Рамона

– Тебя узнают, вот увидишь. Твоя красная голова слишком заметна, – заливисто рассмеявшись, подруга взъерошила мне волосы.

– Она не красная, – огрызнулась я и набросила капюшон. – Она рыжая, ясно?

– Красная, красная…

Пришлось ткнуть Сору локтем в бок.

– Хватит! Лучше давай поторопимся.

Воровато оглядываясь, мы выскользнули из узкого коридора и окунулись во тьму перехода. Лишь врожденное чутье искателей позволило не споткнуться и не покатиться кувырком, ломая руки и ноги.

Скоро я их увижу! Как долго я ждала этого момента, как часто представляла, и сегодня это наконец-то свершится. С каждым шагом радостное возбуждение усиливалось, нетерпение толкало в спину.

Здравый смысл зудел и приказывал остаться дома, пойти в святилище или мастерскую. Больше пользы будет! Но очень уж хотелось хоть одним глазком посмотреть на лестрийцев, на чужаков, детей равнин, которых я никогда раньше не видела. Интересно, у них и правда глаза светятся в темноте, а зубы и когти острые, как у хищных лесных котов? Нет, думаю, это просто выдумки сплетников.

Но все равно любопытство раздирало в клочья. А если лучшая подруга поддержала опасную затею, то надо использовать шанс и не сомневаться!

«Бездельницы!» – прозвучал в голове строгий голос матушки Этеры, но я заставила его умолкнуть.

Нечего портить настроение, ведь совсем скоро я смогу прикоснуться к запретному, приоткрыть окошко в чужой мир и заглянуть за границы великих Западных гор.

От всех этих мыслей, от волнения и предвкушения сердце радостно затрепетало.

Мы с Сорой бодро взбежали по вырубленной в скале винтовой лестнице, освещенной лишь колонией голубых цинний, и очутились на галерее. Несколько десятков голов как по команде повернулись в нашу сторону.

– Что-то неловко мне… – шепнула подруга, и я кивнула, соглашаясь.

Хорошо, что захватила плащ с капюшоном. Не хотелось, чтобы весь Антрим знал о моем неуместном любопытстве. Таким, как я, не полагается интересоваться мирской суетой. А я за свои недолгие девятнадцать лет жизни успела нарушить половину всех правил.

Стараясь больше не привлекать внимания, мы пробрались к каменным перилам – отсюда открывался хороший вид на коридор и площадку с семью вратами. Никто не давал разрешения пялиться на лестрийцев, но прямого запрета тоже не было. И, конечно, вся молодежь сбежалась сюда.

– Не терпится их увидеть…

– Где они?

– Уже скоро…

Шумная возня и сдавленные шепотки растревожили улиток цинний, и под сводами, рассеивая спасительный мрак, замерцали бирюзовые огоньки. Их называли подгорными светляками – невероятно чуткие, они вспыхивали при звуке голосов или шагов, развеивая вековечную тьму. И я бы залюбовалась чудной картиной, но сейчас внутренности сжались в комок.

Светло. Слишком светло.

Вряд ли старейшины обрадуются, разглядев столпотворение на верхней галерее. А лестрийцы так вообще примут за дикарей, что с разинутыми ртами сбежались посмотреть на невиданное зрелище.

– Проклятые улитки, чтоб их подгорные твари слопали, – ругнулась Сора, осматривая то тут, то там вспыхивающий потолок. Пещера напоминала небо, расшитое сотнями ярких созвездий. – Вот сварю из них суп, будут знать! – подруга все крутилась, задевая меня острыми локтями. Даже ей, худой и угловатой, было тесно на узком скальном балконе в толпе таких же зевак.

– Их нельзя на суп, они ядовиты. Терпи. Скоро мы их увидим, – шепнула я Соре в ухо, придерживая пальцами норовящий соскользнуть капюшон.

Она лукаво полыхнула глазами и чуть слышно усмехнулась.

– Интересно, их мужчины на самом деле так ужасны и опасны, как о них говорят? Они спят и видят, как бы соблазнить невинную горную деву?

И по ее взгляду, и по голосу стало ясно, что она вовсе не прочь быть соблазненной. Эта непоседа умудрялась для всех быть примерной девицей на выданье, которая никогда не перечит, стремится всем услужить, и лишь наедине с подругами превращается в бешеного подгорного духа.

Я закатила глаза.

– Со-ора… Хватит болтать глупости. Я готова поспорить, что они так же отзываются о нас.

– Будет тебе! – легкомысленно отозвалась та. – Недаром ведь девиц на равнину не пускают, даже на ярмарки не берут, – она покосилась на меня. – Особенно таких, как ты.

Досада стиснула горло, и не возразить, ведь это чистая правда. Не пускают, берегут, внушают страх. Конечно, из самых лучших побуждений. А Сора тоже хороша! Знает ведь, что мне нельзя и думать о ярмарках, веселье, чужаках. О мужчинах…

Особенно о них.

Но долго злиться на Сору у меня никогда не получалось, я отрешилась от ее болтовни и силой мысли заставила себя перенестись далеко отсюда. Прочь из подземной залы, туда, где пшеничные поля утекают за горизонт, а ветер танцует на просторе. В мир запретный, но оттого и желанный.

Мир, где я гуляла лишь во снах.

На равнину мы, искатели, спускаемся только в дни крупных ярмарок. Торговля – единственная точка соприкосновения с враждебным миром, полным соблазнов. Старики упорно твердят, что неокрепшим душам, особенно женским, делать там нечего.

Зато старший брат, Орм, ходит туда с отцом дважды в год! Орм мужчина, наследник и гордость рода. Не то что я. С рождения своевольная, непокорная, слишком упрямая, еще и рыжая. Одна от меня польза – пробудившийся Дар.

Пальцы крепче стиснули ограждение.

– Эй, Рамона, ты чего так дышишь?

– Все нормально.

Ну вот, снова обманываю. Узнай кто, что я не рада своему положению, заклеймят сумасшедшей. Неблагодарной. Сколько себя помню, отец и матушка Этера постоянно напоминали о долге и смирении, удобряя почву для бунта в моей мятежной душе.

Им не понять. А единственного человека, кто был на это способен, забрали к себе горы.

Сзади рассмеялись, зашикали, заворчали. Поползли возбужденные шепотки. Напряжение висело в воздухе и было почти осязаемым, сдавило голову тисками.

Меня колотило, как в лихорадке.

– А как же торжественность момента? Они хоть немного могут помолчать? Старейшины будут в ярости, если репутация холодных и благоразумных искателей пострадает.

– Начни с себя, Сора.

Подруга вздернула нос и демонстративно отвернулась. Но я знала, что она тоже не умеет долго дуться. За всю жизнь мы ни разу серьезно не поссорились. Хотя нет, в детстве отбирали друг у друга цветные камешки.

Внезапно из раздумий выдернул гул. Он прокатился по пещере мягкой волной, и одни из семи врат засветились изумрудным светом. Кристаллические конгломераты налились зеленью, удлиняясь, сливаясь, образуя фигуры самых замысловатых форм. Во все стороны поползли сияющие нити-вены, выткались на темном полотне камня, оживляя его.

Пара ударов сердца, и из чрева горного портала вынырнули первые фигуры. Среди них я узнала отца – он выглядел строго и торжественно.

Судя по взволнованному шепоту за спиной, остальные тоже не могли дождаться лестрийцев. А я вдруг испугалась! Струсила, как заяц перед волком. Ноги ослабли – сейчас упаду на пол! Вот будет потеха.

– Ой, смотри, Рамона… – Сора ухватила меня за кисть, и я подняла взгляд.

Делегация предстала перед нами во всем составе: чужаки в сопровождении нескольких старейшин, самых уважаемых людей Скального города.

Должно быть, лестрийцы решили, что их встречают с размахом и почестями. Вон сколько народу столпилось, не хватает только в ножки поклониться. Некоторые даже носы задрали. Именно такие напыщенные индюки и называют нас дикарями. Мне брат рассказывал, что люди равнин иногда толпятся у прилавков на ярмарке не для того, чтобы купить амулеты из зачарованных самоцветов, а затем, чтобы позлословить или поглазеть на искателей, как на неведомых зверюшек.

– Вон тот – точно лорд Брейгар. Сам повелитель Лестры, – еле слышно протянула подруга, намекая на высокого мужчину в плаще цвета серебра. Он был немолод, но волосы оставались темными без малейшего намека на седину.

– Великий Брейгар? – спросил мальчишка слева от нас.

– Он самый.

Да, мы тоже кое-что знали о людях за границами Западных гор. Обрывки слухов, сплетни и тихие разговоры по углам иногда лучшие источники информации.

Непонятный страх потихоньку отступал, а любопытство, напротив, поднимало голову. Сила и властность одного из четырех лордов страны чувствовалась даже на расстоянии. В том, как Брейгар держал голову, с каким достоинством осматривался, как обменялся кивком с одним из своих. Стоило признать, лестрийцы ничем не отличались от нас: две руки, две ноги, голова.

Чудовища? Глупости! Кто только такое придумал?

Раньше чужаков никогда не приглашали в Антрим. Опасались, не доверяли, берегли тайны и сокровища от жадных глаз. А я вдруг подумала, сразят ли их виды Скального города? Где еще они увидят волшебной красоты пещеры и услышат песни камней?

А звезды! В горах такие крупные и яркие звезды, что кажется, протяни руку – обожжешься.

Моя родина богата не только блеском самоцветов.

– …тот, что с белой головой, сын Брейгара? – прилетел вопрос откуда-то из-за спины.

– Не с белой, а с желтой, – тоном знатока поправила Сора, а я высмотрела в толпе юношу с волосами цвета пшеницы.

Никогда раньше не видела белокурых людей. Даже рыжие редко, но рождались, а вот светлые – никогда. Если тот парень и правда сын Брейгара, то он ничем на него не похож: тонкокостный, слишком холеный, держится не так уверенно и властно. Но серебряный плащ с вытканным на нем рисунком почти не отличается от плаща лорда. Значит, и правда сын.

– А где второй? Я слышала от брата, что у лорда двое сыновей.

Да, слышала. Вернее, подслушала. Водилась за мной такая недостойная, но довольно полезная привычка.

В тишине мой вопрос прозвучал слишком громко, и показалось, что неосторожные слова эхом пронеслись под каменными сводами.

Сердце запнулось, во рту пересохло.

Матерь Гор, сделай так, чтобы меня не узнали! А то снова влетит.

Я не слышала, о чем говорят внизу. Но видела, как отец достал светильник, и тот вспыхнул не хуже факела, загоняя тени в самые дальние углы, срывая покровы. В этот миг к отцу приблизился человек из свиты равнинного лорда и сразу приковал к себе внимание. Все остальные просто померкли на его фоне, превратились в смазанные пятна.

Я несколько раз моргнула и затаила дыхание. Прикусила губу, всматриваясь в незнакомца.

Чужак был высоким, с гордым разворотом плеч и короткими темными волосами. За спиной он носил меч – длинный и наверняка тяжелый, такой я бы даже поднять не смогла. Этот лестриец прекрасно знал, как управляться с оружием.

Он выглядел спокойным и равнодушным, как лес в безветрие. Но в то же время от него разило первобытной силой и опасностью, грацией дикого зверя. От таких людей инстинктивно стараешься держаться подальше, потому что не знаешь, чего от них ждать.

На плечах чужака лежал плащ с серебристой опушкой, спускаясь почти до пола мягкими складками. Руки с крепкими запястьями были небрежно скрещены на груди, витая цепь с амулетами обнимала крепкую шею. Лицо, тронутое легкой щетиной, бесстрастное, суровое, будто из камня вырезанное, невольно внушало уважение. И почтение.

И трепет.

Несмотря на все это, я не могла от него оторваться. Шумно втянула воздух и почувствовала, как щеки налились румянцем. Матерь Гор, прости свою безумную дочь! После я заглажу вину молитвами, принесу дары и поделюсь силами с подземным древом, а сейчас…

Посмотрю еще. Одним глазком. Только интереса ради, ведь я таких раньше не видела.

Оценю красоту и стать этого мужчины, как обычно оцениваю блестящие самоцветы – редкие и чистые. А потом забуду. Обязательно.

Чужак был занят разговором с отцом и даже не подозревал, что его бессовестно разглядывают. А потом вдруг напрягся всем телом и…

Поднял взгляд. Посмотрел поверх отцовой макушки, скользнул по рядам искателей, хищно сузив глаза.

Странное предчувствие заставило покрыться мурашками, приподняло волоски на руках. Я выдохнула и не могла вдохнуть, застыв в ожидании.

Зачем он так смотрит? Кого ищет?

В глубине души я уже знала ответ, хоть он и казался совершенно безумным. Немыслимым.

Я дрожала, но отвернуться было невозможно, будто от меня к нему протянулась незримая цепь. А после…

Наши взгляды, наконец, встретились.

Что он мог разглядеть здесь, в толпе темных фигур, на верхней галерее пещеры? И все же мы смотрели друг другу в глаза. Бесконечно долго, не мигая, и, кажется, даже не дыша. Взгляд его колол, резал по живому, вскрывая все мои постыдные мысли и тайны. А глухая тоска, которую я загнала в глубины души и разума, заворочалась разбуженным зверем, заныла, заскреблась, напоминая, что я вовсе не та, кем меня хотели видеть отец и Верховная жрица.

А потом пришло отрезвление. Оно выбило из груди воздух, и я отпрянула во мрак. Сжалась в комочек, пытаясь унять суматошное сердце.

Бах! Бах! Бах! Пульс стучал в висках, как молот.

А лестриец смотрел туда, где еще недавно торчала моя макушка. Ждал, когда высунусь, чтобы…

Что? Утащить в свое логово?

Глупости. Бред! Быть такого не может. Но, как бы я себя ни разубеждала, холод прокрался по рукам, скользнул за пазуху.

Ох, Рамона, доиграешься когда-нибудь… Но Матерь Гор сегодня была на редкость милосердна, и вскоре процессия двинулась прочь. Лестрийцы шли, чеканя шаг. Уверенно и слаженно, как люди, привыкшие к битвам. Они почти миновали пещеру Семи Врат и скрылись в тоннеле, но я все смотрела и смотрела в спину незнакомцу, будто кроме него здесь никого не было. Будто он заслонил всех собой.

Мысленно касалась плеч, трогала волосы, спину… Это длилось и длилось, как навеянный молитвами сон, как наваждение. И выдохнуть я смогла лишь тогда, когда хлопнула тяжелая дверь.

– Вы видели?

– Так глядел! А взгляд-то звериный…

– Интересно, на кого?..

– Я даже перетрусил… – тут же загомонили ребята, а Сора сжала мою руку в своей вспотевшей ладони.

– Рамона, капюшон!

Этого еще не хватало. И когда только успел соскользнуть? Упал в самый неподходящий момент, едва не раскрыв меня.

Вернув капюшон на место, я на ватных ногах двинулась к выходу. Перед глазами все стояло это лицо…

– Ох, чуть не умерла, когда он посмотрел в нашу сторону, – возбужденно затараторила Сора.

– Ага…

– Не удивлюсь, если этот лестриец и есть Зверь-из-Ущелья!

Дрожь пробежала по спине, и я передернула плечами. Мы слышали краем уха сплетни об этом человеке: он прекрасно ориентировался в горах и отлавливал беглых каторжников и прочий сброд, опасный для нас и для лестрийцев. Мой суровый отец, всегда относившийся к чужакам с презрением и недоверием, отзывался о нем уважительно. Даже несмотря на то, что Зверь-из-Ущелья был безжалостным убийцей.

Река зевак плавно текла к выходу, унося меня за собой. Со всех сторон неслись сдавленные смешки и болтовня, но я молчала и нервно грызла палец: волновалась и не могла справиться с собой. На лестнице, освещенной тревожно мигающими цинниями и гроздьями густого скального мха, запнулась и едва не упала.

Да, не мой сегодня день.

Вдруг в толпе началось волнение: у подножья лестницы дорогу преградила женская фигура в глухом жреческом платье. Она возвышалась, грозно подпирая руками бока, и казалась мраморной статуей.

– Что вы все тут забыли, бездельники?!

Точно, не мой.

– Матушка Этера? – пискнула Сора и шарахнулась в сторону, а мне захотелось провалиться на месте.

Ничего от Верховной не скроешь!

– А ну-ка брысь отсюда! – сдвинув брови, скомандовала женщина, и голос эхом прокатился по коридору.

Все быстренько прыснули в разные стороны, подруга протиснулась мимо жрицы бочком, а после тоже припустила, только пятки засверкали.

Вот предательница!

– И чем это ты занимаешься, Рамона?

Матушка Этера сразу раскусила мою маскировку и теперь готовилась обрушить на нерадивую ученицу всю мощь своего праведного гнева. Захотелось исчезнуть, сотворить врата и скрыться, но я не позволила себе и шелохнуться, даже взгляд не отвела. Смотрела на Верховную отважно и прямо.

Эх, снова быть мне наказанной.

– Тебе ли по статусу… – Матушка Этера скривила губы, – …интересоваться всякими мирскими делами? Ладно эти зеваки бестолковые, но ты! Давно пора оставить эти глупости, любопытство до добра не доводит.

– Я должна была увидеть тех, кто живет за границей великих Западных гор, – произнесла почти спокойно и равнодушно, но сердце пустилось вскачь, стоило вспомнить тот взгляд. Он словно душу наизнанку вывернул.

Ощущения были так реальны, что я не удержалась и обхватила себя за локти.

– Должна была увидеть их своими глазами, матушка.

– Должна? – брови главной жрицы взмыли вверх, оживив эмоциями каменно-спокойное лицо. – Ты слишком много себе позволяешь, Рамона, – сказала уже мягче, но покачала головой с сожалением. – Всегда делаешь то, что хочешь, а не то, что должно. Потакаешь капризам, как неразумное дитя, противишься долгу. Смири, наконец, свою мятежную душу. Этого желает Матерь Гор.

Действительно ли того желает богиня, я не знала, но решила не спорить.

– Ты нужна в святилище. Ну же, ступай! – видя мое сомнение, женщина командно взмахнула рукой и собралась гордо удалиться, но вдруг замерла, не сделав и шага.

– Что-то еще, Верховная?

– Да, Рамона, – в тишине вздох показался слишком громким. – Я понимаю твои чувства, твои порывы. Но никогда не забывай, для чего ты рождена.

Она уже очень давно не говорила со мной так просто и откровенно. Крупная ладонь с длинными пальцами легла на щеку, и я опустила веки, поддавшись почти материнскому теплу.

– Конечно, Матушка Этера.

И дала себе обещание, что теперь, с этого самого момента, точно никаких глупостей. Только служба. Только святилище и долг.

И никаких мужчин.

Тем более лестрийцев!

Реннейр

День прошел словно в тумане. Со стороны искателей это приглашение было знаком вежливости и величайшего расположения, и я не мог поверить, не мог осознать, что нахожусь в Антриме. В городе из легенд.

Он зачаровал каждого, я это видел. Как голодные уличные мальчишки, мы смотрели на головокружительную высоту пещерных сводов и таинственное мерцание ледяных озер, на высеченные из камня скульптуры, такие огромные, что их головы терялись в вековечной тьме. Глядели на вкрапления кристаллов самых разных размеров и форм, на росчерки каменных жил на стенах – они вились подобно клубкам вен, то замирая, то заходясь тревожным пульсом.

Антрим сросся со скалами, был их сердцем. И был горой – монументальной, опасной, до поры до времени спящей, как древний вулкан. Он брал начало от подземных глубин и рвался ввысь, пронзая облака. Площадки без каких-либо заграждений нависали над пропастью, башни из мерцающих самоцветов ловили солнце и рассеивали радужные блики. Искатели не боялись ни холода, ни ветра на вершинах – им помогала родовая магия и сами камни.

Я смотрел на людей, пришедших с равнин в Антрим, видел на их лицах восхищение красотой и величием города, алчность и желание владеть хотя бы частью сокровищ, и страх. Даже несмотря на то, что дети гор ни капли не воины, а убийства противны их натуре.

Мои спутники все равно боялись. Боялись и пытались подсчитать в уме, сколько могут стоить все эти богатства. Несмотря на обилие сокровищ, искатели совсем не баловали себя. Здесь нельзя было увидеть ни золотой посуды, ни пуховых перин, ни прочих предметов роскоши, что так любят холеные аристократы на моей родине. Конечно, дети гор могли себе позволить все это, но предпочитали жить в строгости – такие же суровые, как и камни, что их окружали.

С наступлением ночи покой не пришел. Что-то маячило на горизонте грозовой тучей. Сжимало грудь в каменной хватке, зудело под кожей, будто заноза, и мешало расслабиться.

Сна не было, мысли стучали в висках.

Рывком поднявшись с кровати, я натянул сапоги. Размял затекшие плечи.

– Звереныш?.. – раздался сонный голос Варди. Этот северянин имел потрясающую способность засыпать в любое время и в любом положении. – Куда собрался?

– Проветриться.

Это было ложью. В Антриме, даже в самой глубокой из пещер, была прекрасная вентиляция. Комнаты же гостей располагались на головокружительной высоте, где ветер свистел в незапертые окна и играл музыкальными подвесками из самоцветов – тонко, изысканно, звонко. Как свирельные напевы у нас на равнине.

Их называли Ночными Странниками. Наполненные магией искателей, днем они навевали сладкую послеобеденную дрему, а ночью посылали добрые сны. Как-то я подарил своей женщине такую безделушку, купил на ярмарке у Рорана, одного из старейшин Антрима.

– А я-то думал, спешишь на свидание с симпатичной антримкой, – Варди смачно зевнул.

– Я похож на дурака?

Друг был мастером неуместных шуток, но лучше уж делить комнату с ним, чем с младшим братцем. Из всей делегации отдельной спальни удостоился только лорд, но и на том спасибо. Скальный народ вполне мог устроить нас в замкнутом каменном мешке под предлогом того, что не пристало чужакам шататься по городу. Хотя я уверен, здесь у каждой стены по паре ушей и глаз, а искатели тщательно берегут свои секреты и позволят нам увидеть лишь то, что сами посчитают нужным.

– Не строй из себя недотрогу, Ренн, – пренебрежительно фыркнул северянин. – Уж я-то тебя знаю. Самые ревностные святоши на поверку оказываются отъявленными грешниками. Исключений нет.

– Не тебе судить.

Но Варди упрямо продолжал:

– Что, неужели думаешь, среди них не найдется ни одной горячей красотки? Дочери гор дикие, как степные кобылицы, но такие же страстные, – с каким-то особенным выражением произнес он и прищелкнул языком.

Я усмехнулся. Этот сумасшедший наемник ради своих прихотей готов переступить все мыслимые и немыслимые запреты, наплевать на обычаи и порядки. Мог и соблазнить одну из тех искательниц, что иногда спускаются с гор для торга на ярмарках. Но чаще от Варди женщины шарахались: улыбка, похожая на оскал, шрам через все лицо, ожерелье из волчьих клыков в лучших традициях диких северян.

Хорошие у меня друзья. Колоритные. Как говорят старики, скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.

– Подумай над моими словами. Антримки только с виду суровые, но даже камни можно растопить.

Этот дурак что, издевается? Только горных дев мне не хватает. Я уже не юнец, которому простительно заглядываться на каждое смазливое личико, и в крови которого играет жажда любовных приключений.

– Мне это не нужно.

Я замер у окна, выдолбленного в скале. Камень был теплым, шершавым и живым. По периметру комнаты вились символы, едва заметно переливающиеся в лунном свете – искатели наносили на стены печати, сберегающие тепло, поэтому даже на такой высоте можно не бояться замерзнуть. И дома у них уютные, продуманные, без лишней мишуры и показухи.

Ветер взвыл и швырнул в лицо россыпь дождевых капель. Ночь в горах была капризной и переменчивой, но всегда особенной, полной затаенной магии. Вот и сейчас казалось – что-то грядет. Что-то должно случиться.

Я усмехнулся своим мыслям, вытерся рукавом и посмотрел вниз – туда, где раскинулся город из легенд. Антрим походил на змея, что никогда не смыкает глаз, выслушивает опасность, хранит старые тайны и несметные богатства.

Готов поспорить, старейшины даже спят на мешках с золотом. Да здесь дети на улицах играют с самоцветами, как с ракушками! Только камни и металл – единственное их богатство. В неурожайные годы, когда зерна даже на равнинах не хватает, искатели вынуждены голодать. Золото и рубины в глотку не засунешь.

– Спать ложись, герой, – Варди подавил зевок и сунул нос под одеяло. – Утомили меня эти крысы горные. Сил нет.

Когда влажный воздух вконец задурил голову, я сомкнул веки. Голову наполнила блаженная пустота. И вдруг среди этой пустоты и легкости – вспышка, искра, воспоминание. Изумрудное сияние врат, пещера, усыпанная голубыми звездами, дрожь, внезапно пробежавшая по телу, как если бы его прожгли внимательным взглядом. Странные силуэты на верхнем ярусе – размытые, туманные. Лишь женское лицо самым ярким пятном.

Едва его увидел, уже не слушал голос старейшины Рорана. Просто выпал из времени и пространства. Засмотрелся.

На несколько мгновений наши глаза встретились, а потом незнакомку поглотил чернильный мрак.

Кем она была? Может, подгорным духом? Там, наверху, стояла полутьма, разбавленная лишь призрачным светом цинний. Но волосы девы я успел разглядеть. Рыжие, странные для ее народа.

Сейчас я все больше склонялся к мысли, что это был морок. После я долго ее высматривал, но она будто растворилась в воздухе. Даже если это было не видение, а дочь гор из плоти и крови, я даже имени ее не узнаю.

Уж лучше не вспоминать. Это всего лишь женщина, каких тысячи.

Когда комнату наполнил размеренный храп Варди, я вышел в полутемный коридор – здесь даже охраны не было. Хозяева не то что доверяют нам, нет. Просто у них есть более надежные соглядатаи, чем глаза человека.

Нас поселили в сети вырубленных прямо в скале переходов и комнат. Настоящий лабиринт. Но, если пройду немного, не успею ведь заблудиться? Это не попытка выведать чужие секреты, просто с детства влек недоступный Антрим, в народе про него что только ни болтали. А горы всегда были для меня местом силы.

Местом, куда я мог сбежать даже от себя.

Болезненное любопытство влекло вперед, дальше и дальше, будто там, за тем поворотом, скрыто что-то важное. А потом и за следующим. А потом все ниже, ниже, к самому сердцу горы…

Может, это духи заманивают? Если так, то мне нечего предложить, кроме своей души. Впрочем, вряд ли она придется им по вкусу. Если они, конечно, не любят соль и пепел.

В лицо подул едва ощутимый ветерок. Я огляделся.

Стены и потолок узкого хода облепили скальные улитки, хранившие под тонким панцирем нежный бирюзовый огонь – он завораживал, как колдовские огни на болоте. Но с каждым шагом цинний становилось все меньше, а оставшиеся начали гаснуть. И, когда я всерьез задумался над тем, чтобы повернуть обратно, слух уловил мимолетное движение за спиной.

Рамона

Сегодня матушка Этера бушевала как никогда – заставила меня убирать в святилище, несмотря на то, что обычно этим занимались самые маленькие сестры.

«В воспитательных целях и для блага незрелой души», – выразительно приподняла брови Верховная, намекая, что это наказание за мое любопытство.

И я послушно ползала с тряпкой и метлой, пачкаясь в пыли. Я! Та, кому доверяли участвовать в самых значимых обрядах! Отскребала вековую грязь и натирала кристаллы до блеска. Подумать только! Дожили…

А сейчас в мыслях маячила лишь уютная комната и чашка травяного отвара. В силу возраста я пока не прошла посвящение и не стала одной из старших жриц, поэтому могла жить в родном доме, а не в обители Матери Гор. Но рано или поздно придется покинуть привычное место, как бы ни было тяжело.

По телу свинцом разлилась усталость, голова и мышцы гудели. Именно это заставило меня свернуть не в тот коридор. Как-то странно получилось, ноги сами вели меня в ту сторону, где поселились люди с равнины.

Я просто немного отвлеклась, задумалась. Потеряла концентрацию.

Камень чутко реагировал на присутствие чужаков – я слышала его тихий ропот. Он разговаривал со мной и почти всегда откликался на просьбы, будь то вопрос о нахождении алмазных жил или попытка проскользнуть незамеченной мимо чуткого ока отца.

На все мои вопросы о людях с равнины и их визите он отвечал: «Не твоего ума дело».

Даже братец Орм не признавался, хотя наверняка знал.

Ну, ничего… Рано или поздно станет известно. Может, скоро нам позволят спускаться на равнины, путешествовать и уходить так далеко, как только захочется! Не опасаясь гнева старейшин и Матери Гор.

И, может, каждый из нас скоро станет чуточку свободней.

Весь день утреннее приключение будоражило фантазию и не давало покоя, тлело озорным угольком, дожидаясь, когда на него обратят внимание. И зря я гнала его прочь! Не могла, слабовольная, отказать себе в искушении посмаковать несколько мгновений, когда без стеснения глядела в глаза чужака. Так открыто, прямо, дерзко.

Взгляд, пробирающий до мурашек, прибивающий к месту.

Так на меня никто никогда не смотрел.

Воспоминание о нем жгло, и, что странно, боль была приятной. От нее тянуло внутри, хотелось продлить ее как можно дольше. Наслаждаться ею.

Я одернула себя – ну что за глупости бродят в моей дурной голове! Всего один мимолетный взгляд, а я уже размечталась.

И все же… Интересно, о чем думал в тот момент чужак? Запомнил ли он мое лицо?

Хотелось, чтобы запомнил. Словно это имело какой-то смысл, словно у нас есть шанс еще хотя бы раз встретиться. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вставал образ мужчины с темными волосами.

Все это было слишком смело, запретно, неприлично для девушки. Особенно для жрицы. За такие мысли стоило меня выпороть! Или отправить в самую темную пещеру замаливать грехи.

«Ты должна помнить, кто ты такая, – сказал внутренний голос тоном матушки Этеры. – Сосуд божественного Дара, проводник божественной воли. Негоже осквернять себя непотребными мыслями».

Я коснулась ладонями горящих щек. Глубоко вздохнула и задержала дыхание.

Образ, который пыталась прогнать из головы, никуда не ушел – напротив, наполнился красками. Так бы и стояла, путаясь в паутине ощущений, но внезапно горы шепнули о чужом присутствии.

Это точно не искатели! На них не похоже.

Страх быть обнаруженной сковал по рукам и ногам. Ладонь коснулась прохладного камня. Скользнула выше, погладила.

Я закрыла глаза, привычно сплетаясь с пульсом гор, дыша с ним в такт, пропуская через себя. Обмениваясь мыслями и теплом. С раннего детства я могла вести с горами безмолвные разговоры, поражая своими способностями родных.

Матерь вняла просьбе: огоньки цинний стали медленно затухать, погружая пещеру в почти абсолютный мрак, скрывая присутствие. Богиня, которой я ежедневно молилась, всегда была ко мне благосклонна.

Проскользну мимо тенью или нет? Тихо, как едва ощутимый ветер. Как перышко.

Но, может, хоть одним глазком взглянуть, кто это? Я буду осторожна.

Он так близко, что слышно дыхание…

Реннейр

С детства я обладал отменным слухом и чутьем. И вот сейчас – чей-то прерывистый вздох. Звуки шагов.

Тихие, как у бывалого убийцы. И такие же осторожные.

Тело, ведомое инстинктами, среагировало мгновенно – поворот, бросок, и вот я уже прижимаю к стене безымянного соглядатая.

– Что тебе нужно? – спросил, не повышая голоса и силясь рассмотреть очертания чужого лица.

Подгорная тьма лишила зрения, но обострила другие чувства. В нос ударил запах меда, сухих трав, нагретых камней и…

Женщины?

Совсем легкий, неуловимый аромат волос и кожи.

Стиснув плечи сильней, я подался вперед, проверяя, не ошибся ли? Нет, точно не ошибся. Руки тонкие и сама она маленькая, хрупкая, дышит испуганно – точно не убийца. И как я мог перепутать?

Внезапно стена пещеры у нее за спиной засияла мягким золотым светом, он обрисовал контуры сотен мелких и крупных кристаллов, выросших прямо из недр скалы, как будто серый камень превратился в гигантскую жеоду.

Я опустил голову – девушка смотрела на меня с безмолвной паникой во взгляде, словно пойманный зверек. А где-то на краю сознания мелькнула мысль, что глаза у нее – вересковый мед. Совершенно небывалые, темно-золотые, с длинными пушистыми ресницами. Светлая кожа, огненно-рыжие волосы, стекающие на грудь мягкой волной.

Это она! Живая, не видение.

– Что тебе нужно? – повторил вопрос.

Узкие ладони легли мне на грудь в попытке оттолкнуть, а в следующий миг обоих поглотил портал.

Реннейр

Острая нехватка воздуха, ослепляющий свет и толчок – нас бросило вперед, и только в момент падения я понял, что продолжаю удерживать девушку за плечи, а она цепляется за мою рубашку. Еще чуть-чуть и мы, не разнимая объятий, рухнем на камни.

Это произошло в доли мгновения и почти неосознанно. Я ухитрился каким-то немыслимым образом извернуться, чтобы не придавить девчонку, и упал на спину. А сверху – она.

Раздался то ли вздох, то ли всхлип, когда руки крепче стиснули ее ребра. Девушка уткнулась лицом мне в шею и задержала дыхание. Застыла, как пойманная мышь. Волосы ее, длинные и тяжелые, стекли на грудь и лицо, прядь пощекотала шею.

В эти наполненные напряжением мгновения я особенно остро ощутил близость и тепло чужого тела.

– Я думал, ты мне привиделась, – выдохнул ей в макушку.

Она вздрогнула, будто только сейчас поняла, что произошло. С силой, неожиданной для такого хрупкого создания, вырвалась из хватки и отскочила назад, спиной прижалась к обломку скалы. Перепугалась.

Свет полной луны мягко обрисовал ее лицо.

– Ты создала врата?

Она молчала, глядя на меня исподлобья. Красивая, юная. Одета в темную рубашку и полотняные штаны, плотно облегающие бедра. Лестрийки бы удавились, чем надели нечто подобное, а на ней наряд смотрелся удивительно гармонично.

– Думал, ты подгорный дух, – произнес с усмешкой, так и не дождавшись ответа. А потом приподнялся на локтях. – Хотя для духа ты слишком тяжелая и мягкая.

Пока девушка растерянно хлопала глазами, пытаясь переварить мои слова, я успел встать на ноги. Вокруг не было ни души, только ветер шелестел стеблями высохшего под летним солнцем денника. Горная гряда тянулась вдаль, насколько хватало взгляда, а слева, шагах в десяти, чернел провал, окаймленный густыми зарослями рододендрона. Сомкнутые бутоны раскачивались в такт ветру, наполняя воздух сладко-терпким ароматом.

Отличное место, лучше не придумаешь. Если бы нас выбросило чуть дальше…

Занятый своими мыслями, я не сразу понял, что рыжая девица собралась оставить меня бог знает где без шанса вернуться. Она вжалась в камень обеими руками, и в тот миг, когда под пальцами вспыхнули золотые кристаллы врат, я бросился вперед.

Дурак!

Недаром старики твердили: где магия, там зло. А дети гор обменяли сердца на Дар, и теперь у них под ребрами холодные камни.

– А ну-ка стой! – я дернул ее за локоть и развернул к себе лицом.

Рамона

– Что за шутки? Куда ты меня затащила? Отвечай, – на щеках, тронутых щетиной, заиграли желваки, губы сжались, а пальцы обхватили запястья – не вырваться.

Он выглядел по-настоящему разъяренным, как зверь.

Сначала безошибочно учуял во тьме, напугав до колик, потом подставился, обеспечив мне мягкое падение, а теперь смотрел так, будто раздумывал, каким способом будет меня пытать.

Не укладывалось в голове, как и зачем горы свели наши дороги, направили меня к нему, а его ко мне? Все совпало с точностью до мгновения, а ведь мы могли просто разминуться в бесконечной сети коридоров.

И надо было все испортить, когда я позорно струсила, сглупила и бросилась бежать. Если бы получилось, он бы остался здесь один, и за неделю бы до Антрима не добрался. Врата выбросили нас далеко на юге, а почему так получилось – понятия не имею! Чужак теперь вправе думать обо мне худшее.

И не только думать, но и сделать, ведь мы здесь совершенно одни.

Коленки затряслись от страха, и медленно-медленно я подняла взгляд, посмотрела ему в лицо. Пронеслась совершенно ненужная мысль: вблизи он еще красивей, этот лестриец.

В оглушительной тишине вдруг стало слышно, как бахает кровь в висках. Язык прилип к нёбу, во рту пересохло, а я все смотрела в темные зрачки напротив – бездонные, как колодцы. И глаза у него светлые. Голубые? Серые?

Он молчал. Ждал ответа и рук не разжимал.

Еще никто и никогда не стоял ко мне так близко. А происходящее сейчас было так непривычно, так странно… и волнительно до похолодевших пальцев и пересохших губ.

Я боялась дышать его запахом – раскаленной дороги и ветра, стали и выделанной кожи. Запахом чужого мужчины. Боялась ненароком коснуться его груди своей, а он будто нарочно наклонился ниже.

Такой большой! И сильный. Много сильнее меня – я в этом убедилась, когда он вжимал меня руками в свою грудь – твердую, как камень.

Мурашки горячей волной скользнули по спине.

Лестриец шумно втянул носом воздух и поднялся ладонями выше, комкая рубашку. По локтям, плечам. Встряхнул несильно.

– Ну, ты что, язык проглотила? Что все это значит?

– Я… сама не знаю… – шепнула на выдохе и снова встретилась с ним взглядом.

Обожглась им.

– Что значит, не знаешь? – он изогнул бровь. – Говори, не бойся, – и добавил мрачно: – Убивать не стану.

В подтверждение своих слов убрал руки и сделал шаг назад. Я привалилась плечом к скале, перевела дух.

– Я не собиралась уводить тебя за собой. Ты сам прошел за мной сквозь врата, – произнесла, глядя на носки своих ботинок. Сейчас они казались такими интересными.

– Невозможно, – отрезал лестриец. – Без желания искателя я не мог их пройти. Это все знают.

– Но я этого не желала. Я… просто испугалась.

Чужак молчал. Ждал оправданий.

Он не был похож на наших мужчин: коренастых, мощных, как горы, и суровых, как камни. Они редко смеялись и почти не умели веселиться – жизнь, полная тяжелого труда на рудниках, омытая постоянными дождями и овеянная сырыми туманами, отпечаталась на лицах. Искатели были понятными, привычными. И очень скучными.

А лестриец скучным не выглядел. Он походил на лесного хищника, тихого и проворного, гибкого, как молодое дерево. От него веяло угрозой и непостоянством, как от весеннего ветра в горах.

Молодец я. Нашла приключения на свою голову! Или не на голову, а на ту часть, что ниже поясницы.

Чуть сощурив глаза и склонив голову набок, чужак разглядывал меня, словно пытался залезть в голову и прочитать мысли. Поза его была расслабленной, но я чувствовала – все это ложь. Стоит сделать хоть одно неосторожное движение…

– Я тебе не верю.

Сердце упало в пятки, но я лишь выше вздернула подбородок.

– Зачем мне это было нужно? Я не…

– Зачем? – лестриец потер подбородок, изображая задумчивость. – Например, позабавиться с чужаком. Говорят, горные девы заманивают мужчин, посмевших забраться в их владения, а потом сталкивают в пропасть. Или приносят в жертву Матери Гор…

– Нет! – я замотала головой. Что он такое придумал?! – Нет-нет-нет! Клянусь, у меня и в мыслях такого не было! Поверь, лестриец!

Я будто ступила на тонкую грань и балансировала на ней, в любой момент готовая сорваться.

– Реннейр.

– Что?

– Реннейр – это мое имя.

Меня будто ударили в грудь, выбив весь воздух. И я застыла, прислушиваясь, как внутри дрогнула струна, задетая отзвуками этого имени.

– Рен… нейр, – распробовала, как сладкий вересковый мед, покатала на языке. – А ты случайно не Зверь-из-Ущелья?

Вопрос прозвучал слишком бестактно. Вечно ляпаю, не подумав!

Но чужак не рассердился, напротив, сделал то, чего я не ожидала – запрокинул голову и коротко рассмеялся.

А смех у него приятный. Негромкий, бархатистый. И на щеке ямочка появилась. Но все равно расслабляться рано! Даже кошки играют с мышами перед тем, как разорвать на клочки. А этот человек и близко не похож на сытого ленивого кота.

– Какая ты забавная, дочь гор, – успокоившись, произнес Реннейр, и взгляд его смягчился. – Возможно, ты действительно не лжешь.

– Я и не думала лгать!

Ужасно хотелось, чтобы он поверил. В голос я вложила всю искренность и даже прижала руку к сердцу.

– Веришь?

– Старинный жест, которым говорящий клянется в честности. И если он солжет, его сердце в тот же миг остановится, – Реннейр задержал внимательный взгляд на моей груди и вздернул бровь. – Только говорят, что у искателей вместо сердца камень.

Если сперва и от слов, и от взгляда бросило в жар, то теперь пробрало холодом. Неужели люди с равнин и правда в это верят?

Верят в то, что мы бессердечные? Что заманиваем чужаков и убиваем забавы ради?

– Это ложь! – я даже ногой притопнула от избытка чувств. – Есть у меня сердце. Настоящее. Оно бьется!

Не станет же лестриец проверять?

Я вдруг представила в красках, как может выглядеть это самое проверяние. Фантазия нарисовала все это так явно, что я даже почувствовала чужое прикосновение к коже. Там, где так неровно застучало-заколотилось сердце.

А руки у него наверняка закалены в боях, такие переломят, как тростинку. Закатанные до локтей рукава открывали развитые предплечья с дорожками вен. Идеальные, словно над ними поработал резчик по камню.

Если сравнивать Реннейра и брата, то Орм тоже сильный здоровый мужчина, но у него руки-кувалды, и сам он похож на кузнечную заготовку. А этот – до блеска отполированный клинок.

Говорят, люди равнин все время сражаются. Говорят, они губят все, к чему прикоснутся.

– Почему ты так странно смотришь? – спросил с усмешкой.

– Как смотрю?

– Так, будто я – сундук с самоцветами.

Кровь ударила в лицо, и щеки запунцовели.

Как-как? Сундук с самоцветами? Это значит… с алчным блеском в глазах? С желанием запустить руки и сжимать в горстях блестящие камни, наслаждаясь гладкостью и безупречностью формы?

О, Матерь Гор. Вот позорище!

– Я не настолько люблю самоцветы… Точнее, люблю… но не больше людей.

Мысли путались, а язык молол чушь. Но чужак не смеялся, только смотрел внимательно. Так мы и застыли друг напротив друга, разделенные полосой лунного света – глаза в глаза.

Слышит ли он, как зазвенел воздух между нами? Как в глубине земли задрожали ветви священного древа, а по венам потекло расплавленное серебро – обжигающе-горячее.

Волшебство момента было столь хрупким, что казалось, любой звук сотрет его без следа. Даже ветер задержал дыхание, и звезды перестали моргать. Ночь сомкнула усталые веки, оставив нас только вдвоем.

– Как тебя зовут? – он нарушил молчание первым.

– Рамона. Из дома Алого Камня.

Реннейр дернул краешком рта, будто хотел что-то сказать, но передумал. Опустился на камень и упер локти в колени.

– Значит, Рамона, – из уст этого человека мое имя прозвучало по-особенному. – И все-таки, почему я здесь?

– Я ведь говорила, что не знаю.

Я и правда не знала. Даже догадок не было.

– Я не искатель, у меня нет власти проходить сквозь врата. Я хочу узнать ответ на свой вопрос.

Да что он заладил! В груди заворочалась злость. На свою оплошность, на его любопытство. На то, что вдруг оказалась беспомощной, как котенок.

– Если бы я знала, я бы ответила!

– Может, ты не отдаешь себе отчета в том, что ты хотела, чтобы я последовал за тобой?

Он что, издевается? Точно! У него это на лице написано. Вот только меня муштровала матушка Этера, я без боя не сдамся!

– Ну и самомнение у тебя, чужак. Ты думаешь, я настолько легкомысленна, чтобы…

О да, легкомысленна – не то слово. И легковерна.

– …чтобы пожелать оказаться наедине с мужчиной?

«А почему бы и нет?» – внутренний голос, кажется, в сговоре с ним. Зудит, как назойливая муха.

– …ночью, вдали от всех… – Воздуха не хватало. Приходилось жадно глотать его, чтобы закончить фразу. – Чтобы он…

Чтобы что?

Лестриец никак не желал опускать свой звериный взгляд и сбивал с праведного пути.

Все вокруг казалось небывалым: этот странный возмутительный разговор, тихая ночь, укрывшая горы синей вуалью. Эта ночь глушила все звуки, кроме наших голосов и дыхания. Словно не осталось никого, кроме нас. Дети разных миров осторожно, нащупывая брод, пытались сблизиться и понять друг друга, но сталкивались и разлетались, как камни.

А потом Реннейр шагнул ко мне.

Реннейр

– Ты не похожа на других искателей.

Я Бездна знает где в компании чужачки, но, вопреки ее глупой попытке сбежать и бросить меня здесь, не видел угрозы. Я отнесся к ней не как к части закрытого народа, презирающего и смотрящего на нас с высоты неприступных гор, будто мы копошащиеся в мусорной куче муравьи.

Пожалуй, сейчас я воспринимал ее просто как женщину. Растерянную, смущенную, но за робостью которой скрывалась неуемная жажда познания. И жажда эта была хорошо мне знакома.

– Да, я немного странная. Отец говорит, что моя бабушка была упрямой и непокорной. Я в нее пошла. – И Рамона коснулась волос, собрала их двумя руками, плавным жестом перекинула на грудь. Прошлась пальцами по всей длине. – Жаль, что она умерла еще до моего рождения.

Я поймал себя на том, что с жадностью смотрю, как открывается шея и ключицы, как антримка перебирает локоны…

– …думаю, мы бы с ней поладили.

Каковы они на ощупь? Наверняка мягкие и гладкие, пахнут цветами и медом.

– Значит, ты тоже упрямая? И непокорная?

…и как красиво огненные пряди смотрелись бы в горсти.

Дыхание перехватило, словно горло сжали стальные тиски. О чем я, дери меня Отец всех Равнин, сейчас думаю? Явно не о том, о чем следует. Сам ведь недавно ворчал на Варди за дурацкие намеки.

Лицемер ты, Ренн. Как говорит брат – грязное пятно на династии.

– Ты и так узнал обо мне слишком много, – она вновь подняла свои внимательные, проникающие в душу глаза.

Увидеть бы ее при свете дня. Это сейчас, когда ночь опустилась на горы, все выглядит слишком чувственным и не в меру таинственным, а старые правила и запреты отходят в туман.

– А сам на мой вопрос не ответил.

– О чем ты, дочь гор?

Набравшись смелости, она выдохнула:

– Это ты Зверь-из-Ущелья? Скажи, Рен-нейр. Тогда и я расскажу о себе больше.

Надо же, как быстро осмелела. Только ведь тряслась, как осиновый лист, будто я правда мог причинить ей зло.

А мог ли?

Дева опустилась на камень, закинув ногу на ногу, совсем как мужчина. Но ни это, ни возмутительная по меркам Лестры одежда не делали Рамону из дома Алого Камня похожей на паренька. Даже слепой не перепутает.

– Мне нечего тебе ответить. Думай как хочешь.

И дался ей этот Зверь! Не люблю свое прозвище, уже оскомину набило. Да и воспоминания с ним связаны не самые приятные.

– Какой упрямый лестриец мне попался, – она качнула головой.

– Так попробуй поймать другого.

А вот это рискованно. Повстречайся она Варди или Демейрару… Или отцу…

Пальцы хрустнули, сжимаясь в кулаки. Я окинул ее взглядом от макушки до пят.

Хороша, даже слишком. Да, пусть она чужачка, дочь гор, но я ведь не слепой, не старик столетний! Женская красота всегда мне глаз цепляла. А она не просто красива, она необычна. На таких мужчины шеи сворачивают, руки друг другу ломают. Было в ней что-то такое – тянуло, как костер в зимнюю ночь, как свет маяка.

Если верить сказаниям, горная дева заплатила сердцем за магию. Но Рамона так искренне клялась, что это выдумки, что я не мог ей не поверить.

А ветер тем временем стих. Он прислушивался, наблюдал. И цветы пахли так сладко и приторно… Если наклониться к ней, можно почувствовать аромат нагретых камней, сухой травы, меда и вереска.

Я усмехнулся и потер пальцами виски. Колдовство какое-то! Влияние Антрима, не иначе.

– Реннейр?.. – Показалось, что глаза цвета сосновой смолы вспыхнули. Совершенно небывалый, нечеловеческий цвет.

Интересно, на солнце они становятся золотыми, как у драконов из старых легенд?

– Какая все-таки странная встреча, – произнес и ощупал взглядом тонкую шею в вырезе рубашки, ключицы, рот.

Она тоже не сводила с меня глаз – пытливых, любопытных. Тело сковала странная слабость, и я не сразу заметил, как туча заслонила полнеба. Лицо Рамоны скрыла темнота.

– Только что мне ждать от этой встречи?

– Я задаюсь тем же вопросом, лестриец.

– Может, это происки подгорных духов? Или вашей Матери?

Я не слишком верил в старые предания, хотя у нас в Лестре было много культов самых разных богов. Если можно так сказать, я выбивался. Был белой вороной. Рассчитывал лишь на силу хорошего клинка и правильного слова.

– Ты тоже думаешь, что мы столкнулись неслучайно?

– Я не верю в знаки судьбы. Все это чушь.

Лицо ее вытянулось, а губы недовольно поджались. Пусть лучше обижается на грубые слова, чем забивает голову глупостями. Мало ли… Она хоть и антримка, но все-таки женщина. Молодая и впечатлительная. Надумает еще невесть что.

– Почему ты так решил, Реннейр?

– Можно просто Ренн.

Я позволил это ей только потому, что мое полное имя Рамона произносила слишком чарующе. Тягуче и медленно, будто размазывала мед по ломтю хлеба, прежде чем откусить кусочек.

– Ты спросила, почему? Да потому что насмотрелся на людей, которые предпочитают думать не головой, а другим местом. И все свои несчастья на судьбу скидывать.

Горная дева фыркнула.

– Странный ты, Ренн. А мы, искатели, очень даже верим в судьбу.

– И божественную волю?

Она ничего не ответила, только плечи почему-то сникли. Рамона обхватила их руками, отвела взгляд.

Не хочет продолжать? Что ж, ладно. Уважаю ее желание и признаю, что разговор с ней начал приносить удовольствие. Будто приоткрываешь завесу в скрытый от всех, таинственный мир.

– Расскажи мне про врата. Я видел: ты создала их из ничего.

Рамона

Он говорил серьезным тоном совершенно возмутительные вещи! Такие, как Ренн, не верят ни во что и ни в кого, кроме себя. Не доверяют никому и все время ждут удара в спину.

– Я всегда думал, что врата расположены в определенных местах, как в той пещере, куда мы сегодня прибыли.

Он взъерошил волосы и сел прямо на землю, в волнующей близости от моих ног. Уставился вопросительно. А я замерла, прислушиваясь к ощущениям тела, к бегущей по венам крови, к участившемуся дыханию.

– Да, это правда, – голос сел, и я откашлялась. – У нас есть карты, на которых отмечены все врата Западных гор и их маршруты, но я… – я заколебалась: сказать или нет? – …умею их создавать и перемещаться туда, куда пожелаю. Это можем делать только я и матушка Этера. Были еще и другие: старейшины, жрицы… но они умерли давно. Врата отнимают много сил, особенно когда проводишь кого-то. Поэтому я создаю их нечасто, пользуюсь теми, что уже есть. Они, в отличие от моих, стабильны и не меняют маршруты даже при большом желании.

Надеюсь, я не совершила ошибку? Вдруг я и правда слишком доверчива?

– Твой Дар силен.

– Все так говорят. Обычно врата приводили меня туда, куда нужно, но иногда выбрасывали в совершенно неожиданных местах. Редко. Очень редко. И сегодня что-то пошло не так, как будто ты изменил точку назначения.

Ренн усмехнулся.

– Этого не может быть.

– Много ты понимаешь, – буркнула я.

Он мне не верит! И как убедить этого упрямого лестрийца? Сам вмешался, что-то сотворил с моей магией, вот и нас вышвырнуло непонятно где, хотя целилась я, между прочим, в свою комнату. В свою скромную девичью спальню, где не место всяким… чужакам.

А что, если бы нас закинуло туда? У меня ведь постель не убрана, в сундуках кавардак!

Ох, Матерь Гор, я опять краснею? И хорошо, что лунного света недостаточно, чтобы Ренн увидел горящие щеки.

Мне ужасно хотелось расспросить его обо всем: как живут там, внизу, чем дышат, во что верят. Верят простые люди, а не такие, как он. Вопросы вились в голове нескончаемой вереницей, хотелось впитывать новые впечатления жадно, как губка. Правильней было бы закрыть рот на замок или вообще прочь бежать, но даже шевельнуться нельзя. Никак не получается: от пристального, выжидающего взгляда цепенеют ноги. Сердце стучит в районе горла. И хочется продлить этот момент откровения – мир, долгое время бывший под запретом, мир притягательный и манящий, ожил для меня в обличье этого человека.

Ох, если бы кто-то узнал мои мысли, закидал бы камнями. Даже милосердная Матерь Гор отвернулась бы от меня – жрицам непростительна мирская слабость.

Слабость губительна. Как пропасть – глубока.

– Рамона? – тихий шепот, как шелест ветра. Или то горы говорят со мной его голосом?

И вдруг со мной начало твориться что-то странное… То, от чего искателей, особенно жриц, предостерегали мудрые старики. Я смотрела перед собой как сквозь плохо отполированную линзу: очертания плыли и сливались, пространство ускользало. Наверное, я совсем потеряла счет времени – это было похоже на транс, в который я впадала в святилище.

Внезапно камень в плетеном очелье ожил и потеплел, а голову повело, как от хмельного напитка, – стало вдруг так хорошо, так упоительно, словно ветви подземного древа оплели меня теплыми лентами и уложили в колыбель. Пульс камней вторил биению сердца, сплетаясь с ним воедино. Веки налились тяжестью – не поднять. Руки упали вдоль тела, и я совершенно перестала понимать, кто я и где я.

Древо потянуло мою магию, мой Дар. Не так, как в святилище Матери Гор, где я добровольно делилась своими силами. Обязательный ритуал, который поддерживал защиту Антрима. Безобидный, просто немного утомительный. Но сейчас мой источник был вспорот без спроса.

Кровавый камень, вплетенный в очелье, жег лоб раскаленным клеймом. Голова гудела, в ушах шумела кровь.

И вдруг – внезапная легкость, словно летишь вниз, раскинув руки. Недовольно ворча, горы отпустили свою дочь. Жадные каменные исполины оставили меня в покое до поры до времени.

– Рамона! – легкая пощечина вернула меня в реальность, и я увидела нависающего надо мной Ренна. – Что с тобой? Тебе дурно?

Он был встревожен. Хмурился и дышал тяжело, сжимая в кулаке мой амулет. Видимо, сорвал его, когда понял, что причина в нем.

– Это все каменное древо, – шепнула я, отворачиваясь.

Реннейр коснулся щеки и заставил посмотреть ему в лицо.

– Ты впала в беспамятство, едва на землю не свалилась, я еле успел поймать. Не знаю, о каком древе ты говоришь, но оно явно опасно.

Теплые, загрубевшие от оружия пальцы не давали вырваться, а я старалась не представлять, как эти самые руки подхватывали меня и опускали на траву.

– Все в порядке. Так бывает, когда… – выдавила с трудом, будто и голос, и тело разом перестали меня слушаться.

– Когда?.. – Ренн приподнял брови, намекая, что неплохо было бы продолжить рассказ, но слова стояли в горле комом, а сердце отчаянно колотилось в ребра.

Не могла я признаться, что горы, камни и то, что скрыто в их недрах, чутко улавливают всплески самых сильных эмоций и не могут отказать себе в удовольствии подкормиться от нас. Поэтому искатели с ранних лет учатся контролировать себя и сдерживать губительные порывы. А сегодня меня чуть не смыло волной и не утянуло на самое дно.

Страшно? Немного. Но я бы не позволила каменным исполинам выпить меня без остатка, я бы сумела вырваться. Просто все случилось слишком неожиданно, я не знала, что встреча с лестрийцем заставит меня испытать такие эмоции. А ведь на эмоциях и чувствах и завязана вся магия.

– Прости, этого я сказать не могу.

Он очертил взглядом контуры моего лица и, наконец, отстранился. В задумчивости подпер колено кулаком, вокруг которого было обернуто мое очелье. Совершенно случайно коснулся его твердыми губами.

Я перекатилась на бок, не торопясь подниматься и не в силах отвести глаз от этой картины. Голова все еще немного плыла.

В свете луны и звезд профиль чужака казался резким, но таким правильным.

– Тогда ответь, ты – жрица Матери Гор?

Он вытянул руку, собирая кровавым камнем звездный свет, всматриваясь в его алые глубины и принимая мое молчание за согласие.

– Неразумное дитя, – произнес с сочувствием и протянул мне очелье. – Никогда не доверяй незнакомцам.

Слова его царапнули осколком стекла, и я вцепилась в конец плетеного шнура. Села, притянув ноги к груди и уложив на колени подбородок, как будто хотела спрятаться.

– Я вовсе не неразумная. И тем более не дитя.

– Я бы поспорил, но мне лень, – он разжал хватку, и мой амулет змеей скользнул вниз. Я сплела его сама много лет назад, как только узнала, что стану жрицей – такова традиция.

– Что случилось, лестриец? Новость о том, что я Каменная жрица, тебя не порадовала?

Горечь осела на губах каплями полыни. Захотелось стереть ее рукавом, но я не шевельнулась – глядела, как меняется его лицо. То тонет во мраке, то белеет в сиянии луны. Воздух был таким густым, насыщенным влажным ароматом ночных цветов и терпких летних трав, что можно было собрать его в горсть.

Мы сидели так близко друг к другу, что я могла коснуться его носком ботинка. Или положить ладонь на плечо. После неожиданного обморока меня все еще потряхивало.

– Никогда не доверяй незнакомцам, – повторил Ренн задумчиво, и усмешка вспорола сурово сжатый рот. – У нашего народа есть легенда. Одна старая и странная легенда, которую странствующие барды разносят из города в город. Она гласит, что однажды жрица Матери Гор родит дитя от человека с равнины. Этот ребенок вернет нам утраченную магию, но…

Он красноречиво поглядел мне в глаза.

– Но… что? – выдавила я, заикаясь. Что-то чужое, пугающее, дикое рождалось во мне. Яд, что хуже дурмана и опасней цикуты, – от него не будет спасенья.

– …рухнет весь заведенный порядок. Магия – это сила, это огромная власть. Знаешь, почему искатели так ревностно оберегают своих женщин от чужаков? Особенно жриц, – сейчас он смотрел с сочувствием, или мне показалось? Свет луны слишком неверен. – Потому что соблазн похитить одну из них и зачать с ней ребенка может оказаться слишком велик. Лестрийцы суеверны, а еще жадны до власти, богатства и любви.

Взгляд человека напротив был темен, как самая глухая ночь. И вдруг пришло осознание, ударило ножом по нервам. Он увидел это, прочел все эмоции во взгляде.

– Не бойся, я тебя не трону, – голос его прозвучал глухо и устало. – Но остерегайся моих собратьев, Каменная жрица. Они могут быть жестоки.

Я смотрела на него и пыталась понять: говорит Реннейр всерьез или шутит. Нет, не похоже на шутку. В глазах, внимательных и серьезных, ни капли веселья.

– Почему я ничего не слышала об этой легенде? – спросила, совладав с волнением и крепче сжимая пальцы.

– Возможно, потому что это просто чушь, недостойная внимания, – он пожал плечами. – Так называемые прорицатели любят пудрить народу мозги, а дураки и верят.

– Может, и не чушь. – Мысли завертелись со скоростью шлифовального круга. Сумбур. Просто полный сумбур! – А ты, выходит, не такой, как другие лестрийцы? Тебе не нужна власть и все остальное?

– Я насмотрелся на то, как власть превращает человека в… – должно быть, он хотел сказать что-то грубое, но вовремя опомнился. – Не имеет значения.

– И тебя не влекла возможность?

– Нет.

Реннейр

Всю жизнь я имел счастье наблюдать, как лорд Брейгар распоряжается властью. Даже если в далекой юности он был другим, то сейчас от этого человека не осталось ничего.

Рамона сидела напротив, затаив дыхание и распахнув глаза. Чужачка с красивым именем, юная, любопытная и совершенно неискушенная. Признаю, в какой-то момент у меня промелькнула мысль о заговоре искателей, но почти сразу разбилась об искренность этой девушки.

Она еще не научилась лгать.

Как я это понял? Не знаю. Прочитал в глазах, наверное. Я назвал антримку глупым ребенком. Сколько ей лет? Восемнадцать-двадцать? Обычно к этому возрасту мои соплеменницы, как и женщины искателей, уже имеют мужа и парочку детишек, какой-никакой опыт и лицо с печатью забот и жизненных тягот. А от этой веяло легкостью, будто она стояла выше мирских проблем.

Каменная жрица. Я знал о ее народе немногим больше других лестрийцев, случалось и раньше встречать служительниц Матери Гор, но все они отличались суровостью и сдержанностью, иногда отрешенностью. Это уважаемая каста среди искателей, вторая после старейшин.

И этот ее обморок – результат использования Дара? В первый момент я даже не понял, что с ней. Показалось, что она начала засыпать, но, когда хрупкое девичье тело стало крениться вбок, я еле успел ее подхватить. Проклятый камень у нее на лбу источал жар, и, особо не думая, я поспешил сорвать украшение.

Странно, но это помогло. Она что-то говорила о каменном древе, а у меня в голове всплыла глупая легенда, в которую истово верил мой отец. Не знаю, кто дернул меня за язык, но я рассказал ее этой жрице.

А сейчас Рамона старательно отводила взгляд. Смутилась, наверное, я слишком внимательно ее разглядывал. Стянула пальцами воротник рубашки и отодвинулась, прислонилась спиной к камню.

– Я слишком мало знаю о вашем народе…

– Тебе же лучше, поверь.

Она недовольно полыхнула глазами.

– Нет, не лучше. Как можно спокойно спать, когда мир вокруг так огромен, загадочен! Разве мы живем не затем, чтобы его познать?

– Один мудрец сказал, что знания приносят лишь печаль.

– Ты что, смеешься надо мной, лестриец?! Хочешь сказать, что лучше оставаться зашоренной дурочкой?

Ее негодование было таким горячим и искренним, что я не выдержал и усмехнулся.

– Ты хочешь открытий? Как те мужи, что бросают свой дом, чтобы сесть на корабль и отправиться в бесконечное плаванье, даже не зная, вернутся ли живыми?

– Я даже моря ни разу не видела, а кораблей тем более. Только на картинках, – она заправила за ухо прядь волос и вздохнула. – Это такие огромные деревянные коробки под парусами. Хотела бы я… поплавать на них.

– Возможно, когда-нибудь у тебя получится.

Рамона махнула рукой и подтянула колени к груди.

– А-ах! Если мы так и будем прятаться за стеной и дрожать от одной только мысли, чтобы высунуть нос наружу, то я так и умру, не повидав и десятой доли всех чудес. Даже сходить в вашу Лестру на ярмарку для меня нереально.

– Там и смотреть нечего. Во время ярмарок в городе шатаются приезжие, грабеж процветает, несмотря ни на какие меры, улицы заполняет пьянь и искатели приключений. Милым девушкам там не место.

– Ну вот. Теперь ты тоже считаешь, что можешь учить меня. – Крылья тонкого носа раздувались от негодования, и Рамона была похожа на маленького, но очень злого зверька. На ежа? Или белку, у которой отобрали орех?

Она упрямо сдвинула брови на переносице и запыхтела. Готов поспорить, щеки ее полыхают огнем: у всех рыжих кожа тонкая и чувствительная. Особенно у девушек.

– Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о моем народе. Он погряз в страхах, старики трясутся за каждый самоцвет, подозревая врага в любом за границами Антрима. А тем временем мы выр… – она внезапно замолчала и поглядела на меня искоса. – Я начинаю думать, что твое пророчество вовсе не чушь, а правда. Просто его от нас скрыли. Я помню книгу, в которой…

– Да что ты говоришь, Рамона из Алого Камня? – вопрос прозвучал едко и саркастично.

В мгновение ока преодолев расстояние между нами, я впечатал ладони в камень по обе стороны от ее лица. Надо отдать жрице должное – даже не дернулась, только глаза распахнула шире, а зубы стиснула.

Наверное, взгляд у меня все-таки безумный.

– Даже не думай об этом.

– Я только…

– О, боги! Зачем я тебе вообще об этом сказал? Еще захочешь связаться с каким-нибудь лестрийцем и… – внезапно я замолчал.

Напряжение натянулось между нами так, что воздух, казалось, заискрил. Она взмахнула рукой, будто собираясь отвесить пощечину, но вместо этого сжала пальцы в кулак и медленно опустила на колени.

– Я ни о чем таком не думала! Ты просто ужасен, – прошептала сердито.

Знаю. Меня не раз упрекали за злой язык.

– Пожалуй, ты права, – добавил невозмутимо. – И да, это я Зверь-из-Ущелья.

Зверь-из-Ущелья.

Тот, от кого отворачиваются жеманные аристократы, боясь, как бы я не запачкал их своей грязью. И дочерям наказывают: не подходите к нему, даже в его сторону не смотрите. Этот человек не достоин стоять с нами рядом, он позор на семейном древе. Он ненормальный. В его венах течет порченая кровь.

– Я всего лишь хочу тебя предупредить, любопытная и доверчивая девочка, чтобы держалась от наших подальше. Не следила, не подходила, не разговаривала. Ты не думала, что я могу убить тебя? Или еще как-то обидеть?

Рамона молчала. Девичьи колени упирались мне в грудь, от чужого тепла не спасал даже слой одежды. Мы находились слишком близко друг к другу, сейчас я нарушал все мыслимые и немыслимые правила приличия.

– Ты бы этого не сделал, – прошептала, не опуская глаз. – Ты пообещал, что не причинишь мне вреда.

– И ты поверила?

Я наклонился чуть ниже, и в ноздри проник аромат ее кожи и волос без намека на притирания, которые так любят лестрийки. По мне, так от них вонь несусветная. Будь на моем месте кто-то другой, особенно верящий в глупые пророчества, то мог уже уложить Рамону на спину и сорвать эти темные тряпки. Потом сказали бы, что сама виновата. Заманила своей красотой, глазами, голосом.

Не стоит перегибать палку, я всегда старался думать головой.

– Да. Я поверила тебе.

Не стыдно, Ренн, вести себя, как скотина?

И вдруг – прикосновение пальцев к подбородку. Рамона из дома Алого Камня вынудила меня посмотреть ей в лицо, и я, странное дело, повиновался.

– Что ты делаешь? – процедил сквозь зубы, но руку ее не сбросил. Не смог.

Просто глядел на нее и видел, как тяжело вздымается грудь, как бьется жилка на шее.

Да эта чужачка такая же ненормальная, как и я! Показалось, что камень сейчас раскрошится под моими ладонями, так сильно на него надавил.

– Хочу рассмотреть тебя, лестриец.

– Зачем? – я перехватил запястье и накрыл тонкие пальцы своими.

– Хочу понять, какого цвета твои глаза. Такие светлые… никогда таких не видела, – завороженно прошептала она.

– Я что, неведомая зверушка для изучения?

– Вы совсем… совершенно, абсолютно не отличаетесь от нас, – тихо-тихо, будто кто-то мог подслушать, произнесла Рамона. – А в детстве я представляла вас почти чудовищами.

– Очень лестно, спасибо.

– Мы все произошли от одного семени, – продолжила она. – Но я все равно не должна была быть там, в пещере Семи Врат. Не должна была смотреть на вас. Не должна быть здесь, с тобой.

Слова ее были похожи на заговор, иначе как объяснить то, что я внимательно ловил каждый звук? Смотрел, как шевелятся губы.

На что будет похож ее поцелуй? Потеряю ли я после него душу?

– Конечно, не должна. И я не должен сейчас с тобой разговаривать, – поборов искушение, ставшее почти неподъемным, отпустил ее руку.

Показалось, или и правда на лице жрицы отразилась досада?

– Но так вышло, что мы встретились. Может, на то была воля Матери Гор? – она набрала в грудь побольше воздуха, будто собиралась с разбегу броситься в ледяную воду. – Расскажи мне о своем мире! Пожалуйста… Кто знает, когда мне снова удастся поболтать с лестрийцем?

Я усмехнулся. Вот неугомонная!

– Я не странствующий бард, чтобы слагать красивые истории. Я вообще разговаривать не слишком люблю… – и осекся, поймав ее умоляющий взгляд.

Вздохнул.

Ну, ладно. Слушай, девочка.

Рамона

Он рассказывал мне о степи: как ветер колышет волны диких трав, как солнце всходит над золотым полем. Как морские волны с шумом бьются о берег, а чайки кричат на пристани. Я слушала и думала, что не хочу, чтобы он замолкал: его голос, глубокий, сильный, с легкой хрипотцой задевал внутри невидимые струны. И они дрожали, распространяя по телу тепло.

И почему он сказал, что не любит говорить? Наверное, потому, что он не сказочник, а воин, который привык все решать при помощи клинка.

Но еще ничья близость не вызывала во мне столь острого волнения. Оно туманило рассудок, и я несла полную чушь, даже дерзила и упрямо пыталась храбриться. Зверь-из-Ущелья, наверное, решил, что я сумасшедшая.

Уж какая есть! Но странно, что с ним не хочется притворяться и казаться лучше, чем я есть на самом деле.

– Знаешь, жрица, – после недолго молчания начал Реннейр, – тебе бы понравилось в окрестностях Лестры. Каждый год наши ждут праздник Цветущих Маков, чествуют Отца Равнин, гуляют, пьют, веселятся.

– Это красиво?

Он опустил голову, и почудилось, что на лице Реннейра мелькнула улыбка.

– Наверное. По крайней мере, девушки ждут его с нетерпением.

Воображение мигом нарисовало серию красочных картин одну за одной. Как бы мне хотелось туда попасть! Посмотреть на чужие обычаи, изучить новых людей. Я не хотела верить, что они несут угрозу, как бы на этом ни настаивали искатели и сам Реннейр.

– А когда отмечают этот праздник? – спросила осторожно.

– Он совпадает с днем середины лета. А зачем это тебе? – Ренн подозрительно сощурился. Ну, точно зверь!

Я закусила губу и потупилась.

– Неужели маленькая жрица задумала побег?

Я молчала. Только измочалила бедный стебель, который крутила в пальцах, и теперь он походил на зеленую кашицу.

– Я уже понял, что у тебя в голове ветер, но об этом и думать не смей.

– Почему? Потому что это… опасно? – я щедро приправила речь насмешкой. Пусть не считает меня трусихой! Я много раз ходила по краю, не боялась спускаться в самые глубокие и темные шахты и взбираться по отвесным скалам.

Ренн полоснул меня раздраженным взглядом.

– Ты даже не представляешь как.

– Значит, мне точно стоит там побывать.

Лестриец измученно вздохнул, медленно поднялся и отер ладонями лицо. А мне вдруг стало тоскливо.

Мы замолчали. Стало так-то неловко, я сорвала новый стебелек и сунула в его рот. Всегда делала так, когда нервничала. Поглядела украдкой на Ренна: он стоял спиной ко мне, глядя вдаль, на заснеженную вершину Одинокого Старца, над которым сияла парная звезда. «А спина у лестрийца красивая», – мелькнула шальная мысль. Увидеть бы без рубашки. Чтобы вырезать такую же из камня, естественно, не для услады глаз.

Но внутренний голос шепнул: «Да кому ты врешь, жрица? С самого первого мгновения не можешь оторвать от него взгляд, так бы и съела».

– Поспать нам сегодня, кажется, не судьба. Скоро светает.

Как будто мысли мои прочитал.

– Трава мокрая, – заметил как бы между прочим.

– И что с того, Реннейр?

Мне нравилось произносить его имя. Как будто мы знакомы уже очень давно.

– Придешь вся в росе, еще и на рассвете. Никто не будет интересоваться, где тебя носило? – он обернулся и хитро прищурился.

– Моя семья думает, что я давно сплю. Если бы отец или брат меня хватились, я бы почувствовала.

– А мать?

– Нет ее. Горы забрали.

Почти десять лет прошло, а внутри еще тянет. У нас не принято горевать об усопших, никто не уходит в никуда. Смерти нет.

Главное, повторять это чаще.

– Обещай, что больше не будешь делать глупости. Что забудешь все, о чем я тебе рассказал. Эти знания не пойдут тебе впрок.

– Поздно, Реннейр, – я тоже поднялась и встала у него за спиной. Моя макушка едва доставала ему до плеча. – Знаешь, почему нас называют искателями? Не потому, что мы добываем камни и металл и думаем лишь о том, как бы поплотней набить сундуки. Самоцветов у нас много, очень много. Так много, что камни почти утратили ценность, главного на них не купишь. Мы ищем истину, чужак. Во всем. В природе вещей, в прошлом и грядущем, друг в друге. Ищем ответы на вопросы.

Он смотрел на меня долго, не мигая. Пытался понять, сколько во мне искренности.

– Рамона… – произнес тихо и так проникновенно, что по рукам пробежали мурашки.

– Да?

– Я надеюсь, ты найдешь то, что ищешь. А теперь нам пора возвращаться.

Последние слова прозвучали жестко, а я вдруг почувствовала себя репейником, прилипшим к подолу. Если во время спонтанной прочувствованной речи вознеслась выше горных пиков, то сейчас грохнулась на землю со всего размаху.

Он хочет от меня избавиться! Я ему надоела.

Противный лестриец.

– Я тоже так считаю. Я уже отдохнула и смогу создать врата для перемещения, – ответила ему в тон и двинулась к скале, не оборачиваясь.

Я чувствовала лопатками пристальный взгляд, и рабочая одежда показалась вдруг страшно неуместной: рубашка чересчур короткая, чтобы закрыть хотя бы бедра, обтянутые перемазанными в пыли штанами. Но день был слишком тяжелым и насыщенным, чтобы я позволила себе бегать туда-сюда в платье. Когда не было публичных обрядов, предпочитала носить то, что удобно и практично.

Камень был холодным и слоистым, когда я коснулась его подушечками пальцев. Над головой нависали клочья бурого мха и топорщились перья папоротника, рядом журчала тонкая струйка водопада.

– Я не прочь освежиться, – Реннейр возник у меня за спиной и, пока не успела возмутиться, оттеснил и сунул ладони под воду. Обрушил себе на лицо и шею, напился. Его совершенно не заботило то, что рубашка вымокла, и ткань прилипла к груди.

– Никто не будет интересоваться, где тебя носило? – старательно пряча взгляд, спросила я.

– Я отчитываюсь только перед лордом. Да и то не всегда, – Реннейр стряхнул со лба последние капли. – Не думаю, что он в курсе моей отлучки. Она останется моей маленькой тайной.

Я тоже останусь его тайной.

Вдруг стало обидно. А что ты хотела, Рамона? Завтра уже забудет.

– Ладно, мне нужно сосредоточиться. Ты ведь не хочешь добираться пешком, лестриец?

– Уж изволь доставить меня на то же место, откуда похитила, – весело ответил он, опершись локтем о скалу и уставившись на меня во все глаза.

И снова я попыталась ощутить пульс горы – пальцы мелко дрожали, я чувствовала это отчетливо. Да еще чужак дышал так шумно, сбивая весь настрой.

По виску скатилась бисеринка пота. Я бегло облизнула губы:

– Ты мне мешаешь.

– Я тебя даже не трогаю.

– Просто не смотри на меня… Отвернись!

Он пожал плечами:

– Как пожелаешь, – и выполнил просьбу.

Отвернулся, запрокинул голову, сцепив руки на шее и развернув плечи. Смотрел поверх верхушек синих гор, а я…

Украдкой глядела на него и думала: «Лишь бы не оглянулся! А то не успею сделать вид, что занята созданием врат».

Но почему? Откуда во мне такие странные желания? Раньше ничего подобного за собой не замечала.

Меня вдруг холодной волной окатило – опомнись, Рамона! Ты жрица богини-покровительницы. Ты ведь не хочешь навлечь на свою рыжую голову ее гнев?

Этот Реннейр самый обычный, просто недоступность и инаковость всегда влекли неокрепшие и любопытные умы. А так… было б на что поглядеть! Ну высокий, да. Просто огромный по сравнению со мной. Кожа загорелая, обласканная летним солнцем, а рубашка на груди белая, – у нас таких не носят, непрактично, – с закатанными до локтей рукавами. И руки эти – руки воина, а не рудокопа, не ювелира, не кузнеца.

Я фыркнула и помотала головой. Вытряхнуть бы из нее эти мысли, очистить разум и душу, не гневить Матерь Гор. Скоро рассвет: небо над снежными верхушками наливается жемчужной серостью, дрожат тугие бутоны рододендрона, стряхивая остатки дремы. А я, вместо того чтобы просыпаться в своей постели, беззастенчиво разглядываю лестрийца. Уже в который раз.

Матушка Этера бы в обморок упала.

Опустив ресницы, я коснулась лбом шероховатого камня. Просто чтобы отдышаться, успокоиться. А он ожил и поспешил откликнуться – протянул невидимые цепи, сплелся со мной пальцами. Из глубины полилось знакомое тепло и медовый свет.

Я не видела, но знала – Реннейр тоже смотрит. Повернулся все-таки. Сотни кристаллов вспыхнули дружно и радостно, открывая проход для своей сестры.

– Положи руку мне на плечо.

Уверенное тяжелое прикосновение, и снова показалось, что воздух зазвенел.

– Встань ближе… Еще ближе… – во рту стало сухо. – Еще…

Теперь он почти обнимал меня.

– Так достаточно близко?

Рукотворные врата, в отличие от природных, нестабильны, и проведение через них другого человека требует телесного контакта.

– Да, хорошо… То есть достаточно. Только не отпускай меня, держи крепче, иначе можешь застрять в скале и погибнуть.

Мое предупреждение виновато или что-то еще, но ладонь чужака вдруг легла на живот, притянула к себе, стерев и без того тонкую прослойку воздуха между нашими телами. И стало так жаль, что врата не дали мне ни одного лишнего мгновения, чтобы сполна прочувствовать эту близость.

Взмах ресниц – и мы стоим в пустом коридоре.

– Ваши комнаты совсем рядом.

– Знаю, – шепнул мне в затылок.

Он не спешил отпускать меня, а я боялась даже шелохнуться. Все ждала чего-то. Сегодня я дважды использовала врата через короткий временной промежуток и потратила уйму сил: голову вело, во рту пересохло, в ушах шумела кровь, а колени внезапно ослабли. Хорошо, что этот лестриец поддерживал меня, иначе я рисковала неуклюже осесть на пол.

– Я приду на праздник Маков, – сказала я, потому что молчание сделалось совсем уж неловким. К тому же пусть знает о моих планах. На всякий случай. Вдруг тоже захочет…

– Не вздумай, – отрезал коротко и твердо. – Или забыла, о чем я тебя предупреждал?

Поборов себя, я все-таки выскользнула из кольца его рук. Золотые искры портала рассеялись, и темноту освещала лишь дюжина цинний, притаившихся на потолке. Этого было слишком мало, но я все же разглядела искры в его глазах.

– Не надо говорить, что мне делать, чужак, – прозвучало высокомерно, в духе матушки Этеры.

Он лишь плечами пожал.

– Дело твое, маленькая жрица.

И теперь что? Он просто уйдет?

– Если мы еще когда-нибудь встретимся… – горло словно сжала чужая рука, и я шумно вздохнула, – …ты мне расскажешь, почему тебя называют Зверем-из-Ущелья?

Сухой смешок слетел с губ мужчины.

– Это вряд ли.

– Вряд ли встретимся, или вряд ли расскажешь?

– И то, и другое. А теперь иди спать.

Подавив желание обозвать его противным лестрийцем, я вздернула подбородок. Ну и мрак с ним! Хотела гордо удалиться, но Реннейр уже знакомым движением поймал мое запястье.

– Рамона…

И от этого голоса, от этого низкого волнующего шепота сердце дернулось, толкнулось в ребра, а ноги вдруг задрожали.

– Позволь совет. Не принимай все близко к сердцу, ты еще слишком юна и не видела настоящей жизни, ее грязной порочной стороны. Лучше оставайся в своем мирке и не пытайся спорить со своим предназначением.

Я дернула руку и прижала к груди. От злости, полыхнувшей внутри, стало жарко.

– Мне и без тебя советчиков хватает. Жалею, что вообще тебя встретила!

Закончив гневную речь, я развернулась и бросилась прочь, сразу перейдя на бег и забыв об усталости. Мерцающие огоньки испуганно потухли, и тьма сомкнула вокруг меня утешительные объятия.

А он остался там. Позади.

Рамона

Бессонная ночь давала о себе знать: я давила зевки и украдкой терла глаза. Старалась не думать о том, что в моем доме до сих пор гостят люди с равнины, не представлять, о чем сейчас говорят и чем занимаются.

Интересовал меня, по правде говоря, лишь один человек. Тот, кто посоветовал не принимать все близко к сердцу, а я, будто назло, пошла наперекор.

– Прекращайте разговоры! – прогремел строгий голос матушки Этеры, и она зазвенела бронзовым колокольчиком. – Урок продолжается.

Одной из обязанностей жриц было обучение детей родовому искусству и истории нашего народа. Сегодня здесь собрались шумные болтливые пятилетки – всего несколько дюжин. С каждым годом детей рождалось все меньше, а старики шептались по углам, что мы вырождаемся, да и вообще конец света близок.

Запылали кварцевые светильники, тени выткали на стенах узоры. При должной фантазии можно было разглядеть в них зубастых чудовищ или подгорных духов: горбатых, хромых, с длинными тонкими лапами. Когда-то я их боялась.

Детишки уселись полукругом, перед ними в каменном кресле – Верховная, и я за ее спиной. В последнее время она часто требовала сопровождать ее. С чего бы? В голове так некстати закрутились обрывки подслушанного разговора между матушкой Этерой и моим отцом. Неужели он хранил в себе зерно истины? И неужели это не просто честолюбивые мечты жадного старика?

Каждый раз, когда я об этом думала, под ногами разверзалась пропасть без дна. И я летела в нее, беспомощно размахивая руками.

Я поежилась и переступила с ноги на ногу. Показалось, будто тени вокруг стали гуще, направились ко мне.

– Миром правили древние боги, – звучал монотонный голос Верховной жрицы, – они поделили между собой реки, лес, пустыню, горы, равнины и край вечной мерзлоты. Льенна, как их называют?

Девочка с туго заплетенными косами и большими испуганными глазами подскочила как ужаленная и затараторила:

– Матерь Гор, Мать Снегов, Отец Пустыни, Отец Всех Вод, Матерь Лесов и Отец Равнин, – слова отскакивали от зубов, словно ее много раз заставляли это повторять.

– Верно, дитя, – Верховная удовлетворенно кивнула. – Потом наша светлая богиня вырастила из своей крови каменное древо, и нет на свете ничего крепче. Оно проросло глубоко под землей, ветви и ствол его удерживают Западные горы, а корни питаются подземным огнем. Кто знает, что было дальше?

Это знали все еще с колыбели, каждый родитель считал своим долгом предостеречь дитя и внушить страх и недоверие к нашим заклятым друзьям. Истории и легенды испокон веков передавались из уст в уста.

– Однажды она полюбила Отца Равнин, и силой ее любви каменное древо зацвело, – начал мальчишка с забитым носом. Он поднялся с места, шмыгнул, утерся рукавом и продолжил: – А потом из алых, как кровь, цветов появились первые искатели.

В детстве я не раз представляла себе эти события, они кружили в голове, словно цветная сказка из книги, которую мама однажды принесла с лестрийской ярмарки. Только отец разгневался, увидев ее, и куда-то спрятал. Или сжег.

– У других богов дети были?

– Да, были. Например, Отец Равнин оросил своей кровью пшеничное поле, и из него, как семена, проросли воины и землепашцы.

Верховная слушала, сложив руки на животе и милостиво кивая. Потом взяла слово.

– Но счастье нашей богини было недолгим, – Матушка Этера опустила руки на подлокотники и сжала. Голос ее наполнился осуждающими нотками. – Коварный Отец Равнин использовал ее любовь, а после разбил сердце. Матерь Гор в отместку прокляла его детей, – жрица, как коршун, оглядела собравшихся. – Они стали обычными, и очень редко в ком-то из них вспыхивал Дар. Все-таки богиня была женщиной, разбитое сердце долго болело и начало гаснуть, и однажды она не смогла вынести этой боли – ушла в земную твердь, отдав последние силы древу, растворившись в нем. Оно питает и защищает наши горы, скрывает Антрим от глаз чужаков, а в уплату жрицы постоянно делятся с ним своими жизненными силами, своим драгоценным Даром. Мы не должны допустить, чтобы жертва богини забылась, не должны повторить Ее ошибку.

Малыши слушали, затаив дыхание и даже перестав моргать. То ли история их так увлекла, то ли просто боялись главной жрицы, ее сурового тона и ледяного взгляда.

– Такова Ее воля. Мы должны остерегаться тех, кто живет вне нашего мира, кто улыбается в лицо, пряча за спиной топор.

Даже меня от слов Верховной пробрала дрожь, что уж говорить о маленьких детях!

– Они такие же злые, как их грешный бог. Если бы не защита, которую поддерживают жрицы, они давно бы извели нас под корень.

А мне верить в это не хотелось. Сердце твердило, что на равнинах есть прекрасные, добрые, милосердные люди. И как в насмешку память услужливо подкинула образ светлоглазого лестрийца.

Зверя-из-Ущелья.

Но разве назовут хорошего человека Зверем?

В раздумьях я не заметила, как закончился урок, и малышня торопливо покинула зал. Вдруг запястье полыхнуло, будто на него плеснули кипятком – серебряный браслет сообщил, что отец требует меня к себе. Сейчас же.

– Матушка, позвольте покинуть вас, – я продемонстрировала светящийся сапфир и коротко поклонилась.

– Старейшина Роран сейчас с лестрийцами, – она нахмурилась и недовольно поджала губы. – Что ему от тебя нужно?

Сердце забилось чаще. Зачем я понадобилась отцу именно сейчас? Что-то произошло? Думаю, причина серьезная, иначе бы меня не трогали.

– Я не знаю. Но ослушаться не могу.

Она понимала это. Воле старейшин не противятся. Девять мудрых мужей испокон веков управляют Антримом, как заботливые пастыри защищают и наставляют нас.

– Не нравится мне это, – она хлопнула ладонями по подлокотникам и решительно поднялась. – Вот что, Рамона. Я иду с тобой.

Матушка Этера была из тех, кто выступал против приглашения чужаков во главе с лордом Брейгаром в наш дом. «Это как запустить мышей в амбар», – говорила она.

– Вы не доверяете мне?

– Я не доверяю чужакам.

Новость не вызвала у меня восторга. Но Верховную тоже можно понять: она в ответе за каждую воспитанницу, да и, в конце концов, кто я такая, чтобы спорить с ней? Даже посвящение пока не прошла.

– Не думаю, что кому-то из них может прийти в голову причинить мне вред, – заметила осторожно.

– Тебе вредно много думать, – одернула матушка, сверкнув глазами с веерами черных ресниц.

Иногда я думала, что она была красивой в юности, даже сейчас тень этой красоты читалась на лице. Но вечно строгое и недовольное выражение делали ее похожей на каменную статую.

– Пешком отправимся. Не будем тратить силы на врата.

Пешком так пешком. Разве можно отказать Верховной в удовольствии позлить отца задержкой? Уже много лет замечаю между ними негласную вражду – оба властолюбивые и слишком гордые, чтобы кому-либо подчиняться.

Эх, а сами говорят, что все это пороки, которые надо безжалостно давить в себе, как и жадность, и страсть, и много чего еще. Поговорка о бревнах в глазу – явно о них.

– Что ты летишь, как девчонка босоногая? Не терпится снова увидеть этих чужаков? – едко осведомилась матушка Этера.

Как у нее удается так хорошо меня стыдить? Что мигом вспыхивают уши, и хочется провалиться сквозь землю.

– Ты не ребенок уже, Рамона. Пора взрослеть.

И мы пошли чинно, степенно, сложив руки на животе. Сначала – матушка, а я – на шаг позади. Лицо бесстрастное, подбородок выше, не забывать приветствовать собратьев снисходительными кивками. Пусть любуются и трепещут перед жрицами, но близко подходить не смеют.

Сегодня я была одета не в простую одежку, перемазанную горной пылью, а в нарядное жреческое платье. Темно-красное, под цвет маков, шитое золотой канителью, с россыпью самоцветов на подоле. Когда я шла, он раскрывался подобно лепесткам, являя нижнюю юбку цвета осенней листвы. Наряд закрывал меня от подбородка до мысков сапог, волосы были убраны наверх и переплетены нитями каменного бисера, на шее и руках – ворох амулетов.

Интересно, Реннейр тоже там? С моим отцом и лордом?

Сегодня он увидит меня одетой, как женщина, а не как беспризорный мальчишка. От этой мысли в груди стало горячо, и я опустила глаза в пол, чтобы Верховная не уловила даже отголоска моих мыслей.

Когда бесконечная вереница коридоров и переходов осталась позади, перед нами раскрылась арка, за ней – просторный зал с круглыми окнами из тончайших каменных пластин. Солнечные стрелы пронзали их, и на стенах играли лиловые и голубые всполохи. Матушка Этера, полная достоинства, первой шагнула внутрь. Я – неуверенно семеня, за ней. Смелость покинула меня, стоило переступить порог.

Потому что первым, кого я увидела, был Ренн.

Он стоял за спиной своего лорда, как неподвижный страж, сложа руки за спиной и гордо развернув плечи. На миг я залюбовалась точеным профилем и забыла, как передвигать ноги. Каким-то чудом не распласталась на полу, запнувшись о подол. Вот было бы зрелище!

Он с бесстрастным выражением лица повернул голову в мою сторону, скользнул взглядом так, будто не вспомнил… А потом наши взгляды пересеклись.

Сразу стало душно, и меня бросило в жар. Узнал все-таки! Глаза расширились в изумлении, а я наконец-то разглядела их цвет.

Как вода в горном ручье. Прохладно-синие – таких я ни у кого еще не встречала. А на контрасте с темными волосами и загорелой обветренной кожей – и вовсе невероятные.

– Верховная! – раздался зычный голос отца, вырывая меня из оцепенения. – Ты тоже решила почтить нас своим присутствием? Неужели в святилище закончились дела?

Жрица не обратила внимания на колкость, лишь выше вздернула подбородок.

– Мои дела закончатся тогда, когда горы заберут себе мое тело.

Пока они обменивались любезностями, я огляделась. Все девять старейшин были здесь, восседали в креслах, и лорд Брейгар занимал среди них почетное место. Сейчас, когда я смогла разглядеть его ближе, в глаза бросились уже знакомые черты: нос, губы, подбородок.

– Это моя дочь. Ее целительский дар не знает себе равных, – гордо произнес отец, бросив кивок в мою сторону.

Он нечасто меня хвалил и сейчас просто хвастался одаренной дочерью: смотрите, я владею сокровищем! Завистливые или восхищенные взгляды ему что мед, а я – вещь.

Я ведь не Орм.

– Помощь Каменной жрицы будет для нас честью. – Я чувствовала изучающий взгляд лестрийского правителя и старалась не смотреть на человека за его спиной. Опасно это. Незачем показывать интерес к Реннейру, это может плохо кончиться для нас обоих.

Другой старейшина взял слово:

– Сын нашего дорогого гостя повредил ногу. Матушка Этера, позволите ли вашей воспитаннице провести ритуал?

Я физически чувствовала недовольство Верховной, потому что разрешение у нее спрашивали лишь формально.

– Не вижу причин отказывать, – сухо кивнула жрица и отошла в сторону.

Только сейчас я заметила сидящего на скамье у стены юношу примерно моего возраста. Того самого, с «желтыми» волосами. Он был бледен, по лбу горошинами катился пот, губа подрагивала. Пострадавшую ногу парень вытянул вперед: боль терзала его, но лестриец пытался храбриться.

Да уж, бедолага. В горах с непривычки можно не только ногу сломать, но и шею. Представляю, как ему, наверное, стыдно показать слабость на глазах у всех. Наверняка и лорд наедине потом всыплет за то, что опозорил и заставил помощи просить.

Я поймала взгляд отца, тот сделал знак бровями, мол, поторапливайся.

Не говоря ни слова, приблизилась и опустилась на низкий табурет у ног сына лорда. Чувство, что все взгляды сейчас устремлены на меня, как и чужая нежеланная близость, нервировали.

Я часто оказывала помощь искателям и успела в этом поднатореть: лечила, помогала в родах, заживляла раны, полученные в штольнях и в мастерских. То невнимательный юнец палец молотком пришибет, то обожжется, то о режущий диск поранится. Дар целительства, как и дар врат, считался редким у искателей. Иногда я недоумевала: за какие заслуги или провинности матерь Гор наградила меня ими.

– Мое имя Демейрар Инглинг, – сообщил сын Брейгара вполголоса. – Я награжу тебя за услугу, жрица. Щедро награжу.

– Мне не нужна награда.

Мой ответ ему не понравился – сын лорда недовольно дернул краем рта и нахмурился. Матушка Этера говорила, что мужчинам нравится притворяться великодушными, посылать щедрые дары и сулить помощь, но стараются они не ради тебя, а ради удовлетворения собственного тщеславия. Им нравится возводить себя на пьедестал и видеть полный восхищения женский взгляд. Ведь так приятно быть героем в глазах слабой и глупой женщины.

После нравоучений Верховной хотелось спрятаться в дальний угол и носа оттуда не показывать, чтобы не дай Матерь не наткнуться на сильного представителя рода человеческого.

Но на размышления не было времени. Я сняла с пояса мешочек. Внутри хранились самые нужные и полезные артефакты, я почти не расставалась со своими сокровищами и верными помощниками. Здесь не все, но самое главное: и кровь остановить, и заразу уничтожить, и боль унять.

Оказалось, что Демейрар оступился и порвал связку на лодыжке. Нога в этом месте распухла и налилась синевой. Выудив из мешочка амулет, золотую спираль с дымчатым кварцем в середине, я приступила к лечению.

Камень мягко светился, когда я читала молитву Матери Гор, прося исцелить этого человека. Держала артефакт за цепочку, и спираль вращалась, забирая боль, собирая из моих жил целительную магию и вливая ее в конечность Демейрара.

Я не отрывалась от процесса, но чувствовала, что юноша безотрывно на меня глазеет. Это было неприятно. Все наши знали, что жрица – не женщина, не объект для вожделения, не украшение дома. Она не жена никому, но сестра для всех. Хотя, повзрослев, я украдкой ловила на себе заинтересованные мужские взгляды.

«Если бы не твое предназначение, давно была бы замужем», – так говорили подруги, вздыхая.

Эта мысль кольнула сердце тонкой иглой. Как и то, что за спиной, в паре десятков шагов, стоял Зверь-из-Ущелья и делал вид, что не знает меня. Интересно, как бы отреагировали собравшиеся, узнай они о нашей ночной встрече? О, был бы скандал, определенно.

Даже захотелось посмотреть на вытянувшиеся лица матушки Этеры и отца.

«Не принимай близко к сердцу…»

И снова эти слова вышибли воздух и спустили на землю с небес. Память была немилосердна к пустым девичьим мечтам.

Увязнув в своих мыслях, я не сразу поняла, что плеснула слишком много сил, и магия едва не опалила Демейрару ногу. Но отек уже сошел, а кожа вернула здоровый розовый цвет – теперь он обязательно поправится. Юноша подвигал ногой, показывая, что все в порядке.

– Я закончила. Еще немного поболит, но заживет быстро, – убрав артефакт в мешочек и стараясь лишний раз не смотреть на сына лорда, сцепила руки на животе и отошла.

Слова одобрения и восхищения пронеслись мимо меня, мне попросту не было до них дела, потому что я, ища поддержку в лице Верховной, обнаружила кое-что интересное. Матушка Этера не мигая глядела в сторону лестрийцев. На первый взгляд ее нельзя было ни в чем заподозрить, но я давно научилась читать эмоции жрицы, даже те, что она пыталась скрыть от всех.

Она смотрела на кого-то из чужаков. Смотрела так, будто пыталась что-то понять или вспомнить. Пальцы ее с силой впивались друг в друга, плечи были напряжены, губы побелели.

В чем дело?

Но разгадать эту загадку не получилось, отец жестом сделал знак – свободна. И не было ни малейшего шанса воспротивиться. Уходя, в последний раз обернулась на Ренна, стараясь запомнить, запечатлеть в памяти его образ.

Как же быстро все произошло. Слишком быстро! Я не успела опомниться, не успела осознать, а тут и расставаться пора.

Лестриец метнул на меня быстрый взгляд – сухой, как выжженная солнцем трава. Отвернулся. Стараясь не дать волю странной горечи, я вежливо кивнула и поспешила на выход. Когда меня окутал спасительный полумрак коридора, прислонилась к стене и опустила веки.

Сердце бахало где-то в районе горла, и я боялась им подавиться.

– Тебе плохо, дитя? – подоспевшая жрица положила ладонь мне на лоб и цокнула. – Много сил потратила на лечение. Не заслуживают того чужаки, – последнее добавила уже шепотом.

И слава Матери Гор, что она не догадалась об истинной причине моей слабости.

Реннейр

Искатели провели нас через врата за границы Антрима. И теперь, глядя на окутанные сизым туманом горные пики, никому бы и в голову не пришло, что где-то рядом затаился древний город. Если ты чужак, то, как ни кружи, как ни ищи, Матерь Гор задурит голову и отведет взгляд. Никому не найти дорогу в Антрим, если на то не будет воли его детей.

Кобыла нервно прядала ушами – чуяла присутствие древней магии. Весь воздух над Западными горами был пронизан ею, и, останавливаясь на привал, порой казалось, что за тобой следят десятки и сотни чужих глаз.

– Надо торопиться. Тучи сгущаются, – произнес лорд, поравнявшись со мной.

Погода здесь менялась по десять раз на день, но, несмотря на затянувшую небо хмарь, правитель выглядел довольным. Много лет он грезил увидеть скальный город, и теперь мечта сбылась.

– Да, господин, – я кивнул и тронул пятками Чалую. Если поторопимся, то уже через трое суток будем в Лестре.

– Реннейр! – вдруг окликнул меня лорд. – Тебе ничего не показалось странным? Ты ничего… не почувствовал?

Тон его заставил напрячься, и я невольно прислушался к ощущениям.

– Человеку с равнин здесь все кажется чужим и странным, мой лорд, – ответил как можно равнодушней, и господин нахмурился.

– Ладно. Оставим это.

Я пожал плечами и смахнул со щеки мелкую дождевую каплю. Почему лорд задал этот вопрос именно мне? Не мог же он догадаться о моей маленькой рыжеволосой тайне?

Стоило лишь вспомнить о ней, как в груди стало тесно. Я считал, что поступил правильно, велев Рамоне ничего себе не воображать, но вопреки здравому смыслу чувствовал: надо было мягче. Да и вообще… не привык я общаться с такими, как она. Сантименты – не мое.

Сегодня я узнал ее не сразу: степенная жрица, закованная в жесткое алое платье, как в броню, с забранными волосами и напудренным лицом, ничем не напоминала вчерашнюю растрепанную девчонку в штанах и рубахе. А потом она подняла взгляд, и…

Я пропал.

Жрице с медовыми глазами не нужны ни стрелы, ни лезвия, чтобы ранить. О, она в совершенстве овладела исконно женским оружием, даже если сама об этом не подозревала. Огромных усилий стоило делать вид, что я вижу Рамону впервые, что не было нашего странного разговора и сумасшедшего притяжения. Безучастно смотреть, как она лечит Дема, а тот поедает ее голодным взглядом.

Пальцы хрустнули: так сильно сжал кулаки.

Боги, неужели заревновал? Она Каменная жрица, дочь гор, которая никогда не станет моей даже на одну ночь. Это настолько нелепо, что нет сил даже посмеяться.

– Эй, Зверь, ты меня слышишь? – раздался оклик Варди, и я повернулся. – Тебя не дозовешься! Даже если бы меня сожрал медведь, ты бы вряд ли обратил внимание, – проворчал друг и потер бороду. – В облаках витаешь?

– Чего хотел, Варди?

Образ Рамоны отпечатался под веками и, глядя на друга, я видел только ее. Вспоминал взгляд, когда она слушала мои рассказы о Лестре, жадность, с которой она впитывала каждое мое слово. Вот уж не думал, что с женщиной может быть приятно просто разговаривать.

– У тебя сейчас лицо, будто тебя заворожили подгорные духи, – северянин усмехнулся, сверкнув золотым зубом. – Ты оставил свою душу в Антриме?

Да, наверное. Потому что больше всего на свете хотелось повернуть Чалую и пуститься вскачь по запутанным горным тропам, упасть перед вратами тайного города. Сбивать кулаки о скалы, чтобы еще хоть раз увидеть ее. Попрощаться. В последний раз велеть беречь себя и не забивать голову глупостями.

Дурак! Поддался чарам Каменной жрицы, как сопливый юнец. И в то же время я отдавал себе отчет в том, чем вызвано это странное влечение.

Недоступность. А недоступное всегда манит.

– Хватит чушь нести, – огрызнулся я.

– Кстати, Зверь, – как ни в чем не бывало продолжал болтун. – Помнишь ту рыженькую чаровницу, что вылечила малыша Демейрара? Все мужики шеи посворачивали, когда она вошла. Я и сам… Эй, да хватит тебе! Чего волком смотришь?

Наверное, у меня на лице сейчас выражение, которое заставляет шарахаться всех, кто рядом стоит.

Совсем рядом зарокотал первый громовой раскат. Порыв ветра сорвал подпаленные солнцем буковые листья и закружил их в воздухе – один осел на всклокоченной башке северянина.

– И все-таки хороша девица, – закончил Варди с похабной усмешкой, будто о чем-то догадался, и направил лошадь вперед.

А мне показалось, что он заляпал своими словами до блеска натертый хрусталь.

Рамона

Лестрийцы покинули Антрим вчера, а у меня внутри поселилась странная пустота, будто отняли что-то важное и нужное. Конечно, у меня не было больше ни единого шанса увидеть Реннейра и поговорить с ним, но в ушах все еще стоял его голос. Перед глазами – картины, порожденные рассказами о земле, где он родился. Красочные и невозможные, такие же буйные, как мое воображение.

У него уверенная и правильная речь – видно, лестриец получил хорошее образование. Не то что наши парни, которые и трех слов связать не могут, когда к ним обращаешься. Мямлят, отводят глаза и краснеют, как девицы на выданье.

В глубине души я понимала, что именно непохожесть и недоступность Ренна влекли меня к нему. Помню, в одной из книг я читала притчу о запретном плоде, но только сейчас начала понимать, насколько она верна. Кстати, о книгах…

Не предупредив ни отца, ни Орма, я в гордом одиночестве шагала в одно знакомое с детства место. Надо ведь попытаться выяснить правду о том самом пророчестве? Ребенок человека с равнины и Каменной жрицы, хмм… Должно случиться что-то из ряда вон, чтобы это предсказание сбылось.

Книгохранилище построили на вершине Агатовой башни, что смотрела на пик Мира – это почти на другом конце города. Через окна, забранные слюдяными пластинами, лились солнечные лучи, рисуя на полу причудливые узоры.

Я всегда любила царящий здесь запах чернил и бумаги, тисненой кожи и книжной пыли. В детстве мы приходили сюда с мамой, и она, разложив на столе увесистые тома с описаниями камней, читала мне вслух. Даже сейчас кажется, что ее стройная фигурка выпорхнет из-за стеллажа и позовет меня по имени.

– Рамона? Ты что-то хотела, дитя? – обратилась ко мне матушка Вестия – хранительница книг.

Она сидела за круглым каменным столом, окруженная кипами бумаг, и что-то писала. Матушка Вестия была самой старой из жриц, но время щадило ее – сохранило спину ровной, а походку бойкой. Рядом с ней притулилась совсем юная сестра-помощница с капелькой чернил на вздернутом носу. Девчушка улыбнулась мне приветливо и, кряхтя, подтянула к себе огромный «Свод законов и правил».

– Да. Я хотела почитать Книгу Пророчеств.

На какой-то миг глаза Вестии расширились, но она быстро совладала с удивлением.

– Третий сектор, верхняя полка, – ответила равнодушно и углубилась в работу.

Я прошла мимо орудующих метелками для пыли жриц – те, завидев меня, отвернулись и тихо зашептались. Обо мне ли? Я знала, что многие завидуют моему привилегированному положению и не упускают возможности перемыть кости. Впрочем, их мнение меня мало заботило. Пусть болтают, я привыкла.

Стараясь не сильно стучать каблуками, я двигалась в поисках нужной полки. Пол здесь был вымощен синими и белыми плитами, и по старой детской привычке я ступала только по синим – когда-то Орм сказал, что, если буду ходить по белым, подгорные духи утащат меня в свои чертоги и никогда не выпустят на свет. И я, наивная, долгое время ему верила!

Прямо передо мной выросла скульптура: раскрывшийся цветок из алого камня, в центре которого сладко спал младенец. Первый искатель, дитя, рожденное Матерью Гор. Композиция всегда притягивала к себе взгляд, но сегодня у меня не было времени ею любоваться.

Передвинув приставную лесенку и придерживая платье, я поднялась к верхней полке. А вот и знакомые темно-серые корешки! Для удобства книгу разделили на пятнадцать томов: они включали в себя накопленные за долгие годы пророческие сны и предсказания, которые Матерь Гор посылала своим дочерям. И каждое отпечатывалось на зачарованной бумаге в память потомкам. Магия такая древняя и сильная, что при мысли о ней начинала кружиться голова.

Ох, а вот и то, что нужно!

Я развернула книгу, не спускаясь с лестницы – так сильно было нетерпение! Последний раз я держала его в руках больше шести лет назад, еще тогда меня удивила одна вещь, но спросить было не у кого. Матушка Этера как раз пребывала в дурном настроении, а потом как-то забылось.

Толстые желтые страницы, исписанные рукой самой богини, перелистывались неохотно, словно не желали открывать свои тайны. Темно-золотые буквы бежали ровными строками, едва заметно вспыхивали, когда я касалась их пальцами.

Наконец, взгляд зацепился за едва заметную бахрому на стыке восемьсот первого и восемьсот третьего года от Цветения каменного древа. Ее и не увидишь, если намеренно не присматриваться, но у меня всегда было отличное зрение. А здесь явно кто-то вырвал лист и плохо замел следы.

Странно? Интригующе? Не то слово!

Сердце гулко ударилось о ребра, и на несколько мгновений я перестала дышать.

Это то, о чем я хотела сказать Ренну, а он даже слушать не стал. Я не могла знать наверняка, но что-то подсказывало – именно на недостающей странице когда-то было записано пророчество о ребенке Каменной жрицы и человека с равнин.

Хранительница сидела ко мне спиной и даже головы не повернула.

– Матушка Вестия, – я уложила книгу на стол, и во рту вдруг стало сухо. В горле стоял тугой ком. – Я давно обратила внимание, что здесь листа не хватает.

– Ну… – помедлила она с ответом, внимательно осматривая след пропавшей страницы. – Ну и что?

Ну и что?! Разве так должна реагировать хранительница на столь варварское обращение со священной книгой?

– Я думала, может, вы в курсе, что здесь было написано?

– Увы, дитя, – Вестия поглядела снисходительно и отложила перо. – Я этого знать не могу. Наверное, это пророчество было настолько нелепым, что наши предшественницы решили просто убрать его, чтобы не тревожить незрелые умы попусту.

Взгляд из-под морщинистых век был кристально честен, но в голосе сквозило что-то, название чему я не могла подобрать.

– Это все, что ты хотела узнать, Рамона?

Она точно не признается. Будет юлить, хитрить или вообще отправит восвояси и отцу нажалуется. Даже если у нее есть ответ на мой вопрос, то она и под пытками не расскажет. Но тогда кто?

Кто?

– Да, матушка. Прошу прощения за беспокойство.

– Не забудь вернуть на место. Только ничего не перепутай! – полетел в спину строгий наказ. Хранительница блюла здесь порядок много лет и, наверное, могла даже поколотить за испорченную или, не дай Матерь, ворованную книгу!

Что ж, кандидатура матушки Вестии отметается, Верховная может заподозрить неладное, а о том, чтобы спросить у отца – не может быть и речи.

Но я обязательно найду ответ на этот вопрос. Искатель я или кто?

Реннейр

Наконец, предгорье осталось позади, и дорога побежала вдоль полей. Усталые лошади понуро брели по разбитому тракту, впереди змеилось полуденное марево. Наша славная страна, Арнерия, тянулась от границы Каленых Песков сквозь бескрайние степи и буйные леса до побережья Замерзшего моря. Когда-то ее поделили на четыре Великих Земли, названных по сторонам света, и в каждой король посадил по лорду протектору. Род Инглингов правил Западом шесть сотен лет и ни разу не дал повода усомниться в своей верности короне. Вообще, мы, дети равнин, любили бравировать своей верностью и честью, не замечая, что порой это превращалось в абсурд.

На исходе третьих суток, когда вечерняя заря мазнула небо кармином, а на небосводе обозначился призрачный серп луны, мы приблизились к Лестре. Столица кричала голосами заезжих торговцев и бродячих артистов, гудела трубами и звенела бубенцами на платьях циркачей. Пахла хлебом, копченостями и сырой рыбой, заморскими маслами, крепким потом работяг и ароматами сточных канав.

Запад привлекал искателей приключений и легкого заработка более остальных земель Арнерии – наемники и лихой люд слетались сюда, как мухи на мед. Совершенно обычным делом было встретить на улице беловолосых северян и смуглых утонченных южан, узкоглазых караванщиков с востока и обвешанных костяными амулетами пустынников. Здесь мешались культуры и наречия, здесь поклонялись Отцу Равнин и Мраку Первозданному, Праматери, Праотцу и богу Удачи – никто ничему не удивлялся.

Едва завидев нашу процессию, народ волнами разбегался в стороны. Горожане гнули спины перед господином, мяли в руках шапки и опускали глаза, босые ребятишки, жадно сверкая глазами: вдруг кто расщедрится и бросит золотой? А особенно отчаянные женщины призывно улыбались и старались пропихнуться в первые ряды.

Эх, Лестра… Годы идут, а ты не меняешься.

Этот город всегда вызывал во мне тоску, но не сказать, что она была неприятной. Просто зудело где-то в груди, сжимало, давило. Словно смотришь на свой игрушечный деревянный меч и понимаешь, как безнадежно из него вырос.

Над Лестрой каменной громадой высился замок Инглингов: новые пристройки соседствовали со старыми башнями, хранящими следы осад – за все время его пытались взять четыре раза. Выщербленные камни, осыпавшаяся кладка, влажный зеленый мох и вьюнок, а рядом кокетливые окна и витые колонны. Над этим исполином властвовал лорд Брейгар без малого тридцать лет.

Не передохнув с дороги и не сменив одежды, он сразу вызвал меня в свой кабинет для приватной беседы. За время пути нам так и не удалось спокойно переговорить.

По царственному лицу нельзя было понять, о чем он думает, и лишь глаза цвета осеннего неба смотрели цепко и внимательно. Лорд Брейгар выглядел моложе своих пятидесяти пяти: черные волосы, кольцами лежащие на плечах, еще не тронула седина, в теле не было ни намека на немощь. Оно сохранило гибкость и опасную силу, плечи были развернуты так же гордо, как и в молодости. Только лоб бороздили морщины, а уголки губ опустились, застыв в недовольном, даже злом выражении.

– Горные крысы хорошо прячут свои сокровища. Ты же видел эти стены, эти скалы. Они нарочно демонстрировали их неприступность! – наконец, выдавил он. – А какие жадные! Торговались так, будто у них отбирали последнюю рубаху.

– Все хотят выгоды для себя.

– Но они уже в край обнаглели! Присвоили камни и металл, а мы еще разрешения должны выпрашивать, чтобы ходить через Западные горы, платить непомерную аренду за рудники, – цедил лорд, отстукивая пальцами по столу. – Все, чем они владеют, принадлежит Арнерии, нашему королю и…

– Вам? – закончил я, и уголки губ дернулись в усмешке.

Сомнения в своем величии лорд Брейгар не прощал, потому посмотрел на меня так, будто взглядом хотел поджечь.

– Реннейр… – протянул многообещающе, и другой на моем месте вспотел бы от ужаса. – Забываешься, щенок! Я до сих пор не вырвал твой дерзкий язык только потому, что у меня когда-то хватило глупости задрать подол твоей матери.

– Возможно, это было одним из самых верных ваших решений.

Благоразумнее было промолчать, сцепив зубы и стиснув кулаки, но и у моего терпения есть предел.

Лорд поднялся с места и медленно двинулся к окну, а я удостоился чести созерцать его прямую, как доска, спину. Быть может, он нарочно держится так гордо, показательно, будто боится обнажить собственные слабости?

А они, несомненно, были.

Брейгар Инглинг любил власть, золото и красивых женщин. Любил, когда его боятся и пресмыкаются перед ним, вылизывая пятки за возможность погреться в сиянии золотого венца. Он сочетал в себе все то, что порицал в других – нещадно порол прелюбодеев, казнил казнокрадов, вырывал языки лжецам.

Даже удивительно, что при всей любвеобильности лорда, я – его единственный бастард. Как и то, что он не велел утопить меня в замковом рву еще в младенчестве. Напротив, все время держал при себе, нанял толпу наставников, которые гоняли меня и пытались вбить в упрямую голову хоть толику ценных знаний. Крови те мужи попили у меня немало, впрочем, как и я у них. До сих пор шарахаются при моем появлении.

– Ты рожден от греха, и твое место – на улице, – начал отец скучающим голосом, как будто обсуждал прогноз погоды на завтра. – Но ты верен мне, ты мой дехейм. Я давно, еще со времен войны с Фризией, думаю над тем, чтобы даровать тебе титул и земли, дать свое имя, чтобы ты мог передать их потомкам. Для Реннейра Безымянного будет великой честью вступить в род Инглингов.

Слышать такие речи было не ново: лорд любил хорошенько вывалять в помоях, а после достать, встряхнуть, как щенка, и показать себя заботливым хозяином.

Дехейм – дань старинной традиции, не изжитая по чистой случайности. Просто слово, в которое вкладывали чересчур много смысла и пафоса. В переводе с древнеарнерианского оно значит «человек, исполняющий волю». Отец дал мне это звание, желая еще сильней привязать к себе, попрекал огромной честью, которой был бы рад любой. С давних времен дехеймами правителей становились отпрыски благородных семейств, и то, что подобного удостоился простой бастард, даже если он бастард лордов, заставляло знать коситься на меня с еще большей неприязнью.

– Благодарю… – и, чуть помедлив, добавил: – …отец.

Его доверие стоило дороже золота, дороже драгоценных камней – это то, за что я бился с самого рождения. Хотя иногда искренне не понимал, зачем мне это надо. Но упрямо выгрызал у судьбы право быть признанным, даже право на саму жизнь. Мальчик, лишенный всех привилегий, расплачивался за чужие грехи.

Сейчас отец и господин, мое постаревшее циничное отражение, сверлил меня внимательным взглядом. Все отмечали нашу схожесть, черты и жесты, что до безумия бесило братца Демейрара, ведь сам он пошел в свою болезненную белокожую мать – дочь лорда Северных земель.

– Иногда мне кажется, что в этом гадюшнике положиться я могу только на тебя, Ренн. Среди напыщенных селезней и пустоголовых гусынь осталось так мало верных. Звон монет звучит привлекательней слов клятвы. Ты ведь никогда не предашь меня, Реннейр?

Явно что-то задумал.

– Нет, отец. Не предам.

– Я знаю, – лорд снова поглядел в окно. – Ты – мой меч. Демейрару бы твой характер.

Надо же, только недавно был бастардом, чье место на улице, а сейчас я – меч. Карающий и грозный, как и сам Инглинг.

Брейгар умел хорошо и много говорить, я это усвоил с детства. Он мог вдохновить, задурить голову, пообещать золотые горы и вселить надежду, чтобы в итоге отобрать. И, как ни старался, я не мог сорваться с крючка, оставаясь перед ним мальчишкой, нуждающимся в отце. В глубине души всегда хотел видеть гордость в его глазах и слышать заветное: «Это мой сын».

Стать законным и смыть позорное клеймо – давняя цель, пусть и без наследования титула лорда. Не нужен он и даром, потому что мне милее огонь походного костра и яркие звезды над трактом, верный конь под седлом и крепкий меч в руке.

Отец видел меня насквозь и прекрасно читал все желания, умело играя на слабостях, то приближая, то отталкивая. Одной рукой одаривая, другой – карая.

– Эти искатели ничего сами не могут. Когда дело касается хорошей битвы, они превращаются в бестолковых петухов. Мы со старейшинами обсудили все условия, я обещал помочь вытравить из гор банду Красных Топоров. Разумеется, за хорошую плату.

Ничего удивительного. Не впервой мне заниматься такими делами: дети гор всегда платили камнями и золотом, а их амулеты не раз выручали меня.

Отец плеснул в кубок вина и, скрутив с пальца перстень с крупным граненым аметистом, опустил в напиток. Самоцвет был зачарован детьми гор на распознавание ядов и хорошо справлялся со своей ролью: дважды спасал лорда от мучительной смерти.

– Но не все так просто, – он извлек перстень, придирчиво осмотрел и, кивнув своим мыслям, спокойно пригубил вино. Послал мне задумчивый взгляд. – Искатели доверяют тебе больше, чем кому-либо из нас. И в этот раз ты должен сблизиться с ними еще сильней, внимать каждому слову, если надо – стать ветром и следить за каждым их шагом. Должен стать желанным гостем в Скальном городе.

С каждым словом отца я чувствовал, как грудь сдавливают незримые путы. И я догадывался… нет, я знал, что он хочет сказать.

– Мне нужен Антрим, – припечатал лорд и неловко двинул рукой, проливая багряную жидкость на пол и сапоги. Но, охваченный честолюбивыми замыслами, даже не обратил внимания на это недоразумение. – Мне нужны их самоцветы, металл, Одаренные. Хватит терпеть их жадность, ждать, пока они придумают средство погубить нас окончательно. Горные крысы должны служить мне или умереть. И ты мне в этом поможешь.

Я стоял, крепко стиснув зубы, и смотрел, как темная лужа растекается у ног отца и повелителя.

– Ренн! Ну, ты что молчишь? – нетерпение звучало в голосе лорда Брейгара. – Я с тобой разговариваю или со стеной?

Внутри поднималась волна плохо контролируемой злобы. Отец, этот властолюбивый безумец, готов переступить через договор, соблюдавшийся столетиями. С последней попытки завоевать Антрим прошло два века, и все помнят, чем закончился поход. Воины не нашли ворота в Скальный город и сошли с ума. Они перебили друг друга, а немногие выжившие бросились в Ущелье Забытых. О тех событиях не принято говорить, о них даже песен не сложили, а имена затерялись в истории.

Лорд, одержимый идеей, продолжал:

– Ты видел, как та жрица исцелила Демейрара? Их там много, искателей с Даром… Извели нашу магию на корню, а сами пользуются ей, как ни в чем не бывало. В пророчестве ясно сказано, что…

– Вы верите в сказки о ребенке, который должен родиться у Каменной жрицы и человека с равнины? – перебил я, и ухмылка искривила рот.

Отец полоснул меня таким свирепым взглядом, будто я усомнился в его умственной полноценности.

– Это не сказки! – прошипел он яростно и хлопнул ладонями по столу. – Это воля Отца Равнин. И она должна быть исполнена.

– Нельзя верить пророчествам, мой лорд. Они сгубили немало жизней.

– Мы обязаны восстановить справедливость! Никто до меня этого не сделал, а я – смогу. Отец Равнин явил мне свою волю, бог жаждет мести.

И золота – захотелось добавить. Так, чтобы можно было набить им брюхо, купаться в нем, унести с собой в могилу.

И верности – той, что покупается кровью.

Любви тоже требует. Бездумной. Слепой. Которой горят фанатики любого культа.

Месяц назад в замок явился жрец из Волчьей Пустоши – один из тех, в ком, если верить слухам, еще теплятся искры божественного Дара. Они живут отшельниками и берегут их, как зеницу ока, никого не пуская в свое проклятое место.

Тогда я не придал значения приходу этого сумасшедшего, заросшего седыми космами, старика. Но отец всегда верил в высшие силы и питал слабость к предсказаниям. Не раз заводил речь о том, что нашему народу нужен ребенок: сын чистокровного Инглинга и Каменной жрицы. Он вернет детям равнин утраченную магию.

Тогда мне это казалось смешным, бредом воспаленного сознания. А сейчас…

– Я рассчитываю на тебя, сын мой, – глухо произнес лорд, опускаясь в кресло. – Если справишься, я щедро награжу тебя: признаю перед людьми и дам свое имя – не об этом ли ты мечтал, Ренн?

– Ваша воля закон, мой господин.

Он кивнул удовлетворенно, потер подбородок.

– Я всецело доверяю тебе в этом деле. Ты упрям, но далеко не глуп. Собери отряд, возьми с собой Дема: щенку давно пора превратиться в матерого волка. Банда Топоров – не самая главная ваша задача. И помни! – лорд взметнул палец. – Никто не должен ничего знать. Время пока не пришло, я умею терпеть. А теперь иди.

Не помню, как покинул его кабинет. Ноги несли знакомой дорогой прочь – необходимо побыть в одиночестве, собрать обрывки мыслей в цельное полотно. Решить, как быть дальше.

Отец выглядел помешанным: глаза светились фанатичным блеском, когда он рассуждал о пророчестве и покорении Антрима. Сумасшедший тщеславный старик. Мало ему денег, мало ему власти и славы – хочет больше. Всегда больше. И готов заплатить за это чужой кровью, как и во Фризии, где я воевал семь лет назад, добывая эту проклятую славу, земли, дань.

Призрак войны до сих пор стоит у меня за спиной. Приходит по ночам. Не дает забыть, что часть меня навсегда осталась в той выжженной земле. Я вернулся оттуда другим.

Мимо проносились замковые коридоры, слуги почтительно кланялись, стражи кивали – я их не видел. Но в зеркальной галерее вдруг запнулся, остановился, как будто вспомнил что-то.

Рамы зеркал были обрамлены янтарной крошкой. Богато, изысканно. Солнце щедро вливало свет в открытые окна, и камни вспыхивали золотыми искрами – совсем как глаза одной жрицы, случайно встреченной в Скальном городе. А сейчас мой отец желает подмять под себя ее дом и потоптаться по нему железными сапогами.

Почему меня это так волнует?

Я запрещал себе думать о Рамоне. Запрещал вспоминать, но она настойчиво лезла в голову, поселилась в мозгу, а покрытый дымкой тайны облик отпечатался под веками. Я случайно поймал свое отражение: стою с глупым видом, разинув рот. Ну не дурак ли?

И в тот момент, когда я усилием воли загнал воспоминания о горной деве в самый темный и пыльный чулан своего разума, впереди замаячила знакомая фигура.

Демейрар шел так, словно не замечал меня. Намекал – посторонись, бастард, идет законный наследник. Места было достаточно, чтобы мы могли безболезненно разойтись, но, конечно же, мы сцепились плечами, как два зверя на одной территории.

– Опять за свое, Ренн? – брат отряхнул рубаху так, будто измазался в грязи. – Забыл свое место?

– Мое место там, где я пожелаю. А вот ты мнишь себя грозным псом, но на деле – маленький гавкучий щенок.

Словесные перепалки с младшим братом всегда навевали скуку, но сейчас я все еще горел после разговора с отцом. Как бы не потерять голову и не врезать Дему. Могу не рассчитать силы и покалечить его.

– Кто еще из нас животное, – братец не сдержал презрительного взгляда. – Верный пес лорда, только рабского ошейника не хватает. Сын падшей женщины…

Один бросок – и пальцы сомкнулись на белом горле. Я впечатал Дема в стену и навис, глядя в расширенные блеклые глаза.

– Еще раз откроешь рот – пожалеешь, – и заставил себя разжать пальцы. Он сипло вдохнул и закашлялся. – Впредь будь осторожней в выражениях… брат.

Щеки Дема заалели, рот скривился – он стал похож на петуха, которому ощипали перья. Пусть скорей летит в свой курятник, под крыло мамочки и ее придворных дам.

– Ничего, когда-нибудь ты будешь гнуть шею передо мной, отец не вечен! Еще посмотрим, за кем останется последнее слово, и чего стоит твоя верность Инглингам, – выдав свою пламенную речь, братец отряхнул рубашку и отошел от меня на шаг, словно боялся, что я снова на него наброшусь.

– Тогда придется постараться, чтобы я признал тебя своим господином.

Не оборачиваясь, я оставил его исходить желчью и бессильной яростью. В свои двадцать Дем считал себя взрослым опытным мужем, хоть и не участвовал ни в одном сражении. Чувствовал, что лорд не воспринимает его всерьез, злился и видел во мне главного соперника.

Ничего, это пройдет.

Все когда-нибудь закончится.

Моя спальня расположилась на самом верху восточной башни: здесь свежо и обзор на город хороший. Главное подальше от придворной возни и лоснящихся рож аристократов.

В этом замке я сделал свои первые шаги, но он так и не стал мне домом. Под каменными сводами я всегда был чужим, а стены давили и высасывали жизнь – потому и хотелось нестись прочь, как семя, гонимое ветром.

Сколько себя помню, я всегда любил сбегать и бродить по городу, ввязываясь в драки с местными мальчишками: сыновьями булочников, рыбаков и сапожников. Некоторые из них стали мне добрыми друзьями, с которыми я был не прочь пропустить по кружке эля в таверне старины Эда. А то и кулаки почесать.

Но скоро побеги в город перестали волновать кровь, и тогда я начал уходить в горы, прихватив из конюшни свою лошадь. Бродил там подолгу, и с каждым разом отлучки удлинялись – это доводило наставников до обморока, а отца – до белого каления. Но ни выговоры, ни розги, ни попытки запереть под замок не могли успокоить мой дух. С неодолимой силой меня тянули нехоженые тропы и глубокие ущелья, а каменные исполины звали, стоило закрыть глаза.

Раздумья прервал громкий стук в дверь.

– Ты даже не навестил меня! – полетело звонкое обвинение, как пущенный из пращи камень.

– И без того дел было по горло, – ответил не слишком вежливо и посторонился, впуская нежданную гостью.

Мейра по-хозяйски ворвалась в спальню и закружила по ней, как соколица. Эта женщина была красива той классической красотой, которую воспевали поэты: аристократически бледная кожа, высокий лоб, глаза василькового цвета под крутым изгибом бровей, маленький нос. Нижняя губа была полнее верхней, поэтому иногда казалось, что она ее специально выпячивает, капризничая.

Я против воли засмотрелся на рот, который с жаром целовал, о котором мечтал когда-то. А она вдруг брезгливо скривилась, растеряв половину своей прелести.

– Я знала, знала… Я давно подозревала, что у тебя кто-то есть!

Я закатил глаза и измученно вздохнул.

– Только не надо сцен, – от женской ревности у меня начинали болеть зубы и трещать голова.

– Ах, вот как? – голос женщины взметнулся на октаву выше. Она замерла передо мной, вытянувшись в струну и сжав руки в кулаки. – Только не говори, что хочешь избавиться от меня.

– Я слишком устал, Мейра. Спать хочу.

Да, сейчас это мое самое главное желание. Хотел бы – сам пришел. Только больше не тянуло в ее комнату, в объятия холеных белых рук.

Мейра тряхнула головой, рассыпав по плечам золотистые кудри. Она была одета в неприметный серый плащ, но под ним скрывалась кружевная сорочка.

– Раньше ты таким не был, Ренн.

– Раньше – это раньше, – произнес чуть жестче, чем хотел. – Тебе лучше уйти, двор и так полнится слухами о нашей связи. Поторопись, пока твоя репутация не погибла окончательно. Твой папенька расстроится.

Мейра оскорбленно отвернулась. Прошагала к окну и замерла перед свечой. Повела ладонью над пламенем – свет ласково окутал тонкое запястье с двумя выпирающими косточками. Руки у нее были нежные, мягкие, не знавшие работы.

– Какой же ты сухарь! Жесткий, бесчувственный… – завела привычную песню. – Я пришла к тебе среди ночи, рассчитывая на другой прием, а ты, значит, хочешь меня выгнать?

Наверное, еще недавно я бы обрадовался ее приходу, но теперь внутри что-то переломилось: не хотелось касаться мягких губ, дышать ее запахом и перебирать мягкие локоны.

Потому что золото – это не раскаленная медь.

– Тебя в дверь выгонишь, так ты в окно залезешь.

– Ну, прости, Зверь… – Мейра пропустила мимо ушей обидную реплику. – Просто я… погорячилась, – мурлыкнула примирительно и шагнула ко мне. – Ты же меня знаешь.

Я вздохнул и мотнул головой.

– Пора заканчивать, Мейра. Лучше скажу тебе об этом сейчас, честно, без притворства.

Потому что лгать и пользоваться ей было противно. Мы стали чужими уже давно, шагали в разные стороны, но все равно продолжали цепляться друг за друга. А сейчас совсем отгорело. Внутри ничего не дрожит и не сворачивается тугим комком, когда она близко, когда смотрит, запрокинув голову и обнажив молочно-белую шею.

– Ты все окончательно решил?

Я кивнул.

Мейра сморщилась, как будто у нее разболелись все зубы разом, а потом глянула на меня со злобой.

– Ну и замечательно! Ты свой выбор сделал. Смотри, не пожалей потом. И забери свои подарки, мне ничего от тебя не надо!

Надо же, подготовилась к скандалу, даже кошель с побрякушками прихватила. Демонстративно сорвала с пояса, нервно развязала тесемки.

– Ты забываешься, женщина, – я схватил ее за локоть, дергая на себя.

Мейра обдала жаром своего тела, одуряющим ароматом жасмина и…

И ничего.

А когда-то наши перепалки действовали на меня, как красная тряпка на быка, и ссоры заканчивались бурным примирением.

– Ненавижу, – процедила она. – Вот все барахло, которое ты мне дарил. Можешь отдать следующей!

Она яростно взмахнула рукой, и на пол полетели бусы, подвески, кольца.

– Мейра! – злость царапнула острыми когтями, и я скривился. – Немедленно забери все это, иначе твои украшения достанутся первой попавшейся служанке.

– А я никогда не собиралась за тебя замуж, слишком большая честь!

– Зато кувыркалась за милую душу. Напомнить, кто к кому первым в постель запрыгнул?

Мейра покраснела, как переспелая вишня. Забыла, как однажды явилась среди ночи и умоляла подарить хоть каплю ласки. Зато ее отец, один из богатейших чиновников Лестры, считал дочурку невинным полевым цветком, в то время как она не теряла времени даром.

– Вечно ты таскаешься где попало, вечно в странствиях, носишься в своих проклятых горах, рискуешь головой, наплевав на тех, кто тебя ждет… – она вздохнула беспомощно и выдавила горький всхлип. Иногда я не понимал, это все игра или ее настроение на самом деле меняется так же стремительно, как погода в горах.

Но как бы Мейра ни старалась меня разжалобить, в искренность ее слов я не верил. Эта женщина всегда находила, в чьих объятьях побороть тоску по неуловимому возлюбленному.

– Я ничего не обещал тебе, Мейра. Ты знала, кого выбираешь.

Я ненавидел оправдываться. Ненавидел скандалы и сцены, поэтому хотел все закончить как можно скорей.

– А теперь забирай барахло и уходи.

Она посмотрела так, будто я ее ударил. Если бы взглядом можно было проткнуть, я бы истекал кровью.

– Какой же ты мерзавец, Ренн! – и, набросив капюшон, Мейра вылетела из комнаты.

Когда захлопнулась дверь, я устало выдохнул. Бешеная женщина. Даже жалею, что связался.

В свете свечи обиженно перемигивались разбросанные украшения, а среди них – амулет искателей. Ночной Странник. Тот, кто приносит добрые сны.

Поддавшись странному порыву, я наклонился, повертел в пальцах витой серебряный обруч с подвешенными на него нитями и камнями. Повесил на окно. Остальное сгреб ногой в угол комнаты – отдам старой Лэйле, которая приносит завтрак, раз избалованная девица раскидывается подарками. У Лэйлы семья большая, лишние деньги не помешают.

А теперь спать. Ночь дома выветрит из головы лишние мысли.

Рамона

Орма я нашла в мастерской.

Сгорбившись над станком, брат шлифовал алмаз. Лицо серьезное, губы сжаты. Ногой он нажимал на педаль, и шлифовальный круг вращался с мелодичным жужжанием – эти звуки я любила с детства. Крутя пальцами со следами въевшейся пыли камень, он творил настоящее волшебство.

Рядом на столе стояла отлитая из серебра голова оленя размером с локоть, ее подготовили к осенней ярмарке. Зверь выглядел живым: темная патина осела в углублениях, имитируя шерсть, глаза-изумруды таинственно мерцали из-под полуопущенных век, рога были увиты тонкими побегами с резными листьями плюща, и в них поблескивали кристаллы турмалина. Я коснулась одного пальцем – тот мгновенно полыхнул искрами.

– Нравится? – брат смотрел с доброй усмешкой.

Я кивнула. Работа была прекрасной.

– Орм, послушай… – начала несмело.

– Чего тебе, Белка?

Белкой он называл меня за рыжие волосы, но я не злилась. Было в этом прозвище что-то милое и домашнее, как старая теплая шаль или растоптанные тапочки.

– А что ты делаешь?

Конечно, я знала, чем занят брат, но надо же с чего-то разговор начать! Тем более каждому мастеру приятен интерес к его делу.

– Это будет кольцо, – заявил он с гордостью, не отрываясь от работы.

– Для девушки?

Я сказала наугад, но, судя по тому, как покраснели кончики его ушей, догадка оказалась верна.

– Может, и так.

– Для какой?

Я уселась рядом, сложив руки на коленях. Надо же! Неужели мой ворчливый братец-медведь, наконец, влюбился? Интересно, отец в курсе? Он сам собирался подыскать ему достойную пару и не переживет, если Орм приведет невесту «не по статусу».

– А это… – он смущенно кашлянул. – …это секрет.

– Да ладно тебе! Сестре-то можно сказать.

Он остановил вращение круга и повернулся ко мне.

– Мелкая еще, чтобы взрослыми делами интересоваться.

Я надула губы, надеясь, что сумею растрогать. А любопытство так и перло!

– Я всего на шесть лет тебя младше. И мне уже девятнадцать.

– И что с того? Для меня ты всегда останешься малявкой, – брат улыбнулся так тепло и искренне, как не улыбался очень и очень давно. С каждым годом он все больше походил на отца – сурового, надменного и чересчур серьезного.

Станок зажужжал дальше, а я сидела, теребя платье и не решаясь ни уйти, ни задать следующий вопрос. Наконец, когда терпеть стало невмоготу, осторожно поинтересовалась:

– Орм, а ты знаешь, зачем приходили лестрийцы?

– Дались тебе эти чужаки, сестренка. Твое дело – Матери Гор служить, а не сплетни собирать по углам.

А вот это было обидно. Такое чувство, что меня совершенно не должно интересовать, что творится вокруг. Будь их воля, заперли бы меня в святилище без права на выход.

– Если ты мне не скажешь, я так и сделаю – пойду собирать сплетни. Ты разве этого хочешь?

– Ну, ладно, ладно! Ты ведь не отлипнешь теперь. Они решали со старейшинами вопросы о поставках зерна, о пошлинах, обещали помочь вытравить Красных Топоров с наших земель.

Упоминание банды разбойников заставило передернуть плечами. И раньше в горах находили прибежище нехорошие люди, но примерно с месяц назад был разграблен один из торговых караванов, и это не могло не беспокоить. Некоторые находили способ обойти ловушки и обмануть камни, а нашей природе претили убийства. Матерь Гор завещала беречь и ценить чужую жизнь, даже если это жизнь разбойника.

– К тому же, приглашая лестрийцев в Антрим, старейшины преследовали цель показать чужакам величие и неприступность Скального города, чтобы у них не было даже мысли как-то нам вредить.

Я не сдержала грустного смешка, а Орм сердито нахмурился.

– Ничего смешного, сестренка. Мир жесток, и лучше бы тебе не знать насколько.

Мы замолчали. Брат поглаживал кончиками пальцев полированную поверхность стола, а я теребила браслет. Орму удалось немного пристыдить меня, но нетерпение в конце концов взяло верх.

– А правда… – я нервно облизнула губы, – …что среди чужаков был тот самый Зверь-из-Ущелья? Ты знаком с ним?

От того, как я замаскировала интерес к личности Реннейра невинным любопытством, захотелось саму себя похвалить. Глаза честные-честные.

– Откуда знаешь? – прищурился брат.

– Да так… – я неопределенно повела плечами. – Где-то услышала.

Орм вздохнул, поняв, что докучливая сестрица не даст нормально поработать. Бережно положил алмаз, уже начинающий сиять гранями, на верстак и отряхнул руки.

– Ну да. Был и он. Доводилось как-то иметь с ним дело. Чужак как чужак… Еще вопросы?

Выходит, мой братец давно знает Ренна.

– Странное у него прозвище. Сын равнин ведь. Так при чем здесь ущелье?

– Для меня это тоже загадка. Знаю лишь то, что с ним лучше не связываться. Этот человек опасен.

Опасен, опасен… Только и слышится со всех сторон, что нужно бояться, нельзя доверять, надо всю жизнь сидеть за непроницаемой стеной и даже носа наружу не показывать.

Грустно все это. И безумно скучно.

Да, наши люди были больше мастерами, чем воинами, но разве это повод все время прятаться? Трястись над сундуками, будто золото и камни дороже свободы?

– Он ведь ловит в горах разбойников и беглых каторжников. Кому от этого вред? Только польза.

– Это так, – кивнул Орм. – У нас даже договор, что люди лорда Брейгара помогают очищать горы от всякой нечисти. Но это не исключает того, что Зверь-из-Ущелья убийца и головорез, – добавил мрачно. – Все чужаки только притворяются друзьями, а на деле спят и видят, как бы запустить руки в наши сокровища.

Хотелось вскрикнуть, что это неправда. Реннейр не такой!

И тут же внутренний голос шепнул: «Ты уверена? Разве ты его знаешь? Ты придумала себе его образ, только и всего. Впечатлилась его мужской силой, непохожестью на искателей, обмякла под жарким взглядом и прикосновением ладоней».

Орм сощурился:

– Ты что, покраснела, Белка?

Я вздрогнула и коснулась пальцами щек.

– Ты прекращай это. Лучше не лезь не в свои дела. Любопытство еще никому пользы не принесло, одни проблемы.

Он прочесал пальцами волосы и снова запустил круг, намекая: «Иди-ка ты отсюда, сестренка».

– Спасибо, Орм.

– За что?

– За то, что беспокоишься обо мне, – коснувшись его плеча на прощание, я вышла.

Беспокоится. Конечно, беспокоится! И пусть меня нарекут неблагодарной, но порой их забота мне хуже удавки.

В купальне стоял душный туман.

Подземные пещеры славились целебными водами и были одним из тех мест, где мы с подругами любили собираться, чтобы поболтать о своем, о девичьем. Так и сегодня, закончив с делами, – меня отправили на золотые прииски помогать с учетом – мы с девочками посетили это благословенное место, чтобы погреть косточки. Я уже предвкушала, как погружусь в горячую воду и разомну гудящее от усталости тело.

– Что-то ты сама не своя, – Тира легонько толкнула меня в бок, и я поняла, что молчала всю дорогу до купален, тогда как подруги бойко трещали.

Тира была моей погодкой и тоже дочерью старейшины. Она собиралась замуж за одного хорошего парня, оружейника, и каждый вечер готовила себе приданое. Иногда мы собирались вместе у нее дома, чтобы вышивать цветными нитками платья, вязать платки из козьей шерсти, расписывать посуду, собирать амулеты и низать бусы. И, конечно, делиться мыслями. Тира очень переживала, хоть и казалась неподдельно счастливой.

Кроме Тиры здесь была ее младшая сестренка Коринна. Подумать только, совсем недавно она таскалась за нами хвостиком и канючила, а сейчас превратилась в премилую юную девушку.

– Просто не выспалась, – я сказала первое, что в голову пришло.

– Тогда купание должно пойти тебе на пользу!

Сора, которая до полуночи трудилась в ювелирной мастерской своего отца и всю дорогу жаловалась на недосып, быстрее всех сорвала с себя платье. Сверкая ягодицами и звонко повизгивая, она рыбкой прыгнула в бурлящую воду. И куда только делась усталость?

Сейчас мы находились на четвертом уровне, где вода была самой горячей и тяжело пахло серой. Хорошо, что кроме нас тут никого нет, некому наябедничать Верховной, что я опять предаюсь мирским увеселениям. Да и поболтать можно спокойно, ведь мы знали друг друга с детства, были неразлучны, но после начала моего служения девочки стали отдаляться, реже звать меня на прогулки. У них появились свои темы для бесед.

Может, они уже, сами того не понимая, готовятся со мной попрощаться? После моего двадцатилетия я буду безраздельно принадлежать Матери Гор.

Было больно, неприятно, но я научилась смирять обиду и улыбаться, как бы тяжело ни было.

С веселым гомоном две сестры разделись, побросав одежду на вытесанные из камня лавки, и спустились в бассейн в форме глубокой широкой чаши. Медленно выдохнув, я погрузилась вслед за ними по грудь и откинула голову на бортик. Небрежно собранные на затылке волосы пропитались влагой и начали виться еще сильней, падая мелкими прядями на плечи, прилипая к шее и ко лбу. Я набрала в ладони обжигающей воды, плеснула на лицо, растерла грудь и спустилась к животу.

Горячо. Хорошо. То, что надо для усталых мышц.

Но умиротворение было нагло прервано прилетевшими в лицо брызгами. Отфыркиваясь, я взмахнула руками:

– Коринна!

Ответом стал задорный смех семнадцатилетней девчонки:

– Отомстила! Нечего было в прошлый раз меня поливать, – она высунула язык. – Бе-бе-бе!

Кори была самой юной среди нас. Черноглазая, черноволосая, со вздернутым носиком, она напоминала шаловливого котенка.

– Что за глупости ты творишь! Забыла, что она жрица? Где твое почтение? – Сора хотела отвесить девчонке подзатыльник, но та ушла под воду и вынырнула только на противоположном конце с криком:

– Попробуй догони!

Тира лишь закатила глаза, зато игру Коринны приняла Сора, и в следующий миг они начали визжать, брызгаясь и пытаясь друг друга утопить.

– Вот дурочки. И это будущие жены! – чопорно отозвалась Тира, присаживаясь рядом.

Она была красивой. Высокая, с крутыми бедрами и высокой полной грудью, длинными сильными ногами и такими густыми волосами, что в них путались каменные гребни. А уж как поет… Они с матерью чаровали амулеты, и работы Тиры ценились как среди искателей, так и на лестрийских ярмарках. Конечно, она могла бы стать жрицей, как и я, даже матушка Этера сетовала, мол, Дар бы ей посильней. Но сама Тира никогда не печалилась по этому поводу, ей нравилась мирская жизнь.

– Когда ты начинаешь ворчать, то становишься похожа на моего отца. Только бороды и усов не хватает.

Тира тут же уложила мокрую прядь между носом и верхней губой и нахмурилась, изображая сурового мужика. Не выдержав этой картины, я рассмеялась.

– Только не вздумай показать этот фокус жениху! А то и жениться раздумает.

Подруга вдруг потупилась и тихонько ответила:

– Не раздумает. После того, что было… Назад пути нет.

Она улыбалась легко, краешками губ, как человек, который знает какую-то тайну.

Я коснулась ее плеча:

– Ты о чем?

Она несколько мгновений молчала, потом наклонилась к моему уху и зашептала. В красках поведала, чем они со Стьеном занимались неделю назад, уединившись в одной из дальних пещер, а я слушала и цепенела. Дышать стало тяжело, в лицо бросилась краска, и я до боли стиснула пальцы.

– Это было прекрасно, – сияя, как начищенная монета, она откинулась на бортик бассейна и закатила глаза. – Как вспоминаю, так начинаю еще больше хотеть его. Жду не дождусь свадьбы.

– Я… – не могла подобрать слов, голос осип. – Я за вас рада. Очень.

Она предавалась счастливым воспоминаниям и не замечала, как сильно я сжала зубы.

– Только не вздумай проболтаться, а то я погибла! – Тира приложила палец к губам и хихикнула.

– Девочки знают? – я кивнула в сторону резвящихся Соры и Кори.

– Знают… Я им уже рассказала.

Конечно! Им, наверное, сразу и похвастала.

И тут я себя одернула: «Рамона! Как ты можешь быть такой глупой и завистливой? Неужели у тебя не хватает совести искренне порадоваться за подругу детства? Видишь же, как она счастлива. Не порти ей настроение своей кислой миной».

– Я думаю, вам стоит быть осторожнее. Вдруг родственники узнают?

Та лишь передернула плечами, гладкими и белыми, будто вырезанными из мрамора. Полные груди качнулись в такт движению, как спелые фрукты.

– Мы постараемся. И все-таки так тяжело скрываться, если бы ты знала…

А я знаю. Да, знаю. Знаю, каково это, когда тебя касается мужчина, когда обнимает. Пусть это всего лишь иллюзия чего-то большого и светлого.

– Пойду поплаваю, – подруга улыбнулась ободряюще и рыбкой скрылась под водой.

А я так и не смогла расслабиться. Каждый раз, стоило затронуть тему женихов, я умолкала и делала вид, что меня это нисколько не волнует. Вечное девичество и служение Матери Гор – вот мой удел, мое призвание. Какие уж тут мужчины. И горько было признавать, что я им страстно завидую, ведь я тоже молода, красива, я тоже хочу жить.

Дышать полной грудью, совершать безумные поступки, чувствовать, как сердце замирает вблизи одного-единственного. Но мой Дар стал проклятьем и клеткой. Еще ни одна Каменная жрица не разменяла благодать богини на мирскую суету.

А я – неправильная. Эгоистичная и безответственная.

«Рыжая, от них одни беды», – твердил отец.

«Да что с нее взять? Дитя еще», – вторил брат, снисходительно улыбаясь.

Порой казалось, что только мама любила меня, остальные просто терпели. И десять лет назад, когда горы забрали ее к себе, я хотела уйти вслед за ней – просто закрыть глаза и не просыпаться, чтобы плоть слилась воедино с камнем, из которого все мы появились.

Странно то, что только перед чужаком я не побоялась быть собой. С Ренном я не притворялась той, кем не была и быть никогда не хотела.

Уже больше недели наша встреча не шла из головы, а у меня не было сил перечеркнуть ее и жить дальше. Впервые я испытывала эмоции настолько сильные, что казалось – они меня поглотят. Это было и странно, и больно, и до невозможности хорошо. Даже долгие ночи в святилище не казались скучными, самоцветы вновь засияли, а воздух наполнился ароматом свободы и легкости.

– Эй, ты чего такая грустная? – Сора вынырнула прямо у меня перед носом и устроилась на бортике, болтая ногами. – Тебя не узнать прямо. Случилось что?

Да, случилось. И лучше мне об этом помалкивать. Потому что одно дело разболтать подружкам о добрачной связи с женихом, а другое – что твои мысли заняты тем, кому там находиться не следует.

Но Сора, кажется, и не ждала от меня ответа. Смотрела куда-то в пространство и улыбалась загадочно.

– Сказать что-то хочешь?

Она испустила продолжительный вздох и наклонила голову к плечу.

– Знаешь, мне кажется, что твой брат на меня смотрит как-то… по-особому.

Я фыркнула. И она туда же. Сора, которая еще недавно парней только дразнила, лупила да обгоняла при подъеме на скалы, открыла для себя мир романтики и сладких девичьих грез.

– Орм? Он хоть и добрый, но ужасный зануда, – сдала я братца с потрохами.

– Глупая, ничего ты не понимаешь! Ты смотришь на него глазами сестры и не замечаешь, какой он на самом деле.

– И какой же?

Наверное, получилось слишком скептично, потому что она обиженно поджала губы. А мне вдруг стало совестно.

– Иногда мне жаль тебя, подруга, – Сора покачала головой. – Ты никого не любила. Может, правду говорят, что, чем сильнее Дар, тем меньше места для сердца? Но это и к лучшему, наверное, – и бросила взгляд, полный скрытой жалости.

– Придумала себе любовь, тоже мне, – буркнула я вполголоса.

– Ой, ну и сиди тут одна, вредина! – подруга плеснула мне в лицо водой и, пока я не опомнилась и не окунула ее с головой, бросилась удирать.

Чем сильнее Дар, тем меньше места для сердца…

Ложь это все. Теперь я точно знаю.

В этот раз я еле дождалась, когда закончится наше совместное купание, и покинула подруг почти с облегчением. Они обогнали меня во всем. У них молодость, и столько интересного происходит и будет происходить. Они оставили меня далеко позади, а я застыла на месте – во тьме и затхлости святилища.

Проклятый лестриец всю душу мне разбередил! Придушила бы. А потом обняла.

Шаги отдавались гулким эхом, разлетаясь под сводами коридора. Я бежала домой, отчаянно желая лишь одного: нырнуть в постель, укрыться одеялом с головой и вдоволь нарыдаться. Как давно я не плакала, а ведь слезы приносят утешение.

Но планам не суждено было сбыться, потому что в комнате меня ожидал сюрприз.

Рамона

– Где тебя опять носило?

Отец сидел на кровати, упершись руками в колени. Уже поздно, а он еще не спит. Бдит.

– Можешь не отвечать. Я вижу, что прохлаждалась с подругами, – он окинул меня осуждающим взглядом. – Заканчивай с этим, тебе не по статусу такие развлечения. Скорей бы твое посвящение, может, хоть тогда успокоишься.

Посвящение – это событие, которого молодые жрицы ждут с трепетом и замиранием сердца. Происходит оно в день двадцатилетия. Ритуал окутан тайной, даже я не знаю его хода. И это настораживает, словно от нас пытаются скрыть что-то важное.

– Отец! – негодование вспыхнуло внутри, как факел. – Ты хочешь лишить меня последней малости – общения с девочками. Это моя последняя радость и отдушина, не все же молиться да работать.

– Исполнять свой долг – вот твоя единственная радость! – рявкнул он и хлопнул себя по коленкам. – Подружек дозволено иметь простым девушкам. Они плохо на тебя влияют: сеют сомнения в душе, развращают мирскими глупостями. Ты жрица, помни о своих обязанностях.

Помню-помню. Мне никто не дает о них забыть. Напротив, тыкают носом, как слепого щенка.

– Я хотел серьезно поговорить с тобой. Присядь, – он напустил на лицо торжественное выражение – сменил одну маску на другую.

Все еще пылая от обиды и гнева, я опустилась на табурет. Ох, что-то будет. И чутье подсказывает – хорошего не жди.

– Мы с Этерой говорили о тебе.

Матерь Гор! Сердце забилось с утроенной скоростью. Неужели он ведет речь о том самом разговоре, который я имела неосторожность подслушать? Пальцы вцепились в ткань платья, и я шумно сглотнула.

– Все знают, насколько силен твой Дар. И я считаю, что именно тебе предстоит со временем сменить Этеру на ее посту. Сама она согласна с моими доводами, недаром давно наблюдает за тобой и покровительствует.

Стать Верховной жрицей? Самой ярой и преданной служительницей богини, самой почитаемой женщиной в Антриме! Головокружительная честь, только меня это не радует так, как должно.

– Я не достойна такой чести, отец, – я опустила глаза в пол, чтобы скрыть истинные чувства. Не хотелось, чтобы он видел горечь, ему не понять моих печалей. А стоит хоть заикнуться, так сочтет неблагодарной и будет ворчать еще полночи.

– Мала еще что-то понимать, – фыркнул он. – Пройдет много лет, прежде чем это случится. Ты успеешь повзрослеть. Или думаешь, Этера всегда была такой, как сейчас? Только став Верховной жрицей, она выросла над собой и окрепла духом, стала по-настоящему достойной этой нелегкой ноши.

Он говорил, нахмурившись, и глубокая морщина разделила лоб пополам. Во взгляде промелькнул отблеск какого-то странного чувства, которое отец сразу задавил и посмотрел на меня сурово и выжидающе.

А я знала, зачем ему нужно родство с Верховной. Это еще больше вознесет и обогатит нашу семью, в особенности – отца. Но не драгоценности и золото нужны ему, его самолюбие греет власть, влияние и слава. О, как горят его глаза, когда он произносит речь перед людьми, а те слушают, открыв рты! Благоговеют, молятся на него. Сколько огня в нем в такие моменты.

Но они туманят твой взор, отец. Разве ты не видишь? На это ты променял собственную дочь?

– Я не чувствую в себе… склонности к этому. Мне не стать хорошей жрицей.

Ну, вот. Произнесла. Теперь готовься к буре, Рамона.

Отец подскочил на ноги и стал мерить шагами комнату, бросая на меня колкие, как льдинки, взгляды.

– Что тебе еще надо?! У тебя есть все, о чем другие мечтать не смеют, а ты артачишься, как горная коза. Мечтаешь бегать и скакать, как дурочка, песни петь, с парнями обжиматься?

Его слова резали по живому, и я крепче сжала зубы. Отец подошел и склонился надо мной, словно хотел вскрыть череп и заглянуть в мысли.

– Что я упустил в твоем воспитании? Что проглядел?

– Ты же знаешь, что я никогда…

– Молчи! – он покачал кулаком у моего лица. – Каждое твое слово, каждый взгляд сквозят упрямством и неуважением. Я предлагаю тебе блестящее будущее, пост, о котором грезят твои сестры-жрицы, а ты-ы-ы…

Он устало потер ладонями лицо.

– За что горы наградили меня такой бестолковой дочерью? Если бы я так хорошо не знал твою мать, то подумал бы, что она нагуляла тебя с каким-нибудь лестрийцем! – воскликнул в сердцах.

А меня подбросило как на пружине.

– Не трогай маму!

Мой голос зазвенел и эхом отразился от каменных стен. Мы стояли друг против друга, пыхтя, как быки, и кусали губы. Упрямством я пошла в него, только отец этого не замечал.

– Это она тебя избаловала. Да живет ее душа вечно, – поняв, что сказал лишнее, он отвернулся. – Хватит, набегалась. На исходе лета Этера всерьез возьмется за тебя, а там и посвящение не за горами.

– Я не хочу!

– Захочешь! – отрезал и вылетел вон, хлопнув дверью так, что показалось – гора застонала.

Ноги подогнулись, и я рухнула на кровать, спрятав лицо в ладонях.

Время мое на исходе. Я встречу свое двадцатилетие золотой осенью, когда клены оденутся в алое, а ручьи по утрам начнут покрываться тонкой корочкой льда. Тогда отцветет вереск на горных склонах, ягоды калины нальются соком, и ночами ветер будет выть, как бездомный пес, предчувствуя скорую зиму.

Если сейчас мне спускают некоторые вольности, закрывают глаза на дерзкий нрав, то потом клетка окончательно захлопнется.

Реннейр

Мы усиленно готовились к походу. Разведчики – лучшие и самые надежные ученики, все это время по крупицам собирали информацию о Топорах: где их последний раз видели, с кем водились. Удалось схватить пару подельников из местных, но те даже под пытками не смогли дать ответ – банда хорошо прятала свои секреты.

Искатели, в свою очередь, обещали выделить несколько крепких ребят для моего отряда. Конечно, то, что разбойники как-то обходят их охранные амулеты и заметают следы, усложняет дело, но после войны меня уже ничто не пугает. Недаром меня прозвали Зверем – вытащу их из норы, где бы они ни прятались.

И сейчас, пока солнце не начало припекать, я гонял ребят по утоптанной площадке. Демейрар тренировался подчеркнуто отдельно. Иногда я ловил полный раздражения взгляд брата. Его бесило, что отец отправляет его, изнеженного маменькиного сыночка, ловить каких-то отморозков в горы, которые он терпеть не может. Как и то, что придется отправиться в поход под моим началом.

Я невольно усмехнулся. Для гордости наследника подчиняться бастарду – это сокрушительный удар. Наверное, ему стоит все-таки посочувствовать.

Набрав из бочки полный ковш студеной воды, я с наслаждением опрокинул его себе на голову и допил остатки, как вдруг послышалось робкое:

– Господ-дин дех-хейм!..

В тени яблонь, перетаптываясь с ноги на ногу, стоял молоденький прислужник и смотрел так, будто боялся, что за беспокойство я ему голову откушу.

– Чего тебе?

– Простите за то, что прервал. Лорд Брейгар велит вам явиться к нему в каб-бинет.

– Иду. Эй, Варди! – окликнул я друга в тот момент, когда этот северный здоровяк опрокинул в пыль одного из парней. У того пол-лица было залито кровью из разбитого носа. – Закончи за меня… И отпусти бедолагу.

Варди ухмыльнулся многообещающе, но с противника слез.

Рамона

Я закинула на плечо мешок и, на ходу заплетая волосы, поспешила коридорами Антрима. Время поджимало. Сегодня мой черед навестить старое святилище у Трехпалой скалы, вознести молитвы и поделиться силами с древом. К тому же, как снег на голову рухнула новость: Орм отправится на Красных Топоров вместе с лестрийцами. Конечно, я услышала это случайно, когда подходила к спальне отца, где он беседовал с братом. Не думаю, что искатели станут ввязываться в сражение, они идут туда не для этого, но беспокойство за брата сжимало грудь тисками. И, раз уж я все знаю, помолюсь заодно и о нем.

Я планировала уложиться в сутки-двое, но кто знает, как на самом деле получится. Нередко бывало, что жрицы задерживались и на неделю, особенно если навещали дальние храмы. Вот и матушки Этеры не видно уже несколько дней. После визита лестрийцев она ходила сама не своя: могла замолчать и сердито нахмуриться посреди разговора, отменить занятия с детьми или младшими жрицами, часами сидеть возле алтарного камня, слушая голоса гор.

Я не могла знать, что творится в ее голове, да и она никогда не спешила делиться. Но интуиция подсказывала – что-то грядет, и Верховная это чувствует. Может, как раз именно в этот момент она заперлась в одном из святилищ и молит Матерь Гор послать ей пророческий сон?

Я почти бежала, и подол укороченного платья мягко бился об икры, подошвы новых сапожек стучали по каменному полу, рождая гулкое эхо. С потолка свисали гроздья сине-желтого мха, то и дело касаясь головы, скользя по плечам. С каждым шагом в стенах вспыхивали кристаллы, вырисовывая во мраке созвездья.

Реннейр…

Уверена, Орм с ним встретится. Не может Зверь-из-Ущелья пропустить такое событие. А если врагов окажется слишком много?..

Нет-нет! Я упрямо мотнула головой и стиснула зубы. Никаких если! Они оба вернутся – мой брат и… Собственно, кто?

Мужчина, который за одну ночь, по странной прихоти судьбы, стал мне дорог? И почему-то, что бы я ни делала, куда бы ни шла, мысли всякий раз возвращались к нему. Хотелось вновь увидеть его и спросить, слышал ли он тягучую песню камня, звон медных и серебряных жил, видел ли огни подгорных созвездий? Хотел бы он остаться здесь навсегда?

Коридор вывел меня на площадку. Прямо над головой висело туманное облако, плиты на полу изображали лик нашей светлой богини, а в углах стояли турмалиновые сферы в мраморных руках-держателях. Я подбежала к самому краю, не огороженному парапетом, и, раскинув в стороны руки, всей грудью вдохнула студеный воздух. Солнце мелькнуло в просвете облаков, лучи брызнули во все стороны, падая на лицо, кроны деревьев далеко внизу, на плиты. Облик Матери Гор вспыхнул нежным светом розового кварца и изумруда, голубого топаза и искристого опала. Показалось, что под ногами не холодная мозаика, а ожившая картина – одухотворенная, величественная и прекрасная.

Сердце восторженно забилось, и тревога ослабила хватку. Сейчас, когда эмоции были остры, как лезвие ножа, я чувствовала себя удивительно живой.

Подъемник спустил меня к восточному выходу и, ловко перепрыгивая с камня на камень, я припустила к вратам. Решила сегодня не тратить силы и воспользоваться теми, что есть.

Внизу толпились люди, сгрудились обозы. Что это? Неужели караван вернулся? Я остановилась, поправляя на плече мешок и чувствуя, как головы мужчин как по команде повернулись в мою сторону.

– Эй, Рамона, доброго тебе утра! – помахал рукой парень по имени Горт – хороший знакомый Орма. Он всегда относился ко мне с теплотой, как к младшей сестре.

– Да продлит Матерь Гор твои дни, – я улыбнулась ему по-родственному, как могла бы улыбаться родному брату.

Горт выглядел растрепанным: черные кудрявые волосы с вплетенными в них каменными бусинами торчали во все стороны. Этот здоровяк, с легкостью ворочающий каменные глыбы, засмущался, как мальчишка. Он не был красавцем: слишком крупные черты, слишком густые брови над близко посаженными глазами, но странное темное очарование делало его привлекательным для многих девушек.

– Куда ты так спешишь, Рамона? – пробасил он, снимая с обоза увесистый тюк.

Но ответить я не успела, позвал другой голос – громкий и хорошо знакомый. Пришлось виновато улыбнуться и оставить парня.

– Прости, Горт… бежать надо. Орвин! Давно не виделись, братец! – и я помахала рукой.

Орвин был младше меня на год. Он мой двоюродный брат, мелкий, щуплый, но верткий, как лисенок. И, пожалуй, единственный из родственников, кто понимал меня с полуслова. В детстве мы часто устраивали совместные проказы, но после начала моей службы Матери Гор отдалились – это причиняло боль, с которой я кое-как научилась мириться.

А еще этой весной он впервые побывал на равнинах. Ходил в Лестру на ярмарку с другими искателями и страшно этим гордился. Взахлеб рассказывал, сколько ему удалось выручить за продажу самоцветов.

– Доброго утра, сестренка! – Орвин сплюнул пожеванную травинку и почесал затылок. – Ты знала, что нравишься Горту? Вон, как смотрел тебе в спину. Я думал, глаза вывалятся.

– Тише, дурень! – шикнула я, оборачиваясь. Не слышат ли нас? – Я ведь жрица…

– Которая выросла настоящей красавицей. Только слепой не заметит, – он улыбнулся, а я поспешила перевести разговор в более безопасное русло.

– Как дела у дядюшки Льерра? Плечо больше не беспокоит?

У моего отца есть родная сестра и два брата. У дяди Льерра родился только Орв, когда они с женой уже успели отчаяться, а другие тетя с дядей так и не обзавелись малышами. Даже удивительно, что у моего отца получились мы с Ормом – двое здоровых детей в семье редкость.

– Отец говорит, что все в порядке. Ты хорошо подлечила его старые кости. А сама-то куда направляешься, непоседа?

– К святилищу у Трехпалой скалы. Сегодня моя очередь возносить там молитвы. А чем это так вкусно пахнет? – я потянула носом, улавливая приятный аромат. – Ммм… копченая рыба? Та самая, что я люблю?

Орвин заговорщически подмигнул и толкнул меня локтем в бок.

– Обоз из Эйле утром доставили, только никому не говори! А то слопают твою рыбу за милую душу. Но я могу припрятать для тебя самую жирненькую… по-родственному, конечно.

Эйле – плавучий город на юге Арнерии, главный оплот сынов Воды. Там умеют готовить до безумия вкусную рыбу и водоросли, мы обмениваем их на амулеты и металл. Жаль только, что детей вод, как и искателей, становится все меньше.

– Спасибо, братишка, – я ласково потрепала его по щеке, а он отмахнулся, смущаясь. – Ты просто сокровище.

– Смотри, что покажу, – поманил пальцем к крайнему обозу, приподнял край покрывала, и я увидела широкую колбу из голубого стекла – внутри плавала рыба размером с ладонь.

Прищурившись, я вытянула шею… Матерь Гор! Такой страшилины я в жизни не видела! У нее было темное скользкое тело с нежными бледно-розовыми плавниками, большие круглые глаза, на лбу – какой-то странный отросток с… фонариком?

– Она живет на глубине, – видя мое замешательство, прокомментировал Орв. – Передали в подарок для матушки Этеры. Правда, на Верховную чем-то смахивает?

– Только при ней этого не говори, – я хотела прыснуть со смеху, но рыбина метнулась вперед, ткнулась мордой в гладкое стекло и клацнула пастью, полной острых зубов, будто хотела укусить меня за нос!

Я отпрянула и прижала руки к груди под задорный смех братца. Вот, зараза! Шутник выискался, тоже мне.

– Не хотела бы я иметь такую уродливую питомицу. – Рыба все таращилась круглыми глазками, вызывая лишь одно желание – убраться отсюда скорей. – Ладно, мне бежать пора! Еще увидимся, – я взлохматила Орву макушку, превратив парня в растрепанного воробья.

– Ну, удачи тебе, Монка. Помолись Матери Гор и обо мне, – ничуть не обидевшись, пожелал он на прощание.

Скорым шагом я преодолела путь до врат, нырнула в расщелину между двумя крутыми камнями, а потом вошла под своды пещеры. В голову хлынули воспоминания о том, как я проводила через другие врата Ренна. Да что за напасть такая! Опять этот лестриец в голову лезет. Гнать его оттуда, гнать!

И тем не менее…

Вспомнилось, как крепко и по-хозяйски он обхватил рукой талию, прижав к груди так близко, что можно было ощутить грохот его сердца. Мое же трепетало, как крылья пойманной птицы.

Так, все. Хватит! Убирайся из моих мыслей, чужак. Не до тебя сейчас – долг зовет. А о красивых глазах и сильных мужских руках потом подумаю.

Тряхнув головой, желая сбросить наваждение, я шагнула во врата.

Реннейр

Искатели встретили нас у подножья водопада «Три брата». Их было пятеро, крепкие парни – камнетесы и кузнецы, – среди которых был и сын старейшины. При взгляде на него в памяти заворочалось что-то неясное, заскреблось, но я никак не мог понять что.

Орм из дома Алого Камня. Мы виделись прежде на ярмарках и когда надо было забрать очередную партию амулетов для лорда. И вдруг пришло озарение – он ведь брат Рамоны! Из общего у них только разрез глаз и разлет бровей и больше ничего. У этого сурового сына гор волосы черные, как смоль, в мелкие косицы вплетены зачарованные бусины.

Да уж, вряд ли эти искатели когда-нибудь участвовали в настоящем сражении, потому что битье морд не в счет. Пожалуй, их единственное преимущество – недюжинная физическая сила, зато ни один человек с равнины не знает горы лучше. А безопасность этих мест – наша общая выгода.

Как назло, в голове зазвенели слова отца, а магия в браслете еле ощутимо завибрировала. Это чувство напоминало прикосновение холодных паучьих лап. Проклятье! Зачем я только схватил тот талисман, не подумал. Не ожидал.

По праву старшего я первым поприветствовал детей гор, чувствуя, как лопатки прожигает ревнивый взгляд Демейрара. Всю дорогу брат ощущал себя не в своей тарелке и либо отмалчивался, либо пытался строить парней из отряда. К сожалению, безуспешно. Мальчишка пока не успел заработать авторитет, и даже то, что он законный сын лорда и его наследник, не спасало.

– Эти подонки разграбили купеческий караван с востока. Через горы его сопровождали наемные искатели, но я не понимаю, как они не почувствовали чужаков, – говорил Орм, разворачивая карту и тыча пальцем, в который въелась каменная пыль.

– У них могут быть маскирующие амулеты.

Мы столпились вокруг плоского камня. Пока еще ничего не произошло, но в воздухе уже начало растекаться напряжение.

– Не знаю таких, которые могли бы перебить силу наших. Разве что они родом из каких-то совсем далеких земель, – предположил искатель, у которого на указательном пальце не хватало фаланги. Наверняка он камнерез и потерял ее по неосторожности. В остальном этот парень выглядел здоровым и крепким.

– Помню, фризы использовали нечто подобное, но они торгуют с детьми пустынь.

Но сыны пустынь далеко. Очень далеко. Вряд ли Красные Топоры ходили во Фризию ради побрякушек, хотя… Все может быть.

Мои ищейки несколько недель собирали сведения о разбойниках, и мне оставалось только связать воедино все нити. Как бы мне ни нравилось то, что получалось, оставалось признать: их след вел в то место, о котором мне не хотелось вспоминать.

– Проведите нас безопасными тропами к Ущелью Забытых. Желательно с северной стороны.

Орм дернул бровью, остальные посмурнели.

– Уверен, что там они и обитают.

– Нехорошее это место. Не удивительно, что Топоры устроили логово там, – Орм почесал макушку. – Даже искатели не суются туда. Говорят…

– Это все суеверия, – не слишком вежливо остановил я его. Не хватало еще, чтобы братец Рамоны смущал умы моих ребят россказнями о горных духах и оживших мертвецах. Я был там, я видел – ничего такого в Ущелье и в помине нет.

Дети гор переглянулись. Видно, моя затея им не по нраву, но что остается? Только смириться.

– На пути нам не попадется ни одних врат, так что пойдем своим ходом. За сутки управимся, – искатель с покалеченным пальцем крепче затянул лямки походного мешка.

– Тогда поспешим. Топоры нас ждать не станут.

Ночь была тревожной. Молчали птицы, небо заволокло тучами, а ветер выстудил участок под скальным навесом, где мы устроили стоянку. Мы не разводили костер, подкрепились холодным мясом с лепешками и вином, а сыны гор начертали знаки на камнях, заставив их нагреться и поделиться с нами теплом.

Особые сигнальные амулеты мы развесили на деревьях, но дозорных все равно я оставил – мало ли. Несмотря на все чудеса магии искателей, я больше доверял живым людям, с которыми меня связывали общие испытания. Сейчас нам не нужны сюрпризы в виде заставших нас врасплох Топоров.

Искатели сбились плотной кучкой и о чем-то вполголоса переговаривались. Варди дремал, подсунув под голову свернутый плащ – в роли подушки он оказался нужней, потому что этот северянин не боялся ни ветра, ни холода.

Я то и дело поглядывал на браслет с волчьим клыком. Не хотел, он сам притягивал взгляд, напоминая, для чего нужен. Эта дрянь не желала сниматься, его невозможно было рассечь сталью. Проклятое колдовство! Это точно не подделка, я слишком хорошо знал собственного отца и не сомневался, что на пути к своей цели он перешагнет через любого. Возможно, придется даже отправиться в Волчью Пустошь и взять за горло жреца, который это изготовил. Так или иначе, я найду способ избавиться от чар.

Злость на лорда боролась с чувством долга – я обязан подчиняться ему, я его дехейм. Если господин желает получить власть над городом искателей – это его полное право.

Откуда вообще у меня взялись мятежные мысли и желание спорить? Неужели все дело в женщине, которую я знаю несколько жалких часов, или причина лежит намного глубже?

Я устало отер лицо. Это противоречие рвет пополам. Наверное, так чувствует себя приговоренный к четвертованию. А на задворках сознания искушающий голос твердил: она ведь может стать твоей, попросишь ее потом у лорда, как награду. Вряд ли он будет против, а она… у нее не останется выбора.

Закрывая глаза, я в красках думал о том, как рассказываю искателям о вероломном плане лорда Брейгара, и зачарованный браслет сжимался вокруг запястья, а разум заволакивало таким плотным туманом, что я мгновенно забывал то, что хотел сделать. Память возвращалась позже – это я уже понял, проверяя границы действия проклятого колдовства.

В себя привел голос брата.

– Кто-нибудь мне объяснит, что не так с этим Ущельем Забытых? – спросил Дем, устраиваясь на поваленном дереве. Этот изнеженный мальчик, каким я его всегда считал, за весь день даже не пожаловался, хоть я ожидал от него иного.

Да, признаю, я всегда относился к нему предвзято. В детстве и юношестве ревность незаконнорожденного сына била фонтаном, и я не упускал случая подразнить капризного и избалованного брата. Наверное, я заслужил его ненависть. Не знаю. Думать об этом неприятно.

– Ты правда желаешь знать? – Орм наклонил косматую голову и сощурился.

В просвете облаков мелькнул тонкий серп луны, выхватив недобрую ухмылку. Ну просто медвежий оборотень из старых сказок.

Те, кто еще не спал, навострили уши, а Орм вытащив из мешка плоскую лепешку, оторвал кусок и отправил в рот.

– Не лучшая идея – рассказывать о таком на ночь, – возразил я, но, видя, что люди готовы внимать искателю с открытыми ртами, сдался.

Он поерзал, размял затекшие плечи, откашлялся и начал тоном ярмарочного сказителя:

– Говорят, в незапамятные времена в Ущелье Забытых приносили человеческие жертвы. Всех чужаков, посмевших забрести в наши горы, искатели сбрасывали в Ущелье…

– Но ведь ваша вера запрещает убийства! – веско заметил Демейрар, а я лишь усмехнулся. Ну да, запрещает и осуждает. Но если убийство во благо, то можно. Очень удобно оправдывать себя, стирая чужую кровь с рук. Мы хотя бы не строили из себя невинных агнцев.

– Ритуальное убийство не в счет, – буркнул Орм, обиженный тем, что его так нагло прервали.

Брат приоткрыл рот и задумчиво нахмурился, будто собирался что-то сказать, но передумал. Просто поскреб пятерней растрепанные кудри, а Орм оглядел собравшихся, чуть дольше задержав взгляд на мне, и продолжил:

– Много душ там сгинуло. Но однажды, после обильного жертвоприношения, Матерь Гор разозлилась и велела прекратить этот варварский обычай, и он затерялся в веках. Но две сотни лет назад, когда арнерианцы хотели захватить Антрим, горы запутали их дороги и привели к Ущелью Забытых – там они и сгинули, – ноздри Орма трепетали, глаза лихорадочно поблескивали. – Но однажды Забытые восстанут…

– И укусят вас за зад! – проснувшийся Варди нелюбезно прервал складную речь искателя.

Кто-то захихикал, кто-то шикнул, но атмосфера мрачной сказки уже была утеряна.

– Что смотришь? Уверен, вы только и мечтаете о том, как бы вернуть этот обычай, как вытравить всех чужаков из своих гор. А мне вот в пропасть лететь не хочется, знаешь ли, – продолжал рубить Варди, которого многие ненавидели за откровенность.

Демейрар переводил встревоженный взгляд с северянина на искателя, и даже в темноте я видел, как дергается его кадык. Орм сидел набычившись и глядел на Варди исподлобья.

– Мы не желаем зла детям равнин. Мы всего лишь хотим жить спокойно.

В ответ северянин лишь хмыкнул, мол, так я тебе и поверил.

– Это правда, – вмешался другой искатель и положил открытую ладонь себе на грудь. – Нам выгодней дружить с лестрийцами, чем воевать.

Но над лагерем повисло напряжение, и я уже собирался вмешаться, но здоровяк Рейн, парень из моего отряда, нетерпеливо произнес:

– Эй, ты не договорил! Что там с забытыми?

– А пусть тебе Зверь-из-Ущелья расскажет, – и паршивец Варди ткнул пальцем в мою сторону.

– Нет там ничего. Можете спать спокойно, – бросил я. Усталость этого дня давила на плечи, и говорить ничего не хотелось. Да и зачем? – Поменьше верьте во всякую чушь.

Сказал и совершенно неосознанно закатал рукава до локтей. А очнулся лишь тогда, когда понял, что рассматриваю шрамы, оставшиеся после прошлого визита в то проклятое место. Хорошо, что на меня больше никто не глядел и не заметил мой отсутствующий взгляд. Лагерь постепенно погрузился в тишину: смолкли шепотки и шорохи, только кто-то приглушенно кашлял.

Я поднялся и оправил тунику. Огляделся.

Возможно, кто-то из этих парней не вернется, останется навсегда в этих камнях. А мне до тошноты надоело терять и чувствовать груз вины за то, что не уберег, не досмотрел. Надоело провожать тех, кто делил со мной хлеб и стоял спина к спине, в мир за чертой.

Хватит с меня и той войны, где сгинул лучший друг.

Чтобы избежать душевных тревог – нельзя привязываться ни к кому. Закрыть душу и мысли, не подпускать никого слишком близко, чтобы больше никто!.. Никто и никогда не залез туда и не потревожил.

Но, как оказалось, старался я напрасно. Мое равновесие уже было нарушено.

Рамона

Хорошо знакомое покалывание по всему телу, легкое головокружение – и я вынырнула с другой стороны. Ярко светило солнце, играя с листвой раскидистых вязов, перекликались беззаботные горихвостки. Стараясь не пускать в голову лишние мысли, я перепрыгнула через мелкий ручеек и вскарабкалась по тропинке, цепляясь за кусты самшита и вереска. В конце нее меня встречал плоский высокий камень, в котором ни один чужак не заподозрил бы дверь. Одно прикосновение – и твердь стала податливой, как глина, пропуская меня внутрь тайной пещеры.

У Матери Гор был не один десяток храмов: одни давно заброшены, другие, вошедшие в периметр, посещали часто, чтобы влить живительный Дар и напитать каменное древо, укрепляя защиту Антрима. Ветви его опутывали землю под Западными Горами, и там, где они особенно близко подходили к поверхности, построили места силы – святилища. В каждом из них стояли алтари из кровавого камня – того самого, из которого делали амулеты для жриц. Он служил хорошим проводником для нашей магии. Именно эти ритуалы, повторяющиеся изо дня в день, делали город искателей невидимым.

Но если на одно короткое мгновение представить, что случится, рухни все святилища разом? Мы останемся без своей защиты. Открытые и голые, как младенцы в момент рождения.

Размышляя об этом, я сделала осторожный шаг по неровному полу. Пещера встретила меня гулкой тишиной, но уже через пару мгновений слух уловил мерное кап-кап-кап и призрачный гул в недрах горы. Стоило сойти с вытесанной в камне лестницы, как на стенах начали разгораться бледные огоньки кристаллов горного хрусталя – неправильной формы, собранные в щетки и спаянные конгломератами, торчащие из стен под немыслимыми углами. Они разогнали плотный мрак, приветствуя меня.

Взгляд упал на пористый валун, поросший светящимся мхом и бледными, почти прозрачными листьями, под ними обычно прятались улитки. Я каждый раз приносила глиняную бутылочку, наполненную медом с пасеки – прожорливые малютки были не прочь полакомиться. Вот и сейчас, уловив знакомые шаги, циннии оживились.

– Ну, привет, подруги.

Я сорвала деревянную пробку – сладкие капли брызнули на камень, улитки пошевелили рожками и медленно двинулись на запах меда. Они давно принимают меня за свою и совсем не боятся.

Когда с кормлением было покончено, я прошла чуть дальше – туда, где раскинулось озерцо в форме подковы. Из дна его вздымались, как копья, острые кристаллы с неровными гранями, освещая пещеру призрачным голубым светом. И все вокруг, даже мои вытянутые вперед руки, казалось нереальным.

Там, где озеро делало изгиб, на клочке суши высился каменный алтарь, рядом в плетеной корзине стояли высохшие стебли денника – бархатные на ощупь, как головки камыша. Чиркнув кремнем о кресало, я подожгла один и вставила в нишу – насечки на стеблях обозначали часы и помогали ориентироваться во времени.

Сняв с головы очелье и обмотав вокруг ладони, я опустилась на колени и коснулась своим талисманом кровавого камня. Прежде темный алтарь проснулся, жадно сыпанул искрами и начал медленно алеть – из центра его разбегались жилы, похожие на вены.

– Я пришла к тебе, милосердная Матерь, чтобы вознести молитвы и поделиться своими силами…

Призрачные багровые щупальца, похожие на языки пламени, оплели запястья, амулет мой притянуло к камню – чувство такое, будто мы стали едины.

Впереди ждал долгий день. Иной раз я позволяла себе отступать от молитв, ведя мысленную беседу с Матерью Гор, спрашивая совета, ища утешение. Когда та отвечала, я садилась и слушала, как бурлят подземные реки, как поют камни в толще скалы, как звенят серебряные жилы.

Алтарь тянул мой Дар по каплям: больше я не позволяла. Дай ему волю, так опустошит подчистую – сопротивляться жажде земных глубин искателей учили с малолетства, но все равно жертвы случались. И вдруг вспомнилось, как я потеряла контроль при Ренне, – эмоции тогда были слишком сильны, даже губительны. А чужак каким-то неведомым образом вывел меня из транса, вырвал из жадных объятий гор.

Воспоминания, наполненные чувствами до предела, взбудоражили камень – от алтаря повеяло жаром, путы обхватили крепче, и, казалось, я услышала рокочущий голос: «Иди к нам… В лоно матери, туда, откуда ты пришла».

Ну нет! Я пока здесь побуду, под небом и солнцем, рано мне спускаться в первозданную темноту. До тех пор, пока смерть не пришла за мной и горы не прибрали мое тело, я еще поживу. Пришлось крепче стиснуть зубы – я чувствовала, как платье на спине становится липким от пота. Ладони жжет, будто в руках не амулет, а раскаленный уголь. Голубое сияние озера сменялось закатно-алым светом, он сочился сквозь сжатые веки, обволакивал кожу, гладил по щекам. А горы пели – мелодично, монотонно. Убаюкивали.

Я уже не понимала, реальность меня окружает или грезы. Я видела бескрайние луга, усыпанные тысячами розовых армерий, видела, как ветер гнет тонкие стебли эдельвейса и горечавки, играет с горделивым рододендроном. Как облака стремительно несутся над заснеженными пиками, как девушка в алом платье плетет свадебный венок, а на волосы цвета темного янтаря падают хлопья снега и не тают.

Он укутывал луга белым покрывалом, душил хрупкие стебли цветов. А потом вдруг с неба посыпались золотые монеты – настоящий сверкающий дождь. Их было так много, что вскоре они расплавили снег, укрыли простор, и нежные цветы полегли под их тяжестью. С неба лился золотой поток, сметая тысячелетние валуны, ослепительно сияя под лучами солнца, и вскоре я увидела братьев-искателей: они пытались идти, но вязли в блестящей реке по колено, хватали монеты горстями, но те убегали сквозь пальцы, на лету обращаясь брызгами крови. Отец, дядюшка Льерр, Орм, матушка Этера, старейшины и жрицы – все они перемазались в крови, но им было мало, с жадными лицами они гребли и гребли золото.

Потом за их спинами показался человек.

Он не пытался набить карманы, но одежда и руки его тоже были замараны алыми брызгами. Я не видела его лица, только глубокую рану в боку, которую он пытался зажать пальцами. Но кровь текла и текла, и везде, куда попадали капли, расцветали багряные маки. Нежные трепещущие стебли льнули к его ногам, а лепестки летели по ветру, как осенние листья.

Внезапно мир вокруг начал съеживаться, как подпаленные клочки пергамента, и осыпаться сизым пеплом. Меня подхватил порыв ураганного ветра и…

Очнулась я на полу, сжимая в кулаке ледяной амулет. Вокруг царил призрачный озерный свет, а стебель денника уже догорел.

Сколько я здесь пробыла? Неужели это Матерь Гор подарила мне вещий сон?

От этой мысли прошил озноб – не самое радостное видение, которое наверняка уже вписано в Книгу Пророчеств, ведь магию не обманешь. По всем правилам мне стоит обсудить его с матушкой Этерой, ведь ни одно пророчество нельзя толковать однозначно.

И все же страшно. Беспокойно. Закрывая глаза, я видела расцветающие на снегу брызги крови и…

Маки.

В древних книгах искателей эти цветы означали забвение или смерть. Их сажали на могилах тех, кого не приняли к себе горы – отступников.

Дрожа от слабости, я села и прочистила горло. Тело затекло от неподвижности, и было больно крутить головой. Но некогда рассиживаться – пора идти.

Я застегнула очелье, подхватила с пола мешок и, замерев на мгновение, бросила последний взгляд на алтарный камень. В толще его слабо светились алые прожилки: он получил свою пищу, а мне сейчас так дурно, что слабость накатывает волнами.

Ничего, оправлюсь. И не так уставала.

Внезапно какая-то неведомая сила заставила меня замедлить шаг и обернуться. Взгляд выхватил бледно-розовое свечение на другом конце пещеры. Повинуясь острому любопытству, я обошла озеро и приблизилась – свет становился все ярче, прямо из камня, как цветы, поднимались сростки кристаллов. Их свет манил и завораживал.

Матерь Гор… неужели в этот момент на моих глазах рождаются новые врата? Не рукотворные, а природные? Такое случается раз в несколько десятилетий, и счастливец тот, кто застал этот миг. Врата мы считаем живыми, они появляются и умирают, как и все в этом мире.

Последние сомнения таяли – я видела дверь. Не знала лишь, куда она ведет. Здравый смысл нашептывал: «Не лезь, куда не просят, это может быть опасно». Но ведь всегда были первооткрыватели, они не боялись, а молча делали свое дело, чтобы нанести на карту новый маршрут.

Задержав дыхание, я протянула пальцы и зачерпнула мягкий обволакивающий свет. Все отчаянней хотелось сделать шаг… Как тут противиться?

И я, закрыв глаза, подалась вперед.

Солнце ударило по глазам, на миг лишив концентрации. А потом я увидела зеленую листву, россыпь нежно-голубых цветов и лазоревое небо. Вдалеке белели пласты подтаявшего снега.

Сердце забилось в нетерпении. Где я? Куда меня занесло? Эх, узнай об этом отец, покачал бы головой да выдал длинную тираду о моих волосах, притягивающих неприятности, и бедовой голове. Но разве может такое живописное место быть опасным?

Я бросила взгляд за спину: вопреки ожиданиям, скала оказалась полностью серой. Ни намека на врата. И что это вообще было?

Внутри шевельнулся червячок сомнения и легкой тревоги, но любопытство, как обычно, пересилило. Подколов подол булавкой, я стала медленно спускаться по тропинке. Почему, спрашивается, штаны надеть не догадалась? Хоть бы кубарем не слететь, а то вернусь в Антрим грязная и побитая.

Раздвинув лопухи и нацепляв на платье колючек, я остановилась и перевела дух. Внутри поселилось какое-то странное чувство… Разобраться бы еще, в чем дело.

Ступая осторожно, я пошла вперед. Двигалась до тех пор, пока не увидела простирающееся впереди ущелье. Здесь было тихо. Слишком тихо, будто жизнь покинула эти места, осталась лишь красивая картинка. Даже собрав все силы, я не услышала голоса гор, и это показалось мне странным. Предчувствие редко меня обманывало, а сейчас оно просто вопило.

Перебирая в голове страницы старых книг, я пыталась понять, проверить свою догадку. Был бы хоть кто-то, кто мог мне подсказать! Ну же, Матерь Гор, неужели это то, о чем я думаю?

Неужели я вышла к Ущелью Забытых?

Наверное, я действительно слишком устала и потеряла бдительность. Обманулась тишиной, потому что не сразу почувствовала чужака. А когда взгляд выхватил шевеление в зарослях, и слуха достигли низкие голоса, бежать было поздно.

Реннейр

А они и правда были очень осторожными. И обосновались там, где здравомыслящий человек не догадался бы их искать. Если, конечно, он не был мной.

У каждого из нас был целый ворох амулетов: они уменьшали вероятность получения ран, отводили глаза врагу, посылали удачу. Стоили эти штуки недешево, но дети гор преподнесли нам этот щедрый подарок, не взяв никакой платы. Подобные мы часто использовали в сражениях, но даже они не могли сделать нас неуязвимыми. Хоть и помогали порой, это да.

По левую руку змеилась ломаная линия ущелья, ветер доносил шум воды. Моросил противный мелкий дождь, клочья тумана вились зыбкими лентами и мешали обзору. Будто сама природа кричала: «Подите прочь!»

– Чует моя печенка, что это ловушка, – пробасил Лейн – молодой, но толковый парень и хороший следопыт. Он был одним из тех, кто разнюхал следы банды в этих бесконечных горах.

– Это могила. Для Топоров, – кровожадно возразил Варди, проверяя перевязь и тщательно подтягивая ремни кожаного доспеха. – Я всех этих тварей знаю как облупленных. Они смелые только перед жирными караванщиками и слабыми крестьянами. А как встретят достойных противников, так сразу в штаны мочатся и пищат, как крысы.

Демейрар бросил на северянина брезгливый взгляд. Брат заметно нервничал, хоть и старался всеми силами это скрывать. Гордость не позволяла показывать слабость и страх, да и отца он не мог ослушаться, хоть его матушка и причитала, и молила лорда не отпускать единственное дитятко на опасное задание.

Но мальчишке давно пора было стать мужчиной, и ничто, по мнению лорда Брейгара, так этому не способствовало, как хорошая схватка. В свои двадцать я вовсю сражался с фризами, а Дем не видел ничего, кроме тренировочной площадки.

На какой-то миг я даже ощутил жалость к брату, но быстро отбросил это чувство. Сколько можно с ним носиться? Правильно отец сделал, что послал его с отрядом. Может, после похода он повзрослеет и перестанет вести себя, как высокомерный индюк. Да и уважение воинов заработает, ведь прежде они частенько шептались в казармах, что лорд Инглинг уж слишком бережет своего наследничка.

Тропа терялась в зарослях дикого ореха и лопухов, мошки лезли в глаза, а комарье настырно звенело над ухом. По пути встречались древние каменные столбы с высеченными письменами, смысла которых уже было не разобрать. В траве путались проржавевшие остатки цепей. Уверен, глядя на них, мои люди думали, что здесь некогда приковывали пленников, незваных гостей с равнины, чтобы потом скормить голодному ущелью.

По мере продвижения внутреннее чувство тревоги усиливалось, а потом уже просто кричало. И эта вязкая тишь, и кудлатый туман, и спелёнатое тучами солнце не предвещали ничего хорошего.

– Горы молчат, как назло, – со мной поравнялся Орм. – Словно уснули.

– Здесь так всегда? – я окинул взглядом каменную площадку, на которую мы только что вышли.

Он качнул головой.

– Не могу сказать. Ни разу здесь не был, но говорят…

Я прервал его взмахом руки.

А в следующий миг на нас обрушились стрелы.

Одна едва не распорола мне висок, и лишь чудом удалось уйти. Помог ли амулет, удача или скорость реакции, думать было некогда. Как и о том, что я, проклятый командир, проглядел засаду.

Бездна и все ее чудовища!..

Рядом вскрикнул Зейдан: стрела угодила ему в плечо чуть выше локтя, остальные успели укрыться за каменной насыпью.

Кто-то грубо ругнулся, послышался лязг оружия. А после, когда волна быстрых, как осы, стрел схлынула, мы увидели их.

Красные Топоры намеревались покончить с нами быстро, одним ударом – высыпали из укрытия и ринулись в бой. Их атака была быстрой, но плохо организованной, и походили они не на воинов, а на свору голодных псов. И название банда получила не зря: вооружены противники были боевыми топорами, какие чаще можно было видеть у северян.

Пролилась первая кровь, как дар ненасытному ущелью и серым камням Западных гор. Я велел людям построиться, и мы сдержали натиск.

Банда была большой, не меньше трех дюжин. Лица половины скрывали платки, у многих не было доспеха, из одежды – какая-то рванина. И лишь оружие говорило о том, что это не разбойники с большой дороги, только вчера вышедшие на дело, и не крестьянское ополчение, а толпа бывалых убийц. На вооружение они уж точно не поскупились.

– Держать строй!

Топор просвистел в опасной близости от моей головы, и я ушел вниз, одновременно подаваясь вперед.

Первая жизнь на моем счету.

Я видел, как искатели выхватили длинные широкие ножи, Орм орудовал двумя. Перехватив топорище, искатель обрушил орудие на голову его же хозяина, и разбойник, издав предсмертный хрип, рухнул на землю.

Мы уступали им числом, но вскоре сравнялись. Все-таки наша боевая наука была не в пример лучше их. Думать не было времени – тело действовало само, натасканное годами упорных тренировок и битв. Бросок, отступление, обманный маневр – еще один враг повержен.

Я всегда любил смертельные танцы, они горячили мне кровь. Но эта схватка была грязной, кровавой, и больше походила на бойню, чем на поединок равных противников.

Тело работало на инстинктах. Я метнулся влево, всадил клинок в шею разбойника, поймал благодарный взгляд забрызганного кровью Варди. Следом налетел туман, поднялся сильный ветер, разгоняя сизые клубы.

Кто-то из моих людей швырнул оземь амулет, и вверх ударил столб черного дыма. Заслезились глаза, а в горле запершило. Это обескуражило не только Топоров, но и нас, вызвало суматоху. Узнаю, кто так сглупил – придушу собственными руками!

На меня бросились сразу двое. Один в лоб, другой – со спины. Располосовав лицо первого спрятанным в наруче кинжалом, я ушел от удара тяжелого топора, припал на колено, чтобы, собрав все силы, вогнать меч в широкий живот осклабившегося разбойника. Он задергался, как нанизанный на булавку жук, и я, чтобы не продлевать агонию врага, нанес точный и быстрый удар в основание мощной шеи.

Разбойники пытались потеснить нас к ущелью, но это оборачивалось и против них: кто-то, не удержавшись, сорвался вниз. А следом полетел второй, сброшенный крепкой рукою Лейна.

Оглядевшись, я нашел Демейрара.

Мой брат был ловким и вертким, пусть и не таким сильным и опытным. Волосы его растрепались и липли ко лбу, дыхание сбилось, но он, зараженный горячкой битвы, уже ввязался в новую схватку.

Враг был намного крупнее Дема, и с каждым шагом брат приближался все ближе к краю пропасти. В груди что-то екнуло, и я бросился к нему, прорубая себе путь.

Медленно, слишком медленно!

Но мальчишка оказался недурен. Когда я уже решил, что жить ему осталось считанные мгновения, он отправил врага к праотцам. С ликованием на лице дернул меч из груди противника… покачнулся… замер в какой-то совершенно нелепой позе, а потом…

Камни под ногами посыпались вниз, словно кромка была глиняной и хлипкой. Дико распахнув глаза и не успев ничего сделать, Дем начал падать.

Не помню, как оказался у края ущелья так быстро. Тело среагировало само, и вот я уже крепко обхватил запястье висящего над пропастью брата. Пальцами другой руки он отчаянно цеплялся за камни, пытался подняться и найти опору ногами.

Наши взгляды пересеклись.

В его – не было обычного самодовольства и чувства превосходства, гордыни и снобизма. Он смотрел на меня не как на того, кого следует презирать и ненавидеть, а как на того, от кого зависит его жизнь.

– Ренн… – слабо шевельнулись губы. Лицо его налилось кровью, капли пота блестели на лбу. – Ренн!.. – повторил отчаянней, вкладывая в просьбу оставшиеся силы.

Тело его было тяжелым и тянуло вниз, в Ущелье Забытых. Влажные ладони скользили. И вдруг быстрая, как молния, мысль: «А если отпустить?» Разжать руку и сказать потом, что не удержал? Если вообще кто-то в пылу схватки успел нас заметить.

Демейрар просто перестанет существовать, а у отца не останется выбора, кроме как признать перед всем миром своего незаконного сына. Сделать наследником и преемником, ведь больше детей у Брейгара Инглинга нет.

Всего одно простое движение… А с совестью рассчитаюсь потом.

Я, до хруста сжав зубы, уперся свободной рукой в землю и потянул. Когда голова брата вынырнула из-за кромки обрыва, он судорожно зашарил по камням, ища дополнительную опору. Когда я вытащил Дема целиком, тот еще несколько мгновений глотал воздух широко открытым ртом и дрожал всем телом.

Но передышка была короткой, и нас опять затянула схватка.

Я жалел лишь о том, что не могу оказаться в нескольких местах сразу. Не могу помочь всем и защитить своих людей. На моих глазах Дайну раскроили череп, и когда я поймал взгляд убившего его Топора, в нем плескалось злое ликование.

Словно он насмехался надо мной и моей яростью. Половина лица была скрыта маской, запястья его были испещрены татуировками, а волосы падали на плечи липкими от чужой крови сосульками. На груди болтался массивный амулет с черным камнем.

Топор сделал приглашающий жест ладонью, и я бросился к нему.

Шаг… второй… третий… И путь преградил бородатый детина. Проклиная и его, и себя, я принял навязанную битву, упуская из вида цель.

Все происходило быстро, но для меня время замедлилось. Превратилось в болотную трясину.

– Бегут! – раздался истошный крик, и я понял, что враги дрогнули и устремились прочь, как вспугнутые тараканы.

– Преследовать! Никого не упустить! – крикнул, срывая горло. – Взять пленных для допроса!

Я бросился за скрывшимся в зарослях топором. Корни и ветки замедляли бег, камни сыпались под ногами. На миг показалось – упустил, но вдалеке мелькнул силуэт, и я прибавил шаг. Горы, всегда благоволящие мне, сегодня изменили и нарочно путали дорогу.

Вложив в ножны бесполезный пока клинок, я перепрыгнул разлом, вскарабкался по каменной стене, цепляясь за колючие заросли, и продолжил путь.

Ему не уйти! Ни одна разбойничья тварь не скроется.

В груди клокотал гнев, пульс взрывал виски. Буду преследовать до ночи, если понадобится, но поймаю и шкуру спущу.

Я гнался за ним долго. Промочил ноги в ручье, исцарапал лицо о ветви терновника, и, когда тучи разошлись, и солнце засияло издевательским радостным светом, а воздух пронзили птичьи трели, я остановился.

И понял, что упустил.

Рамона

Воздух стал вязким, как кисель, – ни вздохнуть, ни выдохнуть. Коленки задрожали, и вся я превратилась в испуганного зайца. Только те быстро бегают, а я не могла даже пошевелиться. Ужас сковал по рукам и ногам, воображение начало рисовать кошмарные сцены. В голове помутилось от ужаса, и, если бы голос не отказал, я бы закричала.

Человек, густо заросший темной щетиной, с брызгами крови на одежде, в упор глядел на меня.

Это один из Красных Топоров!

В том, что это именно он, я почти не сомневалась. С детьми равнин у нас договор, согласно которому они могут ходить лишь определенными тропами, а для караванщиков, водящих через горы обозы, были специальные пути, по которым их сопровождали искатели. Конечно, добрые люди не забредали в это глухое место. И, конечно, не бегали с топорами наголо и в одежде, перепачканной кровью.

Удивление на грубом лице быстро сменилось каким-то темным, злым выражением. Брови сдвинулись на переносице, и я с ужасом увидела, как он удобней перехватил топорище.

– Надо уходить скорее, ты что…

Из-за его плеча вынырнул второй и, увидев меня, едва не споткнулся. Он был приземистей и хромал на левую ногу, но я себе не лгала – этот тоже опасен.

– А ну, стой! – первый ринулся в мою сторону, когда я, наконец, сбросила оцепенение и заметалась по пятачку перед тропой.

Мне надо коснуться скалы! Надо создать врата и скрыться! Но это время, время, которого у меня нет.

– Стой, говорю! – рыкнул мужчина, в несколько прыжков сокращая расстояние между нами.

Не раздумывая, я подхватила с земли камень и приказала ему раскалиться – уж на это магии у меня хватит! Надо защищаться и, если мне сегодня суждено умереть, я продам свою жизнь подороже.

В следующее мгновение разбойник схватил меня поперек талии и притиснул спиной к груди. Я видела его толстые окровавленные пальцы так близко, что могла различить каждый волосок. Пятерня оставила бурый след на ткани платья.

– Далеко собралась, крошка? – прошипел он в ухо, обдавая влажным дыханием.

А сзади уже подступал второй.

И тогда я дернулась, вложив в рывок все силы. Извернулась змеей и впечатала камень прямо в нависшее надо мной лицо. Разбойник дернулся, взвыл дико и ослабил хватку. В нос тут же ударила вонь от паленого мяса, и я, не теряя времени, бросилась к скале.

Хоть бы успеть! Хоть бы…

И поняла, что не успею. Потому что хромой уже нагонял меня – он оказался на удивление прытким. Я чувствовала его шаги кожей. Сейчас схватит, повалит на землю и…

В его руках топор. Он сразу убьет меня или для начала помучает?

Когда я ощутила дыхание смерти за спиной и то, как сталь почти вонзилась между лопаток – все закончилось.

Задушенный вскрик, звук падающего тела – я рывком обернулась. Сердце билось где-то в горле, перед глазами поплыло, и я едва не рухнула сама. Кровь заливала серые камни, алела веером на траве. Хромой корчился, держась руками за шею.

Дурнота накатила внезапно, и меня бы наверняка вывернуло, съешь я сегодня хоть крошку. Никогда прежде я не видела, как страшно и жутко может умирать человек.

– Рамона! – до боли знакомый голос окликнул меня перед тем, как поляну огласил скрежет стали.

Я подобралась и отскочила в сторону, иначе меня бы просто-напросто смели. Разбойник бросился на него, как дикий зверь.

В лестрийских книгах, втайне добытых мамой, битву сравнивали с танцем. Но это был не танец, это была свалка с хрипами и криками, дикая пляска железа и смерти. Одежды пропитались кровью и потом, и Красный Топор, подстегиваемый страхом гибели, уже ничего не страшился.

Он был поистине огромным. Шире Реннейра и выше на полголовы, но Ренн двигался быстрее, четче, с грацией прирожденного воина. И… Матерь Гор! Да он же ранен!

Холодная игла страха прошила меня насквозь.

– Беги! – Ренн успел повернуться ко мне на один короткий миг, а после его снова поглотила схватка.

Бежать? Нет!

Они кружили по поляне, как две хищные птицы, а я заламывала пальцы, борясь с тошнотой и оцепенением. Хотелось закрыть глаза и не видеть, проснуться лишь тогда, когда все это закончится, но я не могла отвести глаз от моего лестрийца: он все медленней уклонялся от ударов страшного топора. А разбойник, хрипя и рыча, как медведь, пытался потеснить его к скале.

И в тот миг, когда я уже была готова сделать что угодно: броситься на врага, вцепиться ему в глаза, в волосы… Ренн нырнул ему под руку. Росчерк стали как алый рисунок по холсту – и пальцы разбойника разжались. Топор с глухим звуком упал на камни, и противник, пытаясь зажать страшную рану под мышкой, рухнул следом.

Я успела зажмуриться, но слышала, очень хорошо слышала звук, будто прямо у меня над ухом разрубили кочан капусты.

Мир куда-то поплыл, и я осела на колени. Прижала ладони ко рту, борясь со спазмами. В нос ударил запах крови, и я услышала торопливые шаги.

Все закончилось?

– Дурная! Что ты здесь делаешь?!

– Ренн! – прохрипела я, потому что голос не желал повиноваться.

Он выглядел разъяренным и таким страшным – в заляпанной кровью рубахе, с горящими от ярости глазами. Ноздри раздувались от тяжелого дыхания, пальцы сжимали рукоять клинка так, что проступили вены на запястьях.

Матерь Гор, сколько здесь крови… И как сильно кружится голова.

– Ренн…

– Почему ты меня не послушалась!

Он ощупывал меня взглядом и никак не мог успокоиться – огонь битвы все еще гулял в его крови. Не так я представляла нашу следующую встречу, не так…

Реннейр протянул руку, чтобы помочь подняться, и я с готовностью качнулась к нему – не только всем телом, но и всей душой, всем своим существом. Чтобы зацепиться за него, как за опору, слиться с ним, оплести, как дикий плющ. Унять дрожь и смертельный холод.

Мне нужно это прикосновение, нужно его тепло и эта опасная сила, потому что я знала, он не обратит ее против меня. Комок застыл в горле, а к глазам подступили непрошеные слезы. Еще немного – и разревусь.

Мы не успели коснуться друг друга. Чутье проснулось вовремя, камни шепнули: «Чужой!»

– Ренн, сзади! – взвизгнула не своим голосом.

И не успела понять, как это получилось. Одним неуловимым, поистине звериным движением Реннейр обернулся, вскидывая клинок. Каких нечеловеческих усилий ему это стоило! Весь рукав его стал бурым, а рука потяжелела.

Звон, скрежет, и лестрийца вовлекли в новую схватку. Противник, проклятый Красный Топор, и откуда только он появился?! Извергло Ущелье Забытых, не иначе! Если убитый казался мне огромным, то этот…

На горло будто удавку накинули. Я до боли стиснула пальцы.

Этот казался еще крупней. И злее. Лицо до самых глаз скрывала маска, а в них горел яростный огонь. На груди его качался крупный амулет с незнакомым мне камнем, в котором клубилась чужая магия.

Это не работа искателей, точно. И что у него за сила, я не знаю!

Милостивая Матерь, да почему же я настолько бесполезна! Взгляд заметался в поисках палки, да чего угодно! И вдруг…

Рядом с убитым разбойником лежал скользкий от крови топор. Мне хватило нескольких мгновений – подстегиваемая страхом за Ренна, я кинулась к оружию, стараясь не смотреть на развороченную голову, но едва смогла поднять его обеими руками. Вцепилась в рукоятку так крепко, будто это могло как-то помочь.

А они бились так страшно, что сомнений не оставалось – кто-то обязательно умрет. Живыми из таких битв не выходят.

Я вскинула топор, перехватывая его поудобней. Какой из меня воин? Смех, да и только! Этот разбойник уделает меня одной рукой, толкнет так, что дух вышибет. И поминай как звали.

Но Ренн… Разве я могла его бросить? Создать врата и исчезнуть, оставив его один на один с опасностью. Пусть даже так неуклюже, так наивно, я попытаюсь ему помочь.

Крадучись мелкими шажками, я приближалась к ним, а поджилки тряслись. Что я могу противопоставить врагу? Я ведь даже дрова не рубила, не раскалывала породу кайлом, и нет у меня сил, как у взрослого мужчины. А моя магия призвана лишь исцелять и чаровать амулеты.

Говорят, жрицы древности могли одной силой мысли расколоть землю. Вырастить каменные столбы выше облаков, заставить извергаться вулканы. Но однажды Матерь Гор решила: такие силы несут лишь вред и искушение, и не следует их вкладывать в тела простых людей, потому что даже ее благие дочери оказались недостойны такого могущества.

За спинами врагов маячила пропасть. Голодный зев Ущелья Забытых терпеливо ждал подношения, и то один, то второй оказывались в опасной близости от него. Сердце колотилось в ладонях, которыми я стискивала рукоять топора. Запах чужой крови забивал ноздри, пот катился градом по спине.

Шаг, еще шаг… Они двигаются слишком быстро, кидаются друг на друга и разлетаются, как столкнувшиеся камни.

Давай же, Ренн, пожалуйста!

От страха я позабыла все слова, все молитвы богине. Прошло совсем немного времени, но для меня оно растянулось в бесконечность.

Медлить больше нельзя. И пусть Ренн потом меня хоть проклянет, я должна это сделать! Отпустив на волю всю свою смелость, все отчаяние, я бросилась вперед. Топор вдруг стал почти невесомым – я сумела занести его над головой, а в следующий миг раздался глухой скрежет…

Я влетела в каменную стену – преграда выросла у меня перед лицом так быстро, что я не успела отреагировать. Оружие выпало из рук, и я в неверии зашарила по холодной плите.

Что это… Как?! Как такое возможно?!

Стена отделяла меня от дерущихся и в длину была не меньше, чем три размаха рук. Я все еще слышала звуки битвы, слышала надсадные хрипы – они ввинчивались в голову, как раскаленные сверла. Ноги сами понесли меня вперед, за границы стены, и когда я вынырнула на открытую площадку, то не смогла сдержать вскрика.

Реннейр

Проклятье, если не этот разбойник, то девчонка меня доконает. Что она задумала, дурная?! Схватила топор и, крадучись, приближалась к нам.

Ненормальная!

Жить надоело?!

Хотелось крикнуть ей, схватить за шиворот и утащить прочь, но противник не давал мне расслабиться. Было в нем что-то дикое, необузданное, а еще до странности знакомое. Нереальное.

Будто много лет назад со мной это уже происходило, ведь тело помнило эти движения, эти приемы.

Я сам когда-то так дрался.

Лицо разбойника скрывала темная маска, лишь глаза под густыми бровями горели. Искрили.

Шаг, удар, поворот. Я почти не чувствую руки, но продолжаю биться. Я буду драться до последнего, цепляться за жизнь зубами, когтями, потому что за моей спиной стоит женщина, которую во что бы то ни стало нужно защитить. Будь она хоть трижды бестолковой и отчаянной.

Пот застилал глаза, дыхание сбивалось, и вдруг – неуловимое движение, мелькание огненных волос и скрежет камня.

В этот момент враг бросился на меня, вкладывая остаток сил в последний рывок. Тело хорошо усвоило науку. Меч, как продолжение руки, и лезвие вспороло тугой живот.

Красный Топор отпрянул от меня, выкатив глаза и глухо рыча. Кровь толчками вытекала из раны, заливала сапоги и камни под ногами. Разбойник зашатался. Тяжело вскинул руки, но оружие выпало из ослабевших пальцев.

– Реннейр!

Рамона метнулась ко мне и со стоном прижалась к груди. Морщась от боли, я обхватил ее здоровой рукой.

– Куда ты лезешь, дурочка? – крикнул в сердцах.

Она дрожала, как осиновый листок. Я слышал, как зубы отбивают дробь, а сердце колотится мне в ребра. Собиралась броситься на здорового и опасного мужика, как мышонок против волка? И хорошо, что ее остановила та стена, – никак сама Матерь Гор вмешалась, уберегла безрассудную дочь.

Разбойник медленно отступал к пропасти. Из распоротого живота хлестала кровь, но глаза… В них горел бешеный огонь. Так смотрит зверь, которого загнали в угол, и которому больше нечего терять. Взгляд его светился так, словно это он одержал победу.

И вдруг медленно, словно преодолевая сопротивление, этот человек потянулся и сдвинул маску.

Сердце пропустило удар.

– Узнал меня, друг? – ощерился он, и лицо осветилось ликованием.

– Крис!

Мир взорвался цветными искрами, горло перехватил спазм.

Я хотел метнуться вперед, но тело онемело, а разум заметался. Я не верил глазам, все произошло так быстро… Так неуловимо и поспешно, что я никак не успел осознать, подготовиться, что-то сделать.

– До встречи в Бездне, Ренн… Передавай привет папаше, это все… из-за него…

Раскинув руки и издав торжествующий вопль, Кристейн накренился назад и стал падать, как подстреленный в полете коршун.

– Крис! – будто со стороны я услышал собственный хриплый голос. Взмахнул рукой: – Нет!

Я попытался ухватить мгновение, замедлить бег времени, но все было бесполезно. Один миг – и Ущелье Забытых поглотило новую жертву.

Мертвая тишина укрыла нас непроницаемым коконом.

Солнце светило ярко. Даже слишком. Слепило глаза.

Мы застыли, прижавшись друг к другу, дыша через раз.

– Ренн… – послышался тихий шепот.

Я опустил глаза и перехватил встревоженный взгляд. Лицо ее было бледным, щеки перемазаны пылью, волосы прилипли к вискам, а на губах запеклась кровь. Но даже сейчас, в эту страшную минуту, она казалась прекрасной.

– Надо залечить рану, – Рамона коснулась плеча, и тело прошила острая боль. С шипением я накрыл ее ладонь. Перед глазами плясали огненные всполохи, а мысли были взбудоражены неожиданной встречей.

Крис… Мой старый друг, которого я все эти годы считал погибшим, которого я похоронил и оплакал. Которого поминал каждый год в один и тот же день.

Он был жив все это время.

Осторожно отцепив девичьи руки, я приблизился к ущелью и заглянул за край.

Ничего. Лишь пустота и туман.

– Садись… вот сюда… давай же, Ренн!

Стараясь дышать размеренно и не слишком пугать девушку, я опустился на колени. Рамона присела рядом и, вооружившись ножом, принялась распарывать ткань. Кровь мигом оросила ее руки, раскрасила бурым рукава платья. Она была белее мела, на лбу выступили бисеринки пота.

– Потерпи, я быстро… – закусив губу, расшнуровала мешочек, с которым не расставалась, и стала быстро перебирать амулеты.

– Рамона, – я протянул руку и заправил за ухо прядь, выбившуюся из косы. Жрица вскинула на меня перепуганный взгляд. – Все в порядке, я не умираю.

И почувствовал, что улыбаюсь.

Рамона упрямо тряхнула головой.

– Ты ранен!

– Мне не впервой.

– Лучше помолчи, – она сдвинула брови и сразу стала казаться на несколько лет старше. – Рана нехорошая, а ты мешаешь мне сосредоточиться.

Жрица хорошо знала свое дело, и я отдался на волю ее умелых ласковых рук. Она читала слова на неизвестном, давно забытом языке, и я чувствовал: живительный поток от маленьких теплых ладоней впитывается в кровь, несется по венам. Внутри словно разрастался маленький вулкан, в ушах шумело, глаза заволокло мутное марево. Краски смешивались и плыли, а реальность ускользала.

Только пальцы Рамоны и близость ее тела оставались незыблемыми в несущемся куда-то мире, и я мысленно потянулся к ней, ухватился, не в силах отпустить. И запах… Снова этот сносящий голову аромат меда и девичьей кожи.

Так странно. Женщина из чужого народа казалась невероятно близкой, будто я знаю ее давным-давно. Будто прикосновений именно этих рук, этих пальцев я жаждал всегда, они единственно нужные и важные. И все, что было до, выцветало и стиралось из памяти.

Я не сразу понял, что Рамона завершила ритуал, и теперь на месте раны красуется багровый рубец, а сама жрица стоит подле меня на коленях. С ярко-розовым румянцем и искусанными губами – такими алыми, будто она ела малину.

Повинуясь минутному порыву, запустил руку в волосы над ухом и приласкал подушечкой большого пальца щеку.

Какая нежная кожа… Тонкая, шелковая, почти не тронутая загаром, какая бывает лишь у аристократок. И что я, спрашивается, делаю? Совсем с ума сошел, я же ее пугаю… И руки у меня в грязи и крови, загрубевшие от оружия.

Она судорожно вздохнула, опустила ресницы, будто мирясь с моей нечаянной лаской. И только тогда я заметил: Рамона едва держится.

– Ты потратила на меня все силы, – заметил, осторожно поддерживая ее под локоть и помогая встать. И готовясь в любой момент подхватить, если упадет.

– Мне не впервой, – повторила она мои же слова и быстрым движением стерла со лба капельки пота. В рукавах мелькнули тонкие кисти, перехваченные узкими звенящими браслетами. На солнце сверкнули медь и серебро, сбрызнутые каплями бирюзы и граната.

Она не сводила с меня взгляда, и он кричал: сегодня мы вместе прошлись по краю пропасти, умудрившись не соскользнуть вниз – это ли не повод для радости? Радости через боль, страх и кровь, вопреки всему.

Моя самоотверженная, порывистая жрица. Она не должна была быть здесь, не должна была рисковать, не должна была все это видеть. И все-таки она была – живая, не видение, не плод безумной фантазии.

Зачем только наши пути пересеклись? Очередное испытание? Ответа не было, только вдруг душно стало. Мы дышали этим сгустившимся воздухом, чувствуя, как вокруг все пульсирует и звенит от напряжения. Словно закручиваются невидимые глазу спирали, притягивая нас все ближе друг к другу.

– Я так испугалась… Этот человек был опасен, – Рамона первая нарушила молчание. Спохватилась, осмотрела подол платья – на нем цвели влажные бурые пятна.

– Я бы в любом случае смог защитить тебя.

И вновь как клинком по открытому сердцу – воспоминания о диком, зверином взгляде бывшего друга. Он без сожалений вспорол бы мне глотку, а потом взялся за Рамону…

Эта мысль вызвала в душе такую мощную волну гнева и страха, что я без всяких церемоний привлек жрицу к себе так, что она ткнулась лицом мне в грудь, охнула глухо и затихла. Закрыв глаза, я вдохнул упоительный аромат ее волос, потерся о них щекой, как домашний кот.

– Теперь все будет хорошо, девочка.

Нет уж, иди ты к подгорным духам, Кристейн. Для меня ты умер уже давно, а теперь ты и твоя шайка больше никогда нас не потревожите.

До слуха донесся тихий всхлип – тело Рамоны стало вдруг тяжелым, и я едва успел подхватить ее. Давя панику, бережно опустил на землю. Ярко-розовый румянец схлынул, вернулась нездоровая белизна, даже губы побледнели.

Проклятье, да что такое!

Одним рывком я сдернул с головы ее очелье, не обращая внимания на зло мигнувший кровавый камень. Ослабил завязки платья, похлопал по щеке. Такое уже было в прошлую нашу встречу, но тогда она не тратила столько сил, как сегодня.

Дышит! Слава Матери Гор и всем известным богам… И пульс есть, хоть и частый, поверхностный.

– Рамона! – впервые в жизни я жалел, что у меня нет ни капли Дара. Я мог лишь отнимать чужие жизни, не лечить. – Мона, что с тобой?

Ресницы девушки дрогнули, но глаза оставались закрытыми.

– Вода… – выдохнула она еле слышно, и я наклонился ухом к ее губам. – Мне нужно… в воду…

Реннейр

В воду?

Несколько мгновений я не мог сообразить, а потом едва не хлопнул себя по лбу – вот дурак! Всем известны целебные свойства проточной воды.

– Сейчас, – подхватив жрицу, я прижал ее к груди, как самую дорогую ношу. – Ты только держись. Не сдавайся, поняла?

Я что-то говорил, не думая, что она, должно быть, снова в забытьи и не слышит моего лихорадочного шепота. Говорил, что она стойкая, сильная и вообще удивительная. И понимал, что, вопреки здравому смыслу, начал привязываться. Узы делают слабей – кто этого не знает?

Но сейчас мне было плевать.

Я спешил на шум и запах водопада, то взбегая вверх по белым валунам, что грозили осыпаться в любой момент, то спускаясь вниз, где тонкими струями петлял ручей. Колючий кустарник хватал за ноги, тонкие ветки барбариса стегали по лицу.

Ну же, Матерь Гор, не путай мне дорогу!

Тело жрицы, легкое и хрупкое, начало оттягивать руки. Мне, вымотанному схваткой и бессонной ночью, нужно было больше сил. И вот, когда я поскользнулся на очередном проклятом камне, показался желанный водопад. Он был похож на косу великанши, что сверкала в лучах солнца и наполняла неглубокий бассейн-чашу внизу. Края ее заросли папоротником и мелкими желтыми цветами, по поверхности скользили беспокойные водомерки.

Я стянул с нее только ботинки, щадя девичью стыдливость, да и не было времени возиться с платьем. Держа ее на руках, спустился в воду, такую ледяную, что ноги сразу потеряли чувствительность.

Проклятье, даже зубы сводит.

Водопад срывался с каменного уступа высотой в два человеческих роста и разбивался внизу пенными брызгами. Шипел, плевался, будто не желал подпускать нас ближе. Придерживая Рамону под плечи и колени, я вытянул руки и позволил реке принять ее в объятья, намочить волосы и коснуться груди.

Светлая кожа покрылась мурашками.

Заметная рябь пробежала по поверхности, хотя было безветренно, и девушка вздохнула глубоко, не открывая глаз, раскинула руки ладонями вверх. А шум водопада стал тише, мелодичней даже, будто понял, что перед ним дочь гор.

Рыжие волосы, вмиг потемневшие, поплыли по воде, петляя змеями, свиваясь кольцами. Алмазные капли сверкали на ресницах, на щеках, медленно расцветал румянец – жизнь и сила возвращались.

Бледно-голубая жилка билась на мокром виске Рамоны. Сегодня она столько для меня сделала, что невозможно и нечестно будет выкинуть это из памяти. Как и ее смелость с решимостью, и тяжесть тела, и его тепло.

Зверь-из-Ущелья попался в ловушку. Только охотница пока об этом не знает.

Вода бережно омывала нас, подводные растения тянули скользкие тонкие руки, водили по спине и ногам – подол платья течение подняло до колен. Гладких белых колен и стройных сильных голеней. Рамона дышала уверенно и глубоко, и, кажется, даже улыбалась. Кажется – потому что уголки губ изогнулись совсем легонько, зато пальцами ног она шевелила весьма бодро, будто кто-то щекотал ей пятки.

– Ты как? – я наклонился, втягивая воздух у самого лица, согревая своим дыханием.

Глаза цвета темного меда, затуманенные и пьяные, распахнулись, и в глубине их мелькнуло мое отражение. Вряд ли она мне ответит, Рамона сейчас витает где-то не здесь.

И вдруг девичья рука взметнулась, легла на затылок…

Губы были так близко, что можно рассмотреть каждую трещинку, каждую впадинку… Мягкие, темно-розовые, влажные. И безумно, безумно притягательные.

Просто закрыть глаза и припасть к ним, узнать ее вкус. Это же так просто…

И тогда, когда я почти сделал это, невесть откуда взявшаяся волна окатила голову жрицы, и она зафыркала, замахала руками.

– А-яй! – пискнула совсем по-девчачьи. Нащупала ступнями дно и встала, откинув с лица волосы.

– Тебе лучше? – спросил осипшим голосом и закашлялся.

– Да… немного. Это лучше, чем ничего.

Я убрал руки с ее талии, убедившись, что Рамона твердо стоит на ногах.

– Спасибо тебе, Ренн… – она коснулась пальцами лба, нахмурилась. – Я даже не представляла, что смогу потратить столько сил. Мои резервы опустошены, и я чувствую себя, как… как вареный угорь!

Она провела ладонями по плечам, оценила свой весьма пикантный вид, и щеки вместе с кончиками ушей окрасились в ярко-розовый цвет.

– Ох, Матерь Гор… Я же вся мокрая.

– Странно, да? – я усмехнулся и заставил себя отвернуться. Платье жрицы почти ничего не скрывало, но тем не менее оставляло простор для фантазии.

– Кажется, терять при тебе сознание становится доброй традицией. И даже как-то не страшно, ты ведь всегда меня подхватишь, – по голосу я понял, что она улыбается. – Я хочу немного поплавать и платье застирать. На нем следы крови, и я… не могу появиться в таком виде дома.

– Хорошо.

– Не уходи, Ренн. Я не хочу оставаться одна, – донеслось мне вслед.

Я уже вышел на берег, когда послышался шлепок, с которым влажное платье упало на камни, и всплеск.

Она что, разделась?

С ума сошла.

Точно, в голове ветер. Она что, настолько наивна? Доверяет мне всецело и безоговорочно? Или все это лишь притворство, игра?

Привалившись плечом к скале, я смотрел в одну точку и не мог связно мыслить. Слушал птичий гомон. Звонкое пение воды. Плеск.

Волшебный островок спокойствия и красоты, а за спиной – голодное ущелье, реки крови и полные ненависти глаза Кристейна. Всеми силами я гнал от себя мысли о нем, соскребал, как засохшую корку, вырывал с мясом из сердца, запирал на замок подсознание, и постепенно мне становилось легче. Будто путы на груди ослабли, и я наконец-то глотнул воздуха.

Обдумаю все после, а пока со мной Рамона… Ее имя – как дуновение ветра в горах.

Я стоял к ней боком, но моя порочная натура не могла смириться с тем, что в каких-то нескольких десятках шагов находится обнаженная женщина, а я ничего с этим не делаю. Более того, эта женщина мне нравилась. Нравилась до безумия и ломоты в мышцах. Только постоянное напоминание самому себе о том, что она невинное и молодое создание, которое не видело в жизни ни грязи, ни боли, позволяло сохранить рассудок трезвым.

И все же на какой-то момент сила воли дала трещину, и я повернулся. Но хватило и мгновения, чтобы разглядеть под жемчужной струей, играющей пеной и радугой, размытый силуэт обнаженной спины, круглых ягодиц и стройных сильных ног.

Это просто Бездна какая-то…

Подушечки пальцев зудели от желания провести вниз по нереальному изгибу позвоночника, по ямочкам на пояснице. Понять, какова ее кожа на ощупь.

Но я знал, что не сделаю этого, потому что она слишком хороша для меня. И потому что я выродок, которому лорд приказал уничтожить ее народ, а таких, как она, обратить в рабство.

Вот же проклятье!

Я не могу лишить Рамону будущего. Только не ее.

– Рамона! – позвал, сдерживая раздражение, и, когда она откликнулась, велел: – Выходи уже. Достаточно.

Жрица возражать не стала. Молча вылезла и натянула мокрое платье на голое тело.

– Можешь смотреть.

Вода текла с нее ручьями, но горная дева невозмутимо положила узкую ладонь на поверхность пузатого серого валуна, нагретого за день жарким солнцем, что-то шепнула и…

Я глазам не поверил. Вся вода, что пропитала платье и волосы Рамоны, что каплями стекала по шее и лицу, стала подниматься вверх, скользить медленной ленивой волной и втягиваться в камень. Он пил ее, как мучимый жаждой путник.

Наши глаза встретились, и Рамона улыбнулась.

– Не боишься снова в обморок свалиться?

– Это почти не требует усилий. Смотри, я полностью высохла! – прихватив пальцами подол, она покрутилась на цыпочках. – Лестриец, у тебя такой взгляд, будто ты хочешь меня зарезать!

И вдруг осеклась, отвела глаза. Нам обоим сразу вспомнились сегодняшние события – яркие и еще не поблекшие.

– Прости.

Я, может, и хотел бы на нее разозлиться, но не мог. Не получалось – столько света и тепла в ней было, даже несмотря на то, что ей пришлось увидеть и пережить.

– Скоро начнет темнеть. Когда ты восстановишься?

– Не раньше утра.

Я кивнул.

– Тогда переночуем здесь, – и кинул короткий взгляд на кольцо, что носил на цепочке на шее. Парный амулет, работа искателей – такой же я отдал Варди. Если бы я умер, оно бы потемнело, а так мои люди будут знать, что со мной все в порядке. Завтра я их догоню, а сегодня идти в ночь, да еще и со слабой Рамоной – не самое лучшее решение. Пусть даже она дочь гор, я не хочу подвергать ее опасности.

Она странно молчала, кусая в задумчивости губу.

– Смущает моя компания, жрица?

Рамона

Это слишком щедрый подарок судьбы – мы проведем бок о бок целую ночь. Только бы не провалиться в сон. Удержаться на краю после утери сил – это сложно. До сих пор по телу бродит слабость, а в голове хмель.

Завтра – будь, что будет. Раз наши дороги вновь сплелись, я не намерена терять ни мгновения. Хочу наговориться, насмотреться, наполнить свое сердце им, чтобы греться воспоминаниями.

Быть может, это наша последняя встреча.

– Смущает моя компания, жрица? – один пронзительный взгляд, и мурашки поползли по рукам.

Черные волосы растрепаны, в них застряла сухая травинка. Туника заляпана кровью, рукав почти оторван. Влажные штаны облепили длинные сильные ноги. Да и вообще Ренн такой высоченный, что невольно ощущаю себя рядом с ним цыпленком.

– Боюсь, что ты захочешь сунуть мне в рот кляп, потому что я намерена всю ночь пытать тебя вопросами.

Я говорю ужасные глупости… Но нервы до сих пор взбудоражены, думать не могу совершенно.

Реннейр качнул головой.

– Ты решила проигнорировать совет, который я дал тебе в прошлый раз?

– Какой же ты!..

Ну что за упрямец? Так и хочется вцепиться в плечи и как следует потрясти. А потом…

Поцеловать.

Закрыть глаза и, не думая, не рассуждая и не спрашивая разрешения, коснуться губ. На несколько мгновений забыть: кто я, кто он, кто мы оба.

– Ты даже не знаешь какой.

Рамона

Вместе мы развесили сигнальные амулеты Ренна – тонкие яшмовые трубочки на шнурках. При появлении опасности эти амулеты поднимали такой шум, что подняли бы и глухого. Куплены они были у детей гор – лорд Брейгар часто отправлял заказы на подобное для своих людей, да и крестьяне иногда брали на ярмарках – охранять скот от хищников. Или горожане для защиты домов или лавок. Стоили они недорого, но и хватало их только на одно применение.

Реннейр ополоснулся и выстирал одежду, развел костер и сейчас чистил свой меч. Он натянул мокрую тунику на голое тело, и я была ему за это даже благодарна, если бы Ренн решил раздеться, я бы не знала, куда деть глаза. Даже сейчас смотреть на него было… жарко. Эх, жаль, что не могу помочь ему обсохнуть, как недавно помогла себе. А что, полезное умение.

Думать о таких глупостях помогало. Да о чем угодно, лишь бы не сорваться и не вернуться мыслями к той бойне, что случилась на моих глазах. Стоило лишь опустить веки, как память начинала подкидывать самые страшные картины, а к горлу подступала тошнота.

Я и раньше видела раны и кровь, я их исцеляла, я участвовала в погребальных обрядах, но видеть такую страшную смерть, как у тех разбойников, не доводилось. Я чувствовала, как внутри что-то надломилось, пошло сетью трещин – хотелось съежиться в комок, забиться в тесную нору и отсидеться, пока все не забудется.

«Он убийца…» – подсказывал внутренний голос. Но я упрямо отвечала: «Он защищал нас».

Защищал меня.

Ренн сидел напротив огня, и рыжие всполохи освещали лицо со сведенными на переносье бровями. Он выглядел усталым и мрачным, и порой я ловила на себе его задумчивый взгляд. Сама украдкой подглядывала за каждым его действием – движения были четкими и плавными одновременно, словно он всегда знал, что надо делать. Никогда и ни в чем не сомневался.

В отличие от меня.

В сумке, которую я чудом не потеряла, остался мешочек сушеной смородины и малины, несколько овсяных лепешек и сыр. Отправляясь к дальним святилищам, мы всегда брали с собой снедь. А в разбойничьем мешке, кроме монет, веревки, походного котелка, лекарственных мазей и мелочей, предназначения которых я не знала, обнаружилось вяленое мясо. Оно было острым, но я так оголодала – расход Дара вызывал зверский аппетит – что ни перец, ни семена горчицы не стали помехой. Из ягод и ароматных листьев получился весьма недурной взвар.

В Антриме существовали трапезные для мастеров, рабочих, старейшин. Я ходила в трапезную для жриц, поэтому думать о том, где раздобыть еду и как ее приготовить, нужды никогда не было. Привыкла обедать в компании сестер или перекусывать на бегу между службами, а чтобы вот так, у костра, в компании мужчины – никогда. И тем удивительней это было: как-то по-домашнему тепло, слишком близко и доверительно. От близости этой еще острей чувствуется собственная беззащитность и в то же время защищенность.

– Ренн, – позвала осторожно, и он оторвал взгляд от клинка. – Я вот все думаю, почему ты тогда помешал мне с вратами? Как будто мы… диссонируем.

Признаться, эта мысль не давала мне покоя, и сегодня я только укрепилась в желании разгадать эту загадку. Сама Матерь Гор направила меня к этому лестрийцу, открыла дверь и заботливо проложила маршрут. Это не могло быть простым совпадением, уж я-то знаю.

– У меня нет ответа на твой вопрос.

– И тебе даже не любопытно? – Он пожал плечами и продолжил любовно полировать свой меч. – Знаешь, такое чувство, как будто… у тебя в роду не было никого магически одаренного? Просто обычные люди, пустышки, как говорят у нас, не вызывают колебаний магического фона.

Он вдруг замер, и я увидела, как проступил узор вен на напряженных руках.

– Нет. Не было.

Все тот же отрешенный тон, упрямо сжатые губы. Реннейр коснулся смертельно опасной кромки пальцем, проверяя.

– Ренн… – я набрала в грудь побольше воздуха и сжала пальцы так, что ногти воткнулись в ладонь. Вопрос, который я собиралась задать, он слишком личный, а мы еще не настолько близки, – …а лорд Брейгар – твой отец?

Вопрос повис в воздухе, и я затаила дыхание. Да, я заметила их сходство, слышала разговоры о том, что у повелителя Лестры двое сыновей, но по какой-то причине знаки рода носил только Демейрар. А это значило лишь одно.

О таком обычно молчат. Такое считается позором. Но я никогда не могла понять, почему клеймят детей, которые ни в чем не виноваты.

– Да, Рамона, – и взгляд тяжелый, как каменная плита. – Я его бастард. Внебрачный ребенок, если хочешь знать.

– Для меня это не имеет никакого значения.

Верит ли?

Но ведь это правда!

Уголок рта дернулся, будто он хотел улыбнуться или усмехнуться, но в последний момент передумал. Реннейр отложил клинок в сторону бережно и нежно, а потом встал и, обойдя костер, опустился рядом. Между нами два локтя, а меня уже в жар бросило – я перестала дышать и будто уменьшилась. Ренн смотрел на меня в упор, и я, считавшая себя смелой, вдруг струсила.

– Почему? – спросил негромко, но тон его заставил дрогнуть струну в глубине моего существа – она натянулась до предела.

– Потому что важно не то, кем ты родился, а то, кем ты стал.

– И кем же я стал, по-твоему? – он склонил голову набок и смотрел, смотрел, смотрел на меня, будто хотел просверлить во лбу дыру и подглядеть мысли.

Я спрятала глаза. Голос садился, и я ругала себя за то, что мямлю и слишком долго думаю. Наверняка ему не по вкусу девицы, которые не могут складно излагать свои мысли, а я сейчас именно такая. И я не вру себе в том, что хочу, просто безумно хочу, нравиться ему.

– Ты стал хорошим человеком.

– Хорошим человеком… – повторил он эхом. – Ты ведь ничего обо мне не знаешь, жрица.

– Так расскажи! Я хочу знать о тебе больше, Зверь-из-Ущелья. Мне надоели твои загадки! – в пылу я взмахнула рукой и случайно хлопнула ее на колено мужчины.

Мы оба замерли. Он от неожиданности, я – от неловкости и стыда за себя.

Медленно, как воришка, подгребла пальцы в кулак и убрала руку. Реннейр сипло втянул воздух и наградил меня нечитаемым взглядом.

– Что ж, пусть это будет ночь откровений.

Реннейр

Я не заметил, как вечер сменился ночью. Сизая мгла повисла над горами, выпала роса. Вместе с прохладой пришло и спокойствие, только где-то глубоко внутри звучали отголоски вины. Было такое чувство, будто призрак Кристейна тоже сидит у костра и ухмыляется в бороду.

– Помнится, ты желала знать, как я заработал свою кличку?

Никому об этом не рассказывал, так почему готов сейчас открыться чужачке? Хотя какая она чужачка после всего, что было. Кому пытаюсь лгать?

– Если не хочешь говорить, то не надо. Твое прошлое касается только тебя, Зверь-из-Ущелья, – взгляд серьезный, понимающий. Глубокий, как купол неба над нами.

– Раз уж взялся, то прерываться не стану. Начну с самого начала… – сцепив руки на коленях в замок, я запрокинул голову. – Ты что-нибудь знаешь о войнах?

– Моего дома она не касалась. Мы живем замкнуто, но я читала о войнах в книгах.

– Тогда вряд ли ты слышала о войне с фризами. Она началась восемь лет назад и длилась два года. Мне было столько же, сколько тебе сейчас, когда я туда отправился, – говорю, а перед глазами встают картины из прошлого. Яркие и объемные, будто я до сих пор там – застрял, как паук в янтаре. – Фризия – это маленькое южное королевство на границе с нами. Я сражался во славу Арнерии, короля и лорда Брейгара, был одним из самых верных его мечей, не понимая тогда, что фризы ничем от нас не отличаются. В их глазах мы были таким же злом. Просто власть имущие что-то не поделили, а нас стравили, как собак. Для таких же юнцов, как я, это был шанс снискать славу за воинские подвиги и признание, кто-то хотел обогатиться, кого-то гнал на войну долг.

Рамона уселась, подтянув колени к груди и не отрывая взгляда от трескучего пламени. Интересно, какими глазами она теперь на меня будет смотреть? Поймет, наконец, кто я такой?

– Мы прошли огнем и мечом по их землям, пока фризы не начали сдаваться. Они складывали оружие, склонялись перед нами, как перед победителями, а мы были вольны карать и миловать по праву сильнейших. Под страхом смерти я запретил своему отряду мародерствовать, – говорить дальше было все тяжелей, но я чувствовал, что должен выпустить этот гнойник. – Пятеро ослушались моего приказа, считая, что война все спишет, что все сойдет с рук, а их преступления и лишняя, ничем не обоснованная жестокость останутся безнаказанными.

Жрица молчала, и я слышал незаданные вопросы. Огонь полыхнул особенно сильно, окрасив ее волосы в цвет потемневшей меди.

– Они поджигали дома «фризских свиней». Грабили, насиловали женщин…

Одной было двенадцать. Двое были беременны и умерли от потери крови, когда «добрые» арнерианцы вскрыли их животы. До сих пор задаюсь вопросом: «Зачем?» Что ими двигало – жестокое темное любопытство или желание запугать проигравших, показать свою силу и вседозволенность?

– Убивали стариков…

Одного прибили за руки и за ноги на воротах деревни, повесив на грудь табличку с надписью «предатель».

– И что ты сделал, Ренн?

– Я казнил их. Всех пятерых. Они были моими товарищами, воевали бок о бок, пили вино и делили хлеб у костра. У них остались жены и дети…

Им я сказал, что те погибли, сражаясь. Правда бы их раздавила.

– У тебя не было выбора, – произнесла Рамона, старательно пряча дрожь в голосе, но пальцы до побеления вцепились в ткань платья.

– Выбор есть всегда, – отрезал я. – Только нет истинно верного, все измеряется последствиями. Если бы я их пощадил, мое слово ничего бы не стоило, – я зачерпнул горсть пыльной земли и просеял ее сквозь пальцы. – Пыль, да и только.

До сих пор в ушах стоят мольбы о пощаде. Семь лет прошло, а я помню каждое слово и выражения их лиц. Их липкий страх, въевшийся в кожу.

– Меня стали бояться. Не только чужие, но и свои. Кто-то назвал меня зверем, а остальные подхватили.

– Но это нечестно! – Янтарные глаза вспыхнули, и Рамона повернулась ко мне. – Настоящими зверьми были они, а не ты!

– Остальные считали, что я должен был их помиловать. Закрыть глаза. Сделать вид, что слеп и глух, а тех мерзких злодеяний не было, – я скривился. – Они считали, что каждая фризская женщина теперь принадлежит им, что бедняки должны отдать им последний кусок хлеба, что должны плясать перед ними и целовать ноги. Но я был не только командиром, но и сыном лорда, пусть и внебрачным. Моим пришлось смириться, потому что они уже знали, что последует за ослушанием.

Жрица коснулась пальцами висков, будто у нее разболелась голова. Зажмурилась.

– Тот разбойник… ты называл его Крисом. А он тебя – другом. Ты знал его?

Я горько усмехнулся. Я ждал этого вопроса.

– Его звали Крис Босая Пятка. Свое прозвище он получил из-за того, что все время ходил в рваной обуви. – Воспоминания нахлынули волной, утягивая в холодное бурлящее море. – Я знал его с детства, мы познакомились в Лестре, в одной из уличных драк. Мальчишкой я любил шататься по городу, то и дело влипая в неприятности. Мы подрались из-за какой-то ерунды… Он счел меня сыном богатея, которого надо во что бы то ни стало проучить, но я сам навалял ему по первое число. Так и подружились, – я подбросил в костер еще дров и нарезал вяленое мясо на полоски. Одну протянул Рамоне.

– Мы вместе ушли на войну, он воевал в моем отряде. Во Фризии он попал в плен, и, когда мы подошли к форту, где держали Кристейна, фризы подожгли его – осталось лишь пепелище. С тех пор я Криса не видел, считал погибшим в огне. Возможно, для него это было лучшим уделом, потому что после войны всех, побывавших в плену, мой отец отправил на каменоломни на десять лет, как предателей. Все знали, что оттуда не возвращаются.

– Это чудовищно, Ренн, – прошептала Рамона. – Просто чудовищно.

Я кивнул.

– Такова была воля лорда, и никто не смел ее оспорить. А хуже того – я был с ним согласен, ведь я его дехейм.

– А кто это? Никогда не слышала этого слова, – она вскинула на меня удивленный взгляд, и я поспешил пояснить:

– Эта традиция пришла к нам с древних времен. Дехейм – это исполняющий волю, карающий меч, верный воин. Дехеймов посылали на самые опасные задания, зная, что они не посмеют отказать или струсить. Для такого, как я, это огромная честь и ответственность.

И снова взгляд упал на проклятый браслет: запястье пульсировало болью, напоминая, что Хранитель Секретов не спит. Надеюсь, он не лишит меня разума, воли и жизни прежде, чем я смогу убедить отца оставить Антрим в покое.

– Мне этого не понять, – Рамона взяла палку и поворошила ветки в костре. – Ведь есть более интересные и спокойные занятия, чем война.

Я хмыкнул. Доля правды в ее словах была.

– Такова уж наша природа. Люди всегда воевали и будут воевать.

Мы помолчали. Это молчание было уютным: оно обволакивало плечи теплым одеялом, а треск костра, его жар и тепло женского тела расслабляли.

– Так что было дальше, Ренн? – наконец, спросила жрица. – Почему лорд поступил со своими людьми так жестоко?

– Многие переходили на сторону фризов, сломленные пытками или подкупленные серебром. Забывали о своей земле, выступали против вчерашних товарищей.

– Многие, но наверняка не все.

– Да… некоторые попали в эту мясорубку против собственной воли, побывали в пекле, вернулись домой с надеждой на новую жизнь… – я до боли стиснул пальцы. – А их отправили умирать с позором. Даже тех, кто не был предателями.

Все, что я говорил ей, было жестоко, но правдиво, и ее доброе сердце не могло принять эту правду.

– Значит, Крису удалось выжить, но, вместо того чтобы вернуться домой и принять свою судьбу, он подался в бега, а потом основал банду разбойников. И сегодня я его убил. Убил бывшего друга.

А ведь я по-своему его любил, привязался к нему. У меня не было более безбашенного друга, он умел заразить смехом даже самого хмурого молчуна, дрался с мальчишками за каждое обидное слово, всегда стоял за правду, защищал слабых.

Сегодня я похоронил его во второй раз.

– Ты ведь не мог знать…

– Все еще сомневаешься в том, кто я? – посмотрел на нее в упор, но Рамона выдержала мой взгляд.

– Тебе пришлось им стать, чтобы выжить.

Я только хмыкнул.

– Теперь-то я понимаю, почему Кристейн назвал свою банду Красными Топорами. В мирной жизни он был плотником, как и все его предки. Мог жениться и родить детей, но судьба распорядилась по-другому.

Или не судьба, а верхушка власти. Мой отец был одним из тех, кто поддержал короля в войне с Фризией.

– Все равно я не верю, что ты плохой, – она упрямо мотнула головой, рассыпав по плечам мягкие душистые локоны.

– Я был и являюсь мечом своего отца, а он никогда не был сердечным человеком.

Кем меня только ни называли: и Зверем, и псом лорда, и убийцей. Помню чужую ненависть, злобу и боль, когда подавлял бунты в Западных землях. Когда ловил дезертиров, осужденных с каменоломни, всю ту шваль, которая выползает по весне из лесов разбойничать на тракт.

– Прости… Это совсем не то, что стоило рассказывать юной девушке.

– Спасибо за откровенность, Ренн, – она вскинула голову и вымученно улыбнулась.

Такая красивая. Настоящая. Без этого глупого жеманства, которым страдают лестрийки – от придворных дам до девок из веселого квартала.

– Для меня это очень ценно, – продолжила Рамона. – Но все-таки… почему Зверь-из-Ущелья?

Рамона

Каждое его слово отзывалось внутри меня неконтролируемым потоком чувств и эмоций. Даже горы, эти высокомерные каменные исполины, притихли и слушали с любопытством. Смотрели на нас с головокружительной высоты глазами ночных птиц.

Дехейм… Новое слово отпечаталось в голове. Рука лорда, его верный человек и, наверное, заложник старых правил – это роднило нас с ним больше, чем он мог себе представить.

– Однажды, уже после войны, мы отправились к Ущелью Забытых. Ходили слухи, что именно там основала логово одна разбойничья шайка, не дающая покоя деревням в предгорье.

Реннейр сощурился, мрачно глядя на огонь. А мне вдруг захотелось придвинуться ближе и коснуться его плеча.

– Много позже я понял, что это было подстроено затем, чтобы от меня избавиться. В какой-то момент человек, которому я доверял безоговорочно, столкнул меня в ущелье, – он невесело усмехнулся. – А ведь я повернулся к нему спиной.

Сердце остановилось, а потом застучало с утроенной силой. Ногам вдруг стало холодно, будто я ступила на лед – и лед этот пополз вверх, сковал горло.

– Ты… упал в Ущелье Забытых? – выдавила с трудом.

Ренн стиснул голову руками и сидел так несколько бесконечно долгих мгновений. А потом я увидела, что лицо его искривлено мукой, непониманием. Будто он всеми силами пытался вспомнить что-то важное, но не мог.

– Я сам не знаю, как мне удалось выжить. Очнулся на самом дне ущелья, у воды. Добирался до Лестры две недели, чуть не подох, но дошел… А ведь меня успели похоронить. То-то все удивились, – он усмехнулся снова и поворошил поленья. – Пришлось сказать, что я упал на каменный выступ, а когда очнулся, сумел взобраться наверх. Виновных в покушении найти не удалось, а исполнители бежали. Так я и заработал вторую половину своего прозвища.

– Это Матерь Гор спасла тебя. Она благоволит тебе, Ренн.

То, что он рассказал – невероятно! В записях искателей я встречала лишь несколько похожих случаев.

– С чего бы такая честь? – он прищурился. – И вообще, после этого отец пригласил жреца из Волчьей Пустоши, одного из фанатиков Отца Равнин – сумасшедшего старика Леймаха. Он долго пытался обнаружить во мне отголоски магических сил, но так и убрался ни с чем.

– До чего же упрямый лестриец! Ты что же, совсем ни во что и ни в кого не веришь? Вот ни капельки?! – вспылила я, чувствуя, как начинают гореть щеки.

– Возможно… – он разжал пальцы и посмотрел на ладонь правой руки, но, когда я подалась вперед, спрятал и убрал за спину. – …есть вещи, которые я понять не в состоянии. Или просто отказываюсь понимать, потому что считаю ненужным и неважным.

– А что вообще ты… и вообще вы все, дети равнин, считаете важным? За что готовы даже умереть? – мне вдруг стало важно услышать его ответы. Понять его лучше.

– Долг воина – умереть, защищая жизнь и честь господина, – ответил Ренн без раздумий, так, словно эта истина была вбита в него с рождения. – Некоторые дураки умирают за иллюзии. За любовь, например.

– Значит, ты не из тех дураков? Считаешь любовь глупостью?

В груди неприятно кольнуло от его слов, а Ренн поглядел прямо и пронзительно. Так, что захотелось отодвинуться и обнять себя за плечи. Или наоборот – наклониться ближе.

– Чувства, в том числе и любовь, только мешают. Думаю, что ты, как жрица, меня понимаешь.

Ох, Матерь Гор, а ведь сейчас, сидя рядом с ним, в этом затерянном в бесконечных горах месте, я успела забыть о долге. Вообще обо всем. Спасибо, как говорится, что напомнил.

– Как ты вообще стала жрицей? Расскажешь? – голос был спокойным и бархатным, но я знала – в глубине его прячется сталь.

И мне захотелось отплатить откровенностью за откровенность, наладить хрупкий мостик между нашими мирами. Когда Реннейр рассказывал о войне, я знала – ему тяжело и больно вспоминать. Слушала, почти не дыша, и эта честность сделала его ближе и понятней. Перед глазами мелькали картины пожарищ, сгоревшие города, черные поля, реющие на ветру рваные стяги. И там, в окружении мертвых изломанных тел, под свинцовым небом чужой земли, стоял Зверь-из-Ущелья с мечом наголо, с потухшим взглядом, с неподъемной ношей отнятых жизней за плечами.

– Верховная жрица проверяет всех детей на наличие Дара – старый обязательный ритуал, – начала я, устраиваясь поудобней. Близость этого человека волновала, и казалось, будто я сижу на иголках. – Как бы некоторые ни думали, не все искатели рождаются одаренными: в ком-то искра едва теплится, кто-то сияет ярче, а кто-то совершенно пуст. Мой Дар впечатлил и матушку Этеру, и старейшин, мое будущее было предопределено. И, Ренн… я поняла, что то пророчество о ребенке… – Он нетерпеливо закатил глаза, а я с нажимом продолжила: – Упоминание о нем в наших книгах, скорее всего, уничтожили намеренно!

– Ты слишком много думаешь о том, о чем думать вообще не следует. Просто береги себя и держись подальше от…

– Лестрийцев?

– Именно. Ваши старики правильно делают, что берегут Скальный город. И тебе советую делать то же самое… – он болезненно поморщился. – Могут найтись… желающие… прибрать его к рукам.

Ренн наклонился, запустив пальцы в волосы – так, будто ему было больно об этом говорить. А я вдруг испугалась. Коснулась плеча дрожащими пальцами. Его тело было жестким, будто вытесанным из камня, и под рубашкой прятались напряженные мышцы.

– Кому-то не дают покоя наши сокровища? Неужели они дороже хлеба?

Мне этого не понять. Отец рассказывал о голодных годах, о погибших холодными зимами детях, когда жители равнин не могли продать нам зерно потому, что самим нечего было есть. Слава богине, я этого не помнила!

– Я уверена, любой из искателей отдал бы все самоцветы Западных гор за возможность прокормить семью.

– Это ты так думаешь. Но найдутся люди, которые без раздумий продадут всех своих близких за обладание сокровищами. И таких большинство.

Реннейр попытался встать, как будто хотел уйти и оставить меня здесь одну, но я вцепилась в его запястье. Он дернулся.

– Что такое?

– Ты ничего не видишь?

Я разжала пальцы и посмотрела на него с удивлением. Он же глядел на свою руку.

– Нет.

– И не чувствуешь?

Я совсем его не понимала. О чем вообще этот лестриец сейчас говорит?

– Нет… – ответила задумчиво, но щекам стало жарко. Вряд ли он хочет услышать о том, как именно я себя ощущаю рядом с ним. Как тесно становится в груди, как в животе сворачиваются огненные спирали, а тело само тянется к нему.

Реннейр молчал, думал о чем-то напряженно.

– Ладно, неважно. Ты еще что-то хотела узнать?

Он явно что-то скрыл, но допытываться я не стала. Посчитала лишним. Мне хотелось, чтобы Ренн сам захотел открыться мне.

– Ммм… Если можешь, расскажи мне о детях равнин побольше. Какой была ваша магия? Почему вы так сильно хотите ее вернуть?

– Я ничего не хочу, – ответил резко, и я почувствовала себя неуютно. – В старых книгах пишут, что когда-то дети равнин могли повелевать пространством и ветром. Вызванные ими ветра могли разогнать тучи или, напротив, вызвать дождь и спасти посевы. Мы могли путешествовать по всему миру, открывая порталы в любой точке земли. Говорят, что очень и очень давно повелитель Арнерии, Дара, которому не было равных на всем континенте, провел через портал целую армию.

Я невольно восхитилась способностями этого древнего короля. Целую армию! Надо же… У меня бы никогда так не получилось. Не было ни одного искателя, который смог бы создать врата подобной мощи. Тем более мы могли перемещаться лишь в пределах Западных гор.

– Это случилось до того, как Матерь Гор обманула нашего бога и хитростью отняла у детей равнин их Дар.

Я не смогла сделать вдох.

Что? Что он только что сказал?

– Но, Ренн… – начала я в замешательстве. – Это ваш бог обманул нашу богиню. Разбил ей сердце!

Он лишь рассмеялся и покачал головой.

– Каждый ваяет свою историю, Рамона. Летописи пишутся под диктовку, и в них мало правды.

Он все-таки поднялся. Разорвал наши взгляды и шагнул во тьму – туда, где его не доставали отсветы костра. А спустя несколько мгновений я почувствовала, как на плечи опустилась ткань его плаща. Меня окутали запахи стали, вина, полынного луга и… мужчины.

– Замерзнешь, – произнес он хрипло.

И я сидела, сгорбившись, вцепившись пальцами в плотную ткань. Глядя сквозь бушующий огонь и чувствуя спиной присутствие Зверя. А он будто нарочно отдалился.

Чувства, в том числе и любовь, только мешают.

Да как ты можешь говорить подобное! Упрямый лестриец…

Не в силах больше выносить напряжение, сдавливающее тисками грудь, я отбросила плащ и поднялась. Реннейр стоял спиной ко мне, сцепив руки в замок, и смотрел на ночное небо.

Неподвижный. Совершенно спокойный внешне. Ну просто камень какой-то!

Я заметалась по поляне, сминая ботинками выгоревшую траву и тугие стебли диких цветов. Никак не могла найти покоя – что-то грызло, скреблось в груди. Тревожило, как заноза.

Я пылала. Поднеси сейчас ко мне пучок соломы – загорится.

Что ты сделал со мной, Зверь-из-Ущелья?

– Реннейр, – позвала я негромко, но он услышал. Повернулся ко мне медленно, будто увидел впервые, осмотрел с головы до ног. Окутал взглядом или наоборот – разоблачил.

Страшно.

Страшно сказать то, что крутится в голове, но если я этого не сделаю – наверняка пожалею.

– Я никогда не должна была узнать мужчины, – во рту пересохло. – Я должна хранить чистоту тела и мыслей, но сейчас я хотела попросить… – шаг вперед, к нему – будто в пропасть с головой.

В бушующее безвременье и темноту.

– Поцелуй меня, – произнесла, чувствуя, как земля пошатнулась под ногами, а сердце забилось где-то в горле. – Я хочу понять, что это за чувство такое. За что ваши люди готовы даже умереть. – Взгляд замер на его губах. Я представляла, как он касается меня, и от одних только мыслей кровь бежала быстрей. – Просто. Один. Поцелуй. Ты ведь тоже этого хочешь?

Время текло мучительно медленно. Замерзало. Распадалось осколками моих надежд.

А Ренн все молчал, только дышал тяжело. Взгляд его скользил по лицу, ласкал губы, веки, скулы, но сам он не притронулся и пальцем – держал руки за спиной, стиснув кулаки. Словно боролся изо всех сил – со мной. И с собою самим.

Что-то подсказывало – мы горим в одном огне и оба это знаем.

– Для жрицы ты слишком бессовестная, – наконец, выдохнул он.

– Я знаю.

И, чувствуя, как ведет голову от его близости, как тлеют остатки стыда и гордости, я продолжила:

– Может, я недостаточно хороша для тебя, Зверь-из-Ущелья?

– Ты прекрасна, Мона, – и посмотрел на меня как-то слишком болезненно, красноречиво. Его слова разлились теплым медом в груди, все существо затрепетало от нежности, от ожидания. Мое короткое имя звучало из его уст, как выдох, как полный боли стон – он повис в плавящемся воздухе и истаял в отсветах костра.

И тут как обухом по голове – догадка. И как я, глупая, об этом не подумала! Почему не спросила, а он… не сказал. Если до этого было жарко, как в пламени, то сейчас стало невыносимо холодно.

– Может, у тебя есть жена? – спросила срывающимся шепотом, втайне надеясь, что это не так.

Пожалуйста… Пожалуйста!

– Нет.

– Женщина?

– Нет, – он мотнул головой, и на щеках заиграли желваки. Захотелось протянуть руку и коснуться колкой щетины, погладить, приручить, как дикого волка.

– Тогда в чем дело?

Реннейр

Я чувствовал, что еще немного, и я не смогу противостоять этой обезоруживающей искренности. Совершенно бесхитростная, открытая и смелая, Рамона сметала мою крепость так, будто за ее спиной стояла целая армия.

Женщины и раньше предлагали мне себя, но слышать это от нее… Нет. Это просто безумие.

– В том, что просто поцелуя мне будет мало. А я не могу так с тобой поступить.

Хотя безумно хочется.

– Теперь ложись спать! – рявкнул так, что она отшатнулась, прижав к груди руки. Посмотрела, как на предателя. – И больше ни слова об этом.

Обиженно пыхтя, девушка завернулась плащ до самого носа, буквально утонула в нем. Подтянув колени к груди, втянула мой запах и какое-то время неотрывно смотрела, как огонь пожирает сухие ветки. Потом закрыла глаза.

Она только делала вид, что спит, и я произнес вполголоса:

– Я бы мог удовлетворить твое любопытство, но поцелуи – это еще не любовь. Она не стоит того, чтобы ради нее жертвовать всем, поэтому выбрось из головы эти девчачьи глупости.

Рамона не ответила.

Я поступил правильно. Я всегда умел бороться с искушением, смогу и сегодня. Жрица не должна потерять свое будущее из-за мимолетного каприза, любопытства или глупой прихоти.

Пусть лучше спит. Мне так спокойней.

Я поднимался выше гор, выше самых старых сосен, к облакам – где встречались закат и рассвет. Внизу проплывали бескрайние поля, пестрой громадиной раскинулась Лестра. Но ветер гнал меня прочь, и я привычно слушал его шепот, повиновался его воле, потому что-то откуда-то знал – так надо. Так правильно.

Небесный путь лежал в сторону Лествирского леса, меня манили тысячи голосов и обещание раскрыть тайну. Жаль только, за сотню раз, что я видел этот сон, приблизиться к разгадке пока не удалось.

И сегодня, как и прежде, в тот самый миг, как внизу замаячили ветвистые исполины, незримая рука выдернула прочь. Сон растаял, как дымка, и на его место пришла…

Она.

Она пахла так сладко – теплая ото сна, разнеженная, податливая, как глина под моими руками. Дышала рвано, хватала воздух алеющими губами, когда я расшнуровывал верх платья и покрывал поцелуями шею. Стонала, когда щетина царапала нежную кожу, выгибалась, стоило прикусить чувствительную мочку.

– Ренн… – в глазах – отблески костра и страсти. Вздох – и я теряю голову. Ткань рвется с треском, высвобождая девичью грудь.

Со стоном я припал к разомкнутым губам, накрывая своим телом. Чувствуя каждый волнующий изгиб, каждую впадинку. Дрожащими руками потянул платье вверх – нетерпеливо, жадно.

Проскользил рукой по открывшемуся бедру. Вверх-вниз и снова вверх. Кожа ее покрылась мурашками, и она, отвечая на поцелуй со все нарастающим пылом, широко развела колени.

Звала, манила, обещала. Разве я мог отказаться? Безумец, заболевший ею. Я любил ее медленно, нарочно растягивая удовольствие. Брал раз за разом на разостланном на земле плаще, под сплетенными кронами деревьев. Собирал с кожи капли пота, крал ее дыхание, зацеловывал веки, раскрасневшиеся скулы, рвано вздымающуюся грудь.

И мне было мало.

Реннейр

Проснулся я злой и напряженный. Бросил взгляд туда, где, свернувшись калачиком под моим плащом, мирно сопела Рамона. Сразу вспомнился вчерашний разговор, ее беззащитность, доверчивость и просьба.

Мелькнула мысль: «Может, я дурак?» Может, все-таки надо было дать ей поцелуй и все остальное? Заодно бы избавился от навязчивых мыслей и видений.

Я выругался под нос и усилием воли преодолел малодушный порыв прилечь рядом с ней, зарыться лицом в волосы, провести пальцем по нежной щеке, по губам, ощупать бедра и плечи. Выяснить, такая ли она, как в моих порочных снах.

Вряд ли ее невинная голова способна вместить все те вещи, которые я до одури хотел с ней сотворить.

– Реннейр? – она встрепенулась, будто почувствовав мой взгляд. Сонно проморгалась и прикрыла ладонью зевок. – Светает.

Бледно-золотые лучи вспарывали небо над вершинами гор, утренние звезды таяли на глазах. Рамона выпуталась из кокона и потянулась, разминая шею и плечи.

– Ты не замерзла? – я протянул ей флягу и смотрел, как она пьет.

– Нет, твой плащ меня грел всю ночь, – смутившись, опустила глаза. – Как твоя рана?

Я только сейчас понял, что забыл о ней. Пошевелил плечом и ощутил далекий отголосок боли. В прорехе туники виднелся розовый рубец.

– Дай посмотрю.

Лучше бы ей не подходить. Вообще не приближаться ко мне, но Рамона уже стояла рядом на коленях и ощупывала пальчиками кожу. Я подцепил девичий подбородок и заглянул в глаза цвета сосновой смолы. Почувствовал, что снова вязну в ее взгляде.

– Ты слишком добра.

– Да-да, я помню. А еще доверчивая и… – она наморщила лоб, делая вид, что вспоминает, – у меня в голове ветер.

Я усмехнулся и спрятал руки. Браслет время от времени напоминал о себе жжением. Выходит, никто, кроме меня, не может его видеть, а Рамона даже не почувствовала чужих чар. Вчера была прекрасная возможность разговорить жрицу и узнать много полезных сведений об Антриме – сама судьба преподнесла мне этот шанс! А сейчас я понимал, что никогда бы этого не сделал. Что-то внутри меня всеми силами этому сопротивлялось.

Но дехейм обязан во всем слушаться своего господина, и эта истина еще до недавних пор казалась мне абсолютной, непоколебимой, как эти скалы. Воля лорда – единственная справедливость, но встреча с Рамоной что-то изменила во мне, всколыхнула, а с Кристейном – открыла глаза. Заставила вспомнить то, что я всеми силами пытался забыть. Я запрещал себе сомневаться в отце и в том, что он делает, но другой голос, более сильный, более яркий, звучал все отчетливей.

Может, это голос совести? Я вообще сомневался, что она у меня есть. И как будто раздвоился. Одна часть души неустанно обличала пороки и недостатки лорда Брейгара, а вторая корчилась в ужасе от собственной дерзости и осознания того, что в ней прорастают семена измены.

Рамона

Мы больше не вспоминали вчерашний разговор. Молча уничтожили следы стоянки, собрали сигнальные амулеты. Желтый солнечный край показался над заснеженными вершинами, разогнав серые клочья тумана, и наша полянка уже не казалась затерянным в безвременье местом.

Вчера он сказал, что я прекрасна, но этого мало… Я много раз видела свое отражение и не считала внешность чем-то особенным. Но в голову лезли слова Орвина о том, что я нравлюсь Горту, да и не раз я замечала устремленные на меня взгляды мужчин. О нет, они смотрели на меня не как на жрицу – с молчаливым почтением. В их взглядах было что-то пугающее, темное, влажное. Но если бы Реннейр посмотрел на меня так же – я бы не боялась.

А сейчас каждый шаг, каждое действие неумолимо приближало нас к расставанию. Бок о бок мы приблизились к нависающей скале – полосатой, как многослойный пирог. В ней я открою врата, благо купание в горной речке и ночной сон восстановили силы. Хотя промелькнула предательская мыслишка соврать, что я еще слаба, чтобы хоть чуть-чуть оттянуть расставание.

Но это будет нечестно по отношению к Ренну. У него есть обязанности, есть люди, которые ждут его, а у меня – тоже долг. Долг, от которого я малодушно пытаюсь убежать.

Воспоминания о моей бесстыдной просьбе обожгли щеки ярким румянцем. Спасибо хоть, что сегодня Ренн не пытался об этом напомнить – я бы провалилась сквозь землю. Да что на меня вообще нашло?

А сегодня, оказывается, можно просто сделать вид, что ничего не было.

– Мне нужно что-то из вещей твоих людей, чтобы переход получился точнее, – произнесла как можно спокойней, стараясь не смотреть в глаза цвета стылых вод.

Ренн вытащил из-под рубашки шнурок с кольцом.

– Парный амулет?

– Такой же у моего друга. Подойдет?

Когда он приблизился, я сомкнула пальцы вокруг кольца – еще теплого от контакта с его кожей. И старалась не думать о том, что сейчас произойдет.

– Ты готов, лестриец? – опустила ладонь на прохладный камень. Показалось, тот с осуждением заворчал, чуть вздрогнул.

Ну-ну, не злись. Каменная жрица вас не покинет. Вчера она просто дала волю чувствам, вспомнила, что всего-то слабая женщина.

Вместо ответа Ренн опустил обе руки мне на плечи, прижал к себе деликатно и бережно. Как только ему удается быть безжалостным с врагами, бить без пощады и промедления, а со мной…

Сила потекла под кожей обжигающими потоками лавы, прорвалась через кончики пальцев, и скала перед нами вспыхнула медово-золотистыми кристаллами. Наши взгляды все-таки скрестились, и лицо мужчины утонуло в этом янтарном сиянии.

Мы выдохнули в унисон, когда горы выпустили нас из объятий. По глазам ударил солнечный свет, распахнулась небесная синь. Реннейр вздрогнул, напружинился, как зверь перед прыжком, а потом произнес:

– Мне знакомо это место.

– Твои люди совсем близко. На этот раз магия сработала, как надо.

– Наверное, стоит еще раз поблагодарить тебя, – он неосознанно дернул плечом, на котором еще вчера красовалась открытая рана. – А теперь прощаться пора, искательница.

Неужели послышалось, или в голосе и правда звучало сожаление? Потому что мы можем никогда больше не встретиться.

– Ты ведь помнишь, что я собираюсь прийти на праздник Маков? – по губам скользнула улыбка. – Вдруг я все-таки сойду с ума окончательно и найду способ вырваться на равнины, пока не пришло время посвящения.

Не прощу себе, если струшу. Если не увижу бескрайние поля и степи от края и до края горизонта.

– Обещай, что не будешь этого делать, – он сжал пальцами мои плечи и потянул на себя так, что я коснулась его груди своей.

Ренн смотрел на меня сверху вниз. Нависал, как скала.

– Я не даю обещаний, которые собираюсь нарушить.

Кажется, я разозлила его своим упрямством – он стиснул зубы и шумно втянул воздух. Отошел от меня на шаг и взлохматил волосы.

– Если ты сунешься на равнину, я лично свяжу тебя, закину на лошадь и доставлю прямиком в Антрим.

– Если узнаешь.

– Узнаю, даже не сомневайся.

Ренн пытался казаться строгим, скрестил руки на груди и широко расставил ноги, упираясь в землю. Но отчего-то, несмотря на щемящую боль, в душе на миг прояснилось – будто солнышко выглянуло из-за туч.

– А теперь иди, жрица. Тебя наверняка заждались дома. А я посмотрю.

– Хочешь убедиться, что я действительно ушла и не собираюсь сделать какую-нибудь глупость?

Он промолчал. Лишь напустил на лицо непробиваемое выражение.

Ну что ж… Как знаешь, Зверь-из-Ущелья.

Я отвернулась, прислонилась лбом к холодному камню и позвала Дар. По телу пробежала волна дрожи, сворачиваясь где-то под ребрами в тугой ком так, что перехватило дыхание.

Нет! Нет, все не может закончиться вот так. Я не хочу, не хочу… И ноет так, ноет невыносимо, раздирает душу в клочья, тянет назад.

Мгновение – и я обернулась. Резко, скоро, без малейшего сомнения. Так, что глаза Ренна расширились от неожиданности и потемнели, как небо перед грозой. Он с какой-то отчаянной злостью рубанул ладонью воздух, выплюнул ругательство и в один шаг преодолел расстояние между нами.

– Ну почему, почему ты медлишь? – выбив из груди воздух, прижал к скале. Поморщился, как будто ему стало больно, а после запустил руку в волосы, заставляя запрокинуть голову.

Так несдержанно, властно, по-мужски – до моего потрясенного вскрика, до его болезненного выдоха. А в расширенных зрачках – яростное пламя, которое перекинулось на меня, и я вспыхнула, как сухая трава.

Уже не вырваться, не уйти, не спастись. Только шагнуть навстречу.

– Ради тебя ведь старался… – Прикосновение губ обожгло кожу. Ренн короткими поцелуями проложил дорожку от виска к углу рта и, тяжело дыша, замер. Другая его рука легла на поясницу и потянула к себе – прижать еще плотнее, чтобы не осталось воздуха, чтобы весь мир разлетелся разноцветными осколками.

– Трогать не хотел… – обжигающий шепот, – …а вчера чуть с ума не сошел…

Чужие губы обрушились на меня с таким яростным нетерпением, будто все, что он делал до этого – старательно подавлял себя. Земля и небо поменялись местами, колени подогнулись от слабости, и я прильнула к нему, руками обняла шею. Ближе, еще ближе! Чтобы пить эту горячечную страсть – жадно, до последней капли. И хоть ненадолго, хоть на миг, пока длится поцелуй, убедить себя, что этот мужчина стал моим.

Я хотела врасти в него, как упрямые сосны врастают в камни над пропастью. Обвиться вокруг – теснее, крепче. Раствориться в жаре прикосновений и остаться навсегда там – у него под сердцем. Впитать привкус соли и меда, надышаться им вдосталь, чтобы после осталась хотя бы память.

Мой первый поцелуй. Первая нежность. Первая страсть.

Камень в очелье нагрелся так, что казалось, сейчас расплавится. Я и расплавлюсь вместе с ним. Где-то в самом сердце каменного древа задрожали тугие струны, по телу пробежала дрожь, и сознание начало ускользать.

Неужели весь мой народ потому и обречен сдерживать проявление чувств? Жадные горы не дремлют.

Стоило огромных усилий разорвать эти путы, не дать эмоциям пожрать меня. Чуть не плача от безысходности, я прервала поцелуй.

– Обещай, что будешь беречь себя, – шепнул Реннейр, прислонившись своим лбом к моему. Его губы алели, дыхание было сбитым, а темные густые ресницы подрагивали.

– Я обещаю, обещаю… – Рука сама легла на колючую щеку, погладила самыми кончиками пальцев. От нежности перехватило дыхание, а в носу защипало.

Еще немного… Хотя бы несколько мгновения простоять вот так – лицом к лицу. Сердцем к сердцу.

Это просто безумие. Матерь Гор, прости свою ненормальную дочь! Если ты отречешься от меня, я признаю твою правоту.

Приглушенный звук людских голосов спугнул тишину. Мы одновременно повернулись на звук, жалея, что волшебство закончилось, и я должна уйти.

– Я не прощаюсь с тобой, Зверь-из-Ущелья.

Он заправил за ухо локон, скользнул пальцем по виску, очертил контур губ.

– Беги, моя маленькая жрица. И помни о том, что я тебе сказал.

Реннейр

Рамона

Отец не обратил внимания на то, что меня не было несколько дней. Раньше я уходила в святилища и на более долгий срок, да и мысли отца сейчас были заняты другим. Банда Красных Топоров, наконец, вырублена под корень. Ах, если бы он только знал, какую роль в этом деле сыграла его дочь! Но лучше не представлять его реакцию.

Братец Орм ходил взбудораженный, но ни словом не обмолвился о том, что было.

– Это все не для твоих ушей, Белка, – пробасил снисходительно, как будто я была неразумным ребенком. – Война и кровь никогда не должны были коснуться искателей. Особенно жриц.

– Ты кого-то убил, Орм? Я могла бы попытаться помочь.

Он вдруг напрягся, посмурнел, и в глазах мелькнуло непонятное – тоска, что ли. Отговорился парой общих фраз и сбежал. Больше мы об этом не заговаривали, но я ждала, что брат все-таки придет ко мне.

А на следующий день состоялся похоронный обряд – мое присутствие на нем было обязательным. Я едва успела вернуться к себе, чтобы облачиться в жреческое платье: утро провела в библиотеке, надеясь найти в последнем томе Книги Пророчеств, охватывающей современность, запись о моем видении. Надо ведь поделиться им с сестрами и обсудить с матушкой Этерой!

Каково же было мое удивление, когда я ничего не нашла. Ни единого следа. Последняя запись полугодовой давности, когда Матерь Гор явила вещий сон сестре Нааре, а дальше – чистые листы. Дрожащими руками я пролистала книгу до конца под удивленным взглядом матушки Вестии.

– Что ты ищешь, дитя? – поинтересовалась она, мягко выдергивая том из моих одеревеневших пальцев.

– Мой сон… – язык не повиновался, а лицо, как назло, заливал румянец стыда. – Я думала…

– Бывает, – Вестия снисходительно глядела на меня. – Ты думала, что тебе явилось пророчество, верно?

Я нашла в себе силы только кивнуть.

– Книга Пророчеств никогда не лжет. Ты увидела самый обычный сон, Рамона.

Обычный? Но он казался таким реальным! Я видела… нет, я была там. Цветы под снегом, золото с небес, та девушка со свадебным венком – это была я! А теперь мне говорят, что это ошибка…

Матушка Вестия еще что-то говорила, пыталась меня утешить, но я ее не слушала. Наскоро распрощалась и отправилась прочь. И теперь, бледная и скованная тяжелым нарядом, я всматривалась в отполированный кусок металла. Сейчас бы чувствовать облегчение от того, что сон не сбудется, но в душе поселилось нехорошее предчувствие. И давило, давило, размалывало кости.

– Ты странная, – заметил отец. – Что-то случилось?

Лишь бы ничем себя не выдать, лишь бы удержать равнодушное выражение лица!

– Я долго молилась и обессилела. Мне нужен отдых.

– Можешь отдыхать, когда закончится обряд. Мастер Клоэн был моим хорошим другом, старик достоин погребения по всем правилам, – он медленно разгладил бороду, постоял, словно хотел что-то добавить, а потом махнул рукой и вышел из комнаты.

Я повела плечами, расправляя жесткий ворот алого платья. Вышивка золотыми нитями бежала по подолу и рукавам, сливаясь в цветочные узоры с лепестками-рубинами, блестящими и мелкими, как брызги крови. Если приглядеться к орнаменту, можно заметить среди цветов маленьких стрижей – у нас это вестники смерти.

Но оплакивать мертвых не принято. Смерть – не повод для скорби, а повод радоваться, что дитя возвращается в лоно матери, чтобы через время снова явиться в этот мир.

Ничто не уходит в никуда, не теряется за чертой мироздания. Горы милостиво принимают к себе тела и души, сливаясь воедино, как повелось с самого начала времен, когда мы родились из плодов божественного древа.

В последний раз оглядев ритуальное платье, я застегнула на шее массивное ожерелье и отправилась на центральную площадь Антрима.

У меня еще будет время подумать над лжепророчеством, принять то, что случилось. А пока долг не дремлет. Именно он выстуживает память о поцелуе, напоминая, кто я такая.

Все было готово: деревянные носилки с телом старейшины Клоэна уложили на постамент из черного лавового камня. Смерть исказила его черты – некогда сильный и гордый Клоэн превратился в сморщенного старика. Лицо его походило на маску: глаза и щеки ввалились, кожа посерела. И так нелепо смотрелись рядом с ним крокусы, срезанные накануне, еще живые. Женщины усыпали траурное ложе сугробами белых цветов, а вокруг камня в ожидании столпился народ.

Антрим был спокойным местом, но сегодня напоминал растревоженный муравейник: многие работы встали, и я не слышала ни приглушенного перезвона инструментов в штольнях, ни ударов молотов в кузнях. Казалось, все пришли проводить старейшину в последний путь.

При моем приближении головы почтительно склонялись – слухи о том, кто будет следующей преемницей Верховной, уже витали над городом. А ведь совсем недавно жители бросали косые взгляды на девчонку с рыжими волосами, осуждали за дерзость и буйный нрав.

Стараясь не смотреть на знакомого, но теперь такого далекого Клоэна, я переплела пальцы со стоящими по обе руки сестрами. Круг замкнулся. Стихли все голоса, даже ветер присмирел. А мы затянули погребальную песнь – с каждым звуком тело пронизывали незримые плети, под кожей сновали искры, сосуды вибрировали, как струны. Казалось, еще чуть-чуть, и тело разлетится рубиновой крошкой.

Ноты то взмывали до небес, то падали, ввинчиваясь в камни. Слова на древнем и почти забытом языке заставляли сердца колотиться быстрей. Не было больше озорной девчонки с копной непослушных медных волос – в кругу стояла древняя жрица, воплощенная Матерь. Наши с сестрами души слились воедино.

Тело старика необратимо менялось, таяло в солнечных лучах. Становилось прозрачным, а потом и вовсе исчезло – лишь белые одежды остались вместо него.

С последними словами песни горы приняли Клоэна себе.

Реннейр

Близилась середина лета. Солнце заливало утоптанную площадку во дворе замка, вселяя веру в светлое будущее, среди солдат то и дело звучали возбужденные разговоры. Ребята надеялись отдохнуть и как следует разгуляться на празднике Маков.

– Вот веселье-то будет, я надеюсь встретить там Айну… – делился Лейн своими мечтами во время отдыха от тренировки. В битве с Красными Топорами он повредил колено, но уже успел оправиться. На этом парне все заживало, как на собаке.

– А она хоть тебя ждет? – ухмыльнулся Варди, присаживаясь рядом на скамью. – Или эта вертихвостка уже нашла себе другого дурачка?

Лейн набычился, стиснул пальцы в кулаки и рявкнул:

– Еще хоть слово, северянин, и я…

Внезапно стихли разговоры, а головы как по команде повернулись в сторону замка. Я сразу понял причину заминки – приближался лорд Брейгар. Оно и ясно, кто еще мог заставить замолчать говорливых вояк? Только он.

Отец не простил мне неудачи. Я вспомнил разговор, который состоялся по возвращении, он отпечатался в сознании каленым железом, а браслет начал сжимать запястье, сворачиваться змеиным клубком. С каждым днем эта дрянь тревожила меня все больше.

Я умею ждать, Ренн. Я жду уже много лет. Так какая разница, сегодня или завтра? Я всегда добиваюсь своего.

Господину был нужен ценный зверь, поэтому он не стал меня наказывать за то, что я не принес никаких сведений об Антриме. Тех, что могли помочь ему присвоить Скальный город.

– Ну, кто здесь самый смелый? Кто хочет померяться силами со своим господином? – глубоко посаженные глаза опасно блеснули.

Лорд сбросил рубаху и сапоги, оставшись в одних шароварах. Ни у кого бы язык не повернулся назвать его стариком: тело, хранящее следы старых битв, было крепким и поджарым. Под кожей, усеянной каплями пота, играли мускулы, пальцы крепко сжимали рукоять меча. Настоящего, не тренировочного.

Я вышел вперед. Отец даже не удивился.

Победить лорда в поединке считалось плохим тоном. Очень плохим. Но сегодня плевать.

– Так я и знал, – сказал он вполголоса, мазнув по мне оценивающим взглядом. Азарт и предчувствие скорой победы захлестнули его без остатка.

Мы сошлись, как две волны, чтобы через миг отскочить в разные концы площадки. Дерево пружинило под ногами, пот заливал глаза. Во взгляде отца плясал шальной огонь – ему хотелось выпустить пар и позабавиться. Наверняка мечтает погонять меня как следует, чтобы потом опрокинуть, приставив клинок к горлу. Проучить зарвавшегося щенка.

Удар – удар – поворот. Уйти от атаки, пригнуться, выпад снизу.

Снова разойтись. Обойти по широкой дуге, примериваясь, выискивая слабые стороны, опять схлестнуться.

Он никогда не снисходил до того, чтобы тренировать своего бастарда. Для этого существовали специально обученные мастера, и уже много лет я не проверял твердость руки лорда.

В молодости он водил армии в бой, не наблюдал за сражением со стороны, а бился в первом ряду, вдохновляя своим примером воинов. Они славили его силу и доблесть, а враги склоняли головы или умирали. Казалось, лорд Брейгар навсегда застыл в величии той славы и не утратил ни духа, ни воли.

Мы друг друга не щадили, с каждым мигом бой только ускорялся, и, когда кто-то из нас оказывался в опасной близости от поражения, по рядам воинов летел возбужденный рокот. Отец дышал тяжело, но движения оставались четкими и уверенными, клинок пел в его руке.

Визг стали, топот шагов, блики солнца… и все продолжается с утроенной силой.

Этот человек никогда не сдается. Дай ему волю – сметет Антрим с лица земли, присвоит себе его сокровища, наступит на горло свободолюбивым детям гор. И что тогда станет с рыжеволосой жрицей?

Последний мощный выпад, и лорд не устоял, рухнул спиной на жесткий настил площадки. Я выбил из руки оружие и с наслаждением приставил клинок к открытому горлу.

Отец глядел на меня снизу вверх, но в глазах не было и тени страха. Он знал, что я не причиню ему вреда, он не чувствовал себя проигравшим.

Повисла такая тишина, что я услышал, как заполошно колотится мое сердце. Все взгляды были устремлены на нас, они беззвучно кричали: «Что же лорд Инглинг сделает с наглецом?»

А он медленно и лениво поднял руки и…

Захлопал. Рассмеялся громко и наигранно, но взгляд его пробрал холодом до костей.

– Ты победил, Реннейр Безымянный!

Я убрал меч от его шеи и отошел на шаг. Отец поднялся и, не стряхивая с себя пыль, зашагал к краю площадки. К нему тут же бросился служка с кувшином студеной воды, и, когда господин утолил жажду, все вдруг отмерли.

– Ну, что же вы молчите? – он повел рукой. – Славьте моего верного дехейма!

Сначала раздались жидкие хлопки: никто не мог ослушаться приказа, но вскоре площадку огласили бурные рукоплескания. Лорд глядел с ухмылкой, а в бороде дрожали капли воды. Вдруг он взметнул руку и со всей силы швырнул кувшин оземь – брызнули осколки, и этот звук заставил вояк умолкнуть.

Не говоря больше ни слова, лорд Брейгар зашагал прочь.

В напряженной тишине я прошел мимо своих товарищей – они расступились волной. Молчал даже Варди, сверля меня внимательным взором, а Лейн отвел глаза и сделал вид, что его интересует пряжка ремня.

Боятся господина, а ведь он всего лишь человек.

За пределами тренировочной площадки меня догнал Демейрар. Вернувшись в Лестру, мы не разговаривали, не обсуждали случившееся и вообще старались пересекаться пореже.

– Ренн!

Я повернулся к нему, окинул взглядом.

– Что-то хотел, братец?

Он несколько мгновений мялся, упрямо сжимал губы, раздумывая над ответом, а потом выпалил:

– Ты победил отца, это все видели.

Я кивнул. Это и все, что он хотел сказать? Однако в его тоне мне послышалось что-то новое – то, чего я никогда не слышал от Дема.

– Это было смело, – брат усмехнулся и нервно откинул челку со лба. – Опозорить лорда.

И, хлопнув меня по плечу, быстрым шагом направился в сторону замка.

В тот же вечер я решил сделать то, что откладывал уже несколько дней. Уже в сумерках я вступил в квартал плотников, против воли окунаясь в воспоминания. Знакомая дорога привела меня к знакомому с детства низенькому дому – туда, куда я бегал, будучи босоногим сорванцом. Здесь жила мать Кристейна.

Дверь открылась со скрипом, и на пороге возникла заспанная тетушка Осси – еще красивая женщина со светлыми, как лен, волосами. Она всегда встречала меня с улыбкой, но сегодня, едва бросив взгляд на мое лицо, все поняла.

Схватилась за сердце и отступила назад.

– Вы все знали. Знали и молчали, – я покачал головой и до боли стиснул кулаки. Хотелось грохнуть ими о стену, но я сдержался. Не стоит пугать эту женщину, не стоит винить ее за то, что всеми силами хотела сохранить жизнь и тайну своего ребенка.

Мне никогда этого не понять. У меня не было матери, и я даже представить себе не могу, каково это, так любить – бездумно, слепо, одержимо. Закрывать глаза на все преступления.

Осси смотрела виновато и испуганно.

– Ренн, я…

– Не надо, молчите.

– Я не могла рассказать! Не могла, понимаешь? – голос сорвался на хрип, и она зарыдала. – Мой мальчик… мой единственный сын…

– Криса больше нет, тетушка.

Она осела кулем на пол и завыла, как волчица. Сердце рвалось в клочья от этих звуков, но я сделал над собой усилие и вошел внутрь. Опустился перед ней на колени, стараясь не дать волю удушливой жалости. Коснулся трясущихся плеч.

– Вы должны рассказать мне всё.

Мальчишка, которого я знал, остался в прошлом. Его место занимал одержимый жаждой наживы и мести человек, пугающий даже свою мать.

Из сбивчивого, приправленного слезами рассказа я понял, что, прежде чем вернуться в Арнерию, Крис несколько лет провел на севере, в краю фьордов – на родине Варди. Те странные амулеты, что помогали скрывать присутствие, именно оттуда – Осси смогла рассказать немного, остальное я додумал сам. И если эти амулеты обладали такой силой, то отцу знать о них никак нельзя. Хорошо, что они сгинули вместе с телами разбойников.

А вообще… о чем я думаю? Я ведь предаю интересы лорда и господина. Он вырастил меня лишь для одного – служить верно, как пес. Как хорошо обученный зверь.

Но внутри появилась червоточина, и, стараниями одной рыжеволосой жрицы, день ото дня становилась все больше.

– Он бывал у меня редко и тайно, – говорила Осси бесцветным голосом, теребя подол старого платья. – Я знаю, что виновата, что поступала неправильно, покрывая его, но предать сына я не могла, будь он хоть трижды виновен.

Я невесело усмехнулся. Раньше думал, наивный, что у тетушки появился богатый любовник, когда во время редких визитов замечал то новенький браслет, то чайный сервиз, какие не водились в домах у бедняков. Оказалось, Кристейн время от времени захаживал к матери, принося подарки и деньги на жизнь.

Подозревала ли Осси, что те были заляпаны чужой кровью?

Сегодня я понял, что больше никогда не смогу переступить этот порог.

– Я никому не скажу о вас. Прощайте, – вложив в руки тетушки Осси кошелек с серебряными монетами, я встал у дверей.

Она вытерла раскрасневшиеся глаза и осенила меня знаком Отца Равнин:

– Прощай, Ренн, – выдохнула печально. Поглядела на мешочек с деньгами. – Пожалуй, я уеду отсюда и постараюсь начать сначала. Хотя, когда умирает твое дитя, жить уже не хочется, не хочется дышать. Просто стараешься скоротать отпущенное тебе время, надеясь, что после смерти нас что-то ждет. А еще… я тебя не виню.

– Спасибо, – я кивнул и, уходя, затворил за собой дверь.

Вот и разорвана еще одна ниточка в прошлое.

Интересно, сколько стоит чужая жизнь? А если это жизнь разбойника и мерзавца? Чувство было таким, как будто я откупился от этой несчастной запутавшейся женщины, чтобы облегчить совесть. И тут же напомнил себе – эта несчастная женщина покрывала преступника и заслуживает казни. Моя жалость здесь неуместна, она отравляет душу.

И все-таки я ее пощадил.

Когда я шел прочь, на душе было погано, будто там разверзлась пропасть с рваными краями. Не оставляла мысль, что Криса на этот край толкнул мой отец. Если бы не его приказ…

Но приказы господина не обсуждаются. Так нас учили. Вколачивали в голову эти истину раз за разом.

Перед глазами стоял последний взгляд бывшего друга, в ушах звенел его крик. А ведь он мог сбежать, скрыться и затаиться до поры до времени, а потом собрать новую банду – у него бы хватило сил. И, когда я потерял след и стоял злой и растерянный, когда в душе рождалась буря, я захотел всем своим существом отыскать его.

Не знаю, как это получилось, но горы сжалились и откликнулись. А я вдруг четко понял, куда надо идти.

Я мотнул головой, пытаясь вернуть мыслям ясность.

Нет, все это бред. Дело во врожденной интуиции. А Рамона… Наша встреча была просто случайностью.

Еще немного, и я окончательно в это поверю.

Рамона

Это была последняя ночь перед знаменательным днем – днем свадьбы Тиры. По традиции невесту помогали готовить близкие к ней женщины: заканчивали шить и паковать приданое, приводили в порядок волосы и тело. Мне пришлось задержаться в святилище, а после помогать отцу в учете, и только тогда он, подобревший, отпустил меня к подруге.

– Но это в последний раз! – пригрозил пальцем.

Уже стемнело, когда я вошла в дом подруг и сразу окунулась в предсвадебную суматоху. Мать Тиры и Коринны, тетушка Исмара, с нитками, зажатыми в зубах, бегала вокруг роскошного свадебного платья – золотого с белыми эдельвейсами на подоле.

– Вот тут бусинка отпоролась! О-о! А здесь нитка вылезла! – летели нервные возгласы.

Родственники сновали туда-сюда, таская столы, стулья и посуду, а сама виновница праздника заперлась у себя в комнате в компании подружек. Тира была одета в мягкий халат до пола, вокруг головы она обернула холстину, а лицо намазала синей глиной так, что стала неотличима от подгорного духа. Подруга сновала по комнате в поисках ароматных масел, которые только недавно сунула «вот в этот сундучок».

– А-ах! Да их тут с десяток, и как найти нужный!?

Первым моим порывом было рассмеяться в голос – так забавно смотрелась всегда собранная горделивая Тира. Но, щадя чувства подруги, я замаскировала смех кашлем.

– О, неужели явилась! – она всплеснула руками и полезла обниматься. А мне оставалось только молиться, чтобы Тира не измазала меня своей чудодейственной глиной, которая, если верить слухам, спасала от ранних морщин.

– Обижаешь! Как я могла пропустить такое веселье? – я подмигнула, замечая, что кроме меня здесь присутствуют, конечно же, Кори, Сора и еще три девушки.

– Ты ведь всегда так занята, – посетовала она и приглашающе махнула рукой. – Ты проходи-проходи, нам как раз нужны лишние руки. Кое-что закончить не успела, теперь приходится впопыхах.

Я уселась на подушку рядом с остальными девчонками. Спальню освещали шары из горного хрусталя, подвешенные под потолком, да и в широкое окно попадало достаточно лунного света, чтобы можно было вышивать, не рискуя проткнуть иглой палец. Окно, кстати, открывало хороший обзор на башню Танцующего Пламени, на вершине которой пылал неугасимый огонь.

– Ай! Ты что делаешь, неумеха?! – взревела Тира, вырывая рубашку из рук младшей сестренки. – Эта строчка кривая! Не видишь, кри-вая-я!

– Да отстань ты! – обиделась Кори. – Ни у кого не найдется успокоительной настоечки? А то невеста до утра не доживет.

– Вот будешь на моем месте – поймешь! – грозно произнесла подруга, уперев руки в бока.

– Да-да, буду, и скоро. У меня тоже будет жених, да получше, чем твой ненаглядный Стьен! – Коринна высунула язык, потом стащила из вазы яблоко и сочно захрустела.

– Мала еще о женихах думать! – осадила ее Тира. – Нос не дорос.

В ответ та лишь скорчила забавную рожицу, когда невеста отвернулась. Эта Кори любила пошалить, годы шли, а она оставалась все такой же непосредственной девчонкой.

– Так, хватит! Пора и делом заняться, – Сора, кажется, потеряла терпение. Она усадила невесту на лавку, сдернула отрез ткани и принялась расчесывать длинные густые волосы. Болезненное ойканье Тиры она предпочитала игнорировать.

Чтобы не сидеть без дела, я присоединилась к сборке бус. В центре нашего женского круга стояла каменная миска, почти наполовину полная бусинами из самых разных материалов: от кости и дерева до дорогих и редких самоцветов. Каждая уважающая себя искательница должна иметь не по одному сундуку безделушек. Но порой женщины обвешивались подвесками, браслетами и кольцами так, что начинало рябить в глазах.

Пока Сора терзала голову Тиры, а Коринна опустошала миску с фруктами, мы с тремя девицами резво низали бусы. Я не помнила их имен, видела редко и мельком, зато Тира с ними дружила. Мне показалось, что их смущает моя компания – они переговаривались вполголоса, бросали взгляды украдкой, но, наконец, одна из них спросила:

– Рамона, а ты точно не красишь волосы? – в глазах мелькнуло любопытство.

У нее были пухлые румяные щечки и вздернутый нос, которые делали ее похожей на ребенка. Наверное, для них я как диковинный зверь: жрица, да еще и рыжая, пожаловавшая на скромные девичьи посиделки. Считалось, что мы с сестрами все время пропадаем во тьме святилищ и от рассвета до заката молимся Матери Гор.

– Нет, я такой родилась, – ответила, не отрываясь от работы.

– Ни у кого не видела такого цвета, – произнесла другая. – Говорят, что на равнинах много рыжеволосых людей.

– А как это относится к Рамоне? – едва ли не прикрикнула Сора, дернув волосы Тиры так, что та взвыла. – Вы бы лучше за собой смотрели, клуши.

Девушки обиженно засопели и некоторое время молчали, но любопытство взяло верх, и они по очереди начали пытать меня вопросами о матушке Этере, службах, Даре, о моих обязанностях. Я старалась отвечать ровно, не раскрывая лишних подробностей.

– Я слышала, что ты можешь стать следующей Верховной жрицей, – девушка по имени Мирра понизила голос до загадочного шепота.

– От кого ты это слышала? – я насторожилась. Не хочется, чтобы по Антриму гуляли лишние слухи.

– Лаара, – и добавила торопливо: – Ее знает подруга моей подруги, она так сказала.

Хм, Лаара… Перед мысленным взором всплыло удлиненное лицо одной из жриц. У нее были тонкие губы и брови, которые она подкрашивала краской, миндалевидные глаза и вечно зачесанные назад волосы. Если сказать, что она меня не любила, это значит не сказать ничего. Едва завидев мое приближение, Лаара демонстративно удалялась. Не удивительно, что новость о том, что я, возможно, займу место матушки Этеры, ее бесила. Она, тоже щедро одаренная богиней, и сама была бы не прочь повысить свой статус. Да и сестра у Лаары имелась – из старших жриц, которая старательно подлизывалась к Верховной.

А тут какая-то рыжая выскочка все планы им испортила!

Я усмехнулась.

– Время покажет.

Кажется, нейтральный ответ их не устроил, и они еще некоторое время донимали меня расспросами. В конце концов мои односложные ответы окончательно убедили их в том, что я не настроена на пустую болтовню. В голову лезли совсем другие мысли – те, что я усиленно гнала. Но они всегда возвращались, и тогда щеки начинало печь от приливающей крови, а воздух застревал в груди раскаленным шаром.

– Ай! – кончик иглы воткнулся в палец, и на подушечке тут же взбухла рубиновая капля. Ну вот, так задумалась, что забыла обо всем на свете!

– Рамона?.. – Кори встревоженно заглянула мне в лицо, а Сора отложила гребень. – Ты что это?

– Ничего. Просто… укололась.

Ну да, конечно. Не дай Матерь узнать им мои мысли. Наверное, у меня был такой отсутствующий вид, что те не на шутку испугались.

– С тобой все хорошо? – Тира бросила на пол подушку и подсела с правой стороны.

Хорошо? Это вряд ли. Просто мысли и воспоминания не идут из головы и рвут душу, а эта предсвадебная суета, как оказалось, – соль на рану. Я ненавижу себя за то, что испытываю. Да, ненавижу. И презираю. Не могу не признать, что завидую черной, как сардоникс, завистью.

– Не берите в голову, девочки. Просто я сегодня устала. – Голос обманчиво мягок, спокоен. Надо опустить глаза, чтобы под ресницами не было видно горечи.

Они переглянулись так, будто начали что-то понимать. А этого я допустить не могла.

– Тебя что-то тревожит? – не унималась Тира. Теплая ладонь накрыла мое запястье, и я вздрогнула. – Ты заболела?

Пришлось крепче сжать пальцы с нитью бусин. В носу защипало, и вдруг захотелось признаться в позорной слабости, поделиться тяжелым грузом, чтобы стало легче измученной душе. Если бы не лишние три пары ушей, я бы, может, открылась подругам.

– Ты так бледна… – слишком приторно пропела еще одна подружка Тиры, заглядывая мне в лицо. – Ты, часом, не отравилась?

Но Сора послала ей такой красноречивый взгляд, что та сразу стухла.

– Я ведь сказала, что устала сегодня, – получилось слишком резко. Я взяла из миски агатовую бусину в форме веретена и пропустила иглу в отверстие.

Не сумев больше ничего из меня вытрясти, девчонки возобновили болтовню.

– Ты готова к брачной ночи, Тира? Мама уже просветила тебя? – краснея и хихикая, поинтересовалась Мирра. В этой комнате не было ни одной замужней, потому эта горячая тема вызывала у девиц неподдельный интерес.

Мне хотелось заткнуть уши, когда они принялись пересказывать друг другу постельные истории подружек, сестер и дальних родственниц. Казалось, будто меня насильно заставляют заглядывать под юбки этим женщинам.

– А это правда, что Каменная жрица должна быть невинной девой? – спросили у меня, и я снова укололась.

– Каменная жрица должна блюсти чистоту тела и помыслов, – ответила спокойно, но щеки и уши вспыхнули от стыда и неловкости.

Что именно подразумевала фраза о чистоте, никто толком пояснить не мог. Кто-то считал, что жрица должна излучать любовь и доброту, не пускать в душу зло и ненависть – и это будет истинной чистотой. Кто-то – что жрица не должна даже смотреть на мужчин, ибо даже случайные взгляды пачкают ее святость грязью. А старые записи, как обычно, вносили лишь путаницу. Но в итоге все сошлись на том, что Каменные жрицы должны хранить девичество до самой смерти, быть заботливыми и справедливыми сестрами для всех искателей.

Матушка Этера пугала, что жрица вместе с невинностью лишается своего Дара, – проверить, так ли это, никто не рискнул. А если и были нарушительницы порядка, их не удостоили в летописи даже строчкой.

– Если она вдруг лишится девственности, ее сразит молния?

– Или поглотит земная твердь?

– Ну расскажи-и, Рамона!

– А тебе ни разу не хотелось попробовать?..

– А если…

Девчонки, включая семнадцатилетнюю Кори, загалдели, как сороки. Только Сора и Тира не участвовали в этом базаре, видно, заметив мое пасмурное настроение.

– Так, хватит! Если сейчас же не перестанете кудахтать, как куры, я вас отхожу мокрым веником! – вступилась за меня Сора.

Обычно мне не требовалась ничья защита, в словесных поединках я могла уделать почти любого, но именно сейчас одолела странная слабость. Я чувствовала себя беззащитной, будто с меня содрали одежду, и я стою голая перед хихикающей толпой.

– Я не раскрываю тайны нашего сестринства, – ответила с достоинством, обводя девушек взглядом. – В конце концов, этот вечер принадлежит Тире. Он будет последним в отчем доме. Давайте уделим больше внимания ей.

Тира поймала мой взгляд и улыбнулась одними глазами. Несмотря на нервозность, счастье и нетерпение били из подруги ключом. Подумать только, уже завтра священные узы соединят ее с избранником! Как тут не радоваться?

И мы с удвоенным пылом взялись за приданое. Осталось закончить совсем немного, и вскоре посуда, рубашки, платья, простыни были собраны и красиво упакованы. Теперь родственники Стьена скажут: «Ай да невестка, ай да хозяюшка!» Даже свекровь не посмеет придраться. А матушка у Стьена будь здоров!

Саму новобрачную мы умащивали ароматными маслами, выщипывали брови, не забывая то и дело прикладываться к разбавленному водой земляничному вину. Вскоре Сору развезло, и она уснула прямо на полу, свернувшись в калачик на подушках, а Мирра глупо хихикала, рассказывая о нескладном и неуклюжем парне, который донимает ее своим вниманием.

– Представляете, он подкараулил меня… ик!..

Расходились мы далеко за полночь. Коридоры Антрима опустели, но абсолютной тишины здесь не было никогда. Я не хотела использовать врата, чтобы попасть сразу в свою комнату, и решила немного прогуляться. Легкий приятный хмель кружил голову, телу было лениво и сладко, зато в груди тоскливо щемило. И глядя с балкона, под которым простирался мерцающий призрачными огнями город, я мечтала вновь увидеть своего лестрийца. Хоть одним глазком, хоть издали – мне и этого будет достаточно.

Да кому я вру! Вряд ли я смогу отпустить его, если встречу. Если он опять надумает меня поцеловать, как в тот – первый и последний раз. И, если я все-таки найду в себе силы безропотно принять долг жрицы, эти прекрасные воспоминания останутся со мной до конца дней.

Утром в главном святилище Антрима было многолюдно. Свадьбы всегда собирали много гостей, и сейчас свет, попадающий в круглое окно в потолке, скользил по сотням радостных лиц. Женщины и девушки украсили головы венками из розовых армерий, мужчины отмылись от каменной пыли и привели в порядок волосы и длинные бороды.

В самом центре высился алтарь из кровавого камня – сейчас он спал. Стены украшали светильники из полированных хрустальных сфер, в чашах плескалась ароматная вода с лепестками горных цветов. Своды украшала мозаика со сценами, изображающими великие моменты из жизни нашего народа, а во главе всего этого – светлое лицо богини с глазами-изумрудами. В какой бы точке святилища я ни находилась, казалось, они наблюдают за мной.

Мы, Каменные жрицы, собрались полукругом за алтарем, а возле него новобрачных поджидала матушка Этера. Полная внутреннего достоинства, собранная и непреклонная, как скала.

Сердце колотилось в предвкушении. И вот, когда стихли голоса, под своды храма вступили Тира и Стьен – рука об руку. Они скользили по дорожке из рыжей яшмы, и с каждым их шагом камни вспыхивали десятками ярких искр. Моя подруга казалась тростиночкой по сравнению с широкоплечим бородатым женихом.

Поравнявшись с алтарным камнем, они остановились. Матушка Этера завела торжественную речь. Верховная жрица была той, кто уже много лет соединял сердца от лица Матери Гор.

– Поклянитесь перед ликом светлейшей богини, что будете хранить друг другу верность, поддерживать на жизненном пути, что бы ни случилось, и растить своих детей в строгости, почтении к традициям и предкам, пока горы не заберут себе ваши тела, – закончила Матушка.

Стьен и Тира, обменявшись сияющими взглядами, подтвердили клятву. А следом переплели пальцы и опустили руки на алтарь. В тот же миг мы затянули песнь – у каждого ритуала она своя. Эта была мелодичной, как журчание ручья, и нежной, как цветок эдельвейса. Камень, тихий и спящий, начал наливаться багрянцем – по поверхности поползли сверкающие жилы. Одна из них, похожая на расплавленный свет, опутала запястья невесты и жениха, полыхнула и медленно растаяла. Она оставила на коже брачные метки – браслеты. У каждой пары рисунок особый, он не исчезал даже после смерти одного из супругов.

Стьен рассматривал свой с легким изумлением, Тира – с нескрываемым восторгом в глазах.

– Теперь все желающие могут одарить молодоженов! – торжественно объявила матушка Этера, и от толпы стали отделяться новые и новые люди. Они несли дары, обнимали счастливую пару, желали долгих лет и милости богини.

Наконец, когда пришел мой черед выйти из круга жриц, я выше вскинула голову и медленно прошествовала к новобрачным. Жреческое платье давало мало свободы, впивалось воротником в горло, сдавливало грудь. Я знала – все взгляды прикованы ко мне. Следят за каждым жестом, каждым шагом, и нет права на слабость.

– Тира… – голос дрогнул.

Подруга улыбнулась так легко и светло, что воздух собрался в груди горячим комком. Онемевшими руками я протянула обитую серебром шкатулку, где на алой подушечке лежал подарок. Я хорошо помнила ту ночь, когда, захлебываясь слезами, трудилась над женским амулетом. Тира и сама умела заговаривать камни, но ее сил бы не хватило на такую вещь.

– О, Рамона! – в глазах невесты вспыхнули довольные искры. – Это же… это…

Подбородок ее дрожал, как и пальцы. Ни слова не говоря, я застегнула на шее Тиры подарок и обняла – крепко-крепко.

– Пусть Матерь Гор подарит вам со Стьеном много детей. Будь счастлива. Я лишь этого желаю.

Она разрыдалась у меня на плече. Конечно, Тира догадалась, зачем этот подарок.

– Он обязательно поможет, – успокоившись, взглянула на меня так, словно за что-то извинялась.

За то, что я, в отличие от нее, даже не имею ни малейшего шанса подержать на руках свое родное дитя? Или тень сочувствия в карих глазах мне только мерещится?

– Твой Дар бесценен, жрица, – Стьен положил ладонь на плечо теперь уже жены, показывая всем и каждому – это его женщина. Отныне и навсегда.

А я не к месту представила, что могла бы тоже стоять вот так, в окружении шумной толпы, в свете сияющих сфер – рука об руку с нареченным. Мысленно надавав себе пощечин и приказав собраться, я произнесла:

– Береги ее, Стьен, – и отошла на полшага, не давая повода заметить мою боль.

Этой ночью я снова не усну. Радость вперемешку с печалью, вино с нотками горечи – мой напиток сегодня.

Рамона

Шахта была одной из самых старых и глубоких, изумруды и бериллы добывали в ней задолго до моего рождения. Каменные жилы слышали самые одаренные искатели, по большей части жрицы и старейшины. Отец часто хвалился, что эту жилу он смог обнаружить до своего совершеннолетия, когда даже не вступил в полную силу. И первым нашел уникальный по чистоте и красоте изумруд размером с голову взрослого человека.

Внизу пахло сыростью – под ногами хлюпала вода из подземной реки, которая отводилась наверх по специальным трубам. Дядюшка Льерр пригласил меня помочь определить направление, в котором двигаться дальше – эту работу я всегда любила. Голоса камней дарили умиротворение и наполняли душу светлой радостью. Мужчины дробили породу и переправляли наверх, а женщины и дети занимались сортировкой. Дальше работы были более тонкими – камни шли в руки мастеров. Их резали, гранили и обрамляли в золото и серебро, часть так и оставалась обычными украшениями, а другая, меньшая, получала магическую силу.

Мастера за моей спиной притихли и сбились в кучку – молчаливые угрюмые мужчины, в одежду и руки которых навсегда въелась каменная пыль. Мои же руки никогда не знали кайла и кровавых мозолей. На их фоне я выглядела легкомысленной бабочкой – в алой, расшитой золотом тунике до колен и мягких просторных штанах.

– Надеюсь, шахта выработана не полностью. Тут и до нас хорошо покопались, – пробурчал дядюшка Льерр, отец Орвина и старший брат моего отца. Дар его был совсем слабым, и мне казалось, что это его угнетает.

Среди рабочих я видела и Горта – он все так же смущался в моем присутствии, и это было даже забавно. Здоровый, как медведь, мужчина краснеет при виде маленькой жрицы. Не к месту вспомнились слова Орвина о том, что я его привлекаю как женщина.

Опустив ресницы, я привычным жестом наложила руки на камень и пошла вдоль стены. Голоса изумрудных жил тихие и нежные, как шелест весенней листвы. Не сравнить с яркими уверенными песнями алмазов – говорят, это потому, что они рождаются от подземных взрывов.

Пусть Матерь Гор одарит меня удачей сегодня. Надеюсь, я своими крамольными мыслями и поступками не вызвала ее немилость?

Но страх был напрасным – довольно быстро я ощутила легкое покалывание в ладонях, а следом – шепот.

– Вот здесь, – я остановилась, указывая пальцем место.

Дядя Льерр улыбнулся, обнажив крупные зубы.

– Эге-гей, парни! Нам придется славно потрудиться! – он приглашающе махнул рукой. – Спасибо, деточка.

– Не стоит, это ведь моя работа, – я обнаружила, что Горт по-прежнему не спускает с меня глаз. Стало неловко. Этот пристальный взгляд всколыхнул волну холодных мурашек. – Ну, я пойду…

Захотелось как можно скорее исчезнуть из поля зрения рабочих. Воздуха в шахте стало как будто меньше.

Меня никто не задерживал, когда я спешила к подъемнику, гоняя по кругу одни и те же мысли. Но вот из ответвления вынырнула знакомая фигура – мне навстречу шагал Орв, груженный двумя свертками, а перед ним катилась самоходная тележка.

Какая удача! Двоюродный братец-то мне и нужен. Специально разыскивать не придется.

– Орвин!

Узнав меня, брат тепло улыбнулся.

– Привет, сестренка!

– Как ты? Что нового?

Сгрузив ношу на пол, он завел рассказ о делах, о том, сколько золота удалось добыть в Искристой, и что отец, к его глубокой печали, думает скорей его женить. Чтоб остепенился и перестал забивать голову глупостями.

Расчувствовавшись, я подалась вперед и обняла его за шею. Положила голову на плечо – мы были почти одного роста.

– Все будет хорошо, братец.

Несколько мгновений он стоял истуканом, потом несмело поднял руки и похлопал меня по спине.

– Я знаю, Монка. Ты говори, если вдруг кто обидит. Я голову ему откручу!

Монкой он называл меня в детстве. Я же величала его «задохликом».

– А не слишком ли ты щуплый? Может, это мне надо тебя защищать?

– Скажешь тоже!

Кажется, он обиделся. Мужчины всегда болезненно относятся к таким вещам.

– Ладно, меня отец ждет. А тебе удачи, сестренка! – Орвин подмигнул и двинулся по своим делам, а я осталась на месте, будто вросшая в камни. Сжимая в кулаке один-единственный волос, снятый с воротника его куртки.

Этот план родился не спонтанно, я вынашивала его несколько дней. Мучилась, взвешивала, решала.

То, что я задумала – непростительно. Если кто-то узнает, будет большой скандал. Да и не слишком красиво по отношению к Орвину.

Смогу ли я воплотить свой сумасбродный план? Не испугаюсь ли? Но отрава уже проникла в мою плоть, и пути назад нет. Времени оставалось совсем мало – послезавтра праздник цветения Маков. Эта мысль не давала покоя, тревожила ночами, зудела под кожей.

Не забыть. Не избавиться.

Воспоминания о Звере и его голосе, о прикосновениях, поцелуе, о тепле тела – близком, о запахе – знакомом, о мире, который он олицетворял, лишали сил. Даже если я все себе придумала, если тронулась рассудком, и если эти чувства родились из желания бунтовать и сопротивляться судьбе, я не могу их выжечь.

А сейчас щеки пылали. Удары сердца барабанным боем отдавались в ушах. Кое-как я добралась до своей комнаты и заперла дверь.

Рискну ли я совершить самый глупый и возмутительный поступок в своей жизни? Рискну ли спуститься на равнину? Или задвину наивные мечты на задворки разума и продолжу как ни в чем не бывало служить Матери Гор, чтобы в далеком будущем принять пост Верховной?

Перед мысленным взором встало лицо матушки Этеры – смотрит укоризненно, качает головой. И тут же образ ее развевает ветер, и на его место приходит другой. Тот, что заставляет дыхание сбиваться. И робкая надежда на новую встречу поднимает голову.

Лестриец. Чужак. Частица далекого мира, который мне никогда не познать.

Но можно хотя бы попытаться.

Я сползла на пол и откинула крышку сундука. Постучала по кварцевому светильнику – комната озарилась приглушенным светом.

Мои камни, мои сокровища… Среди них должно быть все необходимое, чтобы сотворить артефакт, а волос Орвина у меня уже есть.

Ох, бедный мой братец! И бедная моя голова, если кто узнает.

Магию перевоплощений юные жрицы изучали под чутким руководством матушки Этеры. Амулеты, которые могли менять обличье, стоили очень дорого и изготавливались только по предварительному заказу. Кто-то считал, что само их существование безнравственно, потому что служило обману, но награда, как обычно, перевешивала. В прошлом году мы сделали такой для одного о-очень богатого лестрийца, чтобы тот мог проследить за женой, которую заподозрил в измене. Чем закончилась эта история, мне неведомо.

А сейчас мне и самой предстоит испытать его действие.

Матерь Гор, до чего я докатилась!

Возле подъемника меня нагнал властный голос матушки Этеры. Я замерла, как воришка, пойманный на месте преступления. Амулет под просторной рубахой жег грудь, как будто я приладила вместо камня горячий уголь.

Спокойно, Рамона. Все в порядке.

– Куда ты направляешься? – поинтересовалась жрица, замерев напротив меня.

– В святилище у Извилистой.

Тонкая бровь взметнулась.

– Куда-куда? Там сегодня должна быть Инира.

– Все верно, – я кивнула, призывая на помощь всю свою выдержку. – Но мы с ней поменялись. Это ведь не запрещено?

У нас было четкое расписание: кто, когда и где совершает службы. Но иногда график менялся, если, например, одной из сестер нездоровилось. А Инира всю неделю ходила бледная и, когда я предложила ей взять службу на себя, с радостью согласилась.

С Инирой мы неплохо ладили, даже, я бы сказала, дружили. Не так давно и крепко, как с Сорой, Тирой и Коринной, но все же. Инира была простой добродушной девушкой, никогда не задирала нос, как многие другие жрицы. А еще коллекционировала улиток и по рассеянности надевала разные серьги.

– Нет, Рамона. Конечно, нет, – Верховная расслабила плечи и, кажется, немного подобрела. – Но это далеко. Когда ты вернешься?

– Постараюсь долго не задерживаться, матушка. Надеюсь, что уже через три дня буду в Антриме.

Святилище у реки Извилистой было выбрано мной не случайно. После долгого разглядывания карты в кабинете отца – пришлось воспользоваться Даром, чтобы проникнуть туда незаметно. Именно из этого места будет удобнее попасть на равнины. От святилища, что расположилось в предгорье, до Лестры самая прямая дорога.

Стоило только подумать о том, какой сумасшедший поступок я задумала, вспотели ладони.

– Можно мне идти? – я кротко опустила ресницы. Ну просто невинная овечка! В мыслях только долг, служение и никаких мужчин! Правда-правда.

Жрица окинула меня пристальным взглядом.

– Еще кое-что, Рамона. В последнее время ты не замечала ничего… странного?

Мысли заметались, как испуганные птицы. Не могла же она что-то заподозрить? Матерь Гор, не выдай меня, пожалуйста!

Я отрицательно помотала головой.

– Нет, матушка. Но, если что-то случится, я обязательно расскажу!

– После устранения Красных Топоров в горах стало спокойней, но все же стоит быть начеку. И не расходуй Дар понапрасну.

Мне показалось, или она собиралась сказать о другом? Пора заканчивать этот разговор, иначе я рискую выдать себя. Вежливо попрощавшись и пожелав матушке милости богини, я почти полетела прочь.

Спустившись вниз и миновав границу Антрима, сотворила врата, хоть Верховная и просила этого не делать. Совесть напомнила о себе легким уколом, но в этот раз я не могла позволить себе тратить много времени на путешествие. Быстрого и прямого пути до Извилистой не существует, а мне и службу надо успеть совершить, и на празднике Маков повеселиться. Середина лета уже на носу, да и зря я, что ли, так упорно трудилась над амулетом?

Переход основательно истощил мои запасы – все-таки до святилища было слишком далеко. Зато я вышла из врат аккурат у неприметного входа в пещеру. С первого взгляда и не догадаешься, что где-то здесь, под землей, расположился один из храмов Матери Гор.

Прежде чем войти внутрь, я умылась в реке и долго держала в воде руки, чувствуя, как усталость понемногу отступает. Жаль, что сейчас рядом со мной нет Ренна, ведь в прошлый раз я вычерпала себя почти до дна, а восстановление прошло на удивление быстро. Как будто я вытянула силы не только из проточной воды, но и из него.

Воспоминания о том купании обожгло щеки краской. Ведь клялась же себе не думать об этом! Но, стоило закрыть глаза, как в голову упрямо ломились жаркие образы и ощущения сильных мужских рук на моем теле. Тогда я не постеснялась даже раздеться донага в присутствии Реннейра. Конечно, я была в нем уверена и знала, что он не стал бы смотреть или трогать, но собственная смелость будоражила нервы.

Такими темпами я окончательно растеряю настрой на службу и вызову гнев богини. Нет уж, хватит с меня таких потрясений! Я мысленно надавала себе затрещин и вошла в святилище.

Рамона

Все-таки хорошо, что я выбрала святилище у Извилистой. От него до дороги, по которой искатели обычно ходили в Лестру на ярмарки, было рукой подать. Если идти прямо, то скоро на пути начнут вырастать деревушки, где можно разузнать, как попасть на этот праздник Маков.

От собственной смелости и хмельного восторга захватывало дух.

Я шагала по пыльной дороге, полная самых противоречивых чувств, и солнце светило мне в спину. Не знаю сколько времени прошло, но ноги начинали ныть от усталости. Сзади высилась громада Западных гор, и было такое чувство, будто они глядят из-под седых бровей и вздыхают с укором. Ворчат: «Дурочка ты, дурочка». Но чем больше я отдалялась, тем легче становилось на душе. Наверное, так смотрит на мир новорожденный – с изумлением и растерянной улыбкой.

Кругом раскинулась степь, по правую руку – блестящее зеркало озера. Я ступила на чужую землю, туда, где наша богиня не имеет власти. Здесь заправляет коварный и безжалостный Отец всех Равнин – не вздумает ли он покарать чужачку за наглость?

Равнина…

Я не верила, что все это наяву. Казалось, сейчас открою глаза и окажусь в своей постели или в храме, у алтаря. Но воздух здесь пах совсем по-другому, дорога была ровной, из камней – только булыжники на обочине. А ветер – он гулял, не сдерживаемый мощными стенами гор.

На какое мгновение меня охватил священный трепет, даже колени подогнулись. Стало страшно от собственного безрассудства – куда я иду?

Но вот дорога пошла вверх, и вскоре слух уловил звонкий девичий смех и возбужденные голоса. Ноги сами собой замедлили ход, захотелось метнуться в ближайшие кусты и отсидеться, но я быстро напомнила себе, что вообще-то собиралась узнать, как попасть на праздник. Иначе рискую проблуждать и так ничего и не найти.

Набрав в грудь побольше воздуха, я решительно зашагала вперед. Встречу опасность лицом к лицу!

Опасностью оказалась разноцветная стайка девушек в цветочных венках. Они бойко о чем-то переговаривались и были так увлечены, что не сразу заметили идущего навстречу паренька. А когда мы все-таки поравнялись, удивленно замолчали.

Я понятия не имела, как здесь принято приветствовать друг друга, поэтому выпалила первое, что в голову пришло:

– Да хранит вас Отец Равнин, красавицы! А вы не знаете, где проходит праздник Маков? Это мне в Лестру надо?

Девчонки дружно переглянулись и взорвались смехом. Их было семеро: все ладные, румяные, с перевитыми ленточками косами. И волосы у них были светлые! Настоящие светлые волосы, почти белые! Как лен! И даже одна рыженькая – к ней я прониклась особой симпатией. Судя по тому, что одеты девицы были опрятно и нарядно, они тоже держали путь на праздник.

Одна, сложив ладошку лодочкой, наклонилась к подруге и что-то зашептала.

– Какая Лестра! Это ведь город. Мальчик, а ты что, с гор спустился? – спросила бойкая зеленоглазая красавица в ромашковом венке.

От этого вопроса я чуть не поседела. Неужели догадалась, откуда я?!

– Или из лесу вылез? – захихикала другая.

– Он такой странный, – громко прошептала третья.

– Я не здешний, – я развела руками, виновато улыбаясь.

Надо быть милой и приветливой. Я ведь исполняю роль хорошего и неприметного мальчика, так? Вспомнить бы еще, что делают и говорят парни, когда хотят очаровать девушек. Но, как назло, все полезные мысли выветрились из головы.

– Да ладно вам, что вы как змеи! – прикрикнула рыженькая. Почувствовала во мне родственную душу, видать. – Мы как раз туда направляемся. Хочешь, проводим?

– Хочу! Возьмите меня с собой!

От того пыла, с которым это было сказано, насмешницы разошлись еще пуще. Подумали, что юноша сошел с ума от радости, – один среди такого цветника! Конечно, будь на моем месте настоящий Орвин, точно лишился бы чувств и упал, красный и пылающий, что маков цвет.

– Тогда идем.

И мы двинулись в путь. Но вскоре сошли с утоптанной дороги и дальше зашагали по степи. Кожа горела от заинтересованных взглядов, шепотки за спиной раздражали, а каждый смешок я воспринимала на свой счет.

– Так можно срезать дорогу, – пояснила девушка в желтом. – Меня, кстати, Бетти зовут.

– Рад познакомиться. Я… – хотела представиться именем брата, но сразу передумала. Произошла заминка, во время которой девицы, должно быть, решили, что я слабоумный. – …меня зовут Ори.

Не знаю, откуда я взяла это имя. Просто сболтнула первое, что в голову пришло. В следующий раз нужно тщательно продумывать все детали.

– Какое странное имя, Ори, – удивилась подруга Бетти – круглощекая девица в зеленом.

– Моя мать была из далеких краев. Из очень далеких! Это она меня так назвала.

Да-да, а то как же. Ври больше, Рамона. Позорище…

– А ты что же, хочешь найти какую-нибудь девицу, чтобы затащить ее в маковое поле? – рыженькая вынырнула откуда-то слева и с любопытством заглянула мне в лицо. Сощуренные глаза смотрели хитро-хитро.

– Ну, может быть… – я не знала, что нужно отвечать. – Наверное.

Девчушки снова захихикали, одна даже рот зажала ладошкой.

– А ты хоть знаешь, ну, что надо делать?

– Знаю, – я насупилась, смутившись от пристального внимания и жарких смешков.

– Да не знает он! Вы посмотрите на этот лютик полевой. Сама невинность! – всплеснула руками Бетти, и грудь, обтянутая желтым платьем, задорно подпрыгнула.

– Он нас боится, девочки, – с серьезным лицом заключила сероглазка, что до этого молчала, только смотрела пристально.

– Ты ни разу не был на празднике?

Я вздохнула и понурила плечи.

– Если честно, не был. Меня отец не пускал! – быстро нашлась с ответом и посмотрела на насмешниц с вызовом. – А что делают на этом маковом поле?

– О-о, да ты совсем дитя, – покачала головой Бетти и подхватила меня под локоть. – Какие у тебя ручки тонкие и нежные. Ты что, не работал никогда?

– Работал! Просто я рыбак, а для этого дела силы много не требуется.

Сейчас я не лгала. Я действительно иногда ловила с отцом и Ормом форель в горных реках.

– Рыбак… рыбачонок! – прыснула Бетти.

– Рыбачишка.

– Но такой миленький! Сладкий пирожок!

Подружки загомонили, как стая сорок. Дай им волю, и за щеки трепать начнут от умиления.

– Рыбачонок надумал сегодня поймать самую жирненькую рыбешку!

Снова хохот. Да что ж это такое! Здесь все такие веселые, что ли? Искателям стоит у них поучиться радоваться жизни.

– Значит, слушай сюда, юный друг…

– Сейчас Бетти научит его плохому, – погрозила пальцем рыжая.

Но Бетти увлеченно продолжала:

– Лишиться невинности на маковом поле в эту ночь – добрый знак. Сам Отец Равнин благословит союз юноши и девушки, которые решат уединиться для… ну, для этого самого.

Горло перехватило, и я раскрыла рот, чувствуя, как щеки заливает румянец.

– Даже если родители против их брака, то после венчания на маковом поле уже ничего не смогут поделать. Потому что считается, что сам великий Отец благословил союз двух любящих сердец.

Ну, Ренн!.. Попадись только мне! Почему умолчал об этой маленькой, но важной детали? Не хотел смущать разум юной девы?

– Прекрасная традиция… – пробормотала я, пряча глаза.

– Девочки, кто идет с рыбачонком в маковое поле? – крикнула Бетти. – Занимайте очередь! Чур, я первая!

Я отшатнулась от нее так, что наступила на ногу бедной рыжуле.

– Да пошутила я, пошутила! Не пугайся.

– Правильно, нечего его пугать. Он и так, того и гляди, сбежит от нас, как заяц.

Я думала, что у меня лопнут уши, пока доберемся до места. Девчонки никак не желали оставить меня в покое, подначивали, смеялись, пытались выведать обо мне больше. Но все это было без злобы или желания уязвить. В какой-то момент мне даже стало стыдно за обман: обличье Орвина показалось им таким привлекательным, что девушки соревновались друг с другом за право шагать рядом со мной.

– Эй, смотрите! – воскликнула Бетти и ткнула пальцем. – Маки!

Впереди, за полосой выжженной солнцем травы, до самой линии горизонта – я все еще не могла привыкнуть к таким просторам – раскинулось алое море. Повинуясь дыханию ветра, оно колыхалось, словно живое.

Как красиво…

Левее расположился палаточный городок. Цветные шатры выросли посреди степи, как грибы, и я слышала отголоски музыки, возбужденный гомон и взрывы хохота.

– Гулять будут всю ночь! – Бетти ткнула меня локтем под ребра. – А тебя, рыбачок, папа не заругает?

Я пробурчала что-то неразборчивое, но, несмотря на смущение, внутри екало от предвкушения. Это будет что-то… неизвестное, но явно очень и очень хорошее. От этих мыслей даже кровь забурлила в венах.

Все оказалось совсем не страшно, зря нас пугают старейшины. Дети равнин выглядят вполне дружелюбно и умеют веселиться.

Решено! Сегодня я забуду обо всем и отдамся этому веселью, буду танцевать у костров, собирать букеты из маков и пить хмель прямо из котлов.

Ох… А если Ренн уже там?

– Чего, уже слюнки пускаешь? – хитро сощурилась рыженькая. – Сразу видно, что ты дальше своей деревни нигде не бывал.

Я согласно закивала и ускорила шаг. Меня тянуло вперед, как на аркане – будто звала сама степь.

Реннейр

В котелке над костром варили деревенский сбитень. Напиток этот, сладкий от меда и пряный от луговых трав, пришел в Лестру из восточных земель два столетия назад да так и прижился. Крепкий мужик в переднике разливал всем охочим бесплатное питье, орудуя огромным половником. Черенок его был перевязан розовой лентой с бантом, что смотрелось весьма комично в руках здоровяка. Мы расположились аккурат возле этого котла, и Варди, кося глазами, рассказывал:

– Мне нужны деньги. Много денег, серебро, золото… – наемник плеснул в себя еще один глоток хмельного пойла. – Чтобы заплатить виру за убийство, вернуться в родные земли и жить спокойно. С проклятой меткой я не могу там появляться, ведь отследят, сволочи. А снять ее не так-то просто…

Я слышал эту историю добрую сотню раз, но друг каждый раз рассказывал ее как будто впервые. Он убил какого-то важного человека, но вместо казни родственники погибшего затребовали неподъемную плату. Несколько лет Варди безуспешно искал колдуна, что избавил бы его от клейма – особой магической отметины, которая сразу выдаст Варди, ступи он на земли севера. В итоге судьба закинула его в Лестру.

– Ваш тухлый Запад не сравнится с северными островами, – Варди снисходительно ухмыльнулся, и на лице его расцвело почти мечтательное выражение. – Когда заработаю достаточно, вернусь в родные фьорды и заплачу откуп, пусть подавятся, – он смачно сплюнул. – Ты ведь никогда не видел, как горит небо зимой? Северные огни прекрасны, Зверь. Я бы все отдал, чтобы туда вернуться.

– Знаю, Варди. Я все знаю, – остановил я пьяный треп.

Это был один из редких дней, когда я мог позволить себе небольшую передышку. Лорд отбыл на свадьбу одного из вассалов, и ко мне у него пока не было поручений, значит, можно послать всех в Бездну. Тем более сегодня один из самых громких праздников – праздник Маков. Чванливые аристократы называли его развлечение для деревенщин, зато сами крестьяне и простые горожане не упускали возможности как следует развлечься.

Пронзительно гудели рожки, полыхали костры среди разноцветья, ноздри щекотали ароматы мяса и рыбы. Признаться, я поддался уговорам северянина, хотя еще лет десять назад меня не надо было тащить на аркане – сам бежал. Но в последнее время шумные увеселения не привлекали.

Увязнув в мыслях, я не сразу понял, что Варди обращается ко мне:

– Ты заметил, как на тебя поглядывает вон та девица в красном платье и с большими сиськами? Да не в ту сторону смотришь, дурень!

И правда. На меня беззастенчиво таращилась девчонка с двумя толстыми косами, оплетенными полевыми цветами. На разрумянившемся лице блуждала хмельная улыбка, в позе читалась уверенность в собственной красоте.

Поболтав в кружке напиток, я перевел взгляд на северянина.

– Да плевать.

– Что, даже не познакомишься? – косматые брови взлетели на лоб. – Ты сегодня слишком серьезен, друг мой. А между тем у нас праздник! Эти сочные девки так и хотят затащить кого-нибудь в маковое поле и порезвиться вдоволь. Неужто не используешь шанс?

За что у нас любили праздник Маков, так это за возможность поразвратничать, не опасаясь наказания. Бывало, что наутро маковые поля оказывались вытоптаны едва ли не подчистую. Вот и сегодня хмель лился рекой, молодежь обменивалась горящими взглядами, а в воздухе витало предвкушение ночных забав.

Тем временем девица с пышной грудью решила взять все в свои руки и подойти первой.

– Не желаете сплясать, господин? – чертовка сразу распознала во мне человека не самого простого рода, несмотря на одежду, больше присущую наемнику. Поправив выбившийся локон, она горделиво вскинула подбородок. Глаза под соболиными бровями хитренько блеснули.

– Нет, не желаю. Зато мой друг не против.

Переведя оскорбленный взгляд с меня на Варди, она побледнела, а северянин нарочно добавил:

– Меня называют Кровавым Волком, милашка. Рассказать, почему?

Девица сразу растеряла весь запал и попятилась:

– Н-нет, не н-надо… – А потом и вовсе припустила прочь, к толпящимся и галдящим девчонкам.

Варди рассмеялся ей вслед, а потом водрузил тяжелую ладонь мне на плечо.

– Мы с тобой это… вроде как две подружки – одна красивая, другая страшненькая, всегда вместе ходим. Ты на моем фоне выигрываешь.

Я не причислял себя к знатокам мужской красоты, но, судя по тому, что койка Варди пустовала редко, находились охотницы и за его шкурой. Правильно говорят, что на каждый товар свой купец, даже если он украшен шрамами и улыбается так, будто хочет кого-нибудь загрызть.

– Но девка знатная, все при ней! – крякнул довольно. – Зря ты ее прогнал… А ты, вообще, давно бабу-то мял? Ходишь какой-то злой и раздраженный. Если с Мейрой поссорился, за монеты тебя любая приголубит. Ты только платить успевай…

Я метнул на него свирепый взгляд, но северянин и не думал затыкаться.

– Потому что хорошие чистые девушки не для тебя, Звереныш. Хорошую ты не сможешь полюбить, так что довольствуйся продажными женщинами, заезжими артистками и развратными вдовушками.

– Вот спасибо! – я выплеснул остатки пойла на землю. Все равно оно горчило. – Ты настоящий друг.

– Обращайся. Я тебе все о любви расскажу, – кажется, Варди был доволен собственной глупой шуткой.

– Да что ты об этом знаешь? Только если речь не о любви к деньгам.

– Любовь – она вот здесь, – он шлепнул себя ладонью по широкой груди. – Уж мне-то можешь поверить.

Мы неспешно пошли вдоль шумных рядов. Здесь торговали всяким хламом, начиная от кривобокой посуды, заканчивая венками и обережными куклами. Последним приписывали самые невероятные свойства, зазывалы уверяли, что даже амулеты искателей не сравнятся с ними. Странно, что находились наивные дураки, что верили в этот бред.

В таких местах можно было не только расслабиться, но и узнать последние настроения. У отца была целая сеть осведомителей, которые подсаживались за столики в тавернах, терлись в торговых рядах, вынюхивая, выслушивая и сея нужные лорду зерна.

Часто это бывало полезно, но в последнее время я видел назревающее недовольство, обращенное в сторону Западных гор. Люди сетовали, что искатели не хотят делиться сокровищами, дерут втридорога за аренду рудников.

– Вот как перестанем им зерном платить, так поглядим, как горные крысы запоют!

– Да-да, пусть камни выращивают и жрут их. Все равно горы бесплодны, булыжники одни, – вопили надравшиеся мужики.

– Не говори, совсем страх потеряли, – поддакивала дородная тетка. – Самим есть нечего, а лорд еще прогибается перед ними!

Я хмыкнул и покачал головой. Этот сорт людей умеет только глотки драть, а когда до дела доходит, сразу поджимают хвосты.

Взгляд выхватил из праздничного разноцветья стайку молодых девушек. Они о чем-то быстро-быстро переговаривались и крутили головами, будто искали помощи или защиты. Одна из них замерла, увидев меня, а потом нерешительно отделилась от подруг.

– Господа! – она застыла в пяти шагах от нас с Варди, переступила с ноги на ногу. – Там парнишку обижают. Вмешайтесь, пожалуйста, иначе его убьют!

Ну, вот. Только пьяной потасовки мне не хватало для полного счастья. Что не поделили: кружку сбитня или девчонку?

– Господа… – залепетала она, хлопая ресницами. Кажется, сейчас расплачется. – Умоляю, помогите ему! Они прямо за лагерем, за плетнем. Там еще флажок на палке трепыхается, и кривое дерево растет.

– А что нам за это будет, крошка? – похабно подмигнул северянин. Его совсем не трогали чужие слезы. Если, конечно, к ним не прилагался мешочек звонких монет.

– Ладно, – выдохнул я и махнул рукой. – Тот парнишка потерпит, пока я за лошадью схожу?

– Эй, дружище, ты же не собираешься меня бросить? – возмущенно спросил Варди.

– Я быстро.

Не знаю, молящие глаза девушки или предчувствие сорвало меня с места и заставило оседлать Чалую и отправиться разнимать хулиганов. Просто понял, что так надо, так будет правильно.

Рамона

Эх, рано я решила расслабиться. Рано!

Окунулась в чужое веселье, забыв, кто я и откуда. Слишком громко смеялась, глядя, как зажигательно пляшут юноши и девушки у костра, и как забавляют народ артисты. А горячий хмельной напиток ударил в голову.

– Малец, можно тебя на пару слов, – ко мне подошел суровый детина в шапке набекрень.

Тревожный колокольчик зазвенел в голове, но я лишь махнула на него рукой.

– Что случилось?

– Дело важное к тебе. Отказаться не сможешь, – и доверительно подмигнул.

Я поймала встревоженный взгляд Бетти и ее подруг. Одна из них помахала головой, но, разогретая весельем и напитком, я решила – да что мне будет-то! И нетвердой походкой отправилась за ним. Он провел меж палаток, а там – я не сразу это заметила – еще шестеро человек взяли меня в кольцо.

– Тише, не рыпайся, – велел мужик в шапке.

Холодок прополз по спине, а ладони вспотели. С каждым шагом в голове становилось все яснее, и вскоре хмеля как не бывало.

Местные здоровяки оттеснили меня за плетень, где уже совсем не было народу. Их взгляды не сулили ничего хорошего.

– Что вы от меня хотите? – голос сорвался, и я впервые пожалела, что не приняла обличье Орма. Мускулистый здоровяк точно отбил бы у них желание соваться. Но что им могло понадобиться от парня, вчерашнего мальчишки?

– Малый, ты кто такой вообще? Откуда взялся? – напустился на меня высокий, но тощий парень. Его редкие светлые волосенки падали на глаза, и он все время откидывал их назад.

– Погоди, Дрын, – осадил его третий и ласково мне улыбнулся. Как-то слишком ласково. Приторно. Так, что холод внутри стал еще злее. – Мы тебя раньше не видели. Ты откуда?

– Из дер-ревни… Рыбацкой, – я сглотнула вставший в горле ком. Взгляд заметался от одной неприветливой рожи к другой.

– Врет! – взвизгнул тот, кого звали Дрыном.

– Ага, брешет, как собака, – прогудел мужик в шапке, наступая на меня. – Сразу видно – чужак. Да еще и лжец.

Ох, нет… А вдруг они догадаются, что я из искателей? Что тогда?

Я усилием воли велела себе собраться и загнать зарождающуюся панику обратно.

– Вон, глазами как по сторонам зыркает. Мелкий и шустрый, как все воришки. Признавайся, поживиться приперся?!

– Или девок бесчестить? Видели мы, как ты возле них терся.

– Нечего на наших девиц коситься, самим не хватает! – погрозил кулаком толстяк с побитой оспой лицом. – А Бетти, возле которой ты крутился, моей будет!

– А ну проваливай подобру-поздорову…

– Иначе морду начистим, мать родная не узнает!

Голоса неслись со всех сторон, остро пахло выпивкой и крепким мужицким потом, а воздух звенел от напряжения. Может, они только и искали возможность почесать кулаки, а тут такой шанс подвернулся – взгреть ушлого мальчонку!

Сразу вспомнились Красные Топоры и кровавый кошмар.

Нет, не позволю!

Я сжала руки в кулаки. Рукав соскользнул, обнажая запястья с амулетами, и взгляды мужиков тотчас прикипели к ним.

– Эй, да у него цацки!

– Это работа искателей… откуда у тебя деньги, малой? С нами поделишься?

Глаза их загорелись алчными огоньками – очень нехорошими, злыми.

Кажется, теперь меня ожидает не только избиение, но и грабеж. Куда я ввязалась? Зачем меня, сумасшедшую, сюда понесло? Думала, все будет легко и просто? Ой, как бы не так…

И теперь мне точно не поздоровится.

Я не заметила, как у одного из них оказалась в руках палка. И, видя мой испуганный взгляд, мужик ухмыльнулся, сделал шаг:

– Сейчас я выбью из тебя желание к девкам лезть. Навсегда.

Драться я не умела, но в нужные моменты дури во мне было хоть отбавляй. Стрелой я метнулась вбок и схватила увесистый камень – раздались издевательские смешки. Что им какой-то хлипкий паренек?

Но пусть только попробуют сунуться, узнают, на что я способна!

– Зачем мальчишку трогаете?

В этот момент внутри что-то перевернулось, а перед глазами поплыло.

Этот голос… Он прозвучал, как гром среди ясного неба – такой знакомый! До остановки дыхания, до искр перед глазами, до необъяснимой хмельной радости. Я обернулась рывком, и рука с зажатым камнем бессильно упала вниз.

Реннейр! Он здесь. Настоящий, не видение!

Слух не обманул меня. Каким-то невозможным чудом мы снова встретились, хоть разум твердил: «Так быть не может». Не бывает таких совпадений, оставь надежды свои глупые. И все-таки я надеялась. Пока шла сюда, пока гуляла среди палаток и костров. Взгляд скользил по чужим лицам, искал, сердце – надеялось. А сейчас я видела уверенный разворот плеч под белой рубахой, росчерк темных широких бровей и глаза на загорелом лице двумя топазами. Чистые, но холодные, как вода в горном озере.

Реннейр перекинул ногу через круп лошади и спешился. На меня, мелкого парнишку с растрепанными волосами и взгляда не кинул, а я… Смотрела бы вечно на игру натренированных мышц, на ленивую грацию опасного зверя. Да что ему толпа неотесанных деревенских мужиков? Что стадо баранов перед волком, даже если в руках у них дубинки.

– Господин, это пришлый! – прогудел тот, что хотел отбить мне охоту чужих девок лапать. Он растерял весь боевой задор и мялся на месте, не зная, куда глаза спрятать.

– Проучить решили выродка, чтоб не совался, – дерзко отвечал Дрын, тыча в мою сторону пальцем. – От чужаков этих одни беды! Мало ли что он задумал?

Мужики возмущенно забухтели, оправдываясь перед «господином», а он стоял, глядя на них свысока и скрестив на груди руки. Скука – единственное, что я прочла на его красивом лице.

– Толпой на одного смелости хватает? Не видите, он еще мальчишка, – бросил холодно, но с места не двинулся.

– Слишком наглый этот мальчик, – Дрын хмуро зыркнул на меня, перевел взгляд на Ренна. Остальные не пытались перечить, напряженно выжидая. А меня вдруг затрясло, заколотило, будто выбежала голой на мороз. Что, если Реннейр согласится и оставит меня на растерзание этих огромных и злых мужиков? Если просто развернется и уедет? Что тогда?

– Расходитесь, – тоном, не допускающим возражений, произнес Ренн. – Я не допущу рукоприкладства в праздник.

Мужики, недовольно бурча, поплелись прочь, будто волной их слизало. Я слышала ропот, и ветер донес слова: «Зверь-из-Ущелья… С ним лучше не спорить».

Еще бы. На их месте я бы тоже не рискнула.

– Ты тоже иди, парень, – равнодушно бросил Ренн и отвернулся. – Тебе здесь не рады.

Сейчас он исчезнет. Сядет на лошадь, и я больше никогда его не увижу.

Эта мысль отозвалась в душе тянущей болью, скрутила внутренности жгутом, и пока смелость не покинула меня, а он не коснулся лоснящегося конского крупа, я кинулась вперед и позвала:

– Реннейр!

Позвала так, будто вокруг меня непроходимый лес, а он единственный, кто может спасти, вывести к свету.

Ренн вздрогнул и застыл, а я дернула амулет, так, что разорванная цепочка обожгла шею болью. Чужое обличье сползло, как змеиная кожа.

– Ты?! – Глаза его округлились, брови взлетели на лоб.

– Узнал, наконец? – хмелея от радости и собственной смелости, спросила я и рассмеялась.

– Точно безумная… Что ты здесь делаешь?! – Ренн зашипел, как рассерженный кот, даже глаза блеснули похоже. Не спросил, как мне удался этот фокус, как я сюда добралась, и вообще, смотрел так, будто думал: «Оторвать ей голову сейчас или чуть позже».

– Я ведь сказала, что приду на праздник… – уже не так уверенно залепетала я.

– Как ты сюда попала? Кто тебя привел?

В голосе ни капли радости, на которую и втайне рассчитывала. Только беспокойство и досада, замешанные на изумлении.

– Открыла врата в предгорье, а по пути встретила девушек – они привели меня и рассказали…

– Что они тебе рассказали? – понизил голос Ренн так, что у меня по спине скользнула жаркая волна.

– То, что не сказал ты.

Почему-то язык не повернулся произнести, что этой ночью влюбленные пары уединяются на маковом поле, чтобы лишиться невинности и обрести благословение бога. Зато воображение подкинуло несколько до ужаса неприличных картин. Конечно, с поцелуями, на остальное фантазии не хватало.

– Тебе нечего здесь делать, – он взял лошадь под уздцы и твердым шагом приблизился ко мне. – Забирайся.

– Зачем?

– У нас вся ночь впереди. Отвезу тебя в горы, а там сама сможешь врата открыть и домой вернуться.

Спокойно и терпеливо, хотя поджилки тряслись, я произнесла:

– Ну уж нет, Ренн. Я не для того рисковала, чтобы меня позорно выперли с праздника. Я обещала прийти, и я это сделала, – уперла руки в бедра, а потом добавила: – Неужели ты все забыл?

То, как горы привели нас друг к другу. Как он спас меня, как держал на руках в студеной воде и смотрел, как на самую прекрасную из земных женщин. Забыл наш ночной разговор, наши откровения, мою смелую просьбу, свой порыв и волшебный поцелуй, о котором я грежу ночами.

Взгляд льдисто-синих глаз стал еще холодней.

– У меня есть веревка. Длинная. Крепкая, – каждое слово прибивало к земле, лишало воздуха, и я лишь крепче стискивала зубы. – Свяжу тебя, закину на лошадь и отвезу туда, откуда ты пришла.

Лестриец сделал шаг ко мне, я – от него.

– Не надо!

– Тогда садись на лошадь по-хорошему. Или ты не умеешь? Тогда, может, подсадить? – он протянул руки, а я вдруг представила, что этот человек просто захотел меня обнять.

Может же быть такое?

Нет, Рамона. Хватит мечтать. В горах все было по-другому, а здесь – чужая земля, чужие порядки. Реннейр может выдать меня собратьям, и они наверняка посчитают меня лазутчицей.

Но глупое сердце шептало: «Он на это не способен».

И я сделала то, о чем, возможно, пожалею. Вдохнула поглубже и преодолела разделяющие нас шаги.

Один, два, три… И закончился воздух.

Его руки оказались по обе стороны от моей талии. Сомкнулись на ней, как стальные тиски. И когда я коснулась плеча, он вдруг вздрогнул. Втянул воздух прерывисто.

А меня окатило жаром – он пылал. Такой горячий.

– Чего ты добиваешься, дочь гор? – выдохнул Ренн мне в волосы, но на лошадь не закинул, как грозился. – Преследуешь меня во снах, теперь еще и наяву…

– Во снах? – откровение было так неожиданно, что я поперхнулась воздухом. – Я тебе снилась?

– И не раз.

Кожа под ладонью обжигала. Он был так близко… Слишком близко для того, чтобы я могла думать трезво. В вырезе рубашки, как раз на уровне моего лица, виднелась широкая грудь, тяжело вздымались пласты могучих мышц, а на шее быстро-быстро пульсировала жилка.

Провести бы по ней пальцем…

«Ох, Рамона, – посетовал здравый смысл, – совсем оголодала без мужской ласки? Сама набросишься?»

На губах расцвел его вкус, чувствительная кожа шеи загорелась в тех местах, которых касалась жесткая щетина. Возможно, для него это ничего не значит. Возможно, он просто поддался порыву. Но для меня это было ценнее самого дорогого самоцвета.

– Я вспоминала…

Слова замерли где-то в горле. Один миг – и я в седле.

– Я никуда не поеду!

В крови взыграло врожденное упрямство. А лестриец пусть думает, что угодно!

– Я тебя не спрашиваю, – и подтянул стремена – как раз под мою ногу.

– Не смотри на меня, как на маленькую девочку, Реннейр. Я сама отвечаю за свои поступки.

– О, поверь, я смотрю на тебя, не как на маленькую девочку, а как на вполне себе зрелую женщину.

Мне показалось, или он сказал это со злостью? С каким-то отчаяньем дернул ремешок на седле и шумно выдохнул.

– Считай, что я о тебе забочусь. Это для твоего же блага.

– Почему каждый считает, что знает лучше, что для моего блага, а что нет?

Еще один учитель жизни на мою голову! Разве это справедливо?

Я завертелась, думая, как безболезненно соскользнуть с лошади, но вместо этого лишь потеряла ботинок. Реннейр вздохнул так, будто я и впрямь была непослушным ребенком, наклонился за ним и другой рукой взял меня за лодыжку – обуть.

– Признаться, я даже немного растерялся, когда тебя увидел, – от твердых мужских пальцев под кожей разбежались мелкие молнии – это было неожиданно, почти больно, но так… хорошо. Злость и обида улетучились вмиг, будто ветер слизал.

Мы столкнулись взглядами. Мой – удивленный, и его – стальной, непоколебимый.

– Пора это заканчивать. Ты не должна так рисковать, Мона. А если бы я тебя не встретил? Тебя могли обидеть, люди здесь не самые добрые, – продолжил твердо, а потом вдруг темные брови взлетели на лоб: – У тебя кровь? – голос стал глуше, и подушечка большого пальца проскользила по косточке, пачкаясь алым. – Откуда?

И снова провел по коже, рядом, чтобы не тревожить ранку. В отличие от голоса, прикосновение было таким бережным, ласковым. Хотелось, чтобы он не останавливался.

– Натерла… наверное… – во рту пересохло, и я смочила губы языком. А Ренн вдруг нахмурился и почему-то отвел глаза.

– Болит?

У меня никто никогда не интересовался, болят ли ноги от многочасовых блужданий по горным тропам, а он спросил. И от этого простого проявления заботы внутри стало тепло.

– Нет… совсем нет. Ни капли.

Не говоря ни слова, Реннейр снял с пояса флягу. Вода обожгла лодыжку, но я даже не поморщилась.

– Спасибо, – и наклонилась, чтобы коснуться руки, которой он все еще удерживал мою стопу.

Волосы водопадом соскользнули вниз, к его лицу. Погладили щеку. А Ренн вдруг на миг опустил веки, будто это могло показаться ему приятным.

– Я не хочу уходить так быстро, – произнесла умоляющим шепотом, когда наваждение развеялось, а на лицо лестрийца вернулось прежнее непреклонное выражение. – Я давно мечтала спуститься на равнину. Я еще не все видела. Ну пожа-алуйста. Не будь таким злым, Ренн. Я никому не помешаю, – и пробубнила себе под нос: – Вообще-то я не к тебе пришла, не тебе меня и гнать.

Он посмотрел на меня, сузив глаза.

Раскусил. Как пить дать раскусил!

– Что ты планировала увидеть на этом празднике, святая простота? Скоро здесь может развернуться зрелище, не предназначенное для невинных девичьих глаз.

– Так мы можем уехать отсюда! У нас и лошадь как раз имеется, – я похлопала чалую красавицу по крупу, на что она отозвалась недовольным фырканьем.

Сраженный моей наглостью, Ренн приподнял бровь, а потом вдруг усмехнулся.

– Ты ведь не хочешь прогонять меня. Верно?

Ну же, лестриец, отвечай! Ты только с виду суровый. Лучше погляди, какая красота кругом, какой вечер, и воздух полнится дурманным ароматом цветов. Пить бы его жадными глотками, только одной грустно. И пусто.

– Если бы ты и правда собирался выдворить меня обратно, ты бы со мной не церемонился. Не убеждал, не… – в горле мгновенно стало сухо. – …не гладил мою ногу. Ты ведь хочешь, чтобы я осталась.

Он не отвечал, только пальцы по-прежнему обжигали кожу.

– Какая же ты…

– Упрямая? – спросила, чувствуя, что лед его тает.

– Ага, – он усмехнулся и взглянул на меня снизу вверх.

– Как горная коза?

– Хуже, Рамона. Намного хуже!

Реннейр

Она смотрела на меня лучистыми янтарными глазами и улыбалась – робко, будто боялась, что я и правда ее прогоню. А я бы сделал это. Собирался. Решимости было хоть отбавляй! Когда я увидел вместо молодого парнишки Каменную жрицу, у меня даже язык прилип к нёбу и бросило в пот. Проклятая магия искателей, чтоб ее! А потом на смену удивлению пришла жгучая тревога.

Куда она полезла? Вот неугомонная упрямица!

И я злился – на ее присутствие, на свою нерешительность, на те дурацкие сны, что являлись под покровом ночи. Злился, пока не увидел эту проклятую ранку на нежной девичьей лодыжке, и что-то дрогнуло внутри.

Такая чистая, доверчивая, неиспорченная. И нежное касание, и запах ее волос – медовый с легкой горчинкой – ударили прямо в сердце. Как стрелой. Насквозь. Разорвали сердце на кровоточащие ошметки и бросили подыхать в муках.

– Что мне с тобой делать?

Она пожала плечами.

– Смириться.

Н-да, дожил. Зверем-из-Ущелья собралась командовать девица! Что ж, пока не поздно, надо брать все в свои руки. Уверен, Рамона потом мне спасибо скажет, что не дал ей натворить глупостей. Только вот от мысли, что придется отправить ее обратно в горы, стало паршиво.

– Если тебе так неймется, я отведу тебя подальше отсюда. В безлюдное место, там полюбуешься маками. А по дороге расскажешь, как тебе удалось провернуть маскарад и побег. Только потом сразу домой!

Ага, конечно. Если только я смогу отпустить ее.

Жрица улыбнулась – победно и солнечно. Вот лиса… Мое личное несчастье и западня.

Я взял кобылу под уздцы – отправлюсь пешком, потому что езда в одном седле обещает вполне предсказуемые последствия. От одной мысли о том, что ее бедра будут тесно прижиматься ко мне, бросило в пот. И как теперь избавиться от этой картины?

Чалая, противная ревнивица, вздумала показать характер и тронулась с места только после того, как я хлопнул ее по крупу.

– Не очень-то она тебя слушает, – девчонка усмехнулась, сверкнув белыми зубами, и тут же отвела взгляд в сторону. Поправила выбившиеся волосы – так изящно, легко. Засмотреться можно. Даже такое простое действие было пронизано грацией и женственностью.

– Чалая ревнует. Все женщины одинаковые, даже если это лошади.

– Я – не все. Я никого не ревновала.

Я только хмыкнул.

Рамона расправила спину и подняла глаза к небу. Мысли ее бродили далеко, я это чувствовал и страстно хотел понять, что творится в ее хорошенькой рыжей головке. Разговор, сначала неуклюжий, потек плавней. Поразительно находчивая и безрассудно смелая – интересно, есть ли еще искатели, подобные ей? Думаю, вряд ли.

День клонился к закату. Лагерь отдалялся – музыка и людские голоса давно уже смолкли, и мы остались в полном одиночестве. Оно было приятным, как дождь после изнурительного пекла. В том, что Рамона была рядом, на моей лошади, что говорила со мной, было что-то правильное. Да-да, правильное и естественное, уютное даже, несмотря на абсурдность нашего положения.

Как будто так и было задумано – она со мной. Или я с ней.

– Наши считают детей равнин едва ли не варварами, – Рамона усмехнулась и поерзала в седле. – Но у нас сохранились такие дикие традиции… Ренн, ты слышал что-нибудь о Коридоре Воли?

– Что это?

Она набрала в грудь побольше воздуха и заговорила:

– Я ни разу не видела это вживую, но мне рассказывали. Если родственники против брака молодых, то жених может попросить у отца девушки испытание Коридором Воли. – Рамона передернула плечами, будто ей внезапно стало холодно. – Испытание очень тяжелое и часто заканчивающееся смертью. Если отец соглашается, а он может и отказать, кстати, три десятка мужчин встают живым коридором, в конце которого ждет невеста. Парень должен пройти этот коридор, но…

– Но его могут убить.

Рамона кивнула.

– Сначала его испытывают палками. Потом камнями. А если он не падает, не поворачивает назад и не бросается бежать, то в конце его ждет металл. Я читала, что беднягу-влюбленного сначала бьют дубинками, потом швыряют в него камни, а после пытаются ранить ножами. Он может уворачиваться или отнимать оружие, но ни в коем случае не бежать – иначе испытание будет считаться проваленным!

Она выглядела раздосадованной. Задумчиво грызла губу, глядя за горизонт, и ветер вздымал огненные волоски вокруг головы. Густые локоны вились вдоль спины и спускались ниже поясницы.

Словно королева осени – вдруг подумалось мне. Той осени, которая наступает вслед за удушливой летней жарой. Осени, когда до слякоти и мороза еще далеко, когда деревья утопают в золоте и багрянце. И солнце ласкает, но не жжет.

Глупое сентиментальное сравнение, и все же… Она так похожа – с невероятными глазами цвета смолы или зрелого меда и ярко-рыжими волосами, с этой белой кожей, тронутой нежным румянцем, и алыми, как ягоды брусники, губами. И, если присмотреться внимательно, если наклониться к самому ее лицу, можно заметить несколько золотистых пятнышек на носу и на скулах.

Девушка-осень. Девушка-жрица, отданная в услужение бессмертной богине.

– Убийства ведь противны вашей натуре, – сказал, только чтобы не молчать.

– Да… но в этом случае это убийством не считается, – ответила она торопливо.

Было заметно, что Рамона смущена и запуталась. Тонкие пальцы сжимали луку седла.

– Удивительная двойственность, – я усмехнулся. – Убийство – не убийство.

Она не ответила. Только глубоко задумалась, и взгляд ее стал серьезнее некуда. А потом, когда молчание стало просто невыносимым и напряжение между нами грозило разлететься на осколки и изрезать обоих, спросила:

– Все еще считаешь, что за любовь умирают только дураки?

– Хочешь поговорить о любви? – произнес раздельно и медленно, не сводя с нее глаз.

– А почему бы и нет? Чем не тема для разговора? – нарочито беззаботно продолжила Мона и снова поерзала. – Помню, тогда, у костра…

– Я тоже помню, что было у костра.

И глаза ее расширенные помню, и тени от огня на лице, и просьбу, и ту мучительно длинную, бесконечную ночь, когда был вынужден смотреть на нее спящую. Смотреть и запрещать себе ее трогать.

Кошмар наяву.

А еще отчетливо помнил тот единственный сумасшедший поцелуй, который я себе позволил. Ее мягкость и податливость, свое нетерпение. Потом корил себя за то, что переступил черту, но какая-то часть меня ликовала и требовала повторения.

И вот Рамона снова рядом – только руку протяни. Огладь лодыжку, ногу, затянутую в мальчишечьи штаны – вопиюще непристойно. Сама того не зная, жрица играет с огнем.

Или знает и делает это нарочно.

А я… Порой казалось, что влечение усиливает проклятый браслет. Как будто извне приходят мысли увлечь, соблазнить, сделать союзницей среди искателей и узнать все тайны, какие только можно. И амулет начинает чуть слышно пульсировать, точно обвивший запястье змей. Силы воли хватало, чтобы задавить его, но все равно это было слишком опасно. В первую очередь для Рамоны.

Но так трудно отказаться от искушения, когда оно само идет в руки.

– Туда, куда я тебя веду, народ редко забирается, – произнес я через время. – Все поле будет твоим, жрица. И все маки. Можешь собрать букет или засушить на память.

Она хмыкнула.

– Звучит волшебно! Может, пришпорить твою кобылу? Плетется слишком медленно.

– Если ни разу не летала головой вперед, то пожалуйста. Чалая терпит тебя только потому, что я рядом.

Мы миновали молодую рощицу, перебрались через ручей и вышли к полю – словно необъятное море, оно простиралось до самого горизонта. Ветер набегами колыхал алые волны, трепал волосы Рамоны и подол ее широкой рубахи. Жрица довольно рассмеялась, протянула руку к солнцу, будто пытаясь ухватить раскаленный докрасна шар.

– Ренн… – донесся завороженный голос. – Это так красиво.

Я остановил Чалую:

– Спускайся. Не бойся, я тебя поймаю.

Перекинув ногу через лошадиный круп, она соскользнула прямо мне в руки и прижалась всем телом. Задрожала, как маковый лепесток на ветру.

Я вовсе не собирался ее обнимать, но… Ладони приклеились к тонкой талии. Я помедлил, всматриваясь в глубину невозможных глаз – сейчас их оттенок напоминал цвет выдержанного медового напитка. Убрал медную прядку, соскользнувшую на лоб.

Рамона глядела с предвкушением и легким страхом, словно человек, который стоит на пороге закрытой двери, пока не зная, что ждет за ней. Она казалась такой хрупкой в моих объятьях, сожми сильней – и сломаешь. Это сбивало с толку и обезоруживало, так, что я, никогда не отличавшийся щепетильностью с женщинами, не знал, что делать. Точнее, знал, но сопротивлялся из последних сил.

Благородный и упрямый дурак? Наверное.

Раньше все казалось таким простым, а с ее появлением вдруг стало сложным.

Держа это нежное наивное создание в объятиях, я думал о том, что треклятый браслет сжимает, плавит кожу, врастает отравленными шипами мне в вены. И выродок Ренн, самый настоящий Зверь, мог бы приволочь Каменную жрицу за волосы к отцу и бросить в железную клетку. Пригрозить, пытать, сломать, заставить выдать все слабые места, все тайны Антрима.

Использовать ее как орудие, как ключ к Скальному городу. Или как сосуд для дитя из пророчества, в которое так верит лорд Брейгар.

В награду за верную службу отец даровал бы мне землю и титул. И Рамону я бы взял как награду – в свое абсолютное владение, и даже Матерь Гор мне бы не помешала.

О да, именно так бы и поступил Зверь-из-Ущелья. Вымесок с порченой кровью.

Я думал обо всем этом и свирепел. Сжимал челюсти так сильно, что в любой миг готов был услышать хруст собственных зубов. Слава Отцу всех Равнин, она ничего не заметила! Мягко вывернулась из моих рук.

– Догоняй! – и бросилась прочь.

– Рамона! – я ухватил лишь воздух, а она, смеясь, с разбегу влетела в алое море. Окунулась в его неспокойные волны.

– Прости, не слышу! – и залилась легким счастливым смехом.

Маки обвивали ее ноги, тянулись стеблями, будто цепкими руками. Целовали губами-лепестками, будто сотни любовников. Рамона касалась руками головок, и те, мелко дрожа и впитывая в себя лучи догорающего солнца, мерцали таинственным багровым светом. Воздух тут же наполнился сладким ароматом, а поле…

Оно горело.

Пылало тысячью огней, как и я сам.

Дочь гор, вросшая корнями в седые Западные скалы, смотрелась на удивление гармонично здесь, на земле. Она словно сливалась воедино с этим полем, со степью, была на своем месте, как частица мозаики, потерянная когда-то и сейчас возвращенная.

Не в силах противостоять дурманному притяжению, я пошел к ней – ее жар звал, манил, обещал. И, когда до горной девы осталась дюжина шагов, замер, лишенный воздуха и способности думать.

– Мне кажется, будто много жизней назад со мной это уже происходило, – Рамона водила ладонями над огненными волнами, словно желая зачерпнуть горсть красно-оранжевых лепестков. – Такое единение… это странно. Непостижимо. Не думала, что на равнине мне будет так хорошо.

Она подняла глаза, и в свете умирающего солнца показалось – они горят спокойным рыжим пламенем. В этот миг она мало походила на земную женщину, скорее, на богиню из старых легенд.

Алое солнце стекало по плечам, обволакивало мягким бархатом. Она повернулась лицом ко мне, спиной к закату – темный, четко обрисованный силуэт на фоне меняющегося неба. И, когда подняла голову, последние золотые лучи короной вспыхнули в волосах.

Думаю, я мог бы стать художником. В другой жизни, ведь в этой я избрал более грязный и прозаичный путь. Даже странно, что со времен далекого детства, когда я часами мог сидеть на скальном карнизе над пропастью и смотреть, как солнце спускается в ущелье, у меня сохранилась способность видеть красоту. А это была именно она.

Рамона

Он смотрел на меня так странно, как будто хотел запечатлеть в памяти каждую черточку. В груди что-то переворачивалось от этого взгляда. Горело, сжимало, ныло. И боль эта была сладкой и тягучей, как мед.

– Спасибо, – выпалила я, сама не зная, за что благодарю. – Спасибо тебе, Ренн. Без тебя на равнинах было бы пусто.

Желваки на щеках дернулись, и он отвел взгляд. Посмотрел куда-то поверх моей макушки.

– Я просил тебя выбросить из головы девичьи глупости.

– Прости, что я не такая зануда, как ты.

– Тебя, видно, в детстве не шлепали, – Ренн сузил глаза и посмотрел так, будто хотел исправить это досадное упущение и отходить меня хворостиной как следует.

– Ошибаешься! Меня пороли розгами. Но, как видишь, все без толку.

– Сочувствую твоему отцу, хотя он тот еще… – он хотел выдать какую-то колкость, но в последний момент передумал.

Вместо этого сорвал маковый цветок и шагнул ко мне. Отвел прядь волос и воткнул стебель за ухо, как самое изящное из украшений. Пальцы скользнули по чувствительной коже у виска, огладили подбородок – так властно, по-хозяйски.

– И зачем только ты отдана Матери Гор? – в голосе прозвучала глухая тоска, а у меня от его слов ком подкатил к горлу. – Разве это справедливо, такую… – Ренн медленно окинул меня взглядом снизу доверху, а после тряхнул головой, будто пытаясь избавиться от наваждения.

– Я думаю об этом каждый день. И о том, что, возможно, наша встреча – это божественный промысел.

Я что-то говорила, сама не помню, что. Сбивчиво, быстро. Пока не ускользнула ниточка мысли, а Реннейр слушал с неподвижным лицом, только сжимал мое плечо с каждым мгновением все крепче. И я замечала, как он время от времени бросал взгляды на свою правую руку.

– Что с тобой? Почему ты так смотришь и молчишь? – спросила шепотом, будто нас могли подслушать.

Грудь его вздымалась от тяжелого дыхания. Он глядел на меня, не отрываясь и почти не мигая.

– Что-то не так? – сдерживая дрожь в голосе, спросила я.

Может, я просто чего-то не понимаю?

Ренн шумно выдохнул, а потом, пока я не успела опомниться, обхватил за талию и легко, как пушинку, опустил в маковые волны.

Реннейр

– Ренн?.. – шепнула она испуганно и уперлась ладонями в плечи.

– Тс-с, – прижал палец к губам, ощущая их теплую мягкость.

Боги, что со мной творится? Не хотел ведь поддаваться, а сам…

Взгляд янтарных глаз метался по моему лицу, изучая. И я скользнул носом по шее, вдыхая полной грудью дурманный аромат.

Сладкая. Какая же она сладкая… Мне бы только попробовать, мне это необходимо, как воздух. Иначе просто сдохну. Это наваждение утянет меня в бездну, и там я пропаду.

Да и плевать.

Я задержался у виска, коснулся губами бьющейся жилки – сладкий аромат кожи, смешанный с ароматом девичьих волос, ударил в ноздри. Снес голову. Внутри что-то лопнуло, и я, сгребя непослушными пальцами ткань на девичьей пояснице, крепче прижал ее к себе.

– Как вкусно ты пахнешь, – пробормотал, зарываясь лицом в волосы.

Лугом после дождя – влажным, полынным, терпким.

Медом – сладким, тающим на языке.

…и женщиной. Неискушенной, но такой желанной.

Пусть знает, чем может обернуться ее безрассудство. Я не зеленый юнец, который даже подойти боится и лишь вздыхает в углу. Я не могу вечно играть в благородство, я всегда брал то, что хотел.

С силой, с болезненной злостью стиснул талию, скользнул по бедру ладонью.

Пригубил ее кожу – солоноватую. Прикусил там, где бешено стучал пульс. Хотелось сильнее сжать зубы, съесть ее всю.

Искры по спине, по животу – когда она охнула и прогнулась сильней. Запрокинула голову, подставляя шею. Хрупкую, белую, с маленькой родинкой у горла.

Еще немного, и прощай, самоконтроль.

Сегодня день особенный, и ночь – тоже. Сегодня на равнину спустился Отец, жадный до любви и удовольствий. А еще у меня давно никого не было, тело звенело от напряжения, как струна. Хорошо, что на ней эти дурацкие штаны, а не юбка… Иначе задрал бы, добрался до нежной кожи.

И о чем, демоны меня раздери, я думаю?

Может, это все маки? Их проклятая пыльца туманит разум. Да, точно, это они всему виной! Или браслет…

А Рамона, она ведь совсем невинна. Поцелуй – единственное, что можно с ней позволить. И даже этого слишком много. Просто невообразимо.

– Ренн…

Звук моего имени из ее уст – как музыка. И хочется уложить на спину, зацеловать до смерти, разделить эту колдовскую ночь, а там гори все синим пламенем!

Но нельзя, нельзя! Она – дитя другого народа, служительница божественного культа, ее тело, сосуд первородной магии, не должен осквернять касаниями никто из мужчин.

Умом я это понимал. Но только сильней распалялось воображение, рисовало жаркие картины перед глазами, и я не мог напиться ее ароматом, вкусом ее кожи. Я буду просто мерзавцем, если продолжу: нырну жадными руками под рубашку, опрокину на ложе из маков и сделаю своей. А потом не смогу простить себя за слабость.

Но она задрожала, выдохнула шумно. Потянулась всем телом, прижимаясь ко мне грудью, и я почувствовал девичьи пальцы в волосах.

– Хватит… – прошептал, утыкаясь в ямку между ключицами. – Хватит.

Хватит? Да неужели! Кто-то свыше смеялся над моими попытками уговорить себя остановиться. Сдавив плечи Рамоны, раскрасневшейся и не совсем понимающей, что происходит, я уложил жрицу на землю. Примял стебли маков – цветы легли, образуя корону из лепестков вокруг ее головы.

Навис над ней, опираясь на руки.

Она смотрела снизу вверх, широко распахнув глаза. Медленно, боясь напугать ее напором, я опустился и попробовал ее губы на вкус. Мед, солнце, терпкие горные травы и нотка дикой малины – такие же, как я запомнил.

Сегодня все будет нежнее.

– Жрицей может быть только невинная дева, верно? – кровь стучала в голове, и с каждым толчком по венам разливался жидкий огонь.

– Кажется, поцелуи не в счет…

Рамона

– Поцелуи могут быть разными.

Краснота моих щек могла поспорить с цветом этих проклятых маков. Хотелось его прикосновений… везде. Кожа горела. Плавилась под тканью сорочки. Отец Равнин и Матерь Гор, пожалуйста, образумьте меня!

Нас обоих.

Или окончательно махните рукой и отвернитесь. Сделайте вид, что ослепли.

Я нерешительно протянула руку и кончиками пальцев пробежалась по его щеке, запустила руку в волосы. Перебирала короткие смоляные пряди, а Ренн прикрыл глаза и задержал дыхание. И тогда другой рукой я коснулась его груди – там, где билось сердце. Хотелось бы мне в нем поселиться, чтобы не забывал, чтобы помнил.

Он снова подался ко мне, прикусил кожу на шее, спустился к ключицам. Губы прокладывали дорожку все ниже и ниже, и я завозилась, вытянулась в струну. Ткань рубашки разделяла нас, но я чувствовала его так, будто между нами не осталось преград. Удовольствие было ослепительным, перед глазами заплясали цветные пятна, а живот свело подступающей судорогой.

Неужели, думалось мне, эти чувства могут быть чем-то плохим? Кто-то может это осуждать и называть грязью? Когда людей настолько тянет друг к другу, что забываются все традиции и стены, возведенные между нашими народами.

Я выдохнула имя Ренна, одновременно притягивая к себе, заставляя лечь и придавить своей тяжестью. Обвила ногами, дрожа, нашла его губы, когда горячая мужская ладонь уже забиралась под рубаху.

– Бо-оги… ты меня с ума сведешь…

Мы сплелись и целовались, целовались, целовались, пока губам не стало больно. Я утратила всякую осторожность, здравомыслие растворилось под напором бесконтрольного, неведомого прежде чувства. Меня трясло, колотило, будто меня швыряли изо льда в кипяток и обратно.

И вдруг он замер. Нахмурился, а потом резко вскинул голову и посмотрел куда-то поверх макового поля.

– Лежи, – произнес хрипло.

Отсчитав несколько ударов сердца, я спросила:

– Что там? – и крепче вцепилась в рубашку, боясь, что сейчас все закончится, а у меня внутри все болит и ноет от напряжения.

Мне хотелось больше. Намного больше, чем мы могли дать друг другу.

Реннейр выглядел недовольным. Ругнулся тихонько. Любопытство взяло верх, и я аккуратно приподнялась.

– И здесь от них покоя нет, – заметил он.

Ветер донес приглушенные голоса: по краю поля медленно шли двое – женщина и мужчина с ребенком на руках. Они были далеко, но в фигуре этого мужчины мелькнуло что-то неуловимо знакомое. Сердце встрепенулось и пропустило удар.

Мы подождали, пока пара скроется из виду, но и настрой, и смелость, были уже потеряны. Шумно выдохнув, Ренн отер лицо ладонями и сел, поджав под себя ноги. Когда наши взгляды встретились, я не выдержала, отвела глаза.

– Наверное, тебе стоит поблагодарить их. Потому что иначе ты бы ушла отсюда далеко не невинной, – заключил он таким тоном, что мне одновременно захотелось сгореть со стыда и расхохотаться.

Рамона

Ночь укутала нас чернильным пледом. Мерно раскачивались тугие головки маков, трава щекотала кожу, вверху таинственно мерцали созвездия – сегодня особенно яркие, а подо мной, в самом сердце земли, раздавался гулкий раскатистый пульс. Поразительно, я чувствовала это даже здесь, а не в горах, как привыкла.

Мы пробыли на поле еще немного, а после засобирались. После заката похолодало: мать-природа уже взяла курс на осень. Степь погрузилась в сон, и было слышно, как шуршат полевки в густой траве.

Кобыла мирно щипала траву. Услышав наши шаги, покосилась на меня с подозрением.

– Теперь ты с чистой совестью можешь вытурить меня обратно в горы.

Реннейр посмотрел искоса, и выражение его лица было каким-то странным. Мне вдруг захотелось шутить и смеяться – сказывались напряженные нервы. И до боли не хотелось уходить. Если бы Ренн попросил остаться, если бы…

Я понимала, что этого не будет. Его воля куда крепче моей, а то, что он едва не сорвался… что ж, и такое бывает. Но внутри болезненно тянуло и скреблось чувство незавершенности и пустоты, хотелось вырвать сердце, чтобы прекратить это.

Сделаем вид, что просто прогуливаемся?

Вот же… чурбан бесчувственный! Ух, сжать бы кулаки и затопать ногами, как ребенок, требующий игрушку. Но Ренн – не игрушка и не моя собственность, я не могу потребовать у него любить меня.

Крепкие ладони сомкнулись на талии, злость вспыхнула и сгорела от этого прикосновения, а потом он поднялся на лошадь сам, прижавшись ко мне сзади. С каждым шагом я могла чувствовать его всего: движение мышц под кожей, дыхание у себя за спиной, трение одежды об одежду. Щеки горели, но я беззастенчиво откинулась назад, касаясь его плеча затылком и впитывая в себя это наслаждение. Больше всего на свете хотелось остановить время, но Каменные жрицы не обладали этим даром.

Иногда Ренн наклонялся и зарывался лицом в волосы, вдыхая их аромат, царапал щетиной нежную кожу шеи, а я едва сдерживала стон и кусала губы чуть ли не до крови, желая, чтобы он обласкал и их тоже. Прочитав эти порочные мысли, лестриец развернул мой подбородок к себе и медленно, чувственно, глубоко поцеловал. Да так, что я забыла о том, где нахожусь.

– Значит, вот как ты заботишься о моей невинности? – прошептала, когда мы оторвались друг от друга.

– Попробовав тебя раз, оторваться почти невозможно.

Показалось, что в голосе скользнули рассерженные нотки, только на кого он злился больше? На меня или все-таки на себя?

А дорога неумолимо вела нас в горы.

Мы проезжали мимо одиноких костров. Люди сидели полукругом, слушая напевы менестрелей. В музыке этой было что-то щемяще нежное, тоскливое, затрагивающее самые потаенные душевные струны. Один раз мы даже остановились и испробовали пряного ежевичного вина. Потом стояли, обнявшись, и слушали грустную песнь белобородого старца. Огонь плясал по морщинистому, но такому одухотворенному лицу, что этот сын равнины казался древним божеством, сошедшим с небес.

Мне нравилось делать вид, что я своя среди этих людей, да и никто не обращал внимания на мой странный наряд.

– Тебе хорошо? – спросил Ренн вполголоса, обнимая меня за талию и притягивая к себе. Жаркое дыхание опалило висок, рождая стайку мурашек.

– Очень. Спасибо тебе.

Мне и правда было хорошо. Казалось, сейчас оторвусь от земли и взлечу прямо к звездам. Вино было совсем легким, но голову наполнил приятный туман.

– И скажу еще раз, ты вовсе не Зверь.

Он лишь усмехнулся.

Нет, ну правда ведь! Может, Реннейр и беспощаден с врагами, но со мной проявлял чудеса деликатности. Про таких, как он, бастардов, у нас говорили только шепотом. Считали порченой кровью, полными врожденного порока и скверны. И это было в высшей степени несправедливо. Какая разница, кем и от кого человек родился? Главное то, кем он стал.

Наверное, я задремала, когда мы ехали на лошади. Откинулась ему на грудь и, пригревшись, провалилась в мягкое забытье. Я словно качалась в гамаке, лениво жмурясь от солнца, а свежее дыхание ветра холодило лицо.

– Мы на месте, – голос Ренна вырвал из сна, и я, проморгавшись, увидела темные громадины гор. Услышала нестройный гул голосов из-под земли – они радовались, встречая заплутавшее дитя. И дрожь ветвей, как будто кто-то со всей силы потряс дерево.

Переплетя наши пальцы, лестриец повел меня вперед, и мне до боли захотелось повернуть обратно.

– Мы ведь больше не увидимся?

Я уставилась на четко обрисованный профиль, белеющий в свете луны. Реннейр взял мое лицо в ладони и долго разглядывал, поглаживая большими пальцами скулы.

Подспудно я ожидала, что Ренн меня разубедит, но его взгляд… Он говорил громче любых слов, и от этого сердце истекало кровью, а воля ломалась и плавилась.

– Ты дочь гор, Рамона. А мне… – он поморщился, словно от боли. – …мне совсем нечего тебе дать.

Я хотела было возразить, что ничего и не прошу, что мне хватит одной любви, но вдруг вспомнила его слова. Воин готов умереть ради долга и чести господина, а любовь… Для таких, как Зверь-из-Ущелья, это лишь досадная помеха. Если я сейчас расплачусь и брошусь ему на грудь, он запомнит меня не как что-то неуловимое, недосягаемое, а как надоедливый репей. Девчонку, что путается под ногами и отвлекает от важной цели.

Какой бы легкомысленной и эгоистичной я ни была, я тоже не смогу прямо сейчас все бросить, сбежать и поселиться где-то близ Лестры. Не смогу повесить на Ренна ответственность за свою жизнь. Но как же это больно, больно, больно! Только познав невесомое хрупкое чувство, успев свыкнуться с ним, добровольно от него отказаться. И все же надежда на что-то непонятное еще билась в груди.

Печальные мысли прервал шорох чужих шагов. Ренн плотнее прижал меня к себе, и мы застыли в тени старой лещины. Мужские ладони обжигали, казалось, рубашка в этих местах пылает.

Тревога заставила оглянуться. Я сощурилась и разглядела сквозь листву фигуру человека – он торопился к горам. Незнакомец кутался в плащ с капюшоном, но я готова была поклясться, что именно этот человек был сегодня в компании женщины и ребенка! Но что тогда получается… Нет-нет, эта мысль слишком абсурдна.

– Похоже, не только ты любишь нарушать правила, – заметил Реннейр вполголоса.

Неужели Ренн тоже догадался, что кто-то из моих собратьев рискнул посетить праздник Маков? Ох, лишь бы не столкнуться с ним лицом к лицу. И все-таки… кто это был? Наверное, при свете дня он послушный житель Антрима, а вот по ночам – в голове закружился вихрь цветных картинок – ходит к незнакомке из Лестры. Эта тайна загадочным образом нас роднит.

– Правила написаны сотни лет назад, – я мягко выбралась из мужских объятий. Незачем затягивать, только муку продлевать.

– Но именно они помогали вашему народу выжить.

Пожалуй, Реннейр прав. У него вообще больше здравомыслия, чем у меня.

Я коснулась плеча, сдвигая браслеты на место, вновь надевая очелье. А ведь на равнине оно меня не беспокоило, кровавый камень не нагревался, и никто не пытался поживиться моими эмоциями и силами. Тогда, набрав в грудь побольше воздуха, я сунула руку в карман.

– Вот, возьми… – протянула кристалл авентина, закованный в серебро. Бархатно-синий, как летнее небо ночью. Внутри, если долго всматриваться, можно было увидеть россыпь мигающих звезд и неспешно плывущие облака. Конечно, мне говорили: ты все выдумываешь, но я точно знала, что они есть.

Я зачаровала самоцвет накануне своей дерзкой вылазки. Просила Матерь Гор наделить камень такой мощной защитой, чтобы ни стрела не достала, ни нож, ни меч. Пела особую песнь, плела голосом заклинание, чувствуя, как болят кончики пальцев от выплеска Дара. Этот авентин – особый. Каждому искателю известно, что работать он будет, лишь когда подарен от сердца, с искренней и чистой любовью.

От женщины – мужчине. Своему единственному.

– Это зачем? – Наши пальцы переплелись, и я постаралась запечатлеть в памяти всю прелесть этого легкого, но безумно важного касания.

– Он защитит тебя. Авентин… – произнесла и почувствовала, как покалывает щеки и кончики ушей от смущения. Ренн ведь не знает о свойствах авентина? Или все-таки знает?

Лестриец наградил меня таким пронзительным взглядом, что сердце ухнуло в пятки. Возможно, ему это совсем не надо… Возможно, я только зря себе душу рву, но Зверь-из-Ущелья медленным и чувственным движением поднес амулет к губам, а после вложил обратно мне в руку и согнул пальцы, накрыв сверху своими.

Лицо его было серьезным и задумчивым, а меня от этого взгляда пронзила такая дикая боль, словно кто-то вогнал под ребра нож и провернул несколько раз. Дышать стало нечем, а глаза запекло от нахлынувших слез.

– Не надо, Мона. Не надо. Ты должна забыть обо мне, не искать встречи, не доверять людям с равнины. И находиться рядом со мной тебе опасно.

Я слушала его и не слышала – кровь прилила к голове и оглушительно бахала в висках. А он, кажется, говорил со мной, как с маленьким ребенком.

– Пусть все закончится вот так, когда тебе еще не за что меня ненавидеть.

– Я…

Он аккуратно, но твердо приложил палец к моим губам, делая знак замолчать. Потом, не сводя с них глаз, погладил большим пальцем нижнюю, а я не могла избавиться от чувства неправильности. Все должно закончиться… но как! Как можно оборвать эту нить? Если только с мясом и кровью.

Если бы я все-таки успела сказать, что и так его ненавижу, это было бы ложью.

Опомнись, Рамона, ты Каменная жрица. А это что-то да значит.

Огромным усилием воли я загнала подступающие слезы обратно, а порыв ветра, ударивший в лицо, в этом помог.

Мы не говорили друг другу «прощай», не говорили «до встречи». Будто оба надеялись, что эта встреча еще состоится. Надежда сильнее доводов рассудка.

– Ты ведь помнишь, что я не даю обещаний, которые не смогу сдержать? – я потянулась к нему в последнем отчаянном жесте и поймала губами его губы. Поцелуй вышел торопливым и неловким, словно нас в любой момент могли раскрыть.

– Сладкие, как мед, и горькие, как пепел, – выдохнул Ренн, когда мы прервались.

– Ты знаешь, каков пепел на вкус?

– Теперь да.

Трава шуршала под моими ногами, каждый шаг отдавался болью под сердцем. Меня будто заковали в тяжелые цепи, и я шла, как приговоренная к казни. Тянуло обернуться, еще раз коснуться, вдохнуть чуть горьковатый ставший родным аромат кожи, стали и степного ветра. Раствориться в нем. Почувствовать щекой ткань рубашки на мужской груди, потереться о нее лбом, смять непослушными пальцами и никогда, никогда больше не отпускать! Кожу между лопатками жгло огнем – он молча смотрел мне в спину, и огромных усилий стоило не допустить позорной слабости.

Я растворялась во вратах, уходила в свой мир, но часть меня навсегда оставалась на маковом поле. Но показалось, что в этот миг ветер шепнул: «Ты самое светлое, что случалось со мной».

Рамона

Я провела остаток ночи в святилище то засыпая, то вздрагивая и открывая глаза. Казалось, алтарь следит за мной сотнями невидимых глазах, тянет жадные руки, стремясь опутать.

Я молилась Матери Гор, прося послать душе успокоение. Она ведь добрая, милостивая, она умеет утешать. Но темные своды молчали.

К вечеру следующего дня я добралась до Антрима, измотанная и обессиленная, будто несколько дней подряд орудовала кайлом в шахте. Решив пройти одним из заброшенных переходов, я никак не ожидала встретить по пути Орвина – двоюродный брат вынырнул из-за поворота, как вездесущий подгорный дух.

– Орв! – взвизгнула я и приложила руку в груди. Сердце чуть не выпрыгнуло.

Он, кажется, испугался не меньше.

– Ты что здесь делаешь, сестренка? – спросил, переведя дыхание.

– Возвращаюсь из святилища.

Да, это правда. Но то, что я путешествовала по равнине в твоем обличье, никому знать не обязательно. А амулет я утопила в Извилистой, как и старые вещи Орва.

Мы немного поболтали и хотели было разбежаться каждый в свою сторону, как вдруг братец остановился.

– Рамона! – окликнул голосом, полным ужаса.

Догнал меня и снял что-то с волос. Ни жива, ни мертва я наблюдала за движением пальцев, которые сжимали маленький тонкий колосок.

– Это же… – Глаза брата округлились, а у меня от ужаса перехватило дыхание. – Это пшеница!

– Ну и что здесь такого? – я попыталась сделать голос беспечным, но внутри все задрожало. Сердце колотилось, как у птицы, попавшей в силки.

– В горах пшеница не растет. Откуда это у тебя? Ты была на равнине?

– Что за вздор, Орвин? – я выхватила у него улику и смяла в кулаке. – Ты на солнце перегрелся? Какая равнина?

Орв выглядел смущенным. Он почесал затылок и метнул на меня растерянный взгляд.

– Может, я перепутал…

– Конечно, перепутал!

Мой единственный шанс – убедить его в этом. Конечно, я надеялась, что Орвин в любом случае бы меня не выдал, но… Лучше играть свою роль до конца.

– Я бы никогда не спустилась туда одна без разрешения.

– Да-да, я понял, – он кивнул. – Прости. Удачи тебе, сестренка! – он подмигнул и помчался прочь.

Я еще некоторое время простояла, прислонившись спиной к холодным камням и слушая, как грохочет в ушах кровь. Как хорошо, что первым колосок заметил Орв, а не отец или кто-то из жриц.

Матерь Гор, какое облегчение!

А на следующее утро Антрим всколыхнулся.

Один из старейшин, бесконечно уважаемый и почитаемый Ольд, совершил настоящее преступление. Презрел все традиции, наплевал на обычаи и уклад, за что должен был подвергнуться суровому наказанию.

Скальный город кипел, как вода в котелке. Искатели переговаривались тревожно, кто-то требовал публичного суда, кто-то порывался лично объяснить ему, что так поступать нельзя. С помощью кулаков, разумеется.

– Отец! – я догнала его, со всех ног куда-то спешащего, и схватила за локоть.

– Чего тебе? – процедил сквозь зубы он, прожигая меня разозленным взглядом.

– Ты можешь объяснить толком, что случилось? В чем вина Ольда?

Я ничего не понимала. Слухи были такими противоречивыми, что в голове поселилась настоящая путаница.

Отец закатил глаза и простонал:

– Этот… этот мерзавец, он…

– Что?! – от нетерпения и слишком сильно стиснула его руку, и отец с шипением расцепил мои пальцы.

– Вчера выяснилось, что Ольд нажил ребенка! – в его голосе было столько неприкрытой злости и осуждения, что я попятилась.

– Именно за это его хотят судить как преступника?

Среди искателей прелюбодеев не было… почти. Мы свято чтили брачные обычаи, как и завещала Матерь Гор. Если когда-то и случались измены, об этом предпочитали молчать, не выносить такой позор на всеобщее обозрение. Но жену Ольда забрали горы шесть лет назад, и он был вдовцом, свободным мужчиной. Конечно, правильней было сначала жениться на той женщине, но так ли сильна его вина?

Отец схватился за голову, и мне показалось, что сейчас он начнет вырывать волосы от злости.

– Ты не понимаешь! У Ольда ребенок от лестрийки!

Ноги вмиг ослабли, и я несколько мгновений боролась с тем, чтобы не рухнуть. Кусочки мозаики сложились в один момент: пара с ребенком, маковое поле, возвращающийся в горы искатель…

– Он уже долгое время вел себя подозрительно, куда-то отлучался, – отец говорил нехотя и прятал глаза. – Недавно я велел проследить за ним – так его преступление и раскрылось. Он навещал на равнине ту девку и ее приплод.

– Отец… – я сглотнула сухой ком.

Что я могла сказать?

– Это всего лишь… ребенок.

– Всего лишь?! – взревел он, саданув кулаком по скале рядом с моим лицом. – Ты в своем уме, Рамона? Ольд – не просто мужчина, не кобель гулящий, не тупоголовый юнец. Он – один из старейшин Антрима, искатель, который подает пример остальным, он должен был блюсти чистоту тела и помыслов! Уважать наши традиции, а вместо этого он… он…

И отец сплюнул на пол.

– Это ужасно, – только и смогла выдавить я. Новость не укладывалась в голове, а страшнее всего было то, что вчера и я рисковала быть обнаруженной. – Что с ним сделают?

– Лишат Дара. А ты ступай к матушке Этере, она тебя ждет, – отрезал отец и зашагал прочь.

Лишат Дара? И Матерь Гор позволит?

Меня затошнило. Не только от мыслей о печальном будущем Ольда, но и от страха за собственную шкуру. Закрыв глаза, я сползла по стене и спрятала в коленях лицо.

Надо ли говорить, что на его месте я увидела себя.

Рамона

Верховная была в главном храме. Стояла лицом к алтарю, ссутулив плечи и низко наклонив голову.

– Матушка?

Я шла не таясь, но она вздрогнула, будто только сейчас почувствовала мое приближение.

– Ты участвуешь в ритуале. Подготовься, – голос, всегда уверенный и четкий, звучал безжизненно.

– Ритуале? Каком?

Матушка Этера прошествовала мимо меня, сжимая пальцами подвеску с кровавым камнем, словно та мешала ей дышать.

– Ритуал по отбору Дара. Ты ведь уже слышала, что натворил Ольд? – и обожгла меня взглядом. Внутри кольнуло, словно кто-то со всего размаха всадил в грудь длинную острую иглу.

Когда-то давно мы изучали этот ритуал. Только по книгам, разумеется, ведь на моей памяти еще никого не наказывали столь жестоко.

– Почему именно я?

После изъятия Дара от искателя останется лишь бесполезная оболочка. Пустышка. Он больше никогда не услышит голоса гор и камней, лишится божественной защиты и долго не проживет.

– Потому что ты одна из сильнейших и когда-нибудь займешь мое место, – отрезала она и поджала губы недовольно. – Не спорь со мной, Рамона. Ты должна беспрекословно выполнять свой долг, будь то молитва, лечение или наказание ослушников. Или ты думала, что работа жрицы всегда будет приятной и легкой?

Перед глазами стоял алый закат, багровые волны, женщина и мужчина с ребенком на руках, неторопливо прогуливающиеся по кромке поля. Безмолвное счастье витало вокруг них, окутывая теплым покрывалом. И ни намека на то, что за все это последует расплата.

За все приходится платить. И за любовь тоже.

– Ты слишком жалостлива, а это недопустимо.

– Но мне и правда жаль Ольда! – я не сдержалась и шагнула к матушке. – Может, наказание можно смягчить? Вы ведь понимаете, что…

– Нет! – Лицо ее исказилось от гнева, губы затряслись. – Нет, не получится, – добавила она спокойней. – Я ни на что не могу повлиять. Ольд сделал свой выбор, зная о последствиях. И понесет заслуженное наказание.

Сделал выбор, зная о последствиях…

Эти слова отдавались в голове барабанным боем. А трусливый голосок, похожий на комариный писк, твердил: «Хорошо, что на его месте не ты». Тебе еще повезло, Рамона. Если бы тебя обнаружили, сегодня наказание понесли бы двое.

– Ну, что стоишь? – в голосе прорезались знакомые повелительные нотки. – Иди, готовься.

– Я не могу. Я не стану в этом участвовать, – твердо проговорила я.

Бровь Верховной вопросительно приподнялась.

– Что ты сказала?

Прежде я никогда не позволяла себе спорить с ней. Мне это не по статусу. Но теперь… Теперь я чувствовала, если подчинюсь, что-то во мне обязательно сломается.

– Я не хочу принимать участие в этом варварском ритуале, – рука сама потянулась к очелью и сдернула украшение с головы. – И я сложу с себя сан жрицы, если понадобится.

На несколько мгновений матушка Этера опешила от моей дерзости. А я глядела с вызовом в темные глаза, на дне которых медленно разгорался гнев.

– Ты не посмеешь, – прошипела она и перехватила мою кисть. Сжала так, что захотелось вскрикнуть. – Надень обратно. Немедленно!

– Я не стану, – упрямо мотнула головой. – Вы не можете меня заставить.

– Не могу? – от ядовитого меда в голосе по спине прокатились мурашки. – Девочка, ты плохо меня знаешь.

Мы сверлили друг друга взглядами, и с каждым мигом я чувствовала, как меня все сильнее тянет к земле. Что я гнусь, как дерево под бурей, а воля к сопротивлению тает, как воск.

– А вот я тебя знаю достаточно хорошо.

И взгляд – многозначительный. Долгий. Выворачивающий внутренности, обнажающий тайные мысли.

Я сжала зубы так, что заболела челюсть. Не отводить глаз, не показывать страха…

– Знаете. И потому позвольте не участвовать в ритуале.

Матушка Этера отпустила руку, и я потерла ноющее запястье.

– Не позволю. А будешь спорить, и все узнают твой секрет.

Я видела горные обвалы. Слышала оглушительный скрежет камней. Видела, как сходит лавина, сметая по пути все живое, и сейчас этот ужас развернулся в моей голове. Мурашки понеслись по коже, приподнимая крохотные волоски.

Не может быть. Просто не может! Неужели Верховная каким-то образом узнала обо мне и Ренне?

Казалось, в углах святилища скалят зубы уродливые подгорные духи. Тянут ко мне острые когти, норовя сорвать одежду и утащить в немыслимые глубины. Вытянуть душу, сожрать тело. Воцарилась такая тишина, что я услышала отчаянный стук собственного сердца.

– Вы лжете. Нет у меня секретов.

– Не лгу. Знаешь ведь, что не лгу.

Она расправила юбку и подошла к алтарю. Уперлась в него ладонями и сгорбилась, будто на плечи опустили гранитную плиту.

– За каждую ошибку рано или поздно придется расплачиваться. И ладно, если тебе. Но если платить придется кому-то, кто тебе близок, дорог? Обидно и больно, не так ли? Вижу, теперь ты понимаешь. Ты всегда была умной девочкой. Ну же, не разочаровывай меня.

Вкрадчивый голос проникал в самое мое естество, терзал, превращая в ошметки. Кровь пульсировала в глазах, пространство вокруг заволокло мутным туманом.

– Не противься, не делай хуже.

Хотелось возразить, защитить себя и все то, что я так бережно хранила, но силы и выдержка покинули меня. От озноба застучали зубы.

– Иди, Рамона. Не искушай судьбу, – молвила Верховная устало. – И поверь, Ольд не достоин твоей жалости. Если бы ты оказалась на его месте, он первый бросил бы в тебя камень.

Я сглотнула вязкую слюну, бросила взгляд на очелье, которое сжимала в руке. Кровавый камень налился алым светом, горел так, что стало больно глазам.

Не говоря ни слова, не помня себя и почти ничего не видя, я двинулась к выходу. Ноги подгибались – я едва не врезалась в стену. Страх гнал прочь, мысли путались, и я отчаянно искала опору внутри себя – и не находила. Она треснула под несгибаемым авторитетом и властностью Верховной.

Матерь Гор, милостивая, что же со мной будет?

Реннейр

С раннего утра на площади перед замком царило оживление. Толпилась стража, люди гудели, как пчелы. Я протискивался сквозь людское море, ведомый любопытством и мрачным предчувствием. Народ был так увлечен, что на меня почти никто не обратил внимания.

– Что здесь происходит?

Начальник стражи вытянулся по струнке и сообщил:

– Господин, эта женщина утверждает, что ее ребенка похитили.

Чуть в стороне были слышны стенания, переходящие в горестный плач. Взгляд выхватил сидящую на площади женщину с растрепанными русыми волосами и покрасневшим лицом. Косынка съехала на плечи, подол был грязен и порван местами. Она, размазывая по щекам слезы, качалась из стороны в сторону, а толпящиеся вокруг товарки пытались ее успокоить. Одна совала под нос нюхательную соль, другая – воду, но та лишь отмахивалась.

– Моя девочка-а-а… – неслись всхлипывания.

Наконец, завидев мое приближение, народ расступился и образовал круг.

– Как тебя зовут?

Она подняла мутные глаза, исчерченные ниточками сосудов. Женщина была миловидной, хоть уже и не юной, с крепкими руками настоящей работницы.

– Райла, господин…

Я взял ее за локти, помогая встать. Райла тяжело поднялась, ее колотило и вело в сторону, несчастная вцепилась мне в руку ногтями – совсем как перепуганная кошка, которую снимают с дерева.

– Расскажи четко и ясно, что с тобой произошло.

Но в ответ – лишь вой и сбивчивое бормотание. Я положил обе руки на плечи женщины и встряхнул, чтобы привести в чувство. Она даже не сопротивлялась.

Наконец, смогла выдавить трясущимися губами:

– Мою дочку украли искатели!

Я замер, пытаясь осознать ее слова. Люди за спиной бросились перешептываться, но стража потихоньку оттесняла их прочь. Нечего зевакам уши греть.

– Ты уверена, что это были искатели? Как все случилось?

Обычно я такими делами не занимался, но слова Райлы подогрели интерес. А еще ее лицо показалось мне смутно знакомым.

– А то-о… – простонала она и вытерла кулаком нос. – У них лица были замотаны тряпками, но глаза… Глаза-то не спрятать! Черные, как угли, и злющие-е!.. Моя малышка-а!..

Ответ лишь добавил загадок. Но мало ли что почудилось этой селянке? С чего бы искателям воровать наше дитя? В последнее время появилось слишком много недовольных детьми гор и самим фактом их существования. Может, это тоже происки отца? Возбуждение ненависти в сердцах лестрийцев ему только на руку.

– Мы просто гуляли, собирали цветы, а потом появились они… – губы задрожали, и женщина зажала рот руками, подавляя очередной приступ рыданий. – Просто бросились к нам и стали отбирать моего ребенка! Я была слишком слаба, я не могла ее спасти!

– Я передам твои слова лорду. Мы примем меры, – я сжал вздрагивающие плечи. – Ты увидишь свою дочь.

Женщина безвольно упала в руки подоспевшей подруги. Райла не выглядела подставной артисткой, которой велели разыграть перед зеваками спектакль. Я кожей чувствовал волны боли и безысходности, исходящие от несчастной матери, – такие же, какие источала тетушка Осси, когда я рассказал ей о гибели Криса. А этот страшный пустой взгляд – его невозможно подделать.

В толпе пронзительно завопил какой-то мужичонка, голос его был похож на визг свиньи:

– Отродье! – рядом с ухом просвистел булыжник.

Целился в меня?

Я замер. Медленно повернулся.

Надо же, это кто меня так сильно ненавидит, что осмелился совершить такую глупость? Стражники скрутили зачинщика и под возмущенное галдение толкнули на колени – руки щуплого мужичка не выдержали, подогнулись, и он впечатался лбом в брусчатку.

Взгляд его метался, губы тряслись.

– На нем печать! – ткнул в мою сторону пальцем. – Печать смерти!

– Да он местный умалишенный, – устало вздохнул капитан стражи. – Сбежал из дома милосердия.

Я долго смотрел в глаза этого странного человека: белки мутные, сероватые, веки набрякли, словно он много пил и совсем мало спал. Внезапно тот захлебнулся воздухом, скорчился пополам и забился в судорогах.

– Уведите его отсюда, – бросил я напоследок и зашагал прочь.

Как бы я ни старался убедить себя в обратном, внутри рождалось дурное предчувствие.

Ночной Странник мелодично позвякивал, самоцветы качались, повинуясь воле легкого ветерка. Этот ветер вздымал тонкие темные пряди, бросая в лицо женщины – та недовольно морщилась, но не убирала их.

Проскрипела дверь. Лязгнул железный замок.

– Роран?

– Не делай вид, что мой визит для тебя неожиданность, Этера, – резкий голос нарушил тишину сонной ночи. – Не сомневаюсь, что камни донесли тебе обо мне еще задолго до того, как я появился.

Верховная повернулась, скрестив руки на груди. Присела на край подоконника и взглянула на посетителя свысока – так, как умела делать лишь она одна. Вместо жреческого платья на ней была легкая туника до пят. Шаль сползла, оголив изящную шею, кожу которой почти не тронули года.

Старейшина лениво мазнул взглядом по фигуре жрицы, прошел к каменном столику и опустился в кресло.

– Зачем ты звала меня?

– Есть разговор, – в голос вернулась привычная твердость. Женщина заправила прядь волос за ухо и плотнее запахнула шаль на груди. – У девочки Дар. Я проверила ее. Слабый, но он есть.

– Значит, кровь искателей пробудилась в этом ребенке, – произнес старейшина так, будто почти не удивился. – Она должна жить среди нас.

– Отдай ее в семью для удочерения.

Роран кивнул.

– Похитить девчонку оказалось непросто. Мои люди еле справились с ее бешеной мамашей.

– Женщина… – Этера помедлила, прикусила губу. – …жива?

– Мои люди не стали ее убивать. И это было ошибкой. Чувствую, она нам еще аукнется.

– О, поверь мне, это еще мелочи по сравнению с тем, что нас ожидает.

Роран бросил взгляд исподлобья. Брови сошлись на переносице.

– Все вы говорите загадками, – он хмыкнул. – Тебе Матерь Гор видение послала? Или птичка на хвосте принесла?

Во взгляде Верховной мелькнуло раздражение.

– Сомневаешься во мне? Снова?

Несколько долгих мгновений они сверлили друг друга взглядами, уступать никто не хотел. Наконец, Роран произнес:

– Случай с Ольдом заставил меня вспомнить о пророчестве, о котором ты мне рассказывала. Все-таки наши предки поступили мудро, спрятав его от любопытных глаз.

– Это все равно не помогло! – Этера мотнула головой – длинные и темные, совершенно не по статусу распущенные волосы упали на плечи. – Ребенок уже ходит по земле.

Роран смотрел так, будто ждал, что жрица признается в нелепой шутке. Но лицо ее было слишком серьезным, уголки губ опустились, углубив морщины.

– Час от часу не легче, – только и смог пробормотать он.

– Но и это не все.

– Ты решила добить меня сегодня, Верховная?

– Твоя дочь знает о пророчестве, – припечатала жрица и коснулась кровавого камня в ожерелье. Крупный и грубый, он засветился спокойным внутренним светом, озарил хранящее следы былой красоты лицо.

– Рамона знает?! – глаза Рорана округлились, и он замер, перестав дышать. – Но откуда?

– Хороший вопрос! Я не стала допытываться, я хорошо знаю девочку, она так просто не расскажет. Главное не спугнуть ее. Дай ей больше свободы, и Рамона сама приведет нас к разгадке.

Верховная расстегнула ожерелье и шагнула навстречу старейшине. Роран поднялся – на ладонь лег прохладный тяжелый металл. И лишь на миг, на один короткий миг их пальцы соприкоснулись – это случайное прикосновение заставило искателя дрогнуть.

– Кровавый камень поможет тебе. Прислушайся к нему, когда придет время.

Старейшина долго смотрел в мерцающие глубины самоцвета, а после спрятал ожерелье за пазуху.

– Отдала мне свой амулет. А как же ты, Этера?

– За меня не волнуйся. У меня еще есть кольцо, – в подтверждение своих слов жрица коснулась массивного перстня с темно-бордовым камнем.

Сейчас оба выглядели настоящими заговорщиками, что строят планы под покровом ночи.

– Дать свободу, говоришь? – Роран задумчиво потер подбородок и вздохнул. – Хорошо, будет ей свобода. Только какую цену придется заплатить всем нам?

Этера бросила взгляд в распахнутое окно. Круглая луна светила так ярко, что резало глаза.

– А этого, дорогой друг, не знает никто.

«Никто», – подхватило эхо.

«Никто», – подхватили камни.

Рамона

В святилище было пусто.

Если не считать застывшую пред ликом Матери Гор жрицу и блуждающих по стенам теней. Они бесшумно скользили, перетекая друг в друга, свиваясь клубками и взбираясь к потолку, чтобы сгинуть там во мраке.

Застегнув очелье и ощутив привычное тепло кровавого камня, я поднялась с колен. Еще одна служба закончилась, а я опять, опять ничего не увидела! Ни намека, ни всполоха, лишь тот странный, до ужаса реалистичный сон никак не шел из головы. Несколько ночей назад он снова пришел ко мне, я даже на постели подскочила, дрожа от холода и липкого пота, и долго не могла отдышаться. Перед глазами снова стояла эта картина: жадные руки, гребущие золото, засыпанные снегом цветы и озера… нет, даже реки крови. Наверное, усталое подсознание решило поиздеваться надо мной, как будто мало последних событий.

Я осторожно вздохнула, чувствуя, как в груди проворачивается невидимый кинжал. Шли дни, а я пока не придумала, как снова встретиться с Ренном или хотя бы передать ему письмо – как назло, и отец, и матушка Этера постоянно оказывались рядом. Загружали поручениями, следили, как коршуны. Внутреннее чувство кричало, что мой лестриец в большой опасности.

Если буду действовать наобум, как привыкла, сделаю только хуже.

Загасив последние сферы, я покинула зал и так задумалась, что не сразу услышала шорох чужих шагов. Тира подкараулила меня на выходе, схватила за локоть и с упрямством тяжеловоза потянула за собой.

– Эй, куда ты меня тащишь? – я едва не запуталась в подоле, но тут она повернулась и со смехом обняла меня за шею.

– Рамона, ты не представляешь!

– Не представляю что?

После долгих часов молитв и наполнения алтарного камня силой я плохо соображала. Очелье превратилось в стальные тиски, которые стремились раздавить мою бедную голову, а тут еще Тира странно себя ведет, ломая все мои представления о ней. На такое открытое проявление чувств были способны Кора и Сора, но никак не Тира. Так что же случилось с гордой и царственной подругой, что она стала похожа на взбалмошную девчонку? Сейчас просто запрыгает от радости.

Я положила ладони ей на плечи и мягко отстранила. Внимательно вгляделась в лучащееся весельем лицо.

– Я жду ребенка! – громким шепотом выдохнула Тира, словно боялась, что подгорные духи могут нас услышать и помешать.

Сначала я не поверила ушам, а потом губы сами растянулись в улыбке. Радость и свет били из подруги фонтаном, ее чувства захватили меня и вознесли над темными залами – прямо к небу, прямо к солнцу.

– Тира… – я не могла подобрать слов. Они просто закончились, в голове поселилась пустота. – Я так рада за вас. Очень рада!

И это было чистой правдой.

– Я верю, что помог твой подарок, – она с силой сжала мои ладони, а потом вытащила из-под платья амулет в виде цветка. Тот стал сиять ярче, напитавшись жизненной силой и магией. Прожилки в прозрачном кварце светились мягко, как первые солнечные лучи. – Твой Дар действительно силен, Рамона. Ты должна помочь и остальным.

Мы глядели друг на друга, и вдруг показалось – мы вернулись на много лет назад, в беззаботное детство, когда мир был открыт нараспашку. Тогда мы не были скованы обязательствами, не хранили друг от друга секреты, и даже камни пели звонче.

– Сдается мне, что дело вовсе не в нем.

Ах, если бы все было так просто, искатели давно бы решили свою главную проблему! Но, возможно, сила моих намерений и мой Дар все-таки внесли свою лепту, поэтому стоит попробовать создать еще несколько подобных амулетов. Хотя я сомневалась, что смогу. С тех пор, как мы расстались с Ренном, и я принимала участие в наказании Ольда, что-то во мне перевернулось. Заледенело.

Мы пошли коридором внутри скалы. Отзвуки шагов разбудили малышек цинний, и темнота отступила.

– Тира, как поживает девочка?

На первый взгляд в лице подруги ничего не изменилось, только уголки губ съехали вниз, а взгляд потух. Если бы я не знала ее так хорошо, то не заметила бы перемен.

– Уже три недели прошло, а она все не успокоится.

Наши старейшины решили, что кровь искателей должна остаться в Антриме. Не знаю, какими путями, но им удалось привести внебрачную дочь Ольда в Скальный город. Или знаю, просто боюсь думать об этом и смотреть правде в лицо, а от моих прямых вопросов отец и матушка Этера успешно уходят.

Маленькую девочку отдали на попечение матери Тиры и Коринны. Считали, раз она сумела вырастить аж двух девчонок, то с третьей точно справится. И никто, конечно, не спросил желания ребенка.

– Матушка Этера проверила ее на алтарном камне и обнаружила искру Дара. Она слабая, но само ее присутствие поражает. Ведь девочка…

– …не чистокровный искатель, – закончила я за Тиру. – Да, это я знаю. Удивительно, правда?

Это ломает все устои. Веками считалось, что Дара у полукровок быть не может. Исключение – особенное дитя, которое должно родиться у Каменной жрицы и человека с равнин.

– Но об этом велено молчать, – Тира даже палец к губам приложила.

– Потому что это может вызвать ненужные пересуды.

– Я не хочу думать об этом, – покачала головой подруга. – Я хочу просто быть счастливой.

Я ее не осуждала. Понимала – эти мысли слишком крамольные, слишком опасные и непривычные. А мы привыкли жить так, как диктуют заветы предков, потому что столетиями на них жил и держался Антрим.

Мы шли, рассеянно переговариваясь. По дороге Тира рассказывала о семейной жизни со Стьеном, делилась надеждами и планами на будущее, а я, к своему стыду, слушала ее вполуха. Потому что в голове звучал голос матушки Этеры:

Конец нашего народа близок.

Ребенок из пророчества должен умереть.

Слова сыпались градом, как камни, и давили своей тяжестью. Я не заметила, как прошла свой поворот, и теперь приближалась к старому жилищу Тиры.

– Я иду навестить мать, – подруга коснулась моего запястья. – Хочешь зайти со мной?

Реннейр

Я не думал, что застану у отца посетителей. С ним был один из сумасшедших стариков-жрецов из Волчьей Пустоши и…

Варди? А он-то что здесь забыл?!

– Я велел никого не пускать, – недовольно протянул лорд и отпрянул от стола, над которым до этого нависал. – Ах, это ты? Тогда проходи.

Жрец стоял рядом с отцом, накинув капюшон. Седые спутанные космы падали на грудь, костлявые пальцы теребили деревянные бусины, а сам он что-то тихо бормотал. Захотелось от души встряхнуть этого шарлатана, а потом выпнуть из замка и из Лестры куда подальше, чтобы глаза не мозолил и не смущал ум отца своей болтовней.

Будто услышав мои мысли, старик подался назад и бросил взгляд исподлобья.

Я обернулся к Варди. Самодовольно ухмыляясь, он скрестил на груди руки. Этот северянин был одним из немногих, кто не боялся лорда Брейгара и вел себя, как настоящий дикарь. Что удивительно, ему все сходило с рук! Будто магией какой владел, паршивец.

– Я собирался отправить тебя в Глейриф. Ходят слухи, что там назревает бунт.

Глейриф? Это богом забытое место среди болот и кочек? Не удивительно, что народ возроптал.

– Как будет угодно господину.

Отец смерил меня хмурым взглядом. После того, как я уложил его на лопатки у всех на глазах, он не упускал случая меня зацепить.

– Проводи Леймаха в Пустошь, – бросил северянину сквозь зубы.

Жрец встрепенулся, поклонился коротко. Выходит, Варди предстоит сопровождать этого старика до Волчьей Пустоши? Не много ли чести шарлатану? Вряд ли даже самый захудалый разбойник покусится на него. Только если волки…

Ну и бездна с ним!

Старик устремился к выходу, низко наклонив голову, будто боялся, что кто-то решит разглядеть морщинистое лицо. Но, проходя мимо меня, запнулся, словно на преграду налетел.

Меня обдало запахами жженых трав, пыли и старческого тела. Капюшон приподнялся, и я, как заколдованный, вцепился взглядом в его глаза – блекло-серые, очень внимательные, с выцветшими ресницами по краю дряблого века.

Холодок зазмеился по телу, будто я заглянул в лицо духу степи, которому древние арнерианцы приносили кровавые жертвы. Я почувствовал, что не могу двигаться, даже дыхание замерло на вдохе. А потом жрец протянул руку и стиснул локоть.

Этот жест вернул меня в реальность. Со злостью я расцепил тонкие паучьи пальцы. Даже через ткань рубашки от них веяло холодом.

– Ты стал другим, – произнес жрец тихо, но отец услышал.

– Что ты имеешь в виду, Леймах? – встрепенулся, как коршун, почуявший добычу.

Да этот старик выжил из ума еще лет двадцать назад, мало ли что ему причудилось! Прежде он никогда не обращал на меня внимания, глядел так, будто я, как и все, кроме лорда – невидимки. Так чего ради именно сегодня решил заметить Зверя-из-Ущелья?

Может, ему показалось, что я стал другим в своих мыслях? Что вера дехейма в лорда, в его правоту пошатнулась? Не за тем ли отец слушает нашептывания старика, чтобы выявлять предателей?

Собственные мысли поразили меня. Неужели я сам думаю о себе как о возможном предателе? И внутренний голос тут же прошептал: «А кто ты, как не он?»

– Позвольте мне поговорить с вами наедине, господин, – попросил жрец, снова опуская голову.

Лорд сделал нам с Варди знак – подите прочь. Обменявшись недоуменными взглядами, мы отправились за дверь.

– Слушай, Звереныш, чего это он? – северянин подозрительно сощурился, когда мы оказались одни.

– Ты что, отца моего не знаешь? Он всецело доверяет этим болтунам из Волчьей Пустоши, на все готов, лишь бы получить очередное дурацкое предсказание, – ответил я небрежно, но злость и раздражение рвались на свободу.

Варди ухмыльнулся и поскреб затылок.

– Волчья Пустошь… Хрен знает сколько туда тащиться в компании этого блаженного. Терпеть лишения, защищать его, пока старикан будет только сопеть и попердывать в седло.

– Почему отец послал с ним именно тебя?

– Если б я еще знал, – избегая прямого взгляда, он развел руками. – Лучше бы отправился с тобой в Глейриф. И то веселее.

Да уж, знать бы, кому из нас повезло. Варди бегло попрощался и отправился заниматься сборами, а я остался ждать. Скоро отец закончит с этим умалишенным? Что еще жрец ему наболтает? Я сильно сомневался в том, что у кого-то из ему подобных остался Дар. Это ведь не искатели.

Ну вот, снова вспоминаю детей гор. А еще в Антрим тянет с неодолимой силой: закрываю глаза и вижу россыпь бирюзовых звезд на стенах пещер, горящие каменные жилы, слышу неясные голоса и шорохи под землей.

Стиснув зубы, я привалился затылком к стене. Уже много дней зудит эта заноза, напоминает о себе при каждом удобном случае. И надо же было так влипнуть! Влюбился, как мальчишка, а теперь мучаюсь. Кто бы мог подумать. Такая глупость.

Я невесело усмехнулся и взлохматил волосы. Опустил веки, припухшие от недосыпа.

Несколько дней назад снял с окна Ночного Странника и бросил на дно сундука, но и это не спасло – Каменная жрица продолжала являться во снах, и наутро я готов был седлать Чалую и мчаться в Скальный город, сбивать кулаки в кровь, умоляя горы открыть мне дорогу. Несколько лет назад, покупая амулет на ярмарке у Рорана, я еще не знал, что тот зачарован его дочерью. В каждом самоцвете, в каждой звенящей подвеске я чувствовал ее магию – звонкую, как песня, и чистую, как ручей.

Чувство непоправимой ошибки мешало думать и жить. Правильно ли я сделал, отпустив ее? Глаза, полные скорби и боли до краев, еще долго будут тревожить мои мысли.

Я раскрыл ладонь и посмотрел на ненавистный браслет. Если не найду способ переубедить лорда или снять эту штуку, в крайнем случае придется отхватить себе руку. В нашу последнюю встречу эта дрянь проявила себя особенно ярко, и, кажется, начала навязывать чужие мысли. Браслет зачарован сеять зло.

Я пытался сказать Рамоне хоть что-то, предостеречь, но магия туманила разум, не давала связать и пары слов. Еще одна причина, по которой я не могу больше с ней видеться. Все равно наши встречи пора было заканчивать, я не должен ломать ей судьбу. А она…

Да молода она еще. Верит во что-то и видит меня совсем не таким, какой я есть.

Проклятье. Вроде правильно рассуждаю, но на душе так паршиво.

Кое-как отлип от стены, чувствуя, что в голове мутится. Если так и будет продолжаться, совсем растеряю форму. И так уже пропустил одну маленькую, но важную деталь.

Варди, когда лжет, никогда не смотрит в глаза. Почему этот северный пройдоха решил надурить меня?

Размышления прервали приглушенные крики отца, доносившиеся из-за закрытой двери. Я прислушался, но смог разобрать только:

«…говорил подождать!»

Я поморщился. Лорд Брейгар редко позволял себе повышать голос, чаще обжигал ледяным презрением. Интересно, чем этот жрец его разозлил?

«…этот день никогда не настанет!»

Следом неразборчивое бормотание и грохот, будто со всего размаху приложили кувшин. Стражи у дверей не повели и бровью, привычные.

«…впустую! Столько лет…»

Я нахмурился. О чем отец говорит?

Или о ком?

Рамона

Полночи я не могла уснуть. Ворочалась на постели, как индюшка на вертеле. Голову переполняли мысли – они то затихали, позволяя окунуться в поверхностную дрему, то врывались ураганом, заставляя откидывать одеяло, долго всматриваться в ночную темноту, а после жадно глотать успокоительный отвар.

«Ты стала рассеянной», – говорили отец и брат.

«Ты похудела и осунулась», – твердили в один голос подруги.

«Ты витаешь где-то не здесь», – замечала матушка Этера.

Последние недели я провела в агонии. Горела и плавилась изнутри, проводила мучительные часы в лоне древних святилищ, умоляя Матерь Гор послать хоть сон, хоть знак, но богиня молчала. Молчали и камни, прежде благоволившие мне, и невольно закрадывался страх – а если я все-таки теряю силу?

Дважды я начинала собирать вещи, готовая бежать без оглядки, но бросала все на полпути, прятала в ладонях лицо и думала, думала, думала.

«Это может быть связано с тобой», – слова Верховной не оставляли ни на миг, и я знала, что должна еще раз повидать Ренна. Поделиться своим открытием, рассказать все начистоту, а там будь, что будет.

Конечно же он мне не поверит. Конечно, усмехнется краешком губ и скажет, что все это чушь. При мысли о моем лестрийце в груди становилось болезненно горячо, а следом просыпался страх, втыкался иглами под кожу. Лезли воспоминания о том странном сне, и казалось, что фигура человека в крови обретает черты Реннейра.

Они готовы убить его, если он вдруг окажется ребенком из пророчества. Попрать природу искателей и нарушить древний завет «не отнимай жизнь».

«Лицемеры… лицемеры!» – кричал в голове голос старейшины Ольда, и я видела перед собой заплаканную белокурую девочку, его дочь. Заглянув в наполненные печалью глаза, я не могла оставаться равнодушной.

Как жить спокойно, зная, что вокруг творится такая чудовищная несправедливость? Как молчать, когда страдает невинное дитя?

Я дала Коринне слово, что помогу. И, раз уж мне все равно не спится, надо действовать.

Рамона

Через два дня отец вызвал меня для разговора. Он сидел в своем кабинете на резной каменной скамье, опираясь спиной о бархатную подушечку. Руки в широких браслетах сложены на груди, волосы на висках убраны в косички и перевиты тонкими кожаными жгутами, борода расчесана и разделена на две части, скрепленные серебряными кольцами.

– Присядь, дочь моя, – непривычно мягко произнес он, и я повиновалась – опустилась на маленький табурет. Я старалась дышать ровно и не краснеть, но стоило вспомнить о моих секретах, как сердце начинало колотиться.

Отец окинул меня взглядом, кивнул своим мыслям и продолжил:

– Осенью тебе исполнится двадцать. Это значит, что в своем служении Матери Гор ты перейдешь на новую ступень. Близится твое посвящение, Рамона, и по этому поводу я решил преподнести тебе подарок.

– Подарок? – переспросила тихо.

Наверняка отец подготовил редкий самоцвет или амулет, других подарков мне никогда не дарили. Считалось, что любая из искательниц будет рада новому камню, но порой так хотелось разнообразия!

– Я решил исполнить твою мечту. Ты ведь всегда хотела попасть на равнину?

Что-что?

Я не ослышалась?!

Брови взлетели на лоб. Я уставилась на отца так, будто он сказал что-то совсем уж невозможное, хотя… так оно и было. Неверие, страх, радость – все перемешалось, и я застыла, даже перестала дышать.

Может, слух меня подводит? Или отца подменили?

– Ты решил отпустить меня на равнину?

– Я решил, что тебе не повредит посмотреть мир… напоследок. Это поможет успокоить твой мятежный дух, дочь моя. Твоя мечта исполнится – ты увидишь мир за границами Западных гор и поймешь, что нет места лучше дома, – он повел руками, словно пытался охватить ломаные спины хребтов и каменные колонны, покрытые лесами вершины и холод подземных пещер. – Антрим – наше сердце на веки вечные, и никакая равнина с ним не сравнится. Ха, да что там есть хорошего? – он высокомерно усмехнулся и погладил бороду. – Поля? Степи?

– Их земля плодородна, благодаря ее дарам мы можем жить.

Мой ответ отцу не понравился, хотя мы оба знали, что это правда. Он что-то еще говорил, но я не слышала, в голове крутилась карусель из картинок и образов. Я уже была на равнине. Была! И ни за что не упущу шанс отправиться туда снова.

– Осенью в Лестре проходит крупная ярмарка, мы идем туда всей семьей. В последние недели стоит поработать как следует, – произнес отец с воодушевлением, предвкушая, как монеты лестрийцев падают в его кошель. – Больше самоцветов – на удачу, для отвода глаз, от болей и дурной крови, амулеты проводники и охранные талисманы. Чем ярче камни, тем охотней их берут, особенно если цена невысока.

Простенькие амулеты могли себе позволить даже крестьяне и бедные горожане. Конечно, по силам они во много раз уступали тем, что шли ко дворам сильных мира, но все равно помогали. Конечно, решить всех проблем не могли, не существовало такой силы, которая бы всех защитила или сделала счастливыми. Или подарила каждому взаимную любовь.

Говорили, в старину искатели могли чаровать камни, которые воскрешали умерших. Или создавать амулеты на приворот такой силы, что у объекта чужой страсти не оставалось ни шанса. Но потом такую магию признали нечестивой, а сами чары были забыты.

А еще Орвин по секрету рассказывал, что некоторые считают нас шарлатанами, говорят, что амулеты – пустышки. Двоюродный брат говорил, хмурясь, что они просто завидуют, а сами бы с радостью поменялись с нами местами. Такие люди ходили группками, как падальщики – смелые только в толпе. Они могли закидать лоток искателя гнилыми овощами, выкрикивать обидные вещи, провоцировать драки.

Я передернула плечами – да уж, не хочется столкнуться лицом к лицу с такими невеждами.

– У тебя прибавится работенки, дочь, – заключил отец. – Надо пополнять запасы к зиме.

На заработанные с продажи самоцветов деньги мы закупали в Лестре главное – зерно. Соленья – я обожала ароматные грибы, хрустящие огурчики и квашеную капусту с клюквой. А еще свежие овощи и фрукты – на равнинах они рождались сочней и крупней.

Кроме камней лестрийцы хорошо покупали высокогорный мед, одежду из шерсти наших овец, костяные бусы и гребни. Я почти не знала, как живут животноводы, не касалась их быта, но в детстве любила наблюдать с вершины, как на изумрудно-зеленых лугах пасутся стада.

– И еще кое-что, – вдруг спохватился он. – Этера говорила, что твой амулет помог Тире зачать. Ты ведь сама придумала его?

Я кивнула, смутившись. До последнего надеялась, что он сработает, верила, вложила столько сил, сколько смогла – но как понять, что дело именно в нем? Может, у Тиры со Стьеном и без него бы все получилось.

– Значит, тебе надо будет зачаровать еще сотню таких амулетов. А лучше две или три.

Глаза полезли на лоб – что? Какие сотни? Я же всех сил лишусь, буду валяться месяц, не смогу даже с постели встать. А вдруг не выйдет? Можно попытаться, но только не сразу…

А вдохновленный родитель продолжал:

– Если ты сумеешь спасти наш народ от вырождения, тебя будут почитать, как саму Матерь Гор, и никто не посмеет оспорить твое право стать следующей Верховной жрицей. Наша семья станет самой известной в Антриме.

Внезапно я разозлилась. Отец просто бредит этой идеей! Все его речи, так или иначе, сводились к ней.

– Но пока нас ждет подготовка к ярмарке, так что не заставляй меня разыскивать тебя по всему Антриму, и чтобы никаких подруг и разговорчиков! А то знаю я вас, женщин, – он погрозил пальцем, и солнечный камень в перстне сыпанул искрами. – Сплетни только разносите, как сороки. А твои Соры-Коры на тебя плохо влияют. Хорошо, хоть Тира сейчас замужем, и у нее нет времени на ваши глупые посиделки.

Я решила не спорить, что толку? Отца не переубедишь. Он с нетерпением ждет моего посвящения, ждет, когда я покину дом и поселюсь при храме вместе со старшими сестрами и матушкой Этерой, когда забуду о мирских увеселениях.

Превращусь в ожившую статую с потухшими глазами.

Я невольно поежилась. У Иниры день рождения чуть раньше, чем у меня – значит, и обряд ей предстоит пройти первой. Надо будет расспросить у нее, что да как, надеюсь, она поделится секретными знаниями. А пока надо вызволять Ольда с дочерью. При мысли об этом сердце застучало быстрее – страшно, волнительно. Но я обещала, и я это сделаю! В благодарность Ольд найдет в Лестре Ренна и передаст мою просьбу о встрече.

Как удачно все складывается! Я улыбнулась, закрыв губы рукой, чтобы отец не увидел. Я буду на ярмарке, где проще всего повидаться и поговорить, не привлекая лишнего внимания.

– Рамона, тебя, случаем, духи подгорные не покусали? Ты чего такая странная? – прикрикнул отец, а потом накрыл лоб ладонью и закатил глаза. – Вот наградила меня богиня! Не дочь, а горе какое-то… Еще и рыжая, как…

Я давно отчаялась понять, чем ему так мой цвет волос не угодил. Ну рыжие, и что с того? Не зеленые же, не фиолетовые.

– Отец, я могу идти? – поинтересовалась как можно вежливей, хотя мысленно была уже за дверью.

Тот поморщился и махнул рукой:

– Ладно, ступай! И помни, что я тебе сказал.

Несмотря на волнение, на душе посветлело. Мысль о том, что я могу снова увидеть лестрийца и поговорить с ним, согревала. Ренн вряд ли поверит с первого раза, но я сделаю все, чтобы убедить его. Ведь если с ним что-нибудь случится, я не смогу себя простить.

И жить тоже не смогу.

Рамона

После службы я подкараулила Коринну в галерее поющих сапфиров. Камни точно указали место, благо здесь было пустынно.

– Сегодня мать идет работать в ночь, перед ярмаркой у нее много дел, а малышка останется дома. Я буду за ней присматривать.

Подруга комкала подол платья, то и дело оглядываясь. Но нас не видел никто, лишь наши встревоженные лица отражались в полированных гранях камней.

– Этого хватит. Жди меня, Кори. Я приду за девочкой, только… – в задумчивости пожевала губу и виновато глянула на Коринну, – тебе здорово влетит. Будут думать, что ты плохо за ней следила.

– Ничего! – она небрежно отмахнулась, но каждый ее жест выдавал нервозность. – Что-нибудь придумаем. Выпью сонного порошка и скажу, что дрыхла всю ночь и не слышала, как Ольд ворует девочку и сбегает вместе с ней.

Да уж, наш план держался на честном слове. Ольд лишен Дара и не может управлять камнем. И дурак поймет, что у него были пособники. Интересно, как быстро вычислят, кто они?

Ох-ох, придется из кожи вон вылезти, чтобы обмануть нюх старейшин и матушки Этеры.

Я улыбнулась и потянулась к подруге. Мы прижались друг к другу и долго не могли отпустить. Я слушала, как колотится сердце этой смелой семнадцатилетней девочки.

Наконец, мы распрощались. Решили разойтись в разные стороны, но, когда я уже почти миновала галерею, слух уловил шаги. Не успев подумать, нырнула в темную нишу в стене, затаилась и прижала ладони ко рту, чтобы не было слышно дыхания. Потом осторожно выглянула…

Орм?

Что брат здесь делает в разгар рабочего дня? Неужели решил устроить себе выходной и теперь прохлаждается, любуясь сапфирами и слушая их мелодичные песни?

Вот так загадка. Я даже моргнула несколько раз, словно надеялась, что Орм мне привиделся. Но нет, он никуда не делся. Стоял, держа за спиной руки, и переминался с ноги на ногу. Словно кого-то ждал.

Любопытство схватило за горло, и я решила еще немного посидеть в засаде, хотя правильней было сразу объявить о себе. Некрасиво подглядывать, но, милосердная Матерь, как же интересно.

Совсем скоро в конце галереи раздались торопливые шажки. Старший брат выпрямил спину, стал как будто выше и значительней, а я напрягла зрение, пока в глазах не зарябило.

Ого! Да у моего медведя, кажется, тайная любовная встреча!

Навстречу ему бежала девушка – странно знакомая, несмотря на плохой свет.

Ох, нет! Не может быть! Или все-таки может?

Я верила и не верила глазам, а потом вспомнила слова подруги в купальне, вспомнила кольцо, которое мастерил Орм.

Все совпало! Так и есть – Сора, которая до недавних пор вела себя хуже мальчишки, влюблена в моего старшего брата. А он влюблен в нее. И молчат же, заговорщики!

Встретившись, они взялись за руки и о чем-то шепотом заговорили.

Я прикрыла ладонью рот, расползающийся в улыбке. Как бы меня ни колотило от волнения перед грядущим, невозможно было не порадоваться кусочку чужого счастья. Но и не завидовать я не могла – где-то внутри, приглушенное, скреблось это противное постыдное чувство. Орм и Сора хотя бы из одного народа и могут пожениться.

Я зажмурилась и прикусила костяшку пальца. Хватит! Довольно изводить себя. Дав себе мысленную затрещину, прижалась спиной к стене. Не буду смотреть на них, не буду слушать. То, что происходит сейчас, должно остаться только между ними.

Пусть милуются. Все равно скоро обоих ждет допрос с пристрастием.

Ночь была тиха и безветренна. Матерь Гор погасила над Антримом звезды, укрыла месяц пледом из облаков. Как раз то, что нужно. Именно в такие ночи плетутся заговоры и интриги.

Чувствовала ли я себя заговорщицей? Да. Время от времени страх срывался с поводка и велел повернуть назад, не делать этого, но я упрямо душила его и твердила, что поступаю верно.

Кори воровато оглянулась и раскрыла дверь шире, пропуская меня. Внутри я скинула капюшон.

Знобило. Зубы стучали друг о друга, а сердце колотилось – вдруг не получится? Вдруг меня застанут, что тогда будет со всеми нами?

Я зажмурилась. Соберись! Если будешь трястись, как заячий хвост, точно ничего не выйдет. Удача благоволит только смелым.

– Тебя никто не видел?

Я помотала головой, не прекращая комкать полы плаща. Как хорошо, что догадалась захватить, под капюшоном не заметно ярких волос. Конечно, у меня был амулет для отвода глаз, но кто-то с сильным Даром все равно меня распознать и остановить. Та же матушка Этера, которой захочется подышать перед сном.

– Мать как раз недавно ушла. Идем, девочка спит.

– Ее зовут Майла.

Глаза Кори на миг расширились. Она качнула головой.

– Мы не могли добиться от нее имени, поэтому мать дала ей другое. Не удивительно, что девчушка на него не откликалась.

Молча мы переступили порог маленькой комнатки, где в детстве спали Тира и Коринна. Разметавшись на одной из кроватей, малышка тихо посапывала. На щеках застыли следы слез, в кулачке она сжимала руку той самой куклы, что сшила для нее Кори.

– Так долго плакала, еле успокоилась, – расстроенно говорила за спиной подруга. – Еще и Тира со своими глупыми советами лезла, так и хотелось настучать ей по голове.

– Тихо, а то разбудишь, – я наклонилась над Майлой и застыла в нерешительности. Как ее вообще брать? С какой стороны подходить?

Ох, Матерь Гор!

Я долго колебалась. Еще и Кори дышала над ухом, нервируя. Наконец, наклонилась и, подхватив девочку, прижала к груди так, чтобы ее голова легла мне на плечо.

Тяжелая!

– Мама… – сонно выдохнула она. Подняла голову, но в следующий миг ее снова окутала дрема. Тельце потяжелело, Майла задышала спокойно и ровно.

А у меня внутри вдруг что-то екнуло, будто со звоном порвалась натянутая струна. Руки задрожали, дышать стало тяжело. Некоторое время я стояла, боясь даже шелохнуться, потом медленно обошла кровать и направилась к стене, покрытой вязью рун.

Ладонь привычно легла на гладкий камень, я обратилась к Дару в крови, молясь, чтобы дитя не проснулось в самый неподходящий момент. Но, кажется, все прошло хорошо – передо мной разверзся весело горящий портал. В этот миг обрушилось понимание, придавило каменной глыбой.

Я ведь предаю свой народ, предаю интересы искателей и волю своего отца. Возомнила о себе невесть что, осмелилась вернуть ребенка в привычный мир, к людям, которые ее любят, вырвать из плена Скального города.

А ведь можно поступить проще, закрыть на все глаза и жить дальше. Какое мне дело до Ольда и его дочери? Зачем мне это надо? Голос совести со временем умолкнет. Пройдут года, но этот миг – миг, когда я застыла у врат с Майлой на руках, не вернется и будет сниться в кошмарах. И ошибку уже не исправить.

– Рамона? – осторожно позвала Коринна, видя мое замешательство.

– Все нормально, – я кивнула подруге.

Да, все в порядке. Так и должно быть.

С этой мыслью сделала уверенный шаг.

Когда сияние врат перестало слепить глаза, я подняла веки и замерла, чувствуя, как ужас приподнимает волоски по телу, как по рукам бегут колючие мурашки. Левая стопа застыла аккурат на краю пропасти – черной, опасной и безжалостной. Порыв ветра, налетевший снизу, взметнул полу плаща, прошелся холодом по ногам.

Матерь Гор! Я едва не промахнулась и не погибла. И не только я, но и трогательно сопящее на плече создание.

Медленно, стараясь не смотреть вбок, я сделала шаг, другой. Казалось, сейчас равновесие нарушится, и меня утянет в бездну, прямо в пасть к подгорным духам.

Решетка из хризоберилла мерно светилась, и этого света хватило, чтобы я заметила серую фигуру Ольда. Он дремал, бессильно привалившись к стене, и в первые мгновения даже не заметил мерцания врат. А, когда глаза открылись, старейшина удивленно подпрыгнул.

– Жрица?

С неожиданной для истощенного тела прыткостью он сорвался с места и в доли мгновения оказался рядом. Я бережно передала ему свою ношу, Майла ничего не заметила, только всхлипнула сонно.

– О, тише, тише, – окаменев, я наблюдала, как этот взрослый суровый мужчина гладит детскую головку. – Скоро ты увидишь мать…

Почувствовав смущение, я отвернулась. Взгляд упал на валяющуюся под ногами ложку со следами засохшей каши. Кажется, это подойдет для моей задумки.

Я дернула рукав пониже и, обернув им ладонь, наклонилась и подняла ложку. Набрав в грудь побольше воздуха, вновь направилась к провалу и замерла в опасной близости от него. Опустилась на колени, будто пред алтарем.

Снизу налетел ветер, взметнув волосы и осыпав непослушными прядями на плечи. Дохнуло сыростью.

Заметать следы я умела, помогла наука матушки Этеры и знания, почерпнутые из старинных книг.

Слегка наклонившись вперед, медленно опустила руку в чернеющую бездну и ощупала скалу, впитывая в себя каждую черточку, каждую впадинку, весь ее холод. А потом начертила черенком несколько рун, сопроводив монотонным тихим напевом. С каждым словом я чувствовала, как Дар струится под кожей, лижет пальцы, как сплетается с камнями в единое нечто.

Когда стихли последние звуки, я бросила ложку вниз и долго прислушивалась, но ответом была тишина. Все это время Ольд не обращал на меня внимания – баюкал малышку с полным умиротворением на усталом лице. Так не хотелось разрушать идиллию, но тревога взыграла с новой силой – вдруг сюда нагрянут? Прямо сейчас, в этот миг? Камни дружат не только со мной, могут и нашептать матушке Этере или кому-то еще о побеге, и тогда плакал мой план.

Я негромко кашлянула.

– Мастер Ольд, пора.

Он закивал.

– Я готов.

Сегодня мне снова предстоит испытать свой источник на прочность – создавать врата одни за другими чревато истощением. Но что поделать? Потом восстановлюсь.

– Да поможет нам Матерь Гор, – прошептала себе под нос, уже особо и не надеясь на милость богини. А потом глубоко вдохнула и, стараясь не смотреть в сторону пропасти, воззвала к Дару и коснулась скалы.

Ольд прекрасно знал, что надо делать, и вскоре мужская рука легла на плечо. Между нашими телами было зажато тельце Майлы, но я все равно ощутила неловкость.

Прикосновение было слишком чужим. Нежеланным. Захотелось поежиться и как можно скорей избавиться от его близости и запаха. Только усилием воли я заставила себя завершить ритуал. Нас выбросило как раз там, где я последний раз видела Реннейра – в тени резных кленов, среди зарослей ночных цветов. Даже луна, казалось, светила так же, а деревья мерно перешептывались листвой. От воспоминаний сдавило горло, и я ощутила дикий, почти неодолимый порыв убежать вместе с Ольдом.

Я проглотила нервный смешок. Какой вздор! Если не хочу все испортить, надо набраться терпения и ждать. Ждать…

– Теперь вы свободны, – я повернулась к Ольду и встретилась с ним взглядом.

– Спасибо тебе, Рамона, дочь Рорана, – он кивнул, укутывая дочку полой плаща – я отдала ему свой. Ночи стали холодными, и мне очень хотелось сделать для них еще что-нибудь. – А что будет с тобой?

Я пожала плечами.

– Это не важно. Не думайте об этом. Лучше дайте мне кое-что из вещей вашей дочери, – с этими словами я аккуратно вытащила куклу из пальчиков малышки – она была теплой, как живая. Таращилась косыми глазами прямо на меня и улыбалась кривым ртом.

Жутко.

Ольд нахмурился и недовольно поджал губы.

– Твой отец всегда шел по головам. Если он узнает, что это сделала именно ты, житья не даст.

– Спасибо, что беспокоитесь, но, поверьте, я сумею постоять за себя, – голос прозвучал бодро и уверенно. Я пыталась храбриться, но выходило жалко.

Ольд это почувствовал.

– Ты на него совершенно не похожа. Не похожа на них всех, – бывший старейшина говорил вполголоса, но каждое его слово дышало силой, заставляло вспоминать тот страшный ритуал, каждая его деталь будет со мной до конца жизни. – Но они еще ответят. Ответят за все, что сделали.

Последнее он произнес едва слышно, но мне хватило.

– Умоляю вас, простите их. Вы обещали не мстить, – я приложила к груди ладони и заглянула ему в глаза. – Забудьте все, живите со своей женщиной и ребенком. Вас ведь больше ничто не связывает с Антримом.

– Они вырвали кусок моей души, – с неожиданной злостью припечатал Ольд. – И простить я могу только тебя, жрица.

Воцарилась гнетущая тишина. Я хотела что-то сказать, но язык примерз к нёбу. Пусть все будет хорошо, и Ольд не станет дурить.

Пожалуйста…

А он поправил сползающего ребенка, плотней укутал плащом.

– В ней есть Дар, – начала я, когда голос вернулся. – Но ведь она полукровка, а полукровки…

Мужчина усмехнулся.

– Не верь всему, что тебе говорят. Особенно этим лицемерам, для которых вы все – стадо овец.

– А вы, значит, не стадо? – мне вдруг стало дико обидно. Я, значит, помогаю ему, рискуя всем, а он обзывается!

– Я пытался отбиться от него, за что и поплатился. Но хватит разговоров. Нам пора. Да продлит Матерь Гор твои дни, – произнес уже миролюбивей и почтительно кивнул.

Ольд прав. Времени прошло много, а мне нужно успеть сделать еще кое-что.

– Прощайте, мастер. И удачи вам.

– Возможно, мы еще увидимся, – сжимая в объятьях крепко спящую дочь, мужчина отвернулся и уверенно зашагал по тропе.

Я стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела Ольду в спину. В голове звучали его слова – слишком много в них было обещания чего-то мрачного. Неясного. Я не могла подобрать этому названия, но внутреннее чувство твердило – если встреча все-таки состоится, доброй она точно не будет.

Рамона

Меня разбудил грохот в дверь – ее сотрясала, кажется, целая толпа великанов, и многострадальная едва не слетала с петель.

– Рамона, открой!

Голос отца вклинился в сознание. Голова тут же заныла от усталости и недосыпа – лечь я смогла только перед рассветом, да еще и прорву Дара накануне истратила. Боюсь, что в зеркале сегодня будет отражаться бледный изможденный призрак, не дай Матерь кому-то поинтересоваться, чем эта жрица всю ночь занималась.

– Рамона!! – Дверь содрогнулась под мощным ударом отцовского кулака, и все мое существо вдруг сжалось от страха.

Он обо всем догадался!

Промедление было смерти подобно, родитель ненавидел ждать. Быстро стряхнув с себя остатки сна, я выскочила из кровати, на ходу запахивая накидку. От предвкушения скорой расправы зуб на зуб не попадал, а колени подгибались.

Отец не прекращал ломиться. Я буквально пролетела над полом, едва задевая его босыми ступнями и, отперев замок, предусмотрительно отскочила в сторону.

И вовремя, иначе тяжелая дверь заехала бы мне по лбу.

– Нужна твоя помощь! – пророкотал он, оглядывая меня с ног до головы и морщась. – Ах, ты еще спишь, бездельница! Неужто работы никакой нет?!

– Сегодня Верховная освободила меня от служб…

Он прервал меня жестом, мол, хватит болтать. Губы сжались в суровую линию.

– Что случилось, отец? – спросила, а у самой желудок поджался, и волосы зашевелились на макушке.

– Ольд пропал, – выплюнул он, впечатывая в стену кулак. – И девчонка его тоже.

Я в притворном удивлении приложила ко рту ладонь и округлила глаза.

– Неужели? Как печально!

В ответ он раздраженно осклабился.

– Печально?! Да это настоящее бедствие! И как они могли сбежать?

Я старательно прикидывалась дурочкой, глядя на него круглыми глазами и хлопая ресницами и молясь, чтобы Коринна ничем нас не выдала. Если все откроется, буду врать, что сама пришла вчера к ним в дом, усыпила Кори и выкрала девочку. Правда, веского мотива помогать Ольду я придумать так и не смогла.

– Все, хватит пустой болтовни. Этере нужно сплести поисковую сеть, хотела тебя позвать. А ты браслет сняла и спишь, как суслик.

Поисковая сеть? Ох, милосердная Матерь…

Внутри все затрепетало, но я мужественно выдержала отцовский взгляд. Надеюсь, что мне повезет, и начертанные руны смогут обмануть Верховную.

– А что же тетушка Исмара? – поинтересовалась осторожно, и отец, собравшийся было покинуть комнату, напряженно замер. – Девочка ведь жила у них…

– Не было Исмары дома! По делам ушла, как и ее муж. А дура Коринна, – он погрозил пальцем. – Подружка твоя закадычная, между прочим, проворонила девчонку!

Я чуть было не крикнула: «Она не виновата!», но вовремя прикусила язык. Если уж играть, то до конца.

– Сейчас оденусь и отправлюсь к Матушке, – заверила клятвенно, выпроваживая отца за дверь.

Едва щелкнул замок, я бессильно прислонилась к стене и закрыла глаза.

Как это ужасно – лгать.

Знакомый провал щерился беззубым ртом, а хризоберилловая решетка все так же зловеще светилась. В этот раз я спустилась по винтовой лестнице в скале вместе со своими сестрами. В бывшем узилище Ольда нас ждали матушка Этера, отец и еще трое старейшин. Хмурые, обеспокоенные. Кто-то задумчиво потирал подбородок, кто-то расхаживал взад-вперед.

– Все выглядит так, будто Ольд решил свести счеты с жизнью, – стоя на краю бездны, отец пнул мыском ботинка камешек.

– Тогда как объяснить пропажу его дочери? Такие совпадения вообще бывают? – поинтересовался старейшина Линн – противный дед, которого я терпеть не могла с детства. Его лысина в обрамлении клочков волос сияла, как медный пятак, а шея была увешана блестящими самоцветами. Кажется, он верил, что чем крупней и ярче камни, тем больше сила, но у меня он неизменно ассоциировался с сорокой, падкой на все блестящее.

Отец раздраженно передернул плечами. Кажется, он сегодня так торопился, что надел рубаху наизнанку.

– Ольд бы так просто не сдался. Цеплялся бы за жизнь из последних сил.

Он говорил, а у меня даже в ушах зашумело от злости, и руки затряслись. Это ведь он, мой отец, сделал все возможное для низвержения Ольда. Если верить словам беглеца, причиной была самая натуральная зависть. Или то, чего он захотел отбиться от стада.

Тем временем матушка Этера рассыпала каменную пыль так, чтобы получился ровный восьмиугольник, и велела жрицам занять свои места. Под звуки шуршания подолов установила в центре шар из полированного дымчатого кварца.

– Помните, как вызвать поисковую сеть?

Здесь были младшие и старшие сестры – всех поровну. Я поймала растерянный взгляд Иниры. Последнее время она ходила как в воду опущенная. Была тут и моя заклятая подружка Лаара. Вот и сейчас, не изменяя своим привычкам, воротила нос.

Ждать долго не пришлось: чары были не слишком сложными, поэтому уже скоро я ощутила жар в кончиках пальцев. Невесомые нити-паутинки отделялись от наших рук, дрожа в воздухе в такт пению Верховной, а потом падали и стелились по полу пещеры. Каждая из них устремлялась к шару, в который очень внимательно всматривалась матушка Этера – меж бровей пролегла морщинка, в глазах плясал неотмирный серебряный свет.

– Лаара, пальцы расслабь! – прикрикнула она на жрицу. – Вас всех это касается, девочки.

Она пыталась казаться невозмутимой и строгой, но я знала – Верховная нервничает и не понимает, в чем дело. Вчера я создала ложный след: бросила ложку, хранящую следы прикосновений Ольда, в провал, а свое присутствие стерла из памяти камней.

Наверняка они думали, что у Ольда был сообщник, а теперь сбиты с толку. Краем уха я слышала, как отец переговаривался с другими старейшинами. Девочку так и не нашли – это их беспокоило.

Ах да, им еще предстоит узнать, что та случайно упала в ущелье. Сбежала, пока Коринна, сторожившая ее, мирно сопела в подушку, и отправилась гулять по Антриму. Но оступилась в одном из опасных коридоров…

По телу пробежала волна дрожи, и меня замутило. Перерасход сил не прошел даром, я стремительно слабела. Что ж, остается надеяться, что сеть не сломает мои вчерашние чары.

Время тянулось томительно медленно, пот скользил по спине холодными ручейками, но я держалась. Помогали мне это делать мысли о Ренне, когда он бился с Красными Топорами, ни разу не дал слабины. Даже раненый.

– Похоже, он действительно бросился в пропасть, – сообщила матушка Этера старейшинам, оторвавшись от кварцевой сферы.

– То есть он сделал это сам? Ему не помогли? – недоверчиво прищурился Линн, теребя амулет узловатыми пальцами.

Верховная вздернула бровь, окатывая его высокомерием.

– Вы сомневаетесь в моих словах, мастер Линн? Если бы сеть поймала чужие следы, я бы вам об этом сказала.

– Мы ни в коем случае не сомневаемся в тебе, – вмешался отец. – Так что с девчонкой?

Я была безмерно рада размять дрожащие от перенапряжения пальцы и отпустить контроль над Даром.

– Мои ученицы плетут сеть в другом месте, пытаясь понять, куда она запропала…

– Здесь что-то нечисто! – не унимался Линн, и мне захотелось стукнуть его по макушке. Кажется, отец был со мной солидарен, потому что метнул в его сторону раздраженный взгляд.

– Мы во всем разберемся.

Сердце трепыхалось пойманной птичкой. Выдержать бы этот день! Доиграть свою роль до конца.

– Девочки, вы можете идти и восстанавливать силы, – милостиво разрешила матушка Этера и встала в кругу старейшин. Им требовалось поговорить без лишних ушей.

У выхода Лаара задела меня плечом, оттесняя и проскальзывая вперед.

– Змея, – негромко обронила Инира, касаясь моего локтя. – И чего она тебя так не любит?

– Ты лучше скажи, кто меня вообще любит.

И нервно захихикала. Этим я пыталась заглушить раздирающее в клочья волнение. Уходя из этого скорбного места, явственно чувствовала, как спину колет тяжелый взгляд отца.

Рамона

Этот длинный-предлинный день, наконец, закончился. Ну и страху я натерпелась, конечно! Казалось, кто-нибудь прочитает мои мысли во взгляде, начнет допытываться, почему я трясусь, а там…

Я обошла комнату, касаясь пальцами каменных сфер: в толще самоцветов разгорелись крохотные огоньки, и тьма покинула комнату. В углу над кроватью затаился выводок цинний. Малышки засуетились, вытянули рожки, а внутри хрупких панцирей зажглись бирюзовые искорки. Надо будет покормить сладкоежек, как раз осталось немного меда.

Эти уютные заботы здорово отвлекли от тягот прошедших дней. Замерев напротив своего отражения в большом ростовом зеркале, я повела ладонями по щекам, собрала волосы и откинула их за спину.

Не узнаю себя. Что-то неуловимо поменялось во мне, и это что-то шло изнутри. Как будто кто-то подменил обычную Рамону, подсунув в ее тело незнакомку, и она балансировала на краю пропасти, боясь, что тайна раскроется.

Совершенно обессиленная, я медленно выдохнула. Сейчас заварю ароматных трав, заберусь в постель, обниму подушку и позволю себе чуть-чуть помечтать.

Тихий скрежет с той стороны двери заставил отвлечься от планов.

– Тира? – я немного удивилась при виде взъерошенной подруги, смотрящей на меня огромными, как плошки, глазами, но быстро взяла себя в руки и пустила ее внутрь. – Что-то случилось?

Она влетела подобно урагану, обдав меня запахом яблочного пирога. Щека была измазана мукой, но подруга этого не замечала.

– Рамона! Как ты могла? – в голосе зазвенел неприкрытый укор и осуждение, ее колотило от возбуждения и паники. Эта дрожь перекинулась на меня и заставила поежиться.

Плохо дело…

Я повернулась к столику и хотела взять стакан с водой, чтобы предложить подруге.

– Ты о чем?

Тира схватила меня за плечо, больно впившись ногтями, и развернула к себе.

– Ты знаешь, о чем! Кори мне все рассказала.

Мы долго сверлили друг друга взглядами, ни одна не желала уступать. Кажется, отпираться бесполезно, да и не слишком хочется.

– Я поступила правильно.

Эх, Кори-Кори. И кто тебя за язык дергал?

– Ты подговорила Коринну, ты подставила мою маму! Теперь все винят ее за то, что она плохо следила за ребенком! – Тира уперла руки в бока и гневно смотрела на меня, ожидая, что я начну оправдываться и просить прощения.

Но этого не будет.

– Ты знаешь, – продолжила она дребезжащим голосом, и подбородок ее запрыгал. – Знаешь, что они думают? Что девочка пошла гулять по Антриму и сверзилась с лестницы. Прямо в провал! Это, по-твоему, весело?

Ссориться с подругой не хотелось. Я вообще ненавидела ссоры, но Тиру понять тоже могла. Она ждет ребенка и не хочет, чтобы покой их семьи что-то тревожило.

Стараясь не терять самообладания, я погладила Тиру по плечу.

– Понимаешь, я не могла поступить иначе. Мне жаль, что заставила тебя волноваться, но в чем виновата та девочка? Искатели оторвали ее от родной матери силой, похитили. Понимаешь, Тира? Это слишком жестоко, а мы ведь не приемлем жестокости.

Она смотрела мне в глаза, упрямо сжав зубы, но не перебивала.

– Я отдала ребенка Ольду и вывела их из Антрима.

Тира отшатнулась и замотала головой.

– А если узнают? О-о-о… чем ты думаешь, Рамона? Что будет, если обман раскроется? Ты и Кори за собой утащишь!

– Так, хватит! – я непреклонно оборвала стенания подруги. Залепить бы отрезвляющую пощечину, но нельзя. – Если не будешь болтать, никто ничего не узнает. Мне жаль, что пришлось подставить тетю Исмару и Кори, но со временем все стихнет и забудется.

В ответ подруга взметнула руки и хлопнула себя по бокам.

– Рамона, я не верю, что это говоришь ты. Ты!.. Ты ведь Каменная жрица, ты должна…

– В первую очередь я – человек, и я не смогла бы спокойно спать, зная, что могла помочь, но ничего не сделала.

– У тебя какое-то странное чувство справедливости! Ольд заслужил наказание! – Тира ткнула в мою сторону скрюченным пальцем, но я отмахнулась от ее руки и крепко сжала плечи. Встряхнула несильно, будто это могло помочь выбить из ее головы дурацкие мысли.

Когда-то мы были так близки, понимали друг друга с полуслова.

Когда-то…

В прошлой жизни.

– Тира, ты ведь сама скоро станешь матерью. Что бы ты почувствовала, если бы у тебя отобрали твое дитя, твою плоть и кровь, самое дорогое, что только может быть? – я увещевала ее, призвав на помощь все свое спокойствие, все красноречие, но Тира молчала с непробиваемым выражением.

– А чем ребенок заслужил эти мучения? Неужели у искателей и правда нет сердца? – я была готова кричать, лишь бы подруга меня услышала.

Тира затрясла головой.

– Рамона!.. Рамона-а! Подведешь ты всех нас, ой, чувствую, подведешь!

Она вырвалась из хватки и отряхнула плечи, словно мое прикосновение могло заразить ее неведомой болезнью, очернить ум и душу, сделать такой же ненормальной, как я.

– Не зря считают, что рыжий цвет приносит беду. А про детей мне не говори, ты тем более ничего не поймешь, потому что у тебя их никогда не будет, – прошипела она и, взмахнув подолом, выскочила за дверь.

Несколько мгновений я стояла онемевшая, обездвиженная, словно меня приморозило к месту. Получить удар в сердце от близкого человека – что может быть больнее?

Антрим бурлил несколько дней, как похлебка в котелке. Отец ходил мрачнее тучи, срывался на мне и даже на Орме. Больше всего подозрений вызвало то, что и Ольд, и малышка погибли в одну ночь, но зацепок ни старейшинам, ни матушке Этере обнаружить не удалось. А мне оставалось только благодарить Матерь Гор, что обман удался.

Если богиня не выдала, значит, я поступила правильно? Или за что мне такая удача?

Но расслабляться рано. Каждый раз, останавливаясь у зеркала, я ловила свой затравленный взгляд.

Осенняя ярмарка была все ближе, а значит, близилась и встреча с Ренном. Только рутинные заботы помогали отвлечься от беспокойных мыслей. Мы усиленно готовились: мастерские не закрывались даже ночью, а я, когда не служила в храмах, тратила все время на зачаровывание амулетов.

Гладко отполированные кристаллы в ажурных серебряных шапочках ложились в деревянные шкатулки – аметист, хрусталь, берилл, турмалины. Все блестящие и одинаковые, точно близнецы. Капли изумрудов и сапфиров, благородная шпинель, рубины – украшения для богатых господ. Алмазы, сияющие гранями и рассыпающие солнечные искры, опалы с заключенными в них звездами, радужники и лунные камни – части живых амулетов.

У меня на пальце сидела бабочка с серебряным тельцем, слюдяными крылышками и глазками из флюоритов, готовая сорваться и улететь. Бабочка-проводник. Таких богатые родители покупали для своих детей, чтобы, если те заблудятся, насекомое указало дорогу домой.

Или вот, к примеру, амулет в виде оленьей головы. Каждый волосок был выгравирован так искусно, что зверь казался живым – сейчас моргнет яшмовыми глазами Хранитель Охотников.

Я любовно укладывала сокровища на бархатные подушечки.

Солнечные камни, помогающие в сложных решениях. Аметисты, чернеющие при контакте с ядами. Ониксы – камни жрецов, аквамарины – Хранители Моряков.

Сегодня я щедро одарила своими силами эти камни. Как жаль, что все это не навечно. Некоторые амулеты способны подействовать только один раз, другие слабели со временем. Не могли самоцветы долго удерживать такую текучую силу, как Дар. Его не запрешь в клетке.

Я так увлеклась, что не услышала тихий скрип двери.

– Рамона?

У порога застыла Инира. С широко распахнутыми глазами и напряженными плечами. Бледная, но решительная.

– Хочу с тобой поговорить, – она нервно оглядела мастерскую, будто хотела убедиться, что под столом не прячутся отец или брат, а после аккуратно присела на табурет.

Видя, что подруга чем-то озадачена, я придвинулась ближе и взяла ее за руку. Какая холодная кожа!

Я считала Иниру своей подругой. Не только потому, что она невольно посодействовала моему побегу на равнину и разделила страшный ритуал. Девушка подкупала своей простотой и открытостью.

– Случилось что?

Инира молчала некоторое время, только кусала губы, не зная, как начать разговор.

– Завтра наступит мое двадцатилетие, – наконец, начала она. – Меня посвятят в старшие жрицы.

Ох, а я и забыла! Обычно девушки радовались этому событию, но Инира, похоже, разделяла мои опасения. Неизвестность пугала и ее.

– Матушка Этера тебе что-то рассказала?

Инира вздохнула и поерзала, как будто сидела на кучке битого стекла.

– Нет. В том-то и дело, что нет. Лишь велела спуститься в главное святилище на рассвете.

В ее взгляде я прочитала неуверенность, а потом глаза Иниры увлажнились. Неожиданно для нас обоих она подалась ко мне и прижалась к плечу, всхлипывая.

– А мне страшно, я не хочу!

Горло сдавил подступающий спазм, я смогла лишь ободряюще погладить подругу по спине.

– Ну-ну, Инира, ты не должна плакать.

Как глупо это звучит! Матерь Гор, ну почему, когда это действительно надо, я не могу подобрать верных слов? Заикаюсь и лепечу что-то бессвязное.

– Родители твердят, что это большая честь, что моя судьба предрешена, и я не должна гневить богиню сомнениями, но отчего-то, стоит мне подумать о долге, как внутри все холодеет.

Она громко всхлипнула и утерла глаза рукавом. Уставилась на меня вопросительно.

– А если ты не станешь этого делать? Они тебя заставят?

Инира тяжело вздохнула и пригладила выбившуюся из прически прядь. Пальцы мелко дрожали.

– Ты что! Я не осмелюсь противиться, я… Просто мне нужна поддержка, я боюсь до ужаса, мне каждую ночь снятся кошмары, будто меня терзают подгорные духи своими страшными когтями. Я просыпаюсь в слезах.

Никогда не думала, что кто-то еще разделяет мои чувства. Так вот почему последнее время она постоянно ходила бледной, жаловалась на слабость и головную боль! Бедняжка не могла найти себе места, а выговориться было некому.

– Как мне помочь тебе? Скажи, что мне сделать? Хочешь, я поговорю с Верховной.

Инира замотала головой в ужасе.

– Не надо, только не с ней! Матушка Этера будет в гневе, после того случая со старейшиной Ольдом она ходит, как грозовая туча.

– Тогда я буду с тобой! – мысли завертелись колесом, я встряхнула сникшую подругу. – Я не брошу тебя, я проберусь в святилище до ритуала и спрячусь там.

– Не получится, это запрещено, – попыталась возразить она, но я уже все для себя решила. Одной дерзостью больше, одной меньше – какая разница! Я и так слыву нарушительницей запретов.

– Послушай сюда, Инира, – я поймала ее затравленный взгляд. – Я тебя не брошу. Я ведь умею создавать врата. Спрячусь в храме, никто меня даже не заметит. И, если во время ритуала что-то пойдет не так, помогу тебе.

Она глядела на меня расширенными глазами, на ресницах дрожали слезинки. Мне стало жаль подругу до ужаса, но что я могла сделать? Я не стану бросать Иниру в трудный час, заодно и посмотрю, что вскоре ожидает меня саму.

– Как ты мне собралась помогать?

Если бы я еще знала! Но, несмотря на отсутствие какого бы то ни было плана, я заверила ее самым спокойным тоном:

– Все будет хорошо, просто поверь.

С Ольдом я сначала тоже не знала, что делать. А теперь они с дочкой на свободе, наверное, уже нашли мать и живут счастливо. Ай да я!

– Веришь?

Мои слова сработали. Плечи Иниры опали, и она немного расслабилась.

– Ладно, – выдохнула и всхлипнула в последний раз. – Я тебе верю.

Рамона

Я поднялась задолго до рассвета. Надела удобные штаны с туникой, волосы заплела в косу и обернула вокруг головы. Руки слушались плохо, а сердце громыхало так, что, казалось, его слышит весь Антрим. Внутри сидел уродливый комочек страха, который пищал и ужасался тому, что я творю: с каждым днем становлюсь все более непокорной, мыслю не так, как должна. Но жить по-другому я уже не смогу.

Я узнаю, что скрывает матушка Этера!

Открыв нараспашку окно, я жадно вдохнула влажный ночной воздух. Наверху звезды перемигивались так беззаботно, что это казалось даже странным.

До восхода солнца оставалось больше часа, но я была должна попасть в храм первой. Перед глазами стояло заплаканное лицо Иниры, ее трясущиеся руки – как я смогу ей помочь? Понимая, что до сих пор не придумала ни одного мало-мальски рабочего плана, негромко выругалась.

Что ж, сначала буду просто наблюдать. Она почувствует мою немую поддержку, и все будет хорошо.

На этот раз обошлось – врата привели под своды главного святилища. Я бегло осмотрелась: ничего не изменилось, по центру все так же стоял алтарный камень – тяжелый, сонный и темный. Услышав чужое присутствие, на потолке вспыхнули огоньки цинний.

Лик Матери Гор вынырнул из темноты. Мы встретились взглядами. Два крупных изумруда взирали бесстрастно и равнодушно, но, стоило отвернуться, как показалось – богиня недовольно нахмурилась.

Или то игра воображения?

Ладно, медлить нельзя. Сжав в ладони амулет, я отошла за колонны и прижалась к стене. Прежде я не пользовалась им для того, чтобы отвести глаза искателей, да и не была уверена в том, что он сработает против Каменных жриц, но рискнуть стоило. Тем более здесь всегда лежали густые тени, а я достаточно маленькая и хрупкая. Незаметная.

Турмалиновый кристалл в серебряной оплетке нагрелся, возвещая об освобожденной магии. Я убрала со лба липкие пряди и выровняла дыхание.

Вот так.

Держись, Инира. Сегодня ты не одна, я выполню обещание. Внутри теплилась слабая вера в то, что боимся мы напрасно, что накручиваем сами себя, а ритуал совсем не опасен. Иначе стала ли матушка Этера рисковать нашими жизнями?

Ох, лишь бы так и было!

Я так увлеклась, что не заметила, как пространство вокруг начало светлеть. Явились жрицы и засветили огни? Я попыталась шевельнуться, чтобы выглянуть из укрытия, но в этот миг начало происходить нечто странное.

Руку, в которой я сжимала амулет, с необъяснимой силой притянуло к скале – не успела я пикнуть, как она провалилась в камень, словно тот был кашей из глины. Меня захлестнула волна паники, я дернулась, как пойманная мошка.

Бесполезно!

Похоже, в этот раз я серьезно разгневала богиню, а горы решили меня проклясть. С жадностью они набросились на ноги, захватили в каменный плен. Все глубже и глубже я тонула в камне, чувствуя, как порода сдавливает кости. Вот-вот захрустят!

Ни звука не слетело с губ, камень начал покрывать грудь, живот, потом голову, лицо и шею. Словно мраморная скульптура я застыла в неподвижности, беспомощно вращая глазами. Рот был надежно запечатан, так, что даже при всем желании я не смогла бы позвать на помощь.

Нет! Нет-нет-нет! Я совсем не хочу умирать!

Я отчаянно позвала Дар, попыталась нащупать внутри себя его золотистые ростки. Но он молчал, будто я стала пустым сосудом.

В этот полный ужаса миг я увидела матушку Этеру. Она прошествовала в опасной близости – торжественно, с прямой спиной и задранным подбородком. Подошла к алтарному камню, поклонилась и метнула взгляд ко входу.

А мне только и оставалось, что молча глядеть на процесс, сгорая от ужаса. В голове не осталось ни одной связной мысли, я превратилась в беспомощный комок страха – жалкий и совершенно обездвиженный. А я еще Инире помощь обещала, дура!

Верховная заговорила, и голос ее, усиленный магией, разлетелся во все уголки святилища. Она приветствовала старших жриц, что собрались вокруг с горящими кристаллами в ладонях. Она говорила, что сегодня особенный день, и в их ряды готова вступить новая сестра, чтобы полностью посвятить себя службе нашей пресветлой богине.

Я отыскала на стене лицо Матери Гор. Изумрудные глаза светились мягким, но вовсе не благодатным светом.

– Подойди, Инира! – Верховная протянула руку, и я, наконец, увидела подругу.

Она была в белой сорочке и с распущенными волосами – беззащитная и маленькая. Она вообще была чем-то похожа на ребенка со своим лицом в форме сердечка, с огромными испуганными глазами и пухлыми щечками. Ступая на цыпочках, девушка приблизилась к матушке Этере и склонила голову. Со спины к ней подошли две другие жрицы и, развязав тесемки на горловине, помогли раздеться. Сорочка упала на пол бесформенной лужицей, и Инира предстала перед ними полностью обнаженной. От этого зрелища у меня сжалось сердце, а горы, которые держали меня в плену, загудели в предвкушении.

Что здесь происходит?!

– Ты готова? – спросила матушка, глядя на девушку ласково. Так, как хозяин глядит на овцу, которую скоро поведут на заклание.

– К чему я должна быть готова, Верховная? – Инира зябко повела плечами.

– К оказанной тебе великой чести – стать старшей дочерью богини, старшей жрицей, хранительницей мира и безопасности Антрима.

Подруга кивнула.

Две сестры подхватили ее под локти и помогли забраться на алтарь, улечься на спину. Инира делала это с неохотой – руки и ноги сгибались туго, будто она была плохо сделанной деревянной куклой. Конечно, подруга не могла меня видеть, и я пыталась докричаться до нее мысленно, утешить и подбодрить. Только кто бы помог мне самой?

Еще одна старшая жрица подошла к алтарю, держа в руках длинную шкатулку из змеиного камня. Матушка Этера откинула крышку и достала нож наподобие того, какие мы использовали в ритуале с Ольдом.

Зачем ей это страшное оружие?! Ох, Матерь Гор…

Иниру терзал тот же вопрос. Она приподнялась на локтях и что-то спросила. Верховная покачала головой, наклонилась к ней. Я не могла расслышать с такого расстояния их голоса, не видела губ, чтобы прочесть хотя бы по ним.

Сердце колотилось так громко и беспокойно, что его могли услышать все, несмотря на покрывшую меня толщу породы. С каждым мгновением узел в животе закручивался все туже, я пыталась дергать ногами и руками, но не могла сдвинуться ни на волосок.

Горы держали крепко.

Наконец, матушка Этера закончила говорить и разогнула спину. Огни в святилище вспыхнули ярче, а алтарь из кровавого камня начал просыпаться: по поверхности зазмеились багровые жилы, свернулись клубками. Жрицы затянули песнь, какую я не слышала ни разу. Она пробирала до мурашек, ввинчивалась в лоб и затылок, рвала голову изнутри. Одновременно с этим порода давила на меня со всех сторон, будто желая стереть в порошок.

Я медленно и мучительно умирала. Не могла даже кричать, чтобы выплеснуть части скопившейся боли. Сквозь мутную пелену слез видела, как трое старших жриц сжали плечи и ноги Иниры и со всей силы вдавили в камень. А потом от него отделились призрачные алые языки и спеленали ее так, что она не могла даже пошевелиться. Храм огласил сдавленный вскрик, почти сразу перешедший в оглушительный визг. Моя подруга кричала и плакала, пыталась вырваться, но все было бесполезно.

Она поняла, мы обе поняли, что должно произойти. Суть ритуала стала кристально ясной, и как я раньше не догадалась!

Время понеслось с поразительной скоростью, каждое мгновение приближало к развязке. Голоса жриц казались визгливыми и дребезжащими, как проржавевшие пилы. Хотелось заткнуть уши, вырваться из каменных объятий, а потом схватить Иниру в охапку и сбежать подальше от всего этого сумасшествия.

Но матушка Этера уже занесла над ней нож и решительно опустила руку.

Все потонуло в ярко-алом свете. Он ударил по глазам, и показалось – я ослепла. Долгие-долгие мгновения плавала в пустоте и тишине, а потом мир начал приобретать привычные очертания. Вокруг высились своды храма, все так же светились изумрудные глаза богини на стене. На алтаре застыло распростертое тело Иниры.

Я плакала беззвучно, жалея, что не могу заорать в полный голос. Только сейчас я осознала, почему кровавый камень носит такое название, и почему из него делают алтари и украшения жриц. Только от этого открытия не легче.

Верховная отложила нож в сторону, закрыла собой тело подруги и что-то делала с ее грудной клеткой. Борясь с тошнотой, не в силах смотреть на все это варварство, я закрыла глаза и на какое-то время лишилась чувств, но голоса песни вернули меня в реальность.

Они были похожи на перезвон волшебных колокольчиков – легкий и нежный, ласкающий душу и слух.

Рука Иниры слабо дернулась, а потом девушка села и недоуменно огляделась. Ее слегка пошатывало, волосы растрепались и укрыли плечи неряшливым черным покрывалом, но…

На ней не было ни следа крови! Только алый шрам выделялся на молочно-белой коже. Это не укладывалось в голове, я ведь видела, точно видела, как нож вошел в ее плоть!

Лишь сейчас я заметила, что в ладони матушка Этера держит маленький сияющий сгусток – он переливался всеми оттенками алого и трепетал, как крылья маленькой птицы. Или как… человеческое сердце! Я не могла оторвать от него взгляда, смотрела и не верила глазам.

Когда жрицы помогли Инире подняться и облачили ее в золотые одежды, Верховная сказала:

– Дитя, ты отдала самое дорогое ради нашего общего дела.

Призрачные алые щупальца потянулись к подношению, камень сыпанул искрами и поглотил то, что называлось сердцем. Но это был вовсе не орган, что гоняет кровь по телу, а частица души – та, что нельзя потрогать. Но, как оказалось, можно отобрать.

С этого момента Инира стала бессердечной.

Мгновения тянулись так медленно, что казалось – я схожу с ума. Ритуал завершился, и жрицы одна за другой покинули храм. Матушка Этера уходила последней: загасила каменные светильники, остался только голубоватый свет цинний, в котором лицо ее казалось похожим на лицо утопленницы.

Когда шаги стихли, и в святилище воцарилась пугающая тишина, путы ослабли – я почувствовала, что меня больше ничто не держит. Тело рухнуло кулем, локти и колени больно ударились о твердый камень – я застонала. Слепо зашарила по полу, потом оперлась трясущимися руками и приподнялась. Меня трясло, как в лихорадке, мышцы превратились в дрожащую бесформенную массу, волосы застилали лицо. Каждый вдох давался с трудом, будто ребра и легкие действительно размолотило в кашу.

Перед глазами вспыхивали картины кровавого ритуала. Никогда в жизни я ничего подобного не испытывала. При воспоминании о том, как нож Верховной вонзился в грудь Иниры, собственное сердце начинало болеть.

Да, подруга поднялась с алтаря живая. Выглядела, как Инира, но в то же время это была не она. Переродилась другим человеком, лишившись того, что у нас называют сердцем или частицей души. Что переживала она, глядя в непреклонное лицо матушки Этеры? Чувствуя, как магические путы удерживают руки и лодыжки, надеясь, что я каким-то чудом смогу ей помочь.

А я…

А что я? Оказалась слаба и беспомощна. Совершенно бесполезна. Более того, подобная участь скоро ждет и меня.

С огромным трудом, будто проведя в плену камня тысячу лет, я смогла разогнуться и встать на ноги. Перед глазами все кружилось и плыло, воздух показался до ужаса затхлым. Повинуясь неясному чувству, я побрела к алтарю – еще не спящему, теплому. Жар его звал и притягивал.

Собрав остатки сил, я ударила по нему кулаком. Потом еще раз, и еще… Совсем потеряв разум, я колотила алтарный камень со злостью, с непониманием, с желанием раскрошить это ненасытное чудовище в пыль. Так вот, значит, как! Так вот, почему суть ритуала от нас скрывают, ведь в противном случае мало кто из жриц решился бы добровольно отдать кусок себя – свою душу.

Я сползла на пол и привалилась лбом к алтарю.

– Что же ты такое? – вырвался всхлип. – Неужели без этого никак?

Неужели для поддержания жизни и безопасности Антрима мне придется через это пройти, стать бесчувственной и холодной, забыть все, что я любила? Забыть Ренна?

– А я не хочу! – еще раз саданула кулаком по камню.

Интересно, отец знает тонкости ритуала? Ему все равно? О, знаю, стоит мне ему выложить правду, как он отругает меня за слабость и эгоизм. Он не уставал повторять, что я думаю только о себе и иду на поводу у своих желаний.

Молнией вспыхнула мысль – а что, если сбежать? Затеряться в шумной Лестре или какой-нибудь мирной деревушке на равнине. Притвориться той, кем я не являюсь.

Нет уж.

Пойти по самому простому пути нечестно. Как я могу убежать и оставить их всех здесь? Сколько еще девушек должны принести себя в жертву?

Сердце упрямо твердило, что я должна увидеться с Ренном еще раз, это поможет найти разгадку.

Надеюсь, Ольд передал просьбу о встрече.

Реннейр

В таверне было многолюдно, народ едва на ушах не стоял. Столы ломились от выпивки и закусок, а хозяин, старина Эд, весело потирал ладони да гонял девок подавальщиц, чтобы те меньше болтали с посетителями и бегали резвей.

В углу обосновался бродячий бард, пегий щуплый мужичонка с намечающейся лысиной и пивным брюшком. Он рвал струны лютни и горланил известную непристойную песенку, вызывая одобрительные смешки. Я знал слова наизусть, но даже под пытками не присоединился бы к этой галдящей толпе, потому что слова – редкостная гадость и безвкусица.

– Ренн, ты что такой кислый?

Я перестал разглядывать дно кружки и поднял взгляд на Лейна. За его спиной вертелись девицы в откровенных платьях, одна из которых все время стреляла глазами в сторону нашего стола.

– Скучно.

Лейн опустил кружку на стол, расплескав несколько капель. Сегодня он составил мне компанию, потому что Варди, с которым мы обычно посещали подобные злачные места, еще не вернулся из Волчьей Пустоши.

– И чего тебе надо, скажи на милость! Вернулись живыми из этой глухомани, сиди да радуйся! – и загоготал.

В последнее время мое поведение вызывало ненужные вопросы у моих ребят. Нет, конечно, я всегда благодарен им за заботу и поддержку, но это уже перебор. Никому не позволю лезть в душу, сам буду кормить своих демонов.

– Схожу в кусты, – сообщил Лейн. Поднялся, кренясь вбок и цепляя ногой стул, и, пошатываясь, побрел на свежий воздух.

А меня хмель не брал. Я никогда не надирался до потери пульса, не видел в этом смысла – мне нужна была трезвая голова в любое время дня и ночи, но сегодня хотелось забыться. Внутри копошилась странная тоска, то ли дело в нелегком походе, оставшемся за спиной, где пришлось выжигать зачатки мятежа и проливать кровь – снова, снова и снова, будто я все еще не вернулся с войны. То ли всему виной другая причина. И думать об этом не хотелось, я гнал прочь эти мысли, но они всякий раз лезли в голову, стоило закрыть глаза.

И так от всего тошнило, что хотелось содрать кожу и сжечь. Еще этот проклятый амулет, подсунутый заботливым папашей. Никак не пойму, как от него избавиться.

В этот момент бард взял последний фальшивый аккорд, и, пока публика не успела остыть, заиграл очередную веселую песенку. Я откинулся на спинку стула, поглядывая краем глаза на подозрительного мужика – я видел его в Лестре впервые, но что-то в его чертах казалось смутно знакомым.

Он переговаривался с Эдом, возившимся за стойкой, то и дело бросая в мою сторону хмурые взгляды. Потом натянул шапку по самые брови и сгорбился, будто всеми силами старался остаться незамеченным.

Наконец, решившись, он поднялся и направился в мою сторону. Отодвинув стул, сел.

– Здравствуй, Зверь-из-Ущелья, – начал, потирая гладкий подбородок со следами недавнего бритья.

На вид ему было слегка за сорок. Из-под шапки на плечи спадали черные кудрявые волосы, туника натягивалась на крепких плечах – незнакомцу был близок тяжелый труд. Я не стал спрашивать, откуда он знает мое прозвище и мое лицо, это и так каждой собаке известно.

– Чего хотел?

Он откашлялся и подался вперед, сверля меня темными, как угли, глазами.

– Есть для тебя послание.

– От кого?

А вот это уже интересно. Кому понадобился верный пес лорда? И, главное, зачем?

Мужик осмотрелся, будто хотел убедиться, что нас не подслушивают. Но посетители были увлечены женщинами и пойлом, да и бард орал так истошно, что даже при большом желании нас подслушать было бы сложно.

– От женщины. Даже не знаю, за каким духом ты ей сдался, – не удержался от едкого комментария мой собеседник.

– Не интересует, – грубо прервал его я, давая понять, что разговор окончен. Передавали мне пару раз подобные предложения. Один раз знатная дама, жена чиновника, другой – вдовушка, которая на людях пыталась казаться святой. Обе хотели со мной встретиться для приятного времяпрепровождения, рассчитывая, что осчастливят меня подобной просьбой.

Я хотел было встать и уйти, раз этот тугодум продолжил сидеть, не поняв прямого намека, но он вдруг схватил меня за руку.

– Рамона велела передать, что будет ждать тебя на ярмарке.

Незримый кулак впечатался прямо в солнечное сплетение, на миг лишив способности видеть и дышать. Отзвуки знакомого имени отозвались глубоко внутри тянущей болью.

Ра-мо-на…

Когда я, придя в себя, хотел выпытать подробности, то понял – его и след простыл. Как будто он был подгорным духом, каким-то чудом попавшим на равнину.

– Эй, Зверь, чего такой огорошенный? – подоспевший Лейн похлопал меня по плечу. Около него вились две густо накрашенные девицы, одну он держал за талию. – Я тут нашел нам компанию на вечер… Ренн?

Но я уже пересек прокуренное помещение таверны и вылетел за дверь. Куда делся этот… Проклятье! Двор был пуст, только какого-то пьянчугу шумно рвало у порога.

Ругая себя за невнимательность, я бросился в погоню. Выбрал самый плохо освещенный проулок, догадываясь, что он мог свернуть именно туда. И кто он вообще такой? Почему кажется, что я его раньше видел?

И каким образом эта неугомонная жрица задумала попасть на лестрийскую ярмарку?! Опять в мальчишку превратится?

В памяти вспыхнули глаза цвета сосновой смолы, тонкие запястья, мягкость и гибкость молодого тела, и запах – тот сладкий и нежный аромат, которым может пахнуть только желанная женщина. Она была такой беззащитной – одна, в окружении чужих подвыпивших мужчин. Если бы они только решились… Если бы хоть пальцем ее тронули…

Я выругался. Перескочил наваленные посреди дороги ящики, груду мусора, потревожил спящего возле объедков кота. Быстрей, быстрей! Пока этот человек, если он, конечно, не бесплотный дух, не успел уйти далеко.

Наверное, боги все-таки существуют. В конце проулка мелькнул темный силуэт, и я прибавил шагу. Догнал в два счета, схватил за плечо и со всей силы приложил о стену.

Спрятанный в рукаве нож в одно мгновение оказался у чужой глотки.

– Говори, кто ты такой, и откуда знаешь ее, – процедил сквозь зубы.

Незнакомец дышал, как загнанный зверь. Прожигал меня тяжелым и злобным взглядом.

– Я передал все, что нужно. Остальное тебя не касается.

– Говори, я не люблю повторять дважды, – для убедительности сильнее надавил на нож. Пусть только дернется.

Он молчал еще какое-то время, потом произнес:

– Она спасла меня и мою дочь.

– Ну и? Что дальше? – приходилось тянуть слова буквально клещами, но отступать я не собирался. Если понадобится, найду способ разговорить этого молчуна.

– Убери это, – он бросил короткий взгляд вниз. – Я не сбегу. Слово искателя.

От неожиданности я ослабил хватку, но оружие убирать не спешил. Никогда не доверял таким подозрительным типам. Да, пусть думает, что я дикарь. Плевать.

– Ты пришел в Лестру только затем, чтобы передать послание? И не побоялся?

Мужик вздохнул, кадык на жилистой шее дернулся, а я все же отвел руку с ножом. Он потер шею ладонью, потом стянул шапку и смахнул капли пота с лица.

– Это не совсем так, Зверь-из-Ущелья. Это история долгая и невеселая, я бы не хотел обсуждать ее с тобой.

– Но тебе придется это сделать, если хочешь уйти отсюда живым и невредимым.

Искатель недовольно поджал губы и снова поглядел на нож в моей руке. Сообразил, что свою кличку я получил не зря.

– Хорошо, – буркнул и снова натянул шапку.

Только сейчас я понял, что интуиция не подвела – мы встречались мельком! И раньше он выглядел куда лучше.

– Следуй за мной, Зверь-из-Ущелья.

Рамона

– Чего подкрадываешься, как кошка к хозяйской сметане? – грубо спросил брат, разворачиваясь всем корпусом и бросая на верстак перчатки.

Вокруг в беспорядке лежали инструменты, пол был засыпан металлической пылью, которую он не спешил убирать. Когда такое было?

Я уже несколько недель наблюдала за Ормом, чутье подсказывало – он стал сам не свой. С раннего детства я чутко улавливала изменение чужих эмоций и поведения, могла читать настроение только по движению губ или глаз, а мой старший брат… Он ушел в себя. Мог бесцельно бродить по коридорам Скального города, ссутулив плечи, долго корпеть в мастерской над очередным амулетом, но все они получались безликими. И это работы Орма, которого называли одним из лучших мастеров Антрима!

– Что с тобой происходит? – не выдержала и подошла ближе. Стиснула пальцами плечо и заставила обратить на себя внимание.

Вокруг глаз серые круги, на белках выступили росчерки алых сосудов, губы побледнели. Кажется, кто-то плохо спит…

– Ничего особенного, – буркнул и снял с полки пасту для полировки. – У меня много работы. Просто я устал.

– Ты с кем-то поссорился? – осторожно поинтересовалась я.

С того раза я не видела их с Сорой вместе. А если дело в этом?

– Я же сказал… – начал раздраженно, и воздушная филигрань заготовки в его руке погнулась. Увидев, что натворил, Орм выдохнул и отвел глаза. – Я хочу побыть один.

– Слушай, братец! Я же вижу, что ты сам на себя не похож. Ходишь, как медведь-шатун.

Он прервал меня, хлопнув ладонью по столу. Я даже подпрыгнула от испуга и неожиданности.

– Шла бы ты отсюда, Белка. В святилище, глядишь, дел по горло.

Он меня прогоняет! Я шумно втянула воздух и с трудом поборола желание затопать ногами – вот упрямец! И дурак.

– Ну как знаешь! – подхватив подол платья, я зашагала к выходу из мастерской, громко топая подошвами. – Больше я тебе и слова не скажу! Сам ведь придешь помощи просить, – бросила на прощание, но на душе было тяжело.

Иниру спасти я не смогла. Надо попытаться хоть что-то сделать для брата.

– Эй, ты-то мне и нужна!

Я выловила Сору в одном из коридоров. Подруга шла, груженная свертками, и не ожидала нападения из-за угла.

– Тьфу на тебя! Я чуть в штаны не наделала! Чего кидаешься, как дух подгорный?

– Что у вас с ним? – спросила откровенно, приперев Сору к стенке. – Сколько можно скрывать-то, ну? Мы ведь подруги.

К чести Соры, она не стала отпираться. Сразу признала, мило краснея, что у них с Ормом с недавних пор любовь и тайные встречи.

– Только ты никому, – зашипела, сделав страшные глаза. – Если твой отец узнает…

Ветер, ворвавшийся в грубо вытесанное в скале окно, взметнул волосы Соры, и в этот миг, зардевшаяся и прикусившая губу, она показалась невероятно хорошенькой.

Вот тебе и мальчишка в юбке. Понятно, почему брат не смог пройти мимо.

– Сейчас мой отец – это не самая большая проблема, поверь.

– Ну… в общем… мы… – подруга потеребила рукава. – …мы собираемся пожениться… потом… когда Орм попросит у родителей моей руки. И, если ваш отец, конечно, разрешит…

Мы смотрели друг на друга. Молчали.

Наверное, я должна была что-то сказать, но страх и предчувствие необратимого сжимало горло. Как будто мы все – фигуры на игральной доске, медленно занимали свои места, чтобы вскоре разыграть партию не на жизнь, а на смерть.

Я, Ренн, отец, Сора, Орм, матушка Этера, Инира, Тира, Ольд… Кто там еще? Новые лица?

– Рамона, – вдруг шепнула Сора, и брови ее страдальчески приподнялись. – В последнее время я Орма не узнаю. С ним творится что-то странное. С тех пор, как он пришел из похода на Красных Топоров, стал каким-то отрешенным, может нагрубить, – она сглотнула так, что хрящик на тонкой шее судорожно дернулся. – Мне кажется, его что-то терзает.

Тебе не кажется, Сора. Не кажется. Он кого-то убил, нарушив один из заветов. Мой брат выгнивает изнутри.

– Я постараюсь помочь.

Да что я могу?..

Разве что не сдаваться.

Стебель денника почти догорел.

В этот день я не должна была проводить ритуалов, но все равно посетила храм: вознесла молитву Матери Гор, попросила за Орма. Пусть образумит брата и пошлет покой его мятущейся душе.

А потом долго-долго стояла на коленях, погруженная в безрадостные мысли. Они затягивали, как болото, и я никак не могла вырваться из этой трясины. Казалось, что в грязно-бурой глубине притаилось чудовище, оно смеялось надо мной и моими жалкими попытками что-то изменить.

– Рамона? – послышался знакомый голос, и я вздрогнула. Медленно повернулась.

Сзади неслышно подошла Инира и теперь смотрела на меня в упор. В руках подруга держала медный поднос с ароматическими палочками, букетиком вереска и россыпью кварцевых кристаллов. Волосы убраны в высокую прическу, спина прямая, платье с широкими рукавами закрывает кисти. Лицо бесстрастное, как маска.

Со дня посвящения мне так и не удалось ее увидеть, словно Инира нарочно ускользала, и сейчас сердце зашлось от неожиданности. Я глядела на нее жадно, пытаясь понять, она это или не она, а внутри змеиными кольцами сворачивалась жалость.

– Что ты на меня так смотришь? – она подарила мне улыбку, но я не почувствовала в ней глубины и искренности, как это было раньше. И стало так больно, будто полоснули ножом по открытому сердцу.

Я медленно обошла ее кругом.

– Как ты себя чувствуешь… после ритуала посвящения?

Она пожала плечами.

– Со мной все замечательно. Я стала лучше слышать камни, Матерь Гор говорит со мной их голосами, – она чуть наклонила голову и посмотрела на меня из-под ресниц. – Помнится, ты обещала прийти и поддержать меня, Рамона… Впрочем, неважно. Все равно со мной не делали ничего дурного. Когда настанет день твоего посвящения, ничего не бойся. Матушка Этера знает, что надо делать. Но пока я связана печатью молчания, поэтому не могу открыть тебе его суть.

Хотелось закричать: «Неужели ты все забыла! Жуткий алый свет, нож в руках Верховной, твой крик?» Меня накрыла волна удушливой паники.

– Прости, – прошептала, сама не зная толком, за что извиняюсь. То ли за свою слабость, что ничем не смогла ей помочь, то ли за то, что стою перед ней целая, способная испытывать всю палитру чувств и эмоций, тогда как ее сердце, ее бессмертную душу поглотил кровавый камень.

Подруга кивнула с достоинством и прошла мимо меня к столу для подношений, а я осталась растерянная и совершенно запутавшаяся.

Неужели это все во благо? Неужели нельзя избавить жриц от подобной участи? Я не верю, что Матерь Гор этого хочет. Надо непременно помочь Инире и другим девочкам!

Главный вопрос – как?

У меня пока не было ответа, знала я лишь одно – раз испокон веков жрицей могла быть только невинная девушка, не знавшая мужчины, то…

Придется решать эту проблему. И чем скорее, тем лучше.

Рамона

Последнюю неделю время неслось со скоростью молнии, и вот мы собираемся на равнину. Обозы нагрузили товаром и продовольствием так, что те трещали и грозили лопнуть, как переспелые фрукты. Отец довольно потирал руки, предвкушая хороший заработок, этой зимой мы точно не будем голодать.

– Готова? – Орм похлопал меня по плечу, и я вымученно улыбнулся. Кажется, поход расшевелил брата, и ему стало получше. – Не понимаю, как это отец позволил тебе отправиться с нами.

– Сама не знаю.

И правда, его добродушие казалось слишком подозрительным, хотя я упорно гнала от себя эти мысли. Буду наслаждаться каждым днем, а там посмотрим.

Дорога выдалась спокойной, без происшествий. Мы могли не опасаться банд разбойников, если кто и остался в этих горах, то теперь они затихли надолго. Конечно, врата уменьшали возможность напороться на лихой люд, большие расстояния все равно приходилось преодолевать пешком. К тому же не все обозы могли втиснуться в пространственный проход.

Лежа ночью под бескрайним и полным звезд бархатным небом, я думала. Вспоминала. Закрывала глаза и представляла, что это не ветер гладит раскрасневшиеся щеки, а теплые нежные пальцы.

После ночевки в окрестностях Лестры мы вошли в город – рассвет только занимался. Алый с розовым, он заставил черепичные крыши гореть и переливаться красками осени, и пряное ее дыхание отчетливо витало в воздухе.

Я смотрела по сторонам и не могла до конца осознать, что наконец-то попала в большой мир. Тот побег на праздник Маков был лишь прелюдией, когда я увидела кусочек иной жизни, но в этот раз все было другим – больше, глубже, шире. Равнина проникала в мою кровь, душу, сердце. И если ее оттуда вырывать, то только с мясом.

Лестра была огромной и немного пугала, но от этого страха сердце радостно трепетало, хотелось со всей силы броситься новому непривычному миру навстречу. От разноцветья рябило в глазах, а голова кружилась от запахов: на ярмарку съехались торговцы со всей Арнерии, привезя уйму самых невероятных товаров. Безделушки, посуда, оружие, ароматные масла и мыла, ленты, ткани… У меня просто глаза разбегались и, дай мне волю, скупила бы все, до чего дотянулись руки!

А еще я увидела беловолосых северян с кожей тонкой и светлой, как лепестки лилии, и прозрачной, как шелк. Увидела шумных загорелых южан с вязью цветных татуировок, с немыслимыми прическами и в совершенно неприличной одежде. Они гомонили, как сороки, сверкали белозубыми улыбками и, кажется, ничего и никого не боялись.

– Чего по сторонам глядишь, ворон считаешь? – недовольно бурчал отец, раскладывая на прилавке амулеты.

В нашей палатке словно ожил осенний лес: когда солнце падало на расшитую металлическими нитями ткань с узорами из листьев, те горели багрянцем и золотом. Я, как лесная фея из сказок, была одета в зеленое платье, а в волосы вплела гранатовые бусины.

– Прости, отец, я не нарочно, – и взгляд невинный-невинный. Как у овечки.

Знал бы он, что я задумала, оторвал бы голову.

– Раз уж я тебя сюда взял, будь добра, веди себя скромно и рот не разевай понапрасну. Да смотри в оба, чтоб ворье не вздумало поживиться нашим товаром!

Я кивала и продолжала скользить взглядом по разношерстной толпе, надеясь увидеть знакомое лицо. Каждый раз вздрагивала, стоило появиться в людском море темноволосой макушке, но каждый раз не он, не он…

– Эй, почем вот эти самоцветы? – обратился ко мне противный старикашка, разодетый в яркие тряпки. Он брезгливо осматривал прилавок, словно на нем были разложены не амулеты, а тухлые яйца.

Проглотив столь откровенное пренебрежение, я изобразила на лице улыбку. Как назло, куда-то отец с Ормом отошли! Кажется, кто-то из искателей поймал воришку, требовалось разобраться. А я осталась один на один с покупателями, совершенно растерянная.

– Сколько? – старик приложил ладонь к уху, услышав цену. – Вы там что, совсем рехнулись? За какие-то булыжники! А если амулет работать не будет, кто мне денежки вернет? А? Чего? Не слышу, громче говори, девчонка!

Он ушел, выпив у меня всю кровь. Я украдкой смахнула пот со лба и выдохнула – оказывается, торговать на ярмарке совсем непросто, здесь никто не смотрит на меня с уважением и благоговением. Напротив, одни пялятся, как будто у меня две головы и пять рук, другие бросают сальные взгляды, так, что хочется как следует умыться, а третьи ходят мелкими группками и гадят исподтишка. Одного из искателей вообще загнали в угол и хотели побить городские бездельники, но наши мужчины его вовремя отстояли.

– Как торговля, Монка? Много продала? – подошел сияющий Орвин.

Двоюродного брата тоже взяли в Лестру, чему я была несказанно рада. Всю дорогу мы подбадривали и смешили друг друга, как будто каждому снова было по десять лет. Отец с дядюшкой Льерром ворчали, но приструнить нас окончательно так и не смогли. А меня шутки братца отвлекали от тягостных мыслей, благодаря Орвину я на время забывала ужасные картины посвящения Иниры.

– Торговля идет. Еще немного, и тебя переплюну!

– Так нечестно, – притворно расстроился брат. – У тебя покупают больше, потому что ты красивая! Они отсыпают арнерианские сенты только затем, чтобы увидеть твою улыбку.

Я прыснула, а Орвин наклонился к уху и зашептал:

– Ко мне тут какие-то девчонки приставали, наверное, перепутали с кем. Про какой-то праздник Маков спрашивали, куда я запропал и почему волосы перекрасил. Представляешь?! А еще Ори называли…

Я подавилась воздухом и застыла, глупо приоткрыв рот.

Ой-ей. Вот это я дел наворотила! Щеки загорелись от стыда. Бедный Орвин! Это точно Бетти и ее подруги из деревни. Ох, лучше бы ему с ними больше не сталкиваться, а то потом начнутся расспросы, подозрения…

– А что это вы тут бездельничаете? – к нам подошел Горт с парочкой своих друзей. Эти верзилы загородили прилавок массивными фигурами, мешая обзору. – Веселишься, Рамона? Нравится Лестра? – парень озорно подмигнул.

Его внимание всегда смущало, захотелось отойти вглубь палатки и задернуть полог, но вместо этого я ответила:

– Этот город волшебный. Есть от чего потерять голову.

Мы продолжали болтать о какой-то ерунде, парни улыбались мне, пользуясь тем, что Орм с отцом отлучились, а Орвин не был таким суровым и вредным и не стремился сбивать кулаки о каждого, кто посмеет поглядеть на сестру. Но внутри себя я молила их скорее уйти, я ведь ждала кое-кого.

Жаль, он не спешил. Неизвестно, появится ли вообще, потому что существует сотня причин, по которым он не может этого сделать.

И вдруг, когда я успела отчаяться и приуныть, кожу будто огнем мазнуло. Я ощутила пристальный, пробирающий до костей взгляд, задержала дыхание, судорожно вцепилась в рукава платья.

А потом увидела его.

Реннейр

Я нервничал, как мальчишка.

Долго сидел на постели, зарывшись пальцами в волосы и пытаясь найти причину, почему я не должен идти на ярмарку. Как назло, у лорда не было для меня никаких поручений, и этот день я мог посвятить только себе.

Но разум метался, а тело… Я чувствовал себя так, будто меня поджаривают на медленном огне. В последнее время начал ощущать навязчивое жжение в грудной клетке, чаще всего оно возникало, когда начинал думать о Рамоне. Из груди разливалось по всему телу, бродило под кожей и, в конце концов, сосредотачивалось в правом запястье – там, где поселился проклятый браслет.

Все. Решено. Отправлюсь к жрецам Отца Равнин и выясню, как его обезвредить, пока он окончательно не свел с ума и не спровоцировал на поступки, о которых потом пожалею. Внутри себя я знал, что не смогу причинить искателям вреда, и дело не только в Рамоне. Эта уверенность была железной, но иногда и она покидала меня.

Когда паршивый браслет жалил нетерпением, заставляя меня предпринять хоть что-то, и когда отец начинал терзать намеками. Утро только началось, а я уже был так зол, что хотелось что-нибудь сломать, выплеснуть скопившееся напряжение, лишь бы не чувствовать этого мучительного зуда в костях, в мыслях, в самом моем существе.

Очнулся я только на городской площади. Может, я начал сходить с ума? Потому что плохо помнил, как оказался здесь. Ноги сами принесли.

В тот вечер, когда ко мне в таверне подсел Ольд, я узнал всю историю искателя и роль Рамоны во всем этом. Он дал ей слово, что передаст просьбу о встрече. Я, почти смирившийся с тем, что должен отпустить ее, ощутил странную хмельную радость. Как глупец, ей-богу.

Вокруг сновал разномастный люд, зазывалы орали, не жалея глоток. Втягивая воздух, как гончий пес, я твердым шагом направился в те ряды, где обычно можно было найти искателей.

Показалось, что между палаток мелькнула рыжая макушка – я замер на месте, как вкопанный. И тут…

Взгляд выхватил из толпы знакомую фигурку.

Она.

Рамона кутала плечи ярко-алым платком и смеялась так заразительно, что четверо искателей, окруживших ее, точно стражи, не выдержали и поддались веселью. А жрица хохотала, запрокинув голову и обнажив белоснежные зубы, совершенно не стесняясь своего порыва. В этот момент она была такой живой, такой настоящей, будто лучик, неведомо как пробившийся сквозь тучи. Солнце играло в огненных волосах, растекалось золотом, а ветер ласкал тронутые румянцем скулы и раскачивал длинные серьги с алыми бусинами, похожие на грозди южных фруктов. Те гладили шею, когда она наклоняла голову, и я остро сожалел, что сам не могу коснуться ее кожи.

Рамона. Мо-она…

Барды сравнивают женский смех с перезвоном колокольчиков или журчанием ручья, но мне переливчатый смех Каменной жрицы напоминал рассыпавшиеся алмазы – когда разжимаешь кулак, и те катятся по каменному полу, весело подпрыгивая.

Боги, как я соскучился! Понял это окончательно только сейчас, и от осознания скрипнул зубами так, что те едва не раскрошились. Увальней, что сгрудились вокруг, захотелось разогнать пинками, а ее сгрести в охапку и зацеловать до полусмерти. Она источала свет, мне хотелось напиться этим светом, искупаться в нем, бессовестно присвоить себе.

Только себе. Потому что невыносимо видеть с ней другого. Знать, что она не принадлежит мне и принадлежать никогда не будет, что я хожу под одним с ней небом, дышу одним воздухом, но не могу прикоснуться – мучительно. Эта боль выворачивает суставы, потрошит заживо, вытаскивая ржавым крюком наружу самое потаенное, запретное, непозволительное – мою слабость.

Надеялся, наивный, что смогу отпустить ее в ночь праздника Маков, что буду выше всяких привязанностей. Но сейчас полузадушенное чувство вспыхнуло с новой силой, разгоняя по венам отраву. Бывалый солдат, дехейм лорда, Зверь-из-Ущелья прибежал по первому зову, как пес.

Как нищий, которому посулили мешок золота. Как волк, почуявший кровь.

Будь проклят этот Ольд, жаль, что он не сгинул где-то по дороге в Лестру! Зря я узнал, что она будет здесь, потому что просто не могу. Теперь не могу бороться с этой бешеной тягой.

Рамона

Он подошел так близко, стоял у соседней палатки, небрежно сложив руки на груди, а из-за плеча выглядывала рукоять страшного клинка. Лестриец смотрел так серьезно, задумчиво, с ожиданием и обещанием чего-то, и от осознания этого меня накрыло мощной волной, лишило воздуха.

Ренн выглядел усталым и осунувшимся: щетина отросла, скулы выделялись сильнее, чем раньше, но глаза сверкали бешеным огнем, когда он смотрел то на меня, то на искателей рядом. А мне безумно хотелось разогнать их всех, даже Орвина, чтобы хоть несколько мгновений провести с моим лестрийцем наедине, ведь нас разделяло всего несколько шагов – пройди и дотронься рукой.

Но здесь, под прицелом чужих глаз и ушей я не смогу поговорить с ним, не смогу коснуться, да и Горт все рядом отирается, возомнил себя моим защитником или нянькой. Прибила бы!

Казалось, что все до единого видят и понимают, в каком состоянии я нахожусь, как я горю и тлею, но специально издеваются!

Наконец, когда игра в гляделки Реннейру надоела, он направился ко мне уверенным шагом. И эта уверенность, мужская непоколебимая сила волной окатила стоящих рядом. И братец, и Горт со своей компанией вдруг вспомнили о неотложных делах и поспешили раствориться.

– Господин что-то хотел? – спросила я ласково.

Ренн сощурился, глядя исподлобья, и шумно втянул воздух.

– У меня есть то, чего нет у других.

Взгляд глаза в глаза, и по спине скользнула стайка мурашек. Сейчас мы совсем одни… почти… не считая сотен людей вокруг.

– И что же у тебя есть особенного, дочь гор? – он изогнул левую бровь, а край рта дернулся в едва читаемой улыбке.

Глупое, глупое сердце! Это ведь совсем ничего не означает. Или, наоборот, значит слишком много – столько, что мой разум просто не в силах это осознать.

– Вот эти чудесные камни и парочка секретов в запасе. Но секреты даром я не отдаю.

– Я щедро заплачу.

Со стороны могло показаться, что это вежливая беседа с покупателем, и только мы двое знали, что на самом деле кроется за этими пустыми словами.

И сейчас… Никого рядом? Все заняты своими делами? Отлично!

Я кивком велела обойти шатер, а потом схватила за рукав, молниеносно затянула его внутрь и задернула полог. Мы оказались отрезаны от всего мира.

Сумасшедшая! Если кто-то увидит… Впрочем, плевать! На все плевать, потому что в голове ни одной четкой мысли, все потерялось в полутьме, вспыхивающей золотыми искрами кристаллов и в мягком свечении амулетов.

И запахе моего лестрийца. В тепле его ладоней, сдавивших талию, в сумасшедшем блеске глаз.

– Я соскучился, жрица, – он подхватил меня под бедра, усадил на стол и вклинился меж моих колен. Под ягодицами захрустели самоцветы – недовольно, обиженно. И, может, в другое время я почувствовала бы стыд за такое неуважительное обращение, но не сейчас, когда мужская щетина царапала мою шею, а губы подбирались все ближе к моим губам.

– Зачем звала? Что хотела? – лихорадочный шепот, плавящий все мои страхи. – Думал, что отпустил, отказался, переборол. А ты… Может, ты на самом деле ведьма?

Я сама нашла губы лестрийца – голод был неумолим. Скорей, скорей… Испить его дыхание, прижаться грудью, запрокинуть голову – вот так… Так удобней, да…

Мы оба на несколько мгновений обезумели, пытаясь утолить жажду и тоску друг по другу. Горы и равнины встретились, стирая в порошок все вокруг, стирая само время и расстояние.

– Я тоже скучала по тебе, Зверь-из-Ущелья, – чувствуя, как на исцелованных губах распускается улыбка, я огладила подушечками пальцев его скулы и лоб.

Матерь Гор, как же он красив. И он сейчас со мной.

Снаружи что-то хлопнуло, загомонили люди, и я напряглась, спряталась в объятия Реннейра. Совсем голову потеряла и забыла о самом главном!

– Полагаю, мне нельзя находиться здесь долго? – он огляделся, чуть ослабив хватку. Он все еще стоял непозволительно близко, а я обнимала его бедрами. Поймала в ловушку, боясь, что его от меня оторвут или что он сам сбежит.

Я схватила Ренна за отвороты куртки и заставила посмотреть в глаза.

– Послушай меня, пожалуйста. Я звала тебя не просто так, не из глупой прихоти, Ренн. Мы остановимся на постоялом дворе на окраине города, он называется «У старины Эда», – зашептала, чуть ли не путаясь в словах от волнения. В животе сжалась тугая пружина, а кончики пальцев, которыми я держала ткань на груди мужчины, побелели. – Приходи ко мне ночью. Я буду ждать.

Синие глаза на миг распахнулись, а зрачки сузились, но в следующий миг затопили всю радужку чернильной глубиной. Его пальцы скользнули мне на шею и погладили затылок – нежно, невесомо, но так чувственно, что вниз по телу покатилась волна, приподнимая мельчайшие волоски и заставляя выгнуть поясницу.

– Ты представляешь, чем это закончится?

– Нам надо… – я облизала пересохшие губы и до боли прикусила нижнюю. – …поговорить. Дело жизни и смерти. Ты в опасности, Ренн.

– Я всегда в опасности, – ответил он и приласкал пальцами другой руки мой подбородок.

– Ты не понимаешь, это важно!

Усмешка сползла с красивого лица, и Ренн кивнул.

– Хорошо. Я приду.

И тогда, пока он не успел опомниться, я достала из кармана сохраненный кристалл авентина, хотя после нашей последней встречи был соблазн швырнуть амулет в ущелье. Надела цепочку на шею лестрийца и спрятала под рубашкой. Ренн молча наблюдал за моими действиями и, слава Матери, не мешал. Только вздохнул протяжно.

Ну вот, самое главное сделала. И сказала. Но это было еще не все. Осталось кое-что.

– Теперь мне пора убираться отсюда, пока никто меня не увидел и не подумал, что я покушался на твою честь, – Реннейр шагнул к выходу и потянулся к пологу. – Хотя, конечно, мысль очень заманчивая.

– Погоди! – борясь с удушающим чувством стыда, смешанного с чем-то острым, как лезвие клинка, которого я касалась голыми руками, я перехватила его запястье и выпалила: – Этой ночью я собираюсь стать твоей.

Реннейр

К вечеру над городом сгустились тучи. Ветер разметал цветные флажки и венки, поднял пыль с мостовых, а предчувствие скорого ливня погнало народ по домам. Каждый искал укромный угол, чтобы забиться в него. Желательно до весны.

– Никогда не забуду эту дорожку, чтоб ее! – Варди опрокинул в себя очередную кружку горького пойла на травах и вытер усы. – А жрец оказался не таким занудой, как я ожидал. По пути нарвал каких-то грибочков и…

Он болтал без умолку, полностью опровергая легенду о том, что все северяне – знатные молчуны. В берлоге старины Эда смешались десятки чужих голосов, вой дудки и треньканье расстроенной лютни. Гостеприимно потрескивал огонь в очаге, девушки в ярких платьях с густо нарумяненными щеками и подведенными глазами сновали от стола к столу, словно стрекозы. Искатели вовремя подтянулись в это шумное место. Едва за ними захлопнулась дверь, как дождь хлынул сплошной стеной, превращая мостовую в озеро.

Они вошли, и в зале сразу стало темно и тесно. Загородили очаг крутыми плечами и мощными спинами, заняли половину столов.

– Эк кто пришел!.. – присвистнул местный рыболов по кличке Ерш – неказистый мужичонка сорока с лишним лет с длинной тонкой шеей, большим животом и злым языком. – Никак горные крысы пожаловали?

Искатели не обратили внимания на грубость. Молча разложили вещи, и к ним сразу устремились несколько подавальщиц. Говорили, дети гор всегда платят щедро.

Стиснув зубы, я с болезненным упорством пялился в скол на поверхности стола. Просто необходимо привязать к чему-то взгляд, иначе он раз за разом летит к группе искателей, среди которых виднеется тонкая фигурка в зеленом платье.

Толстые косы с замысловатым плетением были перевиты лентами и бусами, они падали на грудь, как два каната. Коснуться бы их, сжать в кулаке, вдохнуть аромат волос. Тело сразу откликнулось на жаркие фантазии, стало нечем дышать.

Вот она расстегнула фибулу и непринужденным движением набросила плащ на спинку стула – приковала к себе сальные взгляды зевак. Полупьяная солдатня и стражники, ремесленники и купцы, пожаловавшие под гостеприимный кров, изумленно замолчали. Конечно, она была не единственной искательницей под этой крышей, но все остальные дочери гор померкли, показались речной галькой по сравнению с сияющим рубином.

Этой ночью я собираюсь стать твоей.

– Эй, да это ведь та рыжая красотка жрица, – заметил Варди, отрывая зубами кусок окорока. – Что она здесь делает?

– Тебе какая разница, Варди? У тебя ведь есть Нэйла… или Найла… или как ее там?

Я не мог признаться даже себе, что интерес друга к моей жрице не просто коробит, а разрывает на части. Это было похоже на изощренную пытку: быть рядом, но без шанса окликнуть, подойти, дотронуться, чтобы не скомпрометировать Мону. Вынужденное бездействие с упорством заправского палача выкручивало суставы.

– Ох, наконец-то вернулся господин Зверь! – послышался высокий бодрый голосок и, не успел я опомниться, как одна из подавальщиц оттопырила пышный зад и без зазрения совести плюхнулась мне на колени. Зашептала томно: – Я скучала, красавчик.

– Пойди принеси лучше выпить, дорогуша, – я бесцеремонно стащил прилипчивую девку с колен, и та вскрикнула. – Лучше бы тебе поторопиться.

– Да-да, Варди ждать не любит, – оскалился северянин и рыкнул по-волчьи.

Та потерла саднящую руку, обиженно заморгала и, привычно виляя задницей, понеслась исполнять заказ.

Обиделась. Ну и плевать. Этого блюда я наелся до колик.

Я потер пальцами виски. Голова трещала, будто внутри орудовало с десяток дятлов. На лбу выступила испарина. Но через несколько мгновений боль отпустила, и тогда я поймал прояснившимся взором тяжелый взгляд Рамоны. Девушка сидела неподвижно, так и не донеся ложку до рта. Ну конечно, она видела, как необремененная хорошими манерами Кайла шлепнулась мне на колени!

Вот проклятье! В первый раз мне стыдно за то, что меня каждая девка в округе знает.

– Ты ничего не рассказывал про Волчью Пустошь.

– Да и нечего говорить, гиблое местечко, – отмахнулся друг и присосался к кружке. – Все эти жрецы сумасшедшие.

– И все же говорят, что они хранят искры Дара.

– Ничего такого не заметил, – беспечно произнес северянин, но что-то в его словах показалось наигранным. Интересно, что Варди пытается скрыть от меня?

Но поразмышлять не дало появление Орма, он вырос внезапно, как гора среди чистого поля.

– Зверь-из-Ущелья, – прогудел низким голосом. – Искатели приглашают тебя к столу.

Отказывать было неприлично, да и я не мог устоять перед искушением увидеть Рамону ближе. Сказанные на прощание слова растревожили, как зверя в предчувствии добычи, разбудили рой вопросов. И если повезет, ночью я получу на них ответы.

Стул отъехал с противным скрипом.

– А меня, значит, не пригласили. Ну и хрен с вами. У меня сегодня есть дела поинтересней! Эй, детка, неси сюда свои пышные сиськи! – Варди замахал нетрезвой девице, что уже долгое время строила ему глазки.

Рамона нарочно опустила глаза и стала копаться в тарелке, когда я приблизился и занял место за столом напротив нее. Роран, этот жесткий ворчливый старейшина, приветствовал меня на удивление радушно, помнил мою роль в уничтожении Красных Топоров.

– Погодка сегодня дрянь, – крякнул и утер рот рукавом. – Мы собирались разбить лагерь на лугу, что за Лестрой, но неохота мочить штаны в лужах.

– Поэтому вы выбрали соседство детей равнин? – усмехнулся я, принимая из рук подавальщицы кружку.

– Ты не думай, мы вовсе не ненавидим вас, – заверил Орм.

– Просто боимся, – добавила Рамона, метнув взгляд из-под ресниц.

– Быть осторожным – не значит быть трусливым.

Не выдержав, Рамона отвела глаза и покраснела. Она выглядела слишком чужеродно здесь, под этой крышей, среди веселящихся мужчин и женщин. Слишком чистая, утонченная, будто сошедшая со старинных гобеленов принцесса.

– Не влезай в разговор, девчонка, – пригрозил ей отец. – И где твой платок? Чего косы распустила? Перед кем красуешься?

– Дядя! – осадил его худенький парень. – Как ты можешь так говорить, она ведь Каменная жрица!

– Молчи, сопляк. Никакого уважения к старшим, – пробурчал Роран и начал быстро орудовать ножом. Он жевал быстро и с аппетитом, в курчавую бороду сыпались крошки.

А вот мне есть совершенно не хотелось: напряжение сковало мышцы, в голове поселился бардак. Вдруг я почувствовал, как чья-то нога коснулась лодыжки – провела вверх-вниз и снова вверх.

Рамона.

Кто же еще?

Но жрица с самым невинным видом смотрела вниз, вылавливая в похлебке кусочки мяса. Хитрая лиса! Совсем ничего не боится, дразнит у всех на глазах.

Она снова меня коснулась, на этот раз под коленом. Захотелось сцепить пальцы на стройной лодыжке и потянуть на себя, но я вовремя сдержался. Что подумают окружающие, если Зверь-из-Ущелья внезапно нырнет под стол?

В янтарных глазах плясали веселые искорки, губы дрожали – она пыталась сдержать улыбку. Что ж, Каменная жрица, мы еще посмотрим, кто кого.

– Давайте выпьем за мир! – предложил Роран, поднимая глиняную кружку, и искатели согласно загудели. – За то, чтобы между нашими народами царила вечная дружба!

– Ага, мир и дружба! Говорят, вы детей наших воруете! – раздался дребезжащий голос Ерша, который сразу потонул в воплях дудки.

– Это ложь, – спокойно возвестил Орм. – Подлые наговоры.

Я крепче сцепил зубы. Ольд рассказал, как было дело. Беглый искатель пришел в Лестру со своей дочерью, нашел Райлу, и теперь они прятались в захудалом домишке квартала камнетесов. Но, если здесь начнутся волнения и попытки спровоцировать драку, придется вмешаться.

Война между нашими народами – что может быть хуже? Жаль, что мой отец так не считает.

– Я видел Райлу с ребенком. Девочка просто потерялась, но ее вернули родственники, – произнес спокойно, чтобы потушить вспыхнувшую было искру. Мои слова встретили молчанием, а потом люди за столами загалдели.

– Ах, вон оно что…

– Я ж вам говорил, что эта тетеря сама ребенка проворонила!..

– И все равно мне их рожи не нравятся.

К нашему столу подплыла девушка с подносом наперевес:

– Господа искатели желают выпить? – спросила, покачивая грудью перед носом Рорана.

– Проводи мою дочь в комнату, – отведя глаза от соблазнительного зрелища, старейшина быстро сунул девице монетку.

Ясно и дураку, этот суровый неотесанный мужик не прочь попялиться еще. Или даже потрогать. Но репутация святоши и ненавистника детей равнин не позволяет, ведь иначе как он будет твердить своей дочери и другим о чистоте тела и помыслов?

– Будет исполнено, господин, – давя смешок, девушка сделала Рамоне знак следовать за ней. Искатели, как голодные псы, проводили взглядами пышные формы красотки подавальщицы.

Рамона вытерла салфеткой кончики пальцев и уголки губ, нервно швырнула ее на стол и поднялась. Уходя, бросила в мою сторону красноречивый взгляд, который тут же спрятала за завесой ресниц.

Взгляд-обещание. Взгляд-приглашение.

Этим вечером я был немногословен, мысли то и дело возвращались к ней, и я пытался представить, о чем она сейчас думает, что делает. Почему-то казалось, что Рамона в задумчивости мерит шагами комнату или стоит и распахнутого окна, глядя вдаль, на горы.

– Пойду проветрюсь. Приятного вечера, Роран.

Никто не пытался меня задержать, и я шагнул в объятия сырой ночи, отсекая себя от уютного тепла хлопком двери. Задний двор превратился в жидкое месиво, и в несколько широких шагов я добрался до навеса, предваряющего вход в конюшню.

Остро пахло сеном, сонно похрапывали лошади. Взгляд метнулся вверх, к окнам второго этажа: в одном из них застыл размытый дождем тонкий силуэт. Я не знал, она ли это, но внутреннее чувство твердило: «Да, она».

Ждет?

Я усмехнулся, присаживаясь на порог. Сейчас до ужаса не хватало утерянной где-то в горах трубки, не хватало едкого дыма в легких, который был способен вытеснить из головы сентиментальные глупости.

Куда меня несет, что я делаю со своей жизнью? С тех пор, как в нее ворвалась Рамона, я уже ничего не понимаю, сомневаюсь в том, что всегда считал важным и нужным. Эта женщина просто пришла и навела у меня в голове кавардак.

Я сидел так долго – похожий на неподвижную черную тень. Прислушивался к шелесту дождя на крыше, пока в открытой двери таверны не выросла фигура, на мгновение осветив двор и выпустив наружу шум людских голосов.

Насладился одиночеством, называется. И кто там тащится в такую погоду?

– Чего тебе? – небрежно бросил я парню, когда тот вырос рядом, принеся за собой аромат съеденного лука и наваристого супа.

Как его зовут? Орвин, что ли?

Искатель тряхнул волосами, разметав капли воды, и скрестил на груди руки. Сразу стал похож на грозного волчонка.

– Разговор есть.

– У тебя ко мне? – я приподнял бровь. – Так говори, нечего меня глазами поедать.

– Оставь ее в покое, Зверь-из-Ущелья, – прозвучало с ощутимой угрозой. – Она не девочка на одну ночь.

Откуда?..

Вот проклятье, наблюдательный оказался малец. Если Рамона ему, конечно, сама все не рассказала.

– С чего ты решил, что я отношусь к ней именно так? – я не стал ничего отрицать, не стал отпираться.

Орвин потерялся на миг, а потом яростно запыхтел.

– Потому что я мужчина, как и ты, и я знаю, какие чувства вызывает красивая молодая девушка. Рамона не знает жизни за пределами Антрима, она доверчива и чиста душой. Моя сестра не ожидает от тебя ножа в спину, поэтому ничего не боится. Привлекать дядю Рорана или своего отца я не буду, это ей лишь навредит, поэтому я прошу тебя, – парень сделал шаг вперед. – Оставь ее в покое, не дай совершить ошибку.

Я вцепился в отвороты куртки и дернул Орвина к себе, как котенка. А после процедил сквозь зубы:

– Я не нуждаюсь в непрошеных советах. И не тебе мне указывать, мальчишка.

Это было грубо. Резко. Непозволительно по отношению к брату женщины, которую я хотел сделать своей. Но слова искателя зацепили нечто, спрятанное глубоко в душе, вывернули наизнанку.

Парень выдрался из хватки. Рот его перекосился от гнева, худое лицо облепили волосы.

– Я не верю в твои честные намеренья, Зверь-из-Ущелья! Ты мог выбрать любую из ваших девушек, но захотел мою сестру.

Напряжение было таким, что хоть ножом режь. Мальчишка до одури хотел мне врезать – это читалось у него на лице. Выбить зубы, превратить нос в кровавую кашу, но что-то заставляло его себя сдерживать. Наверное, понимал, что перевес будет на моей стороне.

За городом сверкнула молния, а следом тревожно зарокотали небеса.

– Трогательная братская забота, чтоб тебя, – прорычал я. – Знаешь, что, Орвин? Ты ничего не знаешь и ничего не понимаешь. Тем более, ты не знаешь меня. Поэтому не лезь.

Искатель стиснул кулаки так, что руки задрожали.

– Поклянись, что не тронешь ее. Поклянись, что уберешься отсюда сейчас же!

– Я не раздаю клятв кому попало, а ты слишком много на себя берешь, – я сделал размашистый шаг вперед, заставив юнца попятиться. – Рамоне я не причиню зла. Но причиню его тем, кто будет лезть не в свое дело.

– Это было единственное и последнее предупреждение, Зверь-из-Ущелья, – оскалился юный искатель, которому гнев застилал рассудок. – Если по твоей вине с Рамоной что-то случится, я загоню тебя в могилу, не сомневайся, – обдав меня презреньем, как помоями из ведра, он шагнул под дождь и вскоре нырнул обратно в тепло постоялого двора.

Кажется, Орвин действительно дорожит сестрой и вряд ли проболтается. Но внутри все равно погано, будто я поступаю неправильно. Что если действительно стоило успокоить искателя, пообещав, что не буду приближаться к его сестре? Что если и правда нужно убраться отсюда скорее, пока самообладание не треснуло, как сухая скорлупа?

Ты в опасности, Ренн.

Этой ночью я собираюсь стать твоей.

Я уселся на пустой бочонок, вытянув ноги вперед. Дождь припустил еще сильней, а я до рези в глазах смотрел на желтые квадраты окон – одно, самое нужное, больше не горело.

Время шло, и эта длинная дождливая ночь выпотрошила меня совсем. Внутри тлели уголья нерастраченного гнева, ворочалась звериная, какая-то волчья тоска. И тянуло, безумно тянуло в тепло и под крышу.

Стиснув зубы, я в два прыжка очутился возле Эдовой берлоги. Обошел по периметру, держа путь к черному входу – дверь оказалась не заперта. Впрочем, замки и засовы никогда меня не останавливали. Оставляя мокрые следы, прошел по коридору. Все веселились в зале, никто меня не видел.

У подножья лестницы я замер, вгляделся в узкий коридор, освещенный колеблющимся светом одинокой свечи. Ноги сами понесли вверх по ступеням. Старуха-лестница, истоптанная тысячью сапог, не скрипнула ни разу, словно одобряла мой замысел.

Как вор, я бесшумно прошел вдоль стены и остановился у одной из похожих друг на друга дверей. Прислушался. Снизу доносились взрывы хохота под перестук глиняных кружек, фальшивили музыканты. А за дверью – тишина. Наверное, Рамона спит, меня не дождалась.

Это к лучшему.

Показалось, что витая ручка жжет ладонь. Дверь была заперта и, чувствуя себя самым настоящим проходимцем, я выудил из кармана связку отмычек – негромко щелкнул язычок замка, впуская меня внутрь.

Реннейр

В комнате оглушительно пахло осенью и царила почти непроглядная тьма, нарушали которую лишь отблески далеких молний. Я прошел вперед, радуясь, что половицы не скрипят. Ветер трепал легкую занавеску, словно парус попавшего в шторм корабля. В распахнутое окно сыпали мелкие дождевые капли.

Некоторое время я стоял, сжимая пальцы в кулак, а потом повернулся к кровати и…

Из груди вырвали все жилы.

Полог остался не задернутым, и там, в глубине алькова, белела хрупкая девичья фигурка. Толстое одеяло наполовину стекло на пол, оставив открытыми тонкие руки, плечи, изящную лодыжку и стопу с маленькими пальчиками. Ночная сорочка без рукавов скрывала наготу, но в распахнутом вороте виднелась темная ложбинка между мягкими полушариями груди. Волосы Рамоны, расплетенные и тяжелые, разметались вокруг головы темным ореолом.

Кончики пальцев запекло от желания снова ощутить их мягкость. Захотелось отбросить проклятое одеяло и оказаться в ее постели прямо сейчас. Сорвать промокшую и разогретую жаром тела одежду, припасть к губам и пить, пить, пить ее дыхание, пока хмель не унесет остатки разума. Не давая опомниться, заласкать всю, заклеймить поцелуями, ладонями скользить по гладким бедрам, сминать пальцами нежную кожу.

Внутренности скрутило от болезненного желания, и я хрипло выдохнул. Надавил пальцами на закрытые веки, пытаясь успокоиться.

Дышать. Просто дышать.

Ты мог выбрать любую из ваших девушек, но захотел мою сестру.

Да, захотел!

Но должно ведь быть в жизни хоть что-то святое? Зачем идти на поводу у самых низменных и темных инстинктов, неужели непонятно, к чему это приведет?

Но тогда зачем, зачем я притащился сюда среди ночи? Так хотелось узнать, что Рамона собиралась сказать? Или полюбоваться на то, как она спит? Запомнить ее всю – хрупкую, звонкую, беззащитную, такую… свою.

Нет, это просто какое-то наваждение, словно мне опять шестнадцать. Но сейчас-то надо себя контролировать!

Я повернулся спиной к кровати и, костеря себя, на чем свет стоит, подошел к окну. Тяжело привалившись плечом, выглянул на улицу: снаружи по-прежнему бушевала стихия, превращая двор в грязевое море. За пеленой дождя смутно мерцали огоньки в редких окнах, вдали изломанными змеями вились молнии.

Я пожалел, что не напился сегодня вдрызг. Может, еще не поздно? Может, надо спуститься, отыскать Варди, если тот не успел затащить в койку ту бойкую девицу… как там ее…

Внезапно раздался скрип половицы. Я обернулся рывком – она стояла босая, еще не отошедшая от сна и немного растерянная. С голыми руками, прижатыми к груди, с разметанными по плечам волосами.

– Ренн? – жрица смотрела на меня круглыми, как плошки, глазами, и в них плясали ночные огни. – Ты все-таки пришел…

Рамона

– Куда бы я от тебя делся? – Ренн усмехнулся, а на мне сорочка вспыхнула, когда он скользнул взглядом – от головы и до пальцев босых ступней. Обласкал глазами, как сделал бы это руками.

Пришел, потому что хотел узнать, какая опасность ему грозит?

Или взять то, что я ему пообещала?

За дверью послышался шум, и мы замерли. Прислушались. Но вскоре все звуки стихли, я снова смогла дышать, а сердце запустило сумасшедший бег. Остатки сна слетели, как дым, и я, наконец, вспомнив о приличиях, стянула с кресла шаль и накинула на плечи.

– Ты хотела поговорить?

От этого низкого мужественного голоса меня ударило в жар, и по рукам побежали мурашки. Все слова разом выветрились из головы, будто подхваченные ворвавшимся в окно ветром. Показались неважными, кощунственными, пошлыми. Как во сне я потянулась к нему и прижалась щекой к широкой груди, покрытой кожаной безрукавкой.

Реннейр вздрогнул, как будто я сделала ему больно, а потом заключил в кольцо рук.

Лестриец пах осенью. Влажным предрассветным лесом, терпким вином со специями и горькой полынью. А еще мужчиной. Опьяненная, я впилась пальцами в ткань его вымокшей под дождем рубашки и зажмурилась сильно-сильно, не зная, как начать разговор. И молясь, чтобы этот волшебный момент тянулся как можно дольше.

– Рамона… – выдохнул мне в ухо, а потом быстрым и точным жестом отстегнул меч, бросил на столик у окна. Подхватил меня под колени и сел в кресло.

Я спрятала озябшие ноги под подолом сорочки, а лестриец гладил мои волосы, зарывался в них пальцами, посылая по всему телу сладкие волны. В этом было что-то глубоко личное, более интимное, чем поцелуи – здесь нежность плелась кончиками пальцев и дрожала, как паутина или капельки росы.

Я должна сказать ему, должна… сейчас… еще немного подожду, иначе этот миг перестанет казаться таким прекрасным.

– Кто тебе та женщина? – быстро выпалила, отстранившись, и прикусила свой болтливый язык. Он иногда жил своей жизнью и не считался с головой. Вот же!.. И ведь знала, что это глупо, нелепо, но сегодня за ужином, когда подавальщица так нахально взгромоздилась на Ренна, мне захотелось расколотить тарелку, а следом и чью-нибудь голову. В грудь будто вонзилась зазубренная сталь, причиняя невообразимую боль. И чувствовала же, что между ним и раскрашенной девицей ничего серьезного, но ревность затуманила разум.

Они все вели себя развязно, давали себя хватать и лапать, садились на колени, а я скрипела зубами от досады, что не могу даже подойти и заговорить с Ренном. Но это все тогда, а сейчас я собиралась позволить себе гораздо больше.

На лице его промелькнул проблеск вины, а потом Ренн тихо усмехнулся и поцеловал кончики моих пальцев.

– Никто. Совсем никто.

– Она вела себя так, будто вы давно знакомы, – я не хотела требовать отчета и вести себя так, словно он моя собственность, но остановиться уже не могла.

Реннейр перехватил подбородок, заставив посмотреть в глаза. В них было что-то, что заставляло поверить – сейчас он говорит с открытым сердцем и ни за что не станет лгать.

– Всех их больше нет. Уже нет.

Эти слова прозвучали из его уст самой долгожданной песней. Слушать бы бесконечно, наслаждаясь глубокими вибрациями и бархатистыми нотками. Руки сами скользнули Ренну под рубашку, влажную от дождя и нагретую телом. Кончики пальцев пробежались по жесткому животу, по груди. Кожа его покрылась мурашками. Ладонь замерла напротив сердца, содрогаясь от глухих толчков, застыла, будто примагниченная.

Замереть бы вот так, глаза в глаза, кожа к коже, сердце к сердцу, сплестись корнями – чтобы две жизни в одну. И чтобы видеть звезды – вместе, слушать легкое, как ветер, дыхание степи и гулкое молчание гор – тоже вместе.

Внутри разгорался огонь, в котором ветхими листьями сгорали и ревность, и боль, и сомнения, приправленные страхом.

Он – мой. Только мой. С самого первого взгляда, с первого слова, с первой улыбки – ошибки быть не может. Будто судьба моя с рождения была отдана в руки этого человека, а все пройденные дороги упрямо вели лишь к нему.

– А теперь потрудись объяснить, дорогая моя жрица, что все это значит, – раздался чуть охрипший голос.

– М-м? – я нехотя отстранилась, заглядывая ему в глаза.

– Да-да, не думай, что я совсем разомлел. Я пока еще держу себя в руках и готов слушать.

Матерь Гор, как говорить, если в горле застыл ком, а язык прилип к нёбу? Но, если я не скажу ему правду, потом может быть поздно.

– Обещай, что не будешь смотреть на меня, как на сумасшедшую.

– Обещаю, – Ренн кивнул, укладывая тяжелую ладонь мне на бедро и сминая белую ткань, а я, набрав побольше воздуха, выпалила:

– Реннейр, ты и есть ребенок из пророчества!

Мне показалось, что сейчас он меня сбросит – так напряглось его тело.

– Что? – переспросил, изумленно вскинув брови. А потом с силой вытолкнул из груди воздух и помотал головой. – О чем ты говоришь? Я…

– Кем была твоя мать, Ренн? Твоя. Настоящая. Мать. – Меня вдруг начало колотить, а пальцы, которыми я цеплялась за его рубашку, свело судорогой.

– Я никогда ее не знал. Но скажи мне ради всех богов, как тебе в голову вообще пришли такие мысли?

И я пересказала ему наш разговор с матушкой Этерой, призвав на помощь всю искренность, все красноречие. Он смотрел на меня внимательно, почти не мигая и не шевелясь, впитывая каждое слово. А в конце произнес:

– Если бы это было так, если бы я действительно был ребенком из пророчества, то мой отец… – и вдруг его как в грудь ударили – Ренн схватился за ворот рубашки, оттягивая его. Мне показалось, что он начал задыхаться.

– Что с тобой? Ох, Матерь Гор, я сейчас…

Я до смерти перепугалась, бросилась к сумке с амулетами, чтобы хоть как-то помочь. Чуть не запуталась в сорочке и не распласталась на полу, но Реннейр остановил меня:

– Со мной все в порядке.

Он выглядел нездоровым: стоял, держась за грудь и пошатываясь, а взгляд блуждал, как у слепого.

– А мне так не кажется.

– Все в порядке, – спокойно повторил он, протягивая ладонь. Странная слабость начала покидать его, голос зазвучал уверенней, и уже через несколько мгновений передо мной стоял все тот же Ренн.

Я потеряла нить разговора, колени дрожали после пережитого. Надо же было так меня напугать, я чуть заикаться не стала! Но чуть позже я обязательно выясню, что за жуть приключилась с моим лестрийцем, а пока в голове билась лишь одна мысль:

– Они убьют тебя, понимаешь? – испуг и, как следствие, злость захлестнули с головой, я с трудом поборола порыв как следует встряхнуть этого вредину, потому что чувствовала – он мне не поверил. – Как только поймут, что это ты. Ты для них – ходячая угроза!

– Хочешь сказать, что моя мать была Каменной жрицей? Тогда почему я не чувствую в себе ни крупицы Дара?

Мы стояли друг напротив друга, напряженные, как противники перед поединком. Только я хотела не победить его, а спасти.

– Я не знаю! Но подумай, ты выжил в Ущелье Забытых, прошел со мной сквозь врата в нашу первую встречу, изменив маршрут силой желания, и ты… – я приложила дрожащие пальцы к губам. – …да, это все-таки ты вырастил ту стену, что закрыла меня от Красного Топора. В миг сильной опасности иногда случаются неконтролируемые выбросы силы! Твоя мать – Ледара из Синего камня!

Показалось, еще чуть-чуть, и он громко рассмеется. Но Ренн резким движением запустил пальцы в волосы и сжал кулаки так, будто у него раскалывалась голова. Я не видела его лица, потому что на несколько мгновений в комнате воцарилась непроглядная мгла.

– Моя мать была гулящей женщиной из веселого квартала, – произнес глухо и безжизненно. – Ты ошибаешься, Рамона.

Этот голос меня будто в пропасть толкнул – сердце упало на самое дно и разлетелось вдребезги. Этот упрямец не верит мне! Не верит!

– Не ошибаюсь! – я подлетела к нему и толкнула в грудь, но он даже не шелохнулся. – Что мне сделать, чтобы ты поверил?

Реннейр перехватил запястья и вздернул к своим плечам – шаль, которой я прикрывалась, соскользнула вниз и растеклась бордовой лужицей у ног. Мы замерли, прижатые друг к другу, и взгляд напротив стал вконец пьяным, темным.

Темнее ночи.

Своими словами я причинила ему боль, но что мне было делать? Знаю, ему неприятно говорить о семье, но этот гнойник надо выпустить, чтобы прекратил отравлять кровь.

– Просто не трогай больше эту тему, – выдохнул в губы и судорожно втянул воздух. – И потрудись рассказать, зачем ты на самом деле позвала меня сюда? Зачем решила измучить?

В ответ на последние слова щеки вспыхнули, и я едва не задохнулась от накатившего смущения, а потом задергалась, пытаясь высвободить руки. Но лестриец держал крепко и не сводил с моего лица пристального взгляда.

– Ты хочешь использовать меня для каких-то своих целей, которые мне пока непонятны.

– Может, я просто… просто хочу! – злость так и кипела во мне. – А ты разве меня не хочешь? Говорил, что нравлюсь, я это вижу… и ощущаю…

– Я не животное, живущее только инстинктами, – зло произнес Ренн. – И не мальчишка, который кидается на женщину, истекая слюной и не думая о последствиях. А ты… Неужели ты хочешь так просто разрушить свое будущее? Тебя ведь хотят сделать Верховной жрицей, как ты будешь служить своей богине, если твое тело…

– Если я пройду посвящение, пути назад не будет, я потеряю все, что любила! Потеряю свою душу, сердце – все, что делает меня живой и способной на настоящие чувства. Потеряю тебя, понимаешь?

Пока не успела передумать, высвободила руки из плена его пальцев и потянулась к завязкам сорочки – дернула тонкие ленты и спустила ее вниз по плечам, оставшись обнаженной до пояса. Под оглушительный грохот сердца ступила назад, перехватывая его взгляд, давая осмотреть себя целиком, и тогда дернула снова, полностью избавляясь от одежды.

Сорочка с тихим шелестом упала на пол, и я поджала озябшие пальцы на ногах – осталась полностью нагой и беззащитной. Я чувствовала себя до одури смелой и в то же время невероятно трусливой. И от смеси этих чувств колотило, как в лихорадке.

– Ну что ты молчишь? – спросила, избегая его взгляда и борясь с желанием прикрыться руками. Чувствуя, как взгляд этот, тяжелый и алчущий, исследует мое тело. – Скажи хоть что-нибудь… – облизнула пересохшие губы кончиком языка. – Скажи, что я красивая…

Вместо ответа он протянул руку и невесомо коснулся пальцами губ, прочертил дорожку вниз – по шее, между грудей, по животу до пупка. Медленно, просто невероятно медленно и мучительно раскрашивая кожу незримыми ожогами.

– Я уже говорил, что для жрицы ты слишком бессовестная?

– А ты слишком благороден, да? – бросила с вызовом и перехватила потемневший дикий взгляд. Увязла, как в гиблом болоте, и чтобы выбраться, потянулась к нему.

Ренн задержал дыхание, когда пальцы осторожно коснулись его щеки. Платя той же монетой, я очертила подушечками пальцев жесткий рот – руки предательски тряслись. Повела по шее с выступающим кадыком и замерла на груди. Там, где гулко стучало сердце.

Видела, он сжал пальцы в кулаки так, что побелели костяшки и вздулись вены на запястьях. В темноте глаза его блестели, как поверхность ночного озера с сотнями звезд. Ренн заключил мое лицо в рамку своих ладоней и потянулся к губам, которые я раскрыла с готовностью и жадным нетерпением.

Поцелуй из легкого и осторожного превратился в глубокий, влажный и пьяный. Кровь бешено стучала в висках, и стук этот разбегался отравой по венам. В этот момент я особенно остро чувствовала собственную наготу, чувствовала, как холодный ночной воздух втекает в окно, вынуждая покрываться мурашками. Как горячее мужское тело прижимается ко мне, не давая замерзнуть.

– Я заберу тебя… – безумный шепот. – Будешь только моей… – руки блуждали по спине, плечам, стараясь обхватить меня всю. – Завтра же сообщу твоему отцу, и никто тебя у меня не отнимет.

Разбилась маска, за которой Ренн пытался прятать настоящие чувства. Это был мой триумф и маленькая смерть. Я попыталась вдохнуть, но из горла вырвался беспомощный всхлип.

– Я уже не смогу тебя отпустить, отказаться от тебя… это выше моих сил… – зарывшись пальцами в волосы у затылка, заставил запрокинуть голову – поцелуй был больше похож на укус изголодавшегося зверя. – Даже если ты сама попросишь… не смогу.

Я не дышала, просто хватала воздух, глядя, как перед глазами распускаются огненно-красные цветы, и кровавый камень в очелье поблескивает тусклым оком со столика, куда я сложила амулеты перед сном. На миг ожгло холодом, когда Реннейр отстранился, чтобы сбросить кожаную безрукавку и рубашку. Вещи упали на пол, и мы даже протоптались по ним, пытаясь добраться до кровати. Он подхватил меня под бедра и опустил на матрас, накрыл собой, не прекращая целовать лицо, плечи, шею – все, куда только мог дотянуться. Большая и теплая мужская ладонь легла на колено, а вскоре ее сменили губы.

– Я не буду трогать тебя слишком откровенно… – хриплый голос прозвучал где-то на задворках сознания, потому что в ушах стоял непрекращающийся гул.

Тело отзывалось на каждое касание, дрожало, как натянутая тетива в руках лучника. Мы ходили по самой кромке без страха сорваться или повернуть назад – обратный путь растворился в тяжелом ночном сумраке и звуке нашего дыхания. Одного на двоих.

Я не знала, что это может быть так прекрасно – принимать чужую нежность и любовь и платить за них сторицей. Не знала, что звезды можно видеть даже с закрытыми глазами, а каждый участок кожи может превратиться в оголенный нерв.

– Чудо мое… моя жрица… – шептал Ренн негромко и сбивчиво, а я знала – именно сейчас он настоящий.

Мы оба настоящие и беззащитные друг перед другом.

Задыхаясь от сумасшедшего восторга, я обхватила его плечи, притягивая к себе, заставляя прижаться теснее, полнее ощутить его тяжесть, поверить, что он со мной, что я не одна. Что с этого дня будем только мы – вместе и неразрывно, по благословению или проклятью наших богов.

Наверное, где-то над полем за городом зарождался рассвет: блеклые сумерки постучали в окно, а дождь испуганно замолчал. Наверное, от переизбытка чувств, таких новых и прекрасных, я начала плакать, и Ренн остановил свои ласки, навис надо мной, опираясь на локти.

– Я не могу больше ждать… – коснулся губами виска, скользнул вдоль шеи. – Просто умираю.

Волна дрожи сотрясла большое сильное тело. Я чувствовала эту дрожь кончиками пальцев.

– Ты позволишь?

Мне хотелось закричать – да! Но голос не повиновался, и я могла только кивать, лаская пальцами литые плечи. Тянуться к нему изо всех сил, прижигая кожу поцелуями – неумелыми и отчаянными.

Я знала, что может быть больно, но что такое боль, когда впереди маячит радость и наслаждение, чувство полного единения, которые я готова разделить только с ним. Рука его уже потянулась к пряжке ремня, как вдруг…

Ренн замер и прислушался. А после рывком соскочил с кровати и бросил мне ночную сорочку:

– Оденься!..

Что случилось, я осознала не сразу, а, когда пришло понимание – сотни ледяных игл прошили до костей. Душа оборвалась. Трясущимися руками я натянула рубашку и опустила подол в тот момент, когда на дверь посыпались глухие удары, а следом…

Старый хлипкий замок сорвало, и дверь распахнулась.

Рамона

– Ты все-таки здесь?! – внутрь, точно бешеный вихрь, ворвался отец и безошибочно отыскал взглядом Ренна. Тот успел натянуть рубаху, но ни у кого бы не возникло ни малейшего сомнения, чем мы здесь занимались.

И зачем он пришел ко мне в комнату.

– А я не верил, не верил! – отец даже качнулся назад, будто его с силой толкнули в грудь. – Убью! – зарычал низко, хрипло. В руке блеснула сталь.

Я вскрикнула и соскочила с постели, забыв о растрепанном и неприличном внешнем виде, и бросилась наперерез. Но Ренн перехватил меня и задвинул себе за спину, одновременно обнажая меч:

– Может, сначала поговорим? – процедил сквозь зубы.

На шум начали сбегаться любопытные. Удары и крики не могли остаться без внимания. Отец хотел было пнуть дверь, но не успел: внутрь ворвался Орм и сразу заметил нас с Ренном. На миг его лицо застыло, а потом в глубине черных глаз вспыхнуло по вулкану. И прежде, чем дверь все-таки закрыли во избежание лишнего шума, внутрь набились искатели: дядя Льерр, Орвин, тетушка Анда и еще, еще, еще… В коридоре маячили лица, которые для меня смазались в одно серое пятно.

Ночь, наполненная чудом и нежностью, превратилась в кошмар.

От ужаса я не могла даже думать, застыла вся, а мысли метались, как лихорадочные. Я топталась за спиной Ренна, заламывая руки и пытаясь не упасть.

– О чем с тобой разговаривать, предатель?! – прогремел отец, и рот его скривился. – Я ведь доверял тебе, а ты опозорил мою дочь!

– Твоя дочь ни в чем не виновата, она не давала мне никаких поводов, я сам проник в ее комнату, – спокойно и холодно ответил Реннейр и опустил клинок.

– Отец! Я… – но от пронизанного бешенством взгляда лестрийца горло перехватила судорога, а голос пропал.

Так он на меня еще никогда не смотрел.

– Я захотел ее похитить, сделать своей, – продолжал откровенно лгать Ренн, чтобы выгородить меня перед родней. – У тебя слишком красивая дочь, Роран. Любой мужчина на моем месте потерял бы голову.

С каждым словом искатели мрачнели все больше, а воздух накалялся и звенел в ожидании бури. Они же сейчас могут кинуться на него все вместе, желание разорвать его написано у них на лицах! Они цедили сквозь зубы грязные слова, в руках холодно серебрились ножи.

Что я наделала!

– Ты!.. ты… ты… – подбородок отца дрожал, на губах скопилась пена. Он выглядел так, будто остатки разума покинули его.

– Я убью тебя, сволочь!

– Он не виноват, это все неправда!

Наши с Ормом выкрики раздались одновременно, и мой слабый писк потонул в рокоте мощного голоса брата.

– Молчи! – бросил через плечо Реннейр.

Какое право он имеет решать за меня, зачем выгораживает? Я виновата, я тоже буду отвечать. Не оставлю его одного.

– Роран, если твои молодцы сейчас же не заткнутся и не уберут оружие, каждая собака в Лестре к обеду будет судачить о поножовщине на постоялом дворе. Я не хочу трупов.

Показалось, раздался хруст отцовских зубов. Побагровевшее лицо тряслось от гнева и досады, черные глаза превратились в два глубоких провала, в которых тлела жажда мести.

– Видят боги, ты ответишь, – зашипел он. – Я этого так не оставлю. Это невиданное оскорбление.

– Пожалуйста, хватит! – я выскочила вперед, но застыла под прицелом чужих взглядов: осуждающих, потрясенных, презрительных.

– А ты, – отец ощерился, как волк, и мне до ужаса захотелось закрыться. Спрятаться в угол, как в детстве, закрыть глаза, а потом проснуться и понять с облегчением – все это ночной кошмар, не больше. – Гнилое семя, рыжая гадина! И чего тебе только не хватало!

– Еще раз оскорбишь ее, и я не посмотрю, что ты ее отец, – предупредил Ренн. – А теперь выметайтесь отсюда все. Живо!

– Ты смеешь выгонять меня?! – не думал униматься отец. – После всего, что сделал?!

В этот миг Орм, хмурый, как туча, оттеснил отца могучими плечами.

– Я отомщу за поруганную честь рода. Я вызываю тебя на поединок, Зверь-из-Ущелья. Это разрешают законы и ваши, и наши. Если в тебе осталась хоть капля чести, ты не откажешь, – выплюнул брат.

– Нет! Хватит, опомнитесь!

Но никто меня не слушал, для этих мужчин я не имела права голоса. Задета была честь рода, ненасытные люди и боги требовали крови. Я чувствовала эту жажду, она звенела в воздухе.

– Я принимаю твой вызов, Орм, – спокойно согласился Ренн.

Перед тем, как дядя Льерр оттащил меня в угол комнаты, я поймала взгляд своего лестрийца – глубокий, полный сожаления.

– Прямо сейчас. За городом. У капища Первобога. И пусть все случится не на ее глазах, – добавил бесцветно, словно кто-то отнял его душу.

Меня бил озноб.

Холод пронизал каждую клеточку тела. Зубы выстукивали дробь, а колени подгибались. Я умирала от ужаса и дурного предчувствия. Кто-то сегодня умрет! Кто-то из дорогих мне людей. Если бы мне предложили выбрать, кто это будет – брат или любимый мужчина, я бы предпочла умереть сама.

– Что же это такое! – вцепившись в волосы, я рухнула на край кровати и согнулась пополам. – Ну почему! Почему-почему-почему?!

Почему, стоило мне полюбить, все сразу рухнуло в бездну? Неужели это участь каждой из жриц – быть несчастной и губить всех, на кого падет ее выбор?

– Сестра, – послышался расстроенный голос Орва. Его оставили охранять меня, а сами отправились на капище.

Я подняла взгляд, глаза слезились. Силуэт двоюродного брата двоился и никак не желал становиться целым.

– Мне жаль, что все так получилось, – Орвин сжал кулак и саданул им по воздуху. – Я не должен был этого допустить, я должен был убедить его… – осекся и посмотрел виновато.

– Что?

Внутри болезненно дернулось, будто сердце зацепили крюком и потянули.

– Убедить кого, Орв? В чем убедить?

Несколько мгновений брат смотрел на меня взглядом побитой собаки, а потом выдал:

– Я говорил ночью со Зверем.

Откровение было таким неожиданным, что я отшатнулась и чуть не задохнулась.

– Ты все знал!

Взгляд Орва был красноречивее слов. Не помня себя от ярости, я кинулась к нему и стала трясти за плечи, борясь с желанием сорвать ногтями кожу с его лица.

Сволочь!

– Ты знал! Ты все знал! Ты рассказал отцу! – из горла рвались хрипы вперемешку с рыданиями.

– Это не я, я не виноват! – братец слабо отбивался, и мне удалось попасть ему по носу. – Клянусь Матерью Гор, это не я!

– А кто?!

– Не знаю!..

Мы отпрянули друг от друга и попытались отдышаться. Мелкая дрожь сотрясала тело, а над головой, будто занесенный топор, застыло предчувствие непоправимого.

– Если ты лжешь… если это все-таки ты-ы…

– Я правда не знаю, откуда дядя Роран узнал! – Орв беспомощно вскинул руки. – А ты, сестра, тоже хороша – крутила юбкой перед этим чужаком, бегала к нему…

Эти слова прозвучали, как унизительная пощечина, как ушат ледяной воды, как… Как я их всех ненавижу!

– С чего ты взял? – меня трясло от бессильной злости, от понимания: что бы я ни говорила, как бы ни оправдывалась, все равно в их глазах буду виноватой. Падшей девкой, которой только один путь – на дно ущелья.

Брат вздохнул и посмотрел, как на сумасшедшую.

– Я не дурак, Рамона. Я заподозрил неладное еще в тот день, когда вытащил пшеничный колосок из твоих волос. Я умею наблюдать и думать. Ты ведь создала амулет, чтобы нацепить мою личину?

Я протяжно застонала, закрыв руками лицо.

– Ох, не-ет… то есть да, Орв. Прости, это было так низко, я думала только о себе. Я тебя подставила, да? Прости…

Ладонь опустилась на мою макушку.

– Ты просто сумасшедшая, сестренка. Еще более ненормальная, чем я думал, – в его голосе звучала грусть и самая капелька восхищения. – Но неужели оно того стоит?

Вопрос прозвучал в полной тишине, и я вздрогнула.

– Да. Тысячу раз да, Орвин, – ответила с жаром. – Пусть ко мне обратятся и потребуют ответа сами боги, я буду твердить одно и то же.

Орвин нахмурился. Меж бровей пролегла складка, и он разгладил ее пальцами.

– Он тебя не достоин, Рамона, – сказал серьезно. – Ты знаешь, прошлым утром я видел его, выходящим из твоей палатки, а за столом в таверне от вас только искры летели. Это окончательно убедило меня…

– Все, хватит, замолчи! – Сил слушать его больше не было. Не было и времени – оно стремительно таяло. – Я должна уйти отсюда, надо остановить их! – и рванула к выходу мимо Орва, но тот вцепился в запястье.

– Стой! Тебе туда нельзя!

Я не ожидала от него таких слов, поэтому немного опешила. Казалось, что после всего сказанного Орвин обязательно меня поддержит.

– Ты что! Ты не понимаешь, этого поединка нельзя допустить. Я не хочу ничьей смерти! Орв, пожалуйста, ты ведь всегда понимал меня лучше остальных!

– Ты уже ничего не сможешь сделать. Раньше надо было думать! – братец потащил меня прочь от двери, как бешеную кошку. – Своим появлением там ты себя окончательно погубишь.

– И пусть! Лучше так, чем смерть Ренна или Орма.

Еще один упрямец, чтоб его подгорные духи задрали! Я не могу сидеть и молча ждать исхода поединка, я должна уйти отсюда! Наш обоз проезжал мимо капища Первобога по пути в Лестру, это недалеко. Я должна успеть!

Повиснув на руках Орвина, я заплакала – благо, насильно выдавливать слезы не пришлось. Такая резкая перемена настроения удивила братца, и он присел на корточки, поглаживая меня по спине. Его колотило так же, как и меня, только Орв всеми силами пытался себя сдерживать.

– Боги рассудят, кто прав. Они никогда не ошибаются.

Орвин был уверен в победе Орма, верил, что правда на его стороне, и боги будут ему благоволить. В противном случае уже сам бежал бы к капищу, сверкая пятками. Или же просто боялся пойти против старших – все знали о жестком нраве наших отцов.

Трус.

– Боги могут ошибаться.

Я не хочу божественного суда, не хочу! Кто-то из дорогих мне людей точно умрет, если не вмешаться. Если Реннейр убьет Орма, искатели могут озвереть и кинуться на него всей толпой, так же, как и лестрийцы разорвут Орма в случае гибели Ренна.

Какие глупые законы, какие глупые мужчины! Им бы только драться и доказывать свою правоту, защищая эту пресловутую честь.

– Мне плохо, Орвин… Мне так плохо!

Я сидела на полу, сотрясаясь от плача – такого горького, что мог растрогаться даже камень, а братишка всегда был мягкосердечен. Краем глаза я видела, как сжимались и разжимались его пальцы. Наконец, он спросил негромко:

– Ну что я могу для тебя сделать? Ты столько всего наворотила. Только отпустить не проси.

– Просто принеси мне пить, раз уж мне не дозволено выйти из этой проклятой комнаты, – всхлипнула, размазывая по лицу слезы. – В горле все пересохло.

Смерив меня настороженным взглядом, брат коротко кивнул и вышел за дверь. В замке заворочался ключ. А я поспешила к окну – дождь прекратился, оставив после себя грязное месиво. Второй этаж… ерунда! Подоткнув подол, перекинула ногу через подоконник, проскользила по деревянному козырьку и спрыгнула на землю. Потеряв равновесие, чуть не свалилась назад, но вскинулась и на всех парах побежала к конюшне, утопая в грязи по самые щиколотки.

– Рамона! Стой! – оклик Орва настиг, когда я уже подбегала к взнузданной лошади – белой с тонкими каштановыми ногами.

Сзади загрохотал навес – брат прыгнул следом.

– Мальчик, прости! – я оттеснила худого служку, приставленного к лошади, и, не успел тот прийти в себя от такой наглости, как я уже была в седле.

Иногда я ездила верхом, но было это так редко, что хорошей наездницей меня нельзя было назвать даже с натяжкой. А равнинные лошади – быстрые и изящные, как малахитовые статуэтки, отличались от наших тяжеловозов. Но отчаянье придавало сил, страху не было места. Испуганная кобылка затанцевала, перебирая ногами и недовольно фырча, норовя сбросить незнакомку, но я уверенно вонзила пятки в белоснежные бока.

Орвин с дико выпученными глазами уже настигал меня, но животина сменила гнев на милость и зажвакала копытами по раскисшей земле сначала неохотно, потом все быстрее.

Кто-то кричал, но все крики, голоса и лица заволокло туманом. С бешено колотящимся сердцем я неслась прочь со двора.

Скорей, скорей! Нужно остановить этот кошмар.

Реннейр

Под затянутым хмарью небом высились десять камней старого капища – их называли Пальцами Первобога. Казалось, они растут прямо из земли и назидательно указывают в сырое осеннее небо. Бока их были изъедены ветрами и дождями, рыже-бурые пятна мха покрыли некогда высеченные руны. Говорят, раньше здесь приносили человеческие жертвы. Никто из ныне живущих, даже сморщившийся от времени старик-жрец, неуклюже топтавшийся в сторонке, не застал кровавых жертвоприношений. И правильно, мы ведь не варвары северяне и не фризы.

Вступив в круг серых, овеянных всеми ветрами камней, я почувствовал – все здесь пропитано силой, неподвластной пониманию простого человека. Она пронизывала землю невидимыми ростками, перетекала от камня к камню, шепталась голосами пожухлых трав, и я весь был окутан ею. Под кожей засновали огненные искры, опаляя внутренним жаром, прожигая вены.

Откликаясь на магию, едва ощутимо завибрировал браслет на запястье, и я ощутил, как ядовитые ростки впиваются в кожу. Можно было подумать, что эта тварь, с которой я успел сродниться, хочет что-то мне сказать, но не было времени размышлять об этом.

Старый жрец, опираясь на клюку, прохромал в центр круга и ей же начертил на земле знак.

– Око Первобога смотрит на вас! – раздался сиплый голос.

Драться решили на ножах.

Точнее, я предложил Орму выбрать оружие, и тот захотел нож. Сам я с гораздо большим удовольствием предпочел бы меч – благородное оружие воина, тогда как драки на ножах навевали мысли о тесных темных переулках, где промышляла городская шваль. В таких стычках, грязных, некрасивых, лишь несколько биений сердца – и ты либо труп, либо победитель.

– Еще не поздно остановиться, – сказал я, глядя Рорану в глаза. Но в них не было ни капли осмысленности, только бескрайняя злость и боль от уязвленной чести. – Ты же понимаешь, твоему сыну со мной не тягаться.

– За мной правда, а она крепче любого оружия, – плечом к плечу с отцом встал Орм. – Я должен отомстить за сестру и за весь наш род. Оскорбление, что ты нанес, можно смыть только кровью.

– Вы бы спросили, что думает она сама, – начал я, но решил не продолжать – они не станут ничего слушать. Такие же упрямые и твердоголовые, как камни в их горах.

– Она здесь ничего не решает! Она принадлежит мне, я – ее отец.

– Я думал, она принадлежит Матери Гор.

Роран не нашел, что ответить, лишь раздулся от злости и краснел. Я поднял глаза кверху – начал накрапывать дождь. Порыв ветра обдал горящее лицо и шею, слизнул еще не успевшие остыть следы поцелуев.

– Если побеждаю я, то забираю Рамону с собой, – заявил я, глядя в глаза Рорану, но тот покривился и сплюнул на землю. – Она будет моей женой, хочешь ты того или нет.

Потому что вернуть ее искателям – обречь на вечные муки. Самовольства и предательства традиций не прощают.

– Не тебе мне условия ставить, выродок.

Сложно поверить, что только вчера мы сидели за одним столом и улыбались друг другу, а сегодня улыбка превратилась в звериный оскал. Я смотрел на Орма, которому до этой поры искренне симпатизировал, и понимал, что этот парень – смертник. Мог ли я подумать, что мне придется своей же рукой вонзить нож ему в сердце? Ему не победить ни при каком раскладе.

Что почувствует Рамона, когда узнает о смерти брата? Она может возненавидеть меня до конца дней. Боги, как все запуталось!

– Вы должны быть честны перед лицом небес, снимите защитные амулеты, если они у вас есть, – проскрежетал старик-жрец, ковыляя к центру площадки. Одна его нога была короче другой, волосы свисали из-под капюшона черной хламиды сизыми паклями, а голубые глаза, выцветшие от времени, смотрели так, будто все происходящее было для него обыденностью. Будто не решалась чья-то судьба, будто не было взволнованных шепотков и тяжелых взглядов. Пестрые картины сменялись перед стариком, как карусель, и лишь он один оставался незыблемой осью, носителем воли Первобога. Если бы мне сказали, что этот странный человек всегда был старым, то я бы, пожалуй, поверил.

Орм, наградив меня волчьим взглядом, принялся расстегивать многочисленные плетеные браслеты, потом снял с шеи амулет и передал отцу. На мне уже ничего не было, я выполнил условие заранее – с тяжелым сердцем передал авентин, подарок Рамоны, Варди. Словно кусок от себя оторвал.

Осталось немного. Скоро все решится.

Но захочет ли она быть со мной после?

Мысли о жрице откликнулись в груди тупой болью – она сжалась в комок и запульсировала, разгоняя по венам яд. Виски покрылись испариной, а тело сотрясла волна озноба.

Она меня возненавидит.

– Ты какой-то бледный, – посетовал Варди. Этим утром он мгновенно сбросил с себя хмель, услышав о поединке. – И все-таки стоила она того?

В глазах скрытая насмешка.

– Она стоит всего.

Северянин фыркнул и отхлебнул ледяной воды из фляжки. Полил на ладонь и, фыркая, размазал по лицу.

– Дурак ты, Ренн. Как есть, дурак.

С собой мы взяли свидетелей, равное число от нас и от искателей. Рядом стоял оглушенный разразившимся скандалом Эд – хозяин таверны, коренастый лестриец с добродушным лицом и внимательными глазами. Мы с моими ребятами часто столовались у него, да и знал он меня с детства, когда-то даже хворостиной вытянул за то, что мы с Крисом стянули у него с кухни кусок мяса.

Кроме Варди и старины Эда с нами отправились Ерш, который скоротал ночь в трапезной, уткнувшись мордой в столешницу, Лейн, Рябой Кайлин и Мейл – парни из моего отряда, умеющие держать язык за зубами. И пятеро ранних посетителей, имен которых я не знал и знать не желал.

Лестрийцы настроились на горячее зрелище. Как возбужденно они переговаривались! Надо же, невиданный бой, сегодня один из нас наваляет искателю! Так его, так! Бей, пока сам жив, бей крепче, до крови! Пусть падает и корчится в муках, скребет землю зубами, а мы посмеемся.

Мерзко было, хотелось отплеваться.

– Ренн, если об этом узнает лорд Брейгар, у тебя будут проблемы, – произнес Эд, опустив на плечо руку. Хозяин постоялого двора выглядел не на шутку встревоженным.

– Такие поединки не запрещены, а остальное меня не волнует.

Надо же, со всем этим я напрочь забыл об отце.

Я бросил беглый взгляд в сторону искателей, зацепился за фигуру Рорана. Мелькнула ненужная мысль – а как бы сам поступил, если бы застал свою дочь с чужаком в такой недвусмысленной ситуации? Пожалуй, как отца я старейшину понимал. Нам бы поговорить по-людски, разрешить все мирно, но пытаться договориться с тем, кто ослеплен гневом, кто горит жаждой расправы – дело неблагодарное. Раз дети гор хотят крови, они ее получат.

Сполна.

И я не отступлюсь.

– Примите священное оружие из рук Первобога, – жрец протянул нам два одинаковых ножа.

Они были такими старыми, что, казалось, видели юность еще моего прадеда. Деревянные рукояти стерлись так, что был почти неразличим рисунок, но лезвия были остры и блестели после полировки, отражая скудный солнечный свет.

Мы с Ормом одновременно протянули руки. В глазах искателя бушевало злое пламя, больше не было нашего общего похода на Красных Топоров, не было ночных посиделок у костра – все перечеркнуло это проклятое утро.

Каждый из десяти шагов подводил незримую черту, а сердце стучало все глуше. Окружающий мир вдруг приобрел небывалую четкость и резкость, примятая трава запахла дурманно, по-осеннему.

– Готовься умереть, – шепнули губы Орма, когда он замер напружинившись, как зверь перед прыжком. Нож лежал в его натруженной руке так, будто он с ним родился и использовал с детства вместо игрушки.

Самоуверенный болван. Им ведь нельзя отнимать чужие жизни, или после убийства парочки Топоров в нем что-то изменилось?

Я смотрел в антрацитовые глаза искателя, пытаясь разглядеть хоть что-то, кроме слепой ярости. Если бы мы не были знакомы до этого дня, если бы не преломляли вместе хлеб, то я бы убил его без сожалений, но слишком лихо все закрутилось.

Достоин ли Орм смерти?

Странный вопрос. Нелепый.

Я убивал многих и делал это с холодным сердцем, убеждая себя, что люди те были отморозками. Мусором, пятнающим честь Лестрийской земли и великого Брейгара Инглинга. Годами выкорчевывал заразу, резал ее, как коновал, что спокойно отхватывает гниющие конечности. Но сейчас передо мной стоял брат женщины, которую я больше всего на свете хотел сделать своей.

Она любит свою семью, я знаю. Но мне не понять ее до конца, я всегда был одиночкой, несмотря на живых отца и брата.

– Вы готовы? – жрец закончил водить руками и осенять тайными знаками камни.

Напряжение сгустилось, любопытная толпа отпрянула, оставив нас с Ормом в кругу пальцев бога.

– Да начнется поединок!

Мы бросились друг к другу без долгих предисловий и раскачки. Вот сейчас… сейчас…

Быстрей бы покончить со всем этим.

Но вдруг со стороны города донесся топот копыт, отзвуки женского голоса царапнули слух. Народ, возбужденный до предела, заволновался. И когда я уже был готов нанести точный и единственный удар, раздался отчаянный крик:

– Стойте!!

Рука дрогнула в последний момент, как и сердце, вспугнутое знакомым до боли голосом. Я не смогу убить Орма у нее на глазах. Внутри все корчилось, сжималось, противилось одной этой мысли.

Я не смогу причинить ему вред.

– Остановитесь!!!

Нож замер, так и не закончив свой путь – на меня пыхнуло чужим жаром и запахом кислого пота. Под ребра ужалила сталь.

Это был единственный удар, и я пропустил его.

Рамона закричала так страшно, что крик этот мог бы расколоть горы и опрокинуть на землю небо.

Все-таки Орм не был опытным бойцом. Вместо того, чтобы оттолкнуть меня или отскочить на безопасное расстояние, он медлил. Медведь. Точно, неповоротливый медведь.

Было искушение вогнать свой нож в глухо колотящееся сердце, но вместо этого я налетел на искателя плечом – живи, Орм. Считай, что сестра спасла твою шкуру.

Он отлетел в сторону – нога проехалась по жидкой грязи. Искатель неловко взмахнул руками, разинул рот, но не успел произнести ни звука – все заняло крошечную долю мгновения. В глазах отразилось серое небо и мелькнуло изумление, а потом…

Потом был удар о землю со всего маху и влажный хруст. Примятая трава и раскинутые бестолково руки.

Кровь на траву и в грязь.

И тишина.

Единая судорога сковала каждого на этом пятачке земли в кругу священных камней. Даже боль оставила меня, затаилась.

– Орм! – дикий вой – и безмолвие треснуло, как яичная скорлупа. – О-о-орм!!!

Роран кинулся к сыну, упал на колени подле большого неподвижного тела. Тот не шевелился, будто дух его вышибло одним сильным ударом.

– Сыночек! – простонал Роран, протягивая трясущиеся руки. Голос его мгновенно ослаб, стал дребезжащим, старческим. – Вставай, сынок… вставай же…

Но все понимали, что Орм не встанет. Острый камень, притаившийся в траве, пробил ему основание черепа.

Смерть забрала искателя сразу.

Ко мне никто не спешил. Среди оцепеневших зрителей я выхватил фигурку любимой женщины – она переводила опешивший взор то на меня, то на брата, то снова на меня. Лицо бледно, как мел, руки трясутся, а взгляд…

У моей смерти глаза янтарного цвета – подспудно я давно это чувствовал.

И молился, чтобы она не увидела, как по белому полотну расползается алая клякса. Я, наконец, почувствовал боль. Кровь текла и текла, пропитывая рубаху и штанину – нож сделал свое дело, а жадный Отец Равнин решил прибрать обоих спорщиков.

Рамона коснулась губ, твердящих беззвучное «нет-нет-нет», крепко зажала рот и беззвучно закричала.

Уже вовсю лупил дождь. Ветер набирал силу.

– Великий Отец явил свою волю! – где-то на краю сознания прозвучал торжественный вопль.

А моя жрица сделала неловкий шаг и стала клониться вбок. Я дернулся навстречу, но боль скрутила пополам, опрокинула в грязное месиво. В ушах нарастал гул, словно кто-то со всего размаху ударил по голове кувалдой.

Последнее, что я увидел перед тем, как кровавое марево заволокло обзор – Рамона лишилась чувств и тяжело осела на землю.

Прости, любимая.

И прощай.

Рамона

Горы молчали.

Пустота, сосущая и глухая, воронкой разрасталась в груди и вытесняла то, что было душой. Я тонула в этой пустоте, не делая попыток глотнуть воздуха – все казалось бессмысленным. Зачем я дышу, хожу, вижу? В голове барабанным боем отдавались злые слова:

Ты убила своего брата, дрянь. Лучше бы ты умерла вместо него.

Ты прав, отец. Как же ты прав.

Лучше бы я умерла вместо них обоих. Или вместе с ними.

Сбылось мое видение, сбылся пророческий сон. А ведь я успела забыть о нем, глупая! Думала, раз он не появился в Книге Пророчеств, то это все игры моей фантазии, и переживать не стоит.

Я откинулась на постель и закрыла воспаленные глаза. Раньше я не знала, что можно столько плакать, что человеческое сердце способно вынести такую отчаянную боль и не разорваться. Хотя для меня было бы милосердней, если бы оно просто замерло и больше не билось.

…Я выла и кричала, как раненое животное. Вцеплялась ногтями в лицо и каталась по земле, полностью утратив человеческий облик, рвалась из пытавшихся удержать меня рук – туда… Самые страшные сны, самые жуткие кошмары не могли сравниться с тем, что случилось в кругу камней на старом капище. И виновата в этом я, только я.

Дорогу до Антрима я помнила смутно – все прошло, как в бреду. Мне влили в рот горький напиток, обжигающий горло, и нацепили амулет, подавляющий волю и чувства. Но все равно, стоило только глаза закрыть, как перед внутренним оком возникала картина моего личного конца света: нож Орма вонзается в незащищенный бок Ренна, кровь стремительно расползается по белой рубашке…

Потом брат летит наземь, и слышится этот противный, выворачивающий нутро хруст.

И я снова кричу, кричу, кричу и срываю связки. А после проваливаюсь в пустоту без света и дна.

Прежде я никогда не видела отцовской слабости. Он был образцом стойкости даже в тот день, когда ушла моя мать. Слезы этого несгибаемого человека выбили почву из-под ног окончательно. Хотелось зажать уши и выколоть глаза, вырвать из груди сердце, лишь бы не видеть, не слышать, не чувствовать.

Не видеть, как отец баюкает на груди окровавленную голову Орма, не видеть взгляд Ренна – безумный, непонимающий, полный боли и безнадежной тоски… И багровый ручей, как во сне-предсказании.

Он упал. Упал прямо на раскисшую землю, в черную грязь, зажимая страшную рану рукой, будто это могло помочь. И меня не пустили к нему исцелить или просто попрощаться. Последний раз прикоснуться к руке, почувствовать тепло и тяжесть ладони, разгладить упрямую морщинку между бровей, упасть на грудь лицом, вдохнуть и запомнить его запах.

Всего этого меня лишили.

Знала бы, как все обернется, ни за что бы не позволила себе даже посмотреть в его сторону. Не пришла бы в ту проклятую пещеру, на тот проклятый балкон, выбросила бы из головы все бунтарские мысли и молча служила богине до конца своих дней. А то надумала себе невесть что, потакала глупым эгоистичным мечтам, хотела обрести то, что не суждено иметь Каменной жрице.

И с чего только взяла, что Ренн для меня? Он степной ветер, а я хотела его присвоить и только погубила.

Из горла вырвался сухой всхлип. Слез больше не было, настало полное опустошение и отупение, когда отрешаешься от собственного тела и проваливаешься в черное бессмысленное болото без просвета и выхода. Душу сковало милосердное оцепенение, именно оно не позволяло скатиться в пучину безумия, но внутри…

Глубоко-глубоко, под обломками, вопреки всему пульсировала крохотная искорка надежды. Слабая, как распустившийся в абсолютной тьме цветок.

Из уголка глаза выкатилась одинокая слеза и скользнула по виску, оставив горячую дорожку. Пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы собрать остатки воли в кулак и подняться с постели. Комната плыла перед глазами. Я медленно побрела к окну и распахнула створки, впуская холодный осенний рассвет. Проем заволакивало колеблющееся марево, похожее на легчайшую ткань или текучую ртуть – защита от побега. Правда, учитывая высоту, он стал бы, скорей, самоубийством. Странно, но эта мысль не вызвала у меня ни страха, ни отвращения. Я попросту не видела свою дальнейшую жизнь, я уже умерла близ Лестры, на старом капище Первобога, в кругу зачарованный камней.

Облака набухли в предчувствии дождя и окутали вершины гор белесым коконом. Когда я уезжала, вокруг буйствовала зелень, а сейчас лес был усыпан хлопьями ржавчины и сбрызнут кармином.

С недавних пор я ненавижу этот цвет, он напоминает о пролитой крови.

А город, несмотря ни на что, просыпался: скоро все наполнит стук молотов в кузнях, звонкое дзыньканье кирок, ритуальное пение жриц и простых искателей, жужжание распиловочных дисков. В воздух взовьется каменная пыль вперемешку с запахами дыма, из пекарен понесутся ароматы свежего хлеба, а старый Далл с сыновьями погонит кудлатых овец на выпас.

А я что? Я больше никогда не буду принадлежать этому миру так, как прежде. Я этого не заслуживаю.

Я не успела помочь Ренну. Не уберегла Орма. Как жестоко порой смеется судьба! Я думала, что у меня в запасе предостаточно времени, что я сумею всем помочь, всех спасти, а на деле оказалась слаба и слепа, погрязла в своих чувствах и горестях, что перестала смотреть по сторонам.

А ведь брат изменился после того похода. Он забрал чужие жизни, и они легли на плечи непосильным грузом, сломали, ведь душа искателя не терпит насилия. Если бы всего этого не случилось, если бы я была настойчивей, если бы поговорила с ним до этого, Орм не вызвался бы драться с Ренном.

Скрежет со стороны двери заставил напрячься и вскинуть голову. Я стала узницей в своей комнате, отец лично нанес на стены руны, запирающие Дар создания врат, чтобы я не смогла убежать. На дверь повесил замок, отобрал все амулеты до единого.

– Здравствуй, отец.

Он сделал несколько шагов и замер. Боль от потери единственного и любимого сына, его гордости и наследника, выпотрошила до дна, потушила взгляд, оставив на дне тлеть костер отчаянья и злости. В один миг он постарел лет на десять, виски припорошило сединой, лицо взбороздили морщины. И если в глубине души я до сих пор не могла поверить, что случившееся не кошмарный сон, эти изменения разбивали все надежды.

– Не смей больше называть меня отцом, Рамона. Просто не смей, – жесткие слова резанули больнее бритвы, он презрительно дернул верхней губой и сжал пальцы.

– Я не хотела, чтобы так вышло, я скорблю вместе с тобой.

– Скорбишь? – он вскинулся, как потревоженный хищник и сделал шаг ко мне.

По дороге в Антрим отец сильно меня избил, ребра и спина болели уже несколько дней.

– Я любила Орма, ты же знаешь.

И я не лгала. Старший брат был мне дорог, несмотря на ревность и борьбу за одобрение отца, на разницу в возрасте и непонимание друг друга. А теперь уже ничего не исправить – его тело отпели жрицы, и горы приняли свое дитя.

Конечно, отец не позволил мне проводить его в последний путь.

– Этого выродка ты тоже любила? – зло спросил он, и взгляд стал еще холодней. – Или просто хотела мне досадить?

Стиснув зубы, я отвела взгляд. Пусть в моих глазах отец не прочтет даже тени настоящих чувств и моей скорби по Ренну. Все это принадлежит только мне.

Он молчал, тяжело дыша, а потом проговорил:

– Мне не удалось ничего утаить, слишком много оказалось свидетелей. Гибель Орма и того… человека вызвала много вопросов. После случившегося нам пришлось убираться очень быстро, чтобы лестрийцы не порвали нас в клочья.

Судорожный вздох вырвался сам по себе, я зажала руками трясущиеся губы. Матерь Гор, я всего этого не помнила! Я была не в себе.

– Лорд Брейгар будет в ярости, это ведь его вымесок. И плевать ему на суд богов! – продолжал рубить отец, не щадя моих чувств. – А ведь Этера все предвидела, обо всем знала. Орм оказался просто разменной монетой, орудием!

– Что? – не поверила ушам я. – Матушка Этера? Знала?

Он бросил такой свирепый взгляд, что я вся съежилась и отступила назад, прижав руки к груди.

– Спроси у нее сама! Дать тебе больше свободы, отпустить на равнину – это все ее идея! – он откинул голову, с губ слетело несколько хриплых смешков, похожих на воронье карканье. А у меня не было никаких сил, чтобы осмыслить сказанное. – Скоро эта змея позовет тебя к себе. Тебя ждет суд старейшин и жриц, поэтому слушай внимательно, что я тебе скажу. Когда мы остановились на постоялом дворе, тебя опоили, влили в пищу какое-то зелье, туманящее рассудок. Все знают, как коварны дети равнин. Среди ночи к тебе в спальню забрался Зверь-из-Ущелья, чтобы опорочить, поглумиться над честью искателей и нашими традициями…

Я слушала и холодела. Горло сдавил спазм, а под веками начали закипать слезы.

– Но это ложь! – я не выдержала и стукнула себя ладонями по бедрам, а потом еще раз и еще. – Все было совсем не так!

Не позволю оболгать самое дорогое, что у меня было – память о мужчине, которого я полюбила всей душой. Я не стану прятаться за стеной лжи и поджимать хвост, я найду в себе силы посмотреть в глаза правде, потому что это последняя ценность, что у меня осталась.

– А что ты собираешься рассказать? – внезапно он сократил расстояние между нами и схватил меня за горло. – Что?! Как сама позвала его к себе в спальню? Предложила себя, как продажная девка?

Я вцепилась ногтями ему в запястье и, опомнившись, отец разжал пальцы и отвернулся. Заговорил глухо и зло:

– Упрямая, непокорная рыжая дрянь. От тебя беды одни. И Ольда с девчонкой выпустила ты. Ты помогла им бежать! Я с самого начала это понял, чутье подсказало, но я молчал, не сказал даже тебе, чтобы ничем не выдать свою непутевую дочь!

– Да, это сделала я. И я не жалею об этом. Я бы совершила подобное и тысячу раз.

– Чтобы позлить меня?

– Нет, потому что так правильно.

– Какая ты умная, – процедил он сквозь зубы. – Рассудила со своей башни, с вершины своей глупости и недалекости. И в кого ты такая уродилась? Твоя мать тоже была мягкосердечной, но далеко не глупой! Хотя знаю, в кого… – проговорил уже тише, обращаясь к самому себе.

– Может, в бабушку? – в голосе проскользнула злая ирония. Об этой женщине я знала мало, но усвоила одно – отец очень не любит о ней говорить.

Глаза его распахнулись, он замер с открытым ртом. Но это длилось недолго. Кулаки сжались от желания меня поколотить, брови сдвинулись на переносице, и я подумала, что так, наверное, выглядят разгневанные подгорные духи.

– Не хочу больше ничего слышать!

– Почему ты избегаешь разговоров о ней?

Он пропустил мои слова мимо ушей.

– Будешь сидеть здесь до тех пор, пока Этера не вызовет тебя к себе! – пресекая все попытки спорить, отчеканил отец и поспешно удалился, оставив меня одну.

Рамона

Время тянулось невыносимо медленно. Я стояла у окна, не обращая внимания на холод, на налитое свинцовой усталостью тело, и заставляла себя разглядывать осенний пейзаж. Считала деревья, обводила взглядом контуры облаков – все, что угодно, лишь бы снова не погружаться в объятья рвущей жилы тоски и вины.

Я просто боялась. Боялась, что это сведет меня с ума. Нет, не буду вспоминать картины того страшного события и, может, тогда я поверю, что это лишь игра воображения. Ничего такого на самом деле не было, не было, не было…

Я осела на пол и, содрогаясь от спазмов, прислонилась лбом к неровной стене. Слезы обжигали веки, я слепо шарила кончиками пальцев по камням, ища что-то. Сама не зная, что.

Пожалуйста… пожалуйста… вернись ко мне…

Молила, звала сквозь непробиваемую стену чужого равнодушия, сквозь разделившие нас закаты и рассветы, сквозь эту мокрую проклятую осень.

Просто окажись живым… каким-то чудом… просто дыши…

Меня увлекали теплые и ласковые руки, голоса гор наполняли голову монотонным гулом – не было сил сопротивляться, и тогда я поддалась. Они посылали мне прекрасные сны-воспоминания, сны-картины на полотнах белого шелка:

Рамона

Матушка Этера вызвала меня в свою личную приемную для важного разговора.

Она сидела в одном из малахитовых кресел у низкого столика. Как всегда, безукоризненно одетая, с гладко причесанными волосами и строгим лицом. На шее, переливаясь всеми оттенками пурпура, покоился медальон с кровавым камнем. Вечерний свет падал сквозь круглое окно, собранное из тончайших пластов самоцветов, омывая каждый предмет в этой комнате.

Я не знала, что будет говорить Верховная, не знала, что меня ждет. Ясно было одно – поддаваться нельзя. Обглодает и косточек не оставит.

Все мысли о Ренне, ужас от потери его и брата потом. Все потом. Сейчас перед ней стою не я, а моя оболочка. Если честно, так я себя и ощущала – выпитой до дна, выпотрошенной и пустой.

– Проходи, Рамона. Что застыла на пороге?

Шумно выдохнув, я приблизилась к столику и только сейчас обратила внимание на некрупную скульптуру в виде цветка безвременника, вырезанного из голубого апатита. Такой легкий, изящный – глядишь, поплывет по комнате тонкий аромат. Но внутри шевельнулось предчувствие – не зря Верховная его подготовила, ох, не зря.

– Перед тем, как мы начнем разговор, я должна убедиться, что ты осталась нетронутой.

– Что? – я поперхнулась воздухом, а потом почувствовала, как кожу на скулах начало нещадно жечь.

Будто не заметив моего смущения, жрица продолжила:

– Протяни руку и коснись цветка, – тон ее не терпел возражений.

Я упрямо сжала губы и вогнала ногти в ладони. Матушка наградила меня недовольным взглядом.

– Какой смысл упрямиться, Рамона? Все равно будет по-моему.

– Может, лучше сразу заглянуть мне под юбку?

Я не поняла, как она смогла так быстро оказаться рядом. Щеку обожгла унизительная пощечина, ухо заложило от громкого хлопка, и я невольно охнула.

– Не дерзи мне, – ноздри Верховной затрепетали, а потом она сделала глубокий вдох. – Коснись цветка.

Слова прозвучали так уверенно, что я не смогла отказать – что-то внутри велело подчиниться, и я протянула дрожащие пальцы, дотронулась до изящного лепестка. И цветок ожил под моим прикосновением – приоткрылся, стайка ярко-голубых искр скользнула по лепестку мне в руку, а потом оплелась вокруг запястья. Помигала несколько мгновений, а после ее свет медленно истаял.

Верховная удовлетворенно кивнула и заняла место в кресле.

– Ты невинна. Что ж, это хорошо. А теперь сядь.

Затолкав обиду и горечь от пережитого унижения куда подальше, я подобрала юбку и осторожно опустилась на край каменного кресла. Мы обменялись колючими взглядами. Так, словно были врагами.

Послушаю, что скажет эта змея.

– Нам предстоит непростой разговор, Рамона. Ты многого не знаешь, но возможно, уже кое о чем догадалась.

– О чем я должна была догадаться, матушка? Мой брат мертв, – я не смогла сдержаться, голос постыдно сорвался, а в носу защипало, но вся моя боль разбилась о стену холодного равнодушие женщины напротив. Взметнув ладони, я закрыла ими глаза.

– Это была случайная жертва, никто не думал, что Орм умрет. Но ты, – она взмахнула ресницами, и по лицу скользнула тень улыбки, – ты хорошо сыграла свою роль. Все, как я и думала.

– Что?

Я медленно отлепила руки от лица и подняла голову. Страшная догадка замаячила на задворках сознания.

– Ты была приманкой для ребенка из пророчества. Помнишь, я говорила, что он как-то связан с тобой?

Нет… Нет-нет-нет!

– Вы все предусмотрели, – выдохнула, чувствуя, как сердце делает кульбит, а потом обрывается и падает куда-то вниз. – Для этого вы просили отца отпустить меня на равнину? Вам не пришлось даже руки марать, все случилось само собой! – я изо всех сил ударила кулаками по столешнице, вымещая всю боль, все свое возмущение.

На лице жрицы не дрогнул ни один мускул.

– В тот день, когда Зверь-из-Ущелья переступил порог Антрима, меня посетило очень яркое предчувствие. Я смотрела на этих чужаков и не могла понять… – она слегка нахмурила брови. – …кто же из них, кто? Но тот человек… да, много позже я вспомнила – у него взгляд Ледары.

Я слушала, а горло все сильней сжимала рука с ледяными когтями – ни вдохнуть, ни выдохнуть. Воздух вокруг сгустился и стал тяжелым, как кисель.

И ненависть набирала силу.

– Получается, она все-таки выжила и даже родила ребенка. Родила этому проклятому Инглингу! Что ж, в его жилах течет кровь самого Отца Равнин, сильный получился союз, камни и ветер пометили этого ребенка, – она бросила задумчивый взгляд в окно, и солнце окатило ее вечерним светом. Профиль красивый, изящный и такой… жестокий.

– Но теперь его нет! Нет, вы слышите?!

– Прекрати истерику, Рамона, – одернула меня Верховная, а мне снова захотелось рыдать и крушить все вокруг, чувства выходили из-под контроля, голова наполнялась вкрадчивыми голосами – шепотом камней и подземных рек. – Так было нужно. Тихо убрать его не получилось, но Матерь Гор ведет нас запутанными тропами, поэтому все к лучшему.

К лучшему? Правда? Я обхватила себя за плечи с такой силой, что показалось – ногти прорвут ткань и врежутся в кожу.

Ненавижу… ненавижу!..

– С чего вообще вы взяли, что он уничтожит искателей? Эти страхи живут только в ваших фантазиях, а вы сама – просто бесчувственное чудовище!

Держаться. Только держаться. Нельзя рассыпаться у нее на глазах, только не перед этой женщиной! Я и так наговорила слишком много, но злость рвала грудь и выворачивала ребра.

Я стиснула край стола. Вопреки ожиданиям, матушка Этера молчала, но я чувствовала, как тяжелый взгляд сверлит лоб.

– Ах, о чем это я, – ухмылка обожгла губы. – У вас ведь и сердца нет, нет частицы души. И вы помогаете остальным девочкам от них избавиться. Вы видите только свою цель, и неважно, какими путями она будет достигнута.

На несколько мгновений воцарилась мертвенная тишина, а потом – вздох.

– Ты уже все знаешь, – Верховная понимающе улыбнулась. – Я в тебе не сомневалась, дитя. Ты всегда была такой любознательной, в тебе жизнь била ключом, это меня в тебе и привлекало. Тебе все-таки удалось нарушить традицию и вызнать, как проходит ритуал посвящения?

– Зачем спрашиваете, если и так все ясно?

– Ненавидишь меня, – заключила она. – Это пройдет. Все пройдет, Рамона. До твоего двадцатилетия осталось совсем недолго, а там ты забудешь все мирские тревоги и искушения.

– А если я не хочу забывать?

Как хотелось отколоть от каменного стола здоровенный кусок и опустить на царственно посаженную голову!

– Что это будет за жизнь?!

– Прекрасная жизнь, Рамона. Мы Каменные жрицы, и нет такой силы, которая бы заставила нас уйти от нашего предназначения.

– Но Ледара ведь смогла!

Мой выпад не понравился Верховной, и она привычно поджала губы.

– Здесь вмешалось пророчество. Она не знала о нем, никто из искателей не знал, Верховные жрицы хорошо заботились о сохранении тайны. Но проклятые лестрийцы раззвонили о нем по всем равнинам, и с давних времен Каменные жрицы являлись желанным трофеем для этих негодяев.

– Но Зверь-из-Ущелья ничего не знал о своей матери, он даже о себе ничего не знал! Лорд Брейгар не собирался делать его своим орудием, а сам Реннейр ни за что бы не причинил искателям вреда! – при упоминании его имени внутри мучительно дернулось, и я подавила всхлип. – А пророчества слишком туманны, вам ли этого не знать!

Матушка Этера покачала головой – зашуршали длинные серьги с капельками иолита и меди.

– Твое рвение защищать любимого до последнего вызывает уважение, а теперь отринь все чувства и посмотри трезвым взглядом – так ли хорошо ты его знаешь? Несколько встреч не могли открыть тебе на него глаза. Бывает, люди десятилетиями живут вместе и не знают друг о друге ровным счетом ничего.

Она говорила так убежденно и завораживающе, что я чуть было не поверила в ее правоту. Это было как туман, как морок, а потом память выцепила одну фразу, и наваждение развеялось. Я вскинула на матушку пораженный взгляд, а та довольно изогнула губы и погладила кровавый камень, тускло сияющий в ямке меж ключиц.

– С его помощью я могу улавливать отголоски ваших эмоций, особенно яркие их всплески. Они живые, умеют думать, понимают, чувствуют. Они – частицы божественного древа, что питает горы, они выросли из крови Матери Гор и служат самой верной ее последовательнице. Именно кровавый камень, зачарованный мной, подсказал Рорану, что в спальне ты не одна. Как и раньше предупреждал, что ты начала испытывать влюбленность, тягу к мужчине.

В ее словах было столько самолюбования, что меня едва не стошнило. Так вот почему жриц обязывают носить амулеты с ним, кровавые камни нужны не только для ритуалов, но и для контроля над сестринством!

– Так вы, выходит, можете следить за всеми нами через амулеты жриц? Камни связаны между собой?

Почему я раньше не догадалась? Как хорошо, что у меня отобрали очелье вместе со всеми другими амулетами, иначе бы я не выдержала и уничтожила его голыми руками.

– О, конечно. Я обязана оберегать своих дочерей.

– Как самая настоящая мать, – процедила я. – Мать паучиха!

Плела свою гнусную интригу, а я, как муха, дергалась в ее паутине. Тошно… как же тошно! И больно.

– Не думай, что я – воплощенное зло, – отрезала Верховная жестко. – Все, что меня волнует, это жизнь и безопасность Антрима, а также слава и величие нашей богини. Ради этого я готова переступить через всё.

– Вы делаете это, чтобы погреть свою гордыню, вы наслаждаетесь властью, разве не так?

– Власть – это тяжкая ноша, но я смирилась с тем, что далеко не все осознают и оценят мою жертву. Люди в большинстве своем неблагодарны, – она поднялась, придерживая полу тяжелого темно-фиолетового платья, и стала расхаживать по приемной. – Знаешь, зачем нужен ритуал, и почему его проводят именно по достижении двадцати лет?

Я уже ничего не хотела знать. Хотела забиться в нору и спрятаться от этого обволакивающего ядовитого голоса, не слышать, не видеть, не чувствовать. Не дождавшись моего ответа, матушка Этера продолжила:

– Именно к этому возрасту полностью созревает и раскрывается Дар. У жриц, как ты знаешь, он особенно силен и ярок, мы чувствуем не только горы, мы остро проживаем каждую эмоцию, читаем чужие чувства, как открытую книгу – это не проходит бесследно. Это будоражит, переворачивает сознание… искушает. Тебе ведь знакомо искушение, правда?

И снова этот взгляд – пронизывающий до костей, распинающий.

– Это тот возраст, когда полностью созревает тело, а душа остается хрупка, и жрица может поддаться, забыть о нашей Матери, отвернуться от ее светлого лика. Мы смотрим на других, и нам может захотеться того же, что есть у всех. Любовь, страсть, – она усмехнулась. – Они заставляют совершать безумные поступки, столь сильные чувства опасны для нас.

Откуда она знает? Ах, конечно. Кровавый камень.

Я сцепила руки на коленях.

– Каменное древо – это наша опора и защита. Оно погибнет без подпитки извне, поэтому говорят, что горы жадные, через них древо стремится прикоснуться к чужой жизни. Без нас камни мертвые и холодные, но им тоже хочется жить хотя бы так. Уже были несчастные, которых постигла такая печальная участь – быть выпитыми до дна. Поэтому жрицы защищают всех остальных искателей, подпитывают его собой понемногу, но регулярно – на алтарях святилищ. Иначе алчущая сила древа выйдет из-под контроля и поглотит Скальный город.

– Я все равно не понимаю, зачем делать из жриц бесчувственных кукол?

Перед глазами застыло равнодушное лицо Иниры, как напоминание о моем бессилии и невозможности помешать ее посвящению.

– Это не только способ уберечь молодую жрицу от ненужных искушений, но и хорошая жертва, чтобы успокоить древо и горы. Ну что, после моих слов ты все еще сомневаешься? Когда ты пройдешь ритуал, твой Дар раскроется полнее, тебя будут переполнять силы и благость. Вся боль уйдет. Вот увидишь, Рамона.

– Меня и так переполняла сила, потому что я любила. Любила этого человека.

– Вздор, – оборвала матушка Этера.

– Вы ничего не знаете о любви! Вы жестокое и циничное существо, в вас нет ни капли доброты и благости, о которых вы так любите говорить! – я замолчала, тяжело хватая ртом воздух. Меня распирало от избытка чувств, на языке крутилось много злых обличающих слов.

В ответ на эту тираду Верховная лишь усмехнулась, хотя я ожидала, что она нахлещет меня по щекам. Во взгляде мелькнуло нечто, неподвластное моему пониманию, словно я смогла ее задеть, расшатать гранитное самообладание.

– Да что я пытаюсь до вас донести? Вы все равно меня не поймете, вы никогда никого не любили.

Она молчала долго, смотря куда-то поверх моей головы и гладя пальцами холодную поверхность амулета на шее. Потом расстегнула замок.

– Кровавый камень хранит воспоминания, – жрица протянула медальон на раскрытой ладони. – Загляни в него, девочка. Может, он откроет тебе свои тайны.

Хранит воспоминания? Я слышала об этом впервые. Это очередное скрытое свойство самоцвета! Сколько их еще, чего мне ожидать в следующий раз? Что он может убивать на расстоянии?

– Не хочу, уберите это от меня, – я отшатнулась от медальона, как от гадюки, но матушка Этера была проворней.

Она точно что-то сделала со мной, околдовала, потому что я не хотела смотреть на амулет, пыталась зажмуриться, но взгляд прикипел к кровавой глубине. Она ширилась вокруг меня, в разум ворвался ураган, разметав все лишние мысли. Подхватил и приподнял над землей, тело стало невесомым и перестало мне принадлежать.

Меня стремительно увлекало в прошлое. Чужое прошлое.

Рамона

Время тянулось невыносимо медленно, дни сменялись днями, а мне только и оставалось, что бродить по комнате и вариться в собственных мыслях. Они рвали на части, сдирали кожу. Даже во сне не было желанного покоя.

Снилось, что я иду обнаженная между рядами искателей, и каждый норовит бросить в меня камень. Даже подруги, даже Орвин. Снились колючие глаза отца, его перекошенное от злости лицо. Сжатые до белизны губы Орма, занесенный нож и этот ужасный хруст, который будет мерещиться мне до конца дней.

Снился Ренн. Я плакала, а он целовал мои губы и волосы. Обнимала его, но каждый раз ладони касались влажной от крови рубашки. Он падал в сырую траву, и я не могла его удержать, только махала руками, хватая пустоту.

Просыпалась вся разбитая и шла к окну. Долго стояла, пока холодный осенний ветер не высушивал слезы.

Еще я взывала к Дару, к самоцветам, скрытым под толщей породы, пытаясь ощутить тот блаженный трепет, что охватывал при общении с родной стихией. Но она молчала. Не получалось создать и врата – все силы иссякли, вытекли, как воды через брешь, что образовалась на месте души. С тоской я вспоминала то время, когда хотела избавиться от оков магии, и сейчас, когда мое желание, казалось бы, осуществилось, я чувствовала лишь пустоту и разбитость.

Меня никто больше не навещал, даже отец. Только молчаливая пожилая женщина из храма приносила поднос с едой дважды в день. Я успела смириться с одиночеством, как в один из дней проснулась от тихого скрежета.

– Лаара? – сон как рукой сняло. Я даже глаза протерла, потому что не поверила. – Ты что здесь делаешь?

Жрица лисой скользнула в комнату и притворила за собой дверь.

– Я пришла вызволить тебя.

Теперь я не только глазам не поверила, но и ушам! Матерь Гор, я что, еще сплю? Лаара ведь терпеть меня не могла, всегда отворачивалась, когда мы сталкивались на ритуалах, и ее длинное лицо искажала недовольная гримаса.

Тем временем Лаара суетливо вытащила из-за пазухи перидот в серебряной оправе. Алмазы в углах ромба засветились, рассыпав искры по стенам.

– Откуда он у тебя? – спросила я потрясенно, гадая, как Сора и Орв уговорили ее помочь достать столь ценный амулет. И почему выбрали в помощницы именно ее, а не, скажем, Иниру.

Хотя несчастной Инире теперь все равно, а Лаара до сих пор оставалась непосвященной. Может, ее неприязнь ко мне не так сильна, как я думала?

– Неважно. Надень его и следуй за мной, – Лаара кивнула в сторону темного коридора, потом приложила палец к губам: – И советую тебе поторопиться.

Я сделала нерешительный шаг вперед и остановилась. Внутреннее чувство шептало – что-то она темнит. Может, поостеречься? А жрица не сводила с меня испытующего взгляда. Потом усмехнулась:

– Не веришь мне?

– Не понимаю твоих мотивов. Ты решила рискнуть ради меня, а мы далеко не подруги. Лаара, почему ты мне помогаешь? Какое тебе до меня дело?

Она несколько мгновений молчала, раздувая ноздри, а потом бросила правду в лицо:

– Я не хочу, чтобы ты стала следующей Верховной жрицей. Матушка Этера выделяет тебя совершенно зря. Лучше пускай тебя здесь вообще не будет.

Ах, вот оно что! А я уж было решила, что Лаара взялась помогать мне по доброте душевной. Я выдохнула с облегчением, истинный мотив звучал намного правдоподобней.

– Довольна? Теперь идем, я провожу тебя к Орвину и Соре, они ждут.

С этими словами она протянула мне амулет и исчезла во тьме коридора. Холодное серебро обожгло кожу на груди, но в следующий миг магия ожила и наполнила камень и металл благодатным теплом. Преграда выпустила меня без усилий. С бьющимся в горле сердцем я тенью заскользила вперед. Шли мы быстро, не глазея по сторонам и не оборачиваясь, хотя меня все время подмывало замедлить шаг и прислушаться, а нет ли погони?

На стенах то и дело вспыхивали циннии – созвездия расцвечивали темноту, но мне некогда было ими любоваться. Я судорожно соображала, что делать дальше, куда податься, чтобы подождать и обдумать дальнейшие действия.

Но есть ли в этом смысл? Не лучше ли смириться, уйти от боли? Вручить сердце Матери Гор, как того хочет Верховная.

Лаара остановилась резко, прошептала куда-то в темноту:

– Сейчас вниз и налево.

Мы поспешили дальше – один поворот, второй. Спуск и снова поворот.

– Лаара, куда ты меня ведешь?

Она шикнула:

– Тихо, я же просила! Мы почти пришли.

– Лаара… – я вцепилась жрице в запястье и дернула на себя. – Куда. Ты. Меня. Ведешь.

Постепенно начало доходить: что же я делаю? Что творю? Я ведь не хотела сбегать, так почему проявила слабость?

Приоткрыв рот и картинно закатив глаза, отчего ее лицо стало казаться еще длиннее, Лаара произнесла:

– Да какая разница? Ты все равно не желаешь служить Матери Гор, не желаешь то место, которое я, в отличие от тебя, мечтаю когда-нибудь занять. Я просто хочу помочь тебе, Рамона.

Произнося эти слова, она теснила меня к стене, а потом резко толкнула в грудь. Я ввалилась в незаметную на первый взгляд комнатушку, чуть не запутавшись в подоле. Лаара шмыгнула следом.

Лязгнул засов.

Тусклый свет озарял маленькую комнатку с низким косым потолком. Здесь пахло влагой и пылью, клоки сине-зеленого скального мха свешивались лохматыми гроздьями, едва не касаясь макушки.

– Что еще за шуточки? – вспылила я, пытаясь совладать с паникой. Она накатывала волна за волной и едва не сбивала на пол. – Ты сказала, что меня ждут Сора и Орвин… Горт?!

Откуда? Как он здесь оказался?

Я смотрела на парня широко открытыми глазами, будто передо мной стоял не человек, а вылезший из бездны подгорный дух. Но Горт, живой и вполне материальный, стоял у стены, сложив на груди руки, и глядел на меня в упор.

Постепенно напряжение сошло на нет, и я ощутила облегчение. Все будет хорошо, мы с Гортом давно знаем друг друга. А потом, когда я заметила этот алчущий взгляд, эти подрагивающие ноздри, как у почуявшего добычу зверя, в животе что-то оборвалось.

– Что ты здесь делаешь? – спросила глухо, но искатель все так же загадочно молчал.

– Матушка Этера не выгнала тебя из сестринства, – сзади послышался надменный голос Лаары. Обходя меня кругом и разглядывая красноречиво, жрица продолжала говорить, а у меня кровь бросилась в лицо, в голове зашумело. – Я нахожу это несправедливым. Я ни разу не нарушила ни одного правила, но в любимицах почему-то ты. Всегда ты, рыжая заноза, – последние слова она просто выплюнула, и губы исказила ненависть и черная зависть. – Хотя слухи уже расползаются по Антриму, скоро о твоем падении узнает весь город. Старейшина Роран, какой бы властью ни обладал, не сумеет заткнуть рты всем.

– Мои дела тебя не касаются! – ногти впились в ладони, так сильно я сжала кулаки. О, Матерь Гор, как я могла поверить этой змее, чем думала?! И теперь, переводя взгляд с нее на Горта, я внутренне сжималась и мечтала исчезнуть.

Они убьют меня. Точно убьют.

– По какой-то причине матушка Этера носится с тобой, как курица с яйцом. И ты до сих пор остаешься девственницей, что странно. От тебя так и разит распутством и грязью. И поэтому мы с Гортом и решили тебе помочь.

Я сглотнула сухим горлом. Бывает, что в кошмарном сне хочешь кричать и не можешь. Так и сейчас.

– Да, мы знаем, что ты сделала, Рамона, – она сощурила глаза и стала похожа на мелкого, но кусачего зверька.

Я переводила взгляд то на нее, то на Горта, постепенно догадываясь, что должно здесь произойти. Матерь Гор, прошу тебя, только не это! Уж лучше смерть.

– Лаара, остановись! – топнув ногой, я сжала кулаки. Пусть только посмеют! – Ты ведь тоже женщина, неужели ты допустишь…

– Я не женщина, – зло отрезала она. – Я Каменная жрица и, в отличие от тебя, понимаю, что значит долг и честь.

О каком таком долге она говорила, о какой чести? Разве заманить в ловушку соперницу – это честно? Разве об этом твердит ей долг? О нет, здесь, скорее, желание подгадить.

– Не бойся меня, Рамона, – соизволил заговорить Горт. Парень оторвался от стены и сделал шаг в мою сторону. – Я не обижу. Только не тебя.

– Вот и славно! Если позволите, я вас оставлю, – победоносно улыбнулась эта гадина и потерла ладони. – Кто-то ведь должен сообщить матушке Этере и другим сестрам о том, что ее любимица взялась за старое. Ах, как она любит нарушать законы! – Лаара покачала головой. – Совсем умом тронулась, сбежала, заманила Горта своими прелестями, вскружила бедняге голову. Никакого стыда! А я всегда знала, что ты развратная девка!

От такой наглой клеветы я просто опешила. А когда была готова броситься на Лаару и как следует оттаскать за волосы, та резво выскочила в коридор и заперла дверь.

Тяжелые шаги. Возбужденное дыхание. Чужой запах, постепенно заполнивший ноздри…

Я резко обернулась.

– Не подходи! Если дотронешься до меня, знаешь, что с тобой сделает отец?

Сердце зашлось в дикой скачке, ладони вспотели, стоило поднять глаза и встретиться с горящим взглядом Горта. Я надеялась, что презрение, которое я вложила в голос и взгляд, остудят его пыл. Но не тут-то было.

Он всегда вел себя со сдержанной доброжелательностью, никогда не позволял лишнего, смущался или пытался угодить. А сейчас, почувствовав неограниченную власть, осмелел и сбросил маску. Обшаривая меня жадным взором, медленно приближался, разминая пальцы.

– Что тебе нужно? – я окатила его брезгливым взглядом, одновременно делая шаг назад.

– А ты догадайся.

Ему не надо было произносить это вслух. Правда была написана у него на лице.

Какая я дура доверчивая! Уцепилась за шанс, поверила, побежала, как овца на заклание.

– Я не желаю это слушать. Сейчас я уйду, и ты не посмеешь меня задерживать, – ответила голосом холоднее льда.

– Ты никуда не уйдешь, – он покачал головой, и в черных глазах я прочла приговор.

Горт подался вперед с явным намерением распустить руки, но я отскочила в сторону.

– Не ломайся, от тебя не убудет! – ухмылка искателя хлестнула по самолюбию. – Обещаю, тебе понравится.

– Пошел прочь! – Меня вдруг затрясло от гнева, от страха, от бессилия. Я в очередной раз попыталась нащупать внутри хоть искру Дара, чтобы защититься, но снова пустота.

– В чем дело, Рамона? Вспомнила о девичьей чести? – слова его били хуже пощечин. – Поздно.

– Не тебе меня жизни учить, Горт, – я стала медленно отходить, словно он был голодным хищником, а я жертвой. – Ты все еще говоришь с Каменной жрицей. Но, если выпустишь меня отсюда, я постараюсь забыть об этом недоразумении.

– Обязательно выпущу. Но не сейчас.

Он оказался очень быстрым и сильным – настиг в один прыжок и зажал в углу. Шаря по телу жадными лапами, дышал в ухо и пытался обслюнявить шею, а меня трясло от ужаса и омерзения. Я толкала его в грудь, тщетно пытаясь сдвинуть эту скалу, пинала по ногам, но силы были слишком неравны.

– Милая… Рамона… – пыхтел вконец одуревший Горт. – Не противься… как я тебя люблю… какая ты сладкая…

Высвободив руку, я вцепилась ногтями в его физиономию, содрав кожу до крови. Во мне плескалось бешенство, сжигая страх и оцепенение, в ушах барабанным боем отдавался грохот сердца.

– Не смей меня трогать!

Горт потемнел лицом и оскалился.

– Бешеная девка! Я научу тебя послушанию, – с этими словами он схватил меня за горло и пришпилил к стене. Другой рукой попытался задрать платье, но я начала отбиваться ногами с силой, какой сама от себя не ожидала. Лягала его, как взбесившаяся лошадь.

– А ему ты готова была это позволить? Этому проклятому лестрийцу! – кривясь, он сжал пальцы сильнее – еще немного, и сломает гортань. – Я столько лет благоговел перед тобой, молча смотрел, не смея коснуться даже в мыслях. Ты была священна, недосягаема, как звезда. А на деле оказалась обыкновенной… – он выругался, и в этот момент пальцы стиснули голое бедро.

Я не могла кричать, только хрипела, задыхаясь в тисках каменных рук.

– Ты ничего мне не сделаешь, милая. Только когти поломаешь. Когда ты станешь негодной, я женюсь на тебе, слышишь? Мы будем жить вместе, в моем доме… Ты будешь счастлива. Твой отец сам отдаст тебя мне, еще и заплатит сверху.

Сознание начало ускользать. Обезумев, Горт не понимал, что душит меня уже по-настоящему. Я скребла его руку, извивалась змеей, тело решило бороться за жизнь до последнего.

– А хочешь, сбежим отсюда? – прикосновение вновь обожгло кожу, парень ущипнул меня до боли, а потом погладил, извиняясь. – Туда, где никто нас не знает? Я продам свои самоцветы, я буду работать. Будешь ходить в шелках, как королева…

Последние силы покидали меня, перед глазами распускались огненные бутоны, виски взрывались от грохочущей в голове крови. Нет, нет… Только не здесь и не так…

Ренн…

Затухающее сознание нарисовало знакомые штрихи: упрямо сведенные брови, волевой подбородок, глаза цвета горного озера.

Еще чуть-чуть… Еще немного – и мы встретимся. Будем вместе в вечности.

Когда свет перед глазами начал гаснуть, и я была готова рухнуть в небытие, хватка на горле ослабла. Я тряпочкой скользнула на пол.

Воздух со свистом ворвался в легкие, кашель сотряс тело. Послышался шум, треск и грохот. Кто-то вскрикнул, а потом воцарилась тишина.

– Рамона! – меня схватили за плечи и вздернул вверх. – Ох, мамочки… Ты цела, сестренка?

– Орвин? – прохрипела я, цепляясь за куртку брата. – Это ты?

Он спас меня, он успел!

– Хвала Матери Гор! – знакомые голоса наполнили комнатенку и, проморгавшись, я увидела своих дорогих подруг.

Тира, Сора и Коринна толпились у дверей.

– Мы шли к тебе…

– Хотели помочь…

– Но ты пропала, а камни…

Наперебой загалдели они, окружили меня кольцом, а я дала волю слезам. Они гладили меня по спине и волосам, шепча что-то утешительное. Орвин в это время связывал руки и ноги бессознательного Горта.

– Я со злости так приложил этого кабана, что он захрюкал и упал без чувств, – брезгливо морщась, сообщил Орвин. – Ну и скотина. Никогда не прощу.

– Он… – Тира закусила губу. – Не успел?

Я помотала головой. Не успел. Они пришли в самый последний момент, когда я утратила всякую надежду. Дорогие мои, как же я им благодарна! Хотелось от души обнять всех, но руки плохо слушались – тряслись, как у древней старухи.

Даже Тира, с которой мы совсем поссорились, тоже была здесь!

И вдруг меня обдало холодом:

– Лаара! Она побежала доносить матушке Этере…

– Мы прижали сучку в коридоре, – кровожадно сообщила Сора. – Я как следует отметелила ее, и она все рассказала. Вот же дрянь. Уползла от нас с таким видом, будто ее потаскала стая подгорных духов. О, она не скоро это забудет! Будет знать, как подслушивать чужие разговоры. Пронюхала ведь, что мы хотим тебя освободить и ищем амулет Верховной.

– Тихо, хватит ругаться, – одернула ее Коринна, а потом с жалостью взглянула на меня. – Как твоя шея?

Я сглотнула и коснулась кончиками пальцев гортани.

– Болит. Он меня чуть не задушил.

– Мы принесли твои амулеты, я стащил их из кабинета дяди Рорана, – Орв сунул руку в карман и извлек мешочек. – Ты сможешь исцелить себя.

– Ах, Орвин, – я приняла его с благодарностью, подавив всхлип. В горле саднило, но грудь переполняли эмоции столь сильные, что перед ними отступал пережитый ужас. – Я вам так благодарна, видит пресветлая Матерь! У меня просто нет слов, как я вас люблю.

Девчонки замерли вокруг меня. Кори глядела круглыми глазами, Тира держала ладони у живота, неосознанно пытаясь его защитить. Сора вытирала кулаком покрасневшие глаза. Орв, как настоящий мужчина и защитник, покровительственно гладил мое плечо.

Теперь все будет хорошо. Теперь все будет…

Не будет. Без него уже ничего не будет.

Вдруг мысли прервал до боли знакомый звук. Легкое потрескивание, как если трешь шерстяным платком по волосам. Мы вздрогнули, будто застигнутые котом мыши, и переглянулись. В глазах – паника.

Ох, нет, только не она!

Но я знала, кто сюда идет. И ничего поделать не могла.

В стене напротив начало стремительно разгораться алое свечение, и сотни острых кристаллов, как бутоны, выросли из толщи серых камней.

Из врат вышла сама матушка Этера.

Реннейр

Я снова горел. Плавился от огня, что разъедал нутро. Нервы скручивало от боли, рана в боку горела диким пламенем, но я не мог даже пошевелиться. Тело оцепенело.

Сквозь пелену я видел силуэты, слышал голоса – они говорили обо мне. Громче всех звучал отцовский, но мое существо, существо родного сына, не тянулось на его голос, наоборот – стремилось закрыться, как от угрозы.

Меня пытались накормить. Вливали по каплям еду и лекарство, но в ответ на это пламя начинало течь только сильней, и я мечтал о том, чтобы мои мучения прервались. А потом вспоминал, что на земле остались незавершенные дела, и, стиснув зубы, цеплялся за жизнь. Выгрызал себе право вернуться.

Я не мог покинуть Рамону.

Я подвел ее, и теперь она совсем одна. Что сотворят с ней искатели? Или уже сотворили? Ее отец, этот упертый властный тиран, не простит гибели Орма. Даже такой нелепой, совершенно случайной. И не упустит возможности отыграться на Моне.

Я видел дрожащие губы и глаза цвета сосновой смолы: в этих янтарных озерах плескалось такое лютое отчаянье, что сердце разлеталось на клочки.

Ее тонкие дрожащие пальцы. И толстая коса с вплетенными бусинами. И белый подрагивающий живот, залитый лунным светом. Запрокинутое лицо, губы, молящие о ласках.

Мне было больно о ней думать, внутри все переворачивалось от страха и злости. И тогда я начинал падать в липкую черноту, проваливался в бездну, чтобы в один момент птицей взмыть вверх и увидеть тот самый сон.

Я видел полет. Подобные сны снились мне с самого детства, но в последнее время стали особенно частыми. Я был свободен, как сокол, – парил над вершинами гор, над Лестрой, над крышами замка и верхушками сосен. Все выше, выше и выше. И каждый раз меня мучил вопрос – куда я все-таки лечу? Что мне хотят показать? Но сон всегда обрывался, так и не принеся ответов.

Внизу копошились люди, больше похожие на муравьев, извивались лентами реки, желтели поля. Но я четко знал, куда мне надо двигаться – и я летел на восток, мимо деревушек и рощи, к громаде Лествирского леса. Он шумел кронами – древний и огромный, как спящий великан. Но сегодня он будто ждал меня, гостеприимно распахнув объятья.

Земля приближалась стремительно – так, что захватывало дух. Во время полета огонь в жилах отпустил, но сейчас начал возвращаться. Эта боль с каждым мгновением становилась все невыносимей.

И вдруг я заметил новую деталь, то, чего не было раньше. Там, где расходились косматые волны деревьев, притаился маленький сруб с дерновой крышей. Дверь была распахнута. Я прошел внутрь, полный тревожного ожидания, но успел заметить лишь фигуру молодой женщины. Затравленно озираясь по сторонам и не замечая меня, бесплотного духа, она заворачивала в платок какой-то предмет. Потом, придерживая рукой большой живот, отодвинула заслонку и сунула руку в печь.

В этот момент очертания поплыли, и меня снова окутала чернильная тьма.

Пробуждение было резким и болезненным.

Свет ударил в глаза, бок прострелило, но я умудрился сесть и оглядеться. Передо мной раскинулось лекарское крыло замка с унылыми серыми стенами и запахом трав, который впитался в каждый камень.

– Господин? – пожилой лекарь в белой хламиде удивленно вскрикнул и, несмотря на старческую немощь, подскочил к моей кровати. Схватил за руку и пощупал пульс. – Как вы, господин?

– Живой, – процедил сквозь зубы и свесил ноги на пол, вызвал этим на лице лекаря гримасу ужаса.

– Вам нельзя вставать!

И трясущимися руками попытался уложить меня обратно, но я ловко выскользнул из хватки. Старик скукожился под моим свирепым взглядом и больше не делал попыток меня трогать.

– Я доложу лорду Брейгару, что вы пришли в себя.

– Стой! – я вскинул руку и поморщился от дергающей боли. Торс плотно обхватывала повязка, но полученная рана была слишком серьезной, и я не тешил себя надеждой, что она успела затянуться.

Старец смотрел непонимающе и шевелил губами, силясь что-то сказать. Кажется, моя наглость оскорбила его до глубины души, но мне некогда было об этом думать. Я и так потратил слишком много времени, странное чувство гнало меня прочь.

Ему невозможно было противиться.

– Лорд Брейгар велел сообщить ему, как только вы очнетесь, – терпеливо, как ребенку, пояснил лекарь. – Сейчас я заварю вам целебный настой, а потом перебинтую рану.

Пока дед доковыляет до отцовских покоев, меня уже здесь не будет.

Не говоря ни слова, я схватил с крючка свою рубаху и стеганую куртку. Там же нашлись сумка, оружие и сапоги.

За окном только занимается рассвет, и я смогу выскользнуть незамеченным. Благо знаю все потайные ходы и выходы.

– Куда же вы! – казалось, старик сейчас расплачется. Он протянул ко мне руки, пытаясь задержать.

Я резко остановился и повернулся к нему, подавив желание поморщиться от боли.

– Спасибо за все. Но я буду очень признателен, если лорд Брейгар узнает о моем пробуждении как можно позже, – я выделил тоном последнее слово и, красноречиво вскинув брови, вылетел из лекарской.

Все казалось таким ясным и в то же время непонятным. Гадский браслет, сопротивляясь моей идее, жег кожу и пульсировал, заставляя руку неметь. И вместе с тем в груди рождалось совсем другое жжение – неугасимое, которое невозможно было унять.

Осталось совсем немного, и я все узнаю.

Я спасу тебя, Рамона, слышишь? Я вытащу тебя оттуда, чего бы мне это ни стоило. Вытащу, даже если у меня на пути встанут сами горы, если случится обвал или начнут извергаться вулканы, я тебя заберу.

И показалось, что где-то там ветер говорит с ней моим голосом.

Рамона

Старшие жрицы стояли за спиной молчаливыми изваяниями. Интересно, не вырвала ли матушка у них языки?

– Рамона, ты меня огорчаешь, – произнесла она разочарованно и качнула головой, отчего серьги сыпанули алыми искрами.

Ну да. Еще бы! Неужели она ожидала, что я буду смиренно ждать своей участи? Когда матушка Этера появилась перед нами, я не стала пытаться бежать. Да и куда бы я делась? Вместо того, чтобы пытаться что-то доказать, я сдалась в руки Верховной и просила не наказывать Орвина и девочек. Но совсем не была уверена в том, что она меня послушает.

Ей нужна была только я, даже бесчувственное тело Горта не вызвало у жрицы особого интереса. Прошло двое суток с тех пор, как меня снова посадили под замок, и вот, матушка Этера решила почтить меня своим присутствием. Надеялась, что все это время я думала над своим поведением и маялась от страха перед наказанием?

– Кстати, – Верховная выдержала многозначительную паузу, и губы изогнулись в еле заметной усмешке. – Ты знаешь, что Горт из дома Черного камня бесследно исчез?

При звуке знакомого имени вспыхнули болезненные воспоминания, а потом до меня дошел смысл ее слов.

– Как исчез?

– А вот так, – жрица изящно склонила голову к плечу и посмотрела на меня долгим взглядом, и показалось – из темных зрачков на меня глядит бездна. – Его тело найдут на дне одного из ущелий. Какое несчастье.

С каждым словом, произнесенным таким равнодушным голосом, становилось все страшней. По рукам пробежали мурашки, и я поежилась. Конечно, Горт причинил мне боль и едва не убил, но это… Это за гранью.

А Верховная продолжала:

– Пропала и одна из младших жриц, Лаара из дома Желтого камня. Ее тело выловили в Искристой.

– Хватит! – к горлу подступила тошнота, и я согнулась, борясь с приступом. – Пожалуйста, перестаньте! Зачем это все… Что же вы делаете?!

Паника нарастала с каждым мгновением. Я не желала для них такой ужасной доли, моя злость не была настолько сильной, чтобы хотеть их смерти. Но матушка Этера, уже распробовавшая вкус власти над чужими жизнями, не собиралась останавливаться.

– Они хотели причинить тебе вред, дитя, – по-матерински терпеливо произнесла жрица. – А теперь я научу тебя, что надо делать, чтобы убедить старейшин в твоей невиновности. Скоро суд, ты ведь помнишь?

– Не нужно ничего, – я с трудом поборола порыв кинуться вперед и схватить матушку Этеру за грудки, а потом ударить затылком о стену. Со всей силы впечатать в неровный камень, чтобы лицо исказилось от боли, чтобы раздался хруст, как в момент гибели моего брата. – Пусть меня запрут в подземелье, казнят, изгонят… что угодно! Не хочу больше играть по вашим правилам и быть вашей марионеткой, не хочу!

Я кричала это без остановки, пока Верховная не произнесла отрывисто, как кидают команду собакам:

– Держите ее, – и коротко кивнула старшим жрицам. Те схватили меня за руки, одну вытянули вперед и зафиксировали ладонью кверху.

– Я не стану, слышите, не стану!

– Амулет, подавляющий волю, еще никогда не подводил.

Она извлекла из ножен, инкрустированных рубиновой крошкой и жемчугом, маленький нож – чиркнула кончиком мне по запястью. Боли я просто не почувствовала, все затмил гнев – он душил, заставлял тело дрожать мелкой дрожью. Тонкая алая струйка стекла в подставленный бокал. Верховная удовлетворенно кивнула, а после наклонилась к уху и зашептала:

– Ты принадлежишь мне, Рамона, так же, как и Матери Гор. Ты наша дочь, поэтому я не могу тебя отпустить. Ради твоего отца и тебя самой. В том, что с тобой случилось, есть и моя вина. Я помогаю всем, кого люблю.

Меня захлестнуло холодной волной страха, а потом бросило в жар. Ошалелыми глазами я смотрела, как матушка Этера отходит, покачивая в руке бокал с моей кровью.

Она точно сумасшедшая! Нет, матушка Этера служит не пресветлой Матери Гор, она подельница жестоких подгорных духов! Сама Бездна!

– Вы не любите меня, слышите?! Тех, кого любят по-настоящему, не пытаются сломать! Как бы вы ни старались, вы не сможете заменить мою мать.

– Заприте ее. И следите, чтобы не сбежала, – донесся командный голос Верховной.

Утро суда было таким же безликим, как и вечер, и ночь. Меня продержали в келье под храмом, куда не проникало солнце. Если мою вину признают, то я могу больше никогда не увидеть свет. Буду сидеть в бывшей темнице Ольда и глядеть в бездну, пока не сойду с ума и не брошусь вниз, чтобы забыться в объятиях черноты.

Понимание того, что матушке Этере известно, какую роль я сыграла в исчезновении Ольда и его дочери, вызывало лишь нервный смех. Я и правда надеялась, что мои чары смогут обмануть величайшую служительницу богини? Да Верховная просто подыграла мне, не желая до поры до времени раскрывать мой секрет.

Я знала ее много лет, почти с самого рождения, но в то же время понимала, что эта женщина всегда была для меня закрытой книгой. Если кто и знал ее настоящую, то только отец.

Неужели она так привязана ко мне из-за него? Неужели что-то к нему испытывает до сих пор, через столько лет? Эта мысль казалась совершенно дикой. Матушка Этера не может любить, ее сердце забрали на алтаре из кровавого камня.

И что-то все равно не вязалось. Не похожа она на ту, кто не испытывает никаких эмоций. Сравнить хотя бы с бедняжкой Инирой.

Я закусила костяшку и чуть не взвизгнула от боли. Подула на палец, потрясла и снова окунулась в раздумья.

Мысль о том, чтобы подчиниться планам матушки Этеры, отдалась внутри острым чувством протеста. Как далеко Верховная готова зайти ради своей цели? Неужели она считает, что так сможет спасти Антрим? Или просто тешит свое самолюбие?

Дверь распахнулась бесшумно, и в темницу вошли уже знакомые старшие жрицы. Одна бросила на ложе строгое платье без лишней мишуры и украшений, вторая – красноречиво показала костяной гребень. Я должна явиться на суд в пристойном виде.

Когда с переодеванием и расчесыванием было покончено, в комнатенку грациозно вошла матушка Этера. Она выглядела строгой и собранной. Оглядела меня пристально и поджала губы.

Я ответила ей угрюмым взглядом.

– Браслет готов, – женщина извлекла из мешочка на поясе амулет – скрученную полоску черненого серебра, концы которой украшали змеиные головы со злыми рубиновыми глазами. – Я лично зачаровала его, нашептала все, что ты должна будешь сказать на суде.

Сопротивление безжалостно подавили. Украшение было тяжелым и холодным, этот холод заполз под кожу, оплел щупальцами вены. Врос в меня на тонком духовном уровне, и сама я не смогла бы от него избавиться. И чувствовала себя так, будто во мне что-то надломилось, не было силы на борьбу. Я сгорела, как лес в пожаре, а проклятый браслет тянул и тянул из меня соки.

Верховная довольно улыбнулась и положила ладонь мне на макушку.

– Теперь все будет хорошо, дитя.

В ответ на это заявление, сделанное самым благостным голосом, захотелось истерически расхохотаться, но получилось только зубами скрипнуть и процедить:

– Как только вам не противно?

И добавила, когда так и не дождалась ответа:

– А ведь когда-то я вас уважала.

Суд должен был состояться в главном святилище. Внутрь принесли тяжелые каменные скамьи и расставили рядами так, чтобы они образовали полукруг. В первых рядах сидели старейшины, за ними – жрицы. Я не всматривалась в лица и не хотела, чтобы они все на меня глазели, но каждое мгновение чувствовала, как по телу скользят презрительные, осуждающие или просто сочувствующие взгляды. Они впивались в кожу иглами, хотелось отряхнуться, но я стояла у алтарного камня подобно статуе – руки опущены, как и взгляд. Из-за артефакта Верховной я чувствовала себя куклой на ниточках, роль которой уже давно определил опытный кукловод.

Интересно, не мучает ли матушку Этеру совесть?

Сквозь завесу ресниц я увидела и отца – посеревшего и еще больше состарившегося. Внезапно меня окатила волна острой жалости. Ему ведь тоже нелегко, все надежды рухнули, смысл жизни утерян. Отец был жесток ко мне, но я его понимала.

Хотелось убежать прочь, подальше от людей, которые решили, что я не могу любить, что они знают лучше, как мне жить и что делать. Убежать туда, где солнце купается в алом маковом море, а ветер играет колосьями пшеницы.

Наконец, один из старейшин поднялся и возвестил о начале суда.

– Мы собрались здесь для того, чтобы определить, виновна ли Рамона из дома Алого камня в нарушении традиций и греховной связи с чужаком, – каждое слово хлестало как плеть, а устремленный на меня взгляд клеймил, как преступницу. – Вам слово, мастер Роран.

Я хотела заткнуть уши, чтобы не слышать того, что говорит отец. Он пытался выгородить меня и представить жертвой.

– Мою дочь опоили, она не могла позвать на помощь… – говорил отец, тяжело дыша. – Внутреннее чувство велело мне проверить ее комнату…

Я не могла это выносить. Все слова – ложь! Кровавый камень матушки Этеры велел отцу вмешаться. Краем уха я слышала, как он с кем-то пререкается, как кто-то бросает в мой адрес обидные и грязные слова, но мне было не больно. Я привыкла к боли, срослась с ней, она стала моим щитом.

После отца опросили свидетелей, тех, кто сбежался на шум из моей спальни в гостинице. Среди них были и Орвин с дядей Льерром. Я не хотела слушать, что они там говорят, даже не смотрела в их сторону, но до слуха все равно доносился ворчливый и злой голос дядюшки и неуверенный Орва.

Двоюродный брат единственный, кто знал обо мне почти все. Но он не стал рассказывать о побеге на равнину, жалел. От благодарности хотелось расплакаться. Разве эти старики способны меня понять? Нет, конечно же, нет. А молодое, не загрубевшее сердце – вполне.

И все равно я стыдилась смотреть на брата.

Тут со своего места поднялась матушка Этера, преисполненная холодного достоинства, затянутая в тяжелую ткань и самоцветы. Крупные серьги качнулись, поймав немного света.

– Я считаю, что мы должны дать слово самой Рамоне. Что ты ответишь на все это, дитя? Но ты не должна лгать, помни, ты стоишь перед алтарным камнем, в храме нашей светлой богини.

И я заговорила. Вернее, вместо меня говорила чужая воля, а я выплевывала эти слова вместе с ошметками сердца.

– Меня опоили… Подсыпали что-то в еду, когда мы ужинали в общем зале. Это сделал Зверь-из-Ущелья или его сообщники… Наверное, они хотели поиздеваться над нашей верой, оскорбить в моем лице весь народ искателей… В комнате мне стало плохо, и я уснула…

Пальцы дрожали мелкой дрожью, эта жуткая ложь выворачивала наизнанку, сдирала кожу, но я ничего не могла с собой поделать. Скованная магией, роняла нашептанные Верховной слова, как камни. Душа кричала и обливалась кровью, а губы продолжали говорить:

– Я проснулась от какого-то шума, открыла глаза и увидела его – Зверя-из-Ущелья. Я была так напугана, что не могла даже кричать. Он зажал мне рот ладонью и хотел… – я с трудом сглотнула, жалея, что не могу разодрать себе горло. – …сорвать с меня рубашку.

По рядам жриц пронесся ропот, кто-то отвел глаза, кто-то закрыл лицо ладонями. Старейшины молча хмурились, на отца я смотреть не хотела. Две слезинки скатились с ресниц и устремились вниз, к подбородку. Меня трясло от отчаянья и невыносимого стыда. А они, все эти искатели, собравшиеся судить меня, думали, я плачу от пережитого страха и унижения.

– Он сказал, что убьет меня, если я издам хоть звук.

С дальних рядов донесся разгневанный возглас.

– Роран, зачем ты взял дочь на равнину? – вскричал седовласый старейшина. – Знал ведь, что это опасно!

– Я буду винить себя в этом до конца своих дней, – отозвался отец, смотря сквозь меня.

Матушка Этера сложила руки на коленях и поднялась.

– Он ведь не успел надругаться над тобой, Рамона? – спросила с притворной заботой.

Я покачала головой, чувствуя, как сводит мышцы шеи. Мою волю подчиняла и перемалывала в труху сильная и древняя магия.

– Нет, Верховная.

Младшие жрицы облегченно выдохнули. Они смотрели с сочувствием, кто-то прижимал ко рту платочек. Старшие же застыли со скорбным выражением лиц, будто их губы с опущенными уголками были вырезаны мастером на камне.

– Я подтверждаю, что Рамона из дома Алого камня не лжет, – уверенно заявила матушка Этера. – Я сама проверила ее, она по-прежнему девственна и имеет полное право продолжать служить в святилище. Ей хотели навредить, унизить, но сделали мученицей. Символом непорочности и стойкости, храбрости, которая свойственна истинной жрице!

– Мы успели помешать этому чудовищу с равнин! – зло выплюнул отец, потрясая кулаком. – Но за это боги отняли у меня сына!

– Конфликт с Лестрой нам не нужен, – резонно заметила одна из старейшин – равнодушная сухая женщина с изборожденным морщинами лицом. – Согласно слухам, Зверь-из-Ущелья – внебрачный сын Брейгара Инглинга и его доверенное лицо, был дехеймом.

– Мы должны отомстить! – закричал кто-то.

Они говорили, а у меня в голове стучали медные молоточки – эти звуки вспарывали виски, перед глазами плыло алое марево, размывая силуэты.

– …а если они захотят мести…

– …торговое соглашение…

– …нам не выгодно…

– …мы не выстоим…

Слова, слова, слова… Ноги подкашивались, и я невероятными усилиями заставляла себя стоять и не падать.

Мы не могли быть вместе изначально. Мы были обречены. Но я была упряма и не желала это признавать, и в итоге цена за любовь оказалась слишком высока. Неподъемна.

И раз за разом я спрашивала себя – почему? Ну почему мы настолько несвободны?

Орма больше нет. Отец разбит. Сам Ренн…

Я сглотнула холодный тугой ком.

Мой лестриец мертв. Пора это признать.

Наши народы, с трудом поддерживающие мир на протяжении двух столетий, могут ополчиться друг на друга. Вряд ли лорд Брейгар закроет глаза на случившееся, даже если его убедят в том, что Реннейр сам виноват, и искатели только защищали честь рода.

Матерь Гор, что же делать?

– Сейчас мы проведем голосование. Черные камни в кувшин кидают те, кто считает, что Рамона из дома Алого камня виновна. Белые – что невиновна. Потом произведем подсчет при свидетелях.

– Поздравляю, – довольный голос вспорол тишину. – Тебя признали невиновной.

Я даже головы не подняла. Сидела, сцепив руки на коленях, отгородившись завесой из волос. Внутри скалились чудовища, драли на клочки отравленными когтями. От боли я не могла дышать.

– Теперь тебя все жалеют.

– Вы не сказали им о пророчестве? – я вскинула голову и перехватила взгляд матушки Этеры.

Она долго смотрела на меня, думая о своем, а после заговорила:

– Недаром мудрецы древности говорили: «Меньше знают, крепче спят». Будет хорошо, если эта тайна умрет вместе со мной.

Нехорошо прозвучали эти слова, и я ощутила инстинктивную потребность закрыться. Эта женщина, которую я когда-то уважала всей душой, подавляла меня, сковывала волю.

– А отец знает?

Матушка неопределенно пожала плечами и посмотрела вбок. Я догадывалась, что она могла поделиться лишь с отцом этой информацией, ведь чувства, когда-то связывающие их, не могли пройти бесследно.

– Зачем я вам? – решилась задать вопрос. – Теперь я бесполезна, Дар пропал. Я не чувствую камней, не слышу голоса Матери Гор. Она меня покарала.

– Ты сама себя покарала, – непреклонно оборвала мои излияния матушка Этера. – Чувство вины и боль утраты не дают тебе использовать Дар, ты неосознанно поставила на него запрет.

– Я? Это сделала я сама? – совсем запутавшись, поднесла ко рту указательный палец и до боли закусила фалангу. Нервная дрожь зародилась в глубине моего существа, тело окутал неприятный холод.

– Магия завязана на чувствах и эмоциях. Особенно сильные способны пробудить ее, замкнуть или выжечь дотла. Но сразу после ритуала Дар вернется, – как ни в чем не бывало произнесла Верховная. – А твоя душа найдет исцеление и покой.

Исцеление, покой… Похожие на смерть. Может, лучше действительно умереть?

– Выходит, Дар запереть нельзя? Только отобрать, как это случилось со старейшиной Ольдом? – спросила я, потому что любопытство пересилило.

Верховная потерла морщинку между бровями, будто что-то вспоминала.

– Запереть его можно только у ребенка, пока Дар еще не успел войти в силу. Каменные жрицы способны на это, но на моей памяти этот ритуал ни разу не применялся. А пока, Рамона… – она мазнула по мне взглядом, будто кистью, смоченной в ледяной воде. Даже волоски приподнялись от озноба. – Готовься. Успокой думы, помолись. Время у тебя еще есть.

С этими словами она удалилась, оставив меня вариться в собственных мыслях.

Реннейр

Путь занял больше времени, чем ожидалось. Только ближе к сумеркам я приблизился к лохматой громадине Лествирского леса, измучив Чалую долгой скачкой и вымотав себя так, что открылась рана в боку. Кровь пропитала повязку и испачкала вещи, я чувствовал, как с каждым движением внутри что-то натягивается. От боли и голода кружилась голова.

Но на чистом упрямстве я продолжал двигаться дальше. Как будто понял, что все было пережито ради того, чтобы я попал именно сюда. В это место.

Все мои сны, все предчувствия, этот пожирающий огонь вели именно в эту точку – к заброшенному деревянному срубу. Может, мне было предначертано получить рану от руки Орма и пережить смерть вместе со вторым рождением? И ради этого я должен был встретить Рамону?

При мысли о ней в груди привычно задрожали тонкие струны – и больно, и тоскливо, и до невозможности сладко.

Дверь я вынес ногой. Ржавый засов отозвался недовольным скрежетом, из-под крыши посыпалась труха. Дохнуло пылью и затхлостью. Несмотря на то, что здесь давно никто не жил, вещи хорошо сохранились, деревья не разрушили пол и стены. Этот домик выглядел так, будто его хранила неведомая сила.

Я огляделся, подмечая каждую деталь. Все как в моем сне.

Между лопаток скользнули мурашки, и я замер на несколько мгновений, пытаясь справиться с эмоциями. Рана все так же сочилась кровью, но я уже не обращал на нее внимания.

Гораздо интереснее узкая деревянная кровать с брошенным поверх одеяла женским платком. И стол, на котором стояли две чашки, будто хозяйка вышла на улицу набрать воды и собиралась в скором времени вернуться.

Скрип половицы как хриплый выдох.

Я шагнул вперед.

На каменной печи изящная глиняная ваза с засохшим букетом – цветы такие хрупкие, что, дунь ветер посильней, рассыпятся в прах. Как символично.

От этих мыслей я, дехейм лорда и человек, давно утративший всякую сентиментальность, очерствевший душой, убивающий врагов без жалости и дрожи, почувствовал, как запекло в глазах.

Так странно было касаться вещей, которые когда-то держала в руках мать. Женщина, которую я никогда не знал, и которая была мне почти чужой. Но, несмотря на это, в груди всколыхнулось сожаление о жизни – той жизни, которая могла бы у меня быть, сложись все иначе.

Сняв с полки свечу, я установил ее на столе и чиркнул кремнем о кресало. Дом сразу ожил, в окно постучалась ночь.

Оттягивая тот самый момент, я прошел к печи и, сняв заслонку, сунул руку в темное жерло. Пошарив среди остатков горелых дров и угля, вдруг нащупал что-то необычное. Эта вещь была завернута в платок – округлая, гладкая, тяжелая. Похожая на птичье яйцо, только холодная. Я разворачивал ткань медленно, словно боялся, что содержимое подтвердит самую безумную из догадок.

Это был самоцвет – круглый, с множеством мелких граней, глубокого винного оттенка. Камень светился ровным внутренним сиянием, и, когда я вытянул руку, пытаясь рассмотреть его подробней, комнатенка озарилась сотнями искр. Они брызнули в разные стороны так, что заболели глаза.

А ведь она была права, моя жрица, но я не поверил. Рамона гораздо зорче меня, упрямого дурака.

Тени дрожали на стенах, наблюдая. Кровавый камень мерно пульсировал, словно в руках я держал живое человеческое сердце. Алые глубины затягивали, как болото – я уже не мог оторвать от него взгляда. Силился моргнуть или отвернуться, но не сумел, меня утягивало внутрь.

Что за пропасть!

Мир вокруг поплыл и смазался, как не засохшая краска на холсте. Я чувствовал себя пленником, молчаливым наблюдателем, когда вокруг начала трещать и рваться ткань пространства. Эти лоскутки тлели и исчезали, зато на их месте отчетливо проступали новые детали.

Рамона

Что мне оставалось? Только смиренно сидеть и ждать, когда решится моя судьба. Каменный мешок, в который меня кинули, поглощал не только свет, но и надежду, и веру, и желание борьбы.

Мысли изводили, рвали на части, не спасал даже сон. Потому что во снах я видела остекленевшие глаза брата и прижатые к ране пальцы Реннейра. Во снах подсознание срывалось с цепи и, издеваясь, раз за разом подбрасывало страшные картины.

Наверное, я сдалась.

Наверное, мне не за что больше бороться. Все, что было мне дорого, истоптано и замарано. Ложь, которую твердили губы на суде, уничтожила меня.

Скорее бы это закончилось.

И вдруг – скрежет. Каменная плита, служащая дверью, отъехала в сторону.

– Ты все-таки пришел? – спросила, не поднимая головы.

Волосы повисли спутанными сосульками, закрывая обзор, но мне не надо было смотреть – поступь отца я бы не спутала ни с какой другой. Он стоял у входа, дыша глубоко и размеренно. Потом прошел вперед и сел на скамью у стены.

– Решил навестить тебя перед посвящением.

Завтра мне исполняется двадцать.

– Не стоило. Ты ведь уже схоронил меня, просил больше не называть отцом, – произнесла с горечью. – Ты всегда любил только Орма, я была для тебя лишь средством достижения цели. Верховная жрица… Даже звучит нелепо.

Он странно молчал, не пытался кричать и спорить, не грозил, не ругался. Я подняла глаза и увидела лицо-маску. Отец смотрел на меня с каменным спокойствием, но внутри, я чувствовала, бушевал ураган. Если его все время подавлять – разорвет.

И тогда я приказала себе быть мягче. Он потерял любимое дитя, горе терзает сердце моего старика – такого даже врагу нельзя пожелать. А мы с ним слишком долго воевали. Пора сложить оружие.

– Я надеялся, что эти семена не проклюнутся, но они оказались слишком крепки и проросли в тебе, – вдруг произнес отец и нервно сплел пальцы.

– Ты говоришь загадками.

Он низко наклонил голову и молчал так долго, что я начала переживать.

– Что значат твои слова? О чем ты?

Какие семена имеет в виду? Что значит «надеялся, что не проклюнутся»? Я чего-то о себе не знаю?

– Рамона, – послышался сиплый голос. И что-то в нем было такое, отчего стена показного равнодушия дала трещину. – Ты знаешь, почему умерла моя мать, твоя бабушка?

– Нет. Но ты можешь мне рассказать, – я поджала под себя озябшие ноги, приготовившись и дальше внимать его странным речам. Краем уха я слышала, что смерть бабки произошла при странных обстоятельствах, и с чего вдруг он решил заговорить об этом именно сейчас?

Пока я еще похожа на себя.

– Ее убил твой дед.

Кровь отхлынула от лица, и я невольно схватилась за ворот платья, дергая его в сторону.

– Убил?

Отец поднял сухие воспаленные глаза.

– Да, убил. Столкнул в ущелье.

– Но за что?!

Я не понимала, как он мог решиться на такое зверство. Убить собственную жену!

– За измену. Я его неродной сын.

Внутри что-то рухнуло с оглушительным скрежетом. Я сидела, боясь пошевелиться и даже не моргая, всматриваясь в лицо отца с надеждой, что он все же пошутил. Хотя такими вещами не шутят.

Но он оставался серьезным, во тьме глаз плескались застарелая обида и печаль.

– Я ушам не верю.

– А ты поверь, Рамона, – недобро усмехнулся. – Поверь, что твой отец – грязный бастард, вымесок, и ты – его потомок. Вся наша кровь – испорченная. Грязная. Поэтому я почти не удивлен, что ты…

Он не договорил. Время текло медленно, кровь барабанила в висках, и казалось, что я задыхаюсь.

– Я даже подумать не могла. Но тогда… – я растерялась и замолкла на полуслове, в голове царил настоящий бедлам, и у меня не хватило сил произнести «кто твой настоящий отец?».

– Она родила меня от лестрийца.

– От лестрийца?!

Лицо исказила мука, на щеках проступили багровые пятна, словно ему было очень-очень стыдно.

– Об этом никто не знает. Даже Орм… не знал. Только я, а теперь еще и ты. И Этера, наверное, догадывалась. Тем тяжелее мне было принять, что ты пошла по стопам своей бабки, умудрилась влюбиться… – он поджал губы, будто попробовал что-то горькое, – …влюбиться в лестрийца. История повторяется.

– Любить – не преступление, папа! – не сдержавшись, я соскочила с койки и предстала перед ним в полный рост, босая и с растрепавшимися волосами. – Ты и сам это знаешь.

– Знаю, я любил твою мать, но это совсем другое!

– Я не о матери сейчас говорю, – я покачала головой и вздохнула. – Я знаю о тебе и матушке Этере.

Глаза изумленно расширились и забегали, но отец быстро взял себя в руки.

– Все это давно и надежно похоронено. Того мечтательного дурака больше нет.

– Совсем нет?

Он качнул головой и вцепился пальцами в колени, будто боялся упасть.

– Совершенно. Я понял, что так будет лучше, и что любовь – это не то, ради чего стоит жертвовать всем. Ты тоже это поймешь. Это неизбежно.

– Я не желаю этого понимать.

– А придется! Знаешь, как это больно? Больно расплачиваться за чужие ошибки. Отец ненавидел меня, я это чувствовал. Терпел только из-за Дара. Если бы я был пуст, меня бы ждала судьба матери, я в этом уверен. Мне было пять, когда она погибла, – голос сорвался на хрип.

Я попыталась представить, как чувствовал себя пятилетний малыш, которому сказали, что его мамы, самого родного существа на свете, больше нет. Что она погибла от рук другого близкого человека.

Холод пробрал до костей.

– Ты никогда не видел своего настоящего отца?

Он снова усмехнулся, и усмешка эта прилипла к губам. Захотелось стереть ее, провести рукой, а потом обнять. Просто обнять и забыть всю боль, что трещиной пролегла между нами.

– Мама рассказывала о нем немного. Она думала, что я еще маленький и ничего не понимаю, но я понял. И запомнил, – он наградил меня пристальным взглядом. – У него были янтарные глаза и рыжие волосы. Совсем как у тебя. Это единственное, что я о нем знал, не было даже имени. Если бы я сумел его отыскать, то плюнул бы ему в лицо, а потом убил за то, что испоганил сразу несколько жизней. Потому вся эта любовь – сплошной обман. Цена за него слишком высока.

В душе царил сплошной раздрай, я чувствовала, что распадаюсь на куски. В который раз.

– Скажи, отец… – голос совсем ослаб и звучал жалко. Я вся была жалкой. – Ты видишь во мне его воплощение?

Взгляд задержался на моих волосах, а в следующий миг он перевел его куда-то вверх.

– Помеченные огнем, – сухо усмехнулся. – Не хотел признаваться в этом даже себе, но да. Наверное, да. Это неправильно, но я ничего не мог с собой поделать.

Я отвернулась и некоторое время стояла, вцепившись пальцами в плечи. А потом, когда на горле разжались невидимые пальцы, заговорила:

– Все твердили, что Дар может проявиться только у чистокровных искателей, а у тебя, как и у меня, он силен и ярок. Как же так? Мы ведь должны были родиться пустыми.

– Возможно, это самая большая из всех загадок.

Я снова повернулась к отцу и даже кулаки стиснула от переизбытка эмоций. Жить снова захотелось хотя бы ради того, что выяснить все до конца.

– Мы искатели. Но, кажется, все позабыли, что значит это слово. Мы ищем ответы на вопросы, ищем истину, смотрим вглубь вещей! Тогда почему никто до сих пор не озадачился этим вопросом?

– Иногда знать правду страшнее, чем жить в неведении.

Я чуть не взвыла.

– Откуда столько упрямства и косности, нежелания что-то менять? Может, ты просто трус?!

– Ломать – не строить, Рамона. За твою так называемую любовь заплатят все искатели.

Он поднялся, всем своим видом показывая, что не желает продолжать разговор.

– Орм уже заплатил.

Чтобы не закричать, я закусила щеки изнутри. Зажмурилась, лишь бы не смотреть ему в глаза. А когда вновь смогла владеть собой, тихо спросила:

– Скажи, ты знаешь, что со мной сделают? Матушка Этера открыла тебе суть ритуала?

По взгляду поняла – да, знает. Сжав ладонями виски, я осела на колени и издала несколько сухих смешков.

– Это так страшно. Потерять все чувства, эмоции, забыть любовь и привязанности. Жизнь станет пустой и безликой. Серой.

– Так будет лучше для тебя. Считай это избавлением. Лекарством от страстей и земных соблазнов, – слова прозвучали, как приговор.

Он не пожалеет меня, не защитит. Будет до последнего толкать туда, где я смогу занять пост Верховной жрицы и прославить нашу семью. Стать не бестолковой девкой, а его гордостью.

Больше не оборачиваясь, отец вышел и запер за собой дверь.

Некоторое время я еще сидела на полу, потом переползла на ложе и зарылась лицом в подушку. Волосы, да и весь мой внешний вид никогда не давали отцу шанса забыть о своем происхождении. О том, что я похожа на своего деда лестрийца, а он полукровка, что рожден от греха и презираем тем, кто его воспитал. Он рос в ненависти и страхе, откуда было взяться любви? И даже моя мать, моя чистая светлая мать, не смогла до конца вырвать из него корни этой заразы.

Частью души я понимала его и даже принимала. Отец вырос глубоко несчастным человеком и научился не обращать внимания на собственные чувства, чтобы те не причиняли ему боль, и вместе с этим перестал считаться с чужими. Отсюда эта холодность, это пренебрежение, придирки ко мне, ненависть к Ольду, который, как и моя бабушка, осмелился пойти против правил.

И ненависть к Ренну, такому же бастарду. К грязной крови.

Всю сознательную жизнь он трясся над своей тайной, чтобы, не дай Матерь, никто не вывел его на чистую воду. Такого позора он бы не пережил. Уважаемый всеми старейшина, искатель с сильным и чистым Даром… самый настоящий выродок.

Одно не укладывалось в голове – и отец, и та девочка, Майла, должны были родиться пустышками, бездарями, но почему боги решили по-другому?

Выходит, во мне тоже течет кровь арнерианцев, я могу услышать их бога, если он позовет. Слышать голоса земли и ветра, золотых пшеничных колосьев и луговых трав. Так вот почему меня всегда тянуло на равнины, и тот пророческий сон – его послал мне Отец Равнин!

От осознания этого мурашки побежали по коже, не было ни капли стыда за свое происхождение, напротив, я с новой силой ощутила, как внутри что-то ширится, раскрывается, как распускается цветок навстречу безграничному миру.

Так жаль, что скоро все закончится.

Реннейр

Внутри себя я уже принял решение.

Я принял его тогда, когда у ворот замка меня встретила вооруженная охрана и повела к томящемуся в яростном ожидании лорду. Взгляд, сцепленные за спиной руки и напряженная поза не предвещали ничего хорошего.

– Я думал, что ты сбежал, – проговорил он сквозь зубы, вышагивая по кабинету.

Лицо его было серым и изможденным, а в волосах, кажется, проступили первые нити седины. Я смотрел на него и не мог понять, отчего когда-то благоговел перед ним, искал признания и похвалы.

– Как бы я посмел, господин? Дехейм никогда не бежит от своего долга.

– Наглый щенок!

Самообладание покинуло отца. Он саданул кулаком по столу так сильно, что опрокинулась чернильница, и черные бусины усеяли чистый пергамент.

– Думаешь, я не вижу, что ты насмехаешься надо мной? – в голосе плескалось чистое бешенство. – Я могу запороть тебя плетьми у позорного столба…

– Так сделайте это, – предложил я совершенно искренне, чем вызвал еще больший прилив злости. Показалось, сейчас он ударит меня прямо кулаком, как в уличной драке.

– Не дерзи! Помни, кто ты такой. И никогда не забывай, – он угрожающе выставил вперед палец с перстнем. Вдохнул, потом выдохнул, пытаясь успокоиться. – Я еще узнаю, где тебя носило почти двое суток, Реннейр. И почему так случилось, что моего дехейма едва не убил какой-то… – лорд скривил губы в презрении, – …увалень из искателей. Это так ты решил сблизиться с ними? Расстроив отношения в пух и прах?

Он обошел стол кругом и, плеснув еще вина, уселся в кресло. Глаза мрачно поблескивали из-под насупленных бровей, а мне оставалось только стоять под прицелом этих холодных глаз. Снова чувствовать себя перед ним мальчишкой, от которого требуют оправданий за шалость. Но на этот раз дело приняло более серьезный оборот.

– Никто так толком и не смог сказать, с чего все началось. Но краем уха я слышал, что дело в какой-то девке. Это правда? – процедил, сжав пальцами кубок. – Неужели мой дехейм настолько безумен, чтобы драться из-за юбки? Даже если в итоге твое ранение сыграло нам на руку.

– Женщин здесь не замешано, мой господин, – выше вскинул подбородок, чтобы думал, что я не лгу. Не хочу, чтобы имя Рамоны трепали все кому не лень. – Обычная пьяная драка.

– Пьяная драка?! – Вино выплеснулось на стол, смешавшись с чернилами. – Что на тебя нашло, Ренн? Я тотчас велю тебя выпороть и на рану не посмотрю. Чтоб неповадно было меня позорить.

– А не боитесь потерять ребенка из пророчества? – бесцеремонно перебил я и, видя, как расширяются глаза отца, продолжил: – Мне известно, кем была моя мать.

Перемена темы была такой резкой, что на несколько мгновений лицо лорда Брейгара превратилось в застывшую маску. Он побелел, как снег. Кубок с глухим стуком опустился на стол.

– Только не понимаю, почему вы столько лет это скрывали.

Лорд выдохнул сквозь сжатые зубы. Опустил глаза и нервно забарабанил пальцами по столу. Между нами повисла напряженная тишина.

– Теперь мне нужна правда, отец.

Он ненавидел, когда я звал его отцом. Считал слишком большой честью для пригретого из жалости выродка, но я все равно делал это, пускай и очень редко.

– Откуда ты узнал?

– Увидел во сне.

И следом рассказал, намеренно скрыв правду о срубе в Лествирском лесу, о кровавом камне и лопнувшем браслете.

– Во сне? – бровь лорда насмешливо изогнулась.

– Да, мой господин. Во сне. Его послал мне наш бог, Отец всех Равнин, поэтому я не сомневался в его истинности. А после пробуждения спешил посетить один из старейших храмов, чтобы вознести молитвы и поблагодарить за посланное видение.

К концу моей речи выражение на лице отца переменилось. Он подался вперед, всматриваясь в меня так, словно пытался понять – лгу я или говорю правду. Он тяготел ко всему божественному и любил окружать себя служителями культа. Я надеялся сыграть на этой слабости.

– Что еще сказал тебе бог?

– Что я дитя из пророчества. Сын человека с равнины и Каменной жрицы. Вам ведь хорошо известна эта легенда. Вы и сами знаете, что ошибки быть не может, избранного мог породить лишь великий человек.

Кажется, мы оба перестали дышать. А еще мне казалось, что я смотрюсь в зеркало, и дело тут далеко не во внешности.

Он не пытался оспорить мои слова или уличить во лжи. Лишь напряженно думал.

– Да, – медленно кивнул и потер подбородок. – Твоей матерью действительно была Каменная жрица.

– Всю жизнь я думал, что меня родила гулящая женщина, и вы только подтверждали эти мысли. Почему? – я еле сдержался, чтобы не грохнуть по столу кулаком. Сделать это подсказывали обида и злость.

– Больше нет смысла скрывать, раз ты все знаешь, – отец поднялся и, прошагав к двери, бросил страже: – Приведите сюда Леймаха и второго моего гостя.

Опять этот проходимец-жрец во дворце отирается! Я помнил нашу прошлую встречу, его загадочные слова и разговор с отцом на повышенных тонах.

Лорд встал у окна и сцепил за спиной руки. Посмотрел вдаль, словно пытался что-то вспомнить.

– Еще когда ты был в материнской утробе, Ренн, я возлагал на тебя большие надежды, – заговорил он вновь, и я подошел ближе, встал за его плечом.

Неужели настал тот миг, когда я услышу всю правду из первых уст? Внутри все замерло в ожидании. Одна часть меня жаждала узнать все как можно скорее, а вторая опасалась перемен и желала прежней жизни без всего этого безумия.

– Я верил в свою избранность, в то, что у главы рода Инглингов должен родиться особенный ребенок, что именно я исполню пророчество, – голос отца был глух, но серьезен. Он бросил на меня короткий цепкий взгляд. – Мы, Инглинги, когда-то были очень сильны. До тех пор, пока Матерь Гор не отняла наши Дары. Женщины… – недобро усмехнулся. – Коварные твари. Все пошло прахом в один миг. Твоя мать запечатала твой Дар после рождения, чтобы отомстить мне и разрушить все планы. Она поняла, что я использовал ее, но я делал это на благо Арнерии!

Я сжал руки в кулаки. Он так хладнокровно говорил о том, что использовал наивную жрицу ради своих целей. Так расчетливо. Как паук, заманил в сети. Чем он ее увлек, обещанием вечной любви? Соблазнял властью и славой?

Перед глазами встало улыбающееся лицо Рамоны. Моя мать была такой же юной и доверчивой, как она.

– Вы убили ее?

Отец раздраженно тряхнул головой.

– Нет, я не такое чудовище, каким ты меня считаешь. Ледара умерла от родов. Позже жрец из Волчьей Пустоши, Леймах, не раз пытался сломать печать, а потом сказал, что она слишком крепка и снять ее насильно не получится. А сам Дар спит так глубоко, что может вообще никогда не проявиться. Нужно запастись терпением и ждать, ждать, ждать. Я приблизил тебя к себе, учил тебя, давал все, что мог. И ждал. Бесконечно ждал изменений. Леймах приезжал в замок, но не замечал никаких подвижек, Дар спал.

Так вот зачем этот старый паук ошивался в замке! Крутился у ног лорда, как крыса, а сам втайне наблюдал за мной.

– Однажды мое терпение лопнуло.

Наши взгляды сцепились. В глазах отца полыхнул нехороший огонь, жестокий, фанатичный. И на задворках сознания забрезжила догадка.

– Говорили, что вся магия основана на эмоциях и чувствах, особенно сильные могут спровоцировать ее всплеск. Я надеялся сорвать этот замок! – он вскинул руку и сжал пальцы в кулак, потрясая им в воздухе. – Ты должен меня понять, Ренн. Ты ведь так на меня похож.

– Это вы велели убить меня? – собственный голос показался чужим и далеким, звучащим будто из соседних покоев. – По вашему приказу меня столкнули в Ущелье Забытых?

Бесполезно спрашивать. В глубине души я знал ответ, просто легче было подозревать мачеху или Демейрара.

– Я ведь и умереть мог.

– Мог, но выжил. И это все равно не помогло, – проговорил лорд преувеличенно спокойно. – Матерь Гор подарила тебе шанс, но Дар не открылся…

– Вы могли рассказать мне правду! – перебил я, сделав шаг вперед.

До боли, до зуда в кулаках хотелось ударить его. Стереть выражение превосходства и холодной гордыни с отцовского лица – он ведь совсем не раскаивался. Содеянное не затронуло его душу, я был для него лишь орудием, которое он столько лет растил, чтобы однажды начать пожинать плоды. А если орудие бесполезно, его можно и сломать. Не жалко.

– Если бы я знал обо всем, то мог бы попытаться пробудить свою силу, научиться контролировать ее.

– Леймах убедил меня этого не делать. Я защищал тебя! В том числе от тебя самого.

Я задавил усмешку. Причесал волосы пятерней, чуть не выдрав прядь, и резко опустил руку.

Ничего не понимаю!

– Если бы о том, кто ты на самом деле, прознали искатели, тебя бы убили.

– Они и так уже все знают.

Отец выругался себе под нос – грязно, так, как не подобает лорду.

– Считается, что я уничтожу их народ?

– Этот вопрос тебе стоит задать Леймаху.

– А печать? Вы сказали, что она имеет особые свойства.

– Да, печать… Ледара рассказывала мне о ней, когда носила тебя. Но я и предположить не мог, что она посмеет запереть твой Дар.

Отец одним махом опустошил кубок с вином и плеснул еще.

– Второе свойство печати – Память крови. Или Зов крови. Леймах считал, что если ты узнаешь о своем происхождении раньше, чем пробудится и разовьется Дар, Зов станет таким сильным, что ты забудешь о Лестре, о своем долге и службе. Кровь искателей перетянет тебя на их сторону, и после этого ты никогда не сможешь причинить им вред. А я, если ты помнишь, имею кое-какие планы на Антрим и на Одаренных, – лорд сощурился, пронизывая меня таким острым взглядом, что в груди засвербело.

Раньше я не мог понять, почему меня с детства тянет в горы. Почему они мне снятся, почему чудится едва слышный шепот, который я всегда принимал за журчание ручьев и шелест трав.

Искатели, они всегда нравились мне, я чувствовал странное родство с горным народом, несмотря на то что в моем окружении никто их не любил. А они, в свою очередь, относились ко мне немного теплее, чем к остальным. Доверяли больше.

И Рамона…

При мысли о ней внутри стало тесно. Рвались невидимые жилы, заливая все кровью, и оставалось надеяться, что смогу ее спасти, не опоздаю.

– Я ваш дехейм. Я поклялся, что никогда не предам вас, господин.

– Отрадно слышать. Даже если Зов крови искателей и существует, ты должен помнить, что вырос ты в Лестре, при моем дворе, и покровительствует тебе Отец всех Равнин. Ты – арнерианец! – он ткнул в мою сторону пальцем. – А горные крысы вероломно присвоили себе все богатства, они не подчиняются королю и мне, их проклятая богиня лишила нас магии, но ты, Ренн… – голос его преисполнился гордости и торжества, он даже воздухом поперхнулся. – Ты должен помочь мне восстановить справедливость. Видит бог, я уже и не ждал, что этот день когда-нибудь настанет. Успел поверить, что ты безнадежен, но печать твоей матери ослабла, и Дар начал пробуждаться. А Леймах старый дурак и бездарь, нужно было рассказать тебе обо всем еще много лет назад. Плевать на какой-то Зов.

Фанатик.

Он говорил и говорил, а я вспоминал детали, на которые раньше не обращал внимания. Даже тогда, когда Рамона высказала мне все прямым текстом, я не сразу принял эту правду. Дурак!

Я чувствовал, что после встречи с ней со мной начало твориться что-то странное. Потом едва не умер, прошел по кромке смертельно опасного лезвия, и что, если не это, стало последней каплей? Та сила, сжигавшая меня изнутри, и была Даром.

Или проклятьем.

– А теперь ответьте мне еще на один вопрос, мой господин. Моя мать была с вами по своей воле?

Отец ухмыльнулся как-то странно. На краткий миг лицо разгладилось, будто он вспомнил что-то очень приятное, но это быстро прошло.

– Конечно же по своей. Мы познакомились случайно, на одной из горных троп, когда она возвращалась из святилища. Сначала Ледара испугалась, но мы разговорились, потом стали видеться чаще. Она не хотела становиться жрицей, грезила о любви, о семье и своем доме. Тогда она не знала, что я лорд, и не смогу взять ее в законные жены.

Я внимал каждому его слову, а перед мысленным взором возникали картины из прошлого. И жаль становилось доверчивую жрицу.

– Ледара решилась уйти со мной. Мы обрушили подземное святилище, чтобы воссоздать иллюзию ее гибели, она нанесла особые руны. Твоя мать была сильной жрицей.

Сильной, как Мона. И такой же отчаянной.

– Я рассказал ей о пророчестве, лишь немного его изменив. Она верила в то, что наш ребенок не только вернет магию детям равнин, но и станет главным защитником Антрима.

Я скрипнул зубами от злости. Мой отец – бессердечный лгун!

– И как она узнала правду? – спросил злым шепотом.

– Ледара не была дурой. Со временем она все поняла, но уже ничего не могла сделать, потому что носила под сердцем тебя.

Вспомнилось гневное лицо матери и ее слезы. О чем она думала в те моменты?

Кажется, лорд хотел добавить что-то еще, но не успел – дверь распахнулась. На пороге в окружении стражи возникли старик Леймах и…

Я даже моргнул, ожидая, что фигура исчезнет, но вошедший так и остался стоять. Поклонился почтительно лорду, бросил в мою сторону странный взгляд.

Ольд.

И чутье подсказывало – явился старейшина не просто так.

Реннейр

Лорд вольготно развалился в кресле. Пальцы отстукивали по столу один и тот же ритм. И поза, и каждый его жест были призваны подчеркнуть пропасть между всеми нами и венценосным лордом Брейгаром.

Леймах стоял, опустив взгляд к полу. Тонкие трясущиеся губы бормотали то ли слова молитвы, то ли заговор. Руки перебирали костяные бусины. Казалось, ничто не волнует старика, он не дернется, даже если провалится крыша.

Ольд расправил плечи и широко расставил ноги. До своего низвержения он находился у вершины Антрима, был тем, кого уважают и слушают, здесь же старейшина сродни слуге или псу. Ждет, когда всемогущий лорд бросит кость или позовет в дом, не дав подохнуть от холода. Он глядит настороженно, старается не показать страха, но я его чувствую. Ощущаю каждой порой.

И зачем только явился сюда? Чего не сиделось подле своей женщины и дочки? Нашел бы работу, начал новую жизнь. Неужели думает, что у ног лорда Брейгара будет лучше и сытней?

Будто услышав эти мысли, Ольд глянул искоса, а потом отвернулся.

– Замечательно. Почти все в сборе, – заключил отец, перевернув один из перстней камнем в сторону ладони. Я готов был поспорить, что это один из амулетов искателей, вот только не знал его назначения.

Дверь скрипнула, являя Демейрара – запыхавшегося, с алеющими щеками и возбужденным блеском в голубых глазах. Странно, Дем всегда старался выглядеть так, будто собирался к королю на прием. Даже во время тренировок, кажется, не потел, зато сейчас похож на растрепанного щенка.

Отец полоснул его недовольным взглядом.

– Ты опоздал.

– Прошу простить, мой господин, – брат вежливо склонил вихрастую голову, но я успел заметить, как перекосилось его лицо. Словно ему попалось гнилое яблоко.

Отец собирался высказать все, что думает о поведении наследника, но в последний момент передумал. Когда тишина стала такой плотной, что начала давить на уши, лорд Брейгар заговорил:

– В связи с последними событиями я решил привести свой план в действие как можно скорей, – взгляд впился в меня, точно острый коготь. Переметнулся на Ольда. – Сами боги послали мне тебя, друг.

Кто-то мог одуреть от радости, назови лорд его своим другом, но я чувствовал в отцовском голосе скрытую насмешку. Друзей у него не было, только слуги и враги. Тому, кто обладает такой огромной властью, опасно подпускать к себе слишком близко кого бы то ни было, и я это понимал. Отец трясется над своим положением, боится быть низложенным, опозоренным, но не признается в этом даже самому себе.

– Ты знаешь Антрим изнутри, знаешь все его слабые стороны. А ты, Ренн, – снова обратил внимание на меня. – Обладаешь Даром искателя.

Демейрар втянул воздух со свистом, глаза его распахнулись в недоумении. Брат хотел что-то сказать, но рот так и остался приоткрытым, будто челюсть окаменела. Но я не заметил ни привычного пренебрежения, ни зависти, ведь Даром мечтали владеть многие. В нем появилось что-то новое. Что-то изменилось между нами после того похода.

Кожей я почувствовал взгляд Ольда, он жег сквозь рубашку. Старейшина глядел на меня исподлобья, старался не демонстрировать эмоций, но я ощущал волны недоверия, любопытства, изумления.

Печать моей матери была так крепка, что отголоски Дара до сегодняшнего дня не замечал никто. Никто, кроме Рамоны. Я стиснул кулак до хруста и силой воли подавил мысли о жрице. Нельзя, нельзя! Иначе потеряю трезвость мыслей и выпущу губительные чувства наружу.

Надо оставаться холодным. Новость о том, что Ольд будет помогать лорду в его деле, и без того подточила самообладание, хотя я с самого начала знал, зачем отец пригласил сюда искателя. Его побег из Антрима запустил цепочку событий – надо разорвать ее, пока последствия не стали плачевными.

– Н-но, мой лорд, как? – охрипшим голосом проговорил Дем. Взгляд его блуждал туда-сюда, словно он надеялся, что ответ появится на наших лбах сам по себе. – Реннейр наполовину искатель?

Да, братец. Теперь у тебя язык не повернется назвать мою мать работницей веселого квартала. Она была Каменной жрицей, как ты уже догадался.

Лорд Брейгар дернул краешком рта и откинулся на спинку кресла.

– Эта тайна не должна покинуть этих стен, – и медленно обвел взглядом собравшихся. – Леймах, ты принес то, что я приказал?

Старик зашарил руками по поясу и отстегнул полотняный мешочек. С таким видом, будто внутри крылось настоящее сокровище, развязал тесемки и высыпал на стол горку металла. Она росла и росла, словно маленький с виду мешок открывал карман в иное измерение.

– Вот, господин. Это амулеты из Волчьей Пустоши – жрецы изготовили кольца с лафаритом.

Я подошел ближе, чтобы видеть. Невзрачные, гнутые, дешевые побрякушки с каменным крошевом. Это были черные осколки размером не больше зернышка с маслянистым блеском. При одном только взгляде на амулеты стало не по себе, проснувшаяся природа искателя чувствовала скрытую опасность.

– Откуда это у вас?

Я видел крупную подвеску с таким же камнем на груди Криса.

– В Западных горах нет месторождений лафарита. Им промышляют Дети Пустынь?

– Ох, нет, – возразил Леймах. – Лафарит пришел к нам с севера. Говорят, им усыпаны черные пляжи на берегу Ледяного океана, что остались после сошествия Великого Огня. Одно из свойств этого редкого самоцвета – гасить чужеродную магию.

– Амулеты с ним использовали Красные Топоры, чтобы скрыть свое присутствие от магии искателей.

Но медальон Криса сгинул вместе с ним в ущелье. Тогда откуда?..

Догадка, родившаяся в голове, мне очень не понравилась. У остальных разбойников могли быть такие же, но, когда я осматривал тела, ничего не заметил. Значит ли это, что кто-то успел снять амулеты, чтобы выслужиться перед лордом втайне от меня?

Я доверял своим людям, как себе! Что ж, надо каждого допросить. И вряд ли это придется им по нраву.

– То есть, если каждый из воинов наденет по такому кольцу, искатели не смогут ощутить их присутствие в горах?

Жрец кивнул.

– Даже если амулеты будут не у всех, все равно будет действовать общая скрывающая магия.

Лорд выглядел довольным: ухмылялся в бороду и щурился, как сытый хищник.

– Это будет хорошим дополнением к пророчеству. Леймах, напомни, о чем оно гласит.

Все взгляды обратились к тощей фигуре жреца. Тот переступил с ноги на ногу и заговорил. Голос окутывал, словно липкая паутина, перед глазами оживали яркие картины. Рассказ уносил прочь из холодных стен замка – туда, где встречаются земля и небо, где туманы стелются по бескрайним полям, а рассветные нити ткут в небе алые узоры.

– Сотни лет назад слепому провидцу, Майлаху Ноор-Дуну, Отец всех Равнин послал пророчество. Он говорил, что настанет день, когда Каменная жрица по доброй воле спустится с небесных вершин и родит ребенка от человека с равнины, что не имеет Дара, но происходит из высокого и знатного рода. Дитя это вернет нам утраченную магию, – Леймах воздел ладони к потолку и едва не упал на колени в экстазе. – И рухнет заведенный порядок, и потечет по равнинам кровь искателей!

На мгновение воцарилась тишина. Стало слышно, как во дворе замка кто-то кричит, и как стучат повозки по камням.

– Порядки непременно изменятся, Антрим покорится Лестре и ее повелителю, – тень самоуверенной улыбки скользнула по лицу лорда. Он осушил кубок одним махом. Рубиновая капля повисла на бороде и упала на грудь.

– Непременно, господин, – Леймах подобострастно склонил голову. – Вам от рождения дарована великая судьба. Инглинги – любимцы Бога.

А старый хрыч знает, как польстить самолюбию господина.

– В таком случае, – сдавленно начал Ольд, прочистив горло, – ослабить защиту Скального города при наличии Одаренного станет проще, ведь сам я не могу больше владеть магией, – он бросил взгляд на руки, и лицо исказилось в болезненной гримасе.

– Для того, чтобы овладеть Даром, нужно много времени. Господин, вы слишком торопитесь, – я шагнул вперед и наклонился над столом, уперев руки в холодную поверхность стола. Не стоило злить лорда, но чувства начали выходить из-под контроля.

Отец наградил меня колким взглядом и нетерпеливо сжал пальцы в кулак. На нас смотрели все. Смотрели и удивлялись тому, как я смею так непочтительно разговаривать с господином. Для дехейма всегда существовала только воля лорда, а его решения не оспаривались.

– Антрим станет моим до наступления зимы, – произнес он твердо, словно для себя уже все решил. – Солдаты готовы, а в деревнях собирают ополчение – весть о коварстве искателей уже распространилась за пределы Лестры. Люди ропщут и винят детей гор в своих злоключениях.

По мере того, как он говорил, я начинал понимать. Осознавать, что сам приложил к этому руку. А лорд Брейгар продолжал, и на дне холодных глаз светилось торжество.

– Они напали на моего дехейма и чуть не убили его. Неслыханное оскорбление! Искатели воруют крестьянских детей и используют в колдовских ритуалах, окропляют кровью невинных алтари Матери Гор. Их козни не должны остаться безнаказанными.

Конечно, все здесь присутствующие понимали, что это ложь и клевета. Но слишком долго зрели зависть и недовольство в сердцах наших людей, их глаза застила алчность. Даже последний из крестьян сейчас мог вооружиться вилами и отправиться в горы, подай лорд сигнал и посули несметные сокровища. Даже если Райла выйдет на площадь и публично заявит, что никакого похищения не было, отец найдет десятки подставных, которые будут кричать, что искатели украли их детей, и им поверят. Захотят верить, потому что нужен повод.

Что мне остается? Только принять правила игры.

– Я должен обуздать свой Дар, господин, – эти слова были тяжелы, как камни. Надо сдерживать гнев, чтобы начавший сомневаться во мне лорд снова поверил. – Без контроля над этой силой я окажусь совершенно бесполезен и не принесу вам желанной победы.

Позади зашуршал одеждами жрец.

– Господин, – откашлялся и низко наклонил голову. – Позвольте мне передать те бесценные крупицы знаний, что оставили предки.

Лорд Брейгар милостиво кивнул и сделал знак рукой.

– Ты, Леймах, и ты, Ольд, расскажете Реннейру все, что он должен знать о Дарах богов. Времени мало, потому не тратьте его зря, – отец задержал взгляд на искателе. – Когда Антрим станет моим, я назначу тебя главным старейшиной. Или придумаю новую должность. Сможешь поквитаться с врагами и вернуть себе влияние.

Говорил он почти любезно, мед так и лился из уст и казалось, будто он раздает подаяние щедрой рукой.

– Но все это только если ты сделаешь, что я велел, потому что обмана и предательства я не прощаю никому, – ему даже не надо было повышать голос, чтобы собеседник представил, что ожидает в случае неповиновения.

Ольд кивнул скупо. На меня он не смотрел.

– Я обозначил на карте святилища Матери Гор. Если уничтожить все алтарные камни, защита Антрима падет, купол недосягаемости истончится, и город можно будет взять голыми руками. У искателей нет армии. Их вообще осталось мало, они не смогут оказать достойного отпора, особенно если напасть неожиданно.

– А не лжешь ли ты? – вклинился я не слишком вежливо. Воздуха не хватало, а кровь отравленным зельем бурлила в жилах. – Вы готовы поверить тому, кто запросто предает свой дом?

– Ему нет нужды лгать, – с кривой усмешкой отвечал отец, а взгляд Ольда внезапно стал затравленным, как у загнанного в ловушку зверя.

Реннейр

Леймах привел меня туда, где я уже был. Где почти умер, но смог удержаться и не провалиться за край. Капище Первобога, с которым отныне связаны самые темные воспоминания в моей жизни, молчало, но я слышал отчаянный крик Рамоны, видел распростертое на земле тело Орма.

Время здесь остановилось.

Говорят, Первобог создал мир из хаоса, а Праотца и Праматерь – из двух половин своего сердца. Они же породили детей-богов: Равнин и Гор, Лесов и Вод, Пустынь и вечного Снега. Все это казалось мне красивыми сказками, пока боги не стали играть моей жизнью.

Над степью зарождались мутные сумерки, край горизонта окрасился алым, ветер гнал и гнал волны пожелтевшей травы, омывая подножья камней-исполинов.

– Зачем ты привел меня сюда, старик? – спросил я, повернувшись к Леймаху, теребившему неизменные бусы, обмотанные вокруг запястья.

– Ты избавился от Хранителя Секретов, – спокойно сказал он, глядя мне в глаза. – Ты снял печать своей матери.

– Зачем ты мне это говоришь? Зачем лишние слова? – я сделал шаг к нему. – Не твоя ли задача – обучить меня?

– Мне нечему тебя учить, Зверь-из-Ущелья, – пожал плечами тот. – Я слаб, многие тайны закрыты от меня.

Сначала я не поверил ушам, а когда внутри поднялась первая волна гнева, схватил жреца за грудки и хорошенько тряхнул. Показалось, что в худом теле звенят кости.

– Тогда зачем ты вообще нужен, Леймах? Зачем тратить на тебя время? Да хотя бы за тот проклятый браслет мне придушить тебя хочется!

Глаза под морщинистыми веками на миг распахнулись, а потом он улыбнулся.

– Я служу отцу Равнин, – ответил кротко, смиряясь со своей участью и готовясь принять смерть от моей руки.

Зачем терять время с этим умалишенным фанатиком? Меня ждет Мона! Возможно, именно в этот момент страдает, мучится, пока я пытаюсь вытрясти хоть что-то полезное из пыльного мешка с костями.

– Шарлатан! – выкрикнул в сердцах и оттолкнул старика прочь. Вытер испарину.

Может, снести ему голову и дело с концом?

– Только богу ведомо, кто я такой. Браслет из Волчьей Пустоши заставил твой Дар бороться, а тебя – сбросить печать. Зло это не всегда зло, Зверь-из-Ущелья.

– Бороться?

А ведь точно! Именно после того, как у меня появился Хранитель Секретов, я стал чувствовать изменения. И те мысли, что он нашептывал… Я потом долго думал, а что, если это были все-таки мои мысли? У каждого есть темная сторона.

– Твоя воля оказалась сильнее.

Жрец сухо кашлянул, зашуршал бусинами. А на меня вдруг нахлынуло – вспомнил, как он ошивался во дворце, как рассматривал меня, изучал, точно насекомое под стеклом, как пытался снять печать, как притащил в замок эти проклятые кольца. Наверняка это Леймах надоумил отца соблазнить и увести мать.

Рука уже ложилась на рукоять меча – такую знакомую, родную.

– Ты выжил, упав в Ущелье Забытых. Вспомни, что ты сделал, – раздался спокойный голос Леймаха, и я вздрогнул, стряхивая наваждение.

То, что я задумал, еще успеется.

– Я ничего не делал.

В голове зашевелились смутные воспоминания: ярко-голубое небо в клочьях облаков, стены скал, меч, стиснутый одеревеневшими пальцами, который я так и не выпустил. Ослепительный золотой свет, чувство полета и… Абсолютная пустота.

Я поморщился. Эти воспоминания всегда приносили только боль и непонимание. Годами я пытался забыть их, стереть, потому что проще было вообще ни о чем не думать.

Старик упрямо помотал головой.

– Ты не выжил бы, тебе помог Дар. Ты его использовал, обошел силу печати. Стихийно, неконтролируемо. Осталось лишь вспомнить.

– Мне казалось, что это ты должен мне объяснить. Кто здесь у нас всемогущий жрец Отца Равнин?

Последнюю фразу я произнес со злой иронией, но Леймах сделал вид, что ничего не заметил.

– Если не ты, то кто должен мне все объяснить? Кто?!

– Твой меч, – он кивнул на оружие, а я замер в недоумении. – У тебя есть меч, он служил тебе долгие годы, спасал жизнь, он твой верный друг и спутник. Он поможет тебе. Неужели прежде ты не замечал ничего странного?

Я нахмурился, пытаясь понять, что несет старикан. И вдруг…

– Золотые линии – как будто прорехи. И искры в воздухе.

В Лествирском лесу я, обезумевший от картин прошлого, до одурения махал мечом, представляя, что рублю незримого противника. Я описал Леймаху то, что видел, умолчав лишь о срубе и кровавом камне.

– Сам того не понимая, ты рассекал пространство, – произнес старик с воодушевлением. – Будь ты чуть внимательней и старательней, то еще тогда мог бы открыть заветную дверь и создать портал для перемещения.

Я пытался осмыслить слова старика. Но знания были такими ошеломляющими, что никак не желали строиться в ряд.

– Ты ведь уже многое знаешь, о многом догадываешься, но твое упрямство сильнее веры. А без нее ничего не получится. Вера должна быть столь пламенной, чтобы с ее помощью можно было растопить даже камни, – Леймах приложил сухой кулак к груди и постучал по ребрам. – Она вот здесь, в сердце. И без нее тебе не спасти девочку.

– Ты болтай поменьше, старик. У меня очень мало времени.

Ему известно о Рамоне, и это плохо. Что если Леймах успел проболтаться о ней отцу?

А старикан вздохнул и, подойдя к одному из камней, любовно погладил поросший клочьями мха бок одного из камней. Я мог поклясться, что тот довольно заурчал!

– Вы, молодые, вечно куда-то торопитесь, бежите, не замечая, как прекрасны закаты и рассветы, не слыша пения птиц, не понимая слов ветра и шепота звезд. А ведь они могут дать ответы на многие вопросы.

– Все вы любите загадки, иносказания, глупые пророчества. А я их терпеть не могу!

Я привалился к камню плечом. Этот день высосал все силы, хотелось все бросить и нестись сломя голову. Но я понимал, что ничем не помогу Рамоне, потому что без Дара врата Антрима никогда мне не откроются. А то, что несколько раз у меня случались спонтанные выплески сил, еще ни о чем не говорит.

– Древние арнерианцы умели повелевать ветром и создавать проходы в пространстве. Их молитвы спасали землю от неурожая и засухи, а скот – от болезней.

– Это я знаю.

– Так попробуй! Обнажи меч и впусти в сердце веру.

Сказать легче, чем сделать. Но я все же послушал совета, и вскоре воздух наполнил свист стали. Клинок рассекал ночной воздух – еще и еще, раз за разом. Я улыбнулся и прикрыл глаза, чувствуя, как радуются мышцы.

– Ты должен представлять дверь и место, в которое хочешь попасть.

Место? Проблема в том, что я не знаю, где сейчас находится Мона. Она может быть в любой точке Антрима!

– А если представить человека?

– Ну попробуй.

И как у меня получилось в прошлый раз?

Я был на грани – отчаявшийся, пылающий гневом и ненавистью. И совсем не помню, как сумел это сделать.

Я представлял лицо Рамоны. Смеющееся, залитое слезами, напоенное дыханием страсти, и думал о том, как сильно хочу ее спасти.

Она жива. Точно жива, я знаю. Иначе зачем продолжаю дышать?

Дар плескался в крови, впивался в кожу тысячами тонких игл – жаждал, требовал освобождения. Он так долго жил в клетке, что теперь всеми силами рвался на волю, готовый смять и своего носителя.

Меч пел в руках, запястье сводило от усилий.

Ну же, если ты так хочешь, если мы заодно, то приведи меня к ней, открой эту проклятую дверь! Мне нужно, во что бы то ни стало нужно ее найти!

Вложив всю надежду, все свое дурное отчаянье, я в очередной раз рассек воздух и – ничего.

Устав глядеть на мои бесплодные попытки, Леймах сел, скрестив ноги, привалился спиной к одному из Пальцев Первобога. Зашарил в котомке и, достав сухую лепешку, вгрызся в нее редкими зубами.

– Я думал, тебе не нужна еда, – я опустил руку и помассировал кисть. В боку, там, где еще недавно была рана, снова тянуло.

– Мы, жрецы, тоже люди, – глубокомысленно изрек старикан и продолжил уничтожать хлеб.

Я усмехнулся и с утроенным рвением продолжил рубить воздух, будто он скрывал в себе добрую сотню врагов. Как там говорит Леймах, впустить в сердце веру? Очень хочу, но мешает что-то внутри. Происходящее кажется бредом.

А старый жрец осмелел и начал комментировать мои действия:

– Ты просто неумелый мальчишка! Тебе далеко до магов древности!

– Заткнись! – размахнувшись, я полоснул по воздуху, представляя, что разрубаю нити в прошлое. Крошу канаты, которые там держали. – Отвратный из тебя учитель!

Удивительно, но выплеск злости придал сил. Показалось, что от Пальцев Первобога в мою сторону под землей протянулись цепи, проросли, точно корни древних деревьев.

И тогда я увидел их.

Нас окружала ночь, я не мог ошибиться – это были тонкие золотые полосы, похожие на нити. Их оставляли в воздухе взмахи меча. Такие яркие, огненные, золотисто-рыжие. Они казались маяками во мраке.

Или не нити, а прорехи на туго натянутом темно-синем бархате мироздания.

Одни золотые полосы, дрожа и колеблясь, бледнели и таяли в воздухе, другие наливались таким ярким светом, что от них рябило в глазах. И тогда я протянул руку и, шипя от боли, ухватил за край и потянул вниз, представляя, что это лоскут невидимого полотна.

Воздух задрожал, зарябил, и все растаяло.

– Старайся! – проскрежетал Леймах. – В тебе мало веры!

И я продолжил. Снова и снова, готовый идти до конца.

До рассвета удалось создать еще несколько недопорталов. Каждый раз они, дразнясь, растворялись в воздухе. Такие заманчивые, близкие, но по-прежнему недосягаемые.

– Теперь ты понял свою силу, полукровка? – поинтересовался Леймах, наматывая на кулак бусы. Он только и делал, что крутил их, вертел да бесконечно бормотал. – И это только часть того, чем одарили тебя боги. Остальное ты должен узнать сам…

– Лорд ждет от тебя отчета? – прервал его я.

После ночи, проведенной с мечом в руках, тело ощущалось чужим, рубашка пропиталась потом, а голову вело. Еще чуть-чуть, еще немного, и у меня получится!

Сухой смешок сорвался с губ и повис в стылом воздухе.

– Теперь, когда я до конца освою способность создания порталов, я смогу проводить через них армию, как один из древних королей? – Если честно, такое представлялось с трудом, но все же… – И сделать все, что захочет мой лорд? Завоевывать для него крепости, города, страны?

Леймах стоял, запрокинув лицо к небу, и будто меня не слышал. Молился беззвучно. Не дрогнул даже, когда я сделал шаг. Трава пружинила под ногами, но казалось, что я иду по раскаленным лезвиям.

Клинок лег в руку так привычно.

– Побежишь докладывать ему все, как верный пес?

Конечно, прозорливый старикан уловил мою связь с Рамоной. О ней тоже расскажет? Если еще не рассказал.

Жрец заговорил так внезапно, что от неожиданности я замер.

– Я знал, что этот день придет сегодня. Я слишком долго живу, поэтому смерть меня не пугает. А вот ты… – он окинул меня бесконечно печальным взглядом, – тебе будет тяжело лишить жизни меня или кого-то другого. Природа искателя просыпается и требует своего.

– О чем ты? – спросил, подозревая, что он ответит.

– Уважение к чужой жизни, сопротивление собственной природы убийствам…

– Я убивал много раз и ничего не чувствовал!

– А теперь груз отнятых жизней навалится на тебя и погребет под собой. Каждое новое убийство будет ломать тебя.

– Ты пытаешься меня запугать, чтобы выторговать жизнь, Леймах. У меня нет ни единого повода тебя щадить.

И это верно. Лишние свидетели ни к чему, я буду настоящим глупцом, если отпущу его. Но почему тогда внутри так паршиво?

Вместо ответа старик раскинул руки, как крылья, показывая – вот он я, перед тобой. Чего же ты медлишь?

– Скажи, ты знаешь, как умерла моя мать? И не вздумай лгать, от ответа зависит твоя жизнь.

Рамона

Бессонница стала мне подругой. Я была готова биться головой о стены, чтобы потерять сознание и провалиться в забытье, лишь бы не глазеть часами во тьму узилища. При мысли о том, что уже через несколько часов, когда над вершинами гор забрезжит рассвет, за мной придут, дыхание замирало.

Одна часть меня твердила: «Смирись, возможно, это станет твоим спасением и действительно излечит душу. Ты испортила судьбу не только себе. Твой эгоизм и слабости погубили брата и мужчину, который был тебе дорог. Если твоего лестрийца больше нет, зачем бороться? Даже если он жив, вряд ли теперь сунется в горы. Ты ему не нужна. Он ненавидит тебя».

Может, этот голос прав?

Зато другая половина души кричала, что нельзя опускать руки. Нельзя останавливаться на середине пути, надо бороться до последнего вздоха.

Я спрятала в ладонях лицо. Матерь Гор, что делать?

В какой-то момент я, истощенная тревожными ночами и тяжелыми мыслями, уснула. Разбудил скрежет открывающейся двери. Подскочив на постели, я встретила трех старших сестер взъерошенная и со сжатыми кулаками.

– Инира? – спросила тихо, когда неяркий свет кристаллических светильников выхватил из темноты знакомое лицо.

Подруга загадочно улыбнулась.

– Сегодня великий день, ты станешь одной из нас.

– Поторопись, сестра. Нехорошо заставлять Верховную ждать, – вмешалась вторая жрица, уже взрослая женщина с крупными, но приятными чертами лица. Пышные волосы были разделены на два жгута и перекинуты на грудь. Кажется, ее звали Мелиссой. Когда-то давно она сидела за соседним столом в трапезной, я помнила, что она любила сладкие пирожки.

– В твою честь уже поют гимны и жгут свечи, – добавила третья, по-кошачьи подкрадываясь ко мне. Сестра Камала действительно имела сходство с этим ловким гибким зверем, в полутьме глаза ее вспыхивали сиреневым светом, он отражался от аметистового кристалла в ее руках.

Я сделала шаг назад и замерла.

Опять бегу. Опять прячусь. Зачем?

– Не бойся, Рамона, – прошелестела Инира тихо и ласково, как весенний ветерок. – Больно не будет. Я буду рядом, не брошу тебя в столь волнительный миг.

И от этих слов, и от взгляда, разрывающего душу пополам, внутри меня снова что-то надломилось. Воздух встал поперек горла, и я издала то ли смешок, то ли всхлип. А Камала уже гладила меня по плечу, незаметно увлекая к выходу – простоволосую, босую, в белой ночной сорочке.

Запирающие чары испарились. В них больше не было необходимости – я сюда не вернусь.

Гладкий камень холодил ступни, скальный мох тускло вспыхивал, когда я задевала развесистые грозди макушкой, а на стенах пугливо мигали циннии. Захотелось остановиться, надавать себе по щекам и заставить сражаться…

Но сил больше не было. Я смертельно устала. Иссякла, высохла и рассыпалась пеплом. Я не видела своего будущего. Пыталась его представить, но вместо ярких реалистичных картин разворачивала крылья пустота.

Я шла и шла, а сзади неотступными тенями двигались мои сестры. Стражницы, ведущие на казнь.

С каждым шагом в грудь вонзался невидимый кинжал.

Скорее бы все закончилось.

Храм встретил торжественной тишиной. Со стены за алтарем взирало строгое и величественное лицо богини, в зеленых глазах плясали отсветы алых огней.

Раньше я не задумывалась о том, почему у Матери Гор именно зеленые глаза, а не черные или карие, как у ее детей искателей. Но сейчас, особенно после отцовского рассказа, на краю сознания мелькнул проблеск любопытства. И тут же погас. Какая разница?

У алтарного камня застыла матушка Этера как воплощение божественной воли. Руки сложены на животе, подбородок вздернут, в глазах – непоколебимая уверенность. Когда наши взгляды встретились, она еле заметно кивнула.

Я крепче стиснула зубы.

Старшие сестры стояли полукругом: одинаковые, как вышедшие из-под руки одного мастера скульптуры-близнецы. Или просто алый свет из рубиновых сфер делал их безумно похожими, а лица – неживыми.

Я поежилась и обхватила себя за плечи. Здесь и сейчас, в окружении людей, которые никак не собирались мне помогать, особенно остро чувствовалась собственная уязвимость.

– Подойди ближе, дитя, – ласково обратилась матушка Этера и простерла руку.

Одна из сестер мягко подтолкнула в спину, и ноги сами понесли по яшмовой дорожке к алтарю. Капелька пота выступила над губой и скользнула вниз, рубашка прилипла к лопаткам. Но жарко не было, меня дергало от холода. Темные, бесконечно мудрые и строгие глаза завораживали, шептали: «Я избавлю тебя от всех печалей и бед. Мы будем вместе навечно, останемся в лоне милосердной Матери Гор».

Я шла, глядя прямо в глаза Верховной, и сердце покрывалось корочкой льда. Что она со мной делает? Я представила себе, как начинаю кричать и кидаться на жриц, размахивая руками и ногами. Может, даже укушу руку Верховной, сжимающую ритуальный нож. Но что это даст? Их слишком много, мне не выстоять. Уж лучше принять свой проигрыш достойно и не превращаться в посмешище: жалкое, вопящее, растрепанное существо.

Ренн любил меня и отдал свою жизнь, а я отдам свою. Это будет справедливо. Зачем мне нужны душа и сердце, если любить некого? А служить нашей богине и Антриму – не худший удел.

И все же хотелось завыть от тоски.

Матушка Этера приветствовала меня, как дорогую дочь, вернувшуюся домой из долгого путешествия. В глазах отражались торжество и гордость.

– Не бойся, милая. Я все сделаю быстро, – шепнула жрица, окончив торжественную речь. – Матерь Гор простит тебя. Она ждет.

Я прерывисто вздохнула, стягивая ворот рубашки и глядя на изображение богини. Она взирала так равнодушно, и можно было подумать, что ей все равно на то, что здесь происходило, происходит и будет происходить. Наша мелочная возня ее не касается, все эти правила и ритуалы выдумали люди для того, чтобы проще было друг друга контролировать.

Я знала, что сейчас сестры помогут мне обнажиться и взобраться на алтарь, поэтому метнула злой и затравленный взгляд в сторону приближающихся женщин. Рывком стянула рубашку и, переступив через комок ткани, села на ложе из кровавого камня. Не нужна мне притворная забота!

Верховная не ожидала такой покорности, поэтому чуть заметно приподняла брови, но уже через мгновение справилась с собой и вернула маску добродушия и благости.

– Вы довольны? – спросила я негромко, глядя ей в глаза. Не верилось, что эта женщина когда-то любила, даже сбежать хотела с моим отцом. Быть может, эти чувства не прошли бесследно, переродившись в болезненную привязанность ко мне как к дочери, которой у нее никогда не было.

– Ты должна лечь.

Вот сейчас она выпотрошит мне грудную клетку этим страшно поблескивающим ножом, достанет самое ценное и отдаст ненасытному камню. Пальцы сжались на рукояти и напоминали птичьи лапы с когтями.

Я сделала вдох и не смогла выдохнуть. Страх заморозил, превратив в ледышку: немую и совершенно неподвижную. Я смотрела во все глаза на матушку, на нож, на размытые фигурки жриц и не могла поверить.

Это происходит не со мной. Внутри с неожиданной силой взметнулась затоптанная, позабытая надежда. А вдруг, а если…

Если он все-таки жив?

Матушка Этера, поджав недовольно губы, надавила мне на грудь ладонью, пытаясь уложить на алтарь, но я не поддалась. Сидела, как деревяшка или мраморная статуя. От камня отделились багровые призрачные языки, поползли по рукам и ногам, коснулись груди. Они хотели опутать, спеленать, но бессильно опали, как высушенные стебли.

– Что ты задумала, неугомонная девчонка? – прошипела Верховная, не прекращая давить. – У тебя нет выбора. Смирись.

Я не отвечала. Мысленно приказывала алым щупальцам оставить меня в покое, гнала их прочь. Все мышцы напряглись, четко обозначившись под кожей, губы тряслись. Кожа горела там, где ее касалась жесткая ладонь Верховной. Она чуть собрала пальцы и вонзила мне в грудь ногти.

– Скажите, это вы придумали ритуал?

По лицу Верховной пробежала волна, глаза, в которых металось отражение огненных языков, распахнулись.

– До вас его не проводили, верно? Поэтому никто не забирал ваше сердце. Все ваши чувства остались при вас.

Заминку заметили другие сестры, краем уха я услышала ропот. Сейчас она кликнет кого-нибудь поздоровей и велит держать, как бедняжку Иниру.

– Рамона, – прошипела она, – если ты не подчинишься…

В этот момент по залу пронесся слаженный вздох – как ветер просвистел. Головы жриц повернулись куда-то за спину матушки Этеры, и она сама, опустив руку, рывком обернулась.

По храму пронесся слаженный вздох.

Я мигом подобралась и выглянула из-за плеча Верховной. Среди алого полумрака святилища прямо в воздухе протянулась золотая полоса. Свет бил из нее, словно где-то там пряталось маленькое солнце. Недоумевая, мы смотрели на это загадочное явление, как вдруг полоса удлинилась, поползла вверх и вбок и стала похожа…

На дверь.

А потом все завертелось так быстро, что я не успела опомниться. Ткань мироздания затрещала, лоскут упал вниз, открывая окно. Мелькнули краешек серого неба и желтая трава. Сердце забилось, как ошалелое, я испугалась, что умру прямо на месте, не вынесу лавины чувств.

– Ре-е-ен!!! – закричала, срывая горло.

Он появился в проеме портала, сжимая меч. Тяжело дышащий, растрепанный, покачивающийся от усталости. Поймал мой бешеный взгляд и упрямо перешагнул через сползшую ткань пространства, оказавшись в главном храме Матери Гор.

Послышался звон – это матушка Этера выронила нож из ослабевших пальцев. Другие жрицы отпрянули назад, испугавшись, что вооруженный незнакомец сейчас начнет их резать.

Не медля больше ни единого мгновения, я спрыгнула на пол и, оттолкнув плечом Верховную, помчалась к своему мужчине.

Он жив! Жив!

Все-таки обыграл смерть и пришел за мной. Каким-то непостижимым образом сумел открыть портал. Хотя что здесь удивительного? Он ребенок из пророчества. Тот, кто унаследовал Дар Матери Гор и Отца всех Равнин.

Я влетела в его объятья, как пущенный из пращи камень. Ударилась в твердую грудь и замерла, вцепившись пальцами в куртку.

Он смотрел на меня так, будто не видел тысячу лет. Блуждал по лицу напряженным взором, что-то в нем отыскивая. Ноздри трепетали, губы сжались в жесткую полосу. Потом, не говоря ни слова, не обращая внимания на трясущихся от страха женщин и ошеломленную матушку Этеру, которая так и замерла с открытым ртом и выпученными глазами, шагнул вместе со мной в портал.

Сзади донесся крик Верховной, но меня уже окутал ослепительный свет. Показалось, что под ребра вогнали металлический крюк, а потом дернули, вырывая душу. Рывок длился и длился, растягиваясь в бесконечность, и только руки Реннейра на моем теле не давали потерять связь с реальностью.

А потом все кончилось. Под ногами возникла твердая земля, на голову обрушились краски, звуки, запахи.

– Мона! – Ренн, дыша тяжело и прерывисто, скинул куртку и закутал меня в нее до самых бедер. Притянул к себе на грудь и обхватил руками, как крыльями. – Ты цела?

Я прислушалась к ощущениям: сердце колотится как ошалелое, зато руки-ноги на месте. Голова тоже. Значит, цела. Матерь Гор! Я прошла через портал, созданный Ренном в воздухе. А я ведь верила, чувствовала еще до того разговора с Верховной, что глубоко в нем есть что-то, какой-то источник. Но главное, что он жив! И это не сон, не горячечный бред.

– Я… – окончательно размякнув, всхлипнула, борясь с подступающими рыданиями. После оцепенения и отупения, после нескольких недель жгучего отчаяния, чувства смели лавиной, придавили. – Я думала, что ты умер, Ренн.

– Я и сам так думал.

Родная улыбка и блеск глаз. Близость и запах, от которых кружится голова.

– Но вернулся ради тебя. Только мысли о тебе, моя маленькая жрица, выдернули меня из небытия.

– Да какая я теперь жрица, – дернув краешком рта, я потерлась о него щекой.

Невероятно. Так не бывает, нет. Это слишком хорошо, это просто невыносимое счастье, и от него сейчас сердце лопнет фонтаном радужных брызг. Сегодня, шагая к алтарю, я и помыслить не могла, что совсем скоро окажусь в объятиях своего лестрийца. От мысли, что он мог не успеть, меня передернуло.

Ну уж нет, матушка Этера! Придется вам обойтись без меня.

– И правильно, теперь ты не жрица, а моя женщина. Можешь считать, что я тебя украл.

Мужской палец потер кончик носа, отвлекая от скачущих в беспорядке мыслей. Он так смотрит, а я после заточения в подземельях святилища выгляжу самой настоящей замарашкой! Еще и босая.

Я поджала пальцы на ногах и переступила с ноги на ногу.

– Замерзла?

Ренн выглядел изможденным – откат после использования сильной магии. На висках застыли капли пота, черты лица стали резче. Но в одно мгновение он подхватил меня под колени, как пушинку.

– Сейчас я тебя согрею, – прошептал в волосы и двинулся вперед. – А после мы обо всем поговорим.

Обхватив его за шею, обвив, как лоза, и впечатавшись дрожащим телом, я зажмурилась и даже перестала дышать. Поговорим потом. Сейчас для слов не время.

Сердце стучало в такт шагам – один… два… три… Я потерлась кончиком носа о плечо, как котенок, чувствуя, как напрягаются мышцы. От его куртки пахло вываренной кожей, сталью и еще чем-то, присущим лишь ему одному.

– Ты все-таки сделал это, пробудил свой Дар и создал портал!

– Это было немного неожиданно, – он усмехнулся.

После пережитого страха, ошеломления и путешествия меня затрясло с новой силой, и тогда я взяла и разрыдалась. Слезы лились, как водопад, пропитывая одежду Реннейра, который остановился в замешательстве и горячо дышал мне в волосы.

– Мона, милая моя, почему ты плачешь?

Я подняла зареванные глаза. Контуры любимого лица расплывались.

– Это от счастья.

Он улыбнулся осторожно самыми краешками губ и крепче прижал к груди.

– Тогда можешь плакать дальше.

Но мне уже расхотелось. Спокойствие и тепло проникли в каждую клеточку тела, окружили щитом.

С тобой мне ничего не страшно.

Приоткрыв один глаз, повернула голову, чтобы попытаться разглядеть, куда мой Зверь меня несет. В тайное логово?

Перед нами раскинулась лохматая лесная гряда с угрюмо торчащими елями, стрелами дрожащих осин и тонких краснеющих кленов. И среди этого осеннего буйства я вдруг заметила покосившуюся избушку. Затянутая побегами алого плюща, она притулилась между стволами старых дубов.

Он распахнул ногой скрипящую дверцу и занес меня внутрь. В нос ударили запахи дерева и пыли. Здесь никто не жил много лет, но следов разрушения, которые обычно бывают в заброшенных жилищах, не было.

В углу я заметила каменную печь, обитый железом сундук, покосившийся столик. Ренн усадил меня на низкую кровать и набросил старое шерстяное одеяло, а сам придвинул ближе деревянную чурку и сел на нее, упершись локтями в колени. На миг показалось, что он сейчас уснет или в обморок рухнет, но лестриец тут же встряхнулся и взъерошил волосы.

– Дай сюда свои ноги, – и, не дожидаясь ответа, просунул руки под одеяло и выудил оттуда мои замерзшие ступни.

Устроив их у себя на коленях, Ренн принялся растирать стопы. Они казались удивительно маленькими. Или просто его ладони слишком большие, слишком крепкие для меня.

Я смотрела на него и не могла наглядеться. Следила, как отросшая челка падает на глаза, как ловко и уверенно движутся пальцы, разгоняя по телу кровь. И я сидела как зачарованная, не могла пошевелиться или заговорить. С каждым мигом внутри все сильней и сильней натягивалась тонкая дрожащая струна. Издать хоть звук, прервать уютную мягкую тишину казалось настоящим кощунством, поэтому я вздохнула с наслаждением и нырнула в реку этих сладких ощущений.

На первый взгляд он выглядел расслабленным, но под этой маской крылись напряжение и недосказанность. Ренн провел указательным пальцем от пятки до пальцев, разгоняя волну мурашек и заставляя поежиться, – щекотки я боялась до ужаса, чем в детстве беззастенчиво пользовался Орвин. А потом поднял ногу повыше и, не сводя с меня взгляда, коснулся губами нежной кожи на лодыжке.

Я чувствовала, как щеки заливает лихорадочный румянец, а сердце перемещается куда-то в живот и начинает отстукивать рваный ритм.

Его руки гладили икры и колени, массировали пальчики, и мне больше не было холодно. Захотелось сбросить одеяло вместе с курткой и пересесть к нему на колени, чтобы прижаться теснее. Вспомнилась та жаркая ночь на постоялом дворе, когда мы оба сошли с ума. Если бы не то, что случилось после…

Нет, думать об этом не хотелось. Слишком свежа боль.

Но сейчас мы одни, на краю леса, в старой затерянной избушке, где из гостей к нам может пожаловать разве что медведь. Реннейр мягко усмехнулся. Засунув согретые ноги снова под одеяло, наклонился ближе, подцепил пальцами подбородок и заставил посмотреть в глаза.

– Рамона, – голос был негромким, севшим от волнения. – Я не знаю, имею ли право просить, но если ты сможешь простить меня когда-нибудь…

– За что? – перебила я, сплетая пальцы вокруг его запястья. – Тебе не за что передо мной извиняться, это я должна тебя благодарить… – и, пока он не успел помешать, я развернула его руку и припала губами к ладони, выцеловывая каждую черточку, каждую мозоль.

Ренн дернулся и задержал дыхание, прожигая меня таким взглядом, что я запылала, как сухая солома. А потом черты лица стали жестче, он глубоко вдохнул и переместил руки мне на плечи.

– Прости за то, что ты страдала и страдаешь по моей вине. Если бы я не проявил ту слабость, если бы с самого начала задушил все чувства к тебе, все могло сложиться иначе, а твой брат был бы жив.

Не знаю, как это случилось, просто в один момент я почувствовала, как прижимаюсь щекой к его груди, а глаза печет от нахлынувших слез. Он держал меня крепко, так, как будто меня могло унести бурей, вырвать силой у него из объятий силой. Рыдания рвались из горла, и я содрогалась всем телом.

Это были слезы не скорби, их я выплакала давно. А слезы облегчения и очищения, смирения и принятия. Я разжимала ладони, отпуская прежнюю жизнь и поворачиваясь в сторону новой, еще не зная, что меня ждет. Уверена была в одном – я больше не отпущу своего Зверя-из-Ущелья, его не отнимет у меня даже смерть.

– Ты знаешь, я так проголодался, что готов проглотить кабана целиком, – признался он, размыкая объятья. – Наверное, это последствия использования Дара. Ты была права, Мона. Во всем права.

Он чувствовал вину и сожаление от того, что не поверил мне, раскаяние ясно читалось на лице.

– Надо позаботиться о еде и огне. Придется пожить тут некоторое время, – тон его снова стал уверенным и деловым, от растерянности не осталось и следа. Ренн указал пальцем на сундук. – Тебе нужно одеться. Поищи, здесь должно найтись что-то подходящее. Это старые вещи моей… Ладно, потом. Все разговоры потом.

Он пошел к выходу, слегка пошатываясь, а я во все глаза смотрела ему в спину. Реннейр постоял на пороге, обернувшись, метнул в мою сторону последний многозначительный взгляд.

– Я буду поблизости, скоро вернусь. Отдыхай.

И вышел на улицу.

Рамона

Когда Ренн ушел, я вылезла из-под одеяла и осмотрелась. В происходящее верилось с огромным трудом, я как будто до сих пор не очнулась ото сна. От прекрасного сна, где мы, наконец, вместе! И страшно, что в один миг он может оборваться, а я проснусь без души и сердца.

Посмотреть бы на лицо матушки Этеры сейчас, когда она знает, что ребенок из пророчества выжил! Я нервно усмехнулась. И почему, интересно, Матерь Гор ей об этом не рассказала? Не потому ли, что богиня решила сберечь жизнь Ренна? Для него уготована особая судьба. Он вообще особенный.

Я чихнула и потерла нос. Это, конечно, меня пощекотал выбившийся волосок, и нет, плакать больше не хочется. Не хочется… не… Какой из меня боец, когда чуть что, сразу начинаю хныкать!

Рука сама потянулась к крышке сундука и замерла на полпути.

Так, а что же отец? Сегодня я о нем ни разу не вспомнила. Что скажет он, что сделает, когда узнает о моем столь громком побеге? Надо же, жрицу выкрал человек с равнин, и она пошла с ним по своей воле! Что будет делать теперь мой старик? Одинокий, колючий, потерявший всё. Его ведь освистают так же, как мастера Ольда.

Я запретила себе думать об отпущенном мной старейшине, потому что каждый раз внутри начинало царапаться и скрестись. Но я ведь правильно сделала, да? Порой я начинала в этом сомневаться.

Надо же, за каких-то три месяца вся моя жизнь и жизнь моей семьи перевернулась с ног на голову. Но надо стиснуть зубы и идти вперед.

С громким стоном я уселась на сундук, зашипела от обжегшего бедра холода, дернула себя за волосы, и все это одновременно.

Так, хватит раскисать! А то еще немного и снова удалюсь в слезы, совсем как маленькая. Я упрямо нахмурилась и даже ногой топнула, попутно отмечая, как же здесь пыльно. Хорошо, что матушка Этера с детства приучала жриц держать в порядке храмы, сегодня этот навык мне пригодится.

Я медленно обошла сруб, заглядывая во все углы. Один был занавешен истрепавшейся тканью, там хранились лохань и кухонная утварь. Интересно, как давно здесь никого не было? И кто здесь жил раньше?

Внимание привлекла большая добротно сработанная печь. Замерзнуть будет сложно.

При этой мысли кожа вспыхнула румянцем. Ренн сказал, что нам придется пожить тут некоторое время. Интересно, как мы будем спать? Я займу узкое ложе, или… Мы будем ночевать вместе? В одной постели?

Я живо представила, как, свернувшись калачиком, прижмусь к теплой и надежной груди, как сильные руки будут обнимать меня. Крепко, но бережно, как самое дорогое сокровище. И я буду дышать его запахом и касаться губами. Как же я скучала! Теперь, когда позади осталась ледяная пропасть разлуки и страх, что я потеряла его навсегда, хотелось наверстать упущенное.

Мне кажется, или в этой избушке становится все жарче? И печь топить не надо, мои щеки справятся с обогревом куда лучше!

Я бросила смущенный взгляд в сторону входа. Реннейр пока не появлялся. Тут внимание привлекли какие-то знаки на притолоке, вырезанные торопливо, грубо, но очертания их были так знакомы.

Хмурясь, я подошла ближе и привстала на цыпочки и, чем дольше всматривалась, тем торопливей колотилось сердце. Не может быть, глазам не верю! Откуда здесь руны, которыми пользуются искатели? Пальцы торопливо пробежались по вырезанным на балках знакам. Прикосновения отозвались едва ощутимым покалыванием. Удивительно, магия все еще действует. Кто-то заговорил этот сруб на защиту от посторонних глаз, от бурь, ветров, диких зверей и разрушения. Да с такой защитой он может простоять лет триста, и ничего ему не будет! Тот, кто это сделал, обладает очень сильным Даром. Или обладал.

– Ренн! – позвала я, высунув нос на улицу. – Лестриец, ты где?

Не услышав ответа, я застегнула куртку на все заклепки и выскочила прямо так.

– Это мама Ренна, – шепнула я и подняла глаза к небу. – Ты была здесь, Ледара.

Как Ренн узнал об этом месте? Что еще он знает? Сплошные вопросы без ответов. Нам предстоит узнать друг о друге больше, чтобы не осталось ни одного секрета.

Вернувшись в дом, я первым делом прокралась к сундуку на цыпочках, словно призраки могли ожить и надавать по рукам. Хоть на улице и выглянуло солнце, а ветер стих, но я все равно заледенела. Я уже лет десять как стеснялась щеголять с голыми лодыжками даже при братьях, а тут – целый лестриец два раза видел меня полностью обнаженной. Матушку Этеру удар бы хватил от такой новости, хотя она и так знала обо мне почти все. И мнения была соответствующего. Даже удивительно, что после всего Верховная желала сделать меня своей преемницей.

Крышка оказалась тяжелой. Скрипнули петли, пахнуло запахом старых слежавшихся вещей. Внутри оказались сложенные стопкой женские платья и обувь. С потусторонним трепетом я подняла за плечики первое из добротного зеленого сукна с золотистой строчкой. От времени ткань выцвела, но платье сохранилось весьма неплохо. Наверное, защитные чары повлияли и на него тоже. А вообще все эти вещи нуждаются в стирке, а еще их нужно подержать над паром, чтобы разгладились. Не хочется щеголять перед Ренном неряхой. Лучше уж вообще в его куртке остаться. Ну и пусть, что короткая!

Потихоньку я перебрала содержимое сундука. В груди тоскливо сжималось, когда я разглядывала широкие в поясе платья – впору беременной женщине. Наверное, мать Ренна жила здесь, когда носила его под сердцем. И каково ей было умирать, зная, что оставляет свое единственное дитя один на один с большим и враждебным миром? Я остро сочувствовала этой женщине и ощущала с ней родство. Как-никак, она тоже была жрицей. И это все, что я о ней знаю.

В конце концов, я надела платье, сохранившееся лучше остальных. На нем чувствовались еле уловимые отголоски магии. Конечно, для начала пришлось его как следует вытрясти, но я не жаловалась. Глядя на платье, я не сомневалась, что сшито оно было в Антриме: темно-синее, плотное, с укороченным подолом, чтобы было удобней по горам бегать. Золотистая вышивка вилась по рукавам, горловину украшали солнечные камни.

В сундуке нашлись плащи с обувью и даже изящные костяные гребни со шпильками. Стараясь не думать о том, что все эти вещи принадлежат умершей женщине, я наскоро привела себя в порядок. Вымела метелкой всю пыль и паутину, вытрясла оставшиеся вещи и одеяла, потом развесила на дереве проветриваться.

Обойдя сруб кругом, обнаружила грибы с толстыми ножками и бурыми мясистыми шляпками. В горах такие не росли, и я не знала, съедобны они или нет, но все-таки решила собрать. Спрошу у Ренна, не отправимся ли мы на встречу с богами раньше срока после подобной трапезы? Неохота погибать зазря.

Кстати, куда лестриец запропастился?

Думаю, не случится ничего страшного, если я схожу его поискать.

Конечно, идти куда-то в совершенно незнакомом лесу было верхом глупости, но тропа вела сама. Я шла, по пути обрывая ягоды клюквы. От сока, чуть кисловатого, щипало язык и губы. Все вокруг казалось нереальной сказкой.

Равнина!

Какой разной она бывает. В прошлый раз я видела бескрайние поля, алеющие маками, пыльные дороги и степь. Сегодня – могучий лес под жемчужно-серым осенним небом. Этот мир стремительно прорастал во мне, и я становилась его частью, моя суть возвращалась в давно покинутый дом.

Плеск воды подсказал, что озеро совсем рядом. Сквозь переплетение ветвей виднелись осколки зеркальной глади, поблескивающей в утреннем свете.

Шла я, подняв подол, и старалась не наделать лишнего шума, не хотела быть обнаруженной раньше времени. Мох упруго прогибался под ногами, ветви лещины тянулись ко мне, словно руки, мягко скользили по плечам и икрам, ласкаясь.

На берегу лежала его рубашка.

И штаны с сапогами.

Там же покоился нож и освежеванная заячья тушка.

Прислонившись к молодой осине, горящей алыми листьями, я замерла, укрылась, как мелкий зверек. Сердце скакало и переворачивалось. Мешало дышать.

Несколько больших сильных гребков, и он выплыл на середину озера. Я видела треугольную спину с пластами мышц, которые выделялись на лопатках, как крылья, и от этой красоты захватывало дух. Как и от того, что я стою под сенью гостеприимного леса и смотрю, не в силах отвести взгляд. А Ренн даже не знает, что я пришла.

Мгновение – и никого нет, только на поверхности лопнуло несколько пузырей. Как гибкий змей, он проплыл под водой и вынырнул, наделав шуму и испугав какую-то мелкую птицу, что сидела на ветке у воды. Нащупав ногами дно, Ренн медленно пошел к берегу. Вода отхлынула, открывая плечи и грудь, твердый живот и убегающую вниз темную дорожку.

– Я, конечно, знал, что у тебя совести маловато, но чтобы настолько! – внезапно он остановился. – И давно ты подглядываешь?

Я закусила губу, чувствуя, как отчаянно полыхают щеки, но при этом не нашла в себе сил отвернуться. А он смотрел с искренним весельем в глазах, будто холодная вода смыла всю усталость и боль. И было в этом взгляде что-то неподвластное пониманию, но безумно притягательное.

Впервые довелось увидеть его без рубашки при свете дня. Сложен Ренн был безупречно. Грациозный и сильный зверь, вышедший из озерных глубин. Под гладкой кожей перекатывались тугие мышцы, когда он брызгал себе на плечи и грудь. Ручейки стекали с волос на плечи и, сливаясь, бежали ниже – дорожкой к пупку, а потом исчезали в покрытой рябью воде.

– Иди ко мне, – произнес чуть хрипло, тихо, но я услышала.

И пошла.

Разувшись, замерла у кромки воды. Медленно расшнуровала корсаж, стянула через голову платье и бросила поверх вещей лестрийца, оставшись в тонкой сорочке.

Я не боялась холодной воды. Дома часто купалась под водопадами и ныряла в ледяные горные реки. Все искатели были выносливы. Но сейчас била странная дрожь, и озноб этот сменялся жаром, рождающимся в животе и заставляющим пылать все тело.

Он не отрывал от меня взгляда ни на миг.

Облизнув губы, я сделала первый шаг. Дно было мягким и илистым, подводные растения, играясь, трогали лодыжки и колени. Без лишних слов Ренн обхватил меня руками за талию и, уронив себе на грудь, затащил в воду по самую шею. Я только пискнуть успела, когда холодная вода обожгла живот.

– И чего тебе на месте не сидится, неугомонная ты девчонка?

Поборов робость, я опустила ладони ему на плечи. Ноги не доставали до дна, и я могла только болтаться в его объятьях, как кукла. Конечно, удобней было бы запрыгнуть на лестрийца, обхватив ногами талию, но…

– Тебе не холодно? Не хочу тебя заморозить, – он наклонился к самому моему лицу, обдавая жаром дыхания и щекоча кожу щетиной.

– Ничего страшного, будем мерзнуть вместе.

– Я бы предложил вместе погреться.

Чужие руки уверенно подхватили под бедра, сделав то, о чем я только недавно думала. Я и хотела, и боялась смотреть ему в глаза. Видела в них свою погибель и все равно стремилась в эту бездну.

Осторожно и медленно я прогнулась в пояснице и легла на воду. Закрыла глаза.

Его руки проникли под рубашку и поползли вверх. Выше и выше. А потом – ниже, дразня.

Какой там холод, мне было жарко. Я забыла, как надо дышать – притихла, боясь спугнуть эти ощущения.

Наши взгляды встретились, и в груди полыхнуло от той дикой и необузданной жажды, что плескалась на дне его глаз. Я даже на миг испугалась.

– Опусти… рубашку… – то ли приказ, то ли просьба.

Руки сами потянулись к завязкам у горла. Казалось, вода вокруг превратилась в кипяток – обжигающий, сдирающий кожу. И этот миг – откровенный, лихорадочный, намертво отпечатался во мне.

Шелковый шнурок скользил легко. И ворот у сорочки был просторным.

Я видела, как расширяются его зрачки, как хищно трепещут ноздри, и как жадно он смотрит. Чувствовала, как твердые пальцы впиваются в кожу бедер, с какой силой он вдавливает меня в себя.

– Мо-она… – выдохнул он, зажмуриваясь с выражением муки на красивом лице.

Я выпростала руки из рукавов. Такая смелая и абсолютно бесстыдная.

Сорочка болталась уже где-то на талии. А мне вдруг захотелось поиграть с ним, проверить границы и свою власть над ним, почувствовать его желание и нетерпение.

Мир еще не видел таких неправильных жриц.

Толком не осознавая, что делаю, я провела кончиками пальцев по своей щеке, по губам и подбородку. Скользнула вниз – по ключице на грудь. Широкая ладонь накрыла мою руку, оттесняя в сторону.

Ренн уже ласкал меня так. В ту ночь, которую я боялась вспоминать. Но сейчас мы одни, и никто не помешает.

Удивительное дело, но я чувствовала, как внутри что-то тает. Или открывается замок, под которым я, сама того не сознавая, спрятала Дар. Я снова чувствовала себя сильной, смелой, полной жизни и огня. Он тек по венам, собираясь в груди.

– Идем, – велел Ренн, поднимая меня и прижимая к себе.

Торопливо обтеревшись и собрав всю одежду, мы чудом добрались до домика. Ренн нес меня на руках, просто перескакивая через ямы, которые я до этого внимательно обходила.

Кровать была узка для нас двоих, но много места не требовалось. Он опустил меня, дрожащую от волнения, накрыл и окутал собой. Наши тела были прохладными и влажными, покрытыми мурашками и мелкими каплями воды. Наклонившись надо мной, он собирал их губами с груди и живота.

И каждый поцелуй как печать, как клеймо, которое привязывало меня к нему, а его – ко мне.

Он был тяжелым, но мне это нравилось. Я тянула его на себя, подставляясь под требовательные губы, забирая ласку и отдавая в ответ. Извиваясь на сбитой постели, не в силах найти себе место.

– Ренн…

– Просто доверься мне.

И я доверилась. Давно доверилась. Всецело отдала себя в его руки, потому что знала – он подхватит, если буду падать.

– Люблю тебя… Рамона…

Я не сразу поняла, что он сказал. Потерялась в вихре новых ощущений. А потом уже ничего не слышала и связного ничего не говорила. Просто горела и плавилась, как серебро – для него.

Только для него. И с ним.

Потом мы провалились в сладкую дрему, а, пробудившись, некоторое время лежали в обнимку. Ренн горячо дышал мне в шею, задумчиво поглаживая пальцами поясницу. И так радостно было ласкать и целовать без опаски, что горы захотят выпить до дна! Очелье с кровавым камнем осталось в Антриме вместе с остальными амулетами, но сейчас меня это совершенно не волновало, я и так чувствовала себя способной преодолеть все. Дар, колеблясь внутри хитрым огоньком, только и ждал момента.

Я снова стала целой.

– Знаешь, я сейчас ни о чем не желаю думать. В голове так пусто.

– Как и в желудке, – Ренн усмехнулся. – Проклятье, кажется, я забыл того кролика на берегу.

– Вряд ли бедняга убежит.

Он приподнялся на локте и отвел с моего лба спутанную прядь.

– Я должен накормить свою женщину. Не хочу, чтобы ты лишилась этого… – ладонь съехала вниз и нагло улеглась на ягодицу. – И этого, – взгляд красноречиво скользнул к груди.

Чувствуя, как запылали щеки, я несильно толкнула его в плечо и села.

– Я не обжора! И вообще, это Дар на тебя так влияет. Я имею в виды все виды… голода.

– Сдается мне, дело тут не только в Даре, – ответил и хитро усмехнулся.

Сегодня я впервые видела своего Зверя таким расслабленным, уютным и теплым. Немного растрепанным, но все равно милым. Главное, ему об этом не говорить. А то мало ли, вдруг мужчинам не нравятся сравнения с домашними котятами.

Опустив веки, Ренн потерся носом о мой висок, влажный то ли от пота, то ли от озерной воды:

– Сумасшедшие. Мы оба.

– А еще у нас обоих грязная кровь, – добавила я шепотом.

Рамона

Зайчатина с грибами, протомленная в чугунном котелке в печи, оказалась невероятно вкусной. Ренн отыскал какие-то съедобные корешки и травы для остроты и аромата, да и вообще чувствовал себя гораздо уверенней меня в том, что касалось добычи съестного. Сказывался опыт походной жизни.

Сначала он точил ножи, найденные на полке над печкой, а я отскребала посуду, потом лезла с непрошеными советами, пока Ренн не прогнал меня собирать за срубом грибы и ягоды.

Это был длинный-предлинный и самый удивительный день в моей жизни. Рассвет начался с кошмара, утро – с чудесного избавления, день продолжился вихрем огненных искр, а вечер окутал теплом и покоем.

На зачарованном лесном островке, спрятанном от посторонних глаз и ушей, можно было обмануться и поверить, что теперь все будет хорошо, и мы нашли свою тихую гавань. Но правда в том, что буря все равно рано или поздно разразится, и Ренн не станет бежать. Как и я. А пока постараемся урвать хотя бы кусочек безрассудного счастья.

– Ты знаешь, сегодня мой день рождения, – сказала я, опустив глаза и вцепившись в деревянную ложку. Надо же, среди всей этой суеты совсем забыла о нем.

Мы сидели за простым и грубо сколоченным столиком. В печи догорали дрова, посылая волны приятного тепла, а в приоткрытую дверь заглядывала осенняя ночь.

– Правда? – Ренн слегка приподнял бровь. – Как вовремя я успел. Жаль только, подарок не приготовил.

– Жрицы проходят посвящение в день своего двадцатилетия, – начала я осторожно, а потом, собравшись с духом, выложила всю правду про обряд.

С каждым словом лицо Реннейра мрачнело все больше.

– Спасение стало лучшим подарком, – подытожила я. – Тебя привела сама Матерь Гор, не иначе.

– Даже подумать не мог, какие страшные тайны хранит Антрим. И я рад, что избавил тебя от этой участи. А Матерь или Отец – не имеет значения.

Он пытался говорить спокойно, но пальцы стиснули ложку так, что та едва не переломилась пополам. Боюсь, этой ложкой он мог бы и убить, предстань перед нами сейчас Верховная.

– Даже я не знаю всех его загадок. Одна страшнее другой! – я поежилась. – Кажется, я была права насчет матушки Этеры. Она придумала этот ритуал для того, чтобы было проще контролировать жриц и не допустить, чтобы с ними случилось то же, что и со мной. Но разве это во благо? Нет, не верю.

– Власть слишком сладка, чтобы от нее отказаться, – задумчиво произнес Ренн.

Мы уже успели кое-что обсудить. Как я и думала, когда-то здесь жила его мама, та самая Ледара из Синего камня, о которой было известно до безобразия мало. Он и сам знал едва ли больше, кровавый камень успел показать лишь обрывки воспоминаний, прежде чем рассыпаться в пыль.

Все эти тайны невероятным образом роднили нас. И сейчас, глядя в задумчивое лицо своего лестрийца, я чувствовала, как тесно становится в груди.

Мое сердце. Теперь его никто не отнимет, потому что Ренн сохранит его так надежно, как не сможет больше никто. Отложив в сторону ложку, он вдруг протянул руку и продемонстрировал правое запястье, вокруг которого вился розовый шрам, похожий на ожог.

– Я носил Хранитель Секретов, амулет из Волчьей Пустоши. Помнишь, мы встретились с тобою в горах, когда ловили банду Красных Топоров? Я спросил, видишь ли ты что-нибудь.

– И я не заметила, – произнесла тихо.

Ренн кивнул.

– Отец дал его мне, чтобы я никому не проболтался о его планах, но магия была разрушена высвободившимся Даром, – Реннейр потер запястье и поморщился, словно оно до сих пор болело.

Я нетерпеливо поерзала, а потом потянулась и накрыла его ладонь. Ренн вздрогнул.

– Мой лорд велел втереться в доверие к искателям, чтобы выведать их тайны, узнать слабые места Антрима. Он всегда бредил вашими сокровищами, представлял, что вернет детям равнин магию.

Я слушала, не сводя с него глаз, и холодела. А ведь я считала опасения стариков беспочвенными. Наивная. Где были мои глаза?

– Он хочет прибрать к рукам Скальный город и заставить Одаренных работать на него. Раньше я не мог тебя предупредить, сдерживало заклятье, но я бы ни за что… – с нажимом произнес он, переплетая наши пальцы и гипнотизируя взглядом, в котором мелькали отблески огня. – Слышишь, ни за что бы не причинил вреда вашему народу. Не только потому, что во мне проснулся Зов крови. Но и из-за тебя.

Глаза запекло от подкатившись слез, а сердце… Ох, сколько еще раз за день у меня будет сладко екать в груди, а губы расползаться в глупой улыбке? Кажется, Ренн заметил мой отсутствующий вид, потому что перестал говорить. Ждал, когда вернусь с небес на землю.

– Хотя порой ты заслуживаешь порки за упрямство и прямо-таки болезненную тягу рисковать своей жизнью, – сдвинул брови, но я уже знала, что он так шутит.

– А как же твоя верность лорду? Долг дехейма?

– Как неправильная жрица, ты должна понимать неправильного дехейма. Долгие годы я шел к тому, чтобы осознать себя, – Ренн наклонил голову, но я успела поймать отсветы пламени в его глазах. – Чтобы понять, что жить можно не только по чьей-то указке. Нет, конечно, намного проще, когда за тебя думает и решает кто-то другой, но от такой жизни меня уже тошнит.

– Мы ведь со всем справимся, да? – я переплела наши пальцы и провела по выступающей вене.

Какая горячая у него кожа. Дар жжет его нутро.

– Ренн, – так серьезно, как только могла, произнесла я. – Ты должен совладать с Даром внутри себя. Сложность в том, что он получается такой… – закусила губу, тщательно подбирая слова. – …странный. Смешанный. Я с таким ни разу не сталкивалась, но постараюсь сделать все, что от меня зависит, чтобы помочь тебе.

Синие глаза засветились благодарностью.

– Давай займемся этим завтра, хорошо?

Кивнув, я схватилась за ложку и отправила в рот еще немного ароматного рагу. Как же вкусно! Никогда не ела ничего лучше блюда, к приготовлению которого приложил руку любимый мужчина. Но в следующий миг меня, сытую и разнеженную, нагло тащили с насиженного места.

– Наелась? А теперь идем, кое-что покажу, – с самым загадочным видом сообщил лестриец, выталкивая из дому.

Рамона

Капли дрожали на ветвях, готовые сорваться в любой миг. Мшистую поляну усыпали рыжие шляпки грибов и ягоды брусники – ароматные, с кислинкой. Я насобирала полное лукошко, найденное в закромах, перемазав алым пальцы и губы. Смеялась еще, собиралась испечь пирог или приготовить взвар. Но пришлось отставить корзинку на дальний пень и, выкинув из головы сентиментальные девичьи глупости, заняться делом.

– Даже не знаю, как происходит овладение Даром в таком возрасте, – я прикусила губу, думая и вспоминая все, о чем когда-то поведала матушка Этера.

– Ну, я еще не совсем древний, – Ренн усмехнулся и развел руки в стороны, демонстрируя очертания мышц под рубашкой.

Дразнится, что ли? Хитрец!

Но Ренн выглядел собранным, а еще полным надежды. Я чувствовала его уверенность и внутреннюю силу, которая виделась мерцающим золотым коконом, окутавшим тело. Залюбовалась в очередной раз, хотя сегодня, наверное, полночи смотрела на него, спящего, и водила кончиками пальцев по щеке. Не верила, что он рядом. Что мы вместе. Боялась закрыть глаза, а потом проснуться в темном узилище под Антримом.

Вместе с мыслями о тюрьме я вспоминала мастера Ольда. Ренн сказал, что он перешел на сторону лорда Брейгара. Жажда мести оказалась так сильна, что искатель готов помочь лорду захватить наш город. Я не понимала, зачем он это делает, он ведь обещал! Впрочем, слова и клятвы – всего лишь ветер. Верить им нельзя.

Проглотив горький ком, я заставила себя сосредоточиться.

– Опиши, что ты чувствуешь.

– Жжет. Вот здесь, – Ренн глубоко вдохнул и коснулся ладонью груди.

– Так бывает, когда долго не используешь Дар. Он копится внутри и пытается найти выход. Мучает.

– Может, потому и случались стихийные выбросы? Что ты об этом знаешь?

Вчера Ренн рассказал все, что услышал от лорда Брейгара и жреца. То, что именно отец велел столкнуть его в ущелье, надеясь таким варварским способом сорвать печать и пробудить Дар, потрясло до глубины души. Стоило вспомнить, и дыхание перехватывало от ярости, а кулаки начинали чесаться.

– Магия тесно связана с чувствами. Ты выжил в Ущелье, потому что неосознанно открыл портал во время падения и оказался у самой земли. Разбиться было просто невозможно. Еще я думаю, что без помощи Матери Гор не обошлось.

– Знаешь, я ведь об этом догадывался, но…

– Твой вредный и недоверчивый характер мешал тебе осознать свою природу, – бесцеремонно перебила я его. Сейчас я чувствовала себя строгой наставницей, даже руки на груди сложила и бросила суровый взгляд исподлобья.

А он взял и усмехнулся! Ну что за невыносимый человек!

– Конечно, сейчас нам бы не помешали самоцветы. Родная стихия всегда помогает. Искатели сильны в горах, но и на равнине Дар не уходит, просто становится слабей. И знаешь… я еще кое-что поняла, – даже зеркало не нужно, чтобы понять – щеки окрасились в цвет полевых маков. – У жриц с потерей невинности Дар не уходит. Все это было враньем, чтобы нас запугать. Настоящее осквернение – это пустить в душу зло. Или отчаянье, ненависть, гнев, как это случилось со мной. А любовь и доброта исцеляют. Ты спас не только меня, но и мое сердце, частицу души, мой Дар.

Не говоря ни слова, Ренн обнял меня за плечи и притянул к себе. Закрыл от всего мира.

– Я сделал бы это много-много раз.

Некоторое время мы стояли, обмениваясь друг с другом теплом, чувствуя полное единение. Силы, что дремали внутри, тоже как будто стремились слиться воедино.

– Женщина, если тренировка сорвется, виновата будешь ты, – негромко заметил Ренн, выдыхая мне в волосы. – Я и так чувствую себя нерадивым учеником. Хоть кто-то из нас должен быть сознательным человеком.

Сознательность? Ха! Это явно не про меня.

Но мы продолжили урок. Я рассказала Ренну, что искателям отзываются не только камни, но и металлы. Мне, например, покоряются все, кроме железа. Железо оно вообще такое… вредное, что ли. Ворчливое. Такое мужское. Чем-то напоминает моего лестрийца.

– С детства мы учимся прислушиваться к Дару. Нужно выбрать тихое уединенное место, закрыть глаза и попытаться поймать тончайшие потоки, представить, что трогаешь их кончиками пальцев, сливаешься с ними, управляешь.

Реннейр сидел на земле с закрытыми глазами. Напряжение постепенно уходило, строгая морщинка между бровей разглаживалась. Я могла представить, что в душе у него полный сумбур. Его Дар пока еще дикий и необузданный, смешанный. Голоса ветра, трав, земли и камня мешают сосредоточиться и рвут в разные стороны. Ренн беспокоился из-за того, что после того раза создать портал не получалось, магия не желала подчиняться до конца.

Несмотря на это, я ни на мгновение не позволила себе усомниться в моем мужчине. Его воля сильней строптивого Дара. Стоило подумать об этом, как солнце выглянуло из-за облаков, прошивая переплетенные ветви косыми стрелами и падая к ногам Ренна. Он купался в этом свете.

– Да уж, искатель из меня если и получится, то только к старости, – спустя бездну времени отозвался лестриец, поднимаясь и разминая плечи.

– Все получается не сразу. Для овладения Даром иногда требуются долгие годы, зато потом пойдет как по маслу. Камни сами расскажут тебе обо всем, что видели, что слышали. Как ветер и все, что наделил голосом Отец Равнин.

– Но этих лет у меня нет, – резонно заметил Ренн. – Такое чувство, что я стою на распутье и не знаю, за что схватиться. Пытаюсь присвоить себе то, что никогда не было моим.

– Не говори так!

– Я привык сражаться. Решать все с помощью грубой силы. Разрушать, а не созидать, – он развернул руку с зажатым в ней клинком и подставил лезвие под косые лучи солнца. А потом добавил тихо: – Может, просто убить его, да и дело с концом?

Неужели он говорит про своего отца?

– Не вздумай! – от испуга я вцепилась в отвороты куртки и попыталась встряхнуть, но это было все равно, что сдвинуть с места скалу. – Не уподобляйся ему. Не ломай себя еще больше.

Да, я действительно испугалась – таким страшным вдруг стало лицо Реннейра. Взгляд застыл, рот превратился в тонкую полоску, ноздри затрепетали. Но в следующий миг, глянув на меня, Ренн оттаял. Коснулся рукой волос, пропуская между пальцами пряди.

– Порталы у меня пока получаются лучше. Вот и потренируюсь.

Вечером между нами состоялся разговор.

Мерно потрескивал огонь в печи, тени на стенах исполняли причудливый танец. Ренн замер на постели с мечом в руках, любовно полируя лезвие. Остаток дня он потратил на попытки создать портал. Я чувствовала, что он не может поверить в Дар до конца и принять свою суть. Это останавливает его, мешает, ведь всю жизнь он привык полагаться только на себя.

– Ты хотела еще что-то сказать? – Ренн поднял взгляд, и показалось, что в синих глазах замерцали искры.

Мне нравился его взгляд. То глубокий и тихий, как озерная вода. То резкий, как взмах клинка. То обжигающий, как огонь.

– С давних времен нашей задачей было хранить жизнь, – начала я издалека, чтобы успеть собраться с духом. Говорить об этом было больно. – Но сейчас искатели вырождаются, Ренн. Если много веков назад Антрим был многолюдным, а семьи большими и дружными, то сейчас от моего дома, дома Алого камня, почти никого не осталось. Скальный город похож на огромный склеп, матери рыдают над погибшими или нерожденными младенцами, многие семьи совершенно бесплодны. Пройдет еще сотня лет, и от горного народа останутся лишь воспоминания. То, что у моего отца, человека со смешанной кровью, родилось двое здоровых детей – самое настоящее чудо.

Ренн слушал меня не перебивая. Потом отложил меч и сел, упершись локтями в колени.

– Твой отец – самый настоящий лицемер и трус. Если бы он нашел в себе силы посмотреть правде в глаза, то понял бы, что ваша кровь ослабла за века и ее необходимо разбавить.

– Уверена, что об этом задумывались многие, – я села рядом и заглянула в глаза. – Но не так-то просто расстаться с предрассудками, верно? Мы всегда были очень закрытым народом, стерегущим сокровища не хуже сказочных драконов.

– И ты, и твой отец обладаете сильным Даром вопреки заверениям стариков и трухлявых книг о том, что у полукровок его быть не может. О чем это говорит?

– Мы усиливаем кровь друг друга, – выдохнула я, совершенно обескураженная. – А что? По-моему, все сходится!

– Искатели так тряслись над чистотой своей крови, так боялись ее утечки, что за столетия изолированной жизни она превратилась в уксус. Если ничего не изменить, дети гор просто-напросто исчезнут, – закончил Ренн за меня.

Надо же, как быстро мы научились понимать друг друга с полуслова!

Голова взрывалась от наплыва мыслей. Помнится, когда-то я сказала лестрийцу, что искатели ищут истину во всем, ищут ответы на вопросы. И мы, кажется, отыскали один из самых важных.

– А ты, Ренн, – начала срывающимся шепотом, надеясь, что ни в чем не ошибаюсь. – Ты тот ребенок, сын человека с равнин и Каменной жрицы, который должен не уничтожить наш народ, а спасти.

– Как забавно, – усмехнулся после долгого молчания Реннейр. – Мой отец растил меня для того, чтобы я помог присвоить ему Антрим. И, если вместо этого я его спасу, он очень удивится. Или удавится. Он ведь по-своему трактовал пророчество.

– Матушка Этера говорила что-то про кровь, – я напрягла память, пытаясь выловить то важное зернышко, что должно было приблизить меня к разгадке.

– «И потечет по равнинам кровь искателей», – подсказал Ренн, а потом вдруг разозлился: – Ненавижу иносказания! Интересно, хоть кто-нибудь когда-нибудь сделал нормальное пророчество без всего этого бреда? Стремясь помочь, а не запутать.

А вот в этом я сильно сомневаюсь. Стоит вспомнить хотя бы сон, в котором все было неясным и размытым, и который можно было читать, как угодно. Да и вообще, обязаны ли боги нам помогать? Они создали своих детей для того, чтобы те жили своим умом.

– Но, Ренн… – кончики пальцев похолодели, и я приложила их к губам. – Это значит именно то, о чем я подумала? Ну, кровь… Потечет не в прямом смысле слова. Не будет смертей, не будет убийств.

– Кажется, да, – он в мгновение ока приблизился ко мне, и от потемневшего взгляда стало жарко. Положил на колено ладонь, придавливая к кровати. – Как бы я хотел уже сейчас… начать заниматься разбавлением нашей крови.

Щеки вспыхнули мгновенно. И угораздило меня родиться рыжей! Чуть что, превращаюсь в вареного рака.

– Не о том думаешь! Сначала Дар, а потом уже все остальное!

Ох, кажется, остатки стыдливости все еще живы во мне. Хотя после прошлой ночи я начала в этом сомневаться. А память, будто издеваясь, мигом подбросила пару сочных картин. Близость Ренна действовала на меня одуряюще.

– Из тебя бы вышла суровая Верховная жрица, – усмехнулся он, целуя в лоб.

– Ох, не напоминай. От одной только мысли мутить начинает!

Вчера приснилось, будто я стою в нарядном жреческом платье, ведя заумные беседы с послушницами и послушниками, хотя испокон веков богине служили одни девушки. Этот сон был таким реальным, что, пробудившись, я несколько мгновений не могла поверить, что нахожусь в хижине с Ренном.

– Кстати, куда делся амулет из авентина? – я коснулась широкой груди, пробираясь пальцами под рубашку. – Ты снял его?

– Перед поединком принято снимать все защитные амулеты, чтобы быть честными перед богами… – Ренн вдруг нахмурился, а я поняла, что он говорит про поединок с моим братом. – Я его так и не вернул.

Я опустила взгляд. Не стала говорить о том, что это плохой знак. Подаренный авентин не должен покидать своего владельца, иначе влюбленные будут разлучены. Впрочем, мы уже столько раз разлучались, что бояться этого попросту глупо. Плохие мысли прочь! Сегодня я просто счастлива.

Осторожно я коснулась пальцами его лица: так, будто он был мороком, и я боялась его развеять. Ренн опустил веки и, задержав дыхание, горячо поцеловал кончики моих пальцев.

– Я верну твой подарок, раз для тебя это важно.

– Не хочу, чтобы ты рисковал.

Он заставил меня молчать, прижавшись губами к губам. На улице стояла ночь, и я хотела, чтобы она длилась вечно.

Реннейр

Ночью я встал бесшумно, поднял сбившееся одеяло и укрыл мирно сопящую Мону. В груди защемило от чувства, что выстраданное счастье всегда такое мимолетное, как жизнь тех светляков на озере.

В памяти воскресла одна из сегодняшних картин: Рамона, наклонившись, сорвала седой одуванчик, каким-то чудом доживший до середины осени. Ветер дунул ей в лицо, сорвал пушистые семена – те запутались в медных волосах, осели на грудь легким пухом. А я стоял, как зачарованный, ловя каждое ее движение. Мона напоминала гибкую лозу, что стелется по скалам, оплетая замшелые камни, вгоняя длинные шипы в многовековую твердь.

Так же она опутала и мое сердце.

Рамона сонно потянулась и спросила, не размыкая глаз:

– Ты куда?

– Надо потренироваться с порталами.

Хотелось спать, но внутри бесновался Дар, которому просто необходимо дать выход.

– Хотя покидать эту теплую постель ну очень не хочется. Отпустишь?

– Иди-иди, только обещай не делать глупостей, – она зевнула и, подложив кулачок под щеку, тут же уснула. Вымоталась, бедняжка. Ей бы в покоях спать, да на перине, укрываться шелковым одеялом, а здесь…

Я оглядел наше нехитрое убранство. Ладно, если все закончится хорошо, все это у Рамоны будет, я уж постараюсь.

Тучи разошлись, явив миру круглобокую луну.

Крепче перехватив рукоять клинка, я представил, как по воздуху ползет мерцающий разрез. Как он ширится, удлиняется, как трещит и рвется ткань мироздания, а за ней – простор, что взглядом не объять. И двери. Сотни сияющих дверей, ведущих в любые места света.

Я видел это так ясно, будто все это и в самом деле было. Каждый раз, когда рядом оказывалась Мона, я чувствовал прилив сил, будто мой Дар тянулся к ней и стремился слиться воедино с ее Даром.

Удивительно. Непостижимо.

Может, так и было задумано? Матерь Гор создала ее специально для меня, а я как дурак столько времени противился чувствам и едва не потерял. Но теперь я больше никогда не откажусь от нее добровольно, не отпущу ее руки.

Повинуясь моей воле, засвистела сталь. Расползлась ткань мироздания, выпуская жидкий медовый свет. Портал вышел с первого раза.

«Вера – она вот здесь…» — прозвучали в голове слова старого Леймаха, и, больше ни в чем не сомневаясь, я сделал шаг.

Рамона

Проснулась я от холода. Пошарила рядом с собой по постели – пусто.

– Ренн?.. – позвала хриплым ото сна голосом.

В ответ – тишина.

Подскочив и на ходу натянув сапожки, я накинула плащ и выскочила на улицу. В воздухе еще плавала утренняя дымка, пахло грибами и опадом. Ветер дохнул резко, ссыпав на голову ворох подсохших листьев.

Реннейр обнаружился тут же, немного в стороне от домика. Не спал совсем? Он стоял лицом к порталу – высокий и широкоплечий. Из арки били яркие солнечные лучи, обтекая фигуру, точно расплавленное золото. Эта картина притягивала взгляд, я даже на миг застыла, любуясь. И вдруг подумалось, цвет моей магии тоже золотистый, значит, мы даже здесь идеально подходим друг другу.

– Доброе утро!

– Прогуляться хочешь? – внезапно спросил Ренн и, повернувшись, протянул руку ладонью вверх.

Сон как рукой сняло. Я пригладила волосы и белкой поскакала к нему. Прошла только ночь, а я уже жутко соскучилась!

– И куда мы отправимся?

Приятно было видеть моего лестрийца таким расслабленным и счастливым. Не Зверем-из-Ущелья, а просто Ренном.

– Увидишь, – улыбнулся довольно и затянул меня в портал.

Уже знакомое чувство полета, дух замирает в груди и… Вот уже мы на месте.

Не успела открыть глаз, как мощный порыв ветра взлохматил волосы, швырнул меня назад, как былинку, прямо Ренну в руки. И сразу послышался рокот глухой и мощный, как дыхание потревоженного великана.

– Получилось. Открывай глаза, – успокаивающе погладив плечи, лестриец развернул меня лицом к…

– О! О-о… – только и смогла выдохнуть, когда глаза привыкли к свистящему ветру и соленым брызгам, что водяной пылью летели в лицо.

– Это Море Туманов на севере Арнерии. Я помню, ты говорила, что никогда не видела моря. Вот, любуйся.

От восторга я не могла произнести ни слова. Только смотрела на пенящуюся водную гладь, на то, как волны кидаются грудью на скалы. Мы стояли на небольшом утесе, ветер хлестал по щекам и вспенивал плащ, но я не мерзла. Еще бы, в таких-то объятьях!

Небо было серым и по-осеннему мрачным. Над нами кружили птицы, издавая пронзительные крики. Над водой стелились призрачные волокна тумана, а вдали маячил силуэт корабля под парусом.

На мгновение пронеслась мысль: «Хочу остаться здесь навсегда. Мы ведь можем просто уйти и не вернуться». Признаться, соблазн был велик, но я знала, что Ренн никогда не станет прятаться и одну меня не отпустит. Я бы не хотела всю жизнь прожить с мыслью о том, что могла что-то изменить, сделать что-то значимое, а вместо этого сбежала, поджав хвост.

– Если хочешь, вернемся сюда потом, – произнес прямо в ухо, сжимая мои ребра. Будто боялся, что ветер подхватит меня и унесет прямо в море. – Если останусь жив, покажу тебе все места, которые только захочешь.

Рывком повернувшись в объятиях, я спрятала лицо у него на груди.

– Останешься. С тобой ничего не случится, слышишь? – в горле запершило. Сейчас разревусь! – Больше никогда не оставляй меня.

На берегу обнаружилась заброшенная рыбацкая хижина, остатки снастей и наполовину вросшая в берег лодка. Побережье будто вымерло, погрузилось в тишину. Ветер раскачивал тонкие сосны, наполняя пространство скрипом.

Ноги вязли во влажном песке. Ренн подхватил меня на руки и занес в хижину. В боковой стене зияла дыра, через которую можно было видеть, как беснуется море.

– Какая-то у нас нездоровая любовь к хижинам, – попыталась пошутить я, но, поймав темный взгляд Ренна, умолкла.

Он перехватил запястье и припал губами к коже. Это место огнем опалило. Показалось, что на коже останется ожог. А через несколько мгновений я уже сидела на какой-то полке и поддавалась безумству этого утра.

Мы любили друг друга как в последний раз.

Рамона

С самого утра зарядил мелкий дождик. Я распахнула дверь, и с размаху в лицо обрушился порыв ветра вместе с холодными каплями, окунул с головой в резкий запах опавших листьев и влажной земли. Поежившись и обхватив себя за плечи, я замерла на пороге, не в силах отвести взгляд от золотисто-алой громадины леса. Глубоко внутри заворочалась тоска по темным пещерам и белоснежным шапкам гор, но я старательно погнала ее прочь.

Сейчас не время. Дайте насладиться покоем, пока не разразилась буря. Смутные предчувствия уже начинали скрестись острыми коготками. А пока…

Сзади окутало теплом – Ренн набросил на плечи свой плащ и, обняв за талию, прижался губами к макушке.

– Простудишься ведь. Такая хрупкая, – притиснул еще крепче, давая почувствовать себя всего. Тепло, без которого я уже себя не представляла, силу и обещание защиты.

– Значит, будешь поить меня горячим молоком, натирать спину барсучьим жиром и заставлять носить шерстяные носки, – захихикав как девчонка, повернулась к лестрийцу лицом и, встав на цыпочки, коснулась губ почти целомудренным поцелуем.

Каждый из них протягивал между нами незримую, тонкую, но крепкую нить. Скреплял в одно целое.

Ренн усмехнулся, отчего в уголках глаз собрались мелкие морщинки, и заправил за ухо выбившуюся прядь. Это простое прикосновение вызвало вихрь огненных искр, пронесшихся под кожей. Сейчас, застывшие у дверей и неотрывно смотрящие друг на друга, мы были счастливы. В душе поселилось такое тихое спокойствие, что захотелось свернуться клубочком и замурлыкать, как кошка.

– Уже решила, что тебе купить?

Сегодня Ренн собирался в ближайшую деревню за едой. Не сказать, что мы голодали, просто ему хотелось немного меня побаловать. Он звал меня с собой, но то ли утро было таким ленивым, то ли я сама поддалась магии сонной осени, поэтому решила остаться. Лучше приведу себя и дом в порядок.

Коснувшись губ в притворной задумчивости, начала перечислять:

– Я молока хочу! И хлеба, и сыра, и меда немножко. Еще можно каких-нибудь фруктов, муки, орешков и чего-нибудь вкусненького!

– Мне нравится, что у тебя хороший аппетит, – прослушав весь список, подытожил он. – Не думаю, что в деревне можно будет найти подходящую для тебя одежду, так что придется пока поносить вещи матери.

Мы оба не знали, что будет после этого «пока», но надежда – бешеная, глупая, неистовая, жила и придавала сил. Если переживем эту бурю, если сумеем выстоять, то больше ничто и никто не сможет разлучить нас.

– Я постараюсь вернуться как можно скорей, – нежно огладил плечо и подтолкнул в тепло деревянного сруба. Кивнув на прощание, скрылся за деревьями.

Использовать Дар он пока не мог, путешествие к морю и обратно выжало остатки сил, а для восстановления требовалось время. Мой лестриец был слишком упрямым, чтобы вовремя остановиться. Совсем как я.

Проводив любимого взглядом – я подозревала, что в этот момент он донельзя влюбленный и капельку сумасшедший, – улыбнулась своим мыслям и закрыла дверь.

Напевая песенку и лелея в мыслях наши задушевные разговоры и попытки обуздать Дар, я наводила уют в нашем временном пристанище, выметала сор и пыль. Большое спасибо матушке Этере за то, что с малых лет заставляла держать храмы в порядке, вот уж чем, а метелкой орудовать я умела!

Платья Ледары, уже высохшие и разглаженные над паром, аккуратно сложила обратно в сундук. Сегодня я решила примерить темно-красное с золотой окантовкой по воротнику и рукавам. Возможно, его жрице дарил сам лорд Брейгар. Но мысли эти вызывали лишь жалость и боль, судьба этой женщины меня тяготила.

Платье немного выцвело от времени, зато оказалось как раз впору. Думая о восхищении в глазах Ренна в тот момент, когда он меня увидит, я заплела волосы в косы и побежала собирать яркую осеннюю листву близ домика. Дождь как раз унялся, даже солнышко выглянуло из-за туч, а воздух дышал свежестью и прохладой.

Как же давно я не могла позволить себе ничего подобного! А здесь, рядом с Ренном, без необходимости держать лицо и притворяться тем, кем не являюсь, чувствовала себя удивительно свободной.

Поставив ало-золотой букет в простенькую глиняную вазу, я сняла с полки миску, и вдруг ощутила чужое присутствие – будто ветер шепнул о незваных гостях. Сердце подскочило и замерло, сама я притаилась, как мышь, для верности сжав в руке большой столовый нож. Ступая осторожно, прокралась и заперла дверь на задвижку. Ничего, Ренн вернется быстро, даже испугаться не успею.

А еще это место хранит магия Ледары, и сама я усилила руны как могла. Бояться нечего, наверное, это просто зверь гуляет неподалеку. Или охотник заблудился. Мало ли! По части самовнушения мне вообще нет равных, надо только убедить себя, что…

Между лопаток скользнула капля холодного пота. Кого я пытаюсь обмануть? Нас выследили – вот и весь ответ. Незнакомец дождался, пока Ренн уйдет, или же… О нет, нет! Он ведь не мог убить его, чтобы прийти потом за мной?

Сердце подскочило и перевернулось. Я еле сдержалась, чтобы не закричать.

Он не войдет, не войдет…

Прислонившись затылком к стене, я прикрыла глаза. Слышала, чувствовала – этот человек кружит вокруг сруба, как хищник, почуявший кровь. Страшный, как самая беззвездная ночь.

Он ходил и не мог попасть внутрь, магия отгоняла, но незнакомец не бросал попыток. Решил отыскать лазейку во что бы то ни стало, а я хотела молиться и не могла. Мысли путались, в горле пересохло.

Когда он заговорил, металлический голос распорол мое бедное сердце надвое.

– Я знаю, что ты прячешься внутри, малышка.

Дрожащие пальцы стиснули рукоять ножа. Попробуй только сунься! Я не воин, но буду драться до конца.

– Выходи, а то я подожгу дом, и ты задохнешься от дыма.

Он просто пугает меня, просто пугает… просто… Я не хочу умирать. Только не теперь.

– Тебе страшно, девочка, ты боишься за свою жизнь. Но если сдашься добровольно, обещаю, что не обижу.

Я не помнила себя от ужаса, нож грозил выскользнуть из вспотевшей ладони в любой миг. Напрасно бодрилась и злилась – я слишком слаба. Травинка против него.

– Убирайся! – выкрикнула как могла сурово и уверенно, но вряд ли гостя это впечатлило. – Пошел прочь!

Снаружи раздался сухой едкий смех.

– Какая ты грозная, красавица. Если продолжишь упрямиться и дальше, я убью твоего любимого, когда он вернется.

Я непроизвольно вскрикнула и прикрыла рот ладонью. Несколько мгновений стояла, таращась в пустоту. А он говорил и говорил, рисовал в воображении картины расправы над Ренном – одну страшнее другой. Собирался затаиться и напасть со спины, так что никто не сумеет ему помешать.

А потом сказал:

– Выбирай: или ты идешь со мной по своей воле, или Зверь-из-Ущелья умрет.

Кажется, выбора у меня нет, так?

Только взглянуть в лицо судьбе и покориться или… Я тряхнула головой. Разве я настолько сомневаюсь в Ренне? В его силе, в том, что он способен справиться с каким-то…

– Мне тут целый отряд спину прикрывает. У Зверя нет шансов, – будто подслушав мои мысли, жестко произнес незнакомец. – Но ты могла бы спасти его, мне и самому не хочется его убивать. Выбор за тобой, девочка.

Воцарилась тишина – такая, что удары сердца показались оглушительными.

Больше не раздумывая, гоня прочь злые беспомощные слезы, я подошла к двери. Пальцы тряслись, когда я отворяла засов. Делая шаг в неизвестность, прятала правую руку за спиной, стискивая рукоять ножа изо всех сил.

Внутри клокотали злость, обида и отчаяние, замешанные на страхе. И когда я заглянула в глаза этого человека, когда увидела у него на шее свой амулет, когда он приблизился достаточно…

Я замахнулась.

Реннейр

Удивительно, но в этой богами заброшенной деревушке нашлось все из пожеланий Моны. На пасеке я купил густого меда, у добродушной старухи взял молока, сыра и яиц, а ее сноха снабдила меня остальным. Мешок едва ли не трещал по швам. Удобней закинув его на плечо, я зашагал быстрей. Весь день вспоминалась счастливая улыбка моей женщины, запах волос, тепло кожи и чувство, что она во мне пробуждала.

И, конечно, наше купание в озере. И то, что последовало за ним. Наши разговоры и попытки научить меня владеть Даром, а еще долг и клятва служить лорду до конца моих дней. Никогда за всю свою жизнь я не был настолько счастлив.

Времени осталось совсем мало. У меня был один план, совершенно сумасшедший и безрассудный. Чтобы осуществить его, надо быть больше, чем человеком. Успеть бы овладеть азами Дара.

Взгляд метнулся кверху. Деревья нахохлились под серым небом, как мокрые птицы, их зловещий шепот посылал холодные волны по всему телу. От странного беспокойного чувства засосало под ложечкой, и я сорвался на бег.

День едва перевалил за половину. Я ведь отсутствовал недолго, за это время моя неугомонная жрица не могла ведь ничего натворить? И остаточная магия моей матери защищала наш дом от посторонних глаз.

Запах дыма я почувствовал еще на подходе.

Перед мысленным взором замелькали картинки пожаров, война во Фризии, сгоревшие города и села, обугленные тела на улицах. Казалось, мои ночные кошмары снова оживают, а мертвые, все те, кого я погубил, издевательски хохочут за спиной.

Расслабился. Позабыл об опасности.

Меч лег в руку привычно и удобно. Зато Дар бесновался под кожей, и я никак не мог его усмирить. Шинковал воздух, злился, представляя себе деревянный сруб и Рамону, но не видел ни намека на золотые всполохи.

Проклятье! Пустая трата времени. Мне ни за что не овладеть силой в такой короткий срок, боги просто посмеялись надо мной, поманив, заставив поверить в то, что это возможно. И я так неосмотрительно растратил силы на то, чтобы перенести нас к морю и обратно.

Яростно сунув меч обратно, я пустился бежать. Лошадь не могла домчать быстрее, чем несли собственные ноги. По лицу хлестали ветки, рвали кожу иглы шиповника, корни змеились по земле, норовя свалить, не пустить. А в голове стучала только одна мысль: «Пусть с ней все будет в порядке, пусть, пусть!.. Пожалуйста, боги. Ведь я так редко у вас просил».

Я уже не просто чувствовал, я знал – что-то случилось.

На подходе к срубу развернулась страшная картина: земля и стволы деревьев были черными, топорщились обломанными уродливыми иглами.

Горло сдавил спазм, а руки задрожали. От запаха гари выворачивало наизнанку.

Вместо дома меня ждало дымящееся пепелище. Языки пламени жадно лизали то, что осталось от нашего пристанища.

Я замер, чувствуя, как силы покидают меня. Медленно, потому что тело одеревенело, ступил на чернеющую землю. Сейчас я как будто наблюдал за собой со стороны, отрешился от собственного тела и смотрел, как оно, шатаясь, приближается к тому, что еще с утра было срубом. Как дышит судорожно, смотрит, не веря глазам. Как летит прочь мешок с провизией.

– Рамона! Мона!! – надрывно, не жалея глотки, захлебываясь своим криком, я звал ее по имени.

Но она не откликнулась.

Рамона

Очнулась я с гудящей головой и ломотой во всем теле. Первые мгновения не могла понять, где нахожусь: все было незнакомым, странным, похожим на дурной сон… А потом вдоль спины скользнула волна ужаса – одна, сразу за ней вторая, более сильная, и память услужливо подбросила картины последних событий.

Обняв себя руками и до боли вонзив ногти в плечи, я застонала. Ну как, как это могло случиться! Когда Ренн уходил, ничто не предвещало беды, но явился этот страшный человек, будто гость из ночных кошмаров. Как я могла подумать, что смогу ему противостоять? Но в тот момент мною руководил страх за Ренна. Я могла бы даже убить за него, пойти против природы искателя.

Помню, сильный удар выбил оружие, завязалась короткая потасовка – очень скоро я оказалась на земле. А потом он что-то со мной сделал, и весь мир померк.

Трясло от одних только мыслей, от звуков голоса, который въелся в мозг. Ненавижу! И почему я такая слабая? Почему нас не учили драться, чтобы хотя бы свою жизнь отстоять?

А Ренн? Должно быть, он сошел с ума от беспокойства, когда обнаружил мою пропажу. Или незнакомец заманил его в ловушку? Остался сам или подослал убийц…

Мысли о моем лестрийце отозвались болью в груди – такой острой, что я согнулась пополам и закрыла ладонью рот. Когда удалось справиться с приступом паники, я попыталась взять себя в руки и привести мысли в порядок. Верховная любила говорить: «Слезами горю не поможешь». Перво-наперво стоит выяснить, где я вообще нахожусь и что делать дальше.

Я уже однажды едва не схоронила Реннейра, но он оказался даже сильней, чем я о нем думала, – сумел вырваться из лап смерти и вернуться ко мне. Вернется и сейчас.

Поднявшись с кровати, я осмотрелась. Заперли меня в тесной комнате с голыми стенами, из мебели лишь постель да низкий столик, на котором стоит поднос с тарелкой каши и кусочками отварного мяса. Условия казались сносными, если не считать забранного решеткой окна. Оно находилось так высоко, что я не смогла бы до него достать даже в прыжке.

Впрочем, на темницу это место не похоже. Тогда где я?

Ноздри упрямо щекотал запах еды, но, хоть желудок и сводило от голода, к пище я не притронулась. Одна мысль вызывала отвращение. Зато воды выпила сразу полкувшина.

Матерь Гор, и как отсюда выбираться?

Я хотела было вознести богине молитву, но уединение прервал скрежет ключа в замочной скважине. Внутренне сжавшись и отступив в угол, я уставилась на дверь. Спустя пару биений моего перепуганного сердца в комнату вошел богато одетый мужчина. Высокий, с широкими плечами, покрытыми плащом с меховым подбоем, густые темные волосы венчал серебряный обруч. От него исходила аура властности и уверенности в своей силе – думаю, почти любой в его присутствии ощущал желание согнуть шею и опустить в пол глаза.

Заперев за собой дверь, он повернулся, окатил взглядом. Горло сдавил спазм, будто на нем затянулась невидимая удавка.

– Помнишь меня?

– Вы человек, по приказу которого меня украли? – спросила, нагло глядя в глаза, хотя сама трепетала от ужаса.

Я отлично его помнила. Лорд Брейгар – правитель Лестры и отец Ренна. Если в первую нашу встречу вид лорда вызывал уважение и почтение, то теперь от этих чувств не осталось и следа.

– А ты смелая, жрица, – выдал с усмешкой. – Или же просто безумная.

Сцепив руки за спиной, прошагал к столику, а я забилась в угол, чтобы даже запах его меня не коснулся. Следила глазами, как зверек смотрит на оскалившего зубы хищника.

Ногой подцепив табурет, лорд уселся с таким видом, будто это золотой трон. Чуть наклонился вперед, положил на колено локоть. Поза была расслабленно-небрежной – он знал, что с такой, как я, может позволить себе всё.

– У нас говорят, что чем больше ума, тем больше печали.

Он хмыкнул и разгладил бороду.

– И это верно. Таким, как ты, думать не пристало. Только выполнять чужие указания.

Я решила не показывать, как меня ранили эти слова. Сцепила покрепче зубы и вскинула подбородок.

– Не трясись, как осиновый лист. Я не планирую тебя убивать, – произнес лорд почти миролюбиво, только взгляд оставался по-ястребиному цепким. – Твоей жизни ничто не угрожает до тех пор, пока ты будешь слушаться.

– Что вы от меня хотите?

– Мне нужны твои знания и твой Дар.

– Я не буду вам помогать, – произнесла, мотнув головой. – Хоть пытайте.

Неужели это я, бесправная пленница, слабая девчонка, стою и пытаюсь дать отпор этому человеку? И, тем не менее, я это делала.

– Никогда не прошу вам того, что вы сделали с Ренном, – добавила так уверенно и твердо, как только могла, хотя поджилки тряслись.

Лорд Брейгар молчал некоторое время, внимательно меня разглядывая. Потом рассмеялся.

– А ты смелее, чем я думал. Под стать моему сыну. Два безумца. Но, если я буду тебя пытать, ты лишишься рассудка быстрее, чем выпадет первый снег.

– И пускай. Тогда точно не смогу помочь вам в исполнении вашего замысла.

Лорд Брейгар продолжил изучать меня глазами. В этом взгляде не было мужского интереса, скорее, так рассматривают драгоценный камень, проверяя его на подлинность.

– Неужели тебе нечего терять, жрица? Я подозревал, что ты не захочешь предавать свой народ, но… – он выдержал многозначительную паузу: – Но что скажет твое сердце, если на кону окажется жизнь близкого тебе человека? Того, кого ты любишь по-настоящему? Например, жизнь Реннейра.

Я будто под лед провалилась одним махом, так стало холодно.

Конечно, он знал, куда надо давить. Как и тот мерзкий человек, который меня похитил. Неужели моя любовь проклята, и я рано или поздно погублю Ренна? А этот лорд Брейгар, помешанный только на власти, не настолько любящий отец, чтобы дорожить жизнью своего старшего сына. После всего, что я узнала о лорде, почти не сомневалась – он способен на всё.

– Вы не убьете Ренна. Он вам нужен, он – ребенок из пророчества, чьего появления ждали много веков.

Я старалась, чтобы голос не дрожал. Пока единственное, что я могу – это не терять храбрости и достоинства.

– Всех можно заменить.

– Каким образом вы хотите это сделать?..

Я не успела договорить, как раздался стук, и в комнату просунулась всклокоченная голова:

– Мой лорд, там… там… он.

Гневно сверкнув глазами, лорд Брейгар поднялся и шагнул к выходу, бросив на прощание:

– Мы еще вернемся к нашему разговору. А пока реши, будешь ли ты покладистой, чтобы все остались в выигрыше, или продолжишь упрямиться и подведешь к гибели и себя, и его.

Реннейр

Исчезновение Моны уничтожило остатки самообладания. Она говорила, что Дар завязан на эмоциях, порой самые разрушительные оказываются сильнее созидательных. Не помню, как получилось, как смог это сделать, но я уже на пределе, на самой тонкой грани открыл портал в замок. Ярость была столь сильна, что я уже не сомневался, что смогу это сделать. Сначала убью отца, а потом расправлюсь с предателем. Ведь кто-то же сумел меня выследить и узнать, что я скрываю Каменную жрицу.

Я в деталях представлял себе его излюбленное место – рабочий кабинет. Здесь всегда пахло бумагой, кожаными обложками книг и сургучом. А еще немного дорогим южным вином и присущим только этому человеку запахом. Вдохнув его я, как зверь, понял, что лорд еще недавно был здесь.

Скрипнула дверь, и на пороге появилась молоденькая служанка с подносом в руках. Это случилось так неожиданно, что я не успел ничего предпринять – стоял перед ней с перекошенным от злобы лицом, измазанный сажей, сжимая в руке меч.

Бронзовый поднос с кувшином грянул об пол, подняв невыносимый шум. Служанка завизжала и, подхватив юбки, бросилась за дверь.

В следующее мгновение в кабинет влетела стража.

Они набросились на меня, как свора голодных псов. Не помню, кажется, кого-то успел убить… Они отхлынули испуганно, волной, а потом кинулись с новой силой, с яростью, подстегивая себя криками. Мебель мешала развернуться, они загоняли меня в угол. Удары сыпались один за другим, я почти ничего не видел и не чувствовал из-за ослепляющей ярости. Их было больше. Намного больше. И ни одного человека, готового прийти на помощь.

А потом мне заломили руки, кто-то приставил к горлу острое лезвие.

Тогда я увидел отца. Он смотрел с холодным презрением и ненавистью, как на пса, что посмел укусить хозяина.

– В темницу его, – процедил сквозь зубы и, взмахнув полой плаща, зашагал прочь.

Конечно, он ждал моего возвращения. И, конечно, давно догадался, что я его предаю.

В подземелье было холодно, но трясло не поэтому. Я раз за разом представлял, что случилось с хрупкой беззащитной Рамоной, и нутро выворачивало от боли. В груди бесновался этот проклятый Дар, который оказался совершенно бесполезен в самый важный момент. Хотелось выть в голос, и я безуспешно колотился о железную решетку, пока не лишился последних сил.

Отец может сотворить все, что угодно, раз не погнушался уничтожить женщину, которая родила ему сына.

В конце коридора послышались шаги, их я узнал бы даже в толпе.

Поднялся на подгибающихся ногах. Больше никогда, никогда не встану перед ним на колени.

Темная фигура лорда застыла у решетки. Сложив руки на груди, он наблюдал за мной и молчал. Мы сверлили друг друга взглядами, как два злейших врага. Тишина повисла между нами, будто лезвие занесенного топора, и я вдруг увидел себя на площади, и то, как этот топор опускается на мою шею.

– Ну здравствуй, Реннейр, – процедил он.

Я не удостоил его и словом, хотя он, несомненно, ждал приветствия и слов раскаяния. Привык, что все лижут его царственные пятки. Ничего не дождавшись, отец грянул кулаком о решетку.

– Неблагодарный выродок! Таким, как ты, место в канаве, а я дал тебе всё. Всё! Я предлагал тебе имя, земли, власть. Тебе следовало лишь исполнить свой долг, но что ты сделал, Ренн? Ты предал меня. Черная кровь искателей все-таки взяла свое, и ты не смог противиться Зову.

– Зов? – я криво улыбнулся. – Зов здесь ни при чем, – ответил так спокойно, как только мог. Не хотелось доставлять ему удовольствие, демонстрируя свое горе и злость.

– А что еще? – продолжил яриться лорд. – Неужели ты хочешь сказать, что предал отца из-за девки? Смазливой рожи и того, что она прячет под платьем? Кстати, я обязательно проверю, какова она там.

– Ты ее не тронешь.

– На твоем месте я бы не дерзил, – он расхаживал вдоль решетки с грацией хищника, а я остро сожалел, что не могу дотянуться до его шеи. – Ты мог просто сказать мне, и я отдал бы ее тебе! Посадил бы в клетку и подарил, как рабыню. Но нет, ты решил все сделать по-своему! Ты только все испортил!

– Я все сделал правильно.

Или допустил смертельную ошибку, промахнулся, потерял голову. А следовало быть осторожней. Никогда не прощу себе, если с Рамоной что-то случится. Но то, что она хотя бы жива, дарило крохотную надежду.

– У тебя нет и не может быть своей воли. Ты должен был исполнять любой мой приказ, ты мой дехейм.

– А вы – мой отец.

– В первую очередь я – твой господин. Ты знаешь, что делают с псом, покусавшим хозяина? Его убивают.

В голосе было столько стали, что я не сомневался – он это сделает. Но мне все равно, лишь бы Мону успеть спасти.

– Ты мог стать еще одним Инглингом, Реннейр Безымянный. Моим признанным сыном, – продолжал он таким тоном, будто все еще надеялся увидеть сожаление в моих глазах, а потом застыл. На щеках заиграли желваки. – Как я сразу не подумал? Может, ты замахнулся на большее, Ренн? Говори! Ты хотел меня свергнуть и занять мое место?!

Я едва не расхохотался ему в лицо. Отец еще не устал трястись за свою власть? Что это вообще за жизнь – постоянно в страхе, в ожидании ножа в спину.

– Мне не нужен ваш венец.

– А что нужно? Свобода?! Свободны только мертвые, и я готов устроить твои похороны уже сегодня.

Отец вытер вспотевший лоб, а я заметил, что рука у него дрожит.

– Чем эта девка тебя покорила? Я скорее поверю, что тебе нужна ее сила, чем в то, что ты в нее влюбился.

Сама эта мысль была для него отвратительна. Впрочем, когда-то я тоже считал, что любовь для дураков, для наивных мечтателей.

– Даже отыскал тот сруб, где жила твоя мать, – проговорил едко. – Ледара пакостит мне даже после смерти, а вот тебя я недооценил.

– Почему вы солгали? – спросил я холодно. – Вы отдали приказ убить ее после родов, верно?

Лорд долго смотрел на меня, а потом кивнул.

– Понял все-таки. Я не мог оставить ее в живых. Слишком непокорной стала и могла только помешать.

За этот циничный тон я возненавидел его еще больше. Тут он сделал знак рукой – послышались чужие шаги. В груди похолодело от нехорошего предчувствия. Я знал, кого сейчас увижу.

Под руки Мону держали двое здоровенных стражей, будто всемогущий Брейгар Инглинг боялся хрупкой девчонки. Волосы жрицы были растрепаны, подол замаран грязью, один из рукавов болтался, порванный.

Наши глаза встретились. В ее – ни капли страха. Лишь упрямство и решимость. Я нашел себе силы выдавить слабую улыбку.

«Держись, родная».

Смерив жрицу оценивающим взглядом, лорд повернулся ко мне и процедил:

– На колени.

Я сделал вид, что не расслышал. Пусть подавится.

– Опустись на колени, или ей перережут глотку, – повторил с нажимом.

Чувствуя, как внутри клокочет гнев, я исполнил приказ. Обещал ведь себе, что больше никогда… Но ради Рамоны я бы сделал и большее. Моя гордость не стоит ее жизни.

Отец довольно улыбнулся. Наверняка это месть за прилюдное унижение во время нашего поединка, когда я опрокинул его на лопатки. Отец любит ломать непокорных.

– Вот так ты мне больше нравишься, Зверь-из-Ущелья. Надо же, какая громкая кличка. А посмотри на себя сейчас.

Я глянул на него исподлобья. Если бы взглядом можно было поджигать, от лорда бы осталась горстка пепла. Раздался судорожный всхлип Рамоны, но я запретил себе к ней поворачиваться.

– Птичка сама залетела в клетку. Ты довольна, жрица? – спросил почти ласково. – Хорошо тебе здесь, в моем замке? Куда лучше, чем в Антриме. Или в той… избушке.

Она молчала, шумно дыша. Не показывает страха, храбрится. Мне бы только выбраться…

– Вот к чему привело твое самоуправство, Ренн. Сам растоптал свое будущее, сам подвел себя к этой черте. Признаться, я считал тебя умнее Демейрара.

Я вскинул голову, услышав имя брата.

– Даже думал о том, что тебе надо было родиться законным наследником. Впрочем, для чего ты мне теперь? Предательства я не прощаю, – он презрительно дернул верхней губой. – Ты самое большое мое разочарование, негодное орудие, бездарность. Тебе досталась сила, которой ты недостоин, которая никогда тебе не покорится, я только зря тратил время. Но теперь у меня есть Ольд и она, – повел рукой в сторону Моны. – Одаренная искательница, которая откроет любые врата. Ты был прав лишь в одном, Реннейр. Пророчества часто лгут или трактуются неверно. Леймах был выжившим из ума шарлатаном, дал мне ложную надежду. Но больше я не стану никого слушать, я лорд. А ты привел мне настоящее сокровище.

– Я не стану вам помогать! – закричала Рамона, а он замахнулся и ударил ее по щеке так сильно, что голова мотнулась в сторону.

За каждую слезу ответит. За каждый упавший волосок.

За каждый.

Руки сжались в кулаки, и я кинулся вперед.

– Не тронь ее!

– Потише, Реннейр. Я еще не принял окончательного решения насчет твоей участи, каждое неосторожное слово играет против тебя.

– Если вы убьете его, я наложу на себя руки, – трясущимся от смеси гнева и страха голосом проговорила Рамона, сверля лорда взглядом.

Тот лишь усмехнулся.

– Если понадобится, я отрежу эти руки, и ты ничего не сможешь сделать.

– Но и вам не помогу…

Новая пощечина вырвала громкий вскрик, эхом отразившийся от каменных стен, а я снова дернул решетку. Где этот Дар, когда он так нужен? Неужели отец прав, и я никогда не смогу им управлять?

– Неужели ваших женщин не учат послушанию? Или ты так же глупа, как и он?

– Вы его совсем не знаете!

– Мона, – позвал я. – Ничего не говори.

Она всхлипнула и обмякла в руках стражей.

– А вы, я погляжу, неплохо спелись за моей спиной. Надеялся заделать ей сына? Надеялся, что он станет настоящим ребенком из пророчества, раз уж ты фальшивка? – новая жестокая усмешка сорвалась с губ. – Это зря. Впрочем… – он потер подбородок, раздумывая. – Еще не все потеряно. Она ведь Каменная жрица, а Демейрар чистокровный Инглинг, как и я.

Голос его звучал жутко в этой тишине. Меня трясло, как в лихорадке, стоило лишь представить, что они могут с ней сотворить.

Это Демейрар меня предал. Это все он. Выследил, паршивец.

Догадка была ослепительно яркой, как вспышка молнии. И болезненной. Верить не хотелось, и все же…

Если это на самом деле он, убью голыми руками.

– Сейчас мы тебя покинем, – отец взмахнул рукой, и стражи потащили упирающуюся Рамону прочь. – Только вот не знаю, выйдешь ли отсюда ты.

Реннейр

Мое заточение продолжалось. Я потерял счет времени: сюда не попадало света, я не понимал, когда день сменяет ночь. Кормили меня жидкой кашей с хлебом и приносили напиться воды. Кажется, отец решил приберечь меня для того, чтобы дать последний шанс либо казнить прилюдно – для устрашения.

Но близость смерти не тревожила так, как судьба Рамоны. Я садился на грязный пол, закрывал глаза и раз за разом пытался использовать Дар, но камни здесь были мертвыми и глухими, а ветер, стихия Отца Равнин, сюда не долетал. Прогоркший воздух темницы въелся в кожу и легкие.

Ребенок из пророчества… Просто насмешка. Что может быть ненадежней магии?

Лязгнула решетка.

– Насилу вырвался, – прошипел брат, тревожно оглядываясь. – Пригрозил стражнику, что я уволю его, как только стану лордом. И то он трясся, как заячий хвост, потому что отец не велел никого к тебе пускать.

Я медленно поднялся.

Голубые глаза смотрели честно и прямо.

Лицемер.

– Как же так вышло, Ренн? Почему ты оказался за решеткой? Отец сказал, ты его предал.

– Он не соврал, – мрачно усмехнулся и стиснул пальцами прутья. – Ну а что же ты, Дем? Ты поддерживаешь его во всем?

Брат на мгновение опустил взгляд, а когда снова поднял, в нем светилось упрямство.

– Признаться, я поддерживаю не все его методы.

– Молчи, я понял, – отмахнулся и, опустив веки, коснулся лбом решетки. А потом схватил его за горло.

Брат захрипел и забился, как пойманный птенец.

– Я могу свернуть тебе шею, сволочь. Говори, это ты выследил нас? Ты похитил Мону? И не смей мне лгать.

Гнев клокотал в жилах, как расплавленный металл. Ничего не стоило придушить Демейрара и избавить мир от завистливого слизняка. Он вцепился в запястье скрюченными пальцами.

– Н-нет… н-не я… – просипел, хватая воздух посиневшими губами. – П-послушай…

Насладившись его беспомощностью и унижением, я разжал пальцы. И ощутил, что сейчас почти ничем не отличаюсь от отца. Это открытие было неприятным.

Демейрар кашлял долго, по гладко выбритым щекам текли слезы. Наконец, он бросил на меня полный обиды и непонимания взгляд и заговорил:

– Я не предавал тебя! Я вообще не знал, где ты!

– Тогда кто?

– Понятия не имею. Кто-то из людей отца.

Гнев немного поутих, и я стал мыслить здраво. Может, я все-таки ошибся? Ладно, сделаю вид, что поверил.

– Я не такая неблагодарная тварь, какой ты меня считаешь. Ты спас меня, когда мог просто закрыть на все глаза. Я буду помнить это всю жизнь.

– Когда отец уходит в горы? – прервал я его излияния.

– Завтра.

Плохо. Очень плохо.

– Ты с ним заодно?

Дем кашлянул и отвел взгляд.

– Ренн, пойми, я не стану идти против него.

– Боишься отлучения от лордского престола?

Брат проигнорировал вопрос.

– Раньше я тебя почти ненавидел, презирал, но втайне хотел быть тебе настоящим братом. А еще я тебе завидовал.

– Ты? Мне? – я усмехнулся, настолько абсурдно звучало признание.

Демейрар кивнул.

– Отец называл меня библиотечной крысой, говорил, что я никогда не буду таким же сильным, как ты, а я сходил с ума от ревности и обиды, но в глубине души понимал, что он прав. А потом ты спас меня, – он пожал плечами, будто до сих пор не мог в это поверить. – Ты протянул руку мне, а я – протяну тебе.

С этими словами Дем откинул полу плаща, и я увидел меч. Отдаст мне свой? Да неужели? Один из главных заветов – никому не давать своего оружия, потому что меч – продолжение руки, друг и товарищ. Но с еще большим удивлением я наблюдал, как Дем извлекает из ножен…

Не свой клинок, а мой.

– Маскировка, – братец усмехнулся. – Стащил из оружейной. Ключей от темницы у меня нет, отец с ними не расстается, поэтому меч – это все, чем я могу тебе помочь. Воину без меча никуда, правда?

Я быстро сунул оружие под худой матрас. Более надежного места, к сожалению, не наблюдалось.

– Спасибо, – пожал протянутую руку. – Если я умру, поклянись, что защитишь Рамону и не причинишь ей зла.

– Клянусь, – ответил тот коротко, а я понял, что он сдержит слово. – Отец очень торопится, хочет успеть до холодов и ледяных ливней. И пока слухи не просочились в горы. Он планирует ударить неожиданно. Ольд начертал на карте планы святилищ искателей, если будут разрушены алтарные камни, защита Антрима падет, и он станет видимым и доступным. Жрица должна им в этом помочь.

А если откажется, ее заставят. Или убьют.

– Лучше бы тебе не ходить туда, Демейрар. Дети гор не такие дураки, какими порой кажутся. Послушай моего совета. Вряд ли талисманы из лафарита вам помогут.

Он упрямо мотнул головой.

– Я дал слово. Я должен доказать ему, что тоже чего-то стою.

– Это путь в никуда, Дем. Он тебя сломает. Если дети гор не убьют.

Вместо ответа брат промолчал, только взгляд заледенел. Лорд Брейгар гнобил младшего сына не меньше, чем меня, но тот все равно жаждал его признания и одобрения. И боялся идти против.

Демейрар нервно оглянулся. Наше время истекало.

– Надеюсь, эта встреча не последняя. В тебе есть Дар искателя, твоя мать была одной из них. Камень тебе поможет. И меч. Если верить пророчеству, ты – тот самый. Так докажи, что все было не зря. Докажи отцу, что зря он в тебе сомневался.

– Если я что-то докажу, то только себе, а не этому человеку.

Я проводил брата взглядом. Он ушел, и коридор наполнила зловещая тишина.

Хоть меч теперь при мне. Это вселяет надежду.

Рамона

В зале гулял сквозняк, заставляя ежиться и зябко поводить плечами. Пахло вином, мужским потом и опасностью. Солнце давно уже село, огонь в камине и свечи не давали достаточно света. Тени на стенах лежали изломанными линиями.

На карте с потрепанными краями Ольд раскрыл все тайные святилища Матери Гор. Бывший старейшина стоял передо мной – лицо бледное, губы упрямо сжаты. В глаза не смотрел.

– Почему вы пошли на это? – спросила я шепотом, но он сделал вид, что не расслышал.

Горькое разочарование накрыло удушливой волной. Искатели поступили с ним жестоко, но разве месть сгладит обиду? Будет ли он счастлив, если тех, кого он знал и любил, уничтожит или покорит равнинный лорд, а Антрим разнесут по камешкам?

Если бы можно было повернуть время вспять, помогла ли я Ольду снова? Не знаю. Ответить на этот вопрос мешало воспоминание о ребенке, которого украли из семьи. Доброта и наивность вышли мне боком. Вот так и черствеют!

Возненавидела ли я Ольда? Вряд ли. Скорее, стала презирать.

– Ты должна знать, как разрушить святилище вместе с алтарным камнем, – раздался голос из-за спины. – У Ледары это однажды получилось, она устроила обвал, чтобы имитировать свою смерть.

Лорд ходил вокруг коршуном, а я ощущала себя цыпленком, но держалась, стараясь думать только о Ренне. Ему сейчас хуже, чем мне. Что с ним делают в том подземелье? Пытают? Морят голодом? Может, он слег с лихорадкой?

Я зажмурилась, чтобы прогнать встающие перед глазами картины.

– Такие знания доступны жрицам, – проговорил Ольд безжизненно. – Еще она может создавать врата, чтобы быстро перемещаться из одного места в другое.

Предатель!

Я сжала кулаки.

Молчание затягивалось. Тишину нарушали только шаги, сапоги с железными набойками отсчитывали: «Тук. Тук. Тук».

– Ты не похожа на слабоумную, – лорд Брейгар остановился так близко, что захотелось отшатнуться, но я заставила себя стоять ровно.

Такие, как он, питаются чужим страхом. Ни за что не дам ему насладиться моим! Меня трясло внутри, колени слабели. Несмотря на холод, вдоль позвоночника медленно сползла капля пота.

– Я ведь говорил, если не выполнишь приказ, я убью его у тебя на глазах. А потом и тебя, жрица. Умирать не всегда приятно, а ты еще слишком молода. Хочется насладиться жизнью, верно?

На меня в упор смотрели синие глаза – глаза Ренна. Только выражение их было другим: из зрачков лорда будто бы сочилась тьма.

Он сжал двумя пальцами мой подбородок, повертел голову из стороны в сторону, оценивая.

– Я ответила на ваш вопрос в прошлый раз.

Брезгливо мотнула головой, стряхивая чужие пальцы. Лорд усмехнулся и, обойдя кругом стол, опустился в кресло. Пригубил вина, а потом…

Смял пальцами серебряный кубок и швырнул о стену. Я вздрогнула, сердце забилось быстрей.

Матерь Гор, хоть я и была ужасной и непокорной дочерью, помоги! Молю.

– Что же ты хочешь, горная сучка? – процедил, играя желваками. – Чтобы я так же свернул твою шею?! Или тебе нужны деньги, власть, почет? Хочешь, тебе будут считать героиней Арнерии?

Он понял, что угрозами меня не взять, решил купить. Что ж, пусть попробует.

– Когда все закончится, я женю на тебе своего младшего сына, он мой наследник. Будешь ходить в шелках и бархате… Спать на перине и объедаться сладостями. Балы, прогулки, карнавалы…

– Отпустите нас. И больше никогда не трогайте, – прервала я его лживые обещания. Перед глазами вставали расписываемые лордом картины, и становилось тошно. Я никогда на это не пойду.

Он смотрел не мигая.

– Отпустить?

Я кивнула.

– Ты готова выполнить свою часть уговора за то, что я отправлю тебя и своего бастарда на все четыре стороны? – бровь издевательски изогнулась.

– Да. Я сделаю, что вы просите.

Ну вот. Обратного пути нет. Только вперед.

Реннейр

Я не помнил, когда спал. Не помнил, когда ел. Время растянулось серым полотном без конца и начала. Наверное, так и сходят с ума.

Обо мне как будто забыли, и это играло на руку. До темноты в глазах я пытался призвать Дар, рассекая воздух лезвием клинка и с каждым разом убеждаясь, что оставили меня не только люди, но и боги. Уходила вера, о которой твердили Рамона и старик Леймах.

Только мысль о моей жрице не давала упасть в пучину безумия.

Иногда, падая без сил, я представлял себе, что мы будем делать, когда все закончится. Эти горько-сладкие мечты прорывались из закоулков сознания против воли. Я видел зеленую долину, голубую ленту реки и то ли дом, то ли храм. Моя Мона с распущенными волосами сидит на скамье, причесывая длинные огненные волосы. Пряди переливаются золотом в лучах солнца, а подол изумрудного платья колышет ветер.

Еще я представлял, какими будут наши дети. Я хотел мальчика и девочку. Большая дружная семья – то, чего мне всегда не хватало. За эту семью я буду драться до последней капли крови. И для того, чтобы мои безумные мечты воплотились в реальность, я должен подниматься, даже если нет сил, даже если умирает вера.

В конце коридора заскрежетал замок, и я сунул меч под матрас. Не было сомнений, что пожаловали именно ко мне, в этой секции я был единственным заключенным. Может, снова привели Рамону, чтобы научить бастарда послушанию? Но по шагам понял – это кое-кто другой.

Вихрь самых разных чувств взметнулся в душе, и я приблизился к решетке, за которой меня закрыли, как пса.

– Зачем явился? – спросил и удивился тому, как хрипло и чуждо звучит собственный голос. Привык к мертвой тишине подземелья.

– Напоить стражников оказалось просто. Эти дурни спят, и путь свободен. Ты знал, что лорд не велел никого к тебе пускать? Он тебя боится.

Передо мной стоял заклятый друг. У меня было время подумать, и в один момент сошлись все части мозаики. Почему я был настолько слеп?

– Ва-арди… – из горла вырвался рык, и я стиснул прутья, пытаясь их раздвинуть, чтобы дотянуться до глотки.

Северянин глядел нагло и прямо, без капли страха. В глазах не было ничего человеческого, только алчность и жажда наживы. Он наклонил голову набок и произнес:

– Я пришел проститься. Скоро меня здесь не будет. Впрочем, как и тебя.

– Не знал, что ты настолько сентиментален, – голос дрожал от едва сдерживаемой злости, но я не хотел показывать, насколько меня ранило его предательство.

Несколько мгновений северянин молчал. Задумчиво жевал губу.

– У тебя было всё, Звереныш, – заключил с легким сожалением. – Ты мог занять место отца, стоило только захотеть.

– Поэтому ты притворялся моим другом? Надеялся, что рано или поздно это случится, и ты окажешься в милости нового правителя?

Перед глазами потемнело от ярости. Двуличная северная тварь.

– Я бы на твоем месте использовал шанс. Сверг отца, убил брата. Воины бы за тобой пошли, – внезапно Варди качнулся вперед, взгляд вспыхнул по-волчьи. – Но Зверь стал домашним псом, размяк и поглупел от любви. Прилип к юбке, как репей.

Варди всегда был прямолинеен. Говорил, что думал, и никогда не стеснялся.

– Знаешь, что я сделаю, когда выберусь отсюда? – процедил я и объяснил в самых красочных выражениях, что его ожидает.

С каждым словом лицо бывшего друга мрачнело все сильней. Он отступил от решетки еще на шаг.

– И после всего ты не побоялся прийти сюда? Ты выследил меня еще в тот день, когда я очнулся после ранения, – я скривился. Даже глядеть на него было гадко. Казалось, что я измазался в болотной жиже. – У тебя хватило совести напасть на беззащитную девушку, пока меня не было. Нарочно ведь дождался, зная, что со мной тебе не совладать.

– Я не такой дурак, как ты, Ренн! – перебил северянин, вспыхнув. – Я не страдаю болезнями под названием честь и совесть. Все делаю так, как нужно мне.

Я запрокинул голову и расхохотался. Хохотал до тех пор, пока в груди не кончился воздух, а легкие не загорелись огнем.

– Так это ты снял с мертвецов весь лафарит, который только смог найти! И ты доставил его лорду в обход меня. А ведь говорил, что никому лизать пятки не станешь. Но деньги не пахнут, так?

Варди молчал, только ноздри раздувались от тяжелого дыхания. Потом заговорил:

– Во мне течет кровь детей Льда, но у меня нет Дара. Его меня лишили за убийство сородича. Лишили и изгнали. Я сразу узнал лафарит в медальонах Красных Топоров. Они достали его на Севере, в крае вечной мерзлоты.

– Так вот почему ты провел столько времени в Волчьей Пустоши! Ждал, пока жрецы изготовят новые амулеты.

Еще одна загадка нашла ответ. Недаром в тот день показалось, что Варди лгал, и если бы я не был занят мыслями о Рамоне, если бы потянул за нить, то размотал бы клубок гораздо раньше. Стольких ошибок удалось избежать, убей я его сразу.

– Как долго ты соображал, Звереныш, – усмехнулся он криво. – Твоя доверчивость сыграла злую шутку.

– И что теперь ты будешь делать, Варди?

Как хотелось стереть эту ухмылку! Чтобы зубы посыпались на пол. Показалось, что металл тюремной решетки одобрительно загудел.

– В Антриме много ценных амулетов и артефактов, хватит на всех. Я возьму свою долю и заплачу на родине виру. Не стану ждать, пока твой скупой отец даст мне достаточно жалованья. Меня простят и вернут Дар, ведь работа искателей очень ценна.

– Даже странно, что такой перебежчик, как ты, так привязан к родине, – теперь настало мое время усмехаться. Он и правда был смешон. Жалок. Вызывал не только злость, но и презрение. – Твое место там, где слаще кормят. Если бы у тебя была мать, ты бы продал ее за кошель серебра.

Варди шумно выдохнул, и по лицу пробежала судорога.

– Мне стало невыносимо здесь. Кровь тянет туда, от боли рвутся жилы, а во снах я вижу фьорды и северный огонь – это зов Севера, – признался заклятый друг. – Но если появлюсь там без огромного откупа, то мне не жить. Ты не поймешь меня, Звереныш. Никогда.

– Конечно, куда мне. Я ведь никогда не бил со спины, – и зло усмехнулся.

Забывшись, Варди подошел ближе. Воротник куртки распахнулся, а там…

На серебряной цепочке амулет с авентином – подарок Рамоны.

– Ты присвоил чужое.

Я чуть не вынес решетку – так сильно рванулся вперед. Ухватил синий кристалл и дернул на себя что было сил. Цепочка лопнула, и самоцвет остался у меня в кулаке. Варди отскочил назад, точно волк, и осклабился:

– Теперь я узнаю тебя, Зверь-из-Ущелья! Стой я поближе, ты вырвал бы мне кадык, не задумываясь.

– Твое счастье, что я в клетке. Но мы еще увидимся, Варди, – произнес с мрачной злобой, чувствуя, как в ладони нагревается авентин.

Такой амулет женщины искателей дарят своим мужчинам. Своим единственным, наполняя любовью. И тот дарит защиту.

– Клянусь, я выйду на свободу. К этому времени тебе лучше быть как можно дальше, потому что я откопаю тебя даже из-под земли. Даже в краю снега и льда.

– Твоя девка была очень сладкой. Как свежий мед, – не вняв угрозе, мерзавец издевательски облизнулся. Цепочка оставила алый след на его коже. Жаль, что больше навредить я ему не смог. – Но если ты все-таки выживешь, рад буду встретиться с тобой в бою.

И удалился, забрав факел.

Рамона

Ночью выпал первый снег.

Холодный ветер бил в лицо и раздувал плащ, пробирался ледяными щупальцами под платье и кусал за лодыжки, как одичалый пес. К горам меня привезли в повозке. Я невесело хмыкнула и подумала: «Как королеву».

Только у этой королевы запястья были скованы цепями.

«Чтобы не брыкалась», – пояснил лорд Брейгар.

Правитель Лестры был полностью готов к воплощению своего плана. А у меня есть лишь призрачный шанс на удачу. Внешне я пыталась храбриться, но внутри все заледенело от страха.

Мысленно я призывала образ Ренна и велела себе держаться. Он не одобрит, если я расклеюсь и сыграю по правилам лорда, сам ведь ни за что не сдастся. Неосознанно я вскидывала голову, ожидая, что вот-вот появится сияющий портал, а внутренний голос твердил, что я уже большая девочка, пора рассчитывать только на себя.

Впереди показалось святилище у Извилистой. Помню, именно отсюда я впервые спустилась на равнину, только в тот день ярко светило солнце, а воздух полнился ароматом летних трав. Кажется, это происходило в другой жизни и не со мной.

– Выходи, приехали!

Меня сграбастали грубые руки стражника, вытащили из повозки и поставили на землю. В окружении этих рослых, закованных в броню людей, я чувствовала себя маленькой и слабой. Сколько их здесь? Казалось, великое множество. Лорд хорошо подготовился, даже использовал лафаритовые талисманы, чтобы скрыть присутствие своих солдат от магии искателей. Я слышала краем уха, что и к другим храмам отправили солдат.

Краем глаза увидела мастера Ольда. Почувствовав мой взгляд, старейшина отвернулся, как будто ему стало стыдно.

Кто-то взял меня под руку. Я подняла голову и увидела младшего брата Ренна. Светлые кудри невозможно было не узнать, я помнила, как лечила его ногу. Именно ему лорд прочил меня в жены при нашем разговоре. При первой встрече он показался мне совсем юношей, слишком холеным и слабым. Но теперь его взгляд горел решимостью.

Как же его звали? Кажется, Демейрар. Ренн немного о нем рассказывал.

– Я не причиню тебе зла, – наклонившись, шепнул в ухо.

Я уставилась на него удивленно, а в следующий миг увидела перед собой лорда.

Он приблизился ко мне – такой высокий! И глянул, как коршун на цыпленка. Я старалась не думать о его сходстве с Ренном, но оно против воли бросалось в глаза.

– Помнишь о своем обещании?

Голос проморозил до костей. Сглотнув стоящий в горле ком, я кивнула.

– Вот и славно. Демейрар, следи за ней. Чтобы ни одного лишнего жеста.

Отвернулся и стал раздавать команды воинам. А я на несколько мгновений зажмурилась, собирая смелость в кулак. Получится ли исполнить задуманное? Или попытка будет стоить мне жизни?

В святилище я заходила на негнущихся ногах. Шла еле-еле и, если бы меня не держал Демейрар, упала бы точно. На помощь пришел образ матери – не богини, а моей настоящей мамы, и на душе стало чуточку теплей. Уверена, она бы не осудила меня за мой выбор и, будь сейчас жива, все могло сложиться по-другому.

Всегда, когда я заходила в это место, на стенах и потолке зажигались крошечные огоньки цинний и начинали светиться вросшие в камень кристаллы. Сейчас тут было темно, как в склепе, – горы чувствовали опасность, несмотря на маскирующие амулеты лестрийцев.

Солдаты зажгли факелы, и мутный свет озарил пещеру. Чужие взгляды пронзали клинками, от волнения зуб на зуб не попадал. Напряжение было таким осязаемым, что его можно было черпать ладонями.

– Ты знаешь, что делать, жрица. Если вздумаешь дурить, твой ненаглядный умрет. Страже отдан приказ убить его, если со мной и солдатами что-то случится, – зловеще произнес лорд Брейгар.

Нет, не дам ему себя запугать. Ренн бы не испугался, я буду такой же смелой.

– Все будет так, как вы хотите, – произнесла и одна направилась к алтарному камню.

Он был абсолютно черным, но, почувствовав мое приближение, зажегся алыми искрами. Они теплились в самой глубине, как светляки. Я давно не делилась с каменным древом своей жизнью и Даром, оно проголодалось. Едва различимый шепот камней наполнил пещеру.

Огладив ладонями шершавые бока, я опустилась на колени, как делала сотни и сотни раз. Каждое движение, каждое слово были заученными, но сегодня все по-другому.

Я не знала слов этой молитвы, они сами рождались и шли от сердца. Сложив руки на груди, шептала заветные слова, чувствуя, как Дар переполняет тело, рвется из кончиков пальцев. Вся моя кожа горела – эта первозданная сила была больше и сильнее меня. Я не видела холодных стен и вооруженных людей, набившихся под темные своды, я осталась наедине с собой и Матерью Гор. И слышала, как глубоко под землей бьется каменное сердце.

Тук-тук… тук-тук…

Спустя несколько мгновений поняла, что звук мне не чудится, он реален. Распахнув веки, я вгляделась в глубины алтарного камня, внутри которого уже вились огненные змеи. Они тянулись ко мне, как к самому яркому и сильному источнику. Стук повторился, и с поверхности откололся маленький кусочек – из трещинки показался росток с черным, блестящим, как обсидиан, стеблем.

Росток поднялся вверх на локоть – на конце его дрожал карминовый бутон. Лепестки начали медленно раскрываться, выпуская нежные золотые лучи.

Что это? Я ничего не понимала. Только и могла, что недоуменно хлопать ресницами.

И все же он казался таким знакомым! Когда оцепенение спало, я поняла – передо мной мак. Как будто его выточил самый умелый мастер, сохранив тончайшие прожилки и крошечные волоски на стебле. Даже прозрачные капли росы, казалось, сейчас упадут вниз.

Я вспомнила свой сон, в нем было столько цветов… И маки. Целое море. Символы перерождения, сплетения жизни и смерти. Он был послан не просто так, боги все знали наперед.

По святилищу пронесся тревожный шепоток:

– Что она делает?

– Это магия искателей…

Алтарь, часть каменного древа, зацвел. А в сердцевине цветка, где сходились лепестки, покоился золотой самородок.

– Что ты делаешь?! – грянул голос лорда, и я вздрогнула. – Ты должна разрушить все алтари! И впустить нас в Антрим!

Подхватив юбку, я вскочила и забежала за алтарь, неосознанно ища защиты. Руки все еще были скованы кандалами, и я не знала, что делать, куда деться от солдат, которые вдруг ощетинились мечами. Они ждали сигнала господина, чтобы броситься на меня всей сворой.

– Постойте, дайте ей закончить, – спокойно произнес Демейрар.

А пол пещеры содрогнулся, вырвав несколько вскриков. Тонкая паутинка поползла по камням.

– Сейчас здесь все рухнет! – закричал кто-то, но лорд оборвал панику жестким приказом:

– Стоять!

Но разве он мог остановить стихию? Из всех щелей, раздвигая валуны, стали подниматься тонкие змейки побегов. Цветы распускались даже на потолке, озаряя мрачную пещеру светом, наполняя ее дурманным сладковатым запахом. Ворвавшийся в святилище ветер принес хлопья снега, качнул дивные маки – из сердцевин их посыпалось золото.

Один из воинов осторожно приблизился и поднял кусочек металла.

– Золото, – произнес потрясенно. – Настоящее!

Его примеру последовали еще двое, а потом еще. Забыв о своем господине, у которого лицо перекосило от ярости, а рот немо открывался и закрывался, они ползали по полу и гребли ладонями желтые кусочки.

– Что вы делаете! – совсем не царственно завопил лорд Брейгар. – Ополоумели?! Это колдовство! Держите девчонку, она нас обманула!

И указал на меня пальцем. Один солдат метнулся было вперед, но жадный взгляд выхватил на полу очередной самородок и, отбросив меч, лестриец упал перед ним на колени.

Я смотрела на все это безумие, думая, что сама начала сходить с ума. До меня добрался Демейрар, схватил в охапку и потащил прочь. Я совсем потерялась среди этой кутерьмы, в ушах звенели крики лорда, он обещал вздернуть всех, если они тотчас не прекратят, но воины были одурманены.

– Там стало опасно. Я обещал брату, что защищу тебя! – Демейрар пытался перекричать свист ветра, и мне в ладонь легло что-то холодное и тяжелое.

Ключ от оков.

Мы выскочили из пещеры. Снаружи выла метель, хлопья снега летели в глаза – виданное ли дело, такая пурга в конце осени! Небо стало угрюмо-серым, будто вот-вот наступит ночь. Но, пробиваясь из-под снега, вверх упрямо тянули побеги каменные маки. Они заполонили площадку перед нами, на склонах гор тоже алели тонкие каменные лепестки.

Сколько их здесь?!

Кто-то одумался и выскочил из святилища – это были несколько солдат и среди них равнинный лорд. Раздался крик, а в следующий миг внутри горы что-то зарокотало, и святилище Матери Гор поглотило чужаков. Вход завалило грудой камней, придавило ногу застывшего рядом воина, дикий вопль на мгновение перебил свист пурги.

– Что ты наделала, ведьма?! – сжимая в руке клинок, в мою сторону ринулся отец Ренна. Лицо искривлено от ярости, в глазах настоящий пожар.

Промелькнула отчетливая мысль – вот так и выглядит смерть. Неотвратимая, стремительная. Отчаянье вместе с хмельным весельем ударило в голову, и я нервно расхохоталась. Дар бесновался в груди, рвался из каждой поры.

– Все, как вы и хотели! Я разрушила алтарь!!

Да, получилось немного не то, что я задумывала, но тоже неплохо.

– Взять ее! Чего вы стоите?! – скомандовал он выжившим и вперился взглядом в младшего сына, замершего у моего плеча. – Ты тоже поддался чарам этой ведьмы? Скрути ее, пока она всех нас не убила!

Бесстрашный лорд Брейгар боялся ко мне приблизиться. Он выглядел жалко в своей беспомощной злости.

– Трусливые свиньи! Я спущу с вас шкуры на потеху толпе!

Угроза возымела действие, и солдаты зашевелились. Их было семеро, все они сначала медленно, а потом быстрей и быстрей двинулись на меня. Я не могла прорваться мимо них к скале, чтобы создать врата и убежать – воины загородили проход живой стеной. Да и вряд ли успею, раньше меня настигнет чей-то меч.

Рывком обернулась к Демейрару. Наши взгляды встретились, и я увидела в его глазах жестокую внутреннюю борьбу. Он не мог ослушаться отца и господина, но и не мог нарушить данную Ренну клятву.

Если сыновний долг победит, меня не спасет ничто.

Реннейр

Где-то в углу капала вода. Этот звук напоминал, что я еще жив и не сошел с ума.

У меня было время подумать как над словами Варди, так и над словами Дема. Надо же, на помощь пришел тот, от кого я этого не ждал, а товарищ, которому я не раз доверял прикрывать спину, оказался предателем. Ярость уступила место холодной решимости. Я выберусь отсюда, даже если придется развалить весь замок. И каждый, кто причинил Моне хоть малейший вред, заплатит сполна.

Погрузившись в состояние, похожее на транс, я раскачивал амулет с авентином за цепочку. Это приносило успокоение. Долгое время я видел лишь его очертания – в моем склепе было слишком темно, но вдруг перед глазами мелькнула одна голубая искорка, вторая…

Я даже заморгал, думая, что зрение подводит. Но мигание никуда не исчезло, наоборот, стало ярче.

«Рамона…» – подумал, и в груди защемило от нежности и горечи. Даже здесь она со мной, а я…

Развернувшись, впечатал кулак в стену, сдирая кожу.

Я все еще ничем не могу ей помочь!

Отдышавшись, коснулся лбом холодной стены. Эти камни когда-то были частью гор, но сейчас они мертвы и немы. Если во мне есть Дар искателя, то, раздери меня все чудища Бездны, он должен откликнуться, должен! Иначе зачем это все?

Перед мысленным взором стояло лицо Рамоны, в амулете ощущалась ее частица – легкая, как дыхание. Я представлял, как между нами натягиваются невидимые волокна, проходят через стены, свиваются в клубок – не разрубить.

Я должен быть с ней!

Когда-то я гнал от себя это чувство и саму мысль сделать жрицу своей, а теперь не мыслил без нее жизни. Она уже принадлежит мне, а я – ей. Безраздельно.

Рука сама потянулась вверх. Сжимая самоцвет до боли в пальцах, я повел им по стене, вкладывая в него всю свою боль, злость и отчаянное желание спасти Мону. Твердый кристалл царапал серый камень – так сильно я давил. Представлял, что авентин – это нож, вспарывающий переходы между мирами. Символ нашей любви, который должен привести нас друг к другу.

Сначала не происходило ничего, а потом…

По каменной кладке потянулся ярко-синий мерцающий след. От удивления даже дух захватило, а рука с зажатым амулетом продолжала движение, как будто ей управлял кто-то свыше. Полоса ширилась, рассекая камень. От нее во все стороны, как ручейки, расползались трещины. Свет бил из них, слепя глаза и делая мрачную стену тюремной камеры похожей на карту, пронизанную венами рек.

Когда я смог пошевелиться и отступить на шаг, авентин осыпался пылью. А портал начал жить своей жизнью – стена рушилась, каменная крошка с шумом падала на пол, уступая место неотмирному голубому свечению.

Отшвырнув матрас прочь, я вытащил меч и, набрав в легкие побольше воздуха, бросился в портал.

Перехватило дух, и несколько мгновений я не мог сделать вдох, ничего не видел и не слышал, а потом в лицо ударил колючий ветер. Звуки и запахи обрушились резко, схлопнув мир до одного белого пятна. А после я моргнул и увидел заснеженные склоны, усыпанные алыми… цветами?

Но удивляться не было времени – совсем рядом застыла кучка вооруженных солдат, мое внезапное появление знатно их ошарашило. Они даже назад отпрянули, но тут знакомый голос прогремел:

– Как ты здесь очутился?!

Я повернул голову на крик. Липкий снег застилал глаза, обжигал кожу, но затрясло меня вовсе не от холода.

Что, отец, не ждал? Думал, раз запер в клетке, так зверь будет сидеть спокойно, не пытаясь перегрызть прутья?

– К вашим услугам, мой лорд! – издевательски поклонился, а в следующий миг меня дернуло обернуться…

Ветер трепал тонкий плащ и развевал рыжие волосы. Она была похожа на хрупкий росток, непонятно каким образом пробившийся из-под снега. За спиной ее замер Демейрар, ошарашенно глядя на меня. Один миг и Мона сорвалась с места.

– Взять его! Взять! – орал отец, брызжа слюной.

Я отбил первый удар, отшвырнул солдата прочь, другого ударил в грудь навершием меча. Цепи мешали двигаться, а переход выжал остатки сил, создать новый портал не смогу.

– Врата! – бросил Рамоне через плечо.

Моя умница бросилась к скале, а я прикрыл ей спину.

Они пытались подобраться ко мне – те, кого я знал когда-то. На лицах страх и неуверенность, а у кого-то – жажда поквитаться с выскочкой-бастардом и предателем.

Даже если меня обезоружат, я успею придушить цепью хотя бы одного. За это время Рамона должна убежать.

Удар. Лязг стали.

– Взять его живым! – взбешенный крик лорда. – Живым!

Вспомнив о смелости, отец двинулся на меня. Ветер взвыл с новой силой, повалил град.

Или не град, а куски металла, падающие с небес. Словно кто-то открыл сундук и сыпал на землю груды золота вместе с белыми хлопьями. Люди замерли, ахнув. Один рухнул на колени и стал совать за пазуху добычу, совершенно утратив рассудок.

Так вот, что могло случиться с лестрийцами два столетия назад! Они точно так же обезумели перед тем, как броситься в Ущелье Забытых.

– Скорее, Ренн! – зазвенел отчаянный крик Моны, уже открывшей врата.

– Спасайся сама! – я свалил очередного противника и едва не пропустил еще одного, но на помощь пришел младший брат.

– Больше не мог оставаться в стороне, – пояснил с вымученной улыбкой.

Увидев, что его предал и второй сын, лорд Брейгар зарычал волком. Он сыпал проклятьями, но крики заглушал вой стихии. Золото сыпалось ему на голову, вынуждая закрыться плащом.

– Я рад, что ты…

Хотел сказать, что рад иметь такого брата. И жаль, что мы оба слишком поздно поняли цену родственных уз.

– Давай, иди, пока можно!

Времени не было. Дем толкнул меня в плечо и, больше не раздумывая, я со всех ног ринулся к Моне.

Спиной чувствовал – еще мгновение, и чей-то меч обязательно проткнет мне сердце. Рамона протянула руку, и мы влетели во врата. Скала приняла нас в свое темное чрево, камни сомкнулись над головой. Единственное, что я чувствовал – это как бешено колотится сердце, и как тонкие пальцы сжимают мои.

Мгновение – и мы на свободе.

– Ренн!

Если только что душил камень, то сейчас моя хрупкая девочка готова была раздавить меня в объятьях. Налетела ураганом, едва не свалив на землю – кстати, совершенно сухую, без снега.

– Ты снова успел! Снова пришел ко мне! Я так боялась, так ждала… – она ткнулась лицом мне в грудь и зарыдала.

Волна неописуемой нежности и облегчения накрыла с головой. Цела… С ней все в порядке…

Даже перед глазами потемнело, а из головы выветрились все мысли. Рассеянно гладя ее по спине и с остервенением вдыхая девичий запах, по которому успел безумно соскучиться, я пытался осмотреться.

Скалы взмывали вверх, оставляя лишь тонкую полоску серого неба над нами.

Это место казалось смутно знакомым.

Рамона

Сердце билось как одурелое. Казалось, еще немного, и выпрыгнет к нему на ладони маленькой птицей. За что мне такой подарок судьбы? Рядом с ним все испытания и беды отходили на второй план, растворялись в тумане.

Ренна послала мне судьба, это очевидно. И когда мы уже прошли такой путь, повернуть назад не получится. Надо пройти его до конца, чтобы узнать, что приготовили нам боги.

Приподняв лицо за подбородок, Ренн долго смотрел мне в глаза, и я растворялась в этом взгляде. Еле сдержалась, чтобы не дать волю слезам. Чувства рвались из меня, а Дар, наоборот, унялся и свернулся в груди.

Я сама потянулась к нему за поцелуем.

Мягкость родных губ, головокружительная сладость и немножко горечи. Даже если сегодня меня не станет, то я умру самой счастливой. А сейчас хочется напиться им, надышаться, отгородиться от всего мира.

– Ну-ну, милая моя, – произнес Ренн, вытирая мокрые дорожки со щек. Плотина все-таки не выдержала под напором слез, и перед глазами поплыло. – Успокойся. Теперь мы вместе. Тебя не обижали?

Я помотала головой и икнула. Тоже от переизбытка чувств. Не стоит говорить, как плохо мне было все эти дни. Ему все равно пришлось хуже.

– Что мы теперь будем делать? – я коснулась его груди сквозь рубашку и тихонько погладила.

В этом странном месте природа не сходила с ума, но все равно было холодно. С тоской я смотрела на осунувшееся лицо с отросшей щетиной, покрасневшие глаза, как будто он не спал много ночей.

Как ты еще держишься, Зверь-из-Ущелья? Где берешь силы?

На наших руках все еще были в оковы. Реннейр хмуро оглядел мои цепи, и в глазах вспыхнула злость.

– Ох, совсем забыла! – я достала из кармана плаща ключ. Сунула его туда с перепугу, и как только умудрилась на потерять?

Ренн сам справился с замком, а после отшвырнул кандалы прочь – железо обиженно звякнуло, врезавшись в камни, и свернулось металлической змеей на земле. Я потерла ноющую и покрасневшую кожу запястий.

– А как же ты?

Он качнул головой.

– Ключ не подходит. Но это сейчас не главное. Цепь достаточно длинная, чтобы я мог сражаться, а как с ней расправиться, решу потом.

И все же жаль, что железо всегда было для меня слишком холодным и неотзывчивым. Мужской металл, слишком жесткий и упрямый, чтобы я могла с ним справиться. Задумавшись, я не сразу поняла, что Ренн мне что-то говорит.

– Какой златопад ты там устроила, Мона. И разбудила что-то в недрах горы, – он посмотрел поверх моей головы.

Я обернулась, чтобы увидеть перед собой разверзнувшийся зев пещеры. В черноте что-то едва заметно алело, будто горел спрятанный светоч.

– Он привел сюда целое войско… – прошептала занемевшими губами. – И у них есть лафарит. Искатели… они ведь не ожидают нападения. Что, если у лорда Брейгара все-таки получится? Ведь я, сама того не желая, разрушила святилище. Эта волна могла коснуться и остальных.

Замороженная внезапным ужасом, я замерла. В Антриме остались все, кто мне дорог. Что ждет их теперь? Если защита падет, лестрийцы могут прорваться. Если умрут эти, следом придут другие, они не успокоятся, зная, что скальный город беззащитен. Какой наивной я была когда-то!

Но Ренн успокаивающе коснулся моего плеча и устало улыбнулся. А я отметила, как же ему идет улыбка – любая, даже такая. Видеть бы ее почаще.

– Не волнуйся, Мона. Я их предупредил.

– Предупредил? Когда?

От неожиданности я даже на месте подскочила. Когда он успел? Как? Неужели рискнул пробраться в Антрим после всего, что случилось?

Видя мое искреннее недоумение, Реннейр негромко рассмеялся и погладил по щеке. А мне показалось, что из-за туч выглянуло солнце.

– Когда ты мирно сопела в подушку, ночью я осваивал порталы и смог пройти в Антрим. Сам не ожидал, что получится. Скажу честно, твой отец не на шутку перепугался.

Я тут же представила эту картину, и меня пробрал нервный смех. Что отец успел себе вообразить, увидев Зверя-из-Ущелья с мечом наголо?

– Но с ним все в порядке. Я успел сообщить, что лорд готовит нападение, так что искатели могли что-то придумать, чтобы обезопасить себя и свои сокровища.

Колени ослабели – на этот раз от облегчения. Как мне повезло любить такого человека.

– Он спрашивал, что со мной?

– Я заверил его, что переживать не о чем. Ты под моей защитой.

Я бы еще долго стояла и миловалась, растекаясь лужицей в руках своего Зверя, но он решительно шагнул в сторону пещеры и повел меня за собой.

– Ты знаешь, это ведь и есть Ущелье Забытых.

– Так я и думала.

Но почему врата выбросили нас именно сюда? Матерь Гор вела нас в это место с определенной целью?

– Много лет назад я был здесь, когда меня толкнули в пропасть. Я долго искал дорогу в Лестру и проходил мимо это места, – он хмурил брови, вспоминая.

Мы шагали по сухим изломанным веткам, по стенам ущелья вились сухие лозы с редкими желтыми листьями. Я не слышала ни журчания ручьев, ни шепота камней, будто все притихло в ожидании чего-то жуткого. И, чем ближе подходили ко входу, тем муторней становилось на душе.

Я крепче вцепилась в запястье Реннейра, неосознанно ища у него защиты.

– Тогда оно спало, а сейчас пробудилось. Я чувствую… – он напрягся, пытаясь подобрать правильное слово. – Что-то. И это давит.

– Такой же свет исходит от алтарей из кровавых камней. И мне кажется, Ренн… – я выдержала паузу, пытаясь рассмотреть в темном зеве пещеры ответ. – Мне кажется, здесь находится ствол каменного древа.

Стоило нам войти, как на стенах пещеры вспыхнули алые кристаллы. Они гнездились группами и поодиночке – самых разных форм и размеров.

– Это кровавый камень, – заметила я шепотом, потому что говорить громко в этом месте не рискнула. Оно вселяло потусторонний трепет, казалось, в этом месте когда-то ступали боги, а сегодня мы рискнули войти без позволения.

Потолок уходил далеко вверх и терялся во мгле, у земли стелилась серая пелена тумана. Внутри пахло нагретыми камнями и палой листвой. Я не слышала ничего, кроме своего взволнованного дыхания, даже шаги скрадывала мрачная тишина.

– Подождешь снаружи? Я проверю, вдруг там опасно?

В знак протеста я крепче вцепилась Ренну в запястье. Покинуть его в такой момент? О, нет. Я не могла себе это позволить.

– Считаешь меня трусихой, Зверь-из-Ущелья? – спросила строго, глядя на него снизу вверх.

Тот лишь усмехнулся.

– Скорее, безрассудной пташкой. Но моей пташкой, – и ободряюще сжал ладонь. – Ты знаешь, что создать новый портал мне помог амулет с авентином?

Пока мы шли вперед, к манящему алому свечению, Ренн коротко рассказал о том, что случилось в темнице. А я слышала в голосе боль от предательства друга и незаданный вопрос.

– Нет, он меня не трогал. Просто здорово напугал. Здоровенный такой, страшный, – я поежилась от дурных воспоминаний. – А то, что кристалл помог тебе создать портал, говорит, что кровь искателей все стремительней в тебе пробуждается. Зря ты сомневался, скоро вообще… – и невольно затихла, потому что сама пока не знала, наступит ли для нас это «скоро».

Матерь Гор, если ты меня слышишь, помоги! Я ведь только-только обрела счастье.

Вскоре свет стал еще ярче, еще насыщенней, словно сквозь рубиновую пластину пропустили солнечный луч. Он уже обволакивал стены, дрожал вокруг нас, как знойное летнее марево. И тогда мы увидели нечто огромное, вросшее корнями и ветвями в скалу, уходящее вниз и вверх – будто на нем действительно держались все Западные скалы.

Это был ствол каменного древа. Сотни тысяч острых граней мерно переливались и блистали, рассыпая вокруг карминовые искры. Кора его была собрана из полированных осколков, в которых отражались мы с Ренном – перевернутые, растянутые, изломанные.

На ум пришли слова матушки Этеры: «Кровавый камень хранит воспоминания».

Интересно, что может показать нам древо? Ведь ему не одна сотня лет.

– Мона, не подходи близко, – предупредил Ренн, оттесняя меня назад и крепче сжимая рукоять меча.

Но я видела, как и его притягивает все ближе. Этой несокрушимой мощи невозможно противиться.

– Ты знаешь легенду? – начала я негромко, делая шаг вперед. – Каменное древо проросло из крови Матери Гор, а когда она полюбила, древо зацвело. Из цветов этих появился народ искателей. У нас есть скульптура младенца в сердцевине цветка.

Реннейр

Как зачарованный я тянулся к стволу, вглядываясь в мозаику наших отражений. Голос Рамоны звучал будто сквозь стену, зато голос древа становился все громче. Он был таким объемным, что вскоре заполнил собой все пространство и мысли.

А потом я начал различать в утробном гуле сотни других голосов. Меня окутали крики, смех, ругань, звон и вой. Наши отражения пошли рябью, покрылись туманом, но вскоре сквозь него начали проступать картины.

Я оказался затянут в тенета прошлого, как и в ту ночь, когда кровавый камень моей матери открыл воспоминания. Даже если я не хотел смотреть и слушать, они против воли забирались в голову, картины мелькали и мелькали, как взбесившаяся карусель.

Прошлое восставало из руин. Я пронесся сквозь столетья и увидел древние жертвенники, где искатели убивали чужаков с равнин, а после сбрасывали тела в Ущелье Забытых. Я видел извержения вулканов и небо, подернутое пепельной дымкой, гнев гор и каменное древо, раскинувшее под землей жадные ветви. Матерь Гор отдала ему последние силы и растворилась в нем, когда сердце разбила несчастная любовь.

С тех пор камни, корни и листья хотели снова ощутить себя живыми, хоть на миг прикоснуться к теплу человеческого тела и души, испить немного искрящегося Дара.

Я видел много святилищ разом: люди моего отца пришли туда, чтобы разорить их. Но с небес дождем сыпалось золото, солдаты рылись в снегу, набивая карманы. Это было безумие, всеобщее помешательство.

Я видел и отца: тот брел в метели, закрывая лицо и голову плащом от режущего ветра и слепящего снега, а впереди зияла пропасть.

И видел искателей: они выходили прямо из скал, сжимая в руках все оружие, которое только нашлось. Дети гор наплевали на свою мирную природу и покинули Антрим, чтобы покарать чужаков. Надвигалось кровавое пиршество, горы и камни чуяли кровь, которая скоро должна пролиться.

Но картина быстро сменилась. Золото, этот проклятый блестящий металл, на глазах изумленных солдат начал превращаться в глиняные черепки. Порывы ледяного ветра раскачивали алые маки, отрывая от них тонкие лепестки – они летели прочь, как стаи бабочек.

Все эти картины навалились на меня глыбой.

Потом кровавый камень показал мне последнюю жертву Ущелья – того, чье искаженное злобой лицо я не мог забыть. Друг, которого я не смог спасти много лет назад, вновь явился по мою душу.

«Это все из-за твоего отца!..» – бросил обвинение.

Я и правда был на суде – самом страшном, какой только может быть. Раз за разом оставался наедине со своей совестью и понимал, что никогда не смогу себе простить это слепое послушание.

Я всегда был верен отцу, я был дехеймом. Искал его признания и доверия. Закрывал глаза на его жестокость и жажду власти, надеясь, что тот оценит мою верность, и я смогу приблизиться к его сияющему величию.

Я убивал по его приказу, воевал, гнал мысли о том, что можно жить по-другому. Шел проторенной дорогой, а не своей собственной.

Никогда не прощу себе этого.

Не встреть я Мону, Дар бы не проснулся. Я бы не проснулся. Она – ключ ко всему.

Стоило мне это осознать, как по телу обжигающей волной понесся Дар, сосредотачиваясь в руках. Запястья налились тяжестью, жар стал невыносимым, а дальше…

Железные цепи со звоном осыпались к ногам. Я был свободен от оков.

– Ренн! Ренн!! – голос Рамоны вернул меня в реальность.

Рывком повернувшись, я встретил встревоженный взгляд и посмотрел туда, куда она указывала пальцем. На стене позади нас разгоралось багряное свечение, из стены вырастали пучки кристаллов – совсем как тогда, когда Мона создавала врата.

– Это матушка Этера, – произнесла она упавшим голосом.

Я усмехнулся, разминая запястья. Кожа была красной и шелушилась.

– Вот и старая змея подоспела. Как чуяла, – проговорил с предвкушением. – Пусть заходит. Давно хотел с ней побеседовать.

– А я не очень, – Мона нахмурилась и сжала губы. – Наша последняя встреча была не слишком радужной.

Из толщи камней вынырнула фигура, затянутая в ало-золотое платье. Этера, подобрав подол, шагнула вперед с грацией королевы и сразу нашла нас взглядом.

– Вот ты какой, ребенок из пророчества, – произнесла медленно, оглядывая меня с ног до головы. – Недаром, увидев тебя в первый раз, я почувствовала неладное.

Переведя взгляд на Мону, поджала губы, а потом натянуто улыбнулась.

– Здравствуй, мое беглое дитя.

– Зачем вы сюда явились? Рамону вам все равно не получить. Она под моей защитой.

Не хотелось слушать ядовитые речи. Я достаточно узнал о том, что собой представляет Верховная. Дорвавшаяся до власти, жадная – такая же, как мой отец. Свои пороки оба прикрывали заботой о других, но со временем их истинная природа начала вылезать из-под маски так, что уже не скроешь.

Рамона шумно выдохнула и коснулась моего локтя. Ничего, не бойся, девочка, я буду тебя защищать.

– Ты слишком похож на своего отца, – Верховная сделала еще пару шагов и замерла, бросила короткий взгляд на древо. – Но и черты Ледары я в тебе вижу.

Имя матери резануло слух.

– Вы знали ее?

Женщина помедлила, как будто размышляла, отвечать или нет, потом все-таки проговорила:

– Она была моей подругой, пока не предала наш народ. Глупая и наивная, упорхнула в лапы лестрийского кота.

С тем, что лорд Брейгар хищник, сложно было не согласиться. Но я не собирался становиться таким, как он.

Между нами повисло почти осязаемое напряжение. Этера протянула руку и коснулась острых граней древа – камни откликнулись. Заколыхалось алое марево, которым была наполнена пещера.

– Ты пробудила каменное древо, заставила его зацвести, – обратилась она к Моне уже мягче. – На такое была способна только Матерь Гор. Я была права в том, что твой Дар уникален.

– Поэтому так стремились меня присвоить? Интересно, вы знали, что во мне течет грязная кровь, как и в моем отце? – прозвенел голос Рамоны.

Она вышла из-за моего плеча и вперилась в жрицу упрямым взглядом.

– Не слушай ее, – велел я.

Алые блики падали на лицо женщины, придавая коже зловещий оттенок.

– Я догадывалась.

– Если так, то почему не спешили развенчать миф о том, что полукровки рождаются пустыми? Ведь и мы с отцом, и Орм, и дочка Ольда – прямое опровержение!

В голосе Рамоны звучал гнев. Я чувствовал, как она закипает. Поквитаться бы со жрицей прямо сейчас, но что-то сдерживало.

– Тогда бы воцарился хаос. Народы начали мешать кровь, и через несколько столетий искатели бы растворились в детях равнин, нас бы просто не осталось. Лестрийцы пришли бы в наши горы, захватили наши сокровища, запретили нашу веру. И все, чем мы дорожили тысячи лет, пошло прахом. Уже идет.

– Еще не поздно все исправить!

Мона упрямо сжала кулачки, но жрица и бровью не повела. Лишь произнесла негромко:

– Ты знала, что вызвать цветение могла только мать?

Рамона

Мы с Ренном переглянулись, оглушенные внезапной догадкой. А Верховная лишь усмехнулась и покачала головой.

– Что, неужели не знала? Ты носишь дитя, Рамона.

Сердце подскочило и замерло в горле. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, язык прилип к нёбу, а руки намертво вцепились в подол платья. И взгляд матушки Этеры, и интонация говорили о том, что она не лжет.

Но ведь мы… Неужели у нас получилось вот так, сразу?

Ренн выглядел пораженным не меньше. Смотрел на меня, широко распахнув глаза, а потом взгляд его медленно спустился на мой живот.

Нервная дрожь прошила от макушки до кончиков пальцев, и я едва не рассмеялась, но теплая ладонь легла на плечо, даря успокоение. А во взгляде просьба довериться и не паниковать.

– Я прочла об этом в старых трактатах, но прежде жрицы не становились матерями, поэтому древо цвело лишь один раз.

– Когда появились первые искатели, – выдохнула я, цепляясь за руку Ренна, как за последнюю соломинку.

Его присутствие согревало и не давало утратить сил. Новость выбила из колеи, но в то же время вознесла куда-то ввысь, и в голове теперь лопались мыльные пузыри, мешая связно мыслить.

– Но это другое цветение. Твой Дар запутал лестрийцев и защитил Антрим. Твое призвание – защищать.

– Люди равнин вернутся снова. Они будут мстить, а я не дам Рамоне рисковать собой каждый раз, – мрачно произнес Ренн.

– И не надо, – качнула головой матушка Этера, а потом ее взгляд зажегся. – Не надо каждый раз. Рамона может стать частью каменного древа, слиться с ним, как Матерь Гор, чтобы вечно охранять наш дом от чужаков.

И снова сердце сначала подскочило, а потом упало вниз, по венам потек холод. Это что же… Взгляд упал на пульсирующий, почти живой ствол древа. Я могу стать с ним единым целым? Моя магия это позволит?

В этот миг я почувствовала волну ярости, исходящую от Реннейра. Он шумно выдохнул и, сжав рукоять меча, сделал шаг вперед.

– Предлагаете ей пожертвовать собой? – произнес севшим от гнева голосом, так, что испугалась даже я. – Хотите нести добро чужими руками, как привыкли?

Мне казалось, еще мгновение, и он кинется на Верховную и порубит на куски.

– Не смей упрекать меня, Зверь-из-Ущелья, – бросила матушка, скривив губы и гордо задрав подбородок. – Моя ноша тяжела, тебе этого не понять. Ты ослеп, видишь только ее. Впрочем, что взять с лестрийца?

– Неужели этого мало? – Ренн указал в сторону ствола клинком. – Вы отдавали ему осколки чужих душ, поили кровью в прямом смысле слова. Это ваши ритуалы разбудили жажду древа. Какая подлость – вырывать у жриц части их душ, их память и чувства.

Кровавый камень успел показать мне заточенные в его чреве частицы моих сестер-жриц. Они метались внутри, как маленькие светлячки, не в силах найти выхода. Я вспомнила о том, как изменилась Инира после ритуала, и у меня закружилась голова и подкосились ноги.

Оно тоже хочет почувствовать себя живым…

– Рамона, подумай! Если ты это сделаешь, ритуалов больше не будет!

– Не слушай эту старую змею! – зарычал Ренн и бросился вперед, но матушка взмахнула рукой – ее окружил частокол из длинных и острых багровых пиков. Они взмыли из тверди в мгновение ока. Острые грани опасно поблескивали.

Реннейр замер перед преградой, тяжело дыша. Все его тело напряглось, как у зверя перед прыжком. Он метался, не зная, с какой стороны подступить.

– Ты не сможешь причинить мне вред, бастард. Магия камней тебе неподвластна, ты покусился на чужое, – раздался смешок. – Ребенок из пророчества, ну надо же!

А потом она посмотрела в мою сторону, и я услышала ее голос у себя в голове.

«Так что, Рамона? Что ты выберешь? Сиюминутную прихоть, блажь влюбленной девчонки или по-настоящему важную вещь?»

Не только сердце, но и время замедлило ход. Растянулось.

– А говорили, что любите меня, – произнесла я с горечью, не отрывая взгляда от лица Верховной.

Ей удалось зацепить меня, затронуть скрытое глубоко в душе. И на мгновение я заколебалась. На одной чаше весов лежало наше с Ренном счастье, ведь мы могли бы просто создать портал и уйти туда, где никто нас не знает, где никто не найдет.

На другой чаше лежала безопасность моего народа. Что, если матушка Этера права, и я смогу, пожертвовав собой, всегда защищать искателей? А древо утолит свой вечный голод, и моим сестрам больше не придется лишаться частиц души.

Быстрый взгляд на призывно мерцающий камень… На Ренна…

Я понимала, что это манипуляция с ее стороны, но не могла отделаться от мысли, что все, что сейчас происходит, не случайно. Тропа судьбы привела меня именно сюда.

– Я любила тебя, как могла бы любить родную дочь. Я всегда мечтала о дочери от любимого мужчины, и ты в каком-то смысле стала ей для меня. Я готова подарить тебе бессмертие, наша Матерь ждет тебя, – говорила она уверенно и ласково. – Что такое человеческая жизнь по сравнению с вечностью?

– Даже если это жизнь вместе с любимым?

– Любовь проходит.

– Замолчи! – Ренн со всей силы рубанул мечом по кристаллической преграде, и тот отскочил со звоном. – Мона, не смей слушать шипение этой гадины!

Я слышала ее, но не собиралась слушаться бездумно. Если сегодня я и приму судьбоносное решение, оно будет только моим.

Рука сама легла на живот. Там наше дитя, совсем еще крохотное. Я очень хочу, чтобы наш сын или дочь появились на свет и жили в новом мире без вражды. Наивные мечты… Но я такая, меня не исправить.

– Я всего лишь хотела уберечь тебя от глупостей и защитить Антрим, – произнесла матушка, все так же прячась в объятиях кристалла.

– А еще немного власти и влияния, правда? Это так греет душу – знать, что можно управлять людьми, как марионетками. Они ведь доверяют вам, – зло выплюнул Ренн. – Вы с моим отцом одной породы!

– Ты слишком молод и горяч, многого не понимаешь, – обрубила матушка Этера и снова обратилась ко мне: – Я заботилась о тебе столько лет, Рамона. Я всегда знала, что твое предназначение куда важнее мирской суеты.

– Это вы не знаете, о чем говорите! Пророчество истолковано неверно! И прольется по равнинам кровь искателей – вовсе не о войне, а о мире. Поглядите, что творится наверху, – повела рукой, указывая на ствол, в гранях которого отражались картины того, как искатели идут на солдат лорда Брейгара. Я видела Сору, мою отчаянную подругу – она тоже взяла в руки оружие. – Это нужно остановить. Кровь должна смешаться хотя бы частично, чтобы спасти детей гор от вымирания, а сыновьям равнин вернуть магию!

Ренн повернулся ко мне, смахивая влажную челку со лба. Его взгляд блестел тяжело и гневно.

– Ты ей ничего не докажешь, Мона. Она уже не изменится.

Я выставила ладони вперед, пытаясь его успокоить. Охватила взглядом всего, отмечая каждую черточку, каждый вздох. И подумала о том, что наша встреча и жизнь, зародившаяся во мне, неслучайны. И тот выбор, который вдруг встал передо мной…

А был ли он вообще? Все дороги с самого начала вели меня сюда.

– Уже ничего не исправить. Они пришли с войной и должны умереть. Все до единого. Горы получат хорошую жертву, – внезапно матушка вскинула руки…

Ренн успел вовремя. Прыгнул в сторону, когда вверх взлетел острый, как копье, кристалл. Крик замер на губах, так и не сорвавшись. Меня обдало холодом, таким сильным, что задрожали колени.

Матушка Этера разочарованно зашипела, а Ренн снова ударил по защитной клетке из алых камней. Рраз-рраз-рраз! До звона в ушах.

– Стойте! Остановитесь, прошу вас!

Впервые в жизни я чувствовала себя настолько беспомощной, с каждым мгновением мною все сильней овладевала паника. Это место давило, лишало воли и сил, даже Дар казался бесполезным. Я не знала, как его применить, чтобы все остались живы и счастливы.

Нас троих охватило общее помешательство. Я чувствовала ненависть и злобу, ей пропитался даже воздух.

– Мона, осторожно!

Ренн метнулся ко мне, когда с высоты посыпалось каменное крошево. В земных глубинах тревожно загудело, раздался треск…

– Рамона! – пронзительно вскрикнула матушка. – Чего ты ждешь? Древо гневается, усмири его!

Она велела своим кристаллам вырасти еще и сомкнуться над головой, образовав плотный алый кокон. Никогда прежде Верховная не теряла самообладание настолько. И не такая уж она сильная жрица.

Реннейр сжал мои плечи до боли и, глядя безумными глазами, процедил:

– Ты что это задумала? Заклинаю, не делай глупостей, а лучше создавай врата и уходи, я сам разберусь с этой змеей.

В глазах пылает огонь, а сам бледный, как мел. Веки посерели от усталости, кожа холодна. Так загнал себя, измучил, еще и железо подчинил напоследок. Я своими глазами видела, как звенья цепи разомкнулись и упали на пол безжизненной грудой.

Погладив его щеку, я торопливо зашептала:

– Матушка Этера больше не опасна. А твое место там, наверху. Ты подчинил себе железо, ты должен остановить это безумие.

Он дышал тяжело, и с каждым моим словом мрачнел все больше, под конец напоминая грозовую тучу.

– Уж не хочешь ли ты сказать…

– Послушай меня, Ренн, пожалуйста. Я поняла кое-что важное, у меня есть план.

– Знаю я твои планы! – прогремел он так, что я вздрогнула, и сильнее сжал мои плечи. – Ты что, поверила ей? Я не отдам тебя этому красному монстру!

В ответ на его тираду древо пошло волной, и с потолка посыпался новый град камней покрупнее – они завалили выход, отрезав нас от мира. Матушка Этера заметалась в своей клетке, но Дар перестал повиноваться ей. Защита грозила стать могилой.

– Я лучше себя позволю сожрать, чем тебя.

А это уже тише, отчаянней. Он порывисто притянул меня к себе и обнял. Грудь ходила ходуном, как кузнечные меха.

– Горы гневаются, их нужно усмирить, – шепнула я, когда скрежет и грохот стихли. – Чем больше крови, тем они злее.

Мы повернулись одновременно – чтобы увидеть, как кора древа начинает трескаться и расползаться в стороны. Осколки алого камня сыпались вниз с хрустальным звоном.

На наших глазах рождались новые врата. И меня неодолимо, без шансов на сопротивление тянуло туда.

– Если пророчество – правда, если я действительно тот, о ком в нем говорится, то я должен сделать что-то. Ведь всем избранным полагается совершить какой-то безумный поступок, чтобы всех спасти, – Ренн взял мое лицо в ладони и невесомо коснулся губами губ.

Потом отстранился и взмахнул мечом, рассекая пространство:

– Но сначала я выведу тебя отсюда… Мона!..

Закричал в бешенстве, потому что я успела вырваться и бросилась к двери, которая, казалось, только меня и ждала.

Первое, что ощутила – огненный вихрь, подхвативший и закруживший меня, как песчинку. Я слышала, что Ренн бросился вдогонку, чувствовала, как по запястью скользнули крепкие пальцы. Даже не желала представлять, что он подумал в этот миг.

Стало невыносимо больно и стыдно. Я не позволила ему себя защитить, но разве можно было стоять и ждать, пока за меня все решит кто-то другой? Ренн и без того столько раз спасал меня, приходил точно тогда, когда требовалась помощь.

Я сказала, что у меня есть план. О, только теперь я поняла, что он дырявый, как решето! У кого найдется достаточно сил, чтобы спорить с божественной волей? Явно не у меня.

Нашу связь с Реннейром разорвало. Древо отправило моего лестрийца прочь – туда, где ему и место, я больше не чувствовала его рядом с собой.

Тягучие мгновения, алые брызги вокруг – и я очутилась будто в другом мире. Матушка Этера сказала, что древо ждало меня, что, слившись с ним, я обрету бессмертие, но… Я оглядела свои пальцы, потом все остальное – ничего не изменилось. Я чувствовала себя таким же человеком, как и до этого.

Только вот… что мне теперь делать?

Реннейр

– Рамона!

Меня швырнуло на острые, припорошенные снегом камни. Ледяной ветер хлестнул по лицу, забрался под рубашку, но холода я не чувствовал. Сгорал изнутри от мысли, что упустил ее.

Сумасшедшая девчонка! Что на нее нашло?

Я не понимал этого, просто не понимал. Думал, она послушает, но моя маленькая жрица оказалась слишком упрямой и своевольной.

– Рамона!!

Вскочив на ноги, я огляделся. Сердце заходилось в бешеной скачке, горло перекрыл липкий ком, мешая дышать.

Когда я влетел за ней во врата, пытаясь схватить за руку, меня подхватил вихрь. На несколько мгновений все утонуло в ослепительном свете, тело стало невесомым, будто растворилось в пространстве. Будто его не существовало больше, а сам я стал частью древа, одним из осколков пойманных им душ.

Я был согласен даже на такой конец, лишь бы Мона была спасена. Или чтобы остаться рядом с ней навечно, если древо не отпустит.

А сейчас, почти ослепнув от этой белизны и едва переставляя ноги, думал о том, что проиграл. Подвел ее. Проклятая Этера задурила ей голову, сыграла на доброте и чувстве ответственности, а Рамона поверила.

Поверила!..

Вложив всю свою боль в крик, я упал на колени, вонзив клинок в землю.

Воздуха перестало хватать – я задыхался. Открывал рот, но не мог сделать и вдоха. Слишком больно, слишком, просто чересчур – эта боль сдавила грудь огненным кольцом.

Моей жрицы не было нигде.

Ускользнула, как бабочка из рук… улетела… Разве мог удержать ее такой грубый Зверь?

Я не заметил, как начал раскачиваться, губы шептали то ли слова молитвы, то ли проклятья. Будь проклято оно все! И искатели, и лестрийцы. Пусть поубивают друг друга, не жаль.

– Верни ее, слышишь?! Верни!

Я просил Матерь Гор, умолял. Обещал отдать взамен свою жизнь, но она молчала. Холодная и жестокая богиня, для которой людские жизни – пыль.

Мона просила все остановить. Древо меня не приняло, и я снова попал к засыпанному входу в святилище. Землю исчертили разломы и трещины, в глубине чувствовалась вибрация и дрожь, словно каменных великанов разгневала бойня, которую их дети с чужаками здесь устроили.

Внезапно по лезвию меча в руки, плечи, а следом и в голову ударила волна. На миг меня парализовало, а потом…

Я увидел. Неведомая сила вознесла разум к небесам: внизу солдаты лорда сражались с искателями, то здесь, то там лилась кровь. Каменные маки, символы перерождения, роняли алые лепестки, а золото в карманах воинов превращалось в куски глины.

Трещины в земле ползли, как змеи, расширялись, заставляя людей бежать прочь. Это напоминало конец света.

Неужели теперь я тоже вижу глазами камней? Древние истуканы преподнесли мне подарок, забрав самое важное.

Когда морок развеялся, я закричал снова, из последних сил в попытке дозваться:

– Рамона!!

Внутреннее чувство твердило с беспощадностью: «Ее здесь нет. Она сама так захотела. Ты не смог ее вернуть».

Ответом на мой отчаянный вопль стал слабый, еле слышный голос – он заставил вздрогнуть и подняться. Неимоверным усилием воли я запер мысли о жрице под замок и побрел на звук. Ноги слушались плохо, тело онемело, словно я начал обращаться в камень.

Ветер ослаб, снегопад перестал сбивать с пути. Присев на колено, я склонился над одной из расселин. Ее озаряло багровое свечение, бившее снизу.

– Реннейр!

Вот мы и встретились. Только теперь я взирал на него сверху вниз. Мой отец, гордый повелитель Лестры, висел на самом краю узкого извилистого ущелья.

– Вытащи меня! – в голосе те же повелительные нотки. Даже сейчас, перед лицом гибели, он не изменил привычкам.

Камень под ногой откололся, и лорд повис на одной руке. Лицо покраснело от усилий, глаза блестели упрямо и зло. Но я ничего не чувствовал.

Страшно ли это – с равнодушием смотреть, как умирает твой отец? Твоя родная кровь?

– Разве вы заслуживаете спасения, мой лорд?

Голос прозвучал надтреснуто. Я сорвал горло, когда пытался докричаться до Моны.

– Реннейр! Ты все еще мой дехейм, и я приказываю!.. – в последнем усилии выкрикнул он. – Дай мне руку!

Можно было бы наклониться и…

– Я дам тебе все, что захочешь! Сделаю наследником вместо Демейрара… только помоги!

Как и следовало ожидать. За столько лет он так и не понял, что власть мне не нужна.

– Все, что я захочу, я возьму сам. И это будет не ваш престол.

Мой ответ вызвал ярость на и так перекошенном лице. Он боялся, ужасно боялся смерти. Я это чувствовал.

– Рен-нейр… молю! – прохрипел он.

– Вы хладнокровно убили одну неповинную женщину, собирались расправиться и со второй. После этого я должен вам помогать?

Это я еще не вспомнил другие его деяния. Древо напомнило о них, они пришли в обличье Криса и сотен других людей, жертв его амбиций.

С каждым мгновением он сползал все ниже. Вес обмундирования тянул вниз, а силы утекали. Пальцы его побелели, несколько ногтей были содраны. Интересно, вспомнил ли он, как велел столкнуть меня в Ущелье Забытых, чтобы хоть так пробудить мой Дар?

Что чувствовал отец, отдавая людям этот приказ?

– Я л-лорд… – прохрипел он, цепляясь из последних сил. – …я заботился… о Лестре!

Я покачал головой.

– Вы всегда думали лишь о себе. Прощайте, отец.

Наши взгляды встретились в последний раз. В его – ненависть, страх и ни капли раскаяния. Он умрет, считая себя правым. На мгновение в душе шевельнулись ядовитые щупальца жалости, но я сразу раздавил их.

Пальцы разжались, и лорд с широко распахнутыми глазами полетел вниз – в бездну. Алое сияние поглотило его жадностью голодного зверя.

Все кончено.

Меня обдало жаром, а потом ветер бросил в лицо пригоршню колких снежинок. Я поднялся, опираясь на меч. Ноги не хотели слушаться.

Отец сам выбрал свой путь, как и я свой.

Несколько тягучих мгновений висела мертвая тишина, а потом землю тряхнуло – раз, другой. В недрах завыло, зарокотало, за спиной послышались звуки камнепада.

В первые мгновения я не хотел шевелиться. Да и пусть меня погребет под обломками скал – разве плохо уснуть здесь, в окружении суровых молчаливых гор? Забвение избавит от боли.

Но проклятое тело было со мной несогласно, действовало на рефлексах, стремясь уйти от опасности. Внутреннее чувство понесло туда, где из-за острого мыса, усыпанного каменными маками, вынырнула толпа искателей. Они отпрянули назад, будто наткнулись на преграду, а потом кто-то закричал:

– Лестриец!

– Еще один!

– Бей его!..

Глаза горели жаждой мести, в эти страшные моменты они забыли свою мирную природу. Выбежали, как дикие звери из нор, готовые грызть глотки захватчикам.

Всем своим естеством я чувствовал боль, страх и гнев, пропитавшие камни, снег и даже воздух. Что же ты, Матерь Гор, так плохо присматривала за своими детьми? Почему позволила этому случиться? Или тебе, как и остальным богам, на все плевать? Лишь бы были подношения в виде осколков душ, чужих эмоций, чтобы почувствовать себя живой и нужной этому миру?

Для этого прибрала и Рамону вместе с нашим нерожденным ребенком?

Горечь, заполнившая меня до краев, осела на языке. Внутри все было изорвано в клочья, сердце истекало кровью, а душа умерла в тот миг, когда я выпустил руку Моны.

Искатели, хмурясь, медленно приближались. Их было много больше, но даже сейчас они не решались сделать последний бросок. Руки сжимали ножи, топоры, кузнечные молотки и короткие широкие мечи.

Железо, сталь – я чувствовал их звонкую песнь. Она подчиняла и заволакивала разум, сплеталась с дыханием. В моих жилах тек расплавленный металл.

Переложив меч в левую руку, я вытянул правую вперед и сжал пальцы в кулак.

Лезвия, наставленные на меня, стали гнуться, будто были сделаны из мягкого воска. Они искажались, сворачивались спиралями, а потом осыпались металлической стружкой, которую тут же подхватывал ветер.

Все было в точности так, как в моих мыслях. Мое желание обрело плоть.

Как сквозь толщу воды я слышал изумленное бормотание и выкрики. Искатели бросали ставшие ненужными рукояти и потихоньку пятились назад. Остался стоять на место только один – двоюродный брат Рамоны, Орвин. Я узнал его.

– Зверь-из-Ущелья? Это ты? – спросил юноша, неверяще изогнув брови.

Наверное, я действительно паршиво выглядел, если мальчишка не узнал меня сразу. Ходячий труп, из которого вынули душу. Но уйти я не мог.

Пока не мог.

– Так ты и есть… – он многозначительно понизил голос. – …ну, тот самый? В тебе есть наша кровь, ты подчинил себе металл.

Ответить на вопрос я не успел. Нас всех подбросило от тяжелой гулкой вибрации, прокатившейся под ногами, и расщелина, зияющая впереди, стала расти. Камни сыпались вниз с оглушающим грохотом, а потом внезапно воцарилась тишина.

– Матерь Гор гневается на нас! – завопил искатель, похожий на старого упитанного борова. Он бухнулся на колени и ткнулся лбом в землю. – Спаси и помоги, Матерь! Не оставь детей своих!

Сын гор бубнил слова молитвы, остальные либо продолжали стоять в ступоре, либо медленно пятились.

Но бежать им было некуда.

Мы все оказались отрезаны от мира сетью глубоких провалов.

Отшвырнув бесполезную рукоять, Орвин поправил шапку и медленно двинулся ко мне.

– Где Рамона, Зверь? – темные глаза светились неподдельным беспокойством. Он больше волновался за сестру, чем за самого себя. – Она в порядке?

Спросил, а сам уже знал, ощущал родовым чутьем, что все не так.

– Она здесь, – я закашлялся и припал на одно колено. Больше не слушал, что там бормочет мальчишка.

Думал только о Моне.

Она не хотела этой вражды. Она хотела мира.

И я искренне, от всей души захотел помочь ее воле исполниться. Сердце сжималось от боли, напоминая, что я еще жив. Клинок снова вонзился в землю, чиркая острием о мелкие камни.

Я снова видел глазами гор.

Демейрар пытался отбиться от двоих искателей. Вот он разоружил первого, потом второго… Но сзади уже подкрадывалась девчонка. Глупая и бесстрашная, ненавидящая захватчиков всеми фибрами души. Дем дышал тяжело, припадал на правую ногу, окровавленная рука болталась плетью. Еще немного, и все будет кончено.

Я видел, как двое солдат загоняют молодого парнишку-искателя. С их глаз уже спала пелена дурмана, вызванная каменными маками и ложным золотом. Они были злы и распалены дракой. Они пришли убивать и грабить.

И десятки, сотни подобных картин.

Древо далеко раскинуло ветви-сосуды, наполненные магией и алым соком. Я представил, как оружие всех, кто сейчас находится в Западных Горах, ломается, плавится, осыпается металлической стружкой.

Дар бушевал в груди, бесновался под кожей, устремляясь в землю через клинок-проводник. Во мне рождалось что-то новое, неизведанное, ни с чем не сравнимое по силе и мощности. Я был един со стихией, я слышал ее голос у себя в голове, слышал разочарованный скрежет и звон металла, которому не дали напиться крови.

Сегодня лестрийцы и искатели лишились своего оружия.

Рамона

Я долго не могла сориентироваться. Вокруг плавали клочья багрового тумана, ввысь поднимались стены из осколков кровавого камня. В каждом из них отражались картины прошлого и настоящего. Пугающие, неясные, а порой откровенно безумные.

Меня охватило то же чувство, что и при входе в пещеру. Истоки его были понятны – здесь покоилось древнее и неподвластное человеческому пониманию существо, оно вселяло потусторонний трепет и страх даже в птиц и зверей. Поэтому снаружи было так тихо, а люди всегда избегали Ущелья Забытых.

Я спешно отвернулась, чтобы не смотреть в отражения минувшего. Боялась, что ненароком могу подглядеть, что творится сейчас наверху.

В груди заныло от боли и осознания своей слабости. Что я могу предложить или противопоставить древнему божеству? Только свою жизнь. Но делать это мне абсолютно не хотелось. Особенно тогда, когда я узнала, что стану матерью. Поэтому оставалась крохотная надежда на то, что я сумею договориться.

Внезапно каменный пол под ногами тряхнуло, он пошел волной, а я налетела спиной на стену. Что же такое! И вдруг…

Сквозь закрытые веки я узрела то, что творилось снаружи. Как будто осколки-зеркала впились в мой разум и заставили смотреть. Я видела искателей, которые шли на лестрийцев. Утратив страх, они защищали свой дом так, как умели. А воинам лорда Брейгара оставалось лишь бороться за свою жизнь с разъяренными детьми гор.

Я видела, как по земле ползут глубокие трещины, как люди бегут, забывая о распрях. Страх гнал их, как диких зверей.

А еще я видела Ренна. Он застыл над пропастью, глядя сверху вниз на своего отца. Лорд Брейгар из последних сил цеплялся за камни, но Ренн был непоколебим. Лицо его превратилось в маску с сурово поджатыми губами и сведенными бровями, глаза утратили жизнь и свет. Даже отсюда я чувствовала его боль.

Замотав головой, чтобы прогнать, стряхнуть липшие ко мне видения, я побежала вперед. Не зная, куда и зачем – ноги сами несли прочь. Долго ничего вокруг не менялось, плотный туман стелился по земле.

В этом странном месте силы быстро покинули меня. Нога попала в трещину – я упала, больно ушибив колено. Предательские слезы вскипели на ресницах, в груди заклокотало сбитое дыхание.

– Вот ты и пришла, Рамона.

Голос прозвучал у меня в голове. Он был глубоким, бархатистым, пробирающим до мурашек. Я вскинула голову: прямо передо мной возвышалась каменная пластина, похожая на зеркало, с обеих сторон впаянная в сростки длинных алых кристаллов.

Ее ведь здесь не было, я точно помню! Она появилась только что!

Подобравшись, я встала на ноги. С замиранием сердца приблизилась. Алые глубины манили заглянуть в них.

Туман расступился, хотя не было даже слабого ветерка. Здесь, в этом безветрии и безмолвии, остановилось само время.

Из отражения на меня глядела… я сама.

– Присядь. Ты устала, дитя.

От неожиданности я дернулась назад и неуклюже плюхнулась на выросший прямо из земли камень. Это отражение! Оно говорило со мной! И жило совершенно самостоятельной жизнью.

– Матерь? Ты? – спросила, обмирая и чувствуя, как холодеют пальцы.

– Я могу принимать любое обличье. Не бойся меня, Рамона.

Легко сказать, не бойся. Впервые в жизни я разговаривала с древним божеством. Все мысли и слова, что собиралась сказать, перепутались в голове. В глубине души я предполагала, что встречу здесь Матерь Гор, древо – это ее тело и душа, но что попросить, что произнести теперь?

Ужасно непривычно было видеть собственное лицо, смотрящее на меня со снисходительной улыбкой. У него была совершенно чужеродная мимика. Это что, богиня так шутить изволит?

– Ты не побоялась пройти сквозь врата в самую суть божественного древа, – продолжала она. – Какие у тебя цели? Ты хотела остаться со мной навеки и обрести бессмертие?

Она задавала мне вопросы, но я чувствовала, что Матерь Гор и сама все знает. Просто проверяет меня, испытывает.

– Нет, Матерь. Бессмертие мне не нужно, – я помотала головой. – Если позволите, у меня будет к вам просьба.

С этими словами я упала на колени и прижала ладони к груди. Пока богиня не успела возразить, и пока я сама не лишилась чувств от страха и охватившего тело трепета, зашептала скороговоркой:

– Пожалуйста, Матерь Гор, останови то безумие, что творится наверху!

Перед мысленным взором вспыхивали страшные картины, а сердце болело за Ренна. Но чутье подсказывало – мой лестриец жив.

Пока еще жив.

– Все это так ужасно, так страшно!

– Не я его устроила, так почему я должна останавливать? Всю свою историю люди пытаются уничтожить друг друга, от этого не уйти.

Я похолодела, когда это услышала. Слезы были готовы брызнуть из глаз, атмосфера этого места давила, показывая, какая я на самом деле песчинка, незначительная деталь. Просяное зернышко по сравнению с древней силой.

– Я создала искателей, позволила жить своим умом. Я дала им Дар, инструмент, силу камней и металлов, посылала пророчества, в конце концов…

– Но тогда к чему были эти ритуалы, жертвы? – прервала я, обмирая от собственной наглости. Хоть богиня и выглядела доброй Матерью, я знала – с богами шутить нельзя. – Матушка Этера отнимала части душ у жриц и жертвовала на алтаре вам.

– Разве я просила об этом Верховную жрицу? Она сама так решила, думая, что творит благие дела.

Я вдохнула и медленно выдохнула. Вспомнилось, что она говорила про Горта, про Лаару… Дрожь побежала по спине.

– Так что же, она…

– Она истово служила мне много лет, – богиня повела рукой, показывая куда-то вверх, в переплетенье каменных лоз. – Но наделала много ошибок. А теперь обрела покой в моих чертогах.

Все-таки матушка Этера мертва. Я была зла на нее, но в то же время жалела эту женщину. Я знала ее с самого детства, долгое и близкое общение с ней оставило отпечаток на моем характере.

А теперь ее душа здесь. Растворилась в самой сути гор.

– Это она направила тебя ко мне?

Я кивнула. Богиня жестом велела подняться, и ослушаться я не посмела.

– Она сказала, что, войдя в эти врата, я смогу вечно защищать Антрим, – говорила, а у самой горло сжималось. Вот сейчас она скажет, что оставляет меня здесь навечно…

Нет! Рука непроизвольно коснулась живота. Так делают все женщины, когда узнают, что носят в себе жизнь, даже если пока ничего не видно.

Кажется, Матерь Гор заметила мои сомнения. Я чувствовала на себе испытующий взгляд, но боялась поднять глаза.

– Ты хотела покинуть меня, Рамона? Можешь не говорить, я и так давно это знаю.

Сжав рукава платья, чтобы унять нервную дрожь, я проговорила:

– Я просто хотела стать счастливой, Матерь. Я поняла, что такое настоящая жизнь, только когда полюбила. Так страшно потерять это все.

– Я всегда чувствовала, что тебя не устраивает участь жрицы, ты ищешь другого. Жестоко было тебя заставлять делать то, к чему не лежит душа.

Я слушала и не могла поверить – она что, не гневается на меня?

– Когда-то я полюбила бога Равнин. Именно сила любви и созидания помогла мне создать ваш народ. Но эта же сила едва все не сгубила, – голос ее стал жестким. – Тогда все было другим, боги жили среди людей, поддавались тем же страстям. Когда тот, кого я любила, отрекся от меня, в сердцах я прокляла его детей – они лишились божественного Дара. Но не все, осталось несколько искр, которые каким-то чудом сумели сохранить.

– Эти искры были среди моих предков? С Равнин? – спросила, чувствуя, как распутывается клубок мучивших меня вопросов. – И среди предков Ренна?

Матерь Гор кивнула.

– В тебе смешанная кровь, как и в твоем избраннике, как и в твоем отце. Вот только последний всю жизнь это отрицал и ненавидел свое происхождение, поэтому упустил шанс взрастить зерно нового Дара и развить свои таланты.

А я вспомнила наш с отцом разговор. Его стыд, отчаяние, затаенную боль. Если бы не было стен, возводимых веками, все могло сложиться иначе. А нам с Ренном не пришлось бы так долго искать друг друга.

– Значит, тот сон… – произнесла себе под нос. – Все-таки я не ошиблась, его послали мне не вы, а Отец Равнин.

Пророчество. Только сейчас я начала его понимать по-настоящему. Дева со свадебным венком была мной – и венок, и цветы в горах символизировали мою мечту о счастье и искренней любви. Снег, засыпавший их, означал крушение моих надежд и намек на то, что произошло сегодня, как и золото, летящее с небес. Там были и искатели, которые набивали карманы – это значило жадность и лицемерие. Из-за них и их косности чуть не погиб Ренн и поплатился жизнью Орм.

Все пророчества были запутанными и неясными, но я слишком мало внимания уделила тому сну. Ведь если бы подумала хорошенько, могла найти ответы намного раньше и многого избежать.

Только один вопрос оставался – почему же все-таки маки?

– А о чем ты думала, дитя, когда стояла на коленях перед алтарем? – прозвучал в голове голос Матери Гор.

Дрожа от страха и холода, я молила о защите для моего народа, меня и Ренна. Это было не заклинание, просто неистовое желание. Я не знала, какую форму оно обретет, просто доверилась чутью. И достала из шкатулки памяти одно из самых ценных воспоминаний, момент, когда мне было хорошо и спокойно.

Лето и закат на маковом поле. Целое алое море. Объятия любимого, которые заменили целый мир. Маки как символ нашей любви. Как символ перерождения, вечного чередования жизни и смерти.

– Ты знаешь, какой Дар достался тебе от равнинного Бога? – поинтересовалась богиня, чуть наклонив голову и глядя на меня с усмешкой. – Дар плодородия.

– Плодородия? – я не поверила ушам.

– Это ведь так очевидно. Ты заставила каменное древо пустить столько цветов. И так быстро зачала ребенка.

А вот на последних ее словах я покраснела. Ренн сказал, что был осторожен, но мой «подарочек» своего не упустил.

И тут я спохватилась. Пока мы ведем с богиней беседы, там ведь настоящая война творится! Я просила Ренна отправиться туда, смутно на что-то надеясь. И сейчас понимала, как это было рискованно.

Сложив руки на груди, я взмолилась:

– Матерь, я сделаю, что угодно, только помоги! Я останусь здесь с тобой и буду вечно служить тебе, отдам силу своей жизни, свой Дар до капли, только спаси их всех. И позволь мне родить этого ребенка, а потом я вернусь к тебе…

Ноги перестали держать, и я, задыхаясь, осела прямо на сверкающий алым пол.

– Боги ведь не всесильны, Рамона. Мы создаем мир и людей, вдыхаем в них жизнь, а дальше они начинают жить сами. А мы изредка помогаем советами.

В далекие времена мои жрицы могли куда больше. Своей магией заставляли извергаться вулканы, выращивать скалы, засыпать пропасти… – она качнула головой, и скорбь отпечаталась на лице. – Но я не учла того, что они могут поддаться сильным эмоциям и страстям, обратив Дар во вред. Я многое забрала назад, а горы не позволяли искателям слишком сильно любить и желать… Камни – они забирали излишки ваших чувств. Питаясь от вас, они тоже могли чувствовать себя живыми. Но со временем я поняла, что это тоже было ошибкой. Нельзя ограничить чувства, не покалечив.

А я ведь помнила. Уже в первый день, с самой первой встречи мои чувства к Ренну были так сильны, что едва меня не погубили.

– Погляди…

Отражение зарябило, завихрилось туманом, и на месте Матери Гор возникла другая картина – земля исчерчена трещинами, толпа искателей в грязной одежде, с отчаявшимися лицами, с оружием в руках…

И Ренн.

Слезы все-таки сорвались с ресниц, покатились горячими дорожками. Меня скрутило от боли и безнадежности. Нет-нет, так не должно было случиться! Я вовсе не этого хотела!

Перед глазами стояла пелена слез, я зло отерла ее кулаком, чтобы увидеть…

Настоящее чудо.

– Видишь? Это делает человек, не бог. Я и тебе позволю прикоснуться к божественной силе, ощутить эту мощь и власть. Когда ты это сделаешь, я спрошу тебя последний раз, чего ты хочешь больше? Уйти или остаться? Занять мое место, чтобы я, наконец, могла уйти на покой в Обитель Первобога.

Я сидела, приоткрыв от удивления рот. Этот разговор обнажил полностью душу, вытянул из меня все соки. Волны дрожи пробегали по телу, грудь распирало от переизбытка ощущений. Я не знала, чего хочу больше – плакать или смеяться.

– Но знай, если ты уйдешь, кое-что твое все равно станет моим.

– Но что? У меня ведь ничего нет, – пролепетала я, стирая остатки слез со щек.

– Ты ошибаешься, но поймешь это со временем. А теперь, если хочешь помочь им, возьми часть моей силы. Сделай то, что нужно.

И столько соблазна было в ее голосе, что я поняла – вкусив такую огромную власть, тяжело будет от нее отказаться. Очень тяжело. Как бы не забыть себя, поддавшись искушению.

Я опустила веки, сосредотачиваясь, пытаясь нащупать ростки силы, пропитавшей это место.

– Давай, дитя. Если ты пройдешь это испытание, я исполню твое желание.

Реннейр

Очередной выплеск Дара лишил меня сил, хотя до этого я думал, что вычерпал себя до дна. Казалось, что больше не встану – к земле тянуло страшно, в ушах гудело, а перед глазами скакали цветные пятна. Монотонные голоса гор сливались в полноводную реку, я не мог различить ни слова.

За спиной гомонили искатели.

– Никогда на моем веку…

– В нем действительно наша кровь…

– Редчайший Дар…

Они тоже видели, что произошло. Искатели чувствуют такие вещи. Но теперь их признание не значило ничего. Я лишился главного, но пока не успел осознать и принять – душа покрылась спасительным льдом, удерживая от сумасшествия и позволяя исполнить долг. Все это происходило будто бы с другим Зверем-из-Ущелья, а я смотрел на него со стороны.

Взгляд упал на разлом в земле. Из самых недр бил закатно-алый нежный свет. Звал, манил, обещал.

Я одновременно и чувствовал ее, и нет. Возможно ли все вернуть? Я был готов отдать что угодно, но не понимал, куда бежать. Как оглушенный тяжелым ударом по голове был полностью дезориентирован.

По другую сторону трещины начали собираться искатели. Они кричали и переговаривались, решали, что делать дальше. Но все понимали, что мы оказались в ловушке на этом клочке земли, отрезанные от всего мира. Разбежаться и перепрыгнуть не получится.

Мышцы и суставы казались проржавевшими, скрипели при каждом движении, подчинялись неохотно. Я был единственным, кто остался при оружии. Смешно, что меч у меня самый обыкновенный, немагический. Просто за столько лет я уже сросся с ним, он стал продолжением руки, моим защитником и другом. Уверен, ни один другой клинок бы не помог создать портал или покорить железо.

Я поднялся на ноги. Стало так холодно, что зубы застучали.

– Ренн!

На другой стороне расщелины стоял запыхавшийся и раненый Демейрар. Щеку пересекал шрам, волосы с правой стороны слиплись от крови.

На душе стало теплей, как будто подтаяла покрывшая ее изморозь. Хотя бы брат жив.

Из-за спины выскочила девчонка искательница из видения, Дем встретил ее гневным взглядом, но трогать не стал. Кажется, она передумала его убивать.

– Я придумаю, как тебя вытащить! Только держись! – прокричал он.

Держаться?

Я больше не видел в этом смысла. Если раньше будущее представлялось хоть и смутным, то сейчас его не было вовсе.

Чем ближе я подходил к расщелине, тем теплее становилось. Снег по краям начал таять, а сизые тучи, повисшие над нами, ветер гнал прочь. Алые маки сворачивали лепестки и втягивались в камни.

Где-то еще остались лестрийцы, я это чувствовал. Они попрятались, моля Отца Равнин, чтобы тот их спас. Многие сегодня погибли, но выжившие навсегда запомнят этот день.

Меня звали, но я не шевелился. Неотрывно глядел в сияющую пропасть, как будто ждал, что сейчас из нее покажется Мона.

Но когда это жадные боги отпускали своих слуг?

Я готов был сделать этот шаг, попытаться вырвать ее из рук бессмертной богини, даже если шанс ничтожен.

Кромка была ненадежной, несколько камней откололось и полетело вниз, быстро скрывшись из виду. Снизу подул ветер, взъерошив волосы и раздув куполом рубаху.

И вдруг – какое-то шевеление. Багровый туман заколыхался, расступаясь и выпуская на волю сгустки алого света. Они ринулись ввысь, на ходу обращаясь птицами. Быстро работая крыльями, устремились в сторону Скального города.

Тем временем из каменных стен расселины упорно пробивались ниточки побегов – хрупкие и слабые. Но утолщались на глазах, превращаясь в рубиновые ветви с листвой. Тянулись от одной стороны пропасти до другой, сплетались между собой. Трещину быстро заполнял алый лес.

Все, кто наблюдал за этим волшебным действом, затаили дыхание. Подходить к краю больше не было страшно, ветви полностью перекрыли бездонную пропасть. Алый цвет их стал меркнуть, постепенно становясь серым и сливаясь со скалами.

Я смотрел на это и вдруг остро ощутил ее присутствие. Как будто в сердце вонзилась игла. Камни вокруг говорили ее голосом, в воздухе разлился аромат меда, горных трав и горячей смолы.

И я, черствый и несгибаемый Зверь-из-Ущелья, почувствовал, как стало мокро под веками и тесно в груди. Это было больше и сильнее меня. Даже не божественная сила, а сила самой природы, возрождения и любви.

Люди засновали туда-сюда, бесстрашно преодолевая то, что еще недавно было пропастью. Солнце раскалилось, и в считанные мгновения стало жарко, как летом. Снег поплыл серыми лужицами и за несколько мгновений впитался в каменистую почву.

Когда все уже успели успокоиться и выдохнуть с облегчением, землю под нами тряхнуло в последний и самый мощный раз. Твердь вздыбилась, полетели осколки камней, в разные стороны поползла паутина трещин – как будто наружу пытался вырваться огромный зверь.

– Что это такое?..

– Это еще не конец…

Искатели, настороженно хмурясь, отходили назад. Только меня отчего-то потянуло туда со страшной силой. Клинок упал на землю, и я сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей устремился туда. Сердце бешено колотилось о грудную клетку, грозя проломить ребра и выпасть под ноги. Безумная надежда поднимала голову.

Все вокруг замерло, остановилось. Звуки и запахи исчезли, чтобы обрушиться с новой силой – когда из земли проклюнулся алый росток толщиною в ствол взрослого дуба. Со скрежетом упорно пополз вверх, к солнцу. Золотые лучи играли на гранях, во все стороны рассыпая искрящиеся брызги.

Зрелище заставило замолчать всех на этом клочке земли. Замолчать и затаить дыхание, потому что, когда стебель поднялся на высоту человеческого роста, стало ясно, что на конце его бутон. Лепестки плотно примыкали друг к другу, они казались прозрачными, но разглядеть, что под ними, было невозможно.

Любопытство и странное предчувствие заставило приблизиться к цветку вплотную. Ладонь легла на гладкую поверхность…

Тепло. Живое тепло, не камень.

Повинуясь порыву налетевшего ветра, стебель накренился…

Бутон увеличился, налился силой и соком. Лепестки мягко и медленно поползли в стороны, отогнулись, как створки раковины.

Еще никогда в жизни время не текло так мучительно медленно. Ожидание было маленькой смертью. Когда легкие вспыхнули огнем, я понял, что не дышал. Прикипел взглядом к волшебному зрелищу. Подойди сзади враг – я бы не заметил.

– Мона… – выдохнул судорожно, когда открылась сердцевина.

Из цветка божественного древа появился первый искатель – так сказала она. И сейчас это походило на перерождение, начало новой жизни. Рамона свернулась калачиком, подложив ладони под щеку, и казалась мирно спящей. Подтянувшись на руках, я оказался в центре каменного цветка, а потом, подняв на руки самую драгоценную в мире ношу, так же легко соскользнул на землю.

Никто не решался к нам приблизиться. Молча наблюдали за развернувшейся картиной, боясь нарушить неловкими словами или действиями ее волшебство.

А я никого не видел, была только женщина у меня на руках. Опустившись, положил голову к себе на колени – буйные кудри стекли на землю водопадом. Не выдержал, зарылся в них руками, дотронулся до бледной щеки. Как зверь, втянул носом до боли знакомый запах.

Моя… только моя…

Внутри дрожали струны – натянутые до предела и готовые порваться.

– Ренн? – счастливая улыбка скользнула по губам, и Мона открыла глаза. Почувствовала меня раньше, чем увидела.

– Скажи, что мне это не снится.

Тепло кожи под губами и тихий стон показали – нет, это не сон. Моя жрица действительно вернулась, когда я почти утратил веру. Пришла самым чудным способом из всех, что я мог вообразить. Как символ победы над смертью, жадностью и людскими пороками.

Отерев ладонью лицо, она села рядом и прижалась к моей груди. Бережно, боясь повредить этот хрупкий росток, я обнял ее за плечи. В голове роились десятки вопросов, но я решил отложить их на потом. Главное сейчас – это женщина, ее присутствие в моей жизни.

– Ты все-таки остановил кровопролитие, – глаза цвета сосновой смолы сияли, как два золотых озера. – Я так тобой горжусь, Ренн.

Она взяла мое лицо в ладони, что-то выискивая во взгляде. Кожа ее, бледная, начала наливаться внутренним светом, по скулам мазнул нежный румянец.

– Да. Едва не опоздал, – я откашлялся, потому что в горле до сих пор стоял ком. – Не представляешь, как ты меня перепугала. Я ведь думал, что больше тебя не увижу. Как ты выбралась? Мне показалось, что древо поглотило тебя, и ты растворилась в его сути.

А она улыбнулась легко и радостно, отвела прядь волос от моего лица и заправила за ухо.

– Разве Матерь Гор могла забрать такую же мать?

Рамона

Я чувствовала себя посвежевшей и полной сил – как будто очнулась от целительного сна. Я прошла испытание, и Матерь Гор отпустила меня туда, куда так стремилась душа. Более того, все части душ, осколки драгоценных сердец девушек-жриц были отпущены на волю, и я знала, что совсем скоро они станут прежними.

Когда Матерь Гор сказала про желание, я уже знала, что загадаю.

А сейчас Ренн держал меня, как самую большую драгоценность. От нежности и родного тепла перехватывало дыхание.

– Мое место здесь, рядом с тобой. Я принадлежу не только своей богине, но и вашему Отцу, богу равнин. Знаешь, у меня бы не получилось вырастить такое поле маков, если бы не его Дар.

– Дар плодородия, – произнес он, потрясенный. И в глазах загорелись смешливые искорки, они наполнили светом усталое лицо. – Ты унаследовала Дар плодородия?

Я закивала и сжала его ладонь.

– Да. Я сейчас вспомнила кое-что. Однажды я подарила подруге амулет, сделанный своими руками, и Тира сразу же забеременела. Возможно, это все Дар равнинного бога виноват. А может, и нет… Никто не знает, что получится в будущем из этой смеси.

– И этот же Дар решил, что нам пора обзавестись ребенком, – он наклонился к волосам и, втягивая их запах, прошептал: – Я так соскучился, родная.

Солнце грело теплыми лучами, над головами переливался всеми оттенками алого дивный цветок. Жизнь, еще недавно казавшаяся безвозвратно утерянной, налаживала хрупкие мосты.

– Теперь у нас будет очень много времени. Успеем наверстать.

О том, что будет, когда утекут эти волшебные мгновения, и придется возвращаться в реальный мир, я старалась не думать. Мне было слишком хорошо. Искатели, лестрийцы… пускай все подождут.

– Сегодня умер твой отец, – осторожно сказала я, положив ладонь на грудь Ренна. – У вас были непростые отношения, но все равно соболезную.

Реннейр сухо кивнул и накрыл мою руку ладонью.

– Надеюсь, хотя бы там он обретет покой. Он свой выбор сделал, за что и поплатился.

– Матушке Этере тоже не удалось выбраться. Ее душа слилась с древом, и теперь Верховная пребывает с той, кому посвятила всю свою жизнь.

Только сейчас я могла сказать, что понимаю ее со всеми ее изъянами. Это путешествие и разговор с богиней сделал меня старше, что ли. Я могла бы осуждать матушку, но не хотела.

– Милая моя, позволь спросить… – вкрадчиво поинтересовался Ренн, перебирая мои пальцы. – В чем заключался план, про который ты говорила?

Я закусила губу, покраснев.

– Так и думал. Не было никакого плана, – из груди лестрийца вырвался тяжкий вздох.

– Обещаю, что больше не буду доводить тебя до седин! Я обязательно расскажу тебе о своей встречей с Матерью Гор во всех подробностях, но позже. Сегодня она дала мне выбор – использовать ее силу и остаться, или уйти. Ох, Ренн, эта божественная мощь не сравнится ни с каким Даром.

Я вспомнила, как сила струилась во мне, как переполнял восторг, когда одним своим желанием я заставляла ветви древа прорастать и заполнять трещины. Я чувствовала себя всемогущей, знала, что одним взмахом руки могу расколоть скалу или сбросить в пропасть сотни людей.

И эта сила была очень, очень соблазнительной. Я могла и поддаться, если бы где-то там меня не ждал Ренн, а внутри не теплилась крошечная жизнь. Они помогли мне не забыть себя настоящую.

Ренн снова обнял меня – крепко-крепко, так, что я почувствовала глухие толчки его сердца.

– Твои смелость и безрассудство остановили кровавое безумие.

Я отстранилась и поймала его взгляд – синий, потеплевший.

– Мы сделали это вместе.

– Рамона! – в воздухе прозвенел до боли знакомый девичий голосок, и на меня вихрем налетела подруга, вклиниваясь между мной и Ренном.

– Сора! Ты?!

– Я, конечно! И мне надоело ждать, пока вы намилуетесь, голубки. Хоть посмотрю на того, кто сбил с пути истинного мою правильную подругу. Так ты и есть Зве…

– Реннейр. Его зовут Реннейр, – поправила я.

Хоть прозвище любимого и заставляло других трепетать от страха, но его настоящее имя нравилось мне гораздо больше.

Подруга выглядела растрепанной: на щеке царапина, волосы покрыты пылью и грязью, а плащ разодран. Она не испугалась взять в руки оружие и выйти защищать свой дом. Глядя на нее, я чувствовала, как внутри растекается тепло.

Слава Матери, Сора выжила. И сама никого не убила. Для меня это было очень важно.

А к нам уже бежал Орвин – бледный, похудевший, но глаза сияли шальным восторженным блеском.

– Мне тоже надо кое с кем поговорить, – погладив меня по плечу, Ренн отошел в сторону, чтобы дать возможность побыть с подругой и братом.

Только сейчас я поняла, как сильно по ним скучала.

Реннейр

Мы стояли в стороне. Никто не смел нас трогать, все выжидали. После того, как стало известно о смерти лорда, статус Демейрара изменился, хоть об этом пока и не говорили вслух. Дети гор решили, что им не нужно новых ссор с Лестрой, и будущего равнинного лорда лучше обходить десятой дорогой. На меня же они смотрели с глубокой задумчивостью.

Всем нам требовалось время, чтобы опомниться и прийти в себя. А потом решить, как жить дальше.

– Зря я тебе не верил. Когда я помог тебе уйти, он велел убить меня.

Дем воспринял новость о гибели отца с достоинством. Только взгляд сразу стал очень взрослым.

– Он не прощал предательства. Даже если сам был не прав, – я протянул руку и вложил ее в раскрытую ладонь брата.

Мы обнялись впервые в жизни. По-настоящему, искренне, забыв обиды прошлого. Он больше не был похож на капризного мальчишку, который смотрел на бастарда свысока.

Мой брат стал мужчиной.

– Ну что ж, поздравляю, ваша светлость, – произнес я, отстранившись. – У Лестры теперь новый лорд.

– А как же ты?

Дем до сих пор думает, что у меня остались какие-то притязания?

– У меня другой путь, – ответил я спокойно, обернулся и поймал взгляд своей женщины.

Рамона никак не могла наговориться с подругой и Орвином. Глядя на нее сейчас, я не мог поверить, что все закончилось. Признать, что опасность осталась за спиной, было страшно. Казалось, нас снова могут разлучить. Вот и приходилось быть настороже.

– Я рад, что наконец-то обрел брата, – произнес Демейрар с улыбкой. – Спустя столько лет.

– Ну, больше мы такими дураками не будем, верно? – я усмехнулся и потрепал его по плечу.

И вдруг меня будто молния пронзила. В голову хлынули образы, звуки, запахи… Я втянул воздух, как охотничий пес.

– Ренн, что с тобой?

Я совсем не заметил, как подошла Мона и прильнула к моему плечу. Так не хотелось покидать ее сейчас.

– Милая моя, подожди меня еще немного, – я наклонился, взяв в ладони ее лицо и погладив большими пальцами щеки. Сейчас она казалась одновременно и беззащитной, и всесильной. – У меня осталось одно незавершенное дело.

– Я буду ждать тебя, сколько угодно, – Мона опустила ресницы и потерлась щекой о мою ладонь.

Надо заставить кое-кого отдать должок. Откладывать нельзя, иначе будет поздно.

Портал выпустил меня в ложбине между двумя холмами.

– Бежишь?!

Варди вздрогнул и застыл на месте. Медленно обернулся.

– А ты обиделся, что я не попрощался? – издевательски вскинул брови северянин.

Предатель выглядел, как побитый пес. Волосы растрепались, одежда висела клочьями, дышал он тяжело и сбито.

– Хотел задать тебе несколько вопросов. Напоследок.

– Не делай такое страшное лицо, я тебя не боюсь, – он ударил себя в грудь кулаком. – Не боюсь ни смерти, ни боли, ни самих богов!

– За сколько ты продал человека, которого называл своим другом, Варди? – напирал я, выпростав из ножен меч и направив острие в его сторону. – Сколько стоила твоя совесть? Может, накинуть еще?

Тот молчал – ухмылка рассекала лицо от уха до уха. И глаза его, грязно-голубые, смотрели неподвижно, почти не мигая.

– Раз я не в клетке, ты уже не такой смелый?

Я помнил тот бессильный гнев, что распирал меня в тот день. И некуда было его выместить, приходилось сгорать изнутри и сбивать кулаки в кровь о каменные стены темницы.

– Я ведь говорил тебе, Звереныш, что люблю только деньги, – Варди сплюнул. – В этом изменчивом мире, где все продается и покупается, только они имеют значение. Только. Деньги. О какой дружбе ты говоришь, дурак?

Стало тошно от его слов, от продажной натуры.

– Достань оружие и сразись, как мужчина. Не беги, как трусливый заяц. Я ведь обещал тебе последний бой.

Мои слова разозлили Варди и, обнажив клинок, предатель кинулся на меня. Мы закружили по каменистой земле, пытаясь достать друг друга короткими рубящими ударами.

Мы оба устали, но злость придавала сил.

Кончик меча рассек щеку северянина – брызнула кровь.

И, когда Варди рухнул на спину, острие уперлось ему в горло. Кадык дрожал от сбившегося дыхания, грудная клетка вздымалась тяжело и неровно, но взгляд продолжал пылать.

– Убей меня, – прошептал он. – Вспомни, это я спалил тот уютный домик… Увез твою девку… Как она плакала и рвалась обратно!.. Я даже успел ее облапать…

Самое время было прервать поток мерзких слов, отделить голову от шеи, оборвать его жизнь, но…

Некогда сильный воин был жалок, как побитая собака. Дрожал мелкой дрожью. За напускной бравадой скрывался самый настоящий смертельный ужас.

Я убрал меч.

Втянул стылый влажный воздух, остро пахнущий можжевельником. До этого момента я представлял, как избиваю и калечу северянина, как вгоняю в грудную клетку клинок и с наслаждением проворачиваю, круша ребра и внутренности – за все то, что он сделал. За обман и предательство, за притворство, за то, как наплевал на чужие жизни. А сейчас понял – я не хочу его смерти.

Или истинная природа искателя набирает силу, или же… Он заслуживает лишь жалости и презрения. Даже руки марать не хочется.

– Живи и помни о своем позоре.

В блеклых глазах мелькнуло недоверие, а потом он запрокинул голову и расхохотался.

– Не боишься поворачиваться ко мне спиной?

– Ты, собака, даже со спины убить меня не сможешь. Струсишь.

Варди глухо зарычал, одним рывком поднимаясь на ноги. Его мотало из стороны в сторону, колени подрагивали.

– Непобедимый Реннейр Безымянный! – прокричал насмешливо, когда я отвернулся. – Что ты теперь будешь делать? Прикончишь братца? Захватишь власть? Теперь тебе дорога открыта.

– Не твое дело.

Северянин вытер окровавленное лицо и усмехнулся.

– Ты правда позволишь мне уйти, Зверь? Избранный, ребенок из пророчества!

Кажется, у него начиналась истерика.

– Я отпускаю тебя, как труса и предателя. Мне противно пачкать о тебя руки… друг, – последнее слово я выплюнул, скривившись. – Будь у тебя совесть, я бы сказал, что тебе предстоит жить с тем, что ты совершил, но, так как совести у тебя нет – скажу другое.

Он стоял, неподвижный, застывший – и ухмылка медленно сползала с его лица.

– Смерть сама найдет тебя рано или поздно. Ты умрешь один, в нищете и холоде, всеми забытый, никем не оплаканный. Никто не устроит тебе погребального костра. Даже если у тебя будут все деньги и золото этого мира, ты не заберешь их с собой. Север выплюнет тебя, как ядовитую дрянь. Север горд и велик, ему не нужны предатели.

Он слушал молча, только в глазах цвета холодного неба, под которое он так хотел вернуться, разгоралось злое пламя.

– Такие, как ты, не умирают честно, тебя погубит чужая подлость или месть тех, кого ты обманул – удар в спину, яд в бокале или петля, наброшенная в темном переулке. И мне даже немного жаль… – я сглотнул горькую слюну, комом вставшую в горле, – …что ты оказался такой редкостной сволочью. Ведь я привязался к тебе, ты был для меня почти братом.

Как забавно обернулась жизнь – Демейрар, которого я с рождения терпеть не мог, родства с которым не хотел, по итогу оказался куда лучше, чем я о нем думал. А Варди, с которым сражался плечом к плечу, с которым делил вино и хлеб, только и ждал возможности предать.

Как я был слеп.

Северянин выслушал молча.

– Знаешь что, Звереныш… – прорычал глухо. – Иди-ка ты в Бездну со своими нравоучениями! Читай их своей рыжей девчонке. Тебе не понять меня, не понять никогда!

– Да уж, действительно. Мне не понять, что значит продаваться.

Варди зло фыркнул, сплюнул себе под ноги и зашагал прочь, ни разу не оглянувшись. Я смотрел ему в спину до тех пор, пока его массивная фигура не растаяла в туманной дымке, и пока по плечам не начал барабанить дождь.

Я знал, что больше его не увижу.

Рамона

Перед закатом в Зале Собраний состоялся совет. Кварцевые сферы в бронзовых подставках источали мягкий медовый свет. Сквозь мозаичные окна струились розовые лучи, бросая блики на лица – сосредоточенные, мрачные, молчаливые.

Здесь были мы с Ренном, как одни из главных лиц недавних событий. Нам пришлось рассказать о его матери, Ледаре из Синего камня, о ее печальной судьбе, о вероломном плане лорда Брейгара и нашей роли во всем этом. О моем разговоре с Матерью Гор и о страшном ритуале, придуманном матушкой Этерой.

Вернувшись в Антрим и увидев жриц, я сразу поняла – осколки душ вернулись к ним. Эти женщины и девушки ожили, перестали походить на безэмоциональных кукол. Особенно я была рада видеть свою подругу Иниру.

Кроме нас здесь присутствовал Демейрар – новый равнинный лорд, старейшины Антрима, включая моего отца, главы нескольких влиятельных семей и Каменные жрицы. Их возглавляла матушка Вестия – хранительница книг. Когда новость о скоропостижной кончине матушки Этеры достигла Антрима, сестры дружно пришли просить хранительницу, самую старшую и мудрую из них, возглавить жриц хотя бы временно.

Матушка Вестия была женщиной скромной и предпочитала компанию книг людскому обществу, но сдалась под напором сестер.

В ходе подсчета потерь выяснилось, что из искателей не погиб никто. Помогло множество защитных и маскирующих амулетов, которыми дети гор буквально обвешались. А еще немного удачи.

Зато свою смерть нашел мастер Ольд – бывшего старейшину затянуло на дно ущелья. Горы не простили предателя, даже если это предательство было продиктовано болью и обидой. Но все равно известие о его смерти стало для меня горьким.

Как ни странно, армия лорда Брейгара понесла небольшие потери – лишилась десятой части, включая его самого. Ренн вовремя разоружил всех, остановив кровавую бойню. Те искатели, что вынужденно стали убийцами, отныне будут нести этот груз до конца своих дней.

Еще матушка Вестия поведала народу гор о пророчестве, которое от них тщательно скрывали.

– Я сделала копию прежде, чем матушка Этера сожгла лист из священной книги. Он был вырезан оттуда несколько столетий назад, – внимательные глаза под морщинистыми веками нашли меня в толпе собравшихся.

Мы обе вспоминали день, когда, ведомая любопытством, я пришла в книгохранилище. Как спрашивала о пропавшей странице. И как она слукавила, не желая раскрывать тайну.

Но сейчас уже не было смысла молчать.

– И правильно Этера делала. Как показывает опыт, даже Каменные жрицы не всегда могут избежать искушения, – мрачно произнес отец.

На меня он не глядел, но я знала, что слова эти адресованы именно мне. Ренн опустил руку под стол и сжал мою ладонь. Мы сели рядом, больше не заботясь о том, что подумают остальные. После стольких злоключений и разлук боялись оторваться друг от друга даже на несколько мгновений.

Но сегодня на нравственность бывшей Каменной жрицы почти всем было плевать. Нашлись дела и поважнее.

– Да у тебя самого, Роран, рыльце в пушку! – бросил въедливый старейшина Линн. – И не надо так смотреть, не надо. И так все уже знают, что это твоя дочурка выпустила Ольда и шашни с лестрийцем водила, – он бросил на меня осуждающий взгляд из-под кустистых бровей. – Что за молодежь пошла! Еще и жрицы…

– Я бы попросил воздержаться от оскорблений, мастер, – одернул его Ренн. – Рамона спасла ваш народ.

Старейшина в ответ лишь фыркнул. Мастер Линн был одним из тех, кто всеми силами противился даже малейшим переменам. Такие бы скорее смирились с вырождением искателей, чем допустили мысль о смешении крови. Кстати, отец все-таки признался, что в его жилах течет чужая кровь. Это далось ему непросто, он ждал порицания, но, к нашему огромному удивлению, один из старейшин так же поведал, что был рожден от лестрийца. А потом и одна из жриц.

Все они были одаренными. Некоторым упертым личностям пришлось признать, что полукровки рождаются не пустыми, а очень даже талантливыми. За Дар Матери Гор можно было не волноваться, даже спустя много поколений он не вымоется из крови.

И сейчас, я уверена, по улицам Лестры ходят потомки искателей, которые об этом даже не догадываются! Нельзя запереть чувства, люди во все времена подвержены одним и тем же страстям. Нашим народам пора начать общаться теснее, не ограничиваясь только торговлей.

– «И потечет кровь искателей по равнинам» – это иносказание, – серьезно заметила матушка Вестия. – Речь идеи вовсе не о войнах и убийствах.

И мы с Ренном горячо поддержали ее слова.

– Я предлагаю написать закон, согласно которому дети гор смогут искать невест в Лестре, и наоборот, – на этот раз слово взял Демейрар. – Конечно, все должно быть добровольно.

Противный Линн снова демонстративно зафыркал.

– А давайте, юный лорд, вы первый женитесь на антримке и подадите пример своим собратьям!

Дем, ничуть не смутившись, ответил:

– Я готов на это пойти.

И вызвал волнение в рядах собравшихся, даже Линн округлил глаза. А я рассмеялась, прикрыв ладонью рот.

Внезапно Ренн поднялся со своего места.

– Первым стану я, – заявил спокойно и твердо, кинул хмурый взгляд на отца. – Мы с Рамоной поженимся. И это не обсуждается.

Я считала, отец успел смириться с мыслью, что его непокорная своевольная дочь останется с лестрийцем, но он вдруг побагровел лицом и выдал:

– Я не отдам тебе свою дочь. Она – служительница богини, Каменная жрица, а ты – виновен в смерти моего сына!

В Зале Собраний повисла гнетущая тишина – так все замирает перед камнепадом. А мне показалось, что в углу, куда не доставал свет, появился призрак Орма. Слезы подкатили к глазам.

– Отец! Даже Матерь Гор отпустила меня к нему. Неужели мы не заслужили? Ренн ведь спас Антрим!

Без благословения родителей браки не совершались, это знал каждый искатель. Конечно, можно было ослушаться, но я хотела, чтобы все было по-человечески. И не теряла надежды наладить отношения с отцом.

– Да оставь ты их в покое, старый ворчун! – вмешался старейшина из дома Лилового камня. Этот добродушный толстячок всегда мне нравился.

Но отец был непреклонен. Даже матушка Вестия не стала ничего говорить, родительское благословение должно быть получено добровольно, от сердца. Только тогда оно имеет силу.

– Что ж, Роран, если ты такой упрямый, – Ренн посуровел лицом, – я пройду Испытание Воли. Помнится, у вас есть такая традиция.

Об этом старинном обычае я рассказывала ему во время путешествия на маковые поля. Горло сдавило от страха, пальцы похолодели, и я вцепилась в локоть своего лестрийца.

– Ренн, нет! Это очень опасно!

Но тот меня не слушал.

– Я докажу, что достоин твоей дочери.

Они что, с ума что ли посходили?! Мало сегодняшнего? Злость подняла меня с места, я вскочила, полыхая праведным гневом.

– Я не позволю, ты уже все доказал, Ренн! Отец, хватит! К чему это все?

Реннейр послал мне уверенный взгляд, а потом, опустив на плечо широкую ладонь, вынудил сесть обратно. Вот же два упрямца! Что отец, что Реннейр – они стоят друг друга.

– Хмм… родитель действительно может потребовать от жениха Испытания Воли, – заметил кто-то.

– Старые традиции никто не отменял…

Матерь Гор, когда нас уже оставят в покое и дадут насладиться заслуженным счастьем?!

– Только все должно быть честно. Ты не используешь Дар, – произнес отец, глядя исподлобья.

Зверь-из-Ущелья только усмехнулся в ответ.

Реннейр

Эту ночь я спал как убитый в одной из гостевых комнат Антрима. Сказалась усталость последних дней, а телу надо было дать отдых перед испытанием. Но даже во сне я чувствовал близкое присутствие Моны – как будто горы разрешали обмениваться мыслями и снами.

Утром моросил дождь, рваные клочья тумана стелились по земле, облизывая сапоги. Поглазеть на древний обычай собрался, наверное, весь Антрим. Накануне Дем пытался отговорить меня от этого безумия, но я оставался непреклонен. Страха не было, осталась лишь холодная решимость.

Искатели встали живым коридором: хмурые, помятые, с тяжелыми, точно камни, взглядами. Все они должны желать мне смерти, никакими силами не допустить того, чтобы я дошел до конца. Но я видел в их глазах только усталость.

Даже если бы они накинулись всей толпой, если бы я не смог идти, я бы полз, впивался в землю пальцами, зубами, но добрался бы до своей женщины. Раскидал бы их всех, как щенков.

Я больше не оставлю Рамону. Ни ее, ни наше дитя. Вера в светлое будущее добавляла сил.

Дети гор построились в два ряда. Искатели в начале держали камни, в середине – стояли с палками наперевес. А у тех, кто замыкал этот невеселый коридор, в руках поблескивали ножи.

Испытание Воли – камень, дерево, металл. Кто это только придумал?

В самом конце строя я видел Рорана с Рамоной. Он – такой же всклокоченный и хмурый, как вчера. Она – бледная и хрупкая, как первый весенний росток.

За их спинами толпился народ. Мелькало напряженное лицо Демейрара, он пришел меня поддержать.

Влажный ветер ударил в лицо, освежил горячую голову. Сделав глубокий вдох, я медленно пошел вперед, чувствуя, как вздрагивает сердце. Взгляд Рамоны – распахнутый, полный ужаса и тревоги, бил прямо в грудь. Когда-то я думал, что у моей смерти глаза будут янтарного цвета, но именно ради них мне хотелось жить.

Поравнявшись с первой парой искателей, я был готов обороняться, тело напряглось, как тетива. И вдруг…

Ничего не произошло. Я даже застыл, думая о подвохе.

Сделал еще шаг – расслабляться рано, они могут ударить в спину. Следом второй… третий… четвертый…

Они смотрели на меня, провожая серьезными взглядами, а у одного из них, старого и колоченного жизнью, на ресницах дрожали слезы. Камни с глухим стуком падали на землю. Дети гор разжимали пальцы – один за другим, один за другим!

Рамона стояла, приоткрыв рот от удивления.

Не знаю, какая сила помогла преодолеть этот коридор. Ни разу не оступиться, не оглянуться. Сначала я шагал медленно, а потом все быстрей и быстрей. А за спиной под звон падающих ножей вырастали невидимые крылья. Никто не поднял на меня руку.

Я вышел победителем.

Рыдая, Мона бросилась ко мне на шею. Дем выдохнул с облегчением, а Роран опустил к земле взгляд.

– Ну что, Роран из дома Алого камня, теперь ты согласен отдать за меня свою дочь?

Рамона

Я думала, что не усну этой ночью. В голову лезли пугающие образы, но, как только она коснулась подушки, сон укутал меня теплым покрывалом. И снилось, что Ренн держит меня за руку, шепча на ухо нежные слова.

Когда он только ступил в живой коридор, я была готова сорваться с места и бежать, нестись сломя голову, чтобы защитить его. Этот упрямец всем стремится что-то доказать. Как не понимает, что мне этого не надо?

И отец… такой упрямый! Разве еще не смирился? Думает, я откажусь от мечты?

Слезы хлынули из глаз, когда я поняла, что искатели не собираются исполнять обычай. Они поверили в Ренна и признали его, никто не хотел насилия и боли. Вчерашний день многое решил.

– Ну что, Роран из дома Алого камня, теперь ты согласен отдать за меня свою дочь?

Вцепившись в запястье Ренна, я пристально глядела на отца. За нами, кажется, следил весь Скальный город, даже горы притихли в ожидании развязки.

– Хорошо, твоя взяла. Забирай ее! – отец махнул рукой.

Люди заволновались, одобрительно загикали, а мы с Ренном встали напротив него. Я едва не подскакивала от нетерпения, стискивая пальцы любимого.

Отец быстро осенил нас особым знаком, и в этот момент перестал моросить дождь. Солнце выглянуло из-за седых вершин, залило светом каменную площадку.

– Даю вам свое родительское благословение. Пусть Матерь Гор хранит вас от бед и подарит здоровое потомство.

Мои подруги и молоденькие сестры-жрицы выражали свои эмоции бурными восторгами, искатели галдели, кое-кто даже отпускал шуточки в адрес отца.

А я не хотела, чтобы над ним смеялись.

Вдруг он обратился ко мне. Сказал негромко, но многие, в том числе и Ренн, услышали.

– Что ж, уходи с ним, Рамона. Но знай – пройдет время, и ты прозреешь. Вернешься ко мне в стоптанных башмаках, а я еще подумаю, принять ли тебя обратно.

Голос отца прозвучал зловеще в полной тишине, но я была слишком вымотана и слишком счастлива, чтобы испугаться. Посмотрела на него с жалостью, подавив порыв коснуться плеча или обнять.

Упертый, гордый, одинокий… и такой несчастный. Совсем старик.

– Как бы не было наоборот, Роран, – скрипнув зубами, ответил Ренн.

– Так что, у нас намечается свадьба? – звонко выкрикнула Сора, чтобы нарушить нехорошее молчание.

– Похоже на то, – ответил Демейрар.

Рамона

– Да где эти дурацкие тарелки! – кричала Сора, роясь в сундуках. – Я же помню, они лежали вот здесь!

– Я их куда-то убрала, – тихо ответила Коринна, боясь навлечь на себя гнев подруги. Бедняжка даже голову в плечи втянула и прикусила губу.

– Отлично! Свадьба сейчас начнется, а у нас приданое не собрано, – всплеснула руками Сора. – Ой, горе ты мое, голова дырявая!

– Девочки, хватит ссориться! – я примирительно схватила подругу за локоть. – Обойдусь без тарелок.

Они и так сделали для меня слишком много. Наши девушки уже с двенадцати лет начинали заботиться о приданом, но я по понятным причинам о нем даже не задумывалась. И мои подруги, а с ними их матери, родственницы, даже девочки-жрицы и все те, кому я столько лет помогала молитвами и лечением, за два дня совершили невозможное! Собрали для меня целую гору, увидев которую, Ренн точно упадет в обморок. Ох, как же хорошо, что теперь и он может создавать порталы, не придется тащить все на спине по горам.

Эту ночь я почти не спала. Накануне Ренн отбыл вместе с братом порталом в Лестру, им надо было решить важные дела. А я долго беседовала с матушкой Вестией о том, что теперь будет с Каменными жрицами. Мы понимали, что так, как было, не должно продолжаться – матушка Этера превратила девушек в пленниц. Пора было изменить порядки, тем более Матерь Гор не требовала великих жертв.

– Ну уж нет! Я их обязательно найду! – уверенно заявила Сора и собрала пальцы в кулаки. Подруги все еще не могли разобраться с тарелками. – И пусть лестрийцы там обзавидуются.

Внезапно в комнату просунулась взъерошенная голова Орвина.

– Вы там долго? Все уже собрались, ждут! – возбужденно прошептал братец.

Девчонки забегали, засуетились, а я стояла, позабыв даже дышать. Счастливая улыбка блуждала на губах, сердце колотилось так громко, что его стук слышал, наверное, весь Антрим. Больше всего я боялась проснуться и понять, что все это мне пригрезилось.

– Давайте уже поторапливаться! А невеста наша, похоже, окаменела от восторга, – Тира подтолкнула меня к выходу. За то время, что мы не виделись, она стала еще красивей и женственней и, хоть животика пока не было видно, подруга то и дело поглаживала его ладонью.

Ночью на девичнике я рассказала девочкам, что тоже жду ребенка. Ой, что тогда началось!

Покидая свою девичью комнатку, в которую не вернусь уже никогда, я бросила последний взгляд в зеркало, разгладила тяжелую ткань. Платье переливалось чистым золотом и источало мягкий свет, как и солнечный камень в диадеме. По подолу рассыпались белоснежные эдельвейсы. Цветы пахли тонко и сладко, совсем как живые.

Коридоры казались просто бесконечными, хотелось подхватить юбки и бежать навстречу тому, кто ждал меня у входа в храм. Чувствуя мое настроение, девчонки шутливо грозили пальцами и уговаривали сделать торжественное лицо. Но я не могла, мне хотелось смеяться и кружиться, раскинув руки в стороны.

Матерь Гор, за что мне такое счастье?

– Вы только посмотрите…

– Вот это толпа!..

Я даже запнулась на миг. У входа в главный храм собралось целое людское море, оно дружно вздохнуло и отхлынуло в стороны, освобождая проход. И тогда я увидела его.

Ренн ждал меня, гордо расправив плечи. В нарядной тунике глубокого синего цвета с серебряным шитьем, в плаще с белой опушкой. Я никого не видела вокруг – шла только к нему, смотрела только на него, а выложенная самоцветами дорожка вспыхивала с каждым шагом.

Мой мужчина, мой будущий муж протянул руку, и я медленно, наслаждаясь каждым мгновением, вложила в нее ладонь.

– Ты прекрасна, – шепнул Ренн, наклонившись к уху. – Сама Матерь Гор не сравнится с тобой.

– Тш-ш! А то услышит, – я хихикнула, как девчонка.

А потом мы вошли под своды храма.

У алтарного камня нас ждала матушка Вестия, позади полукругом стояли жрицы. Поймав лучащийся светом взгляд Иниры, я подмигнула подруге. Она, как обычно, перепутала сережки, но именно эта маленькая деталь говорила – Инира стала прежней, как и десятки других старших жриц.

Лишь одно омрачало этот радостный день. Среди толпы искателей я не видела отца. Он так и не смирился с моим выбором, он видел в Ренне лишь того, кто погубил Орма.

Прогнав горечь, я снова заулыбалась.

Пусть будет так. Он свой выбор сделал, как и я свой.

– Матерь Гор приветствует вас, дети мои, – ласково улыбнулась Верховная жрица. – Начнем свадебный обряд.

Мы с Ренном, сжимая ладони так крепко, будто нас еще могли разлучить, слушали торжественные слова. Матушка Вестия говорила о том, как важен этот день для всех нас. Сегодня, впервые в истории, заключается брак между детьми из двух разных народов.

– …и рождает в нас надежду на новую жизнь. На лучшее будущее, – по морщинистой щеке скользнула слеза, а мне захотелось кинуться и обнять Верховную. – Все мы дети богов, наши корни вместе уходят в прошлое, и та вражда, то недоверие, что были между нами, должны сгинуть во тьме веков.

Слова ее подхватил возбужденный хор – так искатели выражали свое согласие. Конечно, далеко не все были готовы принять перемены, многие, особенно старики, встали на дыбы и заявили, что никогда не осквернят свою кровь кровью детей равнин. Но молодежь была более гибкой, не утратившей веры в человечность и умеющей мечтать.

– Наш народ не должен исчезнуть с лица земли, но должен впустить в себя новую кровь. Сильную кровь. И этот брак – первая ласточка и вестник светлого будущего.

Теперь уже мое лицо заливали слезы. Я смотрела на Ренна сквозь влажную пелену и боялась даже вдохнуть, чтобы не потревожить невесомое счастье.

– Поклянитесь перед ликом светлейшей богини, что будете хранить друг другу верность, поддерживать на жизненном пути, что бы не случилось, и растить своих детей в почтении к традициям… – Матушка на миг запнулась, но быстро взяла себя в руки и придумала новое окончание торжественной речи: – …и к предкам обоих народов, пока длятся дни ваши на этой земле.

Я знала, что должно последовать сейчас, поэтому потянулась к нему первая. Нас закружил взрыв рукоплесканий, оглушительные крики, радостные возгласы.

У первого поцелуя мужа и жены был особенный вкус. Вкус сбывшейся мечты.

– Я люблю тебя, Ренн, – выдохнула, когда мы, наконец, смогли отпустить друг друга.

– Я люблю тебя тоже. Ты об этом знаешь.

И улыбнулся той мальчишеской улыбкой, которая будет согревать меня каждый день.

Мы покинули застолье рано, оставив гостей веселиться и развлекать друг друга. После пережитых потрясений людям нужен был праздник, как глоток свежего воздуха. Подруги пожелали мне удачной брачной ночи, Демейрар, который присутствовал на свадьбе как брат жениха и почетный гость, тоже сказал напутственное слово.

И мы удалились.

Закатное солнце выткало розовые и золотые узоры над вершинами гор. Мы сидели на одном из уступов, провожая день, а в ущелье стелился туман и бурлила река. Ренн укутал мои плечи своей накидкой. Я, положив голову ему на грудь, наслаждалась спокойствием и тишиной.

Чувство было таким, будто я перевернула сложную, но очень важную страницу в своей жизни, а дальше – чистый лист. И эту летопись я намерена написать вместе с любимым.

Сегодня мы вспоминали нашу первую встречу. Смеялись, потому что оба даже предположить не могли, чем все обернется. Но каждый чувствовал еще тогда, что столкнулись мы неслучайно. И я боялась думать, что бы было, если бы любопытство не привело меня на тот каменный балкон.

– Матерь Гор была права, – произнесла я, устроившись поудобней.

– В чем?

– Все делают люди, а не боги. Это ведь ты уничтожил оружие, чтобы искатели и лестрийцы не поубивали друг друга.

Старейшины подтвердили, что на их веку еще не встречался искатель с такой сильной властью над металлами. Обычно владеющие железом становились кузнецами, создавая оружие и инструменты. Но никто до сих пор не мог разоружить сотни людей, как это сделал Ренн.

И я гордилась своим Зверем-из-Ущелья.

Мы решили, что не останемся жить в Антриме. Не все были готовы принять Ренна, а я была уж слишком свободомыслящей по меркам искателей. Старейшины опасались, что все девушки, следуя моему примеру, бросятся на поиски приключений, и Скальный город опустеет. К тому же мне припомнили случай с Ольдом и ту некрасивую сцену на лестрийском постоялом дворе.

Я и не рассчитывала, что будет легко и просто. Но мы обязательно найдем свое место в этом мире.

– Идем? – пальцы Ренна пробежались по волосам, перебирая пряди. – Я жутко соскучился по тебе.

– Значит, не будем терять время. Сегодня наша первая ночь, как законных супругов.

Обменявшись взглядами, мы поднялись и прошли в высеченный в горе ход. Под кожей сновали знакомые искорки, я была немного пьяна, хоть и ни разу не пригубила ничего горячительного. Присутствия мужа хватало, чтобы начать терять голову.

У искателей была традиция, согласно которой муж и жена после свадьбы уединялись не в супружеской спальне, а в каком-нибудь живописном уютном местечке. Я набрела на это место давно, а сейчас не терпелось показать его Ренну.

– Куда ты ведешь меня? – легонько сжав пальцы, спросил он. – Если идти еще долго, я могу не выдержать и наброситься на тебя прямо здесь.

– Терпение, муж мой, – проворковала я. – Только терпение. И тебе воздастся сторицей.

Как только мы ступили на порог просторной природной залы, на стенах пещеры вспыхнули сотни огоньков цинний, создав иллюзию звездного неба. Посередине переливалось нежным бирюзовым светом озеро, а пол пещеры то здесь, то там устилали ковры из скального мха. Пружинистые, плотные и такие удобные…

Я поймала загадочный взгляд мужа. Ох, как звучит-то. Мой муж. Хотелось повторять это бесконечно.

– Мона… – произнес Ренн с предвкушением. – Ну ты и затейница.

– На стены нанесены руны, которые не дают этой пещере промерзать. Так что холодно не будет, – я подалась вперед, давая себя поцеловать.

Скользнула ладонями под рубашку, чувствуя твердость и силу мышц. Эта ночь будет долгой. Очень долгой… и сладкой.

– Ты так любишь говорить, что у меня слишком мало совести, – я отступила на шаг назад, чтобы нежный свет упал на мою фигуру. Выдержала томительную паузу, во время которой медленно развязывала ленты на платье. Накидка уже была отброшена на пол. – И сегодня я собираюсь еще раз это доказать. Я слишком соскучилась, чтобы изображать из себя скромницу.

В ответ Ренн запрокинул голову и звучно рассмеялся, а потом притянул к себе в объятья и долго не мог отпустить.

– Зацелую тебя всю… – В доказательство своих слов коснулся губами мочки уха, скользнул по шее, прикусив кожу в чувствительном месте. А горячие руки в это время торопливо стягивали платье. – И не только зацелую.

– Я согласна, – закивала, помогая избавить себя от свадебного наряда. Столько ткани… мешает! Мешает ощутить его целиком. – На все, что ты скажешь… о-ох… Ренн…

Слова утонули во вздохах. Сегодня нам не мешало даже эхо.

Сегодня мы забыли обо всем, кроме друг друга. И это было прекрасно.

Это и было счастье.

Рамона

Этим утром я встала раньше всех. Дел было хоть отбавляй!

Первую зиму после события, которое нарекли Вторым Цветением каменного древа, мы с Ренном провели в Лестре, где сыграли свадьбу еще и по обычаям детей равнин. Главный храм их бога был полон народу – толпа любопытных собралась, чтобы посмотреть на небывалое событие. Как же, свадьба сына лорда Брейгара и бывшей Каменной жрицы. Такое нескоро забудешь!

До недавних пор по закону Лестры внебрачным детям запрещалось заводить семьи, но новый лорд, Демейрар Инглинг, отменил этот несправедливый закон. Мой деверь собирался даровать Ренну родовое имя и титул, но он отказался. Мы решили не цепляться за прошлое, а создать будущее своими собственными руками.

То была зима, которую мы провели в домике на живописной окраине Лестры, наслаждаясь любовью и покоем. До сих пор помню эти чувства – гуляя по заснеженным улочкам и вдыхая ароматы корицы и свежего хлеба, я плакала от счастья и все время гладила живот. Ренн же носился со мной, как с хрустальной вазой, и ограждал от всех волнений и забот. Сам он обещал брату помочь привыкнуть к новой должности, но только до тех пор, пока не сойдут снега.

Его тянуло на волю, поэтому, когда по земле побежала талая вода, мы покинули гостеприимный город. Ушли, чтобы положить начало великому делу.

В живописной долине, пересеченной бойкой речушкой, появился наш новый дом, наш храм – Храм Камня и Ветра. Все-таки мечта отца осуществилась, я стала Верховной жрицей. Возвести его помогли и искатели, среди которых был Орвин и лестрийские умельцы. Пожалуй, еще никогда они не работали так быстро, как будто сами боги направляли их руки.

Мы с Ренном искали полукровок – тех, в ком смешалась кровь двух народов, помогали пробудить и овладеть скрытым Даром. Конечно, менять налаженную жизнь решались далеко не все, но остальных мы встречали с распростертыми объятиями. Приняли и дочурку Ольда – мать привела ее, попросив обучить наследию предков, и сейчас Майла довольно хорошо обращалась с Даром, несмотря на малый возраст.

Пророчество не лгало, кровь искателей действительно потекла по равнинам, смешиваясь и разбавляя ее, возвращая арнерианцам искры божественного Дара. А сынам и дочерям гор – возрождение народа.

Конечно, мы понимали, что это дело не одного дня и даже не года. Ломать традиции было проще, чем создавать новые, но мы и не думали сдаваться! Мы были готовы посвятить этому всю жизнь, ведь так прекрасно, когда есть, к чему стремиться. И цель уже не казалась далекой и недостижимой.

Я поддерживала связь со всеми моими подругами. Милая Кори повзрослела, и Орвин, который раньше не замечал девчушку, не смог устоять перед ее чарами – влюбился до потери пульса и с усердием принялся осаждать подругу пылкими признаниями и ухаживаниями. Ее сердечко дрогнуло, и полгода назад они сыграли свадьбу. Я была рада за них обоих, Коринна получила верного спутника и опору, а Орв остепенился и превратился в образцового отца семейства.

Тира и Стьен жили мирно и души друг в друге не чаяли, а недавно я узнала, что они ждут второго малыша. Кстати, первой родилась девочка, которую нарекли Рамоной – я держала ее на руках, купая в водах реки Искристой, и плакала от счастья.

Инира же, после возвращения кусочка души, оттаяла и, хоть пока и не нашла того, кого смогла бы полюбить всем сердцем, но уже готова была к этому. Матерь Гор послала ей пророческий сон, в котором ясно говорилось о суженом. А еще матушка Вестия действительно готовила ее к роли преемницы! Многое изменилось в жизни жриц с тех пор, как я ушла из Антрима. Например, сейчас они могли заводить семьи и вступать в брак, это никак не мешало их службе.

Пожалуй, удивительней всего сложилась судьба Соры. Она долго тосковала по Орму, но новая встреча и новая любовь смогли исцелить ее. Теперь моя подруга – жена лорда Западных земель. Демейрар повстречал ее еще в походе на Антрим, да так и не смог забыть. Конечно, разве забудешь девушку, что кинулась на тебя с ножом? Его покорила смелость и самоотверженность Соры, и через год она, наконец, согласилась принять предложение. Этот брак должен был намертво скрепить союз детей гор и равнин, доказать, что если сам лорд взял в жены искательницу, то и бояться нас нечего, мы – такие же люди. За Сору я не волновалась, Дем ни за что не даст ее в обиду, да и она сама любого скрутит в бараний рог.

Теперь не запрещалось присматривать себе невест среди антримских дев. Два раза в год из Лестры приезжали смельчаки, знакомились, женились. Точно так же сыны гор завоевывали сердца равнинных девушек. Дело медленно, но верно, сдвинулось с мертвой точки. Конечно, мы понимали, что изменить людскую природу не под силу, войны и распри будут всегда. Но в будущем наши народы должны были стать братскими, стать опорой и поддержкой друг другу и в случае беды всегда прийти на помощь.

– Мона! – раздался любимый голос, и на балкон вышел Ренн, держа за ручку Орма. Малыш сонно тер глазки, но увидев меня, сорвался и побежал, чтобы через мгновение оказаться в моих объятьях.

Наш первенец – ребенок с глазами цвета сосновой смолы и волосами, как вороново крыло. Я чувствовала, что Дар искателя в нем очень силен. Он унаследовал мою способность к целительству через камни и Дар защищать, оберегать. А еще я, наконец, поняла слова Матери Гор.

Кое-что мое к ней вернется. Я знала, что пройдут года, и нашего сына с огромной силой потянет в Антрим. И он уйдет. Будет защищать Скальный город и служить Матери Гор так же, как служила я. Но пока он принадлежит только мне.

Любимый муж выглядел взволнованным – в хорошем смысле. Даже как будто довольным.

– Там к тебе пришли.

– Кто? – спросила, откладывая в сторону книгу и касаясь губ Ренна своими. Уже несколько месяцев я трудилась над книгой, в которой описывала свойства божественных Даров.

Он лишь многозначительно усмехнулся. В глазах таились искры – те самые, что я так сильно любила.

– А ты сама погляди.

Чувствуя волнение и смятение, я быстрым шагом покинула библиотеку. Наш храм был большим, нашлось место и для кладезя знаний. Вниз вела каменная лестница с широкими перилами, но я остановилась, словно передо мной вдруг выросла преграда. Усилием воли взяла себя в руки и миновала все ступени.

У подножья лестницы, поседевший и усталый, стоял отец. За плечами котомка, одежда в пыли.

– Здравствуй, – произнесла я тихо, а горло перехватило от подкативших слез.

Сколько раз я о нем вспоминала, писала письма, но он ни разу не ответил. Зато сейчас пришел. Сам.

Глядя виновато и печально, мой старик произнес:

– Помнишь, в последнюю нашу встречу я сказал, что ты придешь ко мне в стоптанных башмаках, – бросил взгляд на свои ноги в истрепанных сапогах, покрытых дорожной пылью и грязью. – Но вышло совсем наоборот. Я проделал этот путь пешком, не используя ни одних врат. Ради искупления вины. Это я пришел к тебе, чтобы просить прощения и… – отец сглотнул, отводя глаза, – …пока я еще жив, позволь хоть издали посмотреть на внука.

– Ты думал, я могу тебе запретить? – спросила, чувствуя, как глаза наполняются влагой. – Прогнать?

– Поступи ты так, я бы понял, – он сделал шаг навстречу. – Я много думал, я был неправ. Прости меня, если сможешь.

Слова прозвучали от сердца и запали глубоко в душу. Раньше я никогда не слышала от него этих слов, и сейчас они звучали так непривычно. Словно и не он говорил. Но в глазах не было привычной гордыни и строгости, на меня смотрел усталый и раскаявшийся человек.

– Ты тоже меня прости, – я коснулась отцовского плеча, а он обнял меня обеими руками и прижал к груди.

– Моя девочка… Сколько времени потеряно… Прости… прости…

Чувствуя, как содрогается мощная спина, я тоже не смогла сдержать слез. Это был долгий путь к пониманию и принятию друг друга, но мы его прошли. Наверное. А прошлое пусть останется в прошлом.

Вдруг звонкий голосок прозвенел над сводами храма, и мы оба повернулись.

– Это что, мой дед?

Обнимая Реннейра за шею, наш мальчишка недоверчиво взирал с вершины лестницы.

– Мы нарекли его Ормом, – я вытерла соленые дорожки со щек. – Он на него и правда похож, но нашего мальчика ждет совсем иная судьба.

– Да, это твой дедушка. Познакомься! – Ренн уже спешил к нам, помогая спускаться малышу.

Я старалась не замечать напряжения, повисшего между моим отцом и мужем. Ну ничего, у них еще будет время поговорить и решить прежние разногласия.

Орм смотрел на дедушку долго и пристально, чтобы, наконец, выдать:

– А ты что, медведь? Почему ты такой лохматый?

Не выдержав, мы все рассмеялись, а отец протянул к нему руки. И Орм, который никогда не признавал незнакомцев, пошел!

– Мое имя на языке искателей означает «медведь», поэтому ты прав, – терпеливо сообщил он, улыбаясь краешком губ, которые терялись в густой бороде.

– Хочешь, покажу свои игрушки? У меня их много. Ты тоже можешь мне что-нибудь подарить.

Молодец, сыночек! Почуял родную кровь, теперь он с деда не слезет. Они встали чуть поодаль, болтая о чем-то своем, а Ренн тут же сгреб меня к себе в объятья.

– Теперь твоя душа спокойна?

Я кивнула и ткнулась носом в плечо. Такое крепкое, надежное. И другого не надо.

– Даже не представляю, что будет с отцом, когда он узнает, что скоро у него появится внучка.

– Ты уверена, что это девочка? – теплая ладонь легла на живот.

– Должно же быть равновесие в этом мире, – хитро улыбнувшись, я привстала на цыпочки и коснулась губами колючей щеки.

Реннейр

День клонился к вечеру. Закончив все дела, я поднялся на крышу, чувствуя, как мышцы приятно гудят от усталости.

Вид сверху был завораживающим. Здесь небесная синь мешалась с белизной облаков и зеленью летних трав. Ветер гулял, ничем не скованный, вольный. Мы с Моной любили встречать закаты в этом месте, а порой удавалось захватить и рассвет.

Я увидел это место во сне десять лет назад. Тогда казалось, что это бред умирающего, а теперь здесь живет моя женщина, здесь рождаются мои дети. Здесь они учатся ходить и скакать на лошадях, постигают основы Дара, учатся творить магию камней, ветра и порталов.

Это чудесное место – большой дом при храме и сад, утопающий в зелени. Окна дома выходят на изумрудную долину, усеянную звездами весенних цветов и пересеченную юркой речушкой. Совсем рядом белеют заснеженные шапки гор, а по утрам сюда спускаются облака.

И это наш дом, где мы сами себе хозяева. Наш храм, объединивший в себе силу камня и ветер равнин.

Много воды утекло с тех пор, как мы стали мужем и женой. Наши с Рамоной усилия не пропали даром. Потихоньку на равнинах прорастало семя народа искателей, а сами дети гор больше не боялись исчезнуть в веках. У них появилось будущее.

Я думал обо всем этом, стоя на крыше храма. Внизу на лужайке играли наши дети с маленькими послушницами и послушниками. Все они были талантливы, требовалась лишь небольшая помощь в раскрытии и контроле Дара. Каждый год родители приводили сюда своих чад, а иногда оставались сами, если желали того.

Конечно, никто никого не держал насильно, и родители в любой момент могли навещать и забирать детей домой. А после окончания обучения, которое длилось от нескольких месяцев до нескольких лет, юные дарования возвращались в родные селения, чтобы стать умелыми целителями, портальщиками, магами ветра или плодородия. Или уходили в Антрим, где их принимали благосклонно и радушно.

В общем, скучать нам не приходилось, здесь всегда было людно и весело.

В храме теперь жил старый Леймах, которого я не смог убить в ту ночь. Он покинул Волчью Пустошь, потому что, по его словам, там давно не было Бога. Теперь он чувствовал его присутствие здесь. Старик с удовольствием возился с послушниками, рассказывая об основах жреческого искусства.

– Ренн! Ты здесь?

На вершине лестницы показалась моя сияющая жрица – придерживая подол изумрудно-зеленого платья, она шла ко мне. Настоящая богиня в обличье земной женщины.

– Дети спрашивают, где их лошадка, – хихикнув, Мона прикрыла ладонью рот, а я закатил глаза.

За эти десять лет у нас с Рамоной родилось четверо прекрасных детей. Нашему первенцу, Орму, было уже девять – как быстро пролетело время! Он отличался неумным любопытством, совсем как матушка, стремился залезть в каждую дырку, исследовать каждый закуток. Ну и в неприятности частенько влипал, куда без этого!

Вторую дочь мы нарекли Ледарой, в честь моей матери. Недавно ей исполнилось шесть лет, и она удивляла всех не только талантом, но и небывалой для ее возраста сообразительностью. А еще обожала сидеть подле Рамоны и смотреть, как та зачаровывает амулеты.

После Ледары появились двойняшки – Оланна и Дем. Они уж точно никому не давали спуску. И, конечно, я был их любимой игрушкой. Если раньше меня называли Зверем-из-Ущелья, то теперь дети утверждали, что я их верный конь.

Дожили…

Но я был только рад, ведь у меня появилась семья, о которой раньше не мог и мечтать.

Я обхватил рукой талию жены и привлек ее к себе. Голова закружилась от аромата меда, солнца и душистых горных трав.

– Отец звал в гости, – произнесла Мона, касаясь пальчиком подбородка.

Роран к нам так и не перебрался, предпочел доживать свой век на родине, в Антриме. Но мы с семьей навещали его, путешествуя через порталы. Дети любили равнины и горы одинаково и всегда были рады дедушке. А он души в них не чаял, пытаясь подарить внукам то, что в свое время не сумел дать детям.

Иногда я вспоминал своего отца и думал, как все могло сложиться, если бы алчность и гордыня не затуманили его взор. Но Брейгар Инглинг свой выбор сделал, и я ничем не мог ему помешать. Зато смог, наконец, найти в себе силы его простить, и горечь со злостью больше не отравляли душу.

Мой брат, Демейрар, уже десять лет правил Лестрой твердой рукой, не забывая о милосердии и мудрости. Они с женой искательницей в прошлом году прислали на обучение своих одаренных детей.

– Ты помнишь, как все начиналось? – спросила Мона, задумчиво глядя вдаль.

– О, да. Кажется, я увидел любопытную рыжую девчонку в толпе искателей и тогда уже понял, что ее янтарные глаза сведут меня с ума, – повернувшись, коснулся волос, пропуская сквозь пальцы тяжелые пряди.

С годами они стали еще гуще и длинней, а дочери унаследовали этот яркий оттенок. Рамона созрела, как ароматное вино, из сорванца превратившись в очаровательную женщину. Самую желанную, самую любимую и важную. Всем хватало одного лишь взгляда, чтобы понять – перед ними истинная Верховная жрица. Что сказать, со своей ролью Мона справлялась великолепно.

Я любил ее и знал, что мое чувство взаимно. У нас хватило сил пройти этот путь, мы не сломались, мы изменились. И изменили мир вокруг себя.

© Кондрацкая Е.А., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023