассказывай давай. Ты остановилась на том моменте, когда у вас все было как в песне. Ты обнаружила, что Артемьев обнаружил, что его рука обнаружила твою латентную грудь…

Посопев, я продолжаю.

Картина маслом.

Я с выпученными глазами и пожаром между ног.

Артемьев с напряжением во взгляде и стояком в опасной близости от места возгорания.

Оба дышим, как загнанные лошади.

Звонок в дверь повторяется, оживляя композицию.

— Слезь с меня! — шиплю я. — Раздавишь!

— Минуту назад тебя все утраивало, — в тон мне отвечает Демид.

— Затмение, не иначе! — психую я. Как тут не психовать, когда к моему бедру многообещающе прижимается член, который мне нельзя!

— Ах, затмение… — свирепеет Артемьев.

И с таким бы настроем да продолжить начатое, но в дверь уже не просто звонят, в нее долбятся и, похоже, ногами. Демид поднимается с постели, и я чувствую себя осиротевшей без пышущей жаром печки сверху.

Артемьев нагло, не скрываясь, окидывает мрачным взглядом мое ничем неприкрытое тело, застревая то на припухшим губах, то на груди. Соски, опровергая мое заявление, призывно торчат, и я, чтобы скрыть палевную улику, перекатываюсь на живот.

— Ах ты, стервоза мелкая, голозадая! — цедит Демид, поправляя стояк, топорщащий белье, и, подобрав с пола халат, уходит открывать дверь.

А я позволяю себе немножечко повыть в подушку.

Недолго.

Ровно до тех пор, пока не понимаю, что из спальни ушла единственная одежда.

— Так что этот грохот — вина братца, — жалуюсь я.

— Никогда не думала, что врезать замки — настолько шумное дело, — удивляется Саша. — Такое ощущение, что там кувалдой лупят.

— Так и есть, — вздыхаю я. — Оказывается, дверь провисла в петлях, и от этого все проблемы. Нужного инструмента у мастера с собой не было, зато вот…

— Воистину, нет в России поломки, которую нельзя было бы починить кувалдой, — бормочет подруга. — А если и раздолбал на хрен, то ведь все равно не работало…

— Именно, — морщусь я. — Но он так дубасит, что я подозреваю, что ему приплатил Артемьев.

— Не расстраивайся, — раздражающе сладко зевает в трубку Сашка. — Ты же хотела, наконец, заняться благоустройством. Первый шаг сделан.

Да. Кажется, вчера я успела поныть девчонкам.

Не в деталях, а так, в общих чертах.

Мол, что, похоже, мои биологические часики затикали.

Но про вердикт гинеколога не рассказывала. Не хочу, чтоб меня жалели раньше времени.

Правда, когда Левина разрешила потрогать живот, я опасно зашмыгала носом, и в глазах у меня защипало.

Ясен красен, если я собираюсь предпринять хоть какие-то шаги к почкованию, мне придется осесть на одном месте. Вряд ли перелеты из страны в страну располагают к стабильным отношениям. И при таком раскладе уровень комфорта жизни надо повышать.

Хотя бы купить нормальный шкаф и несколько элементов декора, а то интерьер у меня удручающий.

— Саш, — посопев, решаюсь я. — А как сейчас взрослые адекватные женщины находят себе мужей?

Санька крякает в трубку от неожиданности.

— С адекватными ты, конечно, погорячилась. Откуда я знаю, что они делают? В моем окружении таких нет… А насчет самой задачи… Прям сразу мужа надо? Может, с чего попроще начать? Качественную грелку на зиму найти не так-то легко, а тут запрос на целого мужа.

— Мне нужна особь, которая в перспективе станет отцом моего ребенка, — мрачно признаюсь я.

Подруга присвистывает.

— Тут отбор по интересам надо проводить среди подходящей целевой аудитории, то есть, среди тех мужиков, которые настолько созрели для семьи и детей, что уже не стремаются говорить об этом вслух.

— И где же их найти? — падаю я духом, потому что из уст Сашки это звучит настолько же перспективно, как охота на мамонта в начале двадцать первого века.

— Проще всего на работе среди коллег.

Мотаю головой, будто Саша меня видит.

— Не подходит. Там всех уже разобрали. Есть пара гастролеров среди известных мне кулинаров, которые кочуют от ЗАГСа к ЗАГСу, но остальных крепко держат за яйки жены. Да ты Медведеву спроси, готова она со своим Козырем расстаться, или как?

— Она раба желудка, — признает Саша, — не выпустит из коготков. Так, что там у нас еще… Друзья иногда знакомят одиночек.

— У тебя есть кто-то на примете? — оживляюсь я. Если человеку еще и рекомендацию могут дать, так это облегчает ситуацию. Останется только пробить через Аньку нет ли у него долгов, алиментов, судимостей…

— Артемьев, — ржет Сашка.

— Дальше, — снова скисаю я.

Мало того, что он сам по себе меня раздражает, так Демид точно не настроен бросить свой гарем и начать плодиться. Нет, нам таких не надо.

— Ну и приложения знакомств, — подытоживает Саша недлинный список возможностей.

— Фу, — выражаю я свое мнение.

— Чего это сразу «фу»? — не соглашается со мной подруга. — Я знаю несколько счастливых браков…

— Может быть, но это как-то унизительно…

— Все способы такие. Ты все равно будешь чувствовать себя залежалым товаром на брачном рынке, — припечатывает Сашка. — В тридцать плюс ты или гордая, или замужем.

— Значит, остаются мерзкие приложения… — задумываюсь я, как подступиться к этому зверю.

— Ну, погоди. Ты же говоришь, что у Стаха скоро день рождения. Помнится, твоя первая любовь была к его другану. Он ведь не женат?

— Ванька? — переспрашиваю я, против воли с придыханием. — Не женат…

— Ну вот и раскинь сети…

— Фрося, — доносится до меня приближающийся голос Демида. — Принимай работу.

Что? Артемьев? Какого черта? Где Стах?

— Саш, я тебе потом перезвоню, — нервничаю я в трубку, не хочу, чтобы кое-кто подслушал, как я обсуждаю свое одиночество.

— Чего это потом? — волнуется Сашка. — Я слышу Артемьева! Я жажду пикантных подробностей…

— Не дождешься! — ворчу я, отключаясь.

Во-первых, ничего не будет.

А во-вторых, я, что, идиотка? Я ей расскажу, а она потом все напишет. Всегда так делает, зараза. Даже племянницу свою не пожалела. [Поучительная история о тяге к самореализации племянницы — https:// /shrt/hKMf]

— Фрося, — в комнату заглядывает небритая физиономия, — там закончили…

Артемьев оглядывает комнату, далекую от уюта, и закатывает глаза. Мол, чего от тебя еще ждать, женщина.

Ой, ну прям!

— Скажи мне, соседушка, — ласково спрашиваю я. — А где мой блудный брат?

Демид пожимает плечами, обтянутыми белой футболкой.

Сто пудов, мужская солидарность не дает ему признать, что Стах поперся дополучать недополученное с утра.

— Нет его, — крайне обтекаемо отвечает Демид. — С тебя кофе и пожрать за то, что я терпел этот грохот.

И складывает ручищи на широкой груди.

Смотрю на него с откровенной неприязнью.

Мы вместе проснулись, и оба не выспались.

Так какого лешего даже небритый он выглядит, как звезда женских журналов, когда я напоминаю упырицу?

Артемьев отвечает мне симметрично, оглядывая меня, сидящую в кресле по-турецки, и взгляд его застревает на нижнем крае футболки.

Организм осторожно напоминает мне о моменте, на котором нас с Демидом прервали. Фак! Я щелкаю пальцами, отвлекая Артемьева.

— Так как насчет завтрака? — приподнимает он бровь.

Собираюсь возмутиться, что тут ему не столовая, и если он хочет есть, пусть валит в свой ресторан, но мой желудок подает свой звучный голос.

А жрать-то у меня по-прежнему нечего.

— Могу разбить тебе два яйца, — морща лоб, предлагаю я яичницу, но потом вспоминаю, что и яиц нету, и добавляю, — твоих. В смысле, если ты их принесешь, — исправляюсь я, заметив интересное выражение лица собеседника. — Ну что ты так смотришь? Нет у меня еды…

Артемьев бредет на кухню, и я слышу, как он хлопает дверцами шкафчиков.

Ну прям как я вчера.

— Что ты за существо такое, а? — тяжело вздыхает Демид, вернувшись ко мне. — Ничего-то у тебя нет…

И смотрит мне на грудь!

Очень хочется вернуть ему его же слова: «Час назад тебя все устраивало!».

Высказаться мне не дает зазвонивший телефон. Не мой, а Артемьева.

Он отвечает, а я слышу в динамиках женский голос. Я не разбираю слов, но судя по всему это очередная вахтовичка. Сейчас приедет, и начнут они опять мне стены шатать. И вообще, я отказываюсь быть единственной без секса! Стах уже улепетнул, значит, придется обломаться Демиду.

И вспомнив про оставшееся на чужой территории белье, я громко оповещаю:

— Дорогой, мне нужно забрать свои трусики!

Курлыканье в трубке на миг замирает, а потом снова набирает обороты, уже на повышенных тонах и с требовательными нотами.

Мне достается такой убийственный взгляд, что аж греет.

— Катя… — пытается остановить словесный поток Артемьев, но трубка и не думает успокаиваться. — Катя!

Впечатляющее рявканье.

— Потом поговорим, когда ты успокоишься! — и сбрасывает звонок.

— С чего ты взял, что она успокоится? — спрашиваю я.

— Я не понимаю, чего она завелась, — рычит Демид. — Мы вроде оба были довольны нашими встречами. А ты… — он смеривает меня гневным взглядом. — От тебя одни проблемы и никакого профита!

— Пф-ф-ф, — развожу я руками, — так тебе и надо.

— Не зря Стах говорил, что ты заноза.

Я горделиво выпячиваю несуществующую грудь.

Соседушка мужественного игнорирует пиликающий сообщениями из заднего кармана телефон. Барышню определенно не устроило то, что ей не дали высказаться, и она выплескивается в эпистолярном жанре.

Не найдя на моем лице и тени раскаянья, Артемьев цедит:

— Так бы и придушил.

— Так что мы будем есть, гражданин начальник? — хлопаю я ресницами.

Выражение физиономии непередаваемое, Демид явно задается вопросом, как мне удалось дожить до своего почтенного возраста.

— Ну пошли, — вздыхает он. — Мои яйца в твоем распоряжении.

В смысле? Я думала, Артемьев сейчас гордо уйдет и дверь свою изнутри чем-нибудь подопрет, чтобы не пускать бесполезную в сексуальном плане особь на свою территорию.

— Я как-нибудь обойдусь, — тут же открещиваюсь я. — Существует доставка…

Артемьев морщится.

— Нет уж, хватит с меня ресторанной жрачки.

— Ну вот ты и готовь, а я вполне согласна на услуги общепита.

Я очень не хочу готовить. Да. Имею право не брать работу на дом.

— У меня в заложниках твоя одежда, мон шер, — напоминает мне Демид. — Пора отрабатывать гостеприимство.

Блин, мне еще так и не вернули чемодан.

Естественно, это не последнее мое шмотье, и в шкафу тоже кое-что есть, но как-то надо выручать барахлишко. А пока разбрасываться одеждой мне не с руки.

— На многое не рассчитывай, — предупреждаю я, сдаваясь, но делая себе пометочку в уме, что Артемьеву нужно будет припомнить этот низкий шантаж.

— Многое — это не про тебя, Фрося, — усмехается он.

Нет, ну как же бесит, а…

— Иди уже, — нервничаю я. — Мне надо одеться.

Демид снова начинает гипнотизировать край футболки, и у меня возникает ощущение, что она не такая уж и длинная. В его глазах я буквально читаю вопрос: «А ты до сих пор там без всего?».

— А ты с дверью справишься? — кому-то явно не хочется уходить.

— Уж как-нибудь, — поднимаюсь я и пытаюсь выпихнуть верзилу из комнаты, что дается мне с несомненным трудом.

Пока я работаю Сизифом и толкаю Артемьева, оживает мой телефон.

Если до этого момента Демид худо-бедно передвигал ногами, то тут он встает, как вкопанный.

— Ну-ка, ну-ка… Кажется, моя очередь развлечься за твой счет. Зря я вчера твоему додику не ответил.

И тянет лапищу к моему мобильнику, беззащитно лежащему в опасной досягаемости.

— И ничего он не додик! — зачем-то бросаюсь я защищать Макара.

А то вроде как, если моим парнем был додик, то и я сама так себе.

— Отвали, — пыхчу я, но Артемьев просто перегибается через меня, сопящую ему в живот, и сграбастывает чужой гаджет.

— Сейчас посмотрим, чья возьмет, — хмыкает Демид, поднимая руку повыше, чтобы я не могла допрыгнуть.

— Ну ты и гаденыш!

Не то чтобы меня волновали гипотетически раненные чувства Макара, просто это свинство!

— Алло, — добавляя в голос эротической хрипотцы и ленивой томности, отвечает Артемьев на вызов.

Ты посмотри, как он умеет!

Психанув, луплю кулаком ему в живот и ожидаемо получаю только боль в запястье. Демид даже не почесывает место удара.

Однако лицо у него ошеломленное.

Он молча внимает, насколько мне слышно, женской речи.

— Хорошо. Ладно. Будем.

Я снова завожусь.

С чего это Артемьев кому-то что-то обещает от моего имени. И раз звонили мне, то ему там делать нечего.

— Ты теряла чемодан? — убирает он от уха замолчавший телефон. — Он ждет тебя в аэропорту.

— А ты там зачем? — шиплю я.

— Я тебя отвезу и верну, чтобы ты не слилась с готовки.

— Значит, ты не так уж и голоден, раз готов ждать!

— Ну надо же узнать, так ли хороша Фрося Перцевая! Или тут как с именем. Звучит громко, а по факту… — взгляд такой выразительный. Сверху-вниз.

Ах ты ж подлый мерзавец!

Он наступает на мою профессиональную гордость!

Как Сашка с ним общается вообще? Бесячий же тип. Стах-то понятно, он сам не лучше.

Уже ясно, что день не задался, но в довершении всех катаклизмов раздается звонок в дверь.

Черт! Еще и остальных соседей мне не хватало! Мне одного Артемьева за глаза.

Я уже видела краем глаза, что в домовом чате возмущаются шуму.

Видать выяснили, в какой квартире апокалипсис и пришли предъявлять.

Сделав глубокий вдох, шагаю навстречу скандалу, но Демид заслоняет мне дорогу.

— Ты куда в таком виде ринулась? — хмурится он. — Я сам открою.

Тоже мне, облико морале! Ничего лишнего у меня не видно. Но останавливать его я не собираюсь. Пусть на него валятся все шишки.

Только вот голоса из прихожей заставляют меня напрячься.

Оба мужские. Мужики обычно не ходят по соседям с претензиями.

Я бы могла подумать, что это Стаха замучила совесть, и он вернулся, чтобы проверить, не сожрал ли меня Артемьев на завтрак. Могла бы, если бы верила, что у адвоката Аристарха Перцового есть совесть.

Гонимая любопытством, я нарисовываюсь в прихожей и наблюдаю картину, которая меня нервирует.

Демид, сложив руки на груди, загораживает вход в квартиру.

И не кому-нибудь, а моей первой любви.

А он все так же хорош.

И Ванин взгляд явно отмечает, что я в мужской футболке на босу задницу, и что Артемьев растопырился, как у себя дома.

Демид оглядывается на меня и, заметив мой щенячий взгляд на Ваньку, открывает свой рот:

— Вань, ты к нам какими судьбами? Мы тебя не ждали.

— Да я как бы не к тебе. Ты вроде в соседней квартире живешь.

— Я оказываю соседскую помощь. Со вчерашнего вечера, — расправляет плечи Демид.

Ах ты, гаденыш!

Даже нет. Я его недооцениваю.

Он хуже. Крупный отборный гад.

Как я ни стараюсь, Артемьев взглядом не испепеляется.

Еще один его глобальный недостаток.

Есть ли в нем что-то хорошее, кроме крепкой задницы?

То ли дело мой первый краш.

— Привет, Вань, — лепечу я и чуть не морщусь от собственного тона.

Вроде уже и отгорели юношеские чувства, а я все еще не могу с ним нормально разговаривать. Как посмотрю на его улыбку, так и млею.

Нужно взять себя в лапы, а то он подумает, что я ненормальная и больше не придет.

Кстати.

— Ты проходи, я рада тебя видеть, но у меня только кофе, я же… — м-да, мудрое решение вести себя не как влюбленная соплюха проваливается с треском. Вот откуда во мне столько суеты?

Ваня, зыркнув исподлобья на Демида, отодвигает его плечом и внедряется в прихожую. Она совсем не маленькая, но сразу становится тесной.

— Не волнуйся, Фрось, я в курсе, что ты только что вернулась, — нога за ногу стаскивая обувь, говорит он мне, а смотрит на Артемьева, который, будто назло, все время перекрывает Ване дорогу. — У меня вот…

Что там у него?

Приглядываюсь и вижу в руках у него коробку из крафтового картона. Похоже, мне принесли поздний завтрак или полдник. К карме Вани автоматически прибавляется сто очков.

— А откуда ты узнал, что я вернулась? — глупо спрашиваю я, глазея на поджарую фигуру, длинные ноги…

— Я Стаху звонил, и он раскололся.

— Пошли на кухню, — бубнит Демид. — Сейчас Фрося оденется. И даст кофе. ВСЕМ.

Четко обозначает Артемьев, что никуда сваливать не собирается.

А чего это он командует?

Может, одеваться вообще не в моих интересах!

У меня детная цель, и Ванька очень неплохой варик. Сашка абсолютно права.

Видя, что я ни разу не спешу послушаться, Демид кладет свою тяжелую лапищу мне на загривок, разворачивает в сторону комнаты и ведет, как нашкодившую малявку.

— Ты на него смотришь так, будто и у него хочешь спросить про сантиметры! — шипит он на меня.

— А что? Боишься, что сравнение не в твою пользу? — дуюсь я из-за того, что Артемьев попадает на в бровь, а в глаз.

— Ты про мои сантиметры еще даже не слышала! — впихивает меня в комнату он и подводит к шкафу, на раскрытой дверце которого висит мой халат, который вчера был раскритикован.

— Фрось, — доносится до меня из кухни, — я похозяйничаю?

— Да! — отзываюсь я.

Кофемашина досталась мне с барского плеча от Стаха, так что, думаю, Ванька умеет с ней управляться.

— А чего это ты на все согласная? — подозрительно прищуривается Демид. — Я Ваньку хорошо знаю, ты не в его вкусе.

Да что ж все лезут, куда их не просят!

Меня надо не кусать, а оплодотворить!

— Если настолько же, насколько не в твоем, то у меня вполне может удачно сложиться вечер! — огрызаюсь я, припоминая ему, что не так он остался равнодушен к моим скромным достоинствам.

— Это была ошибка! Чрезвычайные обстоятельства!

— Это я-то чрезвычайные обстоятельства? — поражаюсь я. Еще вчера была пробником, а тут вон оно как. Расту.

— Катастрофа просто, — подтверждает Артемьев. — Распугала мне всех баб!

Кто-то явно преувеличивает. Одну вспугнула всего.

— И дальше буду распугивать, если ты не перестанешь портить мне отношения с Ваней! — предупреждаю я.

— А чем это я их испортил? Вон он. Пасется на твоей кухне.

— Ты делал странные намеки с этой твоей соседской помощью, которая длится со вчера по сегодня! Он еще подумает, что я с тобой связалась!

— Фрося, — хмыкает Демид. — Мужики — народ простой. Они смотрят туда же, куда и все. Будь ты хоть Моника Белуччи, если за тобой не увивается хотя бы пара мужиков, никто на тебя и не посмотрит. Так что на сегодня я твой самый главный секси-аксессуар.

— Последнее, что мне надо, чтобы Ваня смотрел на мужиков вокруг меня! — фыркаю я.

Закатив глаза, Артемьев снимает халат с дверцы и протягивает мне:

— Тебе еще за чемоданом ехать. Рано про вечер думать. До него еще дожить надо.

Гр-р-р…

Когда мы возвращаемся на кухню, кофе уже готов.

— Что тут у нас? — сую я нос в принесенную Ваней коробочку.

— Решил, что кондитеру нести сладкое — это как в Тулу со своим самоваром, так что я взял блинчики с нашей фирменной сытной начинкой, — интригует Ваня.

— Вашей фирменной? — заинтересовываюсь я под недовольное сопение Артемьева.

— Ну да. Моя двоюродная сестра открыла кондитерскую. Ты еще не получала наше деловое предложение? Честно говоря, я надеялся, что ты по знакомству согласишься с нами поработать.

Демид сопит выразительнее.

Ну что ему не так?

Оглядываюсь на Артемьева и вижу, как он быстро что-то набирает в телефоне с говорящим выражением лица «Всех покрошу на окрошку».

— Так это вы… Кондитерская «Инженю»? У меня есть несколько интересных вариантов, я еще не определилась, — решаю я не сбивать себе цену, хотя, конечно, при таком раскладе предложение от «Инженю» приобретает дополнительные преимущества.

Высокие, сероглазые и спортивные преимущества.

— Я готов провести для тебя экскурсию и дегустацию хоть прямо сейчас.

— Сегодня дегустировать Фросю не получится, — отрезает Артемьев, прежде чем я успеваю радостно согласиться. — Ты не забыла про свой таможенный груз?

Разумеется, забыла!

Демид сверлит меня взглядом, вызывая волну раздражения.

Это, что, мелкая месть за ту самую Катю?

Пф!

Подумаешь, одной курицей в курятнике меньше! Там еще минимум две осталось, которые вполне могут высиживать яйца!

— Что за таможенный груз? — не понимает Ваня.

— Чемодан мой нашелся, — вздыхаю я, в очередной раз осознавая, что Артемьев огнеупорный и взглядом не сжигается. — Теперь за ним надо пилить.

В самом деле, не первый раз мой багаж отстает от меня во время перелетов, и в любой стране мира мне потом его привозили вместе с извинениями.

В любой.

Кроме Родины-матушки.

В России надо чесать в аэропорт самой и доказывать, что ты не вор, а чемодан действительно принадлежит тебе.

— Я могу тебя отвезти, — предлагает Ванька, — а на обратном пути заедем в «Инженю», как раз винный вечер уже начнется.

Я даже не успеваю представить себе, как буду улыбаться ему с соседнего сиденья, кокетливо поправляя волосы, или как буду прижиматься к нему в «Инженю», глупо хихикая, как все портит Артемьев.

— Мы справимся сами, — вместо меня отвечает Демид.

Я давлюсь блинчиком.

У кого-то снова повысилась козлистость.

Неужто ему так хочется тратить два часа на дорогу в оба конца? Еще и в аэропорту меня ждать? Это вообще, хрен знает, сколько времени займет. И все это ради того, чтобы я приготовила «завтрак»? Не верю.

А вот, чтобы мне насолить, он вполне способен на идиотское самопожертвование. Это я уже усекла.

Божечки, этого мужика надо спасать от его же собственной упертости.

— Ты, наверное, очень занят, — намекаю я ему. — Спасибо за помощь. Я к тебе загляну чуть попозже. Заберу… э… в общем, не смею задерживать. Ты и так мне очень помог…

Я старательно подбираю слова, чтобы ни на что не спровоцировать Артемьева.

Мы можем всласть поцапаться и потом.

Поплевать друг на друга с балконов.

Демид хмурится, и я по роже его вижу, что сейчас он отмочит очередную свою шуточку, и в итоге все кончится убийством, поэтому я даже не знаю, как отношусь к тому, что звонит мой телефон.

Вроде бы и преступления избежали, с другой стороны — оно просто отсрочилось. Надо сказать Стаху, чтоб перед своей днюхой он предупредил ОМОН о возможных драках.

Подарив Артемьеву предостерегающий взгляд, я откладываю надгрызенный блинчик, чью начинку так и не смогла оценить, потому что от напряжения не почувствовала ее вкус, и двигаю в спальню за телефоном.

Зло современных коммуникационных систем валяется там, где его бросил Демид, и мне требуется какое-то время, чтобы сориентироваться по звуку, где мобильник. Прежде чем принять вызов, я отмечаю, что у меня на панели уведомлений какое-то сумасшедшее количество о поступивших на электронку письмах.

Капец какой-то. Кому в воскресенье неймется?

Потом посмотрю.

Кстати, звонят мне тоже не очень здоровые психически люди.

Это рекрутер той самой ресторанной сети, которая прислала мне выгодное финансово, но гипотетически скучное предложение сотрудничества. Истеричная барышня почти умоляет меня согласиться на него, ну или хотя бы встретиться для обсуждения.

— Вас там, что, директор в черном теле держит? — морщусь я. — Сегодня выходной. Давайте отложим. Я все равно не планирую в ближайшее время выходить на работу.

— Нет, что вы! — нервно отвергает мои предположения девица. — Прекрасный директор. Понимающий. Наверно.

— Ну значит, он поймет, что я в выходные не собираюсь принимать никаких решений и обсуждать дела желания не имею, — раздражаюсь я. У меня там Ванька стынет, а она мне зубы заговаривает.

— Ну может вы хоть назовете дату, когда вам перезвонить? — она чуть не плачет.

— Через неделю, — сжаливаюсь я. — В следующий понедельник.

И быстренько отключаюсь. А то я местами тряпка, девице вполне по силам меня уговорить, я и так расчувствовалась, припомнив своего первого шефа. Вот где зверь был натуральный. Вся команда в его присутствии дышала через раз.

Тем временем, я слышу, что мужики что-то приглушенно обсуждают.

Только уже не с кухни, а из прихожей.

Не поняла…

А это что за щелканье?

Я рву когти к ним, но вижу только, как Демид закрывает входную дверь.

Мой взгляд мечется по полам прихожей и не находит ботинок Вани.

— В чем дело? — требовательно вопрошаю я, чувствуя, как во мне все закипает.

— Ни в чем, — равнодушно отвечает Артемьев. — Ваньке тоже позвонили. Какой-то срочный вопрос.

— И он ушел, даже не попрощавшись? — не верю я. — Ты врешь! Что ты ему сказал?

Я смотрю в наглое спокойное лицо, но ни один мускул на нем не дрожит. С такой физиономией только в покер играть.

Минуточку.

У кого-то губы подозрительно лоснятся…

Под моим взглядом Демид облизывается, а я злопыхая иду на кухню и…

— Ты сожрал мой блин! — тыкаю я пальцем в появившегося за мной следом Артемьева. — Ты прогнал Ваньку и сожрал мой блин!

— Там остался целый, — невозмутимо отвечает этот троглодит. — Ты будешь уже собираться или так поедешь?

— Знаешь, что?

— Что?

— Я сама съезжу в аэропорт. Блин ты стрескал. Считай, позавтракал. Больше я тебе ничего не должна!

Я так зла! Господи! Звонить сейчас Ваньке и лепетать что-то, чтобы его вернуть, — глупость несусветная, да и гордость мне не позволит. И я не знаю, как Демид умудрился его выставить. Плюс Ване действительно могли позвонить.

И все равно, уж слишком странно он ушел.

— Ты чего взъерепенилась? — кажется, Артемьев всерьез не ожидал такой бурной реакции. Небось, думал, что я настолько без ума от его щетины, что все спущу ему с рук? Бабы его избаловали.

— Иди, — пихаю я его. — Не доводи до греха! Не хочу день рождения брата провести в камере предварительного заключения из-за обвинения в тяжких телесных.

— Ты себе льстишь, Фрося…

— Это ты меня недооцениваешь! — цежу я.

Я и впрямь впадаю в неистовство берсерка и на злом азарте мне удается вытолкать Артемьева за дверь.

Оставшись одна, я остервенело собираюсь, вызываю такси и прокручиваю в голове сто тысяч вариантов мести. Льщу я себе. Ага.

Долгая дорога плюс нервы в аэропорту, когда мне показалось, что я забыла посадочный талон, на который была наклеена багажная бирка. Я так себя взвинчиваю, что напрочь забываю, что Артемьев может быть ни в чем не виноват.

Ну мало ли.

«Инженю» затопило, дома у Вани остался включенным утюг…

Как я себя не успокаиваю, мысли мои все время возвращаются к Демиду. К самым возмутительным моментам нашего знакомства. Как там Медведева сказала? Искрит?

Да тут походу короткое замыкание!

А мне еще у него забирать одежду, которая сто пудов за столько часов в стиралке уже скисла. Мог бы ночью не по мне лапищами шарить, а одежду развесить.

Или женские тряпки мы только снимать умеем?

Настроения не добавляет тяжеленный чемоданище, который, несмотря на колесики, втаскивать по ступенькам перед подъездом приходится своими силами.

А ведь это мог бы делать Ваня, а я бы восхищалась, какой он молодец.

И может даже отблагодарила бы его за это по-особому.

А теперь я с чемоданом и без Вани.

В подъезд я врываюсь взопревшая, встрепанная и пыхтящая.

Естественно, ожидающая лифт дива, на каблуках, благоухающая духами и блестящая свежим блеском для губ, усугубляет мою злость на весь мир.

Но еще больше я завожусь, когда вижу, что бабца нажимает на кнопку восьмого этажа. Так-с. На нашей площадке три квартиры. Моя, Демида и пустая. И эта куртизанка точно направляется не ко мне.

Пальцы сами собой сжимаются на ручке чемодана.

Что ж. Вселенная сама так распорядилась.

Держись, Артемьев.

Девочки, вот вам Демид.

Он много грешил, и теперь его настигла карма.

Знакомьтесь, это Фросенька))) Мал золотник да дорог, мал клоп да вонюч...))) Ну чем не Афродита? Хоть и настольная)))

За ту минуту, что лифт поднимается, я даже делаю попытку успокоить себя. Я же совсем не такая склочная и скандальная. В моей натуре, скорее, тихо насыпать слабительного в суп, чем устраивать разборки.

Да. Вот вообще я ни разу не задира.

Да с меня можно писать героиню любовного романа! Я из этих. Из нетакусь!

Но есть один нюанс.

Демид.

При одной мысли о нем у меня внутри все начинает кипеть и бурлить. Как вспомню его «пигалица», «пробник», «грудь искал», так прямо как кипяток за шиворот выливают.

Из благопристойной домашней кошечки я превращаюсь в дворовую кошатину.

Нашел кого злить! Ха!

А лапой по мордасам?

Ваньку прогнал, блин съел, еще и титьки потрогал!

Бесперспективно абсолютно лапал!

Но я же умная! Я буду выше всего этого! Просто в следующий раз, когда он мне репродукцию Рериха уронит, я надену ее ему на голову!

Все. Решено. Я спокойна. Непокобелима.

Тьфу. Не-по-ко-ле-би-ма!

Но стоит дверям лифта распахнуться аккурат напротив квартиры Артемьева, который стоит в дверях и, зевая, ожидает свою посетительницу, как у меня опять в мыслях начинается брожение.

Ты глянь какой. Сто пудов, знает, как неотразимо смотрится его задница в черных джинсах! Волосы взлохмаченные, сразу видно, что он за постельный отдых.

Козлина.

А уж после того, как фифа, подвинув круглым бедром, обходит меня и с радостным оскалом устремляется к Демиду, я понимаю, что ситуацию не спасти.

Надо просто расслабиться, опозориться, но получить удовольствие.

Хоть такое, раз уж мне ни Вани, ни винного вечера не перепало.

Девица еще только тянется к Артемьеву, как я подаю голос, заставляя ее замереть с вытаращенными глазами.

— Дорогой, а вот и я! — оглашаю я лестничную клетку сладким сюсюканьем. — Котик… да, чтоб тебя ядреной кочерыжкой да через дубовый дрын… — это колесико чемодана попадает в щель между этажом и кабиной, и я немного сбиваюсь с тона. — Э… Ты же рад, что я пораньше вернулась? А кто это? — остервенело дергая ручку, я смотрю на барышню, и лицо у меня соответствующее. — Ты мне изменяешь? Да как ты мог? Я отдала тебе лучшие годы!

— Я… — лепечет дева, шлепая пухлыми губами в блеске, который ей, к слову, совершенно не идет.

— А вы? Вы бессовестная разлучница! Да как вам не стыдно? Даже не надейтесь, что квартира вам достанется! — наконец чемодан поддается и от рывка выкатывается из плена, придавая мне ускорения и выталкивая к двум замершим столбами фигурам. — А ты? Демид? Посмотрим мне в глаза!

Демид смотрит и еще как.

Непреодолимое желание прибить меня сию секунду читается на нем без труда.

Прямо крупными буквами написано: «Тебе не жить»!

— Иди-ка сюда, дорогая, — цедит Артемьев.

И я чувствую, что дело пахнет керосином.

Но когда такие угрозы останавливали женщину, которой попала шлея под хвост?

— А что это ты покраснел? Опять давление скакнуло? Врач же тебе говорил, что нельзя напрягаться! А ты как маленький? Опять без собачьего пояса лежал? Тебя в любой момент паралич разобьет!

— Фрося! — рычит раненым зверем Демид.

— Что Фрося? — вскидываюсь я. — Ты же знаешь, что у тебя постельный режим! А вы, дамочка, польстились на почти пожилого мужчину! У вас хоть медицинское образование есть?

— Я… — пятится эта нимфа от нас в сторону лифта.

— Ему нужны пресные кашки на пару, ложиться в десять вечера, а секс только в одной позе! И то, потом давление померить нужно. А еще лучше анализы сдать…

Она уже тычет наманикюренным пальчиком в кнопку вызова.

На ее счастье лифт еще не угнали, и он услужливо распахивает ей свои двери.

— То есть вот так, да? — зверею я. — Сначала заездила чужого мужика, а я теперь лечи?

— АФРОДИТА! — оглушающий рык прокатывается по лестничной клетке.

И я решаю заткнуться, догадываясь, что перегнула палку.

— Демид Андреевич, я вам завтра в офис лучше позвоню, — лепечет нервно дева и покидает нас, оставляя меня с недобрым предчувствием.

Вряд ли Артемьев требует от своих постельных грелок настолько почтительного обращения. Так что, походу, мне кирдык.

Как только блестящие двери лифта закрываются, Демид зовет меня:

— Ну что, дорогая, сейчас ты узнаешь, как я рад твоему возвращению… — и голос такой сладкий, тихий, пугающий…

Ссыкотно-то как.

— После того, что произошло, между нами ничего не может быть, — объявляю я и пытаюсь дать деру в свою квартиру, но кара неизбежна.

В один шаг Артемьев оказывается рядом со мной. В одну руку он берет чемодан, в другую мою шею, и прежде чем я успеваю пискнуть, оказываюсь на территории соседа.

Дверь с грохотом захлопывается.

— Кашки, значит, собачий пояс, анализы…

— Это всем полезно, — лепечу я, осознав масштаб неприятностей.

Демид стоит ко мне вплотную, испепеляет меня взглядом, тяжело дышит и, судя по сжимающимся и разжимающимся кулакам, ищет аргументы, чтобы оставить меня в живых.

— Фрося, даже если бы все это было правдой, на кой черт такие знания обо мне моим сотрудникам?

— Будут о тебе лучше заботиться, а не как та, что в ресторане была… — несу я ахинею, прикидывая, как сбежать, но по всему выходит, что таки мне звезда.

— Лучше помолчи, Фрось, — предупреждает Демид.

— Ты это… не волнуйся так, — пытаюсь я пойти на мировую, — а то сердце прихватит…

Ой, зря я это сказала…

Однозначно стоило промолчать, потому что к побелевшим от ярости скулам прибавляются раздувающиеся ноздри.

Вообще-то, Артемьев молодец, неплохо держится, но явно на последних волевых, и, похоже, что меня все равно уже ничто не спасет.

Однако я не из тех, кто сдается, поэтому совершаю неуклюжую и малоперспективную попытку сбежать. Съезжаю по стене на пол и хочу на четвереньках просочиться между длинных ног Демида, но меня перехватывают.

Огромные лапищи накрывают мои беззащитные ребра и поднимают меня в воздух. Я извиваюсь и визжу:

— Пусти меня!

— Нет, Фр-р-рося! — рычит питекантроп. — Ты у меня получишь по наглой мелкой заднице!

— Ты сам виноват! — мой главный аргумент не находит среди черствой публики понимания.

— Перцевая, тебе каюк. Я тебе сейчас покажу «почти пожилого мужчину». Будет тебе секс на десять часов в одной позе!

Меня безжалостно куда-то несут, и я канючу вниз головой:

— Я больше не буду!

С мамой срабатывало, с Артемьевым — нет. Почему-то.

— Конечно, не будешь, — соглашается он и шмякает мое афродитство на мягкое, обдирает с меня кроссы, расшвыривая их по сторонам.

Гусеницей я ползу к краю Демидовского траходрома.

— Ты не посмеешь! — пыхчу я. — Я Стаху расскажу! Я маме пожалуюсь!

Сильная рука цепляет меня за пояс брюк и фиксирует на месте.

— Что-то мне подсказывает, — и увесистый шлепок опускается на мою пятую точку, — что они ко мне с удовольствием присоединятся.

Второй шлепок не заставляет себя долго ждать.

Возмутительно!

Я брыкаюсь, стремлюсь повернуться на спину, чтобы защитить мягкие и чуткие тылы, но хрен там, и к тому моменту, как я все-таки оказываюсь на лопатках, попец у меня горит. Не больно, но унизительно.

Я не могу спустить Артемьеву подобное самодурство!

Девочку Фросю тридцати годков никто не имеет право пороть, даже если она нарвалась!

На самом деле, я только выгляжу слабой. Многие обманываются моим несерьезными габаритами. На самом деле, я достаточно сильная и очень гибкая. Меня в детстве водили на гимнастику, данные-то самые что ни на есть подходящие. Я, конечно, уже не та, что была в десять, но из формы вышла не до конца.

Хотя вряд ли бы мне это помогло, если бы не элемент внезапности.

Извернувшись, я обхватываю за талию нависающую надо мной фигуру и роняю ее на постель. Демид, не ожидая от меня такой подлянки, пропускает мой маневр и теряет равновесие.

Кувырок, и я уже победно сижу на Артемьеве. Уперевшись руками в матрас по обе стороны от его плеч, я собираюсь высказать ему все, что о нем думаю, но Демид теряется совсем ненадолго.

Мужские ладони слитным жестом ныряют мне под джемпер и проходятся по спине вверх, надавливая и заставляя меня прижать к нему всем телом.

Мои губы подвергаются атаке врага. Дерзкой и умелой, и вот уже язык Артемьева хозяйничает у меня во рту, а щетина царапает нежную кожу.

И понеслась.

Мое наказание продолжается, только теперь я принимаю в нем самое активное участие. Злые карающие поцелуи не остаются без ответа. Я так же решительно не даю Артемьеву спуска, кусая его за нижнюю губу. И в этом поединке нет победителей. Мы целуемся, как в последний раз в жизни, будто сейчас небо упадет или развернется земля, и все полетит в пропасть.

Жесткие губы прижимаются к моей шее, прокладывают дорожку вниз, и кровь закипает. В голове шумит. Дыхания не хватает.

И оно заканчивается совсем, когда одной рукой Демид наматывает мои длинные волосы, достающие до пояса, на кулак и чуть тянет назад, вынуждая меня выгнуться, а свободной рукой задирает на мне джемпер и вбирает в горячий рот бесстыже стоячий сосок.

В такт движениям языка начинает дергать у меня между ног.

Тепло разливается внизу живота.

Мои пальцы сами скребут по широкой груди, чтобы задрать футболку и добраться до кожи Артемьева. А Демид, продолжая ласкать чувствительную грудь, отпускает волосы и, обхватив меня за попку, двигает моей промежностью по стояку, котором я сижу.

У меня вырывается стон, который срывает башню нам обоим.

Мир вдруг переворачивается, и я снова лежу на спине, придавленная матерым телом. Мне наконец удается забраться под футболку, от переполняющих меня чувств я смело царапаю гладкую спину ногтями.

Мыслей нет вообще.

Только одно дыхание на двоих. Только животные инстинкты и раздражение на мешающуюся одежду и наэлектризовавшиеся волосы, лезущие в лицо. Только стремление, как можно скорее, избавиться от всех преград.

Мы практически синхронно хватаемся за застежки: Демид — за мои брюки, я — за его джинсы. И только то, что не удается справиться сразу, нас немного отрезвляет.

Я перевожу мутный взор со своих пальцев, которые почти выпустили на свободу напряженный член Артемьева, на его лицо.

Стиснув зубы, он не отрывает взгляд от моей груди с призывно стоящими сосками.

Кошмар! Я только что чуть не переспала с Артемьевым! И не сказать, чтоб я не была в трезвом уме. В какой-то момент я даже порадовалась, что никто в дверь не позвонил или по телефону.

Даже не по себе.

Я ведь его толком не знаю.

И не пискнула, когда он меня целовать начал с явным прицелом раскатать на своем члене.

Чтобы прервать тяжелое неловкое молчание я хриплю:

— Для почти пожилого, ты неплохо справляешься.

— Фрося, ты прямо муза, — цедит Демид. — У меня только что родилась мечта.

— Купить собачий пояс? — фыркаю я.

— Надеть тебе намордник.

— Ну ты и…

Емкое определение, кем я считаю Артемьева, решаю оставить при себе, потому что задница все еще ноет.

Увы, не только она.

Соседняя зона тоже недовольна, но уже недополученным вниманием. Так сказать, подсчитывает упущенную выгоду.

Я беспрепятственно выбираюсь из-под Демида и пытаюсь привести себя в порядок. Натягиваю задранный джемпер на бесстыжие перси. Артемьев провожает скрывающуюся грудь таким взглядом, что киска требует, чтобы и ее натянули. А то что за обман второй раз подряд за одни сутки.

В глазах Демида явное сожаление и еще что-то.

Собственно, мы оба злы и разочарованы.

Но оба понимаем, что секс все только осложнит.

Не только Артемьев не любит проблемы. Я тоже от них не в восторге, а они непременно появятся, если мы совершим глупость.

Врать не буду, мне очень хочется узнать, так ли хорошие обрезанные, как про них говорят, но даже думать не хочу, чем все кончится.

Очень печально, что Демид не незнакомец. Можно было бы наплевать на принципы и упасть в пучину греха и грязного секса, а потом вычеркнуть случившееся из памяти напрочь. Но увы. Артемьев — мой сосед и приятель брата.

Ну удовлетворю я свое любопытство и кое-что еще, а потом буду беситься из-за бесконечных секс-марафонов за стенкой. Я в таких мероприятиях люблю участвовать, а не быть посторонним наблюдателем.

А если мне понравится, и я захочу повторить?

Да мне гордость не позволит ждать, когда меня впишут в плотный постельный график Артемьева.

Мне не семнадцать, чтобы я заблуждалась, что именно моя волшебная писечка вдруг пробудит в матером кобеле верность и тягу к моногамии. И даже уже не двадцать, чтобы тратить время на абсолютно бесперспективные отношения. Вон и гинеколог говорит, этих, как их, чертовых ооцитов мало. А нервов и вообще никаких нет.

И уж меньше всего я хочу, чтобы сбылось предсказание Стаха. Он, конечно, придурок, но знает, о чем говорит. В бытность того, когда я была влюблена в Ваньку, стоило ему прийти к нам домой, и я смотрела на него воловьими глазами, мечтая, чтобы он меня куда-нибудь пригласил.

Тешить подобным образом самолюбие Артемьева меня абсолютно не вдохновляло. Особенно учитывая, что приглашение будет только до кровати.

А мы определенно с ним будем пересекаться. Вариков нет, как бы там девки ни зубоскалили.

Но мля…

У Артемьева до сих пор стоит, это видно невооруженным взглядом. А какой пресс, плечи…

Как говорит Янка, хорош сукан.

Только скотина.

Все это я думаю, глядя на шикарные данные, которые еще пять минут назад предрекали мне горячий часок, а теперь только бесят.

— Фрося, — предостерегает Демид, — не смотри так. Ты же понимаешь…

Очевидно, Артемьев приходит к тем же выводам, что и я, и меня это злит еще больше. Он должен страдать! Уговорить, соблазнить, сломить сопротивление, а не умывать руки!

— Пф, — задираю я нос, — никто и не собирался.

Я направляюсь вон из спальни, в которой просто все фонит недотрахом.

Уже в коридоре по дороге к кладовке со стиралкой я вякаю:

— Так что работай рукой, герой!

Ну кто мне доктор, а?

Это Макарушка мог разобидеться и не пускать меня пару дней к комиссарскому телу. Но не Артемьев.

А то я не понимаю, как подобная фраза подействует на кого-то вроде Демида.

Но я в бешенстве от того, что он не рвет у себя волосы в паху из-за того, что уплыли из его рук мои мелкие титьки. А вдруг я ураган в постели?

Так что я отлично осознаю, что это опасная провокация, и быстро шевелю булками, пока по ним опять не настучали. Ведь есть риск, что мне это может понравиться…

Шевелить-то я шевелю, но недостаточно быстро.

Озверевший Артемьев стремительным броском настигает меня возле машинки.

И как-то я сразу понимаю, что я довыпендривалась.

Сердце ухает в живот и там колотится так, что меня и саму встряхивает.

Я даже не успеваю повернуться, к Демиду лицом, как огромные лапищи толкают меня животом на стиралку. Навалившись, Артемьев устрашающе ласково обещает мне ухо:

— Как скажешь, дорогая. Рукой так рукой.

И расстегивает пуговку, охраняющую мое целомудрие.

Ну как расстегивает.

Она отлетает и звонко прыгает по полу, а наглая ручища проникает сразу в трусики.

А там все очень гостеприимно, и сразу понятно, что «никто и не собирался» — чистейшая ложь грязной девчонки.

Шершавая подушечка раздвигает набухшие срамные губы и проходится вдоль всей промежности, словно демонстрируя мне: смотри, какая ты мокрая.

И прежде чем я устраиваю скандал, пальцы принимаются массировать киску и довольно быстро обнаруживают сокровище Форт Нокса.

Я вырываюсь слишком неуверенно, чтобы Демид прекратил.

Господи. Он чудовище.

Мне хочется насадиться на его пальцы, но он дразнит клитор. Надавливает, трет, кружит вокруг него. В попку мне упирается каменная дубина. Напряженные соски болезненно трутся о ткань джемпера. Кусаю губы, скребу ногтями по чертовой стиральной машинке.

Черт, я же могу все это прекратить.

Мне не нужны проблемы.

Это все никуда не годится.

Ах… чертов гад.

Пальцы то легко скользят между складочек, то издевательски давят.

Я не знаю, сколько все это длится. Пять минут, может, дольше. Больше не могу сдерживаться. Поднимаю глаза и вижу свое отражение в небольшом зеркале, а потом отражение Артемьева.

Если на вас так никогда не смотрели, значит, вы не тому давали, понимаю я.

И улетаю.

Я чувствую, как вздымается грудь Артемьева, как тяжело дышит он мне в макушку, ощущаю попкой его стояк. Да и отражение в зеркале демонстрирует мне картину под названием «Лютый голод».

По идее, должно быть «Лютый голод и встрёпанная курица», но вторую часть мы опустим.

Не без труда отлепляюсь от стиралки и, отталкивая руку Демида, разворачиваюсь к нему лицом.

— Алаверды не дождёшься, — сиплю я, искренне надеясь, что сожаление в моем голосе звучит не слишком явственно.

Заставляя меня вспыхнуть, Артемьев задумчиво облизывает палец в моих соках:

— Сытый голодному не товарищ, да, Фрося? — и поправляет член в джинсах, головка которого нагло выглядывает над поясом.

Колени и так, как ватные, а тут и вообще скоро держать перестанут.

— Не смотри на меня так. Ты же понимаешь, — возвращаю я Артемьеву его же слова.

И хочу гордо покинуть место соблазнения, но, сделав всего один шаг, тут же хватаюсь за брюки, которые ползут вниз, определенно протестуя.

Усмехнувшись, Демид плавно наклоняется, пока не оказывается со мной нос к носу, и я замираю, как кролик перед удавом в ожидании того самого поцелуя, который заставит меня передумать, но гадкий гад нажимает за моей спиной кнопку на машинке, и она открывает свою дверцу.

— Понимаю, что каждый раз, когда ты у меня в гостях, твои трусишки можно выжимать.

Гр-р-р.

— А после моих визитов у тебя стояк, и о чем это нам говорит?

— Это говорит нам о том, что кто-то не может держать себя в руках!

— Например, ты! — я красноречиво подтягиваю брюки. — И я рассчитываю, что ты обуздаешь свой запоздалый пубертат.

— Фрося… ты ведь нарываешься.

— Можешь в это верить, сколько угодно. Но это был первый и последний раз, ясно?

— Да его и не было, этого раза, — разводит мерзавец руками, судя по всему, имея в виду, что он в меня свой член так и не засунул.

— Вот и все, — сурово хмурюсь я. — Между нами ничего не было.

— Абсолютно, — зло прищурившись, соглашается небритая физиономия.

Артемьев выходит, а из меня будто воздух выпускают. Я облокачиваюсь на стиралку, выжидая, когда дрожащие после оргазма ноги наконец начнут держать меня нормально.

Шепотом матерясь, я достаю мокрые джинсы и белье.

Надо валить домой и забыть о моей позорной капитуляции. Женская психика очень гибкая. Всегда можно убедить себя, что ничего не было.

Греет меня только крепкая эрекция, оставшаяся при Артемьеве.

На секунду я представляю, как он снимает напряжение, как скользит кулак по толстому стволу и мелькает багровая головка…

Блинский блин!

Это слишком горячо.

Но самое отвратительное, что Демид не похож на того, кто просто подрочит на мой светлый образ. Он, скорее, позвонит очередным сиськам, которые примчат в кратчайшие сроки.

Настроение портится.

Сердито закинув барахло на плечо, я иду в прихожую, где мрачный Артемьев подает мне кроссовки, принесенные из спальни.

Я засовываю в них ноги, хватаю чемодан и выхожу в предусмотрительно распахнутую для меня дверь. Чемодан катится за мной неохотно, наддавая по пяткам.

Но ведь недостаточно мне позора за один день, правда?

Артемьев стоит, сложа руки на груди, и сверлит меня недовольным взглядом. А я делаю вид, что его нет, и не из-за него вовсе весь мой «юг» растревожен.

Чтобы достать ключи и открыть дверь мне нужны обе руки. И пока я вожусь с замком, брюки, предоставленные сами себе, съезжают на пол. Чертов оверсайз!

Весь мой гневный независимый вид коту под хвост.

И в квартире я скрываюсь под хохот Демида.

Спрятав в прихожей голую задницу, а в стрингах — считай, голую, я высовываюсь на лестничную клетку:

— Очень смешно. Три «ха-ха» просто! — шиплю я уязвленно.

— Никогда не видел такую виртуозную кондитерскую работу с «ягодами», — ржет Артемьев, намекая на мои ягодицы.

— Не для тебя моя пироженка! — огрызаюсь я. — Не для такого потаскуна!

— А для какого? Для Ваньки? — вдруг грозно спрашивает Демид.

— Тебя не касается! — и захлопываю дверь.

В которую начинают звонить через полчаса, которые я была занята тем, что бегала по квартире и ругала Артемьева на чем свет стоит, но шепотом, чтобы он не услышал, как я бешусь.

За дверью доставщик с огромными изумленными глазами.

Прежде, чем я успеваю сказать ему, что он не адресу, мне сообщают:

— Для Афродиты, — протягивают маленькую коробочку.

Я с подозрением снимаю крышку, и что я вижу?

Моя утерянная пуговица и шесть шоколадных трюфелей.

НАДКУСАННЫХ!

— Нет, ты представляешь? Каждую надкусил! — кипячусь я, сидя по-турецки в кресле и зажав мобильник между плечом и ухом.

— Мне видится в этом какой-то скрытый смысл, — выдвигает теорию Сашка. — А все ли ты мне рассказала?

Я спохватываюсь, что чуть не проболталась про Арсеньевское рукоблудие.

Подскакиваю с места и нарезаю круги по комнате.

— Ничего интересного не пропустила, — безбожно вру я.

— То есть ты наехала на Демида, устроила ему позорный спектакль, а он затащил тебя к себе и выпорол? И все? — Сашкина подозревашка к моему прискорбию работает великолепно, и она что-то чует.

Я юлю, как уж на сковородке:

— Ну ещё джинсы не отдал…

— Что-то ты свистишь, мать, — не отстаёт она.

— Честное пионерское!

— Да ты даже октябрёнком не была! Если все так, как ты говоришь, то я не пойму, чего тебя колбасит?

Как это чего?

Я даже замираю посреди комнаты.

Что за дурацкие вопросы?

И вообще, что значит колбасит?

Да я спокойна, как удав!

Я сразу вычеркнула все из памяти! Ни-че-го не бы-ло!

Мы с ним оба так решили и всю неделю жили мирно.

Я всего один раз столкнулась с Артемьевым у лифтов, когда возвращалась домой, а он уходил куда-то с очередной цыпой. И мы, лишь сдержанно кивнув друг другу, как цивилизованные люди, молча разошлись. Я даже не посоветовала ему взять с собой валокордин!

Нет, я, конечно, посмотрела, что там за девица. Курточка у неё распахнулась, и сисек там вообще не было. Мне очень требовалось обсудить с кем-то причины перехода Артемьева на уплощенный вариант. Это он «пробник» распробовал?

А вчера эта сволочь не пришла домой ночевать. Я точно знаю, я прислушивалась!

И меня с утра надирает, как будто задницу скипидаром натерли.

— Просто он меня бесит, — бурчу я в трубку.

— Просто? — не верит мерзкая Сашка.

А у меня все сильнее чешется язык пожаловаться на то, что ее дружок все испортил, не став совращать меня до конца.

— Неужели ты думаешь, что мне нужен такой кобель? — взываю я к голосу разума подруги. Хоть чей-то должен призвать всех к порядку, раз мой в состоянии аффекта.

— Зато точно опытный, — подтрунивает Сашка.

— Тоже мне достоинство, — фыркаю я. — Мужчину до свадьбы должен ласкать только ветер!

Сашка хохочет.

— Тебе надо познакомиться с Янкиной свекровью. Вы найдёте общий язык, но, боюсь, Артемьев не разделяет твою точку зрения.

— Вот поэтому мне нравится не он, а Ваня!

Подруга присвистывает:

— А ты считаешь, что Ванина ягодка осталась нетронутой?

Я тут же вспоминаю про «ягодный десерт». Задница начинает гореть, как будто меня сегодня отшлепали, а не пять дней назад.

Блин.

— Раз я не видела, значит, не было.

— Ну-ну, — хмыкает Александра Николаевна, — то есть то, что среди троих друзей: Демида, Стаха и Вани, где двое — отменные бабники, именно последний вдруг — монах?

— Ой, все! По крайней мере, Ванька ведёт себя, как джентльмен.

Сашка звучно отпивает чай:

— Ох уж мне это джентльменсоке поведение. Как часто оно меня разочаровывало... это джентльменское поведение...

— Так что? Стах тебя позвал на днюху?

— Ну да, я и позвонила-то, чтобы узнать, что ему подарить. Терпеть не могу, подарки мужикам выбирать. Вечно с этим проблемы. Нет чтобы сказать, чего хочет. Сама сиди и голову ломай.

Тут я с подругой абсолютно солидарна. Вот с девочками легко: у нас всегда есть виш-лист. Только выбирай, какую хотелку удовлетворить. Мальчики сурово молчат, а потом начинается: «Опять дезодорант?». Тьфу, блин.

Тяжело вздыхаю:

— И чего ты надумала? — спрашиваю я.

Сашка вздыхает не менее душераздирающе.

— Билеты на концерт. Любимчики Стаха приезжают, но я не знаю, может, он уже отоварился. Ты не в курсе?

— Я поспрашиваю, — правильно понимаю я посыл.

— А ты чего дарить будешь?

— Хотела галстук, — признаюсь я.

— Он же их ненавидит, — удивляется подруга.

— Вот поэтому и хотела, — ну а что? Он же меня бросил в постель к Артемьеву!

— А в итоге?

— Стах дал мне номер телефона Вани, и поэтому я подарю ему виниловый проигрыватель. И галстук.

Я зависаю возле балкона и вдруг замечаю, как на его пол падает желтое световое пятно.

Опачки.

Кто-то наконец то соизволил вернуться домой.

— Ой, Саша, у меня там молоко убегает, — отмазываюсь я от дальнейшего разговора.

— У тебя? — я так вижу, как Сашкины брови ползут вверх. — Ты начала готовить дома? У тебя молоко-то вообще есть?

— Да… Нет… Отстань, я потом перезвоню…

— Ну ладно. Ты со мной к Стаху поедешь?

— Нет, меня Ваня заберет. Все. Потом. Ок?

— Ок, — почему-то хихикает подруга и отключается.

А я шикаю на «Алису», чтобы выключила музыку. Напряженно прислушиваюсь: ни стонов, ни ударов в стену.

Утомился на выезде, мерзавец.

Или они еще не приступили?

Блин, как узнать-то?

Стараясь не создавать лишнего шума, я тихонечко открываю балконную дверь. Тишина. Только какое-то странное шуршание.

Не утерпев, я на цыпочках выхожу на балкон. А посвежело за последние дни ощутимо. Кутаясь в халат, я прислушиваюсь, делая вид, что разглядываю, что происходит во дворе. Даром, что ни фига не видно дальше фонаря над козырьком.

Тихо. Даже ухом тянусь в сторону соседской квартиры. Ничего не понятно.

И вдруг.

Краем глаза замечаю какое-то движение, и подпрыгиваю от испуга, развернувшись в направлении угрозы. У нас тут ботанический сад рядом, и частенько фланируют летучие мыши, а я их боюсь.

Но слава богу, обходится без нетопырей.

На балконе обнаруживается совсем другое животное.

Артемьев в свете, падающем из квартиры, выглядит зловеще. Похоже, он только явился, на нем все еще черная кожаная косуха. Но времени он теряет. В его руках стакан с темной жидкостью. Могу поручиться, что там ром.

Вместо того, чтобы поздороваться, Демид молча разглядывает меня и, сделав очередной глоток, выносит обвинение:

— Ты меня сглазила.

— А чойта? А чего такое? — тут же вылупляюсь на него я.

Демид мрачно делает еще один глоток.

— А того, что кто-то редкая заноза, — и салютует мне стаканом, чтобы, так сказать, его намек не остался непонятым.

Но, ясен пень, меня такое объяснение не устраивает.

Я жажду признания, что после великолепной меня у Артемьева больше ни на кого не встает, настолько его впечатлил пробник. Тогда я гордо ему откажу, и ему останется только уйти в монахи.

— А поподробнее? — прищуриваюсь я на него.

Демид же редкая скотина и снова меня обламывает.

— Я теперь не могу нормально позвать домой телку, — бурчит он, и смотрит так, будто я у него в дверях звездой растопырилась и не пускаю всех баб младше семидесяти.

Кстати, неплохая идея.

Но собственно…

— А как это связано со мной? — не въезжаю я.

— А у меня вьетнамские флэшбеки. Все время ощущение, что за стенкой жена, и она только и ждет момента принести собачий пояс и начать раздел имущества.

— О господи! — всплескиваю я руками. — Да больно надо! То шоу было разовой акцией. Я никогда не повторяюсь.

— Это-то и пугает. Я ведь знаю, что ты дома торчишь. То в окошко подглядываешь, то в розетку слушаешь, то на лестничной клетке караулишь.

Ах ты паразит! Никакая розетка не нужна. У меня картины со стены падают!

— А ты, что, вдруг застеснялся? — не верю я. — Ну тогда занимайся сексом, как все нормальные люди, выключи свет, чтобы никто не увидел, делай все молча, чтобы никто не догадался.

— Твой опыт будоражит, — язвит Артемьев. — Буду знать, как ты любишь. Молча в темноте и в миссионерской позе.

— Не угадал, — огрызаюсь я. — Я в юности была жокеем, с тех пор люблю позу наездницы.

Привираю только на половину.

У нас в городе действительно когда-то был ипподром, а я любила лошадок. В жокеи берут мелких и легких. Так что я немного потренировалась. Пару лет.

А вот про позу наездницы набрехала для красного словца.

И кстати, кажется Демида пронимает. Взгляд его становится пристальным.

— Тебе действительно пойдет намордник. Догги-стайл любишь?

— Слушай, — психую я. — Если это так травмировало твою нежную психику, могу предоставить возможность для реванша. Я позову мужика, а ты послушаешь!

Ты посмотри на эту гадость! Бабу он водить домой не может. Трахать может, но не дома! То есть я права, и Артемьев где-то там кобелировал! Пока я клянчила у брата телефон Ваньки.

Однако мое дерзкое предложение не находит отклика.

— Чего? — рычит Демид. — Какой нахрен мужик!?

— Какая тебе разница, какой? Я с тобой все равно советоваться не буду!

— И зря! — рявкает Артемьев. — И я не хочу слушать! — и вдруг спрашивает. — Ты на Ваньку рассчитываешь?

— Не твое дело, — задираю нос. — Может, на него. Может, на бывшего. Может, на первого встречного поперечного. Что за допрос? Ты небось у своих сисек родословную до пятого колена не спрашиваешь?

Я прям булькаю.

— Я мужчина!

Ой, зря он это сказал! Ненавижу двойные стандарты!

— Вот теперь точно оторвусь, — ерепенюсь я. — Позову всех, кого могу.

— А давай ты просто выйдешь на работу. Наверняка, ресторанная сеть сделала выгодное предложение.

— А может, я выйду в «Инженю»! Вот завтра Ванька за мной заедет, и я скажу ему, что согласна!

— Куда он за тобой заедет? — звереет Демид непонятно с каких щей. — С какой стати?

— На день рождения Стаха я приду с ним! Ясно тебе? И только попробуй мне все испортить!

— Испортить что? — Артемьев махом допивает свое пойло.

— Ничего нельзя портить! — фыркаю и гордо покидаю балкон.

Вслед слышно неразборчивое бурчание. Что-то вроде: «Пигалица… Это мы еще посмотрим… Заноза». И смачный хлопок балконной дверью.

Козел.

Настроение, и так сумрачное, портится еще больше, когда я вспоминаю, что Стах просил на его день рождения испечь торт. Я ныла-канючила, мол, давай закажем, ты богатый мужчина, можешь себе позволить, но брат был непреклонен. Он требовал «Наполеон» по бабушкиному рецепту.

Пришлось смириться. В конце концов, Стах подарил мне квартиру, и я его очень люблю. Где-то глубоко в душе.

Единственное, что радовало, это вчерашний звонок Ваньки, предложившего за мной заехать. Сама я хоть и разжилась его номером, звонить пока не решалась, а тут клиент сам бежит. Надо завтра что-то козырное надеть. Ну и на всякий случай сменить постельное белье. Ну а вдруг. И ноги побрить. И не только. Да.

Тяжело вздохнув, я принимаюсь натыкивать ингредиенты в доставке продуктов.

До середины ночи вожусь с выпечкой, потом устраиваю себе полный СПА, ну естественно, на следующий день встаю намного позднее, чем планировала.

Злая, как сто чертей, ношусь от плойки к утюгу, судорожно ищу антистатик, обнаруживаю, что на чулках стрелка, а где новые неизвестно.

В общем, все в лучших традициях кануна нового года, когда стол безупречен, гости на пороге, а хозяйка в халате и бигудях.

Уверена, Артемьев проснулся, сходил в душ, напялил джинсы и решил, что все, он уже красавчик.

И в этой нервной обстановке у меня звонит телефон.

Смотрю на экран. Ванька.

И я как-то сразу предчувствую задницу.

Сразу вспоминается Демидовское «это мы еще посмотрим».

— Алло?

— Фрося? Привет! — бархатистый голос моих надежд вроде бы звучит бодро.

— Привет, — отзываюсь я. — Я еще не готова, но, как договаривались к шести, буду…

— Я поэтому и звоню. У меня тут форс-мажор…

— Я искуплю свою вину… — обещает мне Ваня.

Вот черт!

Все мужики одинаковы. Не понимают, что дорога ложка к обеду.

Искупит он. А как я сама спущу вниз все и сразу? И проигрыватель, и торт, и сумку с вещами? Братец арендовал зал и номера для гостей в парк-отеле у черта на куличиках, видимо, чтобы простые смертные туда не добрались ни за какие коврижки.

Я бубню, что все в порядке, хотя самой хочется рычать. Ну сам же предложил! Никто его за яйца не тянул! Ваня вообще представляет сколько нужно тридцатилетней женщине всего взять на выезд? А я еще собиралась там в местный хамам.

Попрощавшись с Ванькой, я уже собираюсь швырнуть телефон на диван, как мне приходит сообщение.

С неизвестного номера.

«Выйди на балкон».

Да ну? У Артемьева есть мой номер? Откуда интересненько.

Любопытство, которое не одну кошку сгубило, заставляет меня выглянуть.

— Ну? — спрашиваю я, с неудовольствием разглядывая свеженького соседа. Он в брюках, распахнутой рубашке, застегивает часы и, кажется, никуда не торопится.

Правильно. Ему не нужно краситься.

Он сейчас вспомнит, что у рубашки есть пуговицы, и все, готов.

А у меня жидкие румяна упали за тумбочку.

— Тебе помощь не нужна? — лениво спрашивает Демид.

— Что ты имеешь в виду? — тут же прищуриваюсь я.

— Я так понимаю, надежды на Ваньку не оправдались… — тянет он.

И меня ужаливает догадка. Доказательств у меня нет, но как Артемьев мог оказаться в курсе так быстро, что Ванька за мной не приедет, если я сама узнала две минуты назад? Уж не приложил он к этому свою лапу?

— С чего ты взял? — прощупываю я почву.

— Он мне звонил, сказал, что задержится, — не моргнув глазом, отвечает Демид.

— Я может его дождаться собираюсь, — разглядываю наглую морду, надеясь поймать ее на непонятно на чем, но интуиция орет сереной. Кто-то гад и портит мне малину. И вообще осложняет жизнь. — Он вроде говорил, что в семь освободится…

Артемьев уверенно возражает:

— Не уложится. Он плотно застрял на работе. Дай бог, к восьми… Это в лучшем случае.

У меня возникает ощущение, что если я озвучу, что готова подождать Ваньку и до этого часа, то тот рискует вообще не попасть на вечеринку.

Но у меня нет ни одной улики против Демида. Вот паразит, лишь бы по его было. Ничего, на днюхе у брата разживусь сведениями и вот тогда припру Артемьева к стенке. Сейчас есть дела поважнее. Да и может хорошо, если Ваня увидит меня сразу при полном параде, а не взмыленную сборами. Будет ему приятный контраст с последней нашей встречей.

— Ну ладно. Я так понимаю, ты предлагаешь меня подвезти? — уточняю я. А то мало ли…

— Ну да. В начале седьмого выезжаю, — кивает он и смотрит на меня настороженно. Видимо, не может понять почему я не упираюсь.

— Тогда жду тебя в шесть, поможешь вытащить груз, — злорадствую я.

И смываюсь дальше собираться.

Определенно сегодня усилия потрачены не зря.

Хороша зараза! Я превзошла саму себя. И платье бомбы, и макияж получился, не без нервов, конечно, но кому сейчас легко. Что не сделаешь, лишь бы не заводить аккаунт в приложении для знакомств.

И вообще я — огонь. Вызывайте пожарников.

Демид, явившийся ровно шесть, тоже явно дает мне высокую оценку. И хоть он ничего не говорит, рука его тянется ослабить галстук.

Которого на нем нет.

Довольная произведенным эффектом, я не могу удержаться, чтобы не вильнуть задницей. Просто так. В качестве репетиции.

— Вот, бери, — из кухни кричу я моему сегодняшнему носильщику.

— Ты переезжаешь? — охреневает голос позади меня, а я чуть не подпрыгиваю на месте от испуга, нафиг растеряв весь свой флер женщины-вамп.

Я не услышала, как этот товарищ прокрался за мной.

Артемьев в шоке обозревает дорожную сумку, коробку с проигрывателем и огромную упаковку с тортом.

— И не надейся, — фыркаю я, пытаясь унять колотящее сердце. А мелко стучать оно продолжает. Правда, в этом биении угадывается нечто победное, потому что Демид все равно косит в сторону моих ног. Если он пялится, то и Ванька будет. — Цепляй все, — довольно командую я и, покосившись на распахнутое пальто Артемьева, тоже решаю утеплиться. На улице сурово похолодало, да и за городом наверняка еще свежее.

Завязывая пояс своего пальтишки, я наблюдаю, как Демид, нагружается и чуть не отхватываю инфаркт, когда он хочет повернуть коробку с тортом на бок и сунуть подмышку.

— Ты чего делаешь? — верещу я. — ЭТО ТОРТ!!!

Вздрогнув Артемьев плюхает коробку обратно на стол.

Охренеть.

Я подлетаю и снимаю крышку, чтобы проверить, не повредил ли криворукий мужлан кремовое покрытие.

— Бабы. Ты предупредить не могла? — злится Демид.

— Там карандашом написано: «Верх»! — огрызаюсь я. — Черт!

Сбоку немного крема перекочевало на картон.

Артемьев собирает его на палец и слизывает. Задумчиво смотрит на меня, а мне становится жарко, потому что я не ко времени вспоминаю, как он облизывал пальцы после того, как приласкал меня.

— Не шипи, Фрося! — пресекает Демид мою попытку высказаться. — Я сейчас отнесу это, — он кивает на сумку и проигрыватель. — А потом вернусь за тобой и тортом. Дверь не закрывай, я сейчас.

От взрыва его спасает Сашкин звонок. Она сообщает, что уже выехала, и что я коза, потому что так ничего и не сказала ей про билеты, и теперь, если что, виновата буду я.

Кое-как оправдавшись, отключаюсь и слышу, что Демид недалеко ушел. Он разговаривает с кем-то по телефону на лестничной клетке.

— Нет. Достаточно. Спасибо, что его задержал. Ваньке не прокололся? Ага, с меня причитается.

Так-так-так.

Баба Фрося была права.

Ну что ж, Артемьев. На сегодня у меня другие задачи, но твоя карма тебя еще настигнет. Месть — блюдо, которое подают холодным.

Поездка проходит мирно, в основному потому что под мерное щелканье поворотника меня тянет в сон в темном салоне. Мы только и успеваем обменяться парой реплик в самом начале.

— Ты на своей? — кряхтя взбираюсь в высоченный джип. — На ночь останешься в парк-отеле?

— Номер комнаты не скажу, даже не проси, — фыркает Артемьев.

— Ты, что, и там собрался найти себе курочку потоптать? — поражаюсь я. — Ну ты даешь.

— Нет, защищаю суверенность своего матраса.

Пф-ф…

Но разговор увядает, и я полностью сосредоточена на том, чтобы не отключиться в уютном тепле и полумраке под негромко звучащую музыку.

Зато на ресепшне приходится встрепенуться.

— Артемьевы? — хлопает ресницами молоденькая девочка за стойкой. — Чету Артемьевых мы не ждали, но кровать…

Я натурально офигиваю.

— Мы не чета. Это Артемьев, — киваю я в сторону Демида, — а я Перцевая!

Булькнув, девчонка извиняется и лезет сверяться в экран компьютера. Что-то щелкает что-то мышкой:

— А… ага. Артемьев. Есть такой. А Перцевая… Вы же жена Аристарха… А он не будет против, что вы вместе поселитесь? — и смотрит на меня бестолковыми, как моя личная жизнь, глазами. Однако, как скучно я живу!

И все же мне приходится разочаровать юное создание.

— Я не жена Перцевого. Я его сестра.

— Тогда ваш номер…

— В смысле «ваш»? — взвиваюсь я и тыкаю пальцем в грудь похохатывающего Демида. — А ты чего ржешь, ирод? Уже передумал защищать от меня матрас?

Горе-администратор икает.

Я перевожу свой гневный взгляд на нее.

— Вряд ли мой брат поселил меня с этим чудовищем в одном номере. Посмотрите еще.

Девчонка смотрит на меня так, будто не понимает, зачем отказываться? Мужчина, вон, не возражает же! Но все равно еще раз просматривает что-то.

— Фрося-сестра-зараза? — уточняет она у меня.

— А что не видно? — перебивает меня Артемьев. Я с чувством наступаю ему на ногу.

— Тогда, да. У вас отдельный номер. Соседний. Давайте паспорта.

Тьфу. Мы с Демидом синхронно протягиваем документы. Пока девица заполняет данные и распечатывает бланки, я пытаюсь прожечь веселящегося детину взглядом, но у меня опять ничего не выходит.

Не мужик, а сплошное разочарование.

А администраторша, хоть и балбеска, а смотрит наДемида оценивающе. Оглядываю худенькую фигурку. Не, дорогая. Сисечный недобор, ты не пройдешь кастинг. Хотя… Последняя краля Артемьева тоже не могла похвастаться формами.

Мне тут же захотелось выцарапать девчонке глаза.

Нечего тут. Работать надо лучше. Если хочешь всех женить против воли, топай устраиваться в ЗАГС. Собственно, как в дворце бракосочетаний я себя и чувствую, когда мы с Демидом одновременно подписываем стандартный договор на размещение.

Интересно, я когда-нибудь побываю там в качестве главного действующего лица? В последний раз я была на свадьбе Левиной-Бергман. Ровно за неделю до того, как у меня открылась тяга к семейной жизни.

Пока я втолковываю девице, что у меня с собой торт, который надо передать на кухню, Артемьев перекладывает наше барахло на тележку для багажа и подкатывает к лифту.

А к нему тут же подкатывает какая-то телка.

Помятуя, что этот хмырь не дал Ваньке за мной заехать, меня тянет испортить ему съем прослойки между телом и матрасом, но я же сама сказала, что не повторяюсь. Надо держать марку. Ничего, будет подходящий момент, и я его не упущу.

Поэтому я подхожу скромненько. Без наездов. И вместе с этой парочкой жду себе лифт. Девица улыбается во все тридцать два венира, зазывает Демида посетить спа-комплекс в ее компании. А я молчу. Артемьев косится на меня и, кажется, начинает слегка нервничать.

Муа-ха-ха!

В лифте он поддерживает разговор с этой особой весьма односложно. Так тебе и надо. И если ты припрешься завтра в отельную баню, то сорян. Там уже буду я.

У номеров мы расходимся, но недалеко.

Демид подхватывает с тележки свою небольшую спортивную сумку и отходит к себе с тяжелым вздохом.

— Чего кряхтишь? — не выдерживаю я.

— Думаю, что мне надо почистить карму, — ворчит он. — Ты опять моя соседка.

— Ха, — прикладываю я свою карту-ключ к детектору, — не переживай. Сегодня мне не до тебя.

— Да неужели? — отчего-то злится Артемьев. — А я думал, смысл твоей жизни — осложнить мою.

— Не сегодня, — я усмехаюсь, умалчивая, что действительно речь идет только про нынешний вечер. Я злопамятная, да. — Сегодня я рассчитываю с пользой провести время, чего и тебе советую.

— Ты еще не оставила надежд на Ваньку? — поднимает брови Демид.

— Ревнуешь его? — интересуюсь я.

— Я по девочкам.

— Это у тебя просто мужика нормального не было, — смеясь, толкаю я дверь в номер.

— Фрося! — несется мне в догонку.

Вечеринка проходит неожиданно прилично, что, будем говорить откровенно, не совсем в стиле моего братца. Вероятно, он уже оторвался накануне, потому что по залу между группок гостей он шляется с видом: «Где бы опохмелиться», но фужер в руке только нюхает.

— Значит, я — Фрося-сестра-зараза? — уточняю я скептически, когда его пришвартовывает рядом со мной.

— Какие-то сомнения? — хмыкает Стах.

— У меня не сомнения, а подозрения. Ощущение, что моего брата подменили. Что это за пати такая, напоминающая свадьбу, где жениха бросила невеста, а он не расстроился? Только тамады не хватает, — я обвожу взглядом столики с нарядными гостями. — Где порох? Где разврат, оргии и пьянство?

Брат смотрит на меня заинтересовано.

— Предлагаешь взбодрить обстановку?

Пожимаю плечами.

— Не я организовывал это все, — усмехается Стах. — Но шанс зажечь еще остается, как только рассосутся деловые партнеры. На последнем этаже есть прекрасный бар, который я зарезервировал, когда увидел все это чинное благолепие. Думаю, трех ящиков текилы хватит, чтобы наши лица приобрели подобающее случаю выражение.

— О! Вот это на тебя больше похоже, — одобряю я.

— Кстати, где мой подарок?

— В номере. Он плохо сочетается с моим платьем, — отмахиваюсь я.

— А ты прям на охоту вышла, как я посмотрю. Разврат тебе подавай. Ты мне вот что скажи, тигрица моя комнатная: на кого ты глаз положила?

— Тебе какая разница? — фыркаю. — В конце все останутся живы.

— Как говорит Артемьев: «Я чую проблемы». Неделю назад Ванька твоим адресом интересовался. Вчера Демид номер телефона спрашивал, и это при том, что проще крикнуть тебе в розетку. Что происходит, дорогуша?

— Увы, пока ничего, — честно отвечаю я.

Рукоблудие некоторых ведь не считается, правда?

— Та-а-ак… — Стах знает меня неплохо, и мой завуалированный ответ его не очень устраивает. — Свечку я держать, конечно, не собираюсь, ты у нас взрослая, но как ближайший родственник считаю нужным предупредить. Если ты сделала стойку на Демида, то он — просто весь состоит из красных флагов. Прям, как елочная гирлянда светится красными огнями.

— Отлично. Обожаю атмосферу праздника! — дразню я брата, но, видя его хмурую физиономию, сжаливаюсь: — Да ладно тебе. Твой бро в безопасности. Один раз его матрас помяла, и теперь ты за него переживаешь уже? Типа кому он порченный нужен будет?

Стах закашливается:

— Там еще что-то можно испортить?

— Хотя бы настроение? — сверкаю я улыбкой. — Не переживай. У меня совсем другая жертва намечена.

Отследив, что я стреляю глазами в Ванькину сторону, брат тяжело вздыхает:

— И этот не лучше. Давай, мы тебе пожертвуем кого-нибудь не такого ценного? Я так не хочу никому бить морду… У меня возникает ощущение, что через год мне некого будет позвать в стриптиз-клуб. Самые стойкие друганы сдают позиции. Хотя… за Артемьева могу поручиться. Этот не сдастся, — успокаивает себя вчерашний именинник.

— Ты всегда можешь позвать на стриптиз меня, — ободряю я Стаха.

— Ну или маму, ага, — кисло соглашается он, не отводя подозрительного взгляда от приближающегося к нам Вани.

Ну наконец-то.

— Фрося, потанцуем? — предлагает вырвавшийся на свободу Ваня, прекращая информационный обмен.

А я вдруг понимаю, что, хотя я и не против, но с большим удовольствием послушала бы сплетню. Задницей чую, что у Сашки есть что-то животрепещущее.

Но ооциты!

Помним про ооциты!

Внутренне вздохнув, я с милой улыбкой протягиваю лапку Ване и, как бы невзначай, оглядываюсь на Артемьева. Тот сидит все там же, но сморит на меня очень сурово.

И это придает мне немного больше энтузиазма.

Ловлю себя на этом, и хмурюсь. Это что еще за выверты мозга? Демид не должен влиять на мое поведение! Какая мне разница, что делает этот гад?

— Все в порядке? Или ты мечтаешь меня расчленить? — не правильно понимает выражение моего лица кавалер.

Я спохватываюсь. Черт, эдак я сама все испорчу.

— О нет, меня интересует весь комплект! — исправляюсь я, позволяя увлечь себя на полупустой танцпол, где кроме нас медленно покачивается всего одна парочка.

Заметив мой взгляд на нее, Ванька усмехается:

— Они — доказательство того, что твой брат — фокусник.

— Да?

— Ага, это не партнеры. Это постоянные клиенты. Они у Стаха разводились уже два раза. Сначала он представлял интересы жены, потом — мужа. Теперь мы делаем ставки на третий развод.

— Какая прелесть, — умилилась я. Правда, мой восторг связан скорее с тем, что ладонь Вани располагается на границе между талией и недопустимой зоной. Это говорит о том, что мое филе его привлекает, и не зря я его так упаковала.

Все-таки хорошо, что я надела самые высокие каблуки. Человек хоть до моей задницы сможет дотянуться.

Я предпочитаю, когда меня считают девушкой сознательного возраста, а не сосательного роста.

— Какие у тебя дальнейшие планы? — Ваня прижимает меня все крепче. — Ты же не собираешься уезжать сегодня.

— Стах обещал разнузданную оргию с текилой, блэк-джеком и шлюхами. Как я могу такое пропустить?

— Да, семейные партнеры уже начали отбывать. Так что уже скоро мы переберемся наверх, и оторвемся как раньше.

— Раньше, когда вы отрывались, то меня с собой брать отказывались! — припомнила я крайне обидное обстоятельство, возмущавшее меня с четырнадцати до девятнадцати лет.

Чувствую, как меня танцуют в сторону оранжереи, где темно и безлюдно, и ничего не имею против по этому поводу. До финта Демида с фужерами я успела принять достаточно, чтобы не дать деру, когда первая любовь наконец решит меня поцеловать.

— Были неправы. Исправимся, — смеется он и наклоняется, чтобы сказать мне что-то на ухо.

Я замираю в предвкушении неприличного предложения продолжить после вечеринки вдвоем, и… наблюдаю, как на плечо Вани падает большая тень. За моей спиной кто-то нарисовывается.

— Что? — почти грубо спрашивает у него Ванька, и, хотя я не вижу, к кому он обращается, готова поклясться, что это Артемьев.

Уж слишком говорящие мурашки бегут у меня по спине.

— Там тыквы дают, — поступает шокирующий ответ.

— Что? — тут даже я не выдерживаю и оборачиваюсь. — Какие тыквы?

— Маленькие декоративные тыквы. Подарок парк-отеля, — засунув руки в карманы и покачиваясь на пятках, невозмутимо отвечает Демид. — Фрося до них сама не своя. Правда же?

Я оглядываюсь и только сейчас понимаю, что зал украшен в осенней стилистике, которая, судя по всему, скоро превратится в хэллоуинскую, что в общем-то соответствует характеру Стаха, но не соответствует сезону.

— Зачем нам тыквы? — все еще не понимаю я. — Еще же только сентябрь.

— Если твои тыквы не выросли до сих пор, то до октября ждать не имеет смысла. Бери, пока дают.

Как лапать мою бахчу, так норм!

Но мое кипение ничто, по сравнению с тем, что происходит там в стратосфере, ну или как называются слои, когда выше ста восьмидесяти сантиметров от земли?

На меня никто не смотрит. Ваня и Демид прожигают друг на друга взглядами так, что мне кажется, сейчас кого-то шибанет молния.

— Так, — к нам подходит Стах. Он смотрит на меня так недовольно, будто это я тут электризую обстановку. — Пора оттянуться. Корнилов с женой уехали, так что можно забуриться в бар. Чур в караоке орать, только после первого ящика…

Брат кладет руку на плечо Артемьева и пытается его увести, но у него ни шиша не выходит. И тогда мерзкий родственник переключается на ни в чем неповинную особу. Подхватив под локоток, он уволакивает меня к выходу.

— Ты что творишь? — шиплю я.

Еще бы! Нетанцованная и нецелованная я отказываюсь покидать Ваню.

— Фрося, Артемьева я не сдвину. Значит, надо удалить первопричину проблемы.

Ну не свин ли? А я ему торт пекла!

— Это я-то причина проблем? — булькаю я, оглядываясь через плечо.

Мне видно только то, что Ваня что-то эмоционально высказывает Артемьеву.

Да и то недолго. Стах запихивает меня в лифт, наставляя:

— Дай мужикам выдохнуть и сама определись, из-за кого я потом тебе сопли вытирать буду. А пока советую переобуться во что-нибудь менее ноголомательное.

— Пока у меня только желание прихватить с собой что-нибудь зубодробительное, — надуваюсь я.

Брат закатывает глаза в лучших традициях нашей матушки. Нажимает кнопку моего этажа и отчаливает, уверенный, что я покорно последую его совету.

Впрочем, пальцы ног в туфлях уже действительно скрючились, я бы сняла их хоть ненадолго. Идея стащить каблы и минут пять походить босиком по ковру в номере меня привлекает, заодно подкрашу губы.

Кстати, а чего это я никуда не еду?

Пока я морщу лоб, ко мне присоединяется никто иной, как Ваня.

— По-моему, мы никуда не поедем, — делюсь я с ним своими предположениями.

Ванька разглядывает панель управления и уверенно жмет на кнопку, про которую я напрочь всегда забываю. Закрыть двери. В этот раз я смотрю на него с искренним восхищением. Я бы еще пять минут ждала, а потом поперлась бы пешком.

И, похоже, мои взгляды действуют.

Через несколько секунд, после того, как кабина начинает свое медленное скольжение, Ваня нажимает другую кнопку. «Стоп».

И мое сердечко делает кульбит.

— Фрося, — Ваня делает шаг ко мне, — скажу откровенно, я собираюсь тебя поцеловать…

Смотрю на него заинтересованно.

Поцеловать — это хорошо. Это же второй этап проверки на совместимость. Первый — не жмот ли мужик, но таких среди друзей моего брата вроде нет. Так, что я с удовольствием сразу перейду ко второй части, тем более, что в свое время я об этом могла только мечтать.

— … у меня был прекрасный план прикинуться джентльменом и сначала тебя подпоить, — сильная рука притягивает меня к мужскому телу, и я чувствую, что мое волнение растет, — чтобы не получить по роже, но…

Вот!

Нормальные мужики планируют! Понимают, что джентльменское поведение — это важно! Как и немного расслабляющего алкоголя! Не то, что некоторые! Просто поутру нашарил бабу по соседству и сразу того… Артемьев ни хрена не джентльмен! Что за манеры? Барышня еще даже не представила ни вашу свадьбу, ни как назовет ваших восьмерых детей, а он уже насильно причиняет оргазм!

Мерзавец!

Неожиданно южный полюс сладко сжался, соглашаясь, что все это было не по правилам, но вовсе недурно.

— … Похоже, если я буду придерживаться первоначального плана, некоторые личности нам не дадут остаться наедине ни на минуту.

Скромненько опустив ресницы, чтобы прикрыть довольный блеск глаз, я поднимаю лицо к Ване, и он не плошает.

Горячие губы накрывают мои, и я готовлюсь насладиться тем, чего так долго ждала. Почти как Пенелопа своего Одиссея.

Однако, полностью отдаться процессу мне что-то мешает.

Вроде и Ванька знает, что делает, и не слюнявит лишнего, и руки распускает в меру, но мои ооциты, похоже, устраивают забастовку.

Что такое? Особь небракованная же!

Может, то, что с пятнадцати до двадцати лет тысячи раз представляла этот поцелуй, раскрашивая его в невероятные краски, все портит? Реальность ведь всегда далеко от фантазий подростков.

Но приятно. И сам поцелуй, и то, что это наконец произошло.

Не к месту вспоминаются слова Стаха, когда-то заставшего меня пускающей слюни фотку Вани. «Да раньше я побегу в стрингах по набережной, чем он обратит на тебя внимания!».

И сейчас вместо того, чтобы самозабвенно целоваться, я прикидываю, как заставить брата выполнить свое обещание.

А еще в мыслях совершенно посторонние вещи.

А не размазался ли макияж? А достаточно ли я хорошо пахну? А когда можно будет снять туфли? На цыпочках стоять неудобно.

Это вообще что за скотство?

Когда Демид меня целовал, я даже не поняла, как позволила ему зайти так далеко? Это было реально помрачение разума. Да я готова была кусаться, когда все раз за разом обламывалось.

И когда он зажал меня у стиральной машинки и нагло добрался до моей девочки, я тянулась, чтобы ему было удобнее, до судорог в икрах и не вякала.

Воспоминания того, как грохотал пульс в ушах, выгибалось тело… Как сладко дергало внизу, когда Артемьев ласкал мои соски, наваливаясь похотливым животным, внезапно воскрешают во мне задремавший было пыл, и я отвечаю Ване намного воодушевленнее.

И мои порывы находят отклик.

Ванька дышит прерывистее, усиливая напор на мои губы. Прижимается пахом, и я чувствую, как там крепнет его мужское.

— Фрося… — оторвавшись от меня, стонет он и смотрит горячо потемневшими глазами, — это отельный лифт, нас сейчас начнут выковыривать… Но ты от меня больше никуда не денешься.

Ваня снова запускает лифт, а я начинаю волноваться, мы, что, прямо сейчас?

А вечеринка?

Неужели пропустим? Да и я бы предпочла перейти к десерту после, чтобы не торчать в баре взопревшей…

Ловлю себя на этом саботаже и злюсь.

Не понимаю, какого рожна мне надо? Вот он самец, готовый, как минимум попробовать. Чего тянуть кота за яйки?

Мне же больше не пятнадцать, и мы с Ваней давно знакомы…

Когда блестящие двери лифта разъезжаются, я в полном раздрае.

И поэтому не сразу оцениваю степень неприятностей.

В проеме кабины, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, стоит Артемьев. Ну прям картина. Называется: «И сам не ам, и другим не дам». Рожа злая. Взгляд убийственный. Вместо того, чтобы выйти, я инстинктивно подаюсь назад с четким ощущением, что падишах собрался карать, и почему-то меня.

Южный полюс поднимает табличку: «Это наш кандидат!».

Ой все.

— Ты вниз или наверх? — криво усмехаясь, спрашивает Ваня, потому что Артемьев, все-таки пропустив меня в коридор, загораживает выход ему.

— Мне и тут хорошо.

— Мне тоже здесь нравится, — в тон ему отвечает Ваня.

— Ну раз вам весело, то я пока пойду, — закипаю я.

Козлы. Оба.

И виляя некрупной задницей, я ухожу к себе в номер. Там я прилипаю ухом к двери и несколько минут прислушиваюсь. Ни черта не слышно. Ну хоть босиком похожу.

Снимаю каблучары, и у меня вырывает стон, настолько сладострастный, что не сравним ни с чем. Шлепаю до кровати, падаю на нее звездой и размышляю над тем, что я очень непоследовательна и нелогична.

Вот под конец поцелуя я даже прониклась, но что-то как-то… Слишком мне приходилось сосредотачиваться.

Блин. А я возлагала такие надежды на эту вечеринку. Видимо, придется по старинке, просто напиться в компании Сашки.

Стук в дверь заставляет меня напрячься.

Если это Ваня, то я уже растеряла энтузиазм. На сегодня момент упущен.

Но на пороге стоит вожак прайда козлов.

— Чего тебе? — резко спрашиваю я, потому что организм вдруг намекает, что не все моменты упущены, и некоторые поддаются реанимации.

А привалившийся плечом к стене Демид смотрит на меня так, будто я ему в борщ плюнула.

Но хорош говнюк.

Молчание Артемьева затягивается. Он шарит по мне взглядом, и я чувствую себя голой. Температура подскакивает, коленочки вдруг слабеют, дышать становится непросто.

— Ну? — не выдержав, хрипло понукаю я его. — Если ты меня зовешь в бар, то я еще не готова.

Демид отталкивается от стены и в один шаг оказывается у меня в номер, заставляя меня пятиться.

Легким движением руки он захлопывает дверь, отрезая нас от внешнего.

Сглатываю, не понимая, за что приняться: ругаться, сделать холодный вид, начать метаться или…

Артемьев вдруг подхватывает меня и усаживает к себе на пояс.

Я позорно это никак не комментирую. Лишь регистрирую, что южный полис начинает готовиться к глобальному потеплению.

Стиснув, мою трепещущую попку, Демид прикусывает мне мочку уха и бормочет, заставляя покрываться мурашками:

— Говорят, я неплохо готовлю.

Я млею самым постыдным образом.

И это возмутительно!

Мы тут, знаете ли, все кулинары, но я же не тыкаю в Артемьева своим эклером!

Еще неизвестно, изволю ли я чужой шампур взять в руки!

Правда, моими руками Демид интересуется в последнюю очередь.

Пока я собираю расползающиеся мысли в кучку, этот неджентльмен времени не теряет.

Прижав меня спиной к стене, без объявления войны и оглашения меню, он задирает подол моего платья и поглаживает все, что попадется. Чулочки, напяленные мной для эффектного соблазнения Вани, не волнуют Артемьева вовсе, и он стремительно переключается с бедер на попку. Отвлекающим маневром лаская губами мою шею, он тискает меня с совершенно нетуманными намерениями.

У меня уже начинаются легкие проблемы с дыханием, когда в голову забредает здравая мысль.

«Меня сейчас поимеют!»

И следом другая: «Безнаказанно!».

И опять у героя нет солидных препятствий на пути к цели! Не порядок!

— Фрося, лучше помолчи. Тебе пойдет, — предупреждает меня Демид, почуявший подвох и превентивно затыкает мне рот поцелуем.

Устранив саму возможность протеста, он переходит к решительным действиям. Бельишко на мне исключительно символическое и никакого достойного сопротивления оказать не может. И пока язык Артемьева хозяйничает у меня во рту, мужские пальцы ныряют по кружево и порхающим движением пробегаются по наливающимся срамным губкам.

Дело пахнет керосином!

Внизу живота будто катается тяжелый шар, волны тепла приливают к промежности. Еще немного, и на кончиках пальцев Демида окажется моя смазка.

С трудом разорвав поцелуй, я взываю к разуму Артемьева:

— Мы не должны этого делать! Это принесет проблемы! — выдыхаю я, а сама запускаю руки ему в волосы, выгибаюсь и трусь об него грудью.

— Их уже дохрена, этих проблем. Должно же быть и что-то приятное, — не соглашается Демид и проникает в меня двумя пальцами, вырывая у меня слабый стон.

— Перестань! — требую я, на всякий случай покрепче вцепляясь в его плечи.

Прокладывая дорожку из горячих поцелуев вниз по моей шее, Артемьев бормочет:

— Не могу. Если я войду в тебя прямо сейчас, то порву. Черт, Фрось… — третий палец присоединяется к своим наглым товарищам, и я чувствую, как в моей киске рождаются блуждающие огненный кольца.

Гад! Я имела в виду, прекратить вообще этот разврат, но Демид, конечно, решил, что это я от нетерпения. Черт знает что!

А сам главный черт, поддает жару и изводит меня самым отвратительным способом. Не прекращая медленно двигать во мне рукой, он слегка поглаживает подушечкой большого пальца мою горошинку.

Только слегка! Только чуть-чуть! Сволочь!

Основное внимание уделяется во всю текущей дырочке, и я уже в самом деле готова укусить Артемьева. Извиваюсь, как могу верчу бедрами, чтобы получить больше ласки для пульсирующего клитора, но кто-то слишком злопамятный.

— Хрен тебе, Фрося, — тяжело дышит мне в шею Демид. — В прямом смысле слова. Никаких поблажек, пока я не окажусь в тебе. Мне прошлого раза хватило. Точнее не хватило…

— Это все плохо кончится, — предрекаю я слабым голосом, имея в виду наши добрососедские отношения.

— Какая ты пессимистка, — ворчит Демид, которому доступ к моей груди ограничивает платье. — Хорошо кончим, я тебе обещаю.

И прекратив приятный беспредел внизу, несет меня к кровати.

До нее пугающе близко, и буквально через несколько секунд под попой я чувствую упругий матрас, а Артемьев, расстегнув верхние пуговицы на рубашке, просто стягивает ее с себя за шиворот.

Мой взгляд приковывается к солидной выпуклости в районе ширинки.

Что он там говорил? Порвет?

Нет, я, конечно, уже видела его хозяйство. Да оно до сих пор стоит у меня перед глазами, но тогда оно было пресыщенным удавом, а сейчас там похоже боевая анаконда…

— Да, Фрось, ты наконец дорвалась, — посмеивается Демид, расстегивая ремень на джинсах с будоражащим металлическим лязгом, предвещающим мне не порку, но взрослое такое порево.

Из заднего кармана он извлекает шуршащие презики.

— Черт, всего два… — Артемьев определенно недоволен.

— Мы так не договаривались, — я нервно облизываю губы, следя за тем, как он спиннывает обувь. — Я не хочу…

Такого откровенного вранья свет давно не видывал. Я бы и сама себе не поверила, и Демиду бы не простила, если бы он купился. Я буквально пожираю глазами мощное мускулистое тело, вспоминая, как оно сладко плющило меня на Артемьевской постели. Рельефные плечи, вздувшиеся на руках вены, плоский напряженный живот…

Трусики мокрые. Можно выжимать. Киска сиротливо сжимается, подавая однозначные сигналы.

— Не хочешь? — приподнимает бровь Демид недоверчиво и, победно вжикнув молнией, подтягивает меня за ногу поближе к краю кровати. Он стоит между моих разведенных бедер и смотрит на меня сверху вниз. Предвкушающая дрожь прокатывается по телу.

Но я все еще негодую, что этот наглый тип так просто получает доступ к моей девочке.

В этот момент раздается стук в дверь. Кто-то ищет заблудшую сестру именинника.

— Фрося, только попробуй, — опасно прищуривается Артемьев.

А мне приходит в голову, что вот он, тот самый момент, мести.

Остается только определиться, чего мне хочется больше: отомстить или…

Мое секундное замешательство, порожденное мучительной борьбой между тягой к справедливости и беспощадной похотью, выводит Артемьева из себя.

Стремительно склонившись, он берет в плен мои губы и наконец сминает ладонями мою грудь, вызывая у меня восторг, дрожь и трепет.

Я так это хотела, когда он нанизывал меня на пальцы там у двери, что сейчас грубоватые движения приносят райское наслаждение.

— Фрося? Ты тут? Мы тебя потеряли! — раздается вопль из-за двери.

Боже, никогда не замечала, что у Сашки такой противный голос.

А Демид, тем временем, под прикрытием поцелуя закатывает платье-чулок мне на талию и снова пробирается в трусики, лишая меня желания сопротивляться. Поржает кончиками пальцев по набрякшим складочкам, рассылая мелкие электрические разряды прямо в дырочку.

— Черт знает, что такое… — ругается Сашка и, судя по уже приглушенным ударам, ломится в соседнюю дверь, видимо, в надежде добыть хотя бы Артемьева.

Чертова слышимость.

А на первый взгляд, приличный отель.

Что-то мне подсказывает, что опытная подруга-шпионка быстро сложит два плюс два, но о том, как я буду отбрехиваться, подумаю завтра.

Сейчас не до того.

Сейчас Демид ведет взрослую игру, переключаясь с поцелуями на шею. Просек, засранец, что я от этого таю, и пользуется во всю. Я кусаю губы, стараясь не стонать в голос, потому что Сашка еще где-то в коридоре, а Артемьев издевается от души. Его руки бесстыже дразнят меня там внизу, намекают, что если кто-то будет покладистым и раздвинет ножки шире, то станет еще слаще.

И бедра послушно раскрываются.

И локти, на которые я опираюсь, слабеют.

Тело наливается тяжестью.

Горячий шар растет внизу живота.

Я буквально изнываю от желания быть насаженной на что-то посущественнее или хотя бы получить сколько-нибудь облегчающую пульсацию клитора ласку.

Уловив момент, Демид буквально сдергивает платьишко через голову и отшвыривает в сторону. И тут же принимается стаскивать с меня трусишки, один чулок сползает вслед за ним, но кого это вообще волнует?

Темные ядрышки сосков бессовестно торчат. Они бы выдали меня с головой, если бы минутой раньше это не сделала моя киска, издававшая откровенные влажные звуки, когда ее буравили длинные пальцы.

Меня лихорадит.

Я облизываю сохнущие губы. Глядя на то, как Артемьев избавляется от остатков собственной одежды.

Матерь божья! Прости меня, господи, за богохульство…

Длина приличная, но вполне адекватная, а вот толщина… Я нервно сглатываю.

Пальцы сами тянутся обхватить толстый член, на головке которого уже выступила прозрачная капелька.

Но я получаю отворот поворот.

— Фрося, не срывай стоп-кран, — строго останавливает Демид мой порыв. — В следующий раз побалуешься.

Я естественно ограничениями недовольна, но смиряюсь в надежде, что мы уже приступим к самому главному блюду.

А хрен там.

Придавивший меня телом Артемьев продолжает прелюдию, и такого со мной еще никогда не было. В противовес тому, что до этого, распаляя меня, он сосредотачивался только на моей девочке, теперь он занимается всем остальным, и я готова завыть, потому что киска, обделенная вниманием, остро реагирует на ласки в других местах.

Язык Демида рисует узоры на коже, спускаясь от горла к груди, обводит соски, влажный горячий рот терзает наряженные горошинки в то время, как шероховатая ладонь наглаживает бедра. Его губы все ниже, они ласкают подрагивающий живот, оставляют влажный поцелуй над венериным холмом, а пальцы выписывают что-то невообразимое совсем рядом с киской, танцуют, чуть задевая скользкие складочки.

И вот когда я уже чувствую, как дыхание Демида касается влажной промежности, происходит рокировка, заставляющая меня вцепиться пальцами в его волосы. Минуя жаждущую зону, Артемьев начинает покрывать поцелуями внутреннюю сторону бедра, а руки переключаются на грудь, перекатывая соски между пальцами.

Сосущая пустота внутри требует немедленного заполнения.

Вот сейчас джентльменское поведение должно гореть в топке.

К черту ванильку.

Я хочу член. Я хочу жестко.

— Я тебя убью… — еле шепчу я, задыхаясь.

Отзываясь на мою угрозу, Демид проводит напряженным кончиком языка между раскрывшихся складочек и дарит мне пронзительно сладкую судорогу.

И еще одну.

И еще.

И когда мне кажется, что вот сейчас я взлечу, вместо того чтобы подарить мне оргазм, Артемьев мягко кружит вокруг сосредоточия моего желания. Я уже не обращаю внимания на то, достаточно ли я тиха. Каждый стон призван хоть как-то облегчить накапливающее напряжение, грозящее сумасшедшим взрывом.

Но Демид, мастерски проведя меня мимо пика и заставляя всхлипывать от невыносимой сладости, только теперь погружает в меня два пальца, и, кажется, наконец, решает, что пора.

Он нависает надо мной, и я вижу, что добавила ему царапин на плечах.

Мерзавец. Если он не возьмет меня прямо сейчас, я как советник из сказки про Снежную королеву ему отомщу. Скоро отомщу. Страшно отомщу.

Обязательно.

А сейчас нам обоим не до выбора сложных поз. Мы оба на грани.

Сквозь мутную пелену в глазах я вижу его голодный взгляд, его заострившиеся черты, его бьющуюся на шее вену. Впиваясь в мои губы жестким поцелуем, наказывающим меня за то, что пришлось так долго ждать, Демид приставляет головку к горящим складочкам и, наваливаясь всем телом, входит в меня одним движением, растягивая и заполняя до конца.

Задвигая своего монстра, он выбивает из меня воздух.

Черт! Это на пределе моих возможностей, но я ни за что не дам ему остановиться. Сжимаю внутренние мышцы, подталкивая Артемьева к древнему танцу, когда дыхание в унисон и стук собственного сердца растворяется в чужом.

Демид шумно дышит мне в шею, его плечи дрожат.

— Блядь, — шипит он. — Резинка.

Какая резинка, господи, я покрываю поцелуями его плечи. Давай же! Или мы сейчас умрем!

— Фрось, я не могу себя заставить из тебя выйти…

И не надо! Иначе я точно тебя убью!

Пожалуйста! Я никогда не попрошу тебя вслух, но…

И я кусаю его в плечо.

И все.

Какой стоп-кран? Наша ракета улетает стратосферу, сразу растеряв все ненужные ступени.

Мы рвемся друг другу навстречу в сумасшедшем ритме.

Никаких расчетов, никакой оглядки.

Демид берет меня жестко, с силой задвигая толстый член, растягивая меня до предела и заставляя сладко вздрагивать от каждого толчка. Киска горит, обливается смазкой, хлюпающие звуки тонут в моих непрерывных стонах.

Черное марево застилает глаза, и я стискиваю Артемьева бедрами, чтобы не рухнуть в пучину, не утонуть. По крайней мере, одной. Захлебнуться, так вдвоем.

Первобытные инстинкты глушат все. Я отдаюсь без остатка, принимаю в себя мужской член, выгибаюсь насколько мне позволяет стальная хватка, сковавшая меня.

Сейчас я довольная самка, которая получает по заслугам. Она же так долго нарывалась на это. Господи, пусть это никогда не заканчивается!

Огненные кольца проходят сквозь тело, вверх и вниз, локализуясь там, где двигается мощный поршень, давящий на чувствительное местечко, натирающий стеночки, набирающий дикий ритм, в котором я растворяюсь и больше не принадлежу себе.

Каждый волосок как антенна, мурашки бродят под самой кожей, ноющие соски трутся о мужскую грудь, заставляя меня стонать громче.

Я лишь фоном чувствую жесткие поцелуи и легкие укусы в плечи и шею.

Демид вколачивается в меня, а я все сильнее сжимаюсь вокруг него.

— Ты меня убьешь, стерва… — бормочет Демид между поцелуями.

Не похоже.

Похоже, что стерву сегодня отымеют как никогда в жизни.

И я впервые кончаю без ручной стимуляции.

Оргазм наступает внезапно.

Он буквально обрушивается на меня.

Воздуха нет.

Света нет.

Лишь солоноватый вкус кожи Демида, к которой я прижимаюсь губами, когда меня окрыляет затяжной прыжок. Сердце подпрыгивает, ухает вниз, а потом разбивается на миллиарды радужных осколков и растворяется во вселенной, унося с собой остатки моего разума.

— Горячая какая… — слышу Артемьева, и мне чудится в его голосе зависть к моему полету. Он накрывает мои губы своими, атакует языком и переходит какую-то грань, за которой я превращаюсь в сгусток лавы.

Еще три толчка в мою сердцевину, продляющих сладкую агонию, и Демид догоняет меня. Рыча, он еле успевает выйти из тесной киски и заливает мой живот густой спермой.

Ее много.

Для меня берег.

Мы лежим, склеившись, сплетясь в единое целое, мокрые, шумно дышащие, оглушенные взрывом.

Киска все еще пульсирует. Сердце грохочет. Перед глазами белая вспышка трансформируется в яркие цветные круги. Тело клеточка за клеточкой расслабляется после безудержной гонки за самым важным.

И только теперь я чувствую, что волосы ощутимо тянет, потому что Артемьев придавил их локтем, а пояснице совсем некомфортно. Но даже сейчас меня все устраивает, я не могу и не хочу шевелиться.

Зато Демид находит в себе силы скатиться с меня и переложить мою голову себе на плечо. Так тоже не плохо, но мне понравилось лежать именно под ним, укрытой его телом от всего мира.

Мы молчим.

Влажная кожа медленно остывает, спасая наши грешные теле от перегрева, но не уберегает мой разум от осознания того, с какой готовностью я занялась сексом с Артемьевым. Но я подумаю об этом завтра.

С трудом найдя в себе силы, я принимаю сидячее положение. Голову ведет, как после марш-броска. В крови играет безумный коктейль из гормонов.

Эйфория бегуна нервно курит в сторонке по сравнению с этим.

Надо же. И вправду зверь Ничего такого не сделал, а я как пьяная.

Встать сразу я не могу. Не настолько я самоуверенная.

И я на попе, подгребая пятками, двигаюсь к краю кровати.

Надеюсь, что моя девочка в норме. Столько счастья ей привалило после длительного воздержания. Сейчас-то она сыто помалкивает, но что скажет завтра утром?

А. Плевать. Я ни о чем не жалею. Но в душ мы первые. Как тяжело раненные.

— И куда это ты так дерзко ползешь? — с подозрением спрашивает Демид.

— В душ, — сиплю я. — Я же не могу идти на вечеринку вся в сперме…

И не выдержав, я набираю немного семени на палец и слизываю его.

Терпкое.

В глазах Артемьева загорается дьявольский огонь, он-то и придает мне немного ускорения.

— Мы еще не закончили, Фрося.

Я еле встаю на ноги, они пока еще не очень хорошо слушаются.

— Напоминаю, что мы вообще-то гости на дне рождения у Стаха, — я медленно отступаю в сторону ванной. Демид пока лежит, не двигаясь. Подперев голову рукой, он снисходительно смотрит на мои шаткие маневры.

Я пялюсь на него. Так, наверное, выглядел молодой Зевс после своих развлечений с нимфами. О, как. Афродита и Зевс.

Только на статуях член у Зевса был поменьше.

Орудие Демидовского возмездия пока пресыщенно лежит на бедре, но выглядит все еще угрожающе.

— В общем, я это… — облизываю нервно губы, и словно в ответ на это ствол немного подергивается, приподнимая головку. Черт.

Я гордо драпаю в душ.

Ну как драпаю.

Ноги деревянные, а ступни ватные. И самая я вся, как чупа-чупс.

Тело легкое, а голова тяжелая.

Так что я, скорее, дезертирую, покачиваясь как ковылина на ветру.

Закрыв за собой дверь, я смотрю на себя в зеркало и понимаю, что меня нельзя сейчас к людям. У меня на роже написано все-все. Глаза шальные и счастливые, губы распухшие, на шее два засоса. Это палево.

Эх.

Я бы сейчас душу продала за то, чтобы полежать в ванной, но в гостиничном номере только душевая кабина. Я только пытаюсь настроить комфортную водичку, как дверь открывается, являя Артемьева. Даже не опуская взгляда ниже его подбородка, я могу сказать с гарантией, что знаю, зачем он пришел.

— Нас ждут…

— Никто нас не ждет, — изогнув бровь, уверенно утверждает Артемьев. — Уж тебя там точно не надо. А то ты по традиции обломаешь брату горячую ночь…

— Да кому я сейчас что могу обломать, — сокрушаюсь я.

— Фрось, а, Фрось…

— Отстань, а, — я вяло отбиваюсь от лапищи, стискивающей беззащитную задницу. — У меня нет сил. Укатал.

— Ты просто обязана мне отомстить симметрично, — сказал Демид, прижимая мою ладошку к стоящему наизготовку члену.

У меня вытягивается лицо.

И это называется отомстить?

Он меня за дурочку держит?

Ой. Уже держит за грудь.

— Ой, ну надо же, — фыркаю я, отпихивая наглую лапу. — Нашел. И даже без лупы…

Припоминаю я Артемьеву его вечные поиски в вырезе моих кофточек.

А сама пальчиками так невзначай поглаживаю неуклонно твердеющий ствол.

— Я находчивый, — похвалился Демид, но, походу, он себя переоценивает, потому что перестает прижимать мою ладонь, и я тут же отдергиваю руку.

Качественный оргазм тем и хорош, что после него тебя размазывает, как кремчиз по морковному торту. И ни фига мне больше не хочется. Как десерт в новогоднюю ночь.

И откуда в Артемьеве столько дурной энергии? Его достоинство снова принимает угрожающие моему спокойствию размеры, и это после такого марш-броска… Мы, конечно, справились быстро, но зато со всей самоотдачей. Я вот еле стою, а Демид опять готов на подвиги.

Теперь, по крайней мере, понятно, зачем ему столько баб.

Одна коняшка просто протянула бы ноги.

При воспоминании о бабах Демида настроение тут же портится, и я, сразу посуровев, демонстративно отворачиваюсь, показывая, что ничего-то больше не будет.

Но Артемьев, как обычно, видит только то, что хочет.

В данном конкретном случае — мою задницу.

И не только видит, но и тут же осязает. Ощутимо так. Всей пятерней, и сжимает крайне многообещающе.

Душу греет, но я уже обиделась.

— Фрося, — тон Демида становится угрожающим, когда я лезу под воду.

— Нет меня, — бурчу я, деловито смывая сперму с живота.

— Перцевая, — давит Артемьев непонятно на что. Совести у меня нет, а хотелка уже получила все, что надо.

— Артемьев, — с намеком отвалить отвечаю я. А сама кошусь, а ну как этот идиот сейчас и вправду отвалит.

Но нет. Главный рычаг управления этой боевой секс-машиной все еще во взведенном положении.

— Ты же понимаешь, что я тебя и чистенькую, отмытую возьму?

— Я не дамся! — вякаю я, но этот питекантроп уже лезет ко мне в кабинку. — Я не хочу. Я не буду. Я устала. У меня голова болит!

— В доктора так в доктора, — пожимает плечами Артемьев. — Как скажешь.

Гр-р-р!

И лапами так и шарит по мне. И в живот тычет своей балдой богатырской.

Может, если приласкать его, то отстанет? Мне все-все понравилось, но больше не лезет. В прямом смысле слова.

Устав отбиваться от вездесущих рук, я, посопев, все-таки «протягиваю руку помощи».

В конце концов, до секса мне не дали исследовать агрегат, так почему бы не сейчас?

Обрезанный. Это вот как? Крайнюю плоть не сдвинешь… А если пальцы колечком и в конце так ладошкой задеть, а потом вверх и опять? И чуть-чуть по кругу?

Я поднимаю взгляд на Демида, чтобы посмотреть, какой эффект оказывают мои эксперименты. Кажется, я двигаюсь в правильном направлении.

Неистовое желание — так, вроде бы, пишут в любовных романах?

Оно и есть чистой воды.

И меня надирает проверить, где границы выдержки Артемьева.

Я сдергиваю одно из полотенец и бросаю себе под ноги, опускаюсь на колени и под судорожный вздох Демида прижимаюсь губами к теплой головке, пахнущей мускусом и мной.

Ласкаю языком уздечку, обвожу кончиком по кругу. Мягким языком прохожусь вдоль члена по всей длине, продолжая двигать пальчиками у основания. Втягиваю головку и полирую во рту…

Тяжелая ладонь опускается мне на макушку, я вскидываю глаза, и ой…

Что-то у меня внутри сладенько так вздрагивает.

Подозрительно очень сжимается.

Секунду назад у Артемьева были закрыты глаза, но, словно почувствовав, что я на него смотрю, он распахивает свои невозможные для мужика густые ресницы, и все…

Попала Фрося.

Никакая женщина против такого не устоит.

Голод. Лютый голод.

Ежу понятно, что ручной работой и устной формой я не отделаюсь.

Мамочки, надо готовиться еще к одному заезду.

И я оказываюсь права.

В какой-то миг от движений моего языка, выдержка Демида кончается. Отобрав у меня такую сладкую игрушку, он подхватывает меня на руки, снова сажает к себе на пояс и впивается в мои распухшие губы грубым поцелуем. Сейчас нет никаких сомнений, что меня наказывают за взбрыки.

А вот головка, упирающаяся в мои натруженные складочки, действует очень даже нежно. Она немного давит и отступает, каждый раз погружаясь чуть глубже, раздвигая набрякшие губки, и покрываясь предательскими соками.

Слегка саднит, но возмутиться мне не дает язык Артемьева. Меня опять лишили возможности протестовать, и потихонечку натягивают.

Я похныкиваю, сама толком не понимая от чего.

Но как только головка целиком погружается в меня второй или третий раз, и становится понятно, что я достаточно влажная, чтобы принять в себя весь член, Демид одним движением форсирует мою тесноту.

— Ах… — вырывается у меня, а Артемьев прислоняет меня к стенке спиной и все так же на весу делает несколько карающих толчков на всю длину, показывая, что да, и чистенькую действительно поимеет.

Я обмякаю, потому что меня захлестывают совершенно новые ощущения.

Убедившись, что больше никакого сопротивления я не оказываю, Демид, не выходя из меня, отключает воду и покидает кабину вместе со мной. Несколько секунд, и я снова лежу на кровати, нанизанная на его бесчеловечно толстый орган.

Только теперь речь не идет о стремительном сексе.

Кто-то настроился на марафонский забег.

— Слезь с меня, животное, — бормочу я, не совсем уверенная, что мои желания совпадают с тем, что я говорю.

Вроде бы сил совсем нет, но он же как-то втиснул свою штуковину…

А пользоваться он ей умеет…

— Нашла дурака, — фыркает Демид, крутя бедрами и устраиваясь во мне повольготнее.

К моему удивлению, он реально там снова целиком. Я чувствую натертыми губками мягкую мошенку и с волнением обнаруживаю, что смазка продолжает выделяться, хотя внутри все горит.

На пробу сжимаю внутренние мышцы, и Артемьев рефлекторно толкается внутрь, чтобы преодолеть препятствия, и вызывает у меня тихий стон.

— Фрося, — рычит он. — Я тут вообще-то сдерживаюсь. Можно сказать, берегу тебя, а ты провоцируешь.

Мне становится смешно. Ага, самый сдержанный. Возьми медальку!

Мои смешки снова запускают работу мышц, и Артемьевский ствол снова пронзает меня.

Стискивая меня в стальных объятьях, Демид тяжело дышит мне в шею и ворчит:

— Блядь, чувствую себя сводной сестрой золушки…

— Как в сказке? — уточняю я.

— Нет. Туфелька жмет, — он прикусывает мне мочку уха, и я снова начинаю хихикать, но Артемьева такой расклад не устраивает, и он делает так, что мне становится не до смеха.

Придавив меня всей массой, Демид не спеша раскачивается в моей тугой влажной норке, а я никак не могу остановить этот произвол.

Он буравит меня неторопливо, с оттяжечкой, пробуждая муравейник под кожей. Горячие волны омывают мое тело, живот напрягается, и киска стискивает член все плотнее. Член мучительно медленно скользит внутри, растягивая стеночки и иногда попадая на сгусток нервов, от которых выстреливает жгучая молния прямо в клитор.

Все мои попытки ускорить движения, чтобы поскорее прийти к финишу, разбиваются об эгоизм Артемьева. Не слушая меня, он целует зажигательно грубо, берет дьявольски нежно и не забывает жарко тискать, и мое тело в этих лапищах словно свечной воск. Единственное, чего я хочу, чтобы Демид сжал меня всю и жестко, как он умеет, позволил мне получить удовольствие.

Но Артемьев наслаждается податливой дырочкой и не спешит завершить дистанцию.

— Ненавижу тебя! Мерзавец! — шиплю я, потому что секунда за секундой не получаю долгожданной разрядки, а только ощущаю, как нарастает эта волна, уже нависшая надо мной.

Будто издеваясь или наказывая меня за мои слова, Артемьев еще замедляется, не забывая с силой ударять в конце в мою киску, от чего сладко содрогается все тело и сбивается дыхание.

— Демид! — я кусаю губы. Я не стану умолять, не буду просить! У меня же есть гордость! — Ах…

Когда на минуту Артемьев отрывается от меня и, разведя мои колени шире, медленно выходит, наблюдая, как толстый член покидает растянутую алую дырочку, я, почувствовав свободу, тянусь рукой к пульсирующему клитору, но Демид перехватывает руку.

Погрозив мне пальцем, этот гад не находит ничего лучше, как подобрать один из моих чулков и, связав мне запястья, закрепить на спинке кровати!

А я ничего не могу с этим поделать!

Ну что за мерзкая гостиница!

Кто делает такие кровати? Я буду жаловаться!

Меня почти колотит.

Тело выгибает от невозможности свести бедра и сжать их посильнее.

Хуже того, Демид пальцами тревожит налившиеся складочки, покрытые соками, обводит клитор, ласково гладит живот.

С ненавистью смотрю на Артемьева, а он, не торопясь, натягивает презерватив словно позволяет любоваться собой.

— Развяжи меня! — требую я хрипло.

— Нет, Фрося, — качает головой Демид, приставляя головку к влажной норке. — Ты слишком торопишься…

Я уже открываю рот, чтобы обругать его, но Артемьев наконец снова возвращается в мою глубину и продолжает изводить. Забросив мои ноги на плечи, он входит так глубоко, как это возможно, и мелкими короткими ударами буравит, высекая из меня искры.

Ах так… я… я….

Ах…

И снова из меня льются стоны, похотливые и умоляющие.

Именно они действуют на Демида правильным образом.

Впившись в мой рот поцелуем, он переходит на длинные сильные толчки, кровать если не развалится, то точно загорится, потому что у меня ощущение, что я вся в огне, и эпицентр там, где мы сливаемся раз за разом. Вокруг нас закручивается смерч, и в центре нет воздуха. Мы должны спешить, вырваться наверх, чтобы выжить. Мир замедляется, а мы набираем скорость, как на взлетной полосе, и…

Меня отрывает от земли.

Я парю.

Каждая клеточка тела пульсирует и взрывается, расслабляясь и делая меня легче перышка.

Сердце все еще работает на максимуме, прогоняя кровь через чувствительные места и порождая новые микровспышки.

Я не уверена, что все еще на этом свете.

Меня как бы нет, я расплавилась и впиталась в кожу Артемьева.

Блин, если для чего и стоило завести детей, так это хотя бы чтобы они дверь могли открыть, когда ты не в состоянии. Правда, их еще надо вырастить хотя бы лет до двенадцати…

Ну кто-о-о та-а-ам?

Я часа два назад изгнала Демида в свой номер, потому что заподозрила, что он не всю силушку потратил. Он несколько раз просыпался и щупал меня за что попадется, но мне удавалось отбиться. В прямом смысле слова, ибо воззвания к его совести были безрезультатны.

Единственное желание, которое у меня сейчас есть, — это даже не выспаться, а просто отлежаться. Тянет каждую мышцу, будто я не сексом вчера занималась, а сдавала нормативы ГТО. Слишком хорошо тоже плохо.

А какой-то дятел не унимается и раздражающе равномерно настукивает в дверь, в то время как я лежу пластом с закрытыми глазами и ни на что не способна.

Мерзкий Артемьев. Ну надо же, как он меня ушатал.

И как его бабы от него на своих двоих уходят?

Или дело в регулярных тренировках.

Бесят. И Артемьев, и бабы его.

— Я знаю, что ты там!

Фу. Сашка. Тоже бесит.

Тук-тук-тук.

Блин, она упертая. Будет до посинения настукивать. Еще не понятно, как она вчера-то сдалась.

— Фрося, открывай.

Кряхтя, я сползаю с кровати, вытягиваю из сумки халат и на нетвердых ногах, морщась и вздыхая, топаю открывать.

И даже думать не хочу, как я сейчас выгляжу. Ни один макияж такого не выдержит. А умыться у меня вчера так и не вышло. И волосы, которые намокли частично, сейчас высохли черте как, и это никто не расчешет.

В общем, вид у меня полностью отражающий внутреннее состояние.

И когда я распахиваю дверь, Сашкины брови ползут вверх.

— Однако, — выдает она, разглядывая меня.

— Чего тебе? — опускаю я доброе утро.

— Я за подробностями, — честно признается она.

— Пускай тебе Козина подробности рассказывает, — фыркаю я.

— О-ля-ля! Я хотела спросить, как поездка с Ваней в лифте, но ты прокололась.

Бля… Я лоханулась.

— Изыди, — стону я.

— Не-а, но у меня есть вот, — Сашка показывает, что принесла мне стаканчик кофе.

Тяжело вздыхаю.

— Ладно, заходи, кровопийца. Только никому, слышишь?

— Да кому я? Я могила! — подруга шустренько внедряется в номер, пока я не передумала.

— Всему интернету, блин, ты. Увижу, что ты что-то накалякала, я тебе депилятор в шампунь налью, — предупреждаю я. Потому что обсудить все-таки хочется, но нет Сашке никакого доверия. Кстати. — А ну руки покажи.

Сто пудов за спиной пальцы скрестила. Она, закатив глаза, плюхается на мятую постель и показывает ладошки.

— Я никому не скажу, Перцевая отдалась Артемьеву! — звонко клянется Сашка.

— Да тихо ты, — шикаю я. — Тут слышимость отличная…

— Так рано еще, все спят, — пожимает она плечами.

— Именно, Александра Николаевна, именно. Все спят, а ты мне глаза мозолишь…

— Так я не могу глаза мозолить Артемьеву, он не открывает, — ни капли не стесняясь, выдает подруга. — А на Ваню я и так пол ночи смотрела. Они со Стахом отожги, конечно. А теперь убеди меня, что ты не зря вчерашнее шоу пьяных друзей пропустила.

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты противная? — прищуриваюсь я.

— Регулярно. И что от меня одни проблемы.

И я даже догадываюсь, кто ей открывал глаза на правду.

Везде-то она нос сунет. Все-то прошарит. Сашка столько знает, что ее проще пристрелить, чтоб не попала в не те руки. Кстати…

— Ты мне сначала расскажи то, что вчера не договорила, — напоминаю я ей. — Что-то про то Ваню и Демида.

Подруга чешет нос.

— Да я вот думаю, может, уже и не стоит. Ты вроде как определилась…

— Ничего подобного! — возмущаюсь я. — Ничего я не определилась. Это все случайность. И на старуху бывает проруха…

— И засосы на молодуху… — поправляет меня Саша.

Черт. Понаставил, а я и не заметила. Стягиваю ворот халата:

— Ты ничего не видела.

— Разумеется. Я не видела засос, не видела, как Левина жрет апельсины…

Я же говорю, проще пристрелить.

— Ты мне зубы не заговаривай, — хмурюсь я. Что-то она темнит. — Ты же знаешь, я считаю, что лучше быть в курсе. Вся эта фигня про «блажен, кто не ведает», мне кажется идиотизмом.

— Да там ничего такого. И давно все это было…

— Тогда тем более, выкладывай.

Сашка вздыхает:

— Демид и Ванька раньше все время соревновались. Дружить дружили, но вот после того, как Артемьев увел у Вани девушку, был прям тяжкий период. По факту там та еще прошмандель была, и Демид ее в легкую попользовал, да и отбраковал. Иван без баб тоже не страдал, но осадочек, видимо, остался. Они видишь, и в одной сфере локтями толкаются. И вот теперь на одну женщину глаз положили…

— Да никакой глаз на меня Артемьев не клал! Это все просто…

Стоп.

Именно.

Я начинаю прикидывать, и все выходит, что катить ко мне яйца всерьез Демид стал после того, как у меня в прихожей нарисовался Ваня. И работать у него меня отговаривать начали… И вдвоем оставаться мешали.

И вчерашний заход — это типа чтобы успеть вперед другого?

Видимо, что-то такое отражается у меня на лице, потому что Сашка ерзает:

— Фрось, я ж говорю, дело прошлое. Они уже выросли из того, чтобы письками меряться…

Но у меня срабатывает чуйка.

Она мне что-то семафорит, подогревая здоровую злость.

Твою мать! Если это то, что я думаю…

— А скажи-ка мне, Александра Николаевна, как называется ресторанная сеть Артемьева…

Как Сашка ни мнется, а у меня есть аргумент: не скажет она сейчас, я залезу в интернет и узнаю все равно, пусть и парой минут позже, но у нее появится клеймо редиски.

— Ты вообще на чьей стороне? — возмущенно спрашиваю я.

Коза дипломатично отвечает:

— Я на стороне здорового секса. Жанр у меня такой, сечешь? Чего ты дергаешься? Ты же хотела размяться перед поиском мужа…

— Я хотела перспективный вариант, — поправляю я ее, — чтобы разминка перешла в продуктивные занятия с пользой для здоровья! А не чтобы меня использовал в своих целях тот, кому я даже не нравлюсь!

Сашка приподнимает бровь.

— Когда мужику женщина не нравится, его хрен заставишь собой жертвовать. Теоретически, конечно, можно, воображение ему в помощь, но энтузиазма не дождешься. А судя по твоему внешнему виду, можно сказать, что Артемьев все ночь героически и самоотверженно прикрывал тебя телом от невидимого врага, который, походу, вообще никогда не дремлет…

Черт!

Внешний вид!

Я шурую в ванную. Надо устранить наконец то, что осталось от косметики. Но дверку оставляю открытой, чтобы было удобнее переругиваться с подругой.

Перекрикивая шум воды, я вопию:

— Так ты мне ответь на вопрос: на чьей ты стороне?

Я судорожно перетрясаю косметичку в поисках средства для снятия макияжа.

— Да на твоей, конечно, — отзывается Саша. — Что ж я жить, что ли, не хочу?

— Тогда колись, как называется шарага Артемьева, — требую я, выдавливая пасту на щетку.

— «Артспейс», — вздыхает она, подкравшись и зависнув в дверях.

Я сурово начинаю чистить зубы, кипя и негодуя.

Тьфу. Перепутала зубную пасту и умывалку.

— Ну и чего ты насупилась? Что дает тебе эта информация? — Сашка складывает руки на груди.

— Именно «Артспейс» вместе с «Инженю» сделали мне оффер. И Демид всячески ставит палки в колеса Ване. То есть, Артемьев со мной переспал, чтобы я размякла и пошла к нему на работу!

— А может, наоборот? Он позвал тебя на работу, чтобы переспать? — предполагает подруга.

Я задумываюсь.

— Так было бы, разумеется, приятнее, но увы. Предложение от «Артспейс» поступило раньше, чем мы с Демидом познакомились. Я чувствую себя использованной! — ругаюсь я. Попадись он мне прямо сейчас, я порву его на клочки. От того, чтобы ломануться к нему в номер и устроить армаггедец меня останавливает только то, что Сашка еще тут.

— Использованной? — удивляется она. — С чего вдруг? Он тебе пока ничего такого не озвучивал. И ты до сих прямо из гостиницы не побежала к нему в офис с воплем: «Я согласная». Или ты купилась на его обрезанную удочку? Может, Артемьев ничего и не предложит такого?

— Он рассчитывает!

— Знаешь, Фрося, — смеется Саша. — Любой, кто тебя знает хоть немного, не будет ни на что такое рассчитывать. Вот у вас с Макарушкой идиллия была, а ты ему мозг своим непостоянством напрочь вынесла. Так что я думаю, Демид не особо обольщается.

— Да ладно, — фыркаю я. — У него же самомнение и куры!

— Какие еще куры? — офигивает подруга. — Яйца знаю, но куры…

— Та же Козина! Вот что между ними? — я агрессивно леплю на умытую морду тканевую маску.

— Да ничего там нет уже. Она вообще специфическая.

— Но ты же с ней общаешься! — обвиняю я.

Саша разводит руками.

— Мне нужны сплетни, страсти, страдания… А я на сухом пайке, и от вас толку никакого! Ничего из вас не вытянешь! Приходится под дверью гостиницы уши развешивать, — ворчит она.

— Только не говори, что ты…

— Да нет! — отпирается писательница хренова. — Как ты могла подумать, что я тебя подслушивала? У тебя было очень тихо… Пять минут целых. Я устала и ушла.

— Ну ты и… жопа!

— Что поделать? Работа такая, — пожимает она плечами. — Ну и что ты думаешь делать с Артемьевым?

— Ничего не буду делать.

Придушу. Просто придушу.

— Ну и отлично. Тогда Демид все сделает сам.

Кажется, кто-то таки намылился поразвлечься за мой счет. Саня Николаевна нарывается. По краю ходит. Экстремалка.

— Ничего он сделает! Только все портит. Выискался хрен с горы, — кипячусь я.

— Да ты не пори горячку! Может, у вас все само собой сойдет на нет. Или не сойдет, но Артемьев и не заикнется про работу…

— Это все пустая трата времени, — отрезаю я. — А ведь я хотела раскинуть сети на Ваню…

— Ну и работай в этом направлении, — Сашка не видит проблемы.

А она есть. Морально-этическая.

— Это непорядочно!

— Кто тебе такую глупость сказал? Мама? — широко распахнутые глаза подруги заставляют меня прыснуть со смеху. — Это не непорядочно. Это практично. Пока мужик ничего серьезного не предложил, может быть послан лесом в любую минуту при появлении достойного конкурента. А все эти поездки в лифте… Кстати, что там было?

— Поцелуй там был.

— Вот! И поцелуи в лифте — это все баловство. Пусть старается лучше. И как тебе с Ваней целоваться? — без перехода пытает меня Саша.

— Нормально.

Еще я не давала ей сравнительный анализ.

— Ага, — и морда у нее хитрая. — А переспала ты с Артемьевым!

— Саша! Ну я же просила!

— И что? Если я не буду произносить вслух, что-то изменится? — изумляется она.

— Все, что было в Вегасе, остается в Вегасе. Ясно?

Мне показывают язык.

— Ты обещала!

— Да ладно-ладно… Раз ничего пикантного ты мне не рассказываешь, пойду я к шашлыкам готовиться.

— Каким шашлыкам? — обалдеваю я.

— Телефон надо проверять. Стах снял там какую-то беседку и летнюю кухню. Будет мясо на свежем воздухе.

Проводив, почетную шпионку номер два нашего бабьего сообщества вон, я крепко задумываюсь.

Нет, ну в том, что кто-то козел сомнений нет никаких.

И мало того, что имеет корыстный интерес, так еще и досталась я ему слишком легко. Все это заслуживает самого сурового наказания.

Я не позволю никому так с собой поступать.

Или я не Фрося Перцевая.

Хрен тебе Демидушка, а не продолжение банкета.

Шашлыки определенно удаются, хотя я все еще внутренне ворчу, что о смене формата мероприятия надо предупреждать заранее. Повезло, что я запихнула в сумку джинсы и толстовку.

Я провозилась с волосами, которые пришлось мыть полностью, чтобы хоть что-то расчесать, и подгребла к честной компании, когда уже вовсю витали дразнящие ароматы жареного мяса.

Сашка так и вовсе приклеилась к специально обученному человеку, отвечающему за приготовление шашлыка, и преданно смотрела ему в глаза, в ожидании первого куска. Мужики, чей строй значительно поредел, наслаждались холодным пивом на холодном же воздухе, и лица их добрели с каждым глотком.

Походу, единственный, у кого не болела голова, это Артемьев.

Выглядел он, правда, мерзко.

Свеженьким и даже выбритым. И каким-то бесяче сытым кошаком.

Ну, конечно. К нему Саша с утра не припорола.

— А где Ваня? — спрашиваю я ее.

Она гипнотизирует огромные волосатые ручищи, поворачивающие шампуры.

— Уехал, дела какие-то, — отмахивается подруга. — Не дурак же он. Смекнул, что ему ничего не обломится.

— Могло обломиться, — шиплю я уязвленно. — Нужно было только проявить настойчивость.

— Ну поцеловать он тебя поцеловал…

— Вай женщина, — подключился к разговору шашлычный колдун. — Надо было не целовать, а сразу на шампур насаживать, пока мясо сочное…

Я в этот момент как раз прикладывалась к стакану с пивом и чуть не захлебнулась.

Сашка гадко хихикает.

У-у-у, ехидна.

Я смываюсь от позора подальше.

Все немного осоловело шарахаются вокруг летней кухни, хотя нам вынесли шезлонги и пледы, и я решаю пока прогуляться.

Тем более, что за городом свежесть царит вполне себе морозная. Лапки приходится засунуть в карманы пальто, а чтобы ноги не скрючило, неплохо было бы подвигаться.

Буквально через пару минут, стоит мне удалиться настолько, чтобы скрыться из виду, за мной слышатся быстрые шаги по опавшей листве.

Я задницей чую, кто это, и что он по мою душу.

Делаю вид, что я разглядываю небо и клены, и мои ожидания оправдываются.

Оп, и как раз к стволу одного из них меня прижимают спиной.

Другим стволом.

Шампуром.

Блин. Кругом пошляки.

— В чем дело? — спрашивает меня Артемьев. — Ты от меня все утро шарахаешься.

И ничего я не шарахаюсь. Я просто еще не определилась с линией поведения, поэтому обходила Демида по дуге. И вообще у меня было странное, давно позабытое чувство, будто я нахулиганила, и мне должны за это всыпать.

Хотя в почти тридцатник переспать с мужчиной на дне рождения брата уже не тянет на порку.

— Все нормально, — говорю я тем самым тоном, который ясно дает понять, что все не только не нормально, а вообще в полной жопе.

На самом деле я немного остыла.

Вот, когда мы с Сашкой разговаривали, я готова была ворваться в соседний номер и выдрать Артемьеву все волосы в паху. Но теперь, поразмыслив, я понимаю, что это будет выглядеть глупо. Пока Демид не сказал того, чего не следует, мне предъявить ему нечего.

Так что просто сворачиваем лавочку, и больше не допускаем все эти руки, губы, члены к комиссарскому телу. Однако это не значит, что я не хочу Артемьева придушить. И что не устрою ему подлянку при первой возможности.

— Фрося? — он недоверчиво приподнимает брови.

Я в ответ делаю то же самое.

— Что?

Демид вытаскивает мою руку из кармана пальто и кладет себе на выпуклость в ширинке.

— Я все утро без тебя страдал.

— Хорошо, так и было задумано, — фыркаю я, отбирая руку. — Но по тебе не скажешь. Вы, мужики, всегда приукрашиваете.

— Да неужто? — прищуривается Артемьев.

— Ага. Мне мой первый говорил, что жить без меня не сможет. А когда мы расстались, я два месяца его соцсети мониторила. Так и не помер, подлюка.

— Ты ведь не просто так при мне другого упоминаешь, да, Фрося? — хмурится Демид. — Типа намек. Правильно?

— А ты соображаешь, — одобряю я. — Поигрались и хватит. Не будем создавать проблемы и портить отношения.

— Вот как?

— Да, — я ныряю у него под рукой и оборачиваюсь. — Это было приятной ошибкой. Давай сделаем вид, что ничего не было. Мы взрослые люди и не обязаны устраивать драму на пустом месте.

И такая вся из себя гордая ухожу походкой от бедра.

Ну давай.

Догони.

Соври.

Дай мне повод.

Хренушки.

Я чувствую себя разочарованной.

И вернувшись к людям, я натягиваю радостное выражение лица, и вроде бы никто не замечает, что я в состоянии злого шершня, хотя Сашка косится на меня подозрительно сочувствующим взглядом.

Стах зазывает всех вечером отправиться с ним по барам. Демид, разумеется, подписывается на загул, и я булькаю в свой стакан с пивом. Наверняка попрутся в стриптиз-клуб. Да и вообще по злачным местам.

А я не пойду, хотя меня тоже зовут.

И вся я чего-то расклеиваюсь.

В итоге уезжаю разобиженная до соплей непонятно на что без Демида на такси.

А вечером страдаю херней.

Разумеется, мне звонит Сашка с места событий.

— Чего делаешь? — спрашивает она, перекрикивая музыку.

— Ничего, — бурчу я.

— Сторисы палишь? — догадывается она.

— Ни фига, — вру я, как раз пристально разглядывая на компе через увеличение стоп-кадр с вечеринки, пытаясь понять, чья это там рука на заднице у какой-то телки. Уже и яркость прибавила и резкость, а все равно не понятно.

— Приезжай давай.

— Нет, я уже смыла морду. Да и настроения нет.

— Ну так нарисуй вчерне. Тут все равно темно, зато Ванька приехал.

Сердце по привычке встрепенулось, но как-то без энтузиазма. Почему-то ради Вани рисовать морду повторно не тянет.

— Тем более, не поеду. Это будет палево.

— Ты ничего у меня спросить не хочешь больше? — на что-то намекает Саша.

— Нет, — злюсь я, потому что спросить хочу. Кто трогал за задницу танцовщицу? И успел ли подцепить какую-то кралю Артемьев?

— Уверена?

— Да, — рявкаю я в трубку.

— Ну ладно, тогда… — тянет она. — Завтра созвонимся.

И кладет трубку!

Я отшвыриваю телефон.

Что за ужасная женщина!

Она ведь просекла, что мне надо, чтобы она сама мне все рассказала!

О, одумалась! Я хватаю вновь зазвонивший мобильник и отвечаю, не глядя.

— Ну?

— Я тут подумал. Раз уж мы такие взрослые, что не обязаны устраивать драму на пустом месте, — врывается в реальность бархатистый баритон. — То…

— Что?

— Открывай двери, Фрося.

— Это еще зачем?

— Мы просто обязаны наступить на одни и те же грабли дважды.

— Мы уже дважды наступили, — ерзая за компом, дотошно отвечаю я мерзким учительским тоном.

— Не щитово, — парирует Демид.

— Слушай, — злюсь я, поймав себя на том, что роюсь в верхнем ящике стола в поисках зеркальца. — Тебе не кажется, что это уже наглость? Ты такой являешься, как снег на голову, а я типа должна быть тебе с разбегу рада и на все готова? Ты меня случайно не перепутал со своим курятником?

— Фрось, — голос Артемьева суровеет. — А чего ты такая злая?

Чего-чего…

Откуда я знаю?

Нет. Я знаю.

И из-за этого еще больше раздражаюсь.

Я сейчас елозю задницей по стулу, как на муравейнике, потому что понимаю всю бесперспективность секса с Демидом.

Как говорится: и хочется, и колется, и мамка не велит.

Моя-то мама, может, и не стала бы возражать, но я ее все равно никогда не слушала.

Если смотреть на вещи трезво, разгоняя гормональный флер, то все аргументы против, которые махали мне красными флагами с самого первого дня знакомства с Артемьевым, никуда не делись.

Связаться с ним — напрасно потерять время, да еще и с риском осложнений.

Демид, он же как десерт.

Ты смотришь на него и понимаешь, что будет сладко, но недолго, а потом придется страдать. Жрать торты — всегда приятно, легко и быстро, а вот худеть потом — тяжело, долго и противно.

Мне проблемы с фигурой нужна совсем другого рода.

Да и тут вообще непонятно, что конкретно хочет Демид, кроме как пристроить свою дубину в уютное местечко на эту ночь.

Поматросить и бросить, как порядочный, или, как настоящий подлец, заставить меня работать, иногда матрося под настроение?

А что? Удобненько же!

Все в одном флаконе: и супер-пупер-кондитер на работе, и секс на кухонном столе, и Ваше щелчок по носу.

— Ты слишком сердито сопишь, — ехидно прерывает мои набирающие градус негодования размышления Артемьев. — Очень выразительно, но маловразумительно.

Я соплю?

Да я никогда не соплю!

— Знаешь, что? — выдыхаю шумно. — Я не из этих твоих, которые по щелчку пальцев бросаются к тебе в постель! Меня такие отношения не устраивают. Ясно? Я не собираюсь ввязываться в отношения только для того, чтобы кому-то было удобно, а самой потом остаться с носом и сумочкой. Не мое амплуа.

— А какое твое? Жены, вернувшейся раньше срока из командировки? — зло уточняет Демид, припоминая мне мой выход с цыганочкой из лифта.

И так он меня этой фразой задевает, что забрало падает.

— А почему бы и нет? Или по-твоему на мне нельзя жениться? Это, что, позорно хотеть семью и детей? — вскипаю я.

— Фро…

Но меня уже несет.

— Ты не переживай. Ты в этом плане бракованная особь. Тебе никто и не предлагает.

Я вдруг отчетливо представляю, что именно такой контингент, рассчитывающий исключительно на ненапряжное времяпрепровождение, будет вешать мне лапшу на уши, кормя обещаньями, а я так и состарюсь. Одинокая. Вся в кошках.

— Не откроешь, значит? — с каким-то напряжением делает вывод Артемьев.

— Ты еще сомневаешься? — фыркаю я. — Все, чао-какао. Возвращайся обратно на вечеринку, тискай за жопу сисястую жабу…

И чувствуя, что я ухожу куда-то не туда в моей патетическо-обвинительной речи, бросаю трубку.

Как последняя истеричка.

Собственно, именно так я себя и чувствую.

Женские, что ли, скоро?

Или это ооциты скандируют?

Что-то я со всеми треволнениями подзабыла, когда у меня революционные дни. Лезу в календарь, и приложение радостно мне отвечает. Начало овуляции.

Ну ёк-макарёк!

То-то я как шершень. И грудь налилась.

Если так можно назвать мои пупырышки.

Или это из вчера так натискали?

Тьфу.

Я чешу на кухню традиционно хлопать дверцами шкафчиков. Сегодня — в поисках горючего. Вчера мне как следует напиться не дали, зато сейчас сам бог велел. Где-то у меня было… Я засовываюсь почти по пояс в нижнюю часть кухонного гарнитура. Ага. Ром. Не люблю в чистом виде, но мы сейчас закажем колы…

МАТЬ ПЕРЕМАТЬ!

Ощущение пятерни на заднице практически доводит меня до инфаркта.

Я подпрыгиваю, ударяясь головой о верхнюю стенку шкафчика.

Выныриваю оттуда на восьмой космической, уже замахиваясь, чтобы врезать бутылкой по черепу вконец обнаглевшего ворюги.

Наглая и злая рожа Артемьева, перехватившего мою руку, приводит меня в замешательство до такой степени, что я позволяю ему пузырь у меня отобрать.

— Ты что здесь делаешь? — даю я фальцета.

— В гости зашел. Я человек негордый… — Демид вчитывается в этикетку и одобрительно кивает.

— Ты как сюда попал? Ты придурок? Через балкон залез? — пищу я, чувствуя, что сердце не торопится успокаиваться.

— У меня ключи есть. Стах дал дубликат на всякий случай, когда тебе замки меняли.

Стах, конечно, скотина.

Что угодно сделает, лишь бы лишний раз не тащиться к сестре.

— И зачем пришел?

— Поговорить надо, Фрося… — Артемьев отставляет бутылку в сторону и окидывает меня таким взглядом, будто примеривается.

— Поговорили уже… — воинственно отвечаю я, упирая руки в бока.

Словно только этого и ожидая, Демид подхватывает меня подмышками и тащит в спальню. Я вырываюсь, будто от этого зависит моя жизнь.

— Ты же не станешь меня насиловать? Отвали, — лягаюсь я, когда меня сбрасывают на кровать.

Но вместо того, чтобы как положено начать ко мне приставать, Артемьев фиксирует меня на месте.

— Насиловать? Ты еще пока не заслужила.

И офигевшую меня заматывает в покрывало. Я дергаюсь, но и пары минут не проходит, как я в этом рулоне оказываюсь на плече Демида.

— Ты что делаешь? Куда ты меня несешь?

По моим ощущениям, мы возвращаемся на кухню, а судя по звукам, Артемьев забирает ром.

Мне ни черта не видно, мне душно, и неудобно пинаться.

Последнее бесит сильнее всего.

— Демид… Перестань пороть горячку, — начинаю я дипломатию, когда слышу повороты замкового механизма. — Ты не можешь меня спиздить!

— Уже…

Блин, на нашем этаже даже орать бесполезно. Третья квартира пустая.

Через пару минут меня складывают на какую-то поверхность и сначала придавливают. Я чувствую, что в районе плеч затягивается хомут. Потом то же происходит с бедрами. И финалом край рулона немного отгибается, чтобы мое лицо оказалось наружу.

— А вот теперь мы с тобой, Фрося, обсудим, какой я примитивный недалекий питекантроп. И твое поведение обсудим.

И морда у него мрачная.

Настолько, что я даю заднюю.

— Может, изнасилование все-таки?

Ну, а что?

Я с детства ненавижу головомойки, а судя по пасмурному выражению лица Артемьева, он меня не хвалить собирается.

Чего-то мне очково.

Поведение Демид мое будет обсуждать.

Чувство, будто мама взяла тебя на родительское собрание после школьной дискотеки, где тебя спалили с пивом.

Уж лучше изнасилование. Я бы потерпела.

«Да», — поддакивает место, которое никто не спрашивал.

Я вообще не понимаю, к чему такие суровые меры. Жертва тут я, чего он взъелся?

Я же не обязана теперь каждый раз раздвигать ноги, если у нас один раз было!

Даже если очень хочется.

А Артемьев совершает у меня на глазах лютое кощунство.

— Эй! — возмущаюсь я, глядя, как он срывает печать с бутылки, отвинчивает пробку и снимает евроклапан. — Это мой ром!

— Теперь это мой ром, — невозмутимо отвечает Демид и, подтянув с тумбочки стакан к себе поближе, наливает.

Стакан-то один! То есть я на сухую буду выслушивать бред мужского мачизма?

— Ворье! — ругаюсь я, дрыгаясь колбаской, но ни пнуть, ни дотянуться до Артемьева не могу.

— Ага, — соглашается Демид и делает глоток. — Но это в твоих интересах, Фрось.

— Это в каких это?

— Рассматривай это как успокоительное для меня.

Ты посмотри на него, какой нежный! Моим ромом он успокаивается!

— Я так и рассматривала, но собиралась принять его сама! — шиплю я от бессильной злости.

Меня все больше напрягает, что вместо ожидаемой программы по совращению совершенно неприступной Фроси Перцевой, мы тут разговоры разговариваем.

— Ну, ты же мне заявила, что в любой момент готова стать матерью. Так что тебе нельзя, — и делает второй глоток.

— Это при беременности нельзя, — огрызаюсь я. — А при зачатии очень даже можно. В некоторых случаях прямо-таки необходимо. Ты даже не представляешь, сколько детей появилось на свет, благодаря такому подходу.

— Буду иметь в виду, — кивает Демид.

Он продолжает меня сурово разглядывать. А я не выдерживаю и решаю, что не буду ждать от него милостей и возьму свое освобождение в собственные руки.

Я кряхчу и пыхчу, но переваливаюсь на живот, собираясь уползти гордой гусеницей в закат, ну или надавить на жалость.

Однако, выясняется, что ползти, когда ты вся связана, задача не из легких.

Через пять минут почти безрезультатных дрыганий я выбиваюсь из сил.

— Ладно, — сдаюсь я. — Давай, выкладывай, что там у тебя пригорело.

Артемьев подтягивает мой кокон на прежнее место и разворачивает лицом к верху.

— Скажи мне, Афродита, — начинает он, с первых же слов вызывая у меня зубовный скрежет, — раз ты так хочешь замуж и увешаться детьми, чего ж ты до сих пор не?

О… фак!

Теперь я понимаю, зачем Демид меня связал.

За такие вопросы бьют в морду.

Сразу вспоминаются все фразочки на семейных посиделках от старших родственниц про тикающие часики, которые раньше меня не трогали, а теперь вот бьют по больному.

— Тебе какое дело?

— Ну я же бракованная особь, мне надо вникнуть, почему я не могу заниматься с тобой сексом. Скудным умишком осознать, что мой удел — курятник.

Я все равно не улавливаю взаимосвязь.

— Сексом ты со мной заниматься не можешь, потому что я этого не хочу!

— Ну-ну. Фрось, с первого взгляда все было ясно нам обоим, и оба мы продержались так долго, потому что ты сестра Стаха, а я его друг. А еще потому что мы соседи. Никто не хотел проблем.

То есть он все прекрасно понимает и все равно сунул в меня свой член!

Гад!

— Так что ты меня хочешь, я тебя хочу, но мы ничего не будем делать, потому что я какой-то не такой. Я же правильно уловил твою мысль?

Конечно! Потому что ты кобелина козлоподобный!

Но вслух я, разумеется, поправляю формулировку, потому что в случае пожарного случая даже уползти не смогу.

— Потому что ты не ищешь серьезных отношений! А мне нужны только они! Ты не можешь мне дать то, что я хочу!

Хотя генофонд прекрасный. Вот бы еще узнать, были ли у него в семье сумасшедшие. Говорят, это тоже передается по наследству. Но чего-то я очкую задавать такой вопрос. Я уже опростоволосилась с сантиметрами.

— А откуда, по-твоему, берутся серьезные отношения? Двое людей сурово подходят друг к другу и такие: все, теперь мы обречены друг на друга, между нами все серьезно и это на века? Так, что ли?

— Серьезные отношения не начинаются с секса на дне рождения брата!

— Это кто тебе сказал? — удивляется Демид, и в его голосе я слышу Сашкины интонации. У них, видимо, один питомник, блин.

— Слушай, — бешусь я. — Уж не хочешь ли ты мне сказать, что предлагаешь мне серьезные отношения.

— Нет. Но я как бы и крест на них тоже не ставил. Я вот не спешу развешивать ярлыки. Не то что некоторые. Если бы вышло что-то путное естественным путем, а не потому что меня кто-то пытается взять за яйца, я бы херней не страдал. Моя баба — это моя баба. Женился б как минимум, чтоб не увели. Но мы еще понятия не имеем выйдет ли что-то, а ты уже требуешь с меня обещаний жениться. Это, походу, чтобы если мы разбежимся, я бы был такой скотиной, чтобы год обсасывать с подружками.

— Мы не обсуждаем мужиков с подругами.

— Чего ты врешь, Фрось? Я с Сашкой больше двадцати лет дружу, я про вашу компашку все знаю. Чего ты все время юлишь? Хочешь я скажу тебе, почему ты не замужем и по утрам до сих пор не отвозишь детей в школу?

— А ты прям знаешь, — фыркаю я.

— Девяносто процентов вероятности. Но тебе очень не понравится.

— Ну? — сдувая волосы со лба, набычиваюсь я. — Давай жги.

— А потому, Фрося, что ты — трусиха. Ты, небось, все учебой отговаривалась, потом карьерой, потом что мужик какой-то не такой, теперь вот тебе надо сразу, чтоб все было ясно, а то вдруг время потратишь, а он сольется…

— И что? По-твоему, выходит, что надо было соглашаться на первого встречного? — раненой белугой взвываю я, потому что Артемьев ковыряет мой глубинный страх, что я что-то проворонила и все упустила окончательно.

— Так может, надо пробовать, Фрось. А вдруг и мужик подходит, и не бросит, а полюбит, а?

— Ты сейчас мне, что, предлагаешь? Развесить уши, и давать тебе в надежде, что ты решишь на мне жениться?

Убить его готова.

— Не-а, — допивает ром из стакана Демид. — Я предлагаю тебе попробовать. Дело в том, что я терпеливый. Я хочу тебя под собой, и я тебя получу. А после сегодняшней ночи, ты меня не свернешь. Но ты же заноза. Так, что я лучше пожертвую немного времени, и докажу тебе, что ты неправа.

— И как же ты собираешься мне это доказывать? — ехидно уточняю я.

— Ты можешь помедленнее и не так громко? — вздыхает Сашка в трубку, и я со злорадным удовлетворением представляю, как она, морщась, держится за голову.

Судя по звуку вскрываемой бутылки с минералкой, она в отличие от меня вчерашнюю ночь провела с кайфом.

— Да меня сейчас разорвет! Это твой приятель, так что терпи…

— Послушай, — кряхтит подруга, — я бы с удовольствием послушала что-нибудь пикантное, но ты говоришь, ничего не было…

Именно!

— Да! Он подлец, мерзавец и скотина! — подтверждаю я.

— Тебе не угодишь…

Этой фразой Саша подливает кипятка на круп взбешенной кобылы. Прям вот те же слова, что сказал мне Демид, когда я уходила.

— А ну соберись и вспомни, что ты на моей стороне! А то приеду рассказывать лично прямо сейчас!

— Побойся бога, мать… Двенадцать утра…

— Это я тебя еще пожалела, хотела позвонить в восемь. Цени.

— В восемь я еще только такси вызывала… Но да, я прониклась тем, что ты всю ночь не спала, переживая, что тебе не дали…

Нет, ну какая же она противная. Гнусный характер.

— Я ничего и не просила! — взвиваюсь я.

Потому что Артемьев именно на это и рассчитывал.

— Фрось, а Фрось, давай внятно. Что произошло? Ты в меньшем бешенстве была, когда узнала про соперничество Вани и Демида. Я пока никак не въеду, что, блин, стряслось-то.

— Во-первых, он упер мой ром и употребил его.

— Ну тут согласна. Казнить, — покладисто поддакивает Сашка.

— Во-вторых, он упер меня и не употребил!

Пауза.

— Так вроде это хорошо? Или нет? Ты же сама мне говорила, что все, между вами пропасть, он козел и недостоин.

— Саш, хорош косить под дуру, — злюсь я. — Демид точно козел и недостоин, но это так не делается! Он должен домогаться, а я оставаться тверда, как кремень. И тогда всем хорошо: Артемьев страдает, я — в шоколаде. И мое эго нежится на теплых волнах самодовольства.

— Ага. А Артемьев, значит, страдать не захотел… Это, конечно, подлость с его стороны.

— Сейчас приеду, — угрожаю я.

— Ладно-ладно, осознала и устыдилась. Давай заново с того места, где он собрался тебе доказывать, что ты неправа. Излагай, только на двадцать децибел тише.

— Ты не представляешь всю глубину низости его поступка… — набираю я в грудь воздуха.

Где-то что-то я прохлопала, это видно по довольному оскалу Артемьева.

И вот есть у меня ощущение, что под всем этим бредом, который он тут нес, глубоко зарыта ускользающая от меня суть. Я своей мелкой задницей чую подвох.

Как говорится, просчиталась, но где?

— Распутывай давай, — нервно требую я. — Я уже почти превратилась в колбасу. И как тебе в голову вообще пришло такое варварство!

— И ничего не варварство, — не соглашается Демид. — Твой связанный вид действует на меня умиротворяюще. Стало быть, благотворно.

— А мне он действует на нервы. Разматывай, сказала.

Артемьев опрокидывает в себя остатки рома из стакана, поднимается и… вместо того, что распаковать меня, снимает футболку, демонстрируя мне свое накачанное тело.

— Неужели ты думаешь, что я от одного вида голой мужской груди захочу тебе отдаться? — фыркаю я, а сама шарю-шарю глазами по охренительной мужской фигуре. Флешбэками в сознании на заднем фоне идет видеоряд, как эти мускулы двигались, когда Артемьев двигался во мне.

Особенно впечатляют нижний пресс и косые мышцы живота.

Очень некстати вспоминается вкус кожи Демида, отложившийся в памяти, когда кончая я языком провела вдоль его ключиц.

И еще кое-что на вкус тоже было…

Чертова овуляция!

Она превращает меня не только в раздраженную фурию, но и в озабоченную!

Причем мозг сам себя накручивает, разгоняет нервную систему, а гормоны будто только того и ждут.

— На меня это не работает, — заявляю, облизывая губы.

— Стоило попробовать. На меня-то голая женская грудь влияет нормально так, — усмехается Артемьев и все-таки тянется к ремням, которыми он меня обездвижил, и меня окутывает его запах.

Пахнет Демид, как обычно, умопомрачительно.

Мужиком.

Но именно сегодня мой и без того чувствительный нос улавливает все нюансы.

Горячая кожа, ром, мускус, парфюм…

Мля… Надо порыться у него и найти, как называется его туалетная вода или что там у него. Теперь у меня есть право шариться у Артемьева.

А что?

Он же сказал «платонические отношения».

Отношения — ключевое слово, я считаю.

Путы, наконец, исчезают, покрывало распахивается, и тут я вспоминаю, в чем конкретно меня спиздил этот товарищ из дома.

Клетчатая фланелевая пижама с вытянутыми коленками и местами уже просвечивающая на заднице, отжатая мной лет пятнадцать назад у Стаха.

Ему кто-то подарил, он долго ржал, потому что ему она была мала, и считал, что в пижамах спят только пенсионеры. Так что я просто умыкнула уютную вещь.

С тех пор пижама многое повидала, пережила не один девичник и не одну болезнь. Была любима мной до безумия, но и выглядела приблизительно так, как выглядит любимая игрушка-мышь у домашнего кота. Самая пожеванная, драная и в странных пятнах.

— Ты понимаешь, что после того, как мы разбежимся, я должна тебя буду убить? — мрачно спрашиваю я Артемьева, старающегося не заржать.

Кажется, он тоже только сейчас разглядел мой прикид.

Ну хотя бы макияж я смыла до конца.

Для разнообразия, так сказать.

Демид неохотно убирает телефон в задний карман, хотя достал его чтобы меня сфоткать.

— Ладно, — давится он смешками. — Хорошо, что у нас сегодня домашнее свидание.

— Пф-ф. Это теперь так называется? И каков твой план?

— Мы будем смотреть кино, выпивать, есть что-нибудь вкусное, и я буду вести себя, как классический додик на таком унылом мероприятии.

— Это как? Заливать слюной мою пижаму и пытаться уговорить меня с тобой переспать? — хмыкаю я.

— Тип того, — улыбается Артемьев. — Но все в рамках приличий. Пока ты сама не передумаешь.

— Я? Да щаааз! А смотреть-то что будем? Порнушку?

— Только если настаиваешь. На, — Демид вручает мне самое главное в квартире — пульт. — Ищи, а я пока организую нам антураж. Дорогая.

И уходит.

А я пялюсь на его задницу.

Надо запретить ему носить такие джинсы.

Пусть надевает брюки а-ля «я у мамы пирожок», с поясом подмышками и внутрь свитер заправляет.

И трапеция шикарная.

Хорошо идет.

Гад.

Так-с. Не отвлекаемся!

Мне доверили выбор фильма. Муа-ха-ха!

Топаю в гостиную, и пока Артемьев звенит на кухне, я выбираю самую слезливую девчачью мелодраму, которую только нахожу.

И зря.

Она оказывается полна очень даже горячих сцен.

Выполненных надо сказать без огонька. Так, на троечку. Мы бы с Демидом справились лучше.

И тем не менее, эти сцены запускают мысли в определенную сторону.

А именно, я начинаю задумываться, а чего-то Артемьев ко мне совсем не пристает.

Верхний свет выключен, полутьма, негромко трещит телик, я уютно устроилась на разложенном диване у Демида под мышкой, а он до сих пор даже не положил лапу мне на вытянутую коленку!

Это что за платонизм такой, когда меня не хотят, а?

Мужчина должен сгорать от страсти, а не пялиться в экран.

Я начинаю ворочаться у Артемьева под боком. То ногу на него заброшу, то перелезу через него, чтобы взять бутер с прошутто и дыней, то прижмусь к руке грудью как бы невзначай.

И ничего.

Кино смотрит!

Такого провального свидания еще свет не видывал!

Мы говорили о платонических отношениях, а не о пенсионерских!

Я немного успокаиваюсь, когда Демид кладет себе подушку на живот, прикрывая доказательство того, что мои выверты все-таки работают.

Но твою мать!

Начать смотреть кино на домашнем свидании и посмотреть его целиком!

Карл! Я вижу финальные титры!

— Фрось? — хрипло спрашивает Артемьев, когда даже титры уже прошли, и я вот-вот взорвусь. — А при платонических отношениях целоваться можно?

— ДА! — отвечаю с излишним жаром, но уже пофиг. — И ты еще спрашиваешь?

— Слава богу, — бормочет он, поворачиваясь ко мне. — Я просто никогда таким не занимался…

И переходит к тому, в чем у него звание мастера спорта.

К поцелуям.

«Нет, ну какой паразит, а? Нельзя было, что ли, сразу…?» — это была последняя моя здравая мысль, а дальше все как в тумане.

Слишком ярки ещё воспоминания о прошлой ночи, чтобы я оставалась хладнокровной. Кажется, одного запаха Артемьева достаточно, чтобы желание начало набирать обороты. Уж очень хорошо было в прошлый раз, и организм создал новые прочные нейронные связи, утверждающие, что Демиду надо дать.

Вчера он обошёлся без реверансов, и мне все понравилось настолько, что даже поруганное местечко, которое целое утро жаловалось мне на произвол, сейчас просто покладисто увлажняется. Заблаговременно.

А Артемьев целует меня со знанием дела: глубоко, жадно, по-мужски ненасытно.

Да что там.

Он уже вовсю занимается со мной сексом через этот поцелуй, и я неуклонно разгораюсь, задыхаюсь, не успевая отвечать на поцелуи, и откровенно льну к навалившемуся на меня телу.

Но мне чертовски не хватает прикосновений.

Буквально совращая меня, превращая поцелуй в жёсткую прелюдию, Демид твёрд, прости господи, в своём упорстве и даже не тискает меня!

А мне невыносимо нужна его лапища на груди.

И только его бедро, вклинившееся между моих, давит снизу на наливающуюся жаром промежность, как бы обещая.

И попку тоже никто не мнет.

Месье знает толк в извращениях!

Вместо этого бездушная сволочь переключается на поцелуи в шею, от которых у меня темнеет в глазах.

Это уже слишком! Я, конечно, не сдамся, но кто-нибудь в этом чёртовом доме уже приласкает мою грудь?

Старенькая фланелька никак не может скрыть от Демида моих призывно торчащих сосков, трущихся о его тело, так почему он их игнорирует?

И вот, наконец, горячая мужская ладонь ложится мне на талию.

Рубашка пижамы давно задралась, так что Демид обжигает голую кожу и…

На этом останавливается!

— А могли бы с пользой провести время, — хрипло шепчет он мне на ухо, щедро рассыпая мурашки.

И, подсказывая, что именно имеется ввиду под пользой, ещё сильнее надавливает коленом между ног, где штанишки уже скоро задымятся.

Это откровенное движение, полное обещания жестокого вторжения, вызывает у меня сладкий спазм в киске, которая ко всему уже готова и согласна даже обойтись без рук.

Закусываю губу от усиливающегося тянущего чувства внизу живота, когда Демид трётся по сгибу шеи щекой с проклюнувшейся щетиной. Влажный язык, дразня, чуть задевает мочку моего уха:

— Упорствуешь, — насмешничая, Артемьев гуляет рукой по моему боку и, к глубочайшему сожалению, не заныривает под одежду, — значит, и дальше будем как подростки, — хмыкает он, правильно расценив мое молчание.

И тут до меня доходит.

Мне сегодня ни хрена не светит.

Я-то раскатала губу, что Демид потискает меня, а потом побалует пальчиками, как тогда у стиралки, и я такая потом скажу: «На этом и остановимся», и гордая и нетрахнутая уйду в закат, обзывая его похотливым животным.

А оказывается, никто мне разрядку давать не собирается!

Артемьев планирует меня продинамить!

Киска жалобно всхлипывает, не желая принимать эту мысль, зато о жаждая принять кое-что другое, посущественнее.

И ведь засранец даже толком не распускает руки.

Лишь прижимает к себе, целует… А я уже мокренькая!

Готовенькая для форсажа Фрося.

Ах ты гад платонический!

И подтверждая мои самые худшие опасения, Демид скатывается с меня.

Нет, я, разумеется, не умру от того, что оргазма не будет, но я на него настроилась и облома не прощу!

А Артемьев поправляет на мне пижамку, будто так и надо.

— Ну что ж, — скриплю я зубами, глядя на внушительную выпуклость в джинсах этого невыносимого, наглого, сволочного... — Спасибо за «приятный» вечер. Столько всего захватывающего…

Соскребаюсь с дивана и гордо чалю в прихожую.

И уже чуть менее гордо реквизирую Демидовские лыже-тапки.

Артемьев, держа в руках мое покрывало, нарисовывается следом. Он, конечно, делает вид, что ему по барабану, но я-то вижу и стояк, и пульсирующую венку на шее, и побелевшие скулы и злорадствую.

Ну хоть не одна я страдаю.

— Ты сама не знаешь, чего хочешь. Могли бы продолжить, — тянет Демид.

— Пока я продолжу без тебя, — фыркаю я в запале.

— Мы договорились, что никаких Вань и бывших, — хмурится Артемьев.

— Я и так справлюсь… — ляпаю я.

Ой ё… В глазах Демида вспыхивает дьявольский огонь.

— Ты… — он сипнет и делает шаг ко мне. — Будешь себя…

И тут мне приходит наконец шикарная мысль, как я могу отомстить.

— Буду, — расплываюсь я в улыбке. Пусть представляет, ага. — Хочешь присоединиться?

По лицу вижу, что хочет.

— А нельзя, — показываю я ему язык и вся такая независимая выхожу из квартиры, стараясь не вилять пятой точкой.

Черт!

Дверь-то открыта! Только захлопнулась, но заходи, кто хочешь!

Надо отобрать у Артемьева ключи!

Но не успеваю я потребовать их, как злющий Демид оказывается за моей спиной.

Чувствуя грядущий капец, я юркаю в квартиру, но запереться времени уже не хватает. Артемьев просачивается на мою территорию и, под звук закрывающейся двери, подхватывает меня.

Секунда, и я стою спиной к нему на низенькой обувнице.

Вторая, и я нижняя часть пижамки вместе с трусиками ползет вниз.

Третья, и ладонь Демида накрывает мою девочку.

— Стерва мелкая, вот так ты собралась делать? — палец раздвигает бархатистые губки. — И вот так, да? — кончиком надавливает на горошинку.

Меня бросает в жар.

— Хрен тебе, Фрося, — звук расстегиваемой ширинки наполняет меня трепетом. — Я никому не позволяю делать то, что собираюсь делать сам.

— И все равно. Не понимаю, — кряхтит в трубку Сашка, я слышу, как она в задумчивости чиркает зажигалкой. — Ну да, для женского самолюбия очень обидно, когда мужик, на которого ты нацелилась…

— Я на него не нацелилась! — взвиваюсь я. — Наоборот, я делаю все, чтобы ничего не было!

— Фрось, кому ты свистишь? Уж кто-то, а я прекрасно знаю, что, когда женщина хочет мужика отшить, она его отшивает, а не вот это вот все.

Как же она бесит своим всезнайством. Еще одна: есть мнение мое и неправильное.

— Так о чем я?

— О том, что это обидно, — скриплю я зубами.

— Ага. Так вот. Даже если Артемьев вопреки ожиданиям не держал тебя весь вечер за сиську и, мерзавец такой, не домогался грязно, я все равно не усекаю, чего ты взбеленилась? Что провокация не удалась?

— Не было никаких провокаций!

Сашка присвистывает:

— Если у меня похмелье, это не значит, что я резко отупела. Говоришь, вы доцеловались до пожара, и ты на прощанье сообщила Демиду, что прямо сейчас за стенкой начнешь самоудовлетворяться. Что это, если не провокация?

Ну какая же Саня гадкая!

И главное, она ведь не всегда такая черствая! Сейчас видно бодун мешает ей проявить сочувствие, вот она и занудствует.

— Все не так! — со злости хочется бросить трубку, но я этого сделать не могу, потому что мне надо вызнать у нее кое-что.

— А как? Сдается мне, что где-то ты нехило мне врешь… — попадает не в бровь, а в глаз подруга, заставляя меня ерзать. — Дело это, конечно, твое. Только ты же от меня чего-то хочешь, а я все не впишусь, чего именно, — и ехидно добавляет. — Ничего ж не было.

Ну вот мы и подобрались к самому важному.

— Ты его знаешь. Чего он этим добивается? Если просто ткнуть меня носом в то, что всем нужен секс, то к чему такие сложности?

— Понятия не имею, ты же мне не все говоришь. Как я могу поставить диагноз, если не знаю анамнеза? — подкалывает меня она.

Да не могу я!

Не могу я признаться!

Я же била себя пяткой в грудь! Что ни за что и никогда! И больше Артемьеву ничего не светит!

А получается, я не только этого самого! Так еще и с отягчающими!

Это кошмар.

Даже не так.

Это полная задница.

Я опять позволила Артемьеву засунуть в меня свой член.

А была такая решительная и гордая, когда посылала его по телефону. Угу.

Зато теперь стою в прихожке со спущенными штанишками, в сперме и с жестоко растраханной дырочкой. И сыто выдыхаю остатки оргазма.

Просто рука-лицо.

Где, черт побери, моя твердая позиция?

Пока только Демид тычет в меня своими железобетонными аргументами и каждый раз оказывается на коне, то бишь на мне.

И ведь не силком он меня взял. Был момент, когда я могла спокойненько свинтить, но нет. Стояла, прогнувшись. Проникалась, блин.

И не тело меня предало. Ну, то есть, когда Артемьев уже вовсю гулял в мое щелке, мозги у меня не соображали, это да, но вот то, что я допустила, чтобы он зашел так глубоко… Это игры разума просто, не иначе.

Я прекрасно осознавала, к чему все идет, когда Демид расстегнул джинсы. И вместо возмущения ощутила восторг.

Внимание, вопрос.

Какого хрена?

Проще всего, конечно, сейчас свалить всю ответственность на Артемьева, а еще лучше, все-таки обвинить его в том, что он похотливая скотина.

Но этот заезд оказался даже более впечатляющим в эмоциональном плане, чем наш первый раз, и собачиться у меня сил нет.

Я и стою-то только благодаря тому, что Демид прижимает меня к вешалкам с одеждой.

Полцарства за стакан воды и компресс на отдельно взятую зону.

Поцелуй в макушку все-таки меня оживляет.

Опрометчиво подаю знак, что меня можно выпустить.

И очень зря.

Хорошо, что Артемьев меня все-таки придерживает, потому что я сразу начинаю шататься на обувнице. Икры горят, стопы сводит.

Надо же, и ведь в процессе меня никакие неудобства не волновали.

Когда я стала такая озабоченная?

— Видишь, даже неделю не продержались, — выдает наглец, и в голосе его ни хрена не слышно сожаления. Можно даже не прислушиваться.

— Ах ты… — начинаю я, когда до меня доходит, что мы опять сделали свое развратное дело без резинки, и хочу возмутиться, но прикусываю язык.

У меня сегодня опасные, то есть благоприятные дни.

И все могло произойти.

Демид может захотеть перестраховаться, есть же эти, как их, посткоитуальные таблетки, чтоб не залететь.

А у меня совсем другие цели. Ноги я сейчас, конечно, спецом задирать не стану, но вот если оно само… Буду не в накладе.

Мерзкий червячок вины копошится в мыслях, что, мол, Артемьев живой человек и имеет право не хотеть детей и их не делать. И с моей стороны, это как минимум некрасиво, а как максимум — свинство.

Но я волевым усилием давлю червяка.

Во-первых, я уверена, что эти самые таблетки вредны для здоровья. Во-вторых, у меня и так неизвестно сколько яйцеклеток из-за этих гадких ооцитов, ну или кто мне там недосыпал попыток. Может, они вообще завтра кончатся, и все. Ну и в-третьих, не хочешь детей, иди в монахи!

И вообще, я и не обязана ему рассказывать, если вдруг что…

— Фрось? — Артемьев тормошит меня, не дождавшись окончания фразы, и я исправляюсь:

— Ах ты гад! Это так ты называешь платонические отношения?

— Первый блин комом, — отзывается довольная рожа и добивает меня танцем, — твоя очередь приглашать меня на домашнее свидание.

Я вылупляюсь на него.

И как в него столько лезет, а? Я даже не могу натянуть штаны, потому что коленки дрожат. А этот стоит, только что не светится энергией.

Небось у меня откачал.

— Ты вообще, что ли, без секса не можешь? — сварливо спрашиваю я, будто сама с готовностью не подставлялась, но меня очень и очень бесит, что где-то этот кобель удовлетворял свои аппетиты.

— Могу, но не люблю, — честно отвечает Демид.

Кряхтя я все-таки подтягиваю пижамку.

А то стоять с голой сутью как-то не комильфо. Все равно стирать. И наверное, лучше в святой воде. Нагрешила-то, хоть кадило обнимай…

— А ты пробовал?

— В армии, — хмыкает Артемьев и снимает меня, наконец, с чертовой галошницы.

Я ему за это благодарна, но в жизни не признаюсь.

— Ты был в армии? — удивляюсь я.

— Да, не сразу поступилв универ. Но зато мне так хватило долбоящеров в командовании, что я поставил цель — обойтись в жизни без начальства.

Ну… Судя по тому, что Демид — крупный бизнесмен, цели он своей достиг. А вот то, что поступил не сразу… А вдруг у него айкью маленький? А если передастся? Для девочки не страшно, а вот мальчик… Ну ничего…

Но вообще вот все эти вещи нужно узнавать друг о друге до секса!

— Фрось, ты зависаешь, — снова окликает меня Артемьев.

Мы так и тремся в прихожей, и это капец, конечно.

Даже посуровей можно назвать.

Но пока я совершенно не готова колыхаться ни в какую сторону.

— Ничего удивительного, — ворчу я, косясь на Демидовский агрегат.

— А ты правда жокеем была? — поддерживает Артемьев беседу.

Ну надо же! Оказывается, с женщиной можно и разговаривать!

— Была, — вздыхаю я, потому что у меня ощущение, что я скакала, скакала, скакала и вконец натерла себе седло…

Вот этой вот самой штуковиной, которая к моему ужасу начинает подавать признаки жизни.

И чем дольше я смотрю на член, тем активнее он оживает.

Поднимаю взгляд на Демида в надежде, что он скажет, мол, это предсмертные конвульсии, и ничего такого больше не планируется…

А на лице у Артемьева, как над вратами ада Данте, крупными буквами «Оставь надежду всяк сюда входящий».

— Нет, — твердо мотаю я головой.

— Да, Фрося. Я весь вечер терпел.

— Вспомни армию! — паникую я.

— Даже там у меня были увольнительные, — открывает мне глаза на истинное положение вещей Демид и, подтягивая к себе мое безвольное тельце, хрипло заканчивает: — И самоволки. Фрось, я все сам сделаю. Просто смирись.

Я слабо брыкаюсь, но Демид предпочитает этого не замечать.

Его уже почти полностью воспрянувшая дубина тычет мне в живот, и у меня коленочки слабеют.

Я больше не смогу.

Мне как бы хватит.

Для повторного родео лошадь должна отдохнуть, почиститься, а то и овса зажевать.

И, может быть, тогда, к следующему домашнему свиданию…

Но Артемьев свинья, и он сам себя уже пригласил.

Пусти козла в огород, называется.

Я на секунду задумываюсь козел все-таки Демид или свинья, и пользуясь моей дезориентацией он сцапывает меня в охапку и прямой наводкой топает к кровати.

Она, как назло, разобрана и готова к разврату.

Ведь после возвращения с дня рождения Стаха, я приняла ванну, натерлась всякими кремчиками, сделала масочку…

И теперь Артемьев укладывает меня ухоженной мордочкой в подушку и оголяет выбритую совсем не для это киску, а я могу только беспомощно мычать в наволочку:

— Я не буду, я не готова…

Увы, не считаясь с моим протестами и повинуясь злому похотливому року, мои штанишки снова сползают с попки, на которой уже подсыхают разводы спермы.

Только в этот раз они совершают окончательное и бесповоротное предательство, покидая меня совсем.

— Ну ты же просила изнасилование, — невозмутимо отвечает Демид. — Все для тебя, дорогая.

Я вцепляюсь в рубашку пижамы, но она Артемьева как будто не волнует вовсе.

Подлец, манипулятор и скотина сосредотачивается на самом чувствительном в данный момент.

На моих ногах.

Ласково гладит перенапряженные икры, растирает бедра, все чаще переключаясь на внутреннюю сторону бедра, где, совершая круговые движения, разгоняющие кровь, он все чаще как бы невзначай слегка задевает мои припухшую устричку, которая испуганно захлопнулась после последнего вторжения.

Черт побери, этот дьявол знает, что делает.

Я так размякаю, что не сразу понимаю, что Демид уже вовсю наминает мою попку. И этой продажной заднице все нравится. И то, как сжимаются сильные пальцы на ягодицах, и как ладонь массирует поясницу, расслабляя и ввергая в нирвану.

И вот уже руки Артемьева скользят вдоль позвоночника под рубашонкой, которую я по-прежнему держу, но этого тоже никто не замечает.

Чудовище.

Я желе, мягонькое и податливое, не способное сейчас оказать никакого сопротивления. Все мое внимание сосредоточено на пальцах, массирующих шею, и поэтому я упускаю момент, когда Демид из положения сзади переходит в положение сверху.

Запоздало дергаюсь, когда понимаю, что Артемьев расположился между моих ног, и его член трется о мою киску. Гад же продолжает свое гадское дело, и я снова уплываю, потому что умелые руки добираются затылка. Толпы мурашек осваивают целину и вдруг заполошно разбегаются по всему телу.

Это Демид, наклонившись, чтобы поцеловать меня в висок, втискивает свой орган, который прямо сейчас кажется мне невозможно толстым. Открывая себе доступ, он одной рукой подтягивает мою правую ногу повыше, и я вынуждена согнуть ее в колене.

— Ах, — только и могу выдохнуть я, потому что ствол пронзает меня раскаленным шампуром.

Это кошмар, что такое.

Преодолев первичное сопротивление, внутри меня он устраивается вполне вольготно.

Я шиплю и ругаюсь в подушку, а Демид, лаская языком мне шею, медленно раскачивается в моей глубине. И вместе с этим неторопливым движением в промежности начинает ворочаться муравейник.

Прислушавшись к себе, я прихожу в ужас.

Я там мокренькая. Да еще как!

Мошонка мягко ударяющаяся о горящие складочки влажная от моих соков. Все очень остро. На грани. Между болью и сладостью, только первая пристыженно затихает, упиваясь второй.

Очень горячо.

Пожар.

Моя киска в огне.

Мне нечем дышать.

— Мерзавец, — выдыхаю я, не имея возможности толкнуть навстречу.

— Ну и что, — жадные губы оставляют отметину на шее, и меня пронзает дрожь, — тебе же все нравится.

Я царапаю простынь, кусаю подушку, а Артемьев продолжает нежно целовать мои плечи и задвигать свой неумолимый орган.

Член Демида ощущается жестоким, но нежным захватчиком, осваивающим каждую клеточку моей сочащейся мякоти, купающимся в моей патоке.

— Вот так, моя хорошая, — еще один поцелуй в висок. — Ты умница.

Меня хвалят за то, что я перехожу на мяукающие стоны.

Я умница. Да. Не смогла сказать нет, и была уверена, что Артемьев не влезет, но меня подставила собственная же дырочка, которая теперь разработана четко под Демидовский агрегат.

Тело уже дрожит от непереносимого напряжения.

Артемьев просовывает под меня руки и стиснув ноющую грудь, перестает миндальничать. Длинные, жесткие удары. Мамочки, я так хочу кончить.

— Демид, — всхлипываю я, — к черту такие свидания…

Довольный смешок становится мне ответом.

И все-таки Артемьев проявляет снисхождение. Повернувшись со мной на бок, он добирается пальцами до моей щелки. Правда, сначала дразнит, только теребя складочки, но когда я взрываюсь гневным:

— Я тебя убью, — прикусывает мне плечо и радует меня ласками напряженной жемчужинки.

Твою мать!

Лучше бы я не просила!

Как по оголенным нервам. Он наглаживает клитор, а у меня внутри все дергает, сжимает плотнее вокруг члена, двигающегося все быстрее.

— Пойдешь со мной на свидание? — вдруг спрашивает этот подлец.

Нашел, когда спрашивать?

— Пойдешь? — и поддевает капюшон клитора.

— Ах…

Кружит вокруг слишком нежно, чтобы принести облегчение. А ствол все высекает искры внутри.

— Да! — сдаюсь я.

И Артемьев нажимает на мою пуговку и под мой ошеломительно-звездный оргазм переходит на сумасшедшие толчки.

Я еще в плену сладких спазмов, вечно белого света и медленно остывающего жара, когда Демид, залив семенем мои бедра, целует меня в лопатку:

— Я же говорил, ты у меня умница.

— Итак, мы остановились на том, что Артемьев подлец и ничего лишнего себе не позволил. Ты нелогично на это обиделась до соплей и ушла гордая в закат. Правильно? — подводит итоги Сашка.

Я сижу красная, как рак, хотя вроде и не врала.

Просто не все рассказала.

Чутулю умолчала.

Незначительные детали.

Ну не могу я признаться, что аж два раза не смогла сказать «нет». Вряд ли Сашка меня осудит, но гордость не позволяет.

Подруга что-то подозревает, но подозрения к делу не пришьёшь. Так что стоим на своем.

— Правильно, — продолжаю я поддерживать легенду, ёрзая на кресле.

Ерзая и морщась.

Потому что до сих пор очень и очень «ой-ёй-ёй».

— И ты хочешь знать, зачем Демид испытывает тебя на прочность, потому что желаешь услышать, что он готов теперь ради тебя на любые жертвы, даже на серьёзные отношения, лишь бы Фрося Перцевая не умчалась с его горизонта, вильнув на прощание тощей задницей? Так?

— Ну ты и гадина, — с чувством выдыхаю я, потому что подруга разом все раскусила. Что за паскудный характер, а?

— Пф… Так или нет?

— Ну что-то вроде того…

— У меня нет ответа на этот животрепещущий вопрос. Я не знаю, что творится у Артемьева в голове. Он про своих баб мне не рассказывает.

Нет, вы посмотрите на нее!

— Плохо, — не одобряю я. — Очень плохо. Недоработочка, гражданка писательница! Из меня ты, значит, всю душу вытрясаешь, а из него не можешь?

— Теперь ты его баба, и чем мне это помогло? — флегматично отзывается Саша. — Ты тоже молчишь, как рыба об лёд. И вы оба меня бесите. У меня ощущение, что, в конце концов, я узнаю, что на самом деле происходит, когда тебя в роддом положат.

В этом месте я вздрагиваю.

Нет, у нее в роду были ведьмы.

Чует, зараза.

— Ты от меня-то чего хочешь? — ворчит она. — Утешить, обнадёжить, пропесочить гада? Ты скажи, я подстроюсь.

Я хочу знать, забеременела ли я? Все утро гуглила, шансы высоки. Но до точного результата минимум десять дней, а то и дольше. И если забеременела, что мне за это будет? Но это я тоже не могу спросить.

— Наверное, пропесочить гада… — мямлю я. — Он меня позвал ещё на одно свидание.

Сашка хрюкает в трубку.

— Ну так сходи. Свидания улучшают цвет лица.

Я так-то уже подписалась, трудно отказать, когда мужчина приглашает, будучи в тебе.

— А если он опять?

— Что опять? Недотискает?

Я опять алею… Недо. Ну да.

— Ну, типа того…

— А куда позвал-то? — Сашка зевает в трубку.

— В «Амандин».

— Ну вот. Там безопасно. А ты воспитай в нем уважение к платонизму. Сделай, как он. Тоже дразни и не давай!

Мои уши вот-вот начнут дымиться.

Если я сделаю, как Артемьев, воспитательный момент будет окончательно похоронен. По соседству с этими чертовыми платоническими отношениями. Они тоже издохли в корчах.

В общем, похмельная подруга оказалась не только бесполезной, но еще и противной, и по существу мне ничего не сказала.

И вот сижу я и думаю.

А если я и впрямь залечу. Не пожалею ли?

На секунду воображаю себя пузанчиком типа Левиной, и у меня мурашки по коже, и такая благость накатывает…

Представляю себя с младенцем: ни мурашек, ни благости.

Вздыхаю. Ну, не все сразу. Мать-природа не должна подвести. Все втягиваются, и я втянусь. Янка тоже от пеленок шарахалась, а теперь вот двойню ждет и не сепетит. Бергман молодец. Бергман снайпер. С первого раз детей заделал.

Будем надеяться, что Демид тоже правильный стрелок.

Мне же может больше так крупно не повезти.

А специально подстраивать, это уже подлость.

Потерев горячее ухо, нагревшееся от долгого разговора по мобильнику, я соображаю, что уже почти час дня, и времени у меня всего ничего.

Каких-то жалких шесть часов.

Ловлю себя на мысли о масштабной подготовке, и понимаю, что дело пахнет керосином. В последний раз я полноценно собиралась на свидание еще до Макарушки.

А Артемьеву, похоже, вообще пофиг на все мои прихорашивания. На чулочки он не посмотрел даже, трусишки были удалены с игрового поля сразу с мокрой карточкой. Да и как бы Демид меня в основном видит с размазанным макияжем, лохматую и либо черте в чем, либо голую.

И как прикажете в таких условиях пленять воображение мужчины?

А мне жизненно обходимо, чтобы Артемьев пленился. Не знаю зачем, но надо.

Желательно, чтоб еще и страдать по мне начал. Изнемогал от страсти.

Еще лучше, если он вдруг начнет сомневаться, снизойду ли я до него, но с этим сложнее. Вместо всяких сомнений, этот гад раздвигает мне ноги.

Безобразие!

Мне срочно нужно как-то уровнять счет.

Покряхтывая, я подхожу к шкафу. Изверг. Варвар. Ох.

Стоп. Не вспоминаем, не вспоминаем, не вспоминаем, как Демид бесчинствовал на моих югах. Блин. Я уже сегодня один раз завелась, пока смывала белесые разводы с внутренней стороны бедра. Хватит. Сейчас только собранность и рациональный подход.

Распахиваю створки. Так, что тут у нас?

Первым делом рука тянется к удобным брючкам, но я себя одергиваю. Не пойдет. Где-то у меня было платье прям бомбезное. Главное, чтоб меня по дороге не украли. Но мы же прикроем шок-контент пальто, так что можно.

И сапожки на каблуке надену, чтобы ноги длиннее казались.

А макияж сделаю натуральный под девочку-припевочку. На контрасте должно хорошо выйти. Ну и если что, хоть раз не буду как панда.

Но разумеется, я ничего такого не допущу.

Буду сопротивляться.

И трусишки вот эти с бусинкой, ага.

А лифчик не надену. Пусть Артемьев смотрит на мои вечно стоящие, как караул у Кремля, соски и облизывается…

Мысли опять уплывают, подбрасывая воспоминания, как Демид облизывал эти самые соски, и не только…

Тьфу. Кошмар какой.

Я, конечно, овуляшка, но это уже ни в какие ворота не лезет.

К шести часам вечера я довольна собой: хорошо выгляжу, вкусно пахну и предвкушаю, как я вся такая соблазнительная буду нервировать Демида.

Когда утром Артемьев сказал, что зайдет за мной, я сразу запротестовала и сообщила, что на свидание доберусь сама. Во-первых, я себя знаю. Буду торопиться, психовать, на фиг надо. А во-вторых, придет Демид, а я в сногсшибательном платье и в тапках.

Я даже специально немного задерживаюсь, и в гардеробной «Амандина» я никуда не тороплюсь. Верчусь перед зеркалом, встряхиваю волосами. Ну королева же!

И вдруг в отражении я замечаю кое-что нервирующее.

Часть зала попадает в поле моего зрения, и возле барной стойки я вижу Артемьева. И не одного. На нем виснет какая-то фифа, а он стоит как ни в чем не бывало. А должен с криками убегать от нее, а не мило беседовать.

А баба прижимается к нему бедром, в глаза заглядывает.

И у нее есть буфера. И я эту стерву еще не видела.

И что-то мне подсказывает, что это не сестренка и не племянница.

Зубы начинают скрипеть сами собой.

Спокойно, Фрося. Мало ли, кого Артемьев мог встретить в публичном месте, а зубы нынче — бесценны, Левина не даст соврать. Она как-то называла средний чек в ее стоматологической клинике, это ужас.

Так что, вдох-выдох.

Просто какая-то знакомая.

Но чего-то аутотренинг проваливается.

Знаем мы эти знакомства.

Сисястые.

Их потом с лестничной клетки не выставишь.

Я наношу третий слой блеска для губ, чтобы стать вконец ослепительной, не иначе, и походкой от бедра двигаю в сторону Артемьева. В последний момент вспоминаю расслабить лицо, а то от моего оскала шарахается даже мимо проходивший официант, а у этих ребят психика крепкая.

— Привет, — сладенько пою я, демонстративно целуя Демида в щеку, чем, похоже его шокирую.

Однако засранец соображает быстро, и в его глазах мелькает насмешливый огонек понимания, стремительно переходящий в веселье.

За мой счет.

Сукин кот.

Но с ним мы потом посчитаемся, сейчас главное — показать, кто тут альфа-самка и самая крутая девчонка на районе.

В мою пользу играет то, что бабец хоть и красивый, но благодаря увлечению достижениями инъекционной косметологии выглядит старше меня. Так что разыгрываем карту «дебютанка против бабули». Стерляди вряд ли больше тридцати пяти, но я-то сегодня не дотягиваю до тридцатника. Старательно хлопаю накрашенными ресницами и дую губы, взяв под руку Демида, который, по моим ощущениям, вот-вот заржет.

Зыркаю на него выразительно, чтобы показать, что его чувство юмора дало сбой, и он, что удивительно, проникается.

— Фрося, позволь представить тебе одного из моих лучших сотрудников Надежду.

— Надежда Козина, — протягивает она мне руку для рукопожатия, но жмет мою лапку так вяло и выпускает ее так быстро, что становится сразу понятно, что ее наша встреча не радует.

Еще бы.

Она свои дойки уже почти сложила на Демида, а тут я.

Стоп.

Козина? Та самая?

Сашка как-то ее упоминала…

Она знает все про Артемьевский член!

Ни хрена эта Надя не просто лучший сотрудник.

Подтверждая мои умозаключения, Козина добавляет:

— Я, можно сказать, начинала под Демидом. Столько лет, карьерный рост, и мы все еще вместе… работаем.

И взгляд мне достается такой, что ежу понятно, что это все не просто оговорочки по Фрейду.

Все еще вместе. Ха. Типа, ты тоже исчезнешь, а я все еще буду ублажать Артемьева.

— Да? А у нас в компании было принято давать дорогу «молодым», способным удивлять.

Нет, ну серьезно. Куда эта кошелка рыпается? Много лет… бе-бе-бе… Если мужик за столько лет ничего серьезного не предложил, то, значит, его все устраивает и так!

Вывалила она свои буйки тут.

Демид совсем не дурак, и понимает, что еще немного, и начнутся кошачьи бои.

— Надя, приятно было увидеться, но мы с Фросей пойдем, — он пытается сдвинуть меня с места, но выходит у него не сразу. — Перцевая…

— Фрося Перцевая? — поднимает брови Козина. — Та самая?

— Да!

— Фрося, пойдем. Тебе еще надо обплевать местные десерты, — все-таки уволакивает меня Артемьев.

Усадив меня за шикарный столик, отгроженный от основного зала кованой ширмой, увитой живыми растениями, он интересуется:

— Это что сейчас было? Ты метила территорию?

— Это я сейчас на свидании столкнулась с бабой, с которой спал тот, кто меня пригласил.

— Ну, Сашка… Кердык Александре Николаевне. Бесстрашная женщина. А если я однажды расскажу, с кем она спала…

Последняя фраза сбивает меня с воинственного настроя.

— А ну расскажи! — требую я. Саня всегда сует свой нос в чужие дела, но сама не колется. Лишь иногда всплывают мелкие многообещающие моменты, но слишком поздно.

— Я не трепло. Но однажды она нарвется. Фрось, ты в курсе, что я тебе не девственником достался…

В этом месте я краснею.

Что ты будешь делать, прямо День Румянца.

— С Надей мы расстались давно. Она и здесь не одна, а с мужчиной.

Мне тут же хочется посмотреть на мужика этой стервы, но как я ни тяну шею, за перегородкой ни черта не видно.

— Ладно, — ворчу я. — Все равно это только подтверждает мое мнение о тебе. Я доверю тебе заказ вина. Я сейчас вернусь.

Лапки надо помыть и посмотреть, правда ли, Козенадя с хахалем.

В обеденном зале она мне на глаза не попадается, зато встречается в туалете.

Козина как раз вытирает руки бумажным полотенцем, и при моем появлении этот процесс становится похожим на истеричное комканье.

Вскинув подбородок, я цокаю каблучками к раковине.

— Фрося Перцевая… — мерзенько тянет Надежда. — Ну, по крайней мере, понятно, с чего Демид обратил на тебя внимание. Ты же не в его вкусе.

— Может, ему надоели старые бл…, простите, блюда, — огрызаюсь я.

— Хорохоришься? — хмыкает Козина. — Ничего, скоро обломаешься. Это ненадолго. Ты уже ноги раздвинула, да? Думаешь, ему твой богатый внутренний плоскодонный мир интересен? Увы, деточка. Совсем другое.

— Да что ты говоришь, тетенька.

— Да не будь твоя фамилия Перцевая, он бы на тебя и не взглянул.

У меня неприятно холодеет внутри.

Это же не то, что я думаю?

— Что ты имеешь в виду?

— Давай не будем делать хорошую мину при плохой игре. Такая, как ты, — Козина смеривает меня насмешливым взглядом, — способна заинтересовать Демида только в профессиональном плане.

— Успокаивай себя этим, — фыркаю я, подходя к раковине и открывая воду, но внутри скребет. Да так, что я не сразу понимаю, что включила ледяную воду.

Что уж там говорить, я разительно отличаюсь от любимого типажа Артемьева. Сашка тоже говорила, что он предпочитает баб с большими буферами. И то, что я видела, это подтверждает. Да к заднице любой из них можно мотоцикл припарковать, а на грудь кружку пива поставить.

И Стах откровенно предупреждал, что я не во вкусе Демида. Я подозреваю, что брат имел в виду, что Артемеьеву нужны ненапряжные телочки, которых можно поиметь и отделаться от них сумочкой и туфельками, потому что именно так и поступает сам Стах.

— Для начала я даже не собираюсь нервничать. И успокоительное потребуется не мне, а тебе, когда глаза наконец откроются, — скалится змея. — Я-то точно знаю, что еще в августе наш рекрутер получил четкий приказ любыми способами заключить контракт с Перцевой.

— Это говорит только о том, что я отличный специалист, — поджав губы, я выдавливаю из дозатора жидкое мыло в ладони, мечтая брызнуть им в противные глаза Козиной.

— Возможно. Но ведь не единственный в городе. Не ты первая, не ты последняя, Фрося.

— И кто следующий под угрозой? Козырев? — хмыкаю я. — Боюсь, если его тоже будут нанимать через постель, то его женщина будет против.

Так-то я делаю вид, что все удары мимо, но царапает, черт побери. Живенько ложится на мои собственные сомнения. И не важно, что я уже решила, что Артемьев мне не подходит.

— Вау, речь уже о постели? Значит, в койку его ты уже прыгнула, — улавливает Козенадя. — Начинаю обратный отсчет. Зря не слушаешь моего доброго совета свернуть свои дохлые удочки и уйти в закат с достоинством. Ты хоть и молодишься, но ведь уже неновая. Тебе бы подумать о семье, детях. Зачем впустую тратить время на того, кому ты нужна только как рабсила?

Мне с трудом удается удержать лицо.

А вот это меткий удар.

Хорошо, что Надежда даже не представляет насколько.

— То-то ты со своим запасным аэродромом сразу пришла, — шиплю я. — Соломку стелишь?

— У меня он хотя бы есть, — Козина швыряет в конец измочаленное бумажное полотенце в урну. — А ты останешься со своими кексиками. Прям как Осинская.

— Что? — обалдеваю я, услышав знакомую фамилию.

Татьяна Осинская — крутой шеф-повар. Я давно мечтала попасть на ее мастер-классы, только она переехала куда-то на Дальний восток и у нас тут бывает редко.

— Ты и об этом не в курсе? — в наигранном удивлении таращит глаза Надежда. — Ей место в австрийской крутой фирме предлагали, но она выбрала Артемьевский ресторан. Точнее, постель Артемьева. Все кителек свой беленький скидывала по щелчку его пальцев. Думала, что Демид на ней женится, глаза закрывала на то, что он по бабам гулял. Целый год продержалась. Конечно, она попыталась обставить все так, что ее переманили конкуренты, но я-то знаю, что Артемьеву она просто надоела, заманала к черту разговорами о свадьбе. Если уже Таня обломалась, то тебе вообще ничего не светит.

У меня перед глазами черные точки плавают.

Осинская — какая-то там «Мисс» в прошлом и выглядит, как королева. Все тогда облезли, когда она пошла не в шоу-бизнес, в гастрономию. Не просто пошла. Утерла нос всем, кто зубоскалил.

Я на ее фоне жалкий пигмей. И внешне, и профессионально.

Стоп! Спокойно, Фрося!

Еще не хватает себя сравнить с бывшими Артемьева.

Я уникальна!

И мы с ним все равно не вместе.

Козел.

— Ко мне это не имеет никакого отношения, — отрезаю я. — Демид прекрасно знает, что я не собираюсь на него работать.

Вытираю лапки, и гордо покидаю туалет, оставляя Козину позади.

Эта стерва просто бесится, что Артемьев про нее забыл.

Так я себе говорю, но сомнения впиваются отравленными коготочками.

Жрут. Подкусывают.

Уговаривая себя не позволять какой-то брошенной шкуре испортить мне вечер, возвращаюсь за столик.

Впрочем настроение уже пасмурное.

И в Демида хочется ткнуть вилкой. Кобелина. Наплодил бывших, в ресторан сходить нельзя.

Не подозревая о моих кровожадных желаниях, Артемьев разговаривает с кем-то по телефону.

Это даже хорошо, у меня есть время успокоиться, совладать с лицом.

Ну не верю я, что самый большой босс в крупной ресторанной сети настолько радеет за качество блюд, что готов спать со всеми кандидатками на крупные кухонные должности.

Я же могла быть и мужчиной.

Скорее, я поставила бы на то, что Демид соревнуется с Ваней, это больше на него похоже. И если это так, то я его убью.

— Нет, она еще не подписала, но подпишет, — говорит кому-то Демид, и я навостряю ушки. — Оффер прекрасный. Слаще и быть не может, так что у тебя, Вань, нет шансов.

Ваня? Это они случайно не обо мне?

Тогда Артемьев чересчур оптимистичен.

Но оказывается, что теперь не я занимаю мысли Демида.

— Наши конфликты с Таней — дело прошлое. Мы с ней профессионалы, и личные отношения оставим в стороне. Смирись. Осинская возвращается и будет работать со мной.

Демид откладывает мобильник, а у меня все еще в ушах звенит «Таня».

Черт.

Да тут самая неревнивая женщина начнет дергаться. Стоит только вспомнить, как она выглядит. Весьма во вкусе Артемьева, как понимаю, если судить по тем телкам, что я засекала у его порога.

А Осинская еще и бывшая.

И уважает бывших и проверенных. Обкатанных, так сказать.

Борозду иногда обновляет.

Вон, та же Козина.

Трется в поле его зрения в ломке по обрезанному члену, готовая и дальше играть в удобные для Артемьева игры. Знает, сучка, что может обломиться.

Рука сама тянется к фужеру, и я успеваю сделать глоток молодого зеленого вина, прежде чем вспоминаю, что я вообще-то могу быть беременна. Ладно, будем считать, что это для укрепления нервов.

К тому же, хоть Демид и сделал все, чтобы риски были высоки, но мой чертов диагноз их уменьшает. А еще личный опыт. Мы ведь с Макаром под занавес отношений порой грешили незащищенным сексом, и опасные ситуации возникали, но… ничего.

Не то что зачатия, даже сбоев в цикле не случалось.

Мне бы уже тогда насторожиться.

Правда, и энтузиазма у Макара было меньше, чем у Артемьева.

Меня одновременно и окатывает горячей волной при воспоминании, как Демид жарил меня в прихожей, и раздирает от бешенства, что не одна я в курсе, как он умеет сладенько подчинить. Просто спустив штанишки и натянув на свой член.

Блин. Блин. Блин.

Что ж меня так козявит?

Я ведь уже решила, что между нами с Артемьевым ничего не будет. Про него все сразу понятно, чего бы он там не говорил. Это было гормональное помрачение, теперь-то я в курсе, что сдалась накануне овуляции.

Смотрю на Демида и не понимаю.

Как меня угораздило так встрять?

— Фрося? — Артемьев приподнимает брови. — Все в порядке?

И голос у него такой настороженный.

Нет. Не в порядке. Скоро рядом с тобой будет высокая блондинка с модельной фигурой и сиськами, которую ты с удовольствием драл почти год, если верить Козенаде.

Год для такого, как Демид, это почти признание в любви.

Даже с учетом, что он гулял налево.

Фак.

Меня тянет устроить безобразную истерику без повода. Просто потому что сволочь Артемьев опять все испортил. Даже отшить его так, чтобы он страдал, у меня не получается. Ну, допустим, не дам я ему сегодня. Ощущение, что кругом все бабы только и ждут, чтобы раздвинуть перед ним ноги. Даже эта его рекрутерша, которая типа только сотрудник. Приперлась к нему в обтягоне, блеском намазалась.

Я и сама не лучше.

Чего я там свистела девкам? Даже и не думайте, не дам, да он козел…

Как миленькая натянулась.

И, походу, втянулась.

Ну это если себе признаваться. А признаваться не хочется.

Кому ж понравится расписываться в том, что ты идиотка?

— Фрось, — не дождавшись от меня ответа, Демид снова подает голос. — У тебя зверское лицо, что случилось?

— Ничего, — поджимаю я губы. Это, конечно, портит мне сегодняшний образ девочки-припевочки, но я ничего не могу с собой поделать. — Просто твоя долгоиграющая бывшая оповестила меня, что она все еще рассчитывает снова стать будущей.

— Надя? — морщится Артемьев. — Не бери в голову.

Как он это себе представляет?

Типа, я все понимаю, просто ты иногда ее трахаешь по-братски. Я все понимаю, с кем не бывает?

Бесит, что я не могу выкатить эту предъяву. Мы не в официальных отношениях.

— Не беру, — вру я. — Куда Наде до Тани, верно?

Блин, все-таки сорвалось.

Демид прищуривается:

— Кто-то ревнует?

— Кто-то поражается твоей тяге наступать на одни и те же грабли. Осинская ведь тоже из них, не так ли?

— Фрося, это не тот вопрос, который я готов с тобой обсуждать. Может, остановимся на этом, пока весь вечер не пошел насмарку?

Артемьев, похоже, не понимает, что именно эти его слова подливают бензина в костер. Еще и смотрит на меня ласково-снисходительно. Даже как-то довольно. Будто помоечный котенок Фрося оправдала его надежды и сходила в лоток, а не на коврик.

— Почему это ты не готов? — у меня сейчас пар из ноздрей повалит. — Про Козину ты четко сказал, что там все, амба. А здесь нет? Как же твои слова про платонические отношения, при которых ты ни к кому другому яйца катить не будешь? — шиплю я.

— Во-первых, я прекрасно вижу, что ты уже заготовила для меня гильотину, и что бы я ни сказал, ты все равно откусишь мне голову.

— Это все отговорки. И голова твое не самое сильное место.

Ишь ты, решил не дать мне поковырять его мозг. Я, что ли, виновата, что свидание идет псу под хвост? У меня есть законное право на мозгоклюйство. Это я в двадцать сделала бы вид, что выше всего этого, сейчас я поумнела.

— Ну если для ритуала жертвенного убийства тридцатипятилетнего недевственника это необходимо, то так и быть, — вздохнув, Демил трет двумя пальцами переносицу. Видно, что его напрягает этот разговор. Ах, ну да. Он же бывших не обсуждает. Козлина. — С Таней давно все кончено. И реанимации не подлежит. Нас связывает кое-что другое, но об этом я тебе рассказывать точно не буду.

Меня так шокирует, что я только сейчас узнаю, сколько Демиду лет, что я не сразу вкуриваю, что мне втирают.

Это как вообще? Сначала я разглядываю его член, потом отдаюсь несколько раз, потом возраст. Блин, да я даже не знаю его знак по гороскопу! Зато в курсе таких технических характеристик, как длина, толщина, лошадиные силы…

Стоп.

— Другое связывает? Это какое? Профессиональное? — подозрительно прищуриваюсь я, а рука сама тянется к столовым приборам.

Отличный ножик в «Амандине».

— И это тоже, — хмыкает Артемьев, проследив за движением моей руки. — Фрось, это личное дело Тани, и я трепаться об этом не буду. Я в последний раз видел ее несколько месяцев назад. Ваня не в курсе, но возвращение и работа у меня — это инициатива именно Т… — в этом месте у меня таки дергается глаз, и Демид исправляется: — Осинской. Она очень просила, и я не увидел повода ей отказать. Как бы это стремно ни звучало, но это не то, что ты думаешь.

Что-то тут не то.

Я, конечно, сейчас укушенная собакой-подозревакой, но я заднице чую, что тут где-то подвох.

Надо пристать к Сашке.

Пусть трясет своими архивами.

— Фрося, если вопросы иссякли, может, попробуем спасти сегодняшний вечер?

— Нет! — спохватываюсь я. — Не иссякли. Ты сказал, во-первых. А что во-вторых?

— Ты о чем? — уже съехавший с темы Демид не врубается, про что я.

— Ну, по поводу Осинской, ты объяснился, хоть и мутно, а вот по второму моменту…

— А… — озаряет Артемьева, он тянется ко мне и отбирает у меня ножик. — Ну, во-вторых я бросил дохлую идею с платонизмом, погорячился я. Так что яйца катить я буду. И катить я их стану к тебе. Я знаю, там мне будут рады.

Что? А не много ли…

Стопэ…

— То есть, когда ты звал меня на свидание… — я начинаю ерзать, припоминая, при каких обстоятельствах Демид это делал и каким образом настаивал.

— Да, Фрося. Все будет. Так можешь ужинать с четким осознанием, что я сегодня тебя танцую.

Мои хорошие, сижу и думаю, дать ли немного жаришки или сразу перейти к развитию, так сказать ситуации))) Вы, наверное, хотите все быстрее, а я тут со своими мигренями была не так регулярна.

Черт побери!

И как мне теперь есть?

Или это он специально, чтобы я много не слопала? Так сказать, оставалась в форме для дальнейшей программы?

И вообще! Что значит, он меня будет танцевать?

Тут как бы и мое согласие требуется на участие в процессе!

А я не хочу!

И ерзаю я просто так, а вовсе не потому что внизу живота становится тяжело.

Артемьев, видите ли, решил, что секс будет.

А я вот так не думаю.

Зону бикини я брила, чтобы чувствовать себя увереннее, а не потому что кто-то будет сегодня туда тыкать своей балдой.

К лицу приливает тепло.

Нижний ярус предлагает мне в ответственный момент заткнуться и не мешать остальным получать удовольствие, а если что-то смущает, сделать вид, что все так и было задумано.

Нет, ну каков мерзавец! Теперь у меня мысли только вокруг одного у крутятся.

Это чистой воды совращение!

И как Демид непреклонную меня собрался склонять к разврату?

Невозможно не думать о сексе, когда тебе вот так твердо и спокойно объявили, что он будет.

И чем больше я об этом думаю, тем сильнее нервничаю.

И судя по физиономии, Артемьев все прекрасно понимает.

В итоге, я даже толком не могу сосредоточиться на том, что ем. Все усилия уходят на подержание светской беседы. Я, конечно, узнаю, наконец, кто по гороскопу Демид, но даже не запоминаю эту информацию. С трудом откладывается в памяти, что он любит старый рок семидесятых и предпочитает триллеры боевикам. Но, твою ж дивизию, я даже не помню, что было на десерт! Я!

И это при том, что к вину я больше не притрагиваюсь.

К концу ужина под наглыми раздевающими взглядами Артемьева я превращаюсь в оголенный нерв.

Нет, если бы он смотрел на меня равнодушно, я бы, разумеется, расстроилась сильнее, но сейчас мне совсем не легко.

Демид помогает надеть мне пальто, а у меня внутри все подрагивает. Еще и поцелуев никаких не было, а коленочки слабые-слабые. Ресницы сами собой опускаются, взгляд уходит в сторону. Пальцы постоянно заправляют прядь за ухо. Язык облизывает губы.

Ну блин, организм миную приказы мозга автоматически включается в игру полов.

Артемьев еще и не за рулем и в такси садится рядом со мной.

Мы продолжаем разговор о каких-то книгах, как приличные люди, но в атмосфере все так раскалено. Буквально пронизано эротизмом.

Обыденные фразы — всего лишь фон, сопровождающий поездку в один конец.

О! Я не сдаюсь. Я борюсь с этим притяжением.

Я в стотысячный раз проговариваю себе, что я не должна позволять Демиду…

Но это сознательно.

Подсознание работает против меня. Именно оно заставляет меня в лифте не сделать шаг в сторону, когда твердые губы накрывают мои. Оно подбрасывает мне картины из вчерашней ночи, разжигая во мне голод.

Наверняка все дело в овуляции.

Если бы не она, я бы сто пудов воспротивилась, когда Артемьев повел меня в свою квартиру.

С того самого момента, как мы выходим из кабины лифта, мы не произносим ни слова.

Я снимаю пальто, а как будто раздеваюсь догола. Еще немного, и я начну вырабатывать электричество.

Сердце почти останавливается, когда в прихожей Демид, опустившись на корточки, помогает мне расстегнуть сапоги. Ласкает ноги, забираясь все выше, добирается до кромки чулка, касается горячей кожи…

Артемьев с шумным выдохом поднимается, в одно мгновение спиннывает обувь, пальто бросает прямо на полку и, подхватив меня, несет в гостиную.

— Не в спальню? Ты решил побыть джентльменом и не лезть ко мне под юбку? — хрипло спрашиваю я, стараясь не звучать слишком разочарованно.

— Не дождешься, мон шер. Мы просто начнем отсюда, — он опускает меня на диван. — Мне надо закрыть гештальт. Вчера я так мечтал тебя здесь…

Стягивает голубой джемпер, являя мне свое идеально тело.

Черт!

Еще не поздно дать заднюю!

Но как только Артемьев берется за молнию на ширинке, мне в голову забредает крамольная мысль.

Ну и кому я сделаю хорошо, если сейчас сольюсь?

Холодная постель приятнее?

Просто не надо строить планов на Демида. Нужно взять от него все, что он мне даст.

Горячую ночь, оргазм, возможно, еще один шанс на зачатие.

Артемьев умеет доставить удовольствие. Умеет потешить мои слабости, заставить себя почувствовать грязной девчонкой и при этом не выйти за рамки уважения.

Демид секс-машина.

Да, у него запросто могут быть свои мотивы, ну так и я не белая ромашка.

Неизвестно, кто еще поступает хуже.

Но прежде чем я успеваю сделать четкий и осознанный выбор, происходит то, что вообще выметает из головы любые мысли.

Это выключение мозга.

Переход на управление с помощью инстинктов.

Обнаженный Артемьев просто наваливается на меня.

Никаких ласк, никакой прелюдии, но меня просто трясет. От одно единственного поцелуя, от того, нагло Демид имеет меня в рот языком, я теку. Смазка проступает сквозь складочки, и Артемьев это сразу обнаруживает, потому что не ходит вокруг да около.

Придавив меня, он сразу задирает подол, проникает в трусики и погружается пальцами в тесную дырочку. Убедившись, что я влажная для него, он просто сдвигает мокрые кружева и, приподнявшись на локтях, медленно входит, растягивая мою пещерку.

Неуклонно, неотвратимо, сладко, невыносимо.

Дрожь тела нарастает. Киска пульсирует, но покорно принимает толстый орган. Я беспомощно царапаю плечи Демида, кусаю губы, тихонечко поскуливаю от этого физического превосходства твердого мужского над податливым женским.

Задвинув член до самого конца, Артемьев стискивает мою попку.

— Сегодня пощады не будет, — не извиняется он.

Обещание свое Демид выполняет на все сто.

Заткнув мне рот поцелуем, он беспощадно таранит мою пещерку.

Раз за разом Артемьев заполняет горячую влажность.

Без церемоний.

Без реверансов.

Берет до самого донышка, высекая там внизу между ног все больше искр, подпитывающих пламя, в котором я горю.

Я ощущаю каждый миллиметр твердого ствола, растягивающего нежные стеночки, чувствую, как крупная головка проминает меня, присваивая.

Демид откровенно наслаждается моей текущей дырочкой, меняя то темп, то угол входа.

Я рада, что ему хорошо, но не от души, как говорится, потому что за время ужина и потом в такси так сама себя возбудила, что сейчас все мое существо рвется к пику, мечтает о разрядке, но вместо этого напряжение в каждой клеточке только копится, вынуждая меня стонать в попытке облегчить эту муку.

Словно нарочно, Артемьев придавливает меня своей массой и удерживает попку в лапищах, и я не могу двигать бедрами ему навстречу. Меня полностью лишают возможности проявить инициативу, и я остаюсь покорным участником этой извечной древней игры. Мне позволено только принимать толстый член в свою женственность, похныкивать и царапать плечи мужчины, который, не стесняясь, заявляет на меня свое право.

Кажется, мне не хватает всего чуть-чуть, чтобы получить сегодняшний десерт, но Демид еще употребляет сочное мяско молодой Фроси с перцем и не считает нужным побаловать меня сладеньким.

Его губы объясняют, что мое место под ним.

И я послушно соглашаюсь, зная, что мне воздастся.

От каждого поцелуя, сжатия сильных пальцев на ягодицах, толчка будто идет горячая волна, устремляющаяся в центр моего желания, конденсируется там, поднимаясь надо мной, как цунами, превращая меня в податливое, на все согласное существо.

И Артемьев этим пользуется.

Когда он подбирает изводящий меня ритм, при котором головка на выходе давит куда-то, откуда молнии бьют прямо в пульсирующий клитор, становится совсем невыносимо, я впиваюсь зубами в плотную кожу на плече Демида.

Милый, хороший, сволочь, ну еще немного…

Но Артемьев, уловив мою предоргазменную дрожь, выходит из меня.

Переворачивает меня, устанавливая на колени, и укладывает безвольное тело грудью на подлокотник дивана. Погладив между лопаток, он одной рукой фиксирует обе мои на пояснице, вынуждая выгнуться до предела.

— Ты сегодня очень красивая, — делает мне хриплый комплимент Демид, проводя пальцем по разбухшим натруженным губкам.

Пожалуйста, потрогай меня еще…

Клитор, пожалуйста…

Но пощады не обещали, и ее нет.

Пару раз погрузившись в меня на всю длину медленно, Артемьев отпускает себя и вколачивается. В атмосферу гостиной, и без того пронизанной похотью, врываются совсем непристойные звуки.

Сейчас в этой квартире, в тусклом свете бра, горящего над диваном, просто мужчина и просто женщина, которые не изгаляются в сексуальных изысках. Они утоляют свой голод. Эта обыденность еще порочнее, чем все извращенные техники этого мира. Шумное дыхание Демида. Мои стоны. Шлепки бедер. Влажные звуки моей киски. Мятая одежда. Поскрипывание кожаного дивана.

Это сумасшествие.

Голые инстинкты.

Твердящие мне, что это лучший самец, и мы будем давать ему столько раз, сколько он захочет.

Только, пожалуйста, дай мне кончить.

У меня под кожей разбужен муравейник, каждый волосок на теле приподнимается от каждого толчка, смазка бесстыдно увлажняет внутреннюю сторону бедра, подтверждая, что самочке все нравится.

Перед глазами уже темно, когда Артемьев решает, что мне уже можно.

Засадив мне, он замирает, его рука оглаживает напряженные ягодицы и спускается туда, где уже все на грани взрывы. Грубоватыми движениями Демид методично доводит меня до оргазма и, только насладившись моими спазмами на его члене, завершает сам.

Теплые брызги ложатся на попку и стекают каплями под грохот моего сердца.

Мерзавец.

Я даже стукнуть его не могу за то, что он сделал.

Артемьев поглаживает мои подрагивающие плечи, а я не могу даже руку поднять, не то что позу поменять. В ней и остаюсь пока, Артемьев влажными салфетками устраняет следы своего удовольствия с моих бедер, только шиплю, когда он проходится по скользким губкам.

Платье перекручено, чулки спущены, трусишки мокрые.

Что у меня с прической и макияжем я даже думать не хочу.

Плевать.

Просто не кантовать.

Однако Демид все же транспортирует меня в спальню. Сложив бренную тушку на предусмотрительно разобранную постель, стаскивает с меня одежду и даже оставляет на какое-то время меня в покое.

Меня практически мажет.

Я каком-то пограничном состоянии, не очень вдупляю реальность.

Немного оживаю, когда вернувшийся Артемьев протягивает мне стакан воды. Самое то.

Только оказывается, эта галантность для того, чтобы я была хоть немного в чувствах перед следующей скачкой. Отобрав опустевший стакан, Демид укладывается рядом со мной и со значением тискает мою грудь.

Господи! Да что он такое съел за ужином? Надо было посмотреть, чтоб никогда ему этого не давать. Ну сколько времени прошло? Минут двадцать? А его член снова наливается силой.

Я несчастно смотрю на Артемьева, но не нахожу никакого сочувствия.

— Ты еще мокрая, — строго отвечает он на мой невысказанный протест и доказательно ныряет пяльцами в опухшую киску, где внутри действительно еще влажно, только вот и чувствительнее в десять раз.

— Демид… — я нервно облизываю губы, понимая, что сейчас я все равно окажусь натянута.

— Фрося, я закрыл только один гештальт, — сурово прерывает меня Демид. — Но я не чудовище, последние два на утро оставим. А пока…

И этот подлец накрывает мои губы поцелуем.

На всякий случай маякую еще здесь. По просьбам читутелей У меня появился ТГ-канал Ссылочку добавила в раздел "Обо мне", но насколько я знаю, его не видно ни в мобильной версии, ни в приложении, только в версии для ПК. Ссылку мне давать здесь нельзя, но вы можете поискать меня сами. ТГ-канал "Саша Кей | Барышня с биноклем"

Артемьев — бесчувственная скотина.

К такому выводу я прихожу, глядя в зеркало на свою осунувшуюся мордень с синяками под глазами.

После вчерашнего акта вандализма в спальне я, немного отлежавшись, поползла в ванную, где с полчаса отмачивала настрадавшуюся Изольду в теплой водичке. И было корневой ошибкой не запереть дверь, потому что оставшемуся в одиночестве Демиду взгрустнулось, и он решил ко мне присоединиться.

Оказалось, что и ванная магическим образом организовала ему гештальт, хотя тут у нас никаких контактов не было!

— Ты когда от кофе отмывалась, я все думал, что ты тут голая и совершенно одна, — объяснил мне Артемьев. — Не порядок же.

Слава богу обошлось минетом.

К девочке своей я его не подпустила, помня, как он в гостинице меня раскатал на своей дубинке, когда я зазевалась.

Не пустить-то не пустила, но легче сейчас мне от этого не было.

Все равно еле живая.

Поэтому в этот раз дверь я бдительно заперла, хотя Демид пока еще спит, но, скорее всего, ему скоро на работу, и тогда они встанут. Оба.

Я предпочту в этот волнительный момент оказаться подальше.

Такое ощущение, что я за три дня восполнила полугодовой дефицит.

Я зомби.

Натуральный такой зомби, который мечтает нормально почистить зубы, но зависает у раковины, уперевшись лбом в зеркало и засунув руки под горячую воду.

Интересно, если я все-таки уже беременна, мне вообще не вредны такие нагрузки? Правда, я основном лежала. Артемьев не больно-то позволял проявить инициативу. Чувствовалось, что ему требовалось все контролировать.

Все, да не все.

Второй раз Демид тоже не вспомнил про презервативы, а я не напомнила, хотя они лежали на самом виду, на тумбочке у кровати. Приготовил, видимо, для меня.

Но ведь он может про них вспомнить!

Надо уносить ноги.

У интрижки с соседом сплошные минусы, но есть и один неоспоримый плюс — до дома два шага.

Мне бы только глоточек кофе.

Повозив пальцем, намазанным зубной пастой, во рту, я экспроприирую все тот же халат, что мне выделяли прежде, и, стараясь не кряхтеть, ползу на кухню.

Я заслужила свой кофе.

Имею право.

Ну хоть что-то мне достается через постель, а то все непосильным трудом как-то.

Кофемашина ведет себя по-скотски. Вся в хозяина.

Нет, кофе она мне варит, но так шумно, что я опасаюсь, что главного медведя в этой берлоге сейчас разбудим. И, черт побери, угадываю.

Сначала я чувствую, как лапищи поглаживают мою задницу сквозь махровую броню, но демонстративно игнорирую.

Я как опоссум. Прикидываюсь дохлой, чтобы выжить.

В дикой природе все средства хороши.

Естественный отбор, так сказать.

— Фрося, посмотри, что у меня есть, — Демид прижимается к напрягшейся попе эрекцией.

Угу. Знаем. Я посмотрю, а оно увеличится еще больше, и вообще…

— Не буду, — категорично отказываюсь я.

— Ну оно мне мешает, — настаивает Артемьев.

— А ты не трогай, — серьезно советую я. — Помешает немножко и перестанет.

Демид хмыкает, целует меня в макушку и, к моему нескончаемому удивлению, оставляет в покое. Идет принимать душ, а я чего-то начинаю нервничать.

Это что такое?

Артемьев и его аппетиты сдались? Да не верю!

Пока вода шумит в ванной, я рысью щемлюсь проверить, а где это у Демида телефон. А вдруг он сейчас звонит очередной телке и договаривается на перепихон?

Но нет, телефон валяется кверху брюхом на постели.

Ладно, чего я? Мне больше не надо. И откуда я знаю, как там все у мужиков устроено? Может, утренняя эрекция не такая настойчивая?

И тем не менее, когда Артемьев возвращается из душа, я полна подозрений.

И вовсе это не ревность.

Не с чего мне ревновать.

Мы не вместе. И вообще.

Ну все равно козлина же.

Хотя бы просто потому, что в отличие от меня он выглядит, как человек, а не как черт знает что.

Не сразу замечаю, что подмышкой у Демида что-то есть.

И, видимо, я на самом деле соображаю не очень хорошо, потому что, когда Артемьев ставит передо мной тапочки, я на них тупо пялюсь.

Есть в них какая-то странность, но я никак не соображу какая. Все мысли заняты тем, что Демид не любит без секса, а я ему не дала, и теперь, внимание, вопрос: куда он понесет своих сперматазоидов?

И если понесет, то я закажу ему вынос черного ящика.

Устрою полное «Что? Где? Когда?».

Пофиг, что прав у меня на это нет.

А Артемьев ведет себя подозрительно. Прям очень. Не пытается меня выставить и при это мне пытается разложить. Собирается на работу. Надеюсь. Часы напяливает, как большой. Ремень застегивает на брюках. Мерзавец.

И что-то у меня в воспаленном мозгу крутится. Раздражающее такое.

Но понимаю я, что именно не дает мне покоя, только когда я добираюсь до своей родной постели.

Демид провожает меня до квартиры, целует так, что сердце ухает в желудок, отвешивает шлепок по пятой точке и исчезает в кабинет лифта, а я шаркаю к койке.

Спать, спать.

Черт, сапоги остались у Артемьева…

Потом заберу, обменяю на тапки…

Тапки.

ТАПКИ!

Я подскакиваю на кровати.

Тапочки новые. Маленького размера.

ЖЕНСКИЕ!

Ну гад! Ну подлец! А ведь раньше у него для бабцов нечего не было! И кружку я сегодня для кофе нашла не пятиведерную, а вполне вразумительную.

ТОЖЕ НОВУЮ!

Ну и кому мы приготовили зону комфорта, а?

Пыхтя, как Змей Горыныч, вот-вот дым повалит из каждого сопла, я набираю Демида.

— Фрося? — удивляется он. — Я думал, ты уже впала в анабиоз.

— Я у тебя сапоги забыла, — начинаю издалека, но терпения у меня не хватает: — Чьи тапки ты мне дал?

Артемьев паскудно ржет в трубку.

— Что смешного? — злюсь я.

— Тебе это спать не дает, да?

— Ничего подобного! Отвечай!

— Твои тапочки. Я купил их для тебя. Можешь даже подписать. Пометишь территорию.

— А… Э… О! Это то, о чем я думаю? — и голос у меня придурошный.

— Да, Фрося. Мы в отношениях. Но гештальты надо закрыть.

И понеслось.

Благодаря ранимой психике Артемьева гештальты у него плодились один за другим. Только и успевай закрывать. Выходы в люди перемежались домашними свиданиями, но любая встреча заканчивалась в коленно-локтевой.

Я начала подозревать, что тапки и кружка — это своего рода взятка за безлимитный секс. И ведь как я не вякала, а покорно сдавалась Демиду в его притязаниях, хотя валить все на овуляцию уже не получалось.

Второй месяц пошёл, а освобождение от сексуальных обязанностей у меня появлялось только в женские дни. Это был какой-то гормональный угар. Спасало только то, что Артемьеву приходилось заниматься своим бизнесом, и пара выходных в неделю все-таки у меня было.

Самое интересное, про Артемьева за это время я узнала больше, чем про Макара, с которым мы встречались не в пример дольше, хотя лично у меня складывалось впечатление, что мы с Демидом только и делаем, что сношаемся, и почти не разговариваем.

В общем, хорошо, что я до сих пор не вышла на работу. Мало того, что я все время хотела спать, так ещё и мозги были в абсолютно жидком состоянии.

Настолько, что через месяц после незащищенного секса я не чухнулась купить тест на беременность, хотя вроде как я связалась с Демидом ради определенной цели. Ага. И самоотверженно достигала ее. Прям на волевых. Разумеется. Оправдывает мою безалаберность только то, что женские хоть и с опозданием, но в октябре все-таки объявились.

А вот сегодня я, наконец, осознаю, что в этом месяце срок наступления критических дней неделю как прошёл, и у меня задержка.

Когда меня озаряет, я чувствую, как колючие мурашки вылупляются вдоль позвоночника, и холодок заливает затылок.

Одно дело — планировать беременность, и совсем другое — столкнуться с ней впервые.

Меня колбасит.

Я беременна?

У меня будет малыш?

Я растолстею? Появятся растяжки? Токсикоз неизбежен?

Моя жизнь изменится необратимо. Мне страшно.

А что я буду делать, если это мальчик? Что женщины делают с сыновьями?

А вдруг я стану плохой мамой?

Это надо на учёт вставать? Ненавижу женские консультации.

Зубы надо проверить.

Витамины, наверное, тоже нужны…

И все эти мысли призваны заслонить собой одну единственную реально паническую: говорить или нет Артемьеву?

Вообще, может, я зря истерю?

Мало ли по какому поводу задержка. Неделю назад я валялась с температурой и в соплях, подхватив какую-то заразу в кинотеатре, куда я затащила Демида. Артемьев тоже заразился, но уже от меня, правда, очухался за пару дней, а я вот по классике. Семь дней была сморкающимся слезливым задохликом.

Так что очень даже может быть, что организм просто сбоит на пониженном иммунитете.

Побегав немного по потолку, я принимаю волевое решение купить тест на беременность, а лучше десять. Хочу заказать доставку, но понимаю, что пока дождусь курьера сойду с ума. Мандраж набирает обороты, и я не выдерживаю. Влезаю в сапоги, натягиваю пуховик и чешу в ближайшую аптеку. Услышав количество затребованных тестов, фармацевт смотрит на меня понимающим взглядом.

Разжившись всем необходимым, я вдруг трушу.

Это глупо. Или произошло, или нет.

Но мне правда страшно.

Причем, страшно и что не залетела, и что залетела тоже.

Я даю круг вокруг дома, хапая морозный воздух середины ноября, и мне кажется, что этот мир уже выглядит иначе. Все не такое, как вчера или позавчера. С сегодняшнего дня все серьезно, и у моей жизни может появиться особенный смысл.

Надо позвонить Левиной. Она родила две недели назад.

Нужно спросить, ну как оно? Захлестнуло её счастье материнства, или как?

Нам пока ещё новых Германовичей Бергманов не показывали, только имена назвали Илья и Александр. По такому поводу я выкопала рецепт мамского торта, который свежеродившим можно. Думала испечь к смотринам. Похоже, придётся связаться с Янкой раньше.

Черт, хватит оттягивать.

И нос уже онемел от холода. Мне сейчас болеть точно нельзя.

Возвращаюсь домой и принимаюсь за дело. Уже на пятом тесте можно остановиться. Все до единого показывают две полоски.

Нервно сглатываю.

Артемьев все-таки снайпер.

И что теперь делать говорить ему или нет?

Ну, как бы, скоро и так станет видно, но не факт, что до этого времени мы с Демидом не разбежимся.

Глаза почему-то на мокром месте.

Я с полчаса заламываю руки, нарезаю круги по спальне, пока не придумываю съездить к маме. Говорить я ей пока не буду, но очень тянет с ней обняться.

Возясь в коридоре, слышу шум на лестничной клетке. Кто-то отпирает дверь. Учитывая, что третья квартира на площадке все ещё пустует, то это может быть только Артемьев.

Сердце ухает в пятки, будто мне необходимо признаться во всем прямо сейчас.

Трусливо заглядываю в глазок.

Не поняла.

Мне видно открытую дверь с торчащими из замка ключами, и брелок на них не Демидовский.

Я бы подумала, что это домработница Артемьева, приходящая убираться раз в неделю, но меня смущает большой чемодан на колёсиках.

Это что ещё такое?

Адреналин ударяет в голову, пульс стучит как во время стометровки.

Во рту пересыхает окончательно, когда появляется женская рука и втаскивает чемодан внутрь.

Спокойно, Фрося. Это, скорее всего, какая-то родственница. Артемьев говорил, что у него в семье женский пол превалирует над мужским.

Однако успокоиться не получается. Шестое чувство мне подсказывает, что это не мама и не племянница. Нервируя меня, дверь все не закрывается, и я не отлипаю от глазка.

И дожидаюсь.

Из квартиры выходит высокая блондинка и, заперев ее, кладёт ключи в карман.

То есть это её собственные ключи.

У меня земля уходит из-под ног.

Не узнать Осинскую невозможно.

Мало мне этого, в распахнувшихся полах дублёнки я вижу не очень большой, но весьма характерный живот.

Я усаживаюсь на галошницу под вешалками и перевариваю.

Беременная Осинская, а живот там такой, что это явно не лишняя порция пельмешек, имеет ключи от квартиры Артемьева. И не просто имеет, а, судя по чемодану, переезжает к нему.

Все сходится. Демид говорил, что виделся с Татьяной летом. Не удивлюсь, если он не удержался и переспал с Осинской. Она красотка и уже объезженная бывшая, которая знает, как ему нравится. По внешнему виду тяжело сказать, какой там срок, но плюс-минус подходит. Так что ребенок точно от него. Не стал бы Артемьев связываться с беременной не от другого. Это же проблемы. А проблемы он не любит.

То есть, я вполне уверена, что женщина с ребенком его бы не испугала, но вот беременяшка, которая не годится для разнузданного секса по щелчку пальцев, это другой коленкор.

В общем, Демид скоро станет папой. Дважды.

Ловлю себя на том, что уже сижу, положив руку в защитном жесте на абсолютно плоский живот. Инстинкты просыпаются? Это хорошо. Надо думать о малыше, а не о том, как мне сейчас хреново.

Но переключиться не получается.

Остекленевшим взглядом разглядываю тапки, купленные мне Демидом. Точнее, вторую их пару, поскольку первая все время перекочёвывала ко мне в квартиру.

И когда бы Артемьев дал мне отставку?

Или он решил положиться на авось?

Рано или поздно упавший Рерих подсказал бы мне, что свято место пусто не бывает?

Или, мол, зайдёт сама в разгар порева и все поймёт.

А ведь так и могло случиться. Ключи-то от Демидовской квартиры теперь у меня тоже есть.

Интересно, а Татьяне норм, что по всей хате Артемьева моё барахло? Мне даже полку в ванной выделили.

Черт.

Я прокручиваю в голове события последних дней, пытаясь понять, как я раньше ничего не чувствовала, не заподозрила.

Совсем мозги растеряла. Видать, гормончики делают своё чёрное дело.

В самом деле, теперь кое-что кажется мне странным.

У нас ведь секса не было дней десять. И это после затяжного секс-марафона. До этого Демид с меня почти не слезал.

Ладно, первые два дня Артемьев и сам болел. Температурил круче моего. Но когда выздоровел, тоже не приставал. И это на него очень не похоже. Я подумала, что сопливая женщина его возбуждает. А Демид, наверное, тогда-то и понял, что я ему надоела. Ибо я уже несколько дней в норме, а мы все только киношки смотрим. И даже поцелуи все без намёков.

Теперь ясно. Добирал в другом месте.

Возможно даже, с Осинской.

Можно было бы насторожиться своевременно, конечно, но что бы это изменило?

Пытаться удержать великого блядуна? Увольте.

Но, может, это не было бы таким шоком.

А чего я ожидала? Взрослые люди не меняются, и я знала, что рано или поздно мы разбежимся.

Момент просто такой… неподходящий.

Или подходящий?

Артемьев своим поступком, как бы, освобождает меня от признательных показаний. Можно ничего ему не говорить. Малыш будет только моим.

В носу свербит.

Ну. Чего нюни распускаю? Не я первая, не я последняя. Бесит, что Козина была права, в той части, что наши отношения с Демидом — это сезонное мероприятие.

Только вот… При таком раскладе не хочу, чтобы Артемьев вообще знал, что маленький у него будет. Это эгоистично, но я не уверена, что спокойно перенесу, когда он на Новый год будет приходить с подарками для ребенка на полчаса, а потом уходить в семью.

Не для моих нервов такое. Точно не теперь.

А вопросы у него возникнуть могут.

Сейчас, допустим, ничего не заметно, а через три-четыре месяца будет видно. И мы соседи, столкновения неизбежны. Блин, я ведь буду видеть их с ребенком. Не хочу.

Так, у меня где-то на почте валялось приглашение на какие-то съемки, и еще мастер-класс от известного кондитера.

Похоже, это знак согласиться.

Будет чем занять голову, чтобы не страдать. Как говорится, с глаз долой — из сердца вон.

Достаю телефон и роюсь в почте. Первым идет мастер-класс в Питере, еще успеваю записаться и купить билет на самолет, а съемки начинаются через неделю после. В промежутке можно поторчать где-нибудь в санатории. Мне не повредит.

Роняя соленые слезы на экран, я отписываюсь организаторам, что я созрела принять участие в съемках.

Ну все. Вроде все решения приняты.

К маме сейчас поеду, чтобы вечером не сидеть возле стены и не прислушиваться, чем занимаются эти двое. Даже если они кроватку выбирать будут, мне все равно не понравится.

На секунду я представляю, как Татьяна ходит по квартире Артемьева, обустраивается, трогает мои вещи, избавляется от них, и так мне становится противно.

Нет, я сама заберу свое барахло. Флакончики, баночки можно было бы и оставить, но там остался мой любимый страшный халат, книга, которую мне Сашка давала, и косметичка.

В каком-то отупении я снимаю с крючка шоппер, роюсь на полке в поисках ключей от квартиры Демида и иду за своими вещами.

Внутренне я все еще удивляюсь, что меня не накрыло истерикой. Сама ситуация кошмарна, но еще больше задевает, что все это происходит за моей спиной. А я до сих пор не реву. Наверное, в один день слишком много потрясений. Беременность, Артемьев…

Увы, я оказываюсь вовсе не такой стойкой.

Стоит мне зайти к Демиду домой, как я взглядом натыкаюсь на тот самый чемодан, и меня прорывает слезы текут и текут.

Всхлипывая, я брожу по комнатам и собираю свое шмотье.

На кухне вижу свою кружку и такое зло меня берет, что мне хочется ее расколотить, чтобы Осинская из нее пила. Но я сдерживаюсь. Это как-то уж совсем мелко.

А вот что с ключами делать?

Не бросать же в почтовый ящик?

Ладно, через Стаха передам перед отъездом в Питер.

Закидываю на плечо лямки раздувшего бока шоппера и, вытирая красный нос рукавом кофты, я в последний раз оглядываюсь в прихожей. Меня должно греть, что я ухожу красиво, без унижений, но почему-то не греет.

Из зеркала на меня смотрит совершенно несчастная зареванная женщина. Хорошо, что Артемьев меня такой не увидит.

Скрежет ключа в замке обрывает мои надежды.

Увидит. Если это, конечно, не Осинская.

Сердце заходится стуком. Я вцепляюсь пальцами в сумку, готовясь к непростому разговору, которого так хотела избежать.

Я изо всех сил стараюсь не выглядеть побитой собачонкой и делать независимый вид, но мое зареванное лицо говорит само за себя.

И появившийся в дверях Артемьев сразу напрягается.

— Что? — его глаза требуют немедленного ответа.

Ну, конечно, мы же не любим проблемы.

Козел.

Стоит весь такой, дубленка распахнута, белый свитер оттеняет кожу с остатками летнего загара, стрижка волосок к волоску. Пахнет кедром, морозом и горечью разбитого сердца. Его стеклянные осколки скрипят у меня на зубах, и я не могу вот так сразу ответить Демиду, потому что все еще всхлипываю и икаю.

Красивый мудак.

Кобель. Породистый, призовой.

А я опять как дворняжка.

Уверена, глаза и нос распухли, и на лице красные пятна.

Артемьев, не дождавшись от меня ответа, переводит взгляд на чемодан, рядом с которым я стою, потом на набитый моим барахлом баул, висящий у меня на плече.

Нахмуренный лоб его разглаживается.

— Та-а-ак, — со звоном бросая ключи на полку, тянет Демид. — Кажется, я понял.

И в эту секунду мне нестерпимо хочется выцарапать ему глаза.

Интонации в его голосе, как бы, намекают, что я истеричка и устраиваю проблему из ничего. Я его за это ненавижу.

Не желая, чтобы он и дальше разглядывал меня в настолько непрезентабельном виде, я опускаю лицо, занавешиваясь волосами, и иду к входной двери, но Артемьев останавливает меня у порога и не дает его обойти.

— Пропусти меня, пожалуйста, — надтреснуто прошу я, готовая разреветься по новой из-за любой мелочи. Он слишком по-родному пахнет, слишком привычно кладет мне руку на плечо.

— Фрося, кажется, нам надо поговорить, — со вздохом выдает Демид.

Я вскидываюсь:

— Раньше надо было говорить!

Видимо, выгляжу я все-таки неприглядно, потому что щека Артемьева дергается, когда он смотрит на заплаканную меня.

— Возможно, — соглашается он, разбивая мне сердце. — Но поговорим сейчас.

И, демонстративно заперев дверь, снимает ботинки и пытается развернуть меня в сторону гостиной.

— Я сейчас не хочу разговаривать. Можешь, ты это понять?

— Могу, но поговорить нужно.

— Так все, — вытираю я опять рукавом нос, наплевав, на то, что это не тот жест, который следует делать при любимом мужчине. Он ведь теперь не мой, а со своей гордостью я как-нибудь договорюсь. — Если ты переживаешь, что будут какие-то проблемы, то не стоит. Мы цивилизованные люди. Я взрослая девочка, соседских пакостей устраивать не буду, Стаху рассказывать тоже ничего не стану… Да открой же дверь!

Я вот-вот снова сорвусь.

И это уже будет крайне унизительно.

— Ты неправа, Фрось, — мрачно отзывается Артемьев. — Проблемы уже начались.

С этими словами он подхватывает меня на руки.

Я чувствую его прикосновения раскаленным железом адской сковородки.

Извиваюсь, дергаюсь, роняю сумку, требую убрать лапы и выпустить меня, но Демид уверенно несет меня вглубь квартиры.

— Что еще тебе от меня надо? Ты же уже нашел себе другую. Я в запасные не гожусь! — стараюсь лягнуть Артемьева, уронившего меня на кровать и теперь старательно меня обездвиживающего. — Нет никаких проблем. Игровое поле свободно!

— Есть проблема, — огрызается Демид. — Игрок номер один решил покинуть сборную.

— А ты, значит, без гарема не можешь, да? — шиплю я ему в лицо. — Так вот я — одиночный фигурист!

— Фрося, да послушай меня! — озверев от моего сопротивления, Артемьев перехватывает мои запястья и заводит руки мне за голову. — Это не то, что ты подумала…

— Отличное начало! — восхищаюсь я. — Главное оригинальное! Только не работает!

— Афродита! — громом прокатывается по спальне, и я на секунду пришибленно замираю. Демид меня так всего один раз называл, когда я довела его до белого каления собачьим поясом.

Я не пугаюсь, скорее, в шоке от того, что товарищ еще чем-то недоволен.

Барин гневаться изволит, блин!

— Слезь с меня, баран! — требую я.

— Сначала дай мне сказать.

Я закатываю глаза и отворачиваюсь от него.

Похоже, Артемьева такой вариант устраивает.

— Ты из-за чемодана напряглась?

Молчу.

— Или из-за того, что он Танин?

Мне прям как солью на открытую рану плещут.

Танин? Не Татьянин, не Осинской… А ласково так: «Танин».

Сволочь.

Меня подрывает:

— Из-за того, что я узнаю обо всем последней! Мне теперь тапочки ей передать, как переходящее знамя?

— Фрось, это твои законные тапки. Таня попросила меня об одолжении, и я согласился. Она заберет этот чертов чемодан сегодня. Посмотри на меня!

Я игнорирую этот приказ, и Демид просто кусает меня за ухо.

— Не лезь ко мне! — цежу я. — Сейчас заберет, потом вернет. Ключи-то у барышни есть.

— Фрось, я дал запасные ключи Тане, чтобы она смогла временно оставить чемодан. У нее квартира здесь недалеко. Она только приехала, а связка от ее хаты у ее родителей. Заскочила ко мне на работу и попросила о помощи.

— И что ей помешало проехать через родителей и забрать ключи, а не к тебе заскакивать? — мне очень хочется верить Артемьеву, но слишком много несостыковок.

— То, что отец в командировке, а мать на работе. Фрось, у них нет лифта, ей просто тяжело тягать этот чемодан на пятый этаж.

Меня крайне задевает тот факт, что Демид в курсе, на каком этаже живут родители Осинской, и что у них нет лифта. К моим родокам Артемьев ни разу не изъявил желания подняться, когда забирал меня.

— Конечно, тяжело, — сверлю я Демида ненавидящим взглядом. — Срок какой? С лета же, да? Месяцев пять есть? И как тебе в роли папочки? Как удобно, что она живет тут рядом, правда? Или она все-таки переедет сюда?

— Это не мой ребенок, Фрось. Я тебе уже говорил, что между мной и Таней давно все кончилось. У меня теперь совсем другая проблема.

Говорит он серьезно, но я чувствую, что эта скотина, уже забралась мне под кофту. Артемьев, что, в самом деле считает, что сейчас подходящий момент?

— Если все так, почему ты мне ничего не сказал? — я стараюсь не замечать, как шероховатая ладонь наглаживает мои ребра. — Зачем эта конспирация, а?

— Я просто не подумал. Это идиотское оправдание, но оно единственное, какое у меня есть.

— Я тебе не верю. В любом случае, даже если просто ты действительно такой дундук, каким прикидываешься, это говорит только о том, что тебе плевать на мои чувства. Представляешь, что я испытала, увидев Осинскую? А если бы я вообще у тебя на кухне чай пила, и тут появляется твоя бывшая с ключами от твоей квартиры, вкатывая чемодан и пузо? Не вешай мне лапшу на уши.

— Фрось, Таня заедет после семи и заберет свой гребаный чемодан. А я отдам тебе на хранение все ключи от квартиры, какие у меня есть. Я действительно не знал, что ты такая ревнивая.

У меня глаза распахиваются, как в анимешных мультиках.

— Это, блин, не ревность, Демид. Это ощущение предательства!

— Разве я дал тебе повод, чтобы ты во мне сомневалась? — спрашивает кобелина года и вдруг зло добавляет: — Или это потому что я опять какой-то не такой?

— А что я должна была думать? — перехожу в наступление. — То ты не слезал с меня, а тут неделю пальцем не трогаешь, зато на горизонте твоя бывшая! А то я не помню, сколько раз тебе в день надо! Кого-то же ты прешь! Не Осинскую, так официанток в своих ресторанах. Или Козина дождалась, и в жеребьевке ей выпали счастливые шары! Прекрати меня лапать за сиськи! Ты разговаривать собирался!

Артемьев прищуривается:

— Так я понял, что основная ко мне претензия недостаток сексуального контакта… Исправляюсь.

Что?

То есть он все вот так выворачивает!

Я не выдерживаю и принимаюсь вырываться, стараясь лягнуть коленом Демида в пах, но добиваюсь только того, что он устраивается у меня между ног, а руки его пробираются к лопаткам.

— Даже не думай! — с угрозой предупреждаю я.

— Фрось, посмотри на меня, — снова просит Артемьев.

На этот раз мягко.

Я поднимаю взгляд от его подбородка и пропадаю в его глазах.

— Мне с тобой хорошо. Мы вместе. У меня нет никого другого. Не нужно мне, понимаешь? И знаю я про твой идиотский страх, что я хочу тебя через постель втащить к себе в рестораны. Дурь это.

— Сашка скотина!

— Она не раскололась. Я стащил ее ноут и прочитал новинку.

Вот тут у меня полыхает на всю округу!

— Я ее убью!

— Фрось, — Демид потерся щетинистой щекой о мою и без того раздраженную солью слез. — Давай мириться. Я идиот, но не безнадежен.

— Ты что творишь? — спохватываюсь я, что под прикрытием беседы Артемьев уже начинает стаскивать с меня штанцы. — Ты чего удумал?

— Я, Фрося, думаю, что зря я дал тебе оклематься после простуды, и что Таня придет нескоро. Ну и что я молодец, что пришел сегодня пораньше…

— Это так не работает, Демид, — скептически смотрю на него.

— Посмотрим, — хмыкает он и целует меня.

Мамочки.

Так он меня еще ни разу не целовал.

Нежно, ласково, завораживающе.

И у него срабатывает.

Мы словно заново друг друга открываем. Никакого угара, только единение. Томительное и тягучее. Тряпки летят в сторону, мы льнем друг к другу, покрывая друг друга поцелуями, и лишь в самом конце, когда неизбежно накрывает лихорадкой перед полетом, рвемся друг другу.

— Я тебя ненавижу, — честно говорю я, когда мы лежим после на влажных простынях. — Ты сделал мне больно.

— Прости.

Этого недостаточно, я хочу, чтобы он признался в любви, но Демид молчит.

И теперь, когда вроде бы мне надо хлопать дверью, возвращается вопрос, что мне делать? Говорить или не говорить про беременность.

Прикидывая, как бы разузнать у Артемьева, как он вообще относится к детям, я забрасываю удочку:

— Ты говоришь, что Осинская беременна не от тебя. Ты знаешь от кого? Она в отношениях?

Демид, видимо, расценивает мои наводящие вопросы, как попытку выяснить, угроза мне Татьяна или нет.

— Не в отношениях. И да, я знаю, кто отец.

— Скажи.

— Фрось, это дело Тани. Она, конечно, поступила не очень разумно. Я бы на месте мужика ее придушил.

— Неразумно, это как? — озадачиваюсь я.

— Я бы думал, что она ребенком хочет удержать его, но Таня вообще смылась из города. Потом она сказала, что просто решила, что возраст уже подходит, и решила родить для себя. Для себя, блядь! У будущего отца она не спросила. Теперь он знает. С опозданием. И ничего сделать уже не может. Срок слишком большой.

— Он настолько против? — холодею я.

— Сама ситуация — кошмар, Фрось. И я понимаю его бешенство.

— В смысле, «ситуация — кошмар»? — взвиваюсь я. — От секса, знаешь ли, случаются дети. Не хочешь киндер-сюрприз, не расчехляй яйца!

Демид морщится.

— Фрось, там не все так просто. Не хотел это обсуждать за Таниной спиной, но твоя женская солидарность меня убивает. Таня в одного все решила. Не сказав партнеру, отменила контрацепцию, а когда забеременела, порвала отношения и свалила из города, не сообщив будущему отцу об интересных обстоятельствах, которые она с собой увезла. Ты прикинь, мужик ни сном, ни духом. Живет свою жизнь, отношения может начать строить, и тут вдруг вылезет сюрприз. А если накануне свадьбы?

— Откуда бы эта новость вылезла? Она же уехала, чтоб не говорить.

— Вот теперь передумала. Спустя полгода решила, что папаша имеет право знать. Охренеть просто. Таня всегда была эгоисткой, но это вообще запредельно.

Я затыкаюсь.

В таком ракурсе, конечно, не очень э… даже слово не подберешь.

— Придушил бы идиотку, — цедит Демид. — Я просто отца ребенка хорошо знаю. И мы с ним похожи. Одно дело взять на себя ответственность за случайность, и совсем другое — оказаться использованным, да еще и безвозвратно. Чем вы, бабы, вообще думаете?

Мне совсем нехорошо.

У меня немного другая ситуация так-то.

Я просто не стала препятствовать возникновению этой самой случайности, но ведь подставляла Артемьева осознанно. И план мой был приблизительно такой же: если выгорит, слиться с горизонта Демида.

— Детей хотим? — пытаюсь я оправдать Осинскую, но на самом деле себя. — А женщину время поджимает. Рано или поздно и ты захочешь.

— Не знаю, не знаю, — фыркает заведенный Артемьев. — Пока я не понимаю, в чем прикол. Чужие дети мне не нравятся. Тяги оставить наследника тоже не испытываю. Это надо сразу дом строить, причем там, где им комфортно будет. Это где-то за городом. Может, возле конюшен, чтоб катались. Думать, что для них хорошо…

И голос такой недовольный.

Ну ясно. Дети — это проблема.

Мысли у Артемьева, конечно, правильные. Детей надо заводить не для галочки, а чтобы дать им лучшую жизнь. Вот поэтому и не тянет меня признаться, что я натворила.

На некоторое время мы оба погружаемся в свои собственные мысли.

О чем думает Демид, не знаю, а у меня в голове заседает, что мне придется-таки менять квартиру. И сделать это из-за Артемьева.

— Ты чего притихла? — спрашивает причина планируемого переезда.

— Да вот, вспомнила, про мастер-класс, — начинаю я готовить почву для своего отступления, ибо осознаю, что между нами, если я расскажу о беременности, отношения уже никогда не будут прежними.

Демид не хочет детей и в лучшем случае станет воскресным папой. Такого силком не женишь. Да я бы и не стала унижаться. И мне это будет больно. И еще больнее станет, когда он наконец надумает жениться, заведет семью… Да и, как я понимаю, вряд ли он мне простит этот демографический демарш, несогласованный с ним.

— Мастер-класс? — удивляется Артемьев. — Ты сейчас думаешь о мастер-классе?

Я думаю о своем малыше и о себе.

— Ну про Осинскую заговорили, как-то само пошло… Меня пригласили, я согласилась, и из головы напрочь вылетело, а теперь вот вспомнилось, — я стараюсь говорить нейтрально, но не уверена, что лицо меня не подводит. Радуюсь, что лежу щекой на груди Демида, и он не видит, как я закусываю губу, водя пальцем вокруг его соска.

— Да не удивительно, — хмыкает Демид. — Ты пока болела, тебе все приходилось говорить трижды. И когда у тебя мастер-класс? Куда намылилась?

— Да прям на днях. В Питер.

— У меня тоже командировка на носу, но в Москву. Там рядом, могу прилететь к тебе.

— Э… — у меня аж в груди защемило, главное не шмыгнуть носом. — Пока не знаю, на месте ясно будет. У меня еще подготовки к съемкам… А это уже надолго.

Я не должна этого делать, но делаю.

Специально говорю, что надолго.

Давай, уговори меня не участвовать. Скажи, что ты меня любишь и не хочешь со мной расставаться.

Но Артемьев выдает:

— Тебя снова позвали в шоу? Это же супер. Ты говорила, что жалела, что в прошлый раз отказалась.

Вот, значит, как.

— Да, это великолепная возможность, — убито подтверждаю я и закрываю тему.

Я позволяю себе насладиться вечером с Демидом уютным и домашним.

И чтобы не портить себе будущие воспоминания об этом вечере, строго перед приходом Татьяны за чемоданом, я иду в душ, чтобы ее не видеть. Мы ужинаем, болтаем, смотрим кино, но так, как мне нравится, не до конца. Сплетаясь телами и становясь единым целым, упускаем сюжет фильма, который пытаемся досмотреть уже раз в пятый.

А утром я «забываю» свою связку ключей на полочке в прихожей и, проводив Артемьева на работу, возвращаюсь в квартиру. Часа два вою, а потом начинаю собирать чемодан.

— Фрося, в чем дело? — Стах требует ответа, пока я с трубкой у уха растерянно оглядываюсь посреди гостиничного номера.

Я прилетаю на этот чертов мастер-класс, а сегодня на подступах к арт-пространству, где все и должно было проходить, меня останавливает телефонный звонок. Администратор сообщает, что у одного из работников обнаружилась краснуха, и что мероприятие переносится на неделю. Раньше они не успевают подобрать помещение и проверить, все ли здоровы.

Меня как ветром сдувает из района потенциального заражения. Я краснухой не болела, запросто могу заразиться. Не помню, в чем там дело, но я точно знаю, что беременным это без надобности.

Хорошо, вовремя сказали, но теперь я в некоей растерянности.

Я очень рассчитывала, что сегодняшний мастер-класс поможет мне занять голову чем-то кроме Артемьева.

Собственно, я вернулась в гостиничный номер и на нервах, наверное, минут тридцать мыла руки. Прям до того момента, как мне Стах позвонил.

— Ты там вообще? — злится брат на мое молчаливое сопение.

— Тут я, — бурчу. — Ты о чем?

— Я спрашиваю, что происходит? Ко мне сейчас приезжал злющий Демид на работу. Ты же знаешь, как я не люблю проблемы…

Кто ж их любит, Сташик…

— Ну так не надо в них впутываться, — даю я дельный совет. — Что он хотел?

А у самой сердечко вздрагивает.

— Он хотел знать, не кинула ли моя долбанутая младшая сестра его в блок, и не пюре ли у нее вместо мозгов. Фрося, я жил счастливо уверенный, что меня уже миновала участь, когда друзья катят к тебе яйца, и я вынужден бить им морды.

Злится, значит. Ну а чего я ждала? Что он будет пьяно рыдать на груди Стаха?

— Мордобой неактуален. Я уже взрослая.

— А так и не скажешь, — у кого-то различие желчи, не иначе. — Ты его в черный список добавила или нет?

— Временно, — признаюсь я.

Я, конечно, поступила не очень по-взрослому. Да прямо скажем, по-дебильному я сделала, но на большее у меня не хватило храбрости.

Оставив ключи у Артемьева, я собираю чемодан и еду к маме с ночевкой. Весь вечер слушаю ее нотации по поводу того, что я хреново выгляжу, а вот стала бы юристом, у меня была бы нормальная работа, и выглядела бы я ну просто отпад. Лишь бы не возвращаться туда, где я гарантированно встречу Демида.

Правда, когда мама просекает, что я не огрызаюсь, то недоуменно сворачивает свою поучительную речь. Видимо, решает, что я обижаюсь. Но мне, на самом деле, все равно. Я просто отсиживаюсь вдали от Артемьева, ведя с ним невозможно фальшивую переписку по телефону и делая вид, что все просто супер.

На следующий день я сваливаю в Питер. На два дня раньше, чем это нужно для участия в мастер-классе. И все еще изображаю по телефону, что все нормально, а вот когда Артемьев вчера сообщает, что собирается в Москву, и предлагает прилететь после своей деловой встречи в Санкт-Петербург, вот тут я и лажаю в лучших традициях подростков-старшеклассников.

Отвечаю ему, что хочу побыть одна, и вообще, возможно, нам лучше расстаться.

Сама бы себя убила за такой выверт, но что я могла сделать?

Объясняться сейчас я совершенно не хочу, да и не готова.

А еще мне страшно.

Демид естественно перезванивает после моего фееричного заявления о разрыве, ну я и отправляю его в черный список, чтобы не видеть пропущенных от него.

Это все, конечно, очень некрасиво, но я, честно говоря, не готова сейчас думать о ком-то кроме себя. Пусть лучше нервничает Артемьев, чем я в положении.

Надо записаться к врачу, но это вроде бы пока терпит, мне же справка на работу не нужна.

— Фрося, ты можешь нормально объясниться? Ты даже своего припизднутого Макарку в блок не кидала. Демид тебя обидел или что? — Стах все пытается у меня что-то выморщить, но я не думаю, что сейчас подходящий момент сообщать ему, что он скоро станет дядей. Надо как-то сделать так, чтобы он не сопоставил мой разрыв и беременность.

— Нет, не обидел.

— Тогда в чем проблема поговорить? — не унимается брат, и я наконец соображаю, что он за меня волнуется.

— Что ты хочешь от меня услышать? — вздыхаю я. — У нас было. И прошло.

— Если бы просто было, Артемьев ко мне бы не вваливался посреди встречи с клиентом.

— Ну много было. Но конец тот же.

— Уволь меня от подобных деталей. И мне кажется, что соль где-то в другом месте.

— Стах, мне просто нужно побыть одной. Серьезно. Отвали, иначе и ты отправишься в черный список.

— Твою мать, Фрося! У тебя депра? Это надо к врачу…

— Маму не трогай, — огрызаюсь я. — Нет у меня никакой депры. Можешь считать, что я нервничаю перед съемками. Сейчас в санаторий съезжу и приведу себя в порядок…

Походу, я зря упоминаю здравоохранительное учреждение, потому что брат нехило напрягается:

— Санаторий? Что ты там забыла? Там же не наливают!

Я как человек, который ни капли алкоголя в рот не берет уже несколько месяцев, понимаю, что Штирлиц еще никогда не был так близко к провалу. Как бы ни бесил меня Стах, а дураком он не был.

— Вот наберусь сил и в загул. Все, брачо, ты меня утомил. Мы переливаем с тобой из пустого в порожнее. Это очень мило, если ты обо мне беспокоишься, но все в порядке. За Артемьева переживать тоже не стоит.

— Точно? — по голосу слышу, что он мне не верит.

— Точно. Погода просто дерьмо. В Питере это особенно чувствуется, ты же помнишь. Завтра обещают солнышко. Пойду погуляю по Пироговской, а сегодня буду чилить в номере с видом на Неву. Все, Стах, давай, потом созвонимся.

Я прощаюсь с недовольным братом, на автомате переодеваюсь в гостиничный халат и усаживаюсь на кровати, скрестив ноги.

Надо брать себя в руки. С каких пор я такая размазня? Я же знала, на что иду.

Или это гормончики шалят? Надо погуглить хотя бы, чем мне грозят ближайшие месяцы. И Левиной позвонить, узнать, в какой клинике рожала.

Открываю ноутбук и шарюсь на форумах для беременяшек. Особенно меня размазывает там, где мамочки выкладывают серию фотографий с каждого месяца. А на фоне изменяющегося живота рука отца ребенка.

У меня в носу свербит.

И в голове возникают дебильные картинки. Как я вся такая с пузом иду и встречаю Артемьева, а он и не понимает, что у меня будет ребенок от него.

Реву. Долго и упоенно.

И наконец засыпаю, как в кроличью нору проваливаюсь.

Будит меня настойчивый стук в дверь. Бросаю осоловелый взгляд за окно, но там просто темно, и это не дает никакого понимания, сколько я продрыхла. Ноябрь же. Сейчас может быть и шесть вечера, и два часа ночи.

Наощупь врубаю ночник и, путаясь в халате, топаю к двери, в которую по-прежнему настукивают.

— Кто там? — я судорожно поправляю слишком большой для меня халат и пытаюсь затянуть пояс так, чтобы его полы не разъезжались.

— Обслуживание номеров, — женский голос полон усталости.

— Я ничего не заказывала, — отзываюсь я.

— Свежие полотенца.

Растерев лицо, чтобы отогнать остатки мутного сна, я открываю дверь, и прежде чем успеваю понять, что происходит, отодвинув девушку в гостиничной форме в сторону, Артемьев заходит в номер. Протянув барышне красную купюру, он закрывает дверь, а я все еще хлопаю глазами.

Не говоря ни слова, Демид разувается, проходит вглубь и первым делом берет в руки мой мобильник. Осмотрев его, он теряет к нему интерес. Потом подходит ко мне, демонстративно осматривает мои руки, потом проверяет температуру, и только после этого вместо приветствия выдает:

— Телефон работает, руки не в гипсе, ты не в горячке. Стало быть, уважительных причин не осталось. У тебя есть последний шанс оправдаться, Афродита.

Тон у него злющий.

И взгляд недобрый.

Не соврал Стах. Артемьев в бешенстве.

А я все еще не могу поверить, что это реальность, а не продолжение сна.

Я не видела Демида всего несколько дней, но, оказывается, уже успела по нему соскучиться. Может, это потому что я успела с ним окончательно попрощаться.

И вот сейчас он стоит рядом, сложа руки на груди, и сверлит меня ледяным взглядом.

Еще и Афродитой обзывается.

Чувствую, что сейчас опять зареву, просто потому что толком не понимаю, как на все это реагировать.

— В чем я по-твоему должна объясниться? — в попытке сохранить лицо, приподнимаю бровь. — Здравствуй, Демид. Как твои дела? Какими судьбами?

— Не беси меня, стерва, — рычит Артемьев. — Я задницей чуял, что нельзя с тобой по-хорошему, но ты меня вообще удивила. Неприятно. Ну. Я жду.

Это я-то стерва? Это со мной-то по-хорошему нельзя?

— Не понимаю, чего именно ты ждешь? — я обхожу этот памятник гневу и иду к мини-холодильнику за минералкой, потому что во рту сохнет в предчувствии скандала.

Удивительно просто. Я была уверена, что Артемьев не из тех, кто его будет закатывать, но, похоже, ошиблась. Никак по-другому я не могу расценить появление Демида у меня в номере в… тянусь к телефону… в четыре утра.

— Не езди мне по мозгам, — рубит он.

Черт. Минералка стоит не в холодильнике, а на нем. И она теплая.

Дрожащими пальцами отворачиваю крышку, но она тугая и не поддается.

Артемьев, психанув, подходит ко мне и помогает вскрыть бутылку. Пряча взгляд, я наливаю себе стакан. Жидкость пенится и выплескивается наружу вместе с моими нервами.

— Ну что? Что? — взрываюсь я. — Тебе все надо объяснять?

Демид встряхивает меня.

— Я делал вид, что не замечаю твоих странностей. Эти преувеличенно бодрые сообщения по телефону. Заминки в разговоре. Но думал, что тебе не пять лет, и ты в состоянии донести, если тебя что-то не устраивает. Что не так?

Да. Мне не пять.

Мне через полтора месяца тридцать. И у меня мало шансов стать матерью.

— Все так, — поджимаю я губы.

— Тогда в чем дело? — давит Артемьев.

— Просто я поняла, что мы зря теряем время… — медленно отступая от него, начинаю я заготовленную на этот случай речь.

— Да что ты! — не давая мне отойти, надвигается Демид. — Зря, когда хорошо? Надо все усложнить? Так живется интереснее? А может, дело в чем-то другом? Или в ком-то?

— Я тебе не изменяла, если ты об этом, — облизываю я пересохшие губы.

Вот зря, кстати, я так сказала. Надо было напирать на то, что я встретила любовь всей своей жизни. Ага, за один день все и поняла. Блин.

— Я уже понял, — шипит Артемьев. — Как раз когда зашел к тебе в квартиру в поисках признака появившегося хахаля…

Я сначала офигиваю от того, что Демид заревновал и искал у меня любовника, потом чертыхаюсь, вспомнив, что у него остались ключи от моей квартиры, и финалочкой бледнею, заподозрив, что меня поймали с поличным.

— Что молчишь, Перцевая?

Я только таращусь на Артемьева и нервно сглатывая, боясь выдать себя, если он все-таки не понял, но мои надежды тщетны.

— Ты представляешь, что я почувствовал, увидев эти тесты?

Пиздец. Вот говорила мне мама, что мусор нужно выкидывать каждый день. А я только стряхнула их в пустой контейнер.

— Все молчишь? Что? Это тебе не распугивать баб, тут смелость нужна.

Я буквально цепенею под его взглядом.

— Я достаточно смелая, чтобы самой принимать решения.

— Что? — теперь бомбит Демида. — Самой? Ты сама себе ребенка сделала, что ли? Только попробуй мне сейчас заявить, что ты собралась на аборт.

— Нет. Я оставлю ребенка. Но он только мой. Ты ничего не обязан…

— Хрен тебе на воротник Фрося Перцевая. Я делаю скидку на твое положение и сейчас сдерживаюсь. Но придушить тебя очень хочется. Мне интересно, чем ты думала, когда решила со мной порвать?

— А что ты предлагаешь? — вскидываюсь я. — Играть в счастливую парочку до рождения ребенка? Или до того, как ты найдешь другую? Ты же не хочешь детей…

— Я такого не говорил.

— Говорил!

— Я сказал, мне не нравятся чужие дети. Но я и не замечал, что ты от них в восторге! Мне надо врать, что я тащусь от ссущихся и орущих комков с непонятным характером? Или бегающих пятилеток с вечными соплями? Они еще вечно болеют. Я тут почитал в самолете. Это пиздец.

Мне становится даже немного стыдно, потому что я пока только упивалась жалостью к себе и разглядывала фотки беременных женщин, а про детей ничего и не читала.

— Демид, мне сейчас нужна стабильность… — пытаюсь повернуть разговор в конструктивное русло, но Артемьев не желает успокаиваться. Видать сильно у него пригорела:

— По жопе тебе ремня бы дать. Что тебе в голову ударило? Когда я говорил, что бросаю каждого зачатого ребенка, а?

— А у тебя их много? — охреневаю я.

— Раньше я думал, что нету ни одного. Но после твоей выходки я собираюсь нанять частного детектива и проверить всех бывших.

— Ты разоришься, — вякаю я.

— Не каждую я трахал без презерватива. Фрося, я по-твоему пятнадцатилетка? Не знаю, что бывает, если регулярно занимаешься сексом без резинки? Я не стремился стать отцом, но понятно было, что могу. Если ты не хотела, надо было сказать! Сказать, Фрося! А не убегать в Питер, бросая меня в черный список. Я, что, по-твоему не догадался бы? Или ты рассчитывала, что будет незаметно? А может, у тебя с головой совсем плохо, и ты решила, что я дам тебе уйти?

— В смысле, ты не дашь мне уйти? — обалдеваю я. — Я вообще-то свободный человек.

А голос так противненько дребезжит.

Потому что сказаны слова, которые я так хочу слышать, но контекст совсем не тот.

— Ну оглянись, — желваки Артемьева играют. — Далеко убежала?

Даже сейчас, когда он злой и небритый, у меня все замирает при взгляде на него. Ну и как я так вляпалась, господи? Угораздило же меня влюбиться.

— Кстати, как ты меня нашел? Шарился и в моем компе, а не только в Сашкином ноутбуке? — напрягаюсь я, подозревая, что забыла вырубить стационарный, но тут вспоминаю, что говорила брату про вид на Неву и Пироговскую набережную. — Или Стах прокололся?

— Ты хреновый агент, Перцевая. Не везде меня заблокировала, а сторисы ты постишь в каждой соцсети.

Артемьев стаскивает дубленку и бросает ее на диван. Берет гостиничную трубку и, как ни в чем не бывало, делает заказ еды в номер. Потом стаскивает джемпер и идет в ванную.

И все это под моим охреневшим взглядом.

Я все еще не могу понять, что это сейчас такое происходит.

Как на привязи, шлепаю за Демидом к ванной, где он деловито намыливает руки.

— Ты не можешь тут остаться, — уверенно говорю я.

Сама не хочу, чтобы он уходил, но понимаю, что это все никуда не годится.

— Я могу и останусь, — с еще большей уверенностью возражает Артемьев. — Я не для того прилетел, чтобы утереться у тебя на пороге.

— А где твой багаж? — озадачиваюсь вдруг я.

— Я снял номер этажом выше. Хотел дождаться утра и только потом посмотреть в твои бесстыжие глаза, но не вытерпел. Закатил чемодан и отправился к тебе.

— На ресепшн не имели права давать тебе информацию о том, где я живу…

— Я их обаял, и мне пошли на встречу, — Артемьев сердито вытирает руки, а я с замиранием сердца пялюсь на так любимые мной плечи.

Да уж. Я только что видела силу обаяния Демида с тремя нолями, перекочевавшую в карман горничной.

— Демид, — усилием воли заставляю голос не дрожать. — Я ушла, потому что не хочу, чтобы ты оставался рядом только из чувства долга.

— Нет, Фрося. Ты ушла, потому что струсила. Опять навешала ярлыков и слилась.

Кажется, я все-таки разревусь.

— Да! Ты во всем прав! — у меня подкатывает истерика. — Я просто ужасная женщина. Худшая из всех. И почему это я вдруг не хочу, чтобы мне делали больно? — всплескиваю руками. — Это же такой кайф — слышать, что мой ребенок нежеланный. Или смотреть, как ты ходишь налево, когда у меня пузо на нос полезет! Что это я? Даже не знаю!

— И когда ты все эти страсти себе напридумывала? — каменеет лицом Артемьев. — Еще до того, как мы сошлись? Я угадал? И тщательно лелеешь свои страхи с первого дня знакомства?

— Не хочу с тобой больше разговаривать!

Он совершенно не желает понимать, что я чувствую.

И зачем только приехал? Повозить меня носом?

— А придется, — отмахивается от моих слов Демид. — Я отец твоего ребенка. Нашего, твою мать, Фрося! У меня в голове не укладывается твой финт.

И это он еще не знает, что я с самого начала его планировала.

Но думаю, это уже можно при себе. И так достаточно причин для ненависти.

— А что я должна была по-твоему делать? Прискакать к тебе с тестом на беременность и радостно объявить, что ты теперь папаша?

— Это было бы просто замечательно, — цедит Артемьев. — Вот видишь, можешь же, когда хочешь.

— И ты бы обрадовался? — не верю я.

— Ну не расстроился бы точно. И уж точно не взбесился бы так, когда понял, что за трюк ты выкинула. По крайней мере, не стал бы тратить время на поиски мужика, которому яйца надо оторвать за то, что на чужое позарился.

Стук в дверь привлекает внимание Демида.

Еду принесли, и полемика на время прекращается.

Правда, молчание тягостное настолько, что обслуга номеров из этой напряженной атмосферы просто сбегает.

Пока блюда сгружались на стол, я не могла продолжить разговор, но меня надирает, и стоит двери закрыться, как я пристаю к Артемьеву:

— Ты всерьез думал, что я тебе изменяю?

— У тебя был омерзительно виноватый голос все эти дни, — ворчит он, разглядывая содержимое тарелок. — Я возненавидел телефонные разговоры, — он поднимает на меня суровый взгляд: — Перелеты на ранних сроках, Фрося! О чем ты думала?

Я, честно говоря, была даже не в курсе, что существуют какие-то ограничения. По ощущениям, это Артемьев — мамаша, а я — безответственный отец.

— Я думала о том, что хочу спокойствия. Хочу быть любимой, а не обузой. И совершенно не желаю нервничать из-за твоих беспорядочных связей.

Демид давится куском мяса.

— Как ты к себе сурова… Не думал, что ты себя относишь к беспорядочным связям…

— Ненавижу тебя! — выпаливаю я.

Он должен был сказать, что любит меня! Что я не обуза! А он мясо жрет!

И я теперь хочу!

— Фрося, я сейчас не могу признаваться в любви, — читает мои мысли Артемьев. — Я сейчас хочу тебя только задушить. Вернемся к этому через пару дней, если ты будешь вести себя хорошо, а я наконец пойму, за какие грехи мне досталась психованная стерва.

У меня от такой наглости и слезы на глазах высыхают, и дар речи пропадает.

Демида же моя временная немота, походу, устраивает.

Он откладывает вилку и идет к кровати. Стаскивает джинсы и, улегшись поверх одеяла, подтаскивает к себе мой ноутбук.

— Тебя не учили не трогать чужие вещи? — прорезается у меня голос.

— Ты сожрала мой мозг, — флегматично отвечает Артемьев. — А мне надо проверить документы. С телефона неудобно. У нас послезавтра встреча в Москве, если ты помнишь. Я должен подготовиться.

— В смысле, у нас? — не въезжаю я.

— Ты, Фрося, оскандалилась. Теперь пока не реабилитируешься будешь рядом, на глазах. Поедешь со мной на переговоры. Может, умное хоть раз в жизни что-то скажешь.

Я в шоке.

— Ты реально тут собрался ночевать? — я игнорирую факт, что Артемьев собирается тащить меня с собой в Москву.

— Да, — спокойно отвечает Демид.

В бессилии я опускаюсь на диван. Вот сижу и смотрю на этого индивида, и не понимаю.

Он ведь свин. Гад. Мерзавец.

Кобелина, в конце концов.

И ни разу так и не сказал, что любит.

И что он планирует, тоже не говорит.

Так почему я так рада его видеть?

Почему не выставлю за дверь?

Пялюсь на то, как он скребет небритую щеку.

— Что? — не поворачивая ко мне лица, ворчливо спрашивает Артемьев, непонятно как угадывая, о чем я думаю. — Не успел побриться, у меня беременная баба сбежала.

Идиот.

Не выдержав, я подсаживаюсь к нему и тихонечко пальцем вожу по мелким шрамикам на левой лопатке. Это он, кажется, в школьные годы в разбитое окно лазил. Вроде так говорил.

— Не приставай, — доносится до меня. — Мы не знаем, можно ли тебе заниматься сексом.

Я аж закашливаюсь. Я как бы и не собиралась.

Но от Артемьева отстаю, просто ложусь рядом и пялюсь в потолок. Спать не хочется, я выдрыхлась. И в голове происходит настоящая революция. Я все пытаюсь понять, в какой момент все пошло не так? Как я вообще до этого докатилась?

Спустя минут десять, Демид захлопывает ноутбук и подтаскивает меня к себе.

И не просто так, а со смыслом:

— Я почитал. Если аккуратно, то можно, — и трется щетиной о мою шею.

Мне сейчас не секса хочется, но я не отбиваюсь.

Я соскучилась по его рукам, его объятьям, его дыханию.

Артемьев, конечно, чурбан, но влез мне под кожу. Умудрился-таки.

И вообще, в его прикосновениях появляется нечто новое. Я чувствую себя хрустальной вазой. Демид все еще злится на меня, это ощущается скрытым напряжением в его глазах, но такой бережности в прелюдии у нас не было еще никогда. Поцелуями покрыт каждый миллиметр моего тела, а живот с особым трепетом, и я таю, плавлюсь, поддаюсь ласковым и настойчивым рукам.

Шершавые ладони стискивают мои ягодицы и раскрывают бедра. Горячее дыхание касается влажных складочек, заставляя меня задрожать. Мои пальцы сами запутываются в темных густых волосах на макушке Артемьева, когда его язык от легкого скольжения между срамных губ переходит к давлению на пульсирующий клитор.

Выгибаясь на простынях, я понимаю, что готова пару дней вести себя хорошо.

— Мне кажется, я люблю тебя, Перцевая, — доносится до меня, когда мягкие объятья оргазма принимают меня. — Возможно, это навсегда. Как и желание задушить.

Два с половиной года спустя