Глава 5

Неравное развитие

T

. Р. Баттен, известный своим друзьям как Рег, отправился в Нигерию в 1927 году. Ему было двадцать три года, и он был полон энтузиазма по поводу возможностей улучшения жизни африканцев. По словам одного из его друзей, он был «вдохновлен миссионером на то, чтобы посвятить себя карьере в сфере образования в Африке», когда был студентом. 1

Бэттен стал плодовитым писателем в области образования. На протяжении 1930-х годов он публиковал руководства по преподаванию истории и географии в Нигерии, которые были переведены на язык хауса, а также серию учебников под названием «Тропическая Африка в мировой истории», предназначенных для объяснения роли Африки в мире его студентам в Нигерии. Он также написал учебник по истории «Африка в прошлом и настоящем». По словам его друга, преподобного доктора Джорджа Ловелла, его целью было «помочь людям сформировать собственное историческое мировоззрение, конструктивно мыслить и творчески действовать с должным уважением к ним». 2

Бэттен прославлял старые формы сообщества в Африке. Он был «романтиком», как Ричард Бертон или Мэри Кингсли. Бэттен был частью нового поколения, в которое входила теоретик непрямого правления Марджери Перхэм, влиятельная писательница по африканским вопросам в 1930-х и 1940-х годах. Они прибыли в Африку в период после Первой мировой войны и были немного разочарованы современностью. Находясь в Нигерии, а затем в Уганде, Баттен продвигал образование по британской модели, но при этом он был заинтересован в сохранении того, что он считал хорошим в африканской социальной, политической и экономической системе, существовавшей до прихода европейцев.

В этом отношении взгляды Баттена совпадали со взглядами Фредерика Лугарда. Баттен прибыл вскоре после публикации книги Лугарда «Двойной мандат в британской тропической Африке». В Нигерии он обнаружил, что «двойной мандат» реализуется через систему колониального правления, которая делает акцент как на экономическом развитии, так и на «косвенном правлении» через «племенные» структуры. Лугард, по-видимому, даже хотел переименовать косвенное правление в «кооперативное правление», и этот термин вошел в мышление Баттена. 3

Взгляды Лугарда на образование были направлены на то, чтобы «заменить племенную власть», ослабленную колониальной системой, другой основой «нравственной и интеллектуальной истины», которая позволила бы «племенному сообществу процветать в меняющихся условиях». 4 Большое количество жертв Первой мировой войны затруднило укомплектование колониальных служб, а высокая стоимость войны ослабила финансы европейских столиц, что сделало самодостаточность империи еще более важной. В 1928 году разоблачитель колониального труда и профессор Гарвардского университета Рэймонд Буэлл отметил, что во Французской Экваториальной Африке «число чиновников на территории в 1923 году составляло всего 395 человек по сравнению с 495 в 1914 году, что означает сокращение примерно на 20 процентов». 5

Недостаточно укомплектованные кадрами и ресурсами колониальные правительства делали все, что могли, чтобы сбалансировать экономическую эксплуатацию европейскими компаниями с определенным уровнем развития. Но они также беспокоились о влиянии развития на характер колоний. Проблема, стоящая перед колониальной администрацией, заключалась в том, как ускорить экономическое развитие — строительство железных дорог, автомобильных дорог, телеграфных линий, электричества — и при этом не вызвать полного коллапса общества. В первые годы британского правления в Восточной Африке концепция maendeleo — развитие — уже становилась популярной среди носителей суахили. 6 Экономическое развитие не было плохой идеей — многие африканцы приняли ее в XIX веке, в том числе в Нигерии, но были отвергнуты такими людьми, как Бертон, за то, что вышли за рамки своего положения. 7

Но даже если экономическое развитие и было популярным, ни африканцы, ни европейцы не могли его осуществить без огромного доступа к капиталу. Ответом Лугарда стала система непрямого правления, которая оставляла часть власти за «администрацией туземцев», а другие аспекты управления централизовала. Как писала Марджери Перхэм, одна из самых ярых сторонниц этой системы, «при косвенном правлении местные институты объединяются в единую систему управления и подвергаются постоянному руководству, надзору и стимулированию со стороны европейских чиновников». 8 Практическим результатом этого было то, что колониальное государство могло функционировать с очень небольшим бюджетом. Но хотя это решало проблему слишком быстрых социальных изменений, оно не решало, по мнению Баттена, более насущную проблему: коррумпирующее влияние влиятельных африканских лидеров (вождей) и слабость масс, которые нуждались в помощи Великобритании.

Несмотря на то, что Баттен привержен романтической идее о важности племенного сообщества, он также считал, что «масштаб и характер социальных и экономических проблем Африки» являются неоспоримой правдой. 9 Но, в отличие от некоторых консерваторов, прогрессивный романтик Баттен из « » не верил, что африканцы обречены вечно отставать от европейцев. Для Баттена образование о отсталости Африки было жизненно важным.

Идея Баттена основывалась на двух предпосылках: универсальном понимании того, что означает «экономическое развитие», и особом представлении о типах правительств, способных его достичь. Упорный труд и влияние Баттена были признаны его начальством. В 1943 году он стал заместителем директора колледжа Макерере в Уганде.

В конце Первой мировой войны правительства победивших стран — Великобритании, Франции, Италии, Бельгии и США — приступили к решению вопроса о дальнейшей судьбе Германской, Австро-Венгерской и Османской империй. Следуя логике, что страны-агрессоры должны заплатить за войну, Версальский договор предусматривал план ликвидации этих империй. Но США во главе с Вудро Вильсоном с осторожностью относились к участию в процессе, который просто передавал территории побежденных европейским державам-победителям. Хотя Вильсон был ярым расистом, он представлял собой любопытное сочетание черт, которое историк Джей Секстон выделил в американской политической жизни: империалист, но не колониалист. То есть Вильсон был готов навязывать другим людям идеи, которые считал универсальными, — при необходимости силой, — но авторитарное колониальное правление ему не нравилось.

«Четырнадцать пунктов» Вильсона, которые включали призывы к свободной и равной торговле, были в основном предназначены для европейской, а не африканской аудитории. Его предпочтение автономии и самоуправления среди меньшинств было направлено на такие места в Европе, как Эльзас и Армения, которые находились под властью Германской, Австро-Венгерской и Османской империй ( ). Его речи в пользу самоопределения не были направлены на африканские колонии этих империй. Тем не менее, его упоминание об «автономии» и его взгляды в поддержку «надлежащего развития» распространились как лесной пожар по колонизированному миру. Вместе взятые, они способствовали возникновению новой дискуссии между колонизаторами и колонизированными о том, для чего нужно колониальное правление, для кого оно нужно и как оценивать его эффективность.

Лига Наций, созданная в ответ на «Четырнадцать пунктов» Вильсона, должна была контролировать управление бывшими германскими и османскими территориями победителями в войне. В Африке это означало новых правителей для Танганьики, Камеруна, Того, Руанды-Урунди и Юго-Западной Африки. Эти африканские «мандаты» были отнесены к «классу B» (за исключением Юго-Западной Африки, которая была отнесена к «классу C»). Мандаты были установлены над территориями, население которых считалось неспособным «самостоятельно выжить в тяжелых условиях современного мира». 10 Их «попечители» должны были отвечать за постепенное развитие этих обществ в целях подготовки к окончательному самоуправлению... в неопределенном будущем.

Такие люди, как Баттен, которые присоединились к имперскому проекту после внедрения этих изменений, были мотивированы идеей использования империи во благо. Они стремились отличить свою версию колониализма как «программу колониальной свободы» в противовес «доктрине расового превосходства», которая зарождалась в имперских притязаниях Германии в 1930-х годах. 11 Баттен не был единственным, кто беспокоился о влиянии на Африку изменения распределения земли и трудовых практик. По словам историка Аарона Виндела, столкновение между сельской Африкой и «мировой экономикой» привело многих экспертов межвоенного периода к убеждению, что «африканское общество находится в состоянии перемен, и эксперты должны замедлить эти перемены и реконструировать общество таким образом, чтобы привлечь и укрепить сообщество». 12 Такое видение Африки основывалось на работах многих экономистов и социальных реформаторов, занимавшихся в Великобритании «социальным вопросом». Бэттен был не единственным. Я выбрал его, потому что он является типичным представителем большой группы. Многие другие также были привлечены работами экономистов-моралистов, таких как Р. Х. Тони, который считал, что экономическая проблема проистекает из «вопроса моральных отношений». 13

В 1947 году Oxford University Press опубликовала новый учебник Баттена «Проблемы развития Африки». 14 В нем Баттен перечислил множество проблем: «С какой бы стороны мы ни рассматривали факторы, которые в настоящее время сдерживают прогресс Африки — нерациональное использование земель, неэффективность труда, плохая организация производства и сбыта, распространенность болезней, отсутствие образования или трудности в продвижении здорового политического развития», автор считал очевидным, что существует две явные причины: «бедность большей части сельской Африки и отсутствие адекватного образования». 15 В частности, он был обеспокоен тем, что люди, требующие независимости от европейского колониального господства, представляли лишь небольшое меньшинство населения, которое будет доминировать над большинством и эксплуатировать его.

Бэттен утверждал, что существует четыре условия, необходимых «для того, чтобы любой зависимый народ мог принять на себя ответственность за полное самоуправление без катастрофических последствий для себя»:

«Достаточное экономическое развитие... которое в настоящее время общепризнано как необходимое условие благополучия современного государства».

«Удовлетворительная система образования для масс, которая позволит каждому члену будущего национального сообщества играть свою роль в управлении судьбой своей страны»

«Высшее образование достаточного числа наиболее интеллигентных членов африканских сообществ».

«Каким-то образом сформировать нацию из запутанного скопления племен и кланов, которые в настоящее время не имеют даже общего языка». 16

Тон книги «Проблемы развития Африки» сегодня любому читателю покажется высокоимперским. Защита Баттеном колониальной системы, его снисходительное отношение к африканцам и вера в превосходство британских институтов настолько очевидно империалистичны, что трудно представить, как он мог считать себя прогрессистом. Но он считал. Он посвятил себя карьере в сфере образования. Он хотел выйти в мир и изменить его к лучшему. Он написал учебник о месте Африки в мировой истории. Вернувшись в Великобританию, он преподавал в Институте образования в Лондоне, продвигая идеи «развития сообществ» и отстаивая недирективный подход, учитывающий потребности сообществ.

Но, как и многие люди, о которых мы рассказывали в этой книге, он считал, что его задача — сделать Африку идеальной, прежде чем она сможет стать самоуправляемой. И он так думал, потому что беспокоился, что, если колониальные державы уйдут, Африку постигнет жадность и эксплуатация. Он опирался на интеллектуальное наследие аболиционистов, которые считали работорговлю ярким примером этой проблемы в действии. И он повторял мнение таких людей, как Ричард Фрэнсис Бертон, которые считали, что контакт с европейской культурой развратил Африку. Для Баттена самоуправление было невозможно, потому что демократия была невозможна там, где экономическая власть была распределена так неравномерно.

В частности, Баттен привел «Абиссинию и Либерию, две независимые страны тропической Африки», как плохие примеры самоуправления «именно потому, что условия, изложенные [выше], никогда не были выполнены». И к чему это привело? Баттен не сдерживался: «В Абиссинии во время итальянского завоевания существовало рабство, а нечто очень похожее на рабство совсем недавно было довольно распространенным явлением в Либерии». 17

Если экономический прогресс измерялся богатством, то работорговля принесла большой экономический прогресс. Но это богатство было явно предназначено для «немногих», а не для «многих». Как писал Баттен: «Увлечение европейцев и азиатов этой торговлей не только нанесло реальный вред, но и на несколько сотен лет отсрочило любую возможность того, что из контактов африканцев с представителями более развитых рас могло бы возникнуть что-то хорошее». 18

Бэттен беспокоился о необразованных массах. Его решение было вполне приемлемым: «образование необходимо, чтобы они могли достичь общей основы общих ценностей и интересов, чтобы они могли эффективно сотрудничать для общего блага, сохраняя и адаптируя чисто местные ценности и интересы, которые не противоречат концепции более крупного территориального сообщества». 19

Идея о том, что африканской элите нельзя доверять, была широко распространена с момента прибытия в Сьерра-Леоне первых губернаторов, выступавших против рабства. Работорговля и неэффективное управление были связаны в сознании аболиционистов, которые настаивали на военно-морской интервенции на африканском побережье. Малахи Постлтуэйт, защитник монополии Королевской африканской компании на работорговлю, едва ли был аболиционистом. Но в середине XVIII века он утверждал, что дерегулирование торговли «будет постоянно разжигать войны и вражду между негритянскими князьями и вождями, которые будут захватывать друг друга в плен для продажи». Этот аргумент имел вес, и аболиционисты обосновали необходимость вмешательства в экономику региона, создав образ Африки как насильственного, раздираемого войнами и хаоса в результате работорговли. Политический экономист Томас Мальтус, наиболее известный своими теориями о народонаселении, заметил, что «состояние Африки, как я его описал, в точности соответствует тому, чего мы должны ожидать от страны, где захват людей считался более выгодным занятием, чем сельское хозяйство или производство». 20 Предполагалось, что африканские государства грабят своих подданных или неспособны защитить их от других грабительских государств.

Гуманисты всегда считали, что часть их роли заключается в защите африканских жертв от африканских агрессоров. В 1928 году Реймонд Буэлл опубликовал двухтомную сенсационную книгу под названием «Проблема коренного населения в Африке», основанную на исследованиях, проведенных в 1925–1926 годах. Книга представляла собой методическое изложение развития каждой из колоний и независимых государств в Африке, с особым акцентом на политической экономике каждой территории. Она была предназначена в первую очередь как аргумент в пользу некоторой формы косвенного правления, что сближало его с Фредериком Лугардом, Марджери Перхэм и другими прогрессивными колонизаторами 1920-х годов. Как писал Буэлл в 1928 году, «одно дело — победить местных тиранов и не допустить интриг европейских держав. Но совсем другое дело — организовать администрацию, которая не только была бы финансово самодостаточной, но и открыла бы эту часть Африки для торговли и способствовала бы улучшению благосостояния местного населения». 21 Если целью колониального правления было, как многие утверждали на протяжении десятилетий, улучшение экономической ситуации, то стоило систематически изучать, как продвигалось это улучшение. Однако наибольшее влияние книга оказала на повышение осведомленности о трудовых практиках в различных частях Африки.

В то время как французы заставляли сотни тысяч африканских призывников строить железную дорогу Конго-Океан, независимая Черная Республика Либерия увидела возможность сохранить свою экономическую независимость, продавая право нанимать либерийскую рабочую силу для плантаций и общественных работ в Экваториальной Гвинее и Сан-Томе. Но либерийское правительство не слишком внимательно следило за практикой найма, и вскоре Лига Наций начала получать жалобы на похищения и рабство.

Утверждения, сделанные в книге Буэлла, были центральными в этих обвинениях. В книге «Проблема коренного населения в Африке» резко критиковался подход либерийского правительства к вопросу о землях и рабочей силе коренного населения, скептически оценивалось финансовое управление Либерии и выражалось беспокойство по поводу растущей роли Соединенных Штатов в качестве финансиста европейских колониальных проектов развития в Африке.

Либерийская администрация была ответственна за принятие решения разрешить наем рабочей силы за плату и практически без какого-либо контроля. Но в этом плане либерийское государство не слишком отличалось от других колониальных режимов. Для Либерии, как и для Франции или Великобритании, рабочая сила была своего рода «капиталом», который правительство теоретически могло мобилизовать для содействия развитию без привлечения иностранных займов, которые, например, привели к финансовому банкротству Египта в 1879 году, положив начало «борьбе за Африку». Налоговой базой правительства Либерии долгое время были таможенные пошлины, но в попытке продемонстрировать «эффективную оккупацию» — основное требование, чтобы считаться правительством территории в Африке после Берлинской конференции 1885 года — оно ввело ряд земельных и хижинных налогов и передало их сбор чиновникам, базирующимся в муниципалитетах. Буэлл сообщил, что эта система была полна злоупотреблений и только небольшой процент от оценочной стоимости имущества поступал в казну центрального правительства. 22

Либерия также использовала принудительный труд для крупномасштабных проектов развития, таких как строительство дорог и расчистка земель, с целью установить свою эффективную оккупацию территории, на которую она претендовала. Она рисковала потерять эту территорию в пользу Великобритании или Франции, граничащих с ней, если не сможет продемонстрировать прогресс в экономическом развитии внутренних районов. С конца Первой мировой войны вождь «нес ответственность за расчистку дороги через свой район под руководством окружного комиссара». В контексте общего скептицизма Буэлла по отношению к правительству Либерии он отметил, что «эта работа выполняется за счет массового привлечения неоплачиваемой рабочей силы... во многих случаях туземцы были вынуждены работать на дорогах по четыре-шесть месяцев в году». 23 Генеральный комиссар и майор, командующий пограничными войсками, имели «право на тридцать два курьера, а окружной комиссар и верховный вождь — по шестнадцать». Важно отметить, что, как отметил Буэлл, «эти носильщики не получают никакой оплаты».

В то время как Французская Экваториальная Африка была разделена на различные земельные концессии, Либерия продавала концессии на рабочую силу. Концессия 1897 года давала немецкой фирме права на набор рабочей силы в течение шести лет. В 1903 году законодательный орган Либерии продал права на набор рабочей силы по цене 250 долларов США за лицензию и 5 долларов США за каждого набранного работника. Существовали и другие стимулы для участия в этой системе на местном уровне. Новый режим, согласованный в 1914 году между Либерией и Испанией, якобы предлагал больше защиты труда. Однако, когда Буэлл писал свою статью, «каждый вербовщик в Либерии получал пять долларов за каждого мальчика, и эта система несколько лет назад по крайней мере поощряла принуждение. В некоторых округах местные комиссары занимались вербовкой, деля прибыль с вождями». 24

Как и в других колониальных и поселенческих государствах, правящая элита Либерии, хотя и состояла из чернокожих, считалась передающей выгоды развития в основном своему собственному классу. Неравенство было не только чрезвычайно очевидным, но и частично было целью: повышение уровня жизни небольшой элиты помогало продемонстрировать потенциал чернокожего населения стать богатым и успешным в условиях капитализма. Либерия была образцом «расовой нейтральности», которую восхищали прогрессивные сторонники цивилизационной миссии.

Но в то время как одни либерийцы извлекали выгоду из продажи подневольных рабочих на Фернандо-По, другие страдали от нехватки рабочей силы для своих плантаций в Либерии. И явная неспособность Либерии сочетать развитие инфраструктуры, разумную фискальную политику, эффективное использование земель и мудрое и справедливое правление над «коренным» населением не была использована для освещения более широких проблем формирования экономического развития для всех правительств, действовавших в Африке в тот период. Напротив, Либерия была использована критиками для обоснования защитных преимуществ европейского правления для тех, кто мог бы подвергаться эксплуатации со стороны африканцев, если бы они не находились под надзором имперского гуманизма.

В контексте Уганды, где Баттен работал в колледже Макерере, исторический лингвист Рианнон Стивенс утверждает, что «быть богатым означало иметь много людей», а также «много животных, много имущества». 25 Фактически, Стивенс выделяет ряд важных фраз, которые подчеркивают способность угандийцев самостоятельно регулировать экономику. Она указывает, что у носителей языка луньоле был глагол ohuyaaya, означающий «жадно хватать еду во время общего трапезы», и omuhombe, который выражал «критику в адрес тех, кто был очень богат, потому что они забирали себе всю еду до последней крошки, не оставляя ничего другим». 26

Таким образом, в Уганде существовала целая система моральных и культурных норм, регулирующих распределение богатства, обеспечивающих его справедливое распределение ( ) и способствующих экономическому росту. Само по себе богатство не было проблемой, но было очевидно, что существовали структуры, позволяющие решать проблемы, связанные с богатством, которое воспринималось как результат эксплуатации. Стивенс приводит историю о богатом и влиятельном человеке по имени Окадаро, который продавал зерно голодающим людям во время голода. Но поскольку у него был излишек зерна благодаря труду тех самых людей, с которых он брал плату за зерно, они разрушили его дом, «чтобы получить «свою» еду». 27

Эти ранее существовавшие механизмы контроля над злоупотреблением властью были отменены в результате введения непрямого правления, которое привело к появлению нового бюрократического класса, чьи интересы в области богатства и власти совпадали с интересами колониального правительства, а не своего народа. В случае Уганды в регионе Тесо были созданы «вожди» как совершенно новая официальная должность. Сначала «мужчины из племени баганда, назначенные сборщиками налогов в Тесо, получали вознаграждение в размере 10 процентов от собранных налогов, а вожди этих районов получали 5 процентов». Но после того, как угандийцы подали жалобы британцам на сборщиков налогов, баганда были уволены, и «колониальные вожди итесо получали 10 процентов от собранных ими налогов. Как и в случае с баганда, которых они заменили, цель состояла в том, чтобы стимулировать вождей собирать как можно больше налогов». 28

Изобретение этих вождеств дало британцам возможность выбирать людей с минимальными связями с общиной. Предполагаемая нейтральность вождей также укрепила британцев в их представлении о своей работе как о содействии справедливости и экономическому прогрессу. Они выбирали людей, которые были жертвами предыдущего режима. Был случай с Р. Н. Дж. Мадабой, который в конечном итоге стал вождем округа Северный Бугису в Уганде после бурной жизни в рабстве на восточном побережье Африки. Он был освобожден, когда в 1907 году в Кении было отменено рабство, и Мадаба прошел путь от британского образования до рядов британской администрации коренного населения. Это был действительно случай, когда образование открыло путь к богатству, но представление о богатстве постепенно изменилось. Богатство стало означать возможность накопить деньги и власть, служа вышестоящим, собирая для них налоги и реализуя их политику, а не возможность распределять деньги и власть, служа нижестоящим. В результате жители Уганды остались скептически настроенными. Например, главный министр Буганды в 1920-х годах подозревался в том, что изначально был рабом, и поэтому в глазах народа был лишен права занимать эту должность. 29

В 1947 году Баттен предупреждал: «Экономические влияния последних пятидесяти лет ослабили общинные связи и породили у многих людей сильный индивидуализм и материалистический взгляд на жизнь. Нынешний спрос на образование в первую очередь обусловлен его денежной стоимостью и престижем, который оно дает индивиду». 30 Но на самом деле этот акцент на частной собственности был недавней победой в борьбе с принудительным трудом. Когда в 1922 году в парламенте наконец были высказаны опасения по поводу продолжения принудительного труда, эта система была отменена и принят новый закон, согласно которому «крестьянам, возделывающим землю в Буганде, гарантировалась безопасность владения землей, а их арендная плата землевладельцам Ганды была заморожена на уровне, который постепенно стал номинальным». 31

В то время как предыдущие аргументы, оправдывающие колониальное правление, подчеркивали необходимость частной собственности как защиты от эксплуатации и средства противодействия рабству, Баттен считал, что либеральная идеология, лежащая в основе этих представлений о собственности, подрывает ценные исторические сообщества, существовавшие до колониального правления. Частная собственность ассоциировалась с неравенством и эксплуатацией. О многих «нетронутых» районах Восточной Африки рассказывали несколько приукрашенные истории, представляя их как примеры гармоничного, пусть и примитивного, коммунализма, который, по мнению антропологов, существовал в Европе в прошлом, до начала индустриальной урбанизации. Хотя эти два подхода были скорее прогрессивными, чем фашистскими, оба они рассматривали современность как имеющую глубоко проблематичные аспекты, которых можно было бы избежать, уделяя должное внимание сохранению традиционной власти. Для этих людей целью британской колониальной политики должно было быть содействие экономическому развитию при постоянном балансировании и сдерживании его темпов и воздействия на общество. Марджери Перхэм утверждала, что в Африке «еще не поздно» предотвратить «разрушительное воздействие западного проникновения». 32

К 1930-м годам процесс стимулирования наемного труда и урбанизации в Африке был настолько успешно реализован, что Международная организация труда и Лига Наций начали беспокоиться о здоровье рабочих по всей Африке. По мере того как люди отходили от натурального сельского хозяйства, колониальные администраторы были обеспокоены тем, что производство продовольствия сократится. Научные достижения в области изучения питания привели к пересмотру понимания правительствами потребностей населения в питании. Старая система измерения тюремных пайков по группам продуктов — крахмал, мясо, овощи, жиры — была пересмотрена с учетом понимания роли питательных веществ, а также важности «защитных» продуктов, таких как яйца, зеленые овощи и печень. 33 В частности, потребность в этих различных питательных веществах требовала от стран использовать свои империи, а от империй — использовать свои метрополии. Международная организация труда и Лига Наций находились под влиянием группы ученых и экономистов, которые продвигали то, что, по словам одного ученого, сводилось к «возврату к международному сравнительному преимуществу»: «крестьянин будет посвящать большую часть своей земли кормовым культурам или овощам и фруктам, увеличит поголовье коров и кур и будет выращивать меньше пшеницы или сахарной свеклы. По мере продвижения такой переориентации... импорт основных сельскохозяйственных продуктов можно будет оплачивать экспортом промышленных товаров». 34

Взаимосвязь между сельскохозяйственным сектором и национальным благосостоянием, как и многие другие проекты, зародившиеся в империи, была направлена на решение проблем перепроизводства сельскохозяйственной продукции и плохого состояния здоровья населения в метрополии. Объединяя экономику и индивидуальное здоровье, сторонники новых рекомендаций по питанию создавали меру богатства и бедности. Однако эта мера никогда не применялась в Африке на научной основе. Информация о питании, собранная экспертами для отчета 1936 года, поступала из Австралии, Мичигана, Великобритании и других европейских стран. Она была применена в Африке на основании того, что, если недоедание может существовать в этих высокодоходных частях мира, «оно должно быть еще более распространенным» в Африке. Как и во времена Бакстона, виновником считалась «недостаточно используемая производственная мощность». 35

Однако, как пишет Джейн Гайер в предисловии к своей книге по экономической антропологии Экваториальной Африки «Маргинальные выгоды», в 1930-х годах именно Великобритания, а не Африка, была известна дефицитом питательных веществ. Лауреат Нобелевской премии мира Вангари Маатаи пишет о своем детстве в колониальной Кении, что она была хорошо накормлена и что голод был практически неизвестен. 36

В период после Второй мировой войны европейские страны страдали от нехватки продовольствия, повсеместно вводились продовольственные карточки, а беженцы от войны страдали от недоедания. В этой ситуации Продовольственная и сельскохозяйственная организация Объединенных Наций (ООН) заявила, что это мировой кризис, и включила проблему питания в Африке в свою повестку дня. Работа Продовольственной и сельскохозяйственной организации по проблемам голода и доступа к питанию в Европе была фактически завершена к 1950-м годам. Что оставалось делать этой организации? Она могла применить свои знания и опыт в области предотвращения голода в послевоенной Европе к голоду в развивающихся странах. Историк Винсент Боннекейс исследовал, как идея голода в Африке стала тропом в XX веке. Он отмечает, что один из членов правления Продовольственной и сельскохозяйственной организации описал Африку как «континент голодающих, весь континент». 37

Образ голодающего населения Восточной Африки впервые появился перед читателями в Великобритании в конце XIX века благодаря публикации зарисовок с изображением захваченных работорговых дау в Индийском океане и Красном море. Газеты «Illustrated London News» и «The Graphic» регулярно публиковали новости о работорговле в Восточной Африке и способствовали формированию представления о регионе как о территории, находящейся во власти жестоких работорговцев, эксплуатирующих население. Изображения истощенных мужчин на борту британских военных кораблей « », патрулировавших воды в целях борьбы с работорговлей, пестрели на страницах газет. 38

Рабство создало и подпитывало определенные условия бедности, которые возникли в начале XIX века в более широком регионе Великих озер в Восточной Африке — сильная засуха изменила этот район в период с 1780 по 1830 год. 39 В сочетании с изменением спроса на рабочих для плантаций на побережье Индийского океана и отменой работорговли в Западной Африке, работорговля в Восточной Африке стала новой причиной для общественного резонанса с 1870-х годов. С уменьшением потребности в патрулировании работорговли в Западной Африке по мере продвижения века, гуманитарные активисты начали крестовый поход от имени населения Восточной Африки, о чем свидетельствуют записи шотландского миссионера Дэвида Ливингстона. В 1872 году сэр Бартл Фрер был отправлен британским правительством в Момбасу и Занзибар, чтобы определить масштабы работорговли в Восточной Африке и что можно сделать для ее пресечения. Но даже тогда караван, проходящий через регион вокруг озера Виктория, отметил изобилие пищи и «в целом довольный и благополучный вид жителей». 40 Фактически, в конце века жители юго-восточной Уганды считали, что именно миссионеры и колониальные администраторы были «причиной долгой засухи». 41

Несмотря на риторику о необходимости экономических инвестиций для приведения Африки в современность и несмотря на веру в низкий уровень жизни в Африке среди благонамеренных миссионеров и даже технократических колониальных администраторов, реальность, которую они не видели — или не хотели видеть — была гораздо более разнообразной. А в тех местах, где уровень жизни был низким, это часто было результатом недавних гражданских войн или политики европейцев, которые использовали принудительный труд налоги, полагая, что «ленивых» людей нужно научить тяжелому труду, что создавало или усугубляло проблемы.

Ученые Александр Моради, Гарет Остин и Йорг Батен собрали набор данных, включающий рост новобранцев в колонии Золотой Берег (Гана) на протяжении всего периода британского правления. Используя книги призыва в армию (более 10 000 мужчин были призваны из Ганы во время Первой мировой войны и 65 000 — во время Второй, поскольку армия была еще одним местом назначения для призывников, подлежащих уплате налога на труд) и данные обследований уровня жизни в Гане за 1987–1988 годы, исследователи смогли определить признаки изменений в питании. Эти исследования показали, что в большой выборке населения средний рост когорты, родившейся в период с 1875 по 1884 год, увеличился на один дюйм (2,54 см), а в 1930-е годы, в период Великой депрессии, произошло его снижение.

Рост населения в северной части Ганы удивил исследователей, поскольку предполагалось, что этот регион был более бедным, поскольку находился дальше от прибрежных торговых сетей. Однако в Северном регионе выращивают арахис, и диетолог в 1940 году сообщил, что дети на севере ели «цельнозерновую просяную муку с водой по утрам и сырой арахис в полдень», в отличие от детей на юге, которые ели только жареные бананы. 42 Фактически они ссылаются на источник начала XIX века, в котором сообщается, что в Асанте «пища высших классов состоит в основном из супа из сушеной рыбы, птицы, говядины или баранины... и арахиса, тушеного в крови. Бедные классы готовят супы из сушеного оленя, мяса обезьян и часто из шкур». То есть, с точки зрения питания, которое в 1930-х и 1940-х годах считалось показателем богатства и бедности, Асанте процветало.

Это важное свидетельство. В начале исследования в 1875 году Асанте переживало период гражданской войны и британского военного завоевания, что могло объяснить улучшение уровня жизни в первый период колониальной оккупации, когда стабильность была восстановлена с помощью оружия. Однако авторы также указывают на интеграцию Ганы в британские торговые сети, которая обеспечила новые рынки сбыта для ганских производителей в период до 1930-х годов. Объединение Золотого Берега в одну колонию, а этой колонии — в более широкую империю, способствовало созданию новых торговых сетей для фермеров, рыбаков и скотоводов в разных регионах колонии, часто с использованием инфраструктуры, такой как дороги и железные дороги, построенные их собственным принудительным трудом. Это не только привело к увеличению доступа к питательным калориям, но и к увеличению располагаемого дохода. Ученые пишут, что «примечательно, что эпизоды роста среднего роста произошли среди когорты, родившейся в период роста совокупного дохода от какао до Первой мировой войны и в течение двадцати лет после 1945 года», но не во время Великой депрессии. 43

Другими словами, проблема, которую благонамеренные экономисты и диетологи пытались решить в Африке, на самом деле не была африканской проблемой. И поэтому решение, которое должно было быть «взаимовыгодным» — африканцы получили бы доступ к питательным веществам, в которых они ранее были лишены, а британские фермеры получили бы новых потребителей своей продукции — на самом деле было односторонней сделкой, обреченной на то, чтобы нанести ущерб единственной выгоде, которую империя предоставила Африке: доступу к имперским рынкам. 44

Особенно примечательно в исследованиях Моради, Батена и Остина то, что они отвергают большинство европейских интервенций как имеющие незначительное влияние на показатели здоровья , которые они наблюдают в данных. Именно рост доходов — ставший возможным благодаря принудительному труду рекрутов из Золотого Берега на проектах развития и предпринимательским решениям фермеров и торговцев Ганы — привел к улучшению здоровья населения.

Например, фермеры Золотого Берега увидели возможности, которые открывало какао. Начиная с 1890-х годов, мигранты из южной Ганы использовали доходы от продажи востребованного пальмового масла и пальмовых ядер для инвестиций в землю на севере, где можно было выращивать какао. Они сажали какао-деревья среди других основных культур и в течение первых нескольких десятилетий могли пожинать плоды одновременного сбора урожая как товарных, так и продовольственных культур, пока какао-деревья не превзошли другие культуры. Они использовали свою землю как экстенсивно, так и интенсивно, как описывает экономический антрополог Полли Хилл, копили деньги, чтобы покупать больше земли либо индивидуально, либо в «группах или клубах, известных как компании». 45

Фактически, в Гане к 1920-м годам, если не раньше, земля стала источником ценности и чем-то, что можно было капитализировать, как пишет Хилл, «до такой степени, что многие фермеры считали землю единственным надежным «сберегательным банком»». 46 Те же фермеры пользовались новыми дорожными сетями и железными дорогами, построенными их собственным принудительным трудом, но при этом «не были впечатлены колониальной администрацией» и еще до 1914 года «наняли подрядчиков для строительства трех мостов через реку Денсу», которое, как отмечает Хилл, было профинансировано за счет денежных инвестиций, окупившихся за счет взимания платы за пользование мостами; «а чуть позже они инвестировали не менее 50 000 фунтов стерлингов в строительство подъездных автомобильных дорог» между севером и югом. 47 Позже фермеры Золотого Берега инвестировали свою прибыль от выращивания какао в импорт грузовиков. Эти капиталовложения были практичными — они позволяли им транспортировать свою продукцию на отдаленные рынки, в том числе в прибрежные торговые порты, — но они были также спекулятивными. Владение грузовиком было дорогостоящей ставкой на будущий рост рынка и средством хеджирования, которое диверсифицировало капиталовложения нового владельца грузовика.

Все чаще лидеры профсоюзов, предприниматели и студенческие активисты в африканских колониях начинали выступать с требованиями защиты, регулирования и инвестиций в благосостояние и развитие колоний. Они утверждали, что оправдание европейского господства в Африке основывалось на аргументе, что европейцы помогут африканцам пройти этапы экономического развития, но, по-видимому, не было никаких доказательств того, что местное экономическое развитие и успех европейских предприятий действительно шли рука об руку. Высокие цены на сырьевые товары были замечены людьми, живущими и работающими в Африке. А быстрые инвестиции в инфраструктуру и внедрение более широкого начального образования «в интересах африканцев» вызвали вопросы о том, как имперские власти принимали решения об этих мерах, и об авторитарных методах, с помощью которых эти «улучшения» внедрялись без консультаций с общественностью и без учета их воздействия на сообщества и окружающую среду.

Бэттен утверждал, что «в Европе давно сложилась сильная традиция добровольного, неоплачиваемого труда на благо общества». Он полагал, что в Африке этого не хватает и что «необходимо принять новую концепцию обязанности отдельных лиц заниматься добровольным трудом, чтобы помогать менее удачливым членам своих сообществ». 48

На самом деле, в Уганде, в то время, когда Баттен объяснял, что на уровне общин африканское руководство практически отсутствует, существовало кооперативное движение, которое предпринимало именно такие попытки. Несмотря на озабоченность благонамеренных педагогов и технических экспертов империи, было много местных фермеров, которых беспокоили те же изменения, что и Баттена. Эти фермеры искали свои собственные способы организации, чтобы смягчить их последствия. В Уганде появилось несколько различных фермерских кооперативов, которые начали свою деятельность в 1913 году и распространились в 1920-х и 1930-х годах, чтобы попытаться сохранить для фермеров некоторую переговорную силу.

Колониальное правительство превратило Уганду в страну, экспортирующую сырьевые товары, с помощью системы сельскохозяйственных стимулов, налогообложения и политики перераспределения земли. Хлопок и кофе были двумя основными товарными культурами. Баттен писал, что «с 1916 по 1936 год площадь посевов хлопка в Уганде увеличилась с 133 000 до 1 500 000 акров». Он описал истощенную мужскую рабочую силу, вовлеченную в «оплачиваемую работу» и, следовательно, отказавшуюся от того, что он считал традиционной моделью «крестьянского земледелия». Необходимость прокормить больше людей привела к тому, что земля использовалась непрерывно, без периода парования, который был частью «переложной системы земледелия». Баттен сожалел, что «из сложившейся сейчас серьезной ситуации нет пути назад. Там, где продажа товарных культур позволила африканцам привыкнуть к более высокому уровню жизни, невозможно представить, что они будут довольны возвращением к прежним условиям». Хотя африканские фермеры проявили инициативу в выращивании новых культур, он сомневался, что они смогут самостоятельно справиться с возникающими в связи с этим проблемами: «Таким образом, одной из самых насущных потребностей Африки является обучение африканских крестьян способам улучшения своего сельского хозяйства». 49

В своей книге «Проблемы развития Африки» Баттен предлагает план образования, не столь отличающийся от модели фермы Бакстона: обучать людей современному сельскому хозяйству, направлять их на работу на современные модельные фермы для освоения технологий и отправлять их обратно на свои фермы с этими новыми идеями.

Как выразилась Полли Хилл, «фермеров часто считают людьми, которые выбрали бы другие виды экономической деятельности, будь они более образованными или умными». 50 Высокомерное предположение заключалось в том, что африканцы были бедными фермерами, потому что были необразованными и неумными.

В последние несколько десятилетий поведенческие экономисты начали исследовать эту взаимосвязь между образованием и бедностью. Например, Джейн Костелло изучила влияние доходов от казино на бедность среди населения чероки в Северной Каролине. Ее исследование показало, что увеличение денежных средств привело к улучшению результатов в образовании, а не наоборот. В своей книге «Give a Man a Fish» Джеймс Фергюсон на основе исследования прямых денежных переводов в Африке показывает, что, в то время как внешние организации по оказанию помощи и спонсоры предпочитают рыночные решения проблемы бедности, такие как микрофинансирование, жесткая экономия и приватизация, сами правительства добились успеха с помощью «ежемесячных денежных выплат», в случае Южной Африки — «более чем шестнадцати миллионам человек». 51 Не недостаток образования делает людей бедными, а недостаток денег.

Люди не бедны из-за отсутствия морального характера. Однако именно в это верили многие западные интервенционисты, особенно миссионеры, стремившиеся принести «цивилизацию». А моральный характер, по-видимому, был необходим для самоуправления. Бэттен процитировал Вудро Вильсона во введении ко второй части книги «Проблемы развития Африки»: «Самоуправление — это не просто форма института, которую можно получить, когда захочешь, если только приложить должные усилия. Это форма характера». Как резюмировал Баттен, «настоящая свобода — это не то, что можно дать и принять. Бедность, болезни, предрассудки и эгоизм — ее враги не меньше, чем завоевание иностранной державой». 52

Итак, если бедность на самом деле вызвана не недостатком образования или морали, а недостатком денег, то способствовало ли колониальное правительство Уганды доступу к деньгам? В некотором роде да. Но вместо того, чтобы давать наличные деньги, оно предоставляло кредиты. Кредитно-сберегательный банк был создан колониальным правительством в 1951 году. Только зарегистрированные кооперативы могли подавать заявки на получение кредита. В первый год работы банка физические лица подали заявки на получение кредитов на сумму 4 533 900 шиллингов, но было выдано только 829 300 шиллингов. 53

Цены, выплачиваемые африканским фермерам, оставались низкими даже во время бума цен на сырьевые товары во время Второй мировой войны. По мнению как угандийских фермеров, так и британской администрации, частью проблемы была роль индийцев как ростовщиков и капиталистов в системе сбыта товарных культур. Их роль посредников — покупателей и переработчиков хлопка — была предметом недовольства угандийцев. К 1945 году фермеры, а также рабочие, заводские рабочие, сотрудники общественных работ и табачные рабочие были сыты по горло. Забастовки привели к беспорядкам и распространились по всей Буганде. Вскоре к ним присоединились работники почты, персонал больниц, слуги и типографии. Их требования включали «повышение заработной платы» и «лучшие цены на урожай». 54

Колониальное правительство отреагировало быстро и жестко, полагая, что в основе этих забастовок и протестов лежали махинации влиятельных политических деятелей Баганды, которые пытались свергнуть колониальное правительство, а не широкомасштабные протесты против организации экономики. Затем правительство приняло новый закон о кооперативах, обязывающий их регистрироваться и подчиняться надзору Регистратора кооперативов. Регистратор имел полную власть определять, является ли кооператив законным, и те, кто зарегистрировался, получали льготы, в том числе возможность обращаться за кредитом в новый Кредитно-сберегательный банк. 55

Но Игнатиус Мусаази, лидер Союза африканских фермеров Уганды, отказался сотрудничать с Регистратором кооперативов. Мусаази, ранее бывший лидером профсоюза в Кампале, верил в экономическую силу, которой могли обладать фермеры. Его кооператив в 1949 году закупил весь хлопок своих членов — 22 миллиона фунтов — и отказался продавать его хлопкоочистителям и покупателям. Они хотели очистить хлопок самостоятельно, добавив ему стоимость, а затем продать его по рыночной цене, а не по сниженной цене, навязанной африканским производителям. Часть более высокой продажной цены затем возвращалась в общинные проекты. Мусаази и кооператив стремились «улучшить сельское хозяйство, что привело бы к улучшению жилищных условий, здоровья, отдыха, расширению интеллектуальных горизонтов, обогащению сельской жизни через музыку, театр и другие формы искусства, а также возрождению старого духа общины». 56

Странно то, что когда Баттен писал и публиковал «Проблемы развития Африки в Уганде», он был окружен этим. Он точно знал, насколько мощным было кооперативное движение и насколько оно было важно как экономическая и социальная сила для мобилизации новых связей в сообществе. Угандийский кооперативный подход был именно тем видом лидерства, которого, по ошибочному мнению Баттена, не хватало Африке. И это был не единичный случай.

Например, ганец Винифред Тете-Анса в своей книге «Африка в действии», изданной в 1930 году, утверждал, что «образование и бизнес-тренинги воспитали африканцев, которые поняли, что африканцы не только могут вести свой собственный бизнес с миром, но и могут встретиться с миром на торговых рынках и пожинать плоды этой торговли и прибыль для себя и своих цветных потомков во всем мире». 57 Ответом Тете-Анса на явную эксплуатацию ганских фермеров, выращивающих какао, в 1920-х годах стало создание собственного кооператива, «выступающего в качестве «комиссионного дома» по сбыту их продукции и импорту товаров широкого потребления из-за рубежа в интересах своих членов и клиентов», а также создание банка с головным офисом в Нигерии «с капиталом, подписным африканскими производителями» во второй половине 1920-х годов. 58

По сути, европейские эксперты по развитию сельских районов не верили, что национальные — а не имперские — правительства могут работать в интересах народа, потому что эксперты по развитию не доверяли им. Эксперты полагали, что национальные правительства были бездумными, «неэффективными» и эгоистичными, и что только благожелательный посторонний наблюдатель мог выступать посредником в интересах всех. Они верили в это даже несмотря на очевидные факты эксплуатации со стороны европейских частных компаний, потому что считали, что эти частные компании стремятся заработать как можно больше денег. Только гуманитарным техническим экспертам можно было доверять обеспечение наилучших результатов в области благосостояния (в долгосрочной перспективе) для африканских фермеров, потому что в противном случае ими воспользовались бы недобросовестные бизнесмены и политики — как европейские, так и африканские.

Например, Баттен утверждал, что «крестьяне не имеют представления о мировых рынках, по которым можно судить о разумности предлагаемых цен». 59 Он знал, что это не соответствует действительности. Также не соответствовало действительности его утверждение, что кооперативы «до сих пор не добились значительного прогресса ни в одной части британской тропической Африки», потому что «крестьяне-члены кооперативов не умеют обращаться с деньгами и кредитами и не знают условий мировой торговли». Он вновь указал на общее невежество и наивность, чем небольшая африканская элита с удовольствием воспользовалась бы, «сея недоверие среди членов кооперативов к честности их представителей». «Именно по этим причинам правительства стараются не поощрять резкого увеличения числа кооперативных обществ», — писал Баттен своим читателям. Колониальные правительства «опасаются, что слишком быстрый рост может лишить их чиновников возможности оказывать достаточную помощь на ранних этапах, когда общества в ней наиболее нуждаются, что приведет к слишком большому количеству неудач из-за предотвратимых ошибок». 60

Но по мере роста спроса на социальные гарантии и инвестиции в развитие европейские государства в Африке были вынуждены задаться вопросом, что они могут себе позволить как внутри страны, так и за рубежом, чье благосостояние имеет значение и кто за него отвечает. Марджери Перхэм в своей статье в журнале Foreign Affairs в 1951 году объясняла: «Запад имеет желание, науку, энергию и капитал для развития Африки. Африка отчаянно нуждается во всем этом. Вопрос в том, смогут ли африканцы их принять. Их бедность и слабость позволили (можно даже сказать, вынудили) подчинение настолько полное, что когда африканцы наконец осознали свою историю и положение в мире, это открытие вызвало глубокую горечь». 61

Бэттен считал, что развитие и самоуправление тесно связаны между собой, но исключительно в одном направлении: сначала развитие, затем самоуправление. Эти два явления не могли происходить одновременно, и, конечно же, самоуправление не могло привести к развитию. Так как же выглядело это предварительное условие для развития?

Как утверждал Баттен, «достаточное экономическое развитие... [сейчас] общепризнано как необходимое условие благополучия современного государства». Опять же, это кажется здравым смыслом: государство должно обеспечивать свой народ, иначе зачем оно существует? Но, конечно, это в значительной степени отражало дух времени, как признает даже Баттен, используя выражения «в настоящее время общепризнанным» и «современное государство». Это были не вечные экономические принципы, а современные проблемы правительств середины XX века.

По мере приближения окончания Второй мировой войны вклад колоний в победу начал уходить в прошлое. Плакаты, прославляющие усилия Сьерра-Леоне — «Ваша железная руда используется для производства танков и орудий на передовой. Спасибо, Сьерра-Леоне!» — которые были важной частью военной пропаганды, не были заменены плакатами, прославляющими независимость Сьерра-Леоне. Вместо этого правительства европейских стран столкнулись с послевоенным финансовым кризисом грандиозных масштабов. Индия требовала независимости, а другие азиатские страны подняли оправданное восстание против повторной колонизации европейскими державами после изгнания японцев ( ).

Африка, казалось, станет последним рубежом колониализма. Что было удачей для колонизаторов. В 1948 году, после многих лет активной деятельности и планирования, британское государство ввело Национальную службу здравоохранения. Это было частью расширяющегося «государства всеобщего благосостояния», построенного на идее роли государства как обеспечивающего развитие своего народа. Аналогичная политика социального обеспечения во Франции, Бельгии, Нидерландах и Западной Германии была важным аспектом послевоенного восстановления. Национальная служба здравоохранения стала победой для народа Великобритании, и особенно для тех, кто жил в бедности и получал лишь косвенную выгоду от экономических плодов имперских завоеваний: дорог, железных дорог, некоторых государственных инвестиций в канализацию и, после 1918 года, бесплатных начальных школ.

Наиболее важным следствием существования империи для рабочего класса Европы был доступ к дешевым потребительским товарам. Это имело важные последствия и для работодателей, поскольку низкая стоимость импортных продуктов питания означала, что заработная плата могла оставаться низкой. Во время Великой депрессии 1930-х годов и на протяжении всей Второй мировой войны наличие империи обеспечивало доступ к сырью по фиксированным ценам. 62 Но после войны правительствам Западной Европы нужно было восстанавливать страну, и существовало политическое давление, чтобы восстановленная Европа признала жертвы, которые люди принесли за свою страну во время войны. Доступ к помощи США по плану Маршалла помог в восстановлении, как и доступ к империи.

Особенно востребованы были товары, производимые в Африке. Каучук, который выращивался в Юго-Восточной Азии, а также в Африке, был необходим для бурно развивающейся автомобильной промышленности. С распространением антиколониальных войн в тогдашних колониях Индокитай и Малайзия цены на африканский каучук выросли. Металлы, такие как боксит из Золотого Берега и медь из Северной Родезии, позволяли Великобритании зарабатывать доллары, которые она могла использовать для покупки американских товаров. В 1950 году 86 % мирового кобальта добывалось в Африке. Около 50 % мирового золота, хрома и марганца было африканского происхождения. В Африке выращивалось большое количество сельскохозяйственных культур, и отсутствие инвестиций в Африку до войны означало, что после ее окончания инвесторы могли легко получить большую прибыль. В докладе ООН от 1955 года отмечалось, что «поскольку эти продукты могут заменить сопоставимые товары из долларовой зоны, их важность для метрополий, большинство из которых в той или иной степени страдают от трудностей с иностранной валютой, возрастает». 63

При столь низком уровне довоенных инвестиций в континент было многое, что можно было сделать для повышения производительности и обеспечения быстрой и легкой окупаемости инвестиций. Закон о колониальном благосостоянии и развитии 1940 года и его французская версия, Le Fonds d’investissements pour le développement économique et social (FIDES) 1946 года, рассматриваются учеными как начало новой волны интереса к Африке и новой фазы колониализма, которую они стали называть «колониализмом развития».

Но в аргументах в пользу развития были заложены семена разрушения империи. Почему, спрашивали возвращающиеся из Африки солдаты, профсоюзы и студенты, развитие должно определяться приоритетами Лондона и Парижа? Важной частью этого недовольства было то, что финансирование развития по-прежнему должно было поступать из колоний. Это было легко, когда сырьевые товары, производимые в африканских странах, пользовались высоким спросом для восстановления послевоенной Европы: железная руда из Сьерра-Леоне, алюминий из Гвинеи, редкоземельные металлы из Конго и уран из Нигера. И африканские бизнесмены и политики, естественно, задавались вопросом, почему именно Великобритания, Франция, Бельгия и Португалия используют ресурсы Африки для финансирования восстановления Европы после войны; почему различные африканские колонии не используют деньги, полученные от этих ресурсов, для своих собственных строительных работ?

К 1952 году стало ясно, что ветер дует в пользу Африки. Выборы в Золотом Берегу в 1951 году в пользу самоуправления потребовали быстрой переоценки прогресса экономического развития во всех британских владениях в Африке. Колониальные правительства пытались громко оправдать свое дальнейшее присутствие. Приход нового губернатора Уганды в 1952 году привел к быстрой смене политики в отношении фермерских кооперативов. Были признаны как хлопковые, так и кофейные кооперативы, была упразднена регистратура кооперативов и создан новый Совет по развитию кооперативов, в котором решения принимали представители Уганды. После этого успеха Мусаази переключился на политику, возглавив новую Угандийскую конгресс-партию и сделав кооперативы основой своего аргумента о том, что экономическое развитие является национальным, а не имперским проектом, и что его лучше всего реализовать для угандийцев самими угандийцами.

В конце концов, Баттен согласился, что надежды на самоуправление были оправданными. Но он просто не мог поверить, что национальная система сможет обеспечить экономическое развитие. Он завершил двухтомник «Проблемы развития Африки» предостережением: «Добрых намерений недостаточно».