Автор со всей ответственностью заявляет, что написанное ниже — выдумка. Плод фантазии. Художественное произведение, в некотором роде. И даже исторические лица, которые, возможно, встретятся читателю — тоже выдумка, и не имеют ничего общего с реально существовавшими и существующими персонами.

Неправда это всё, в общем.

2026 год.

Огонь сметает всё: дома и деревья, небо и землю. Я стою спиной к городу. А то бы ослеп. Волосы на затылке, одежда — горят. Мне больно.

Всё-таки прилетело.

Жаль.

Вокруг тьма. Полная. И тишина. Только тянет гарью издалёка.

— Миша, ты как? — голос папеньки. Значит, загробная жизнь всё-таки существует, и мы встретились.

— Да так, ничего — отвечаю я. Голос громкий, ясный, чистый. Молодой.

— Что-то приснилось, Миша?

Пятно света на стене, слабое, жёлтое. Старый фонарик с лампочкой накаливания.

— Что-то, — отвечаю и сажусь.

Окно озарила вспышка, и в мертвенном свете вижу отца — в халате, китайским фонариком в руке. Секунду спустя — оглушительный гром.

Похоже, чистилище. Или даже ад.

— Гроза-то какая! Света нет по всей Сосновке.

Ага. Не чистилище. Сосновка.

— Значит, всё в порядке? — продолжил папенька.

— В порядке, — отвечаю я.

— Тогда досыпай. Утром в аэропорт.

— Досплю.

Папенька уходит, оставляя меня в темноте.

Впрочем…

Я опускаю руку. Под тахтой — свой фонарик. В Сосновке перебои с электричеством не сказать, чтобы часто, но и не совсем редко. Если сильная гроза, или ветер особенный, ураганный. Но ураганы редки. Не Канзас.

Включаю фонарик. Такой же тускло-желтый свет. Или после вспышки так кажется?

Смотрюсь в зеркало. Лицо недоуменное. Молодое. Более того, юное. Тело тощее.

Задумываюсь. Я старик, которому снится, что он молод, или юноша, которому приснилось, что он старик посреди ядерной войны?

Спать хочется.

И я уснул. До утра.

Июльское утро раннее. Папенька ест свой обычный завтрак — два яйца всмятку, бутерброд с вологодским маслом, стакан травяного чая. Я — рисовую кашу с рыбными тефтельками и маленькую чашечку кофе, две чайных ложки с верхом. Растворимый, скоростной.

Говорим мало, о незначащих вещах: гроза была сухая, без дождя, а жаль. Электричество дали быстро, холодильник не разморозили, утро ясное.

Звонит красный будильник — пора в путь.

Выходим из дома, садимся в машину, серую «Волгу», последнюю в своем роде. Папенька говорит, что Петрович проверил её со рвением, что-то подтянул, что-то продул, но в целом автомобиль в прекрасном состоянии.

— Это хорошо, — отвечаю я, и трогаю плавно, без рывков. Практики вождения у меня немного, но я способный ученик. А папенька за руль садится редко. Не любит этого.

Мы едем в аэропорт. Папенька улетает на гастроли. Вся труппа уехала позавчера, поездом, а он сегодня.

В аэропорту достаю из багажника папенькины чемоданы, те самые, из Чехословакии, куда папенька ездил с вместе с маменькой на гастроли в далеком шестьдесят седьмом. Отношу к стойке. Папенька — депутат, потому ему положено без очереди, но очереди и нет, час ранний, это первое, а второе — в июле все летят на юг, а папенька — в Свердловск.

Проходим в депутатский зал ожидания. Ожидание, полчаса, длится долго. Папенька отдает последние советы и указания.

Наконец, объявляют посадку.

Я смотрю со второго этажа, как взлетает «Тушка». Красиво взлетает.

Возвращаюсь в машину, еду домой, в смысле — на дачу, последние полгода я живу на даче. Загоняю «Волгу» в гараж. Чтобы «ЗИМ» не скучал. В тесноте, но не в обиде. Переодеваюсь, иду на электричку.

У меня сегодня биология. Приезжать на вступительные экзамены на папенькиной «Волге», да хоть и на дедушкином «ЗИМе» дурной тон. Да и вообще это у нас семейное: ни папенька, ни дедушка вождением не увлекаются. Мне тоже ездить особенно некуда, а хвастаться нет желания. В классе мы два года занимались автоделом, то есть мальчики. Девочкам преподавали домоводство. И теорию, и вождение все сдали, но права получать отсрочили до восемнадцати лет.

Правда, мне права вручили неделю назад. В порядке исключения. Как же, отец депутат, это раз, ведущий солист оперного театра, это два, а мать — сама Соколова-Бельская, это вообще отпад. Потому права у меня за подписью самого главного областного гайца. Можно сказать, права с отличием. И от гайцов неприятностей я не жду, а всё ж ни к чему пижонить.

Электричка прибыла в срок, и через двадцать минут я в вестибюле института. Иду в экзаменационную комнату. Пока остальные мнутся и жмутся, прохожу в первые ряды, беру билет и готовлюсь, рисую на листке зайчиков и лисичек. Подождав положенное время, отвечаю. Получаю пять баллов и выхожу назад, к бледным от переживаний абитуриентам.

Знакомых не вижу. Наша школа по номеру и по всему остальному считается первой. С углубленным изучением иностранных языков. Запросто в нашу школу не попадешь. Из нашей школы в медицинский пошли ещё Стельбова и Бочарова, но у Стельбовой золотая медаль, сдала химию и уехала в Карловы Вары поправлять здоровье. А Бочарова приходит последней, такая у нее примета. Любит сдавать последней. Остатки сладки.

Я совершенно свободен. Зачисление с двадцатью пятью баллами (четыре экзамена плюс пятерка из аттестата) не вызывает ни малейшего сомнения.

Дошел до почтамта, он недалече, пятнадцать минут неспешной ходьбы, да и куда спешить. Отбил папеньке срочную, адрес простой: Свердловск, Опера, Соколову-Бельскому, а текста одно слово: «Успех». Поспорил с телеграфисткой, Соколов-Бельский — одно слово или два, и почему в адресе нет улицы и номера дома? Адрес я отстоял (знал, конечно, улица Ленина, сорок шесть, но папенька считает, что достаточно написать «Опера», по аналогии «Москва, Кремль, Ленину») а вот за фамилию пришлось уплатить двугривенный. Всё ж не Ленин. Дойдёт быстро, папенька успокоится, если вообще волнуется. Конечно, волнуется, но не обо мне: вечером выступление, «Евгений Онегин», гастрольная премьера.

Вернулся к мединституту. Абитура тревожится, как зайцы в ожидании Мазая, у большинства экзамен впереди. Листают книги, надеясь на озарение последней минуты. Родители рядом. Поддерживают. Очередной претендент на высокое звание советского студента покинул скамейку, и я занял его место и начал есть мороженное, купленное по пути.

Вкусно.

Вкусно-то вкусно, а дальше?

Что делать? Фер-то ке? Остаток июля и август? И сентябрь? Учиться-то начнем в середине октября, это я знаю наверное.

Откуда знаю? Об этом и нужно подумать. Вот что делать: думать!

Что со мною было ночью? Сон? Оно бы и хорошо, только прежде таких снов я не видел. А что со мною сейчас? Ну, сдал экзамен, ладно, но почему я спокоен? Не радуюсь, не пляшу? Нет, радоваться я, конечно, радуюсь, но самую малость, как радуются люди, сложившие два и два, и получившие в результате четыре.

Ах в медицинский, ах, буду врачом — ещё вчера эта мысль наполняла меня если не блаженством, то волнением — точно. А сейчас я вдруг понял, что это — не моё. В смысле врачевание. Что и во врачах я останусь вечным перворазрядником.

Третий разряд по шахматам я заработал в четвертом классе. Второй — в пятом. Первый — в шестом. Наш физик, Илья Ильич, большой энтузиаст шахматной игры, считал меня если не новым Талем, то около того. Возлагал большие надежды. Ан нет. Стоп машина. Седьмой, восьмой, девятый классы пришли и ушли, а я всё топтался на месте. И ведь старался! Прочитал три дюжины умных шахматных книжек, решал задачи и упражнения, разбирал партии корифеев, но не в коня корм, потому десятый класс я отдал целиком школе. Ну, почти. Папенька папенькой, но учиться нужно. Почему нет? Учиться я могу, умею и даже люблю. В определенных границах. Первого разряда.

Оно, конечно, первый разряд тоже здорово, особенно для тех, кто слаще морковки ничего не видел. Но я-то видел.

Вот папенька — лирический тенор, дипломант всесоюзных конкурсов, ведущий солист нашего театра. Это не первый разряд, это мастер, и крепкий мастер. А вот маменька, сопрано, лауреат международных конкурсов. Её позвали в Большой театр, и там она стала исполнять ведущие партии. Это уже гроссмейстер из лучших. А папеньку в Большой не позвали. У них своих мастеров довольно. Нет, на третьи роли его бы взяли, теперь-то, когда маменька закрепилась в звёздах, даже на вторые, но папеньке нужно блистать, а не петь «кушать подано».

А я… Когда, ещё в детстве, родители жили вместе, я тоже мечтал стать певцом. Родители поощряли, учили. Я допелся опять же до своего предела — и не шагу вперед. Ну да, пять октав и даже больше, это потому, что в детстве подражал и папеньке, и маменьке, но голос-то камерный. Да и тот — по первому разряду. Лауреат городского конкурса юных талантов. А на всероссийском оказался во втором эшелоне. Каково среднему перворазряднику среди кандидатов в мастера? А среди мастеров и вообще без шансов. Поражения и редкие ничьи.

Видно, и врач из меня получится перворазрядный, если очень постараюсь. А мастером мне не стать. Знаю наверное. Откуда?

Конечно, лечить людей по первому разряду очень даже неплохо, стыдиться нечего. Но я-то хочу большего. А чего именно? Спасти мир? Открыть противотанковую мазь, таблетки от голода, лазарь-вакцину? Не получится.

А попытаться стоит, сказал внутренний голос. Внятно сказал. Вакцину, не вакцину, а побороться за будущее нужно. За собственное будущее в частности, и за будущее всего человечества в целом.

Нет, всё-таки я переутомился. Год интенсивной учебы, облом с медалью, вступительные экзамены — нагрузка немалая, вот и зазвучали внутренние голоса.

Подошла Бочарова с эскортом: мать, старший брат и тётя Нинель. Врачебная династия, дедушка Бочаров ещё на гражданской войне врачевал больных и раненых. Дизентерия, тиф, сифилис и прочие поветрия хотели разбить Красную Армию, ан — не вышло! Это и написал в своих воспоминаниях Еремей Евграфович Бочаров. Есть у меня эта книга, старая, довоенная.

Я подошел к потомственным врачам.

— Добрый день!

— Добрый, добрый. Тебе чего, Чижик? — Бочарова с досадой смотрела на меня. Ну да, у неё впереди экзамен, а я отвлекаю.

— Если вдруг спросят, что заставляет человека дышать, ты того, про нейромедиаторы не говори. Говори — возрастающая концентрация углекислого газа, и баста.

— Ну, спасибо, — кисло ответила Бочарова.

— Пожалуйста. Не пуха.

К черту меня послали братец, Юрий Алексеевич, врач-скоропомощник. А сама Бочарова, решившись, пошла ко входу в институт.

Ладно.

Я вернулся. С чего это вдруг я полез с непрошеными советами? А помстилось вдруг, что её, Бочарову, когда-то срезали этим вопросом. Ну, не то, чтобы совсем срезали, а вместо пятерки четвёрку поставили, а это почти провал. И она очень переживала, а с ней и все семейство. Когда срезали? А во сне. В каком-то смутном сне.

Кончилось мороженое. Выбросил обертку. И сразу стало пусто на душе. Душа на одну порцию мороженого. Какая есть.

Кстати, Чижик — не прозвище. Чижик — моя фамилия. И фамилия папеньки — изначальная. Это позже, когда пришло время сцены, он взял фамилию маменьки, Соколова-Бельская. Звучная, даже с намеком на высокое дворянство. А Чижик для оперного певца не подходит. «Партию Ленского исполняет Владлен Чижик» — ну, куда это годится.

Но я не оперный певец. И ещё очень любил дедушку и бабушку, папенькиных родителей. Вот и остался Чижиком.

Сразу уж: папенька и маменька — это с детства, лет с трех приучили. Казалось — стильно, мило, оригинально. Как в лучших домах серебряного века. Потом, в школе я думал, что не стильно, а дебильно. А сейчас — просто семейное обращение. Когда от семьи осталось мало, дорожишь каждым осколком.

Выскочила Бочарова. Быстро это она. Бежит радостная. Её обнимают, целуют. Стало быть, тоже пятерка. Заслужила. Учится она хорошо, не хуже меня. Перворазрядница учёбы.

Бочаровы ушли. Да и все разошлись. Экзамены кончились.

Что-то мне одиноко. Самойлов в Ленинграде, поступает в медакадемию, мечтает стать врачом на крейсере. Курков — тот в физтех нацелился, опять же далеко. С остальными отношения прохладные — после того самого собрания.

А дело было так: в школьном драмкружке мы репетировали шуточную пьеску «Женитьба Зоотехника», по Чехову с прибавлением Зощенко. Музыкальную. Ничтоже сумняшеся, музыку позаимствовали из оперы «Иисус Христос — суперзвезда». Слова, конечно, наши. «Как благороден душою и сердцем милой Евгении славный отец, за высокое счастье быть его зятем готов хоть сегодня идти под венец», и дальше подобной чепухи на пятнадцать минут. Краткость, как известно, наша сестра.

Во время генеральной репетиции Юшаков, первейший солист нашей школы, вдруг вместо финального «Наш колхоз, наш колхоз, выполнил план по надою коз» пропел «Наш Ильич, наш Ильич, Наш дорогой Леонид Ильич». Что на него вдруг нашло? Не знаю.

Полыхнуло. С оргвыводами. Завуч ушла на пенсию, директору поставили на вид, Юшакова исключили из комсомола, а хотели и всех нас. Я был сбоку припёка — основной клавишник заболел, и я замещал его (сам ни петь, ни играть, ни плясать не рвался, но Бочарова, наш комсорг, пристыдила, мол, нельзя так зазнаваться, следует помочь товарищам), но тоже попал под раздачу. На комсомольском собрании сказал лишь, что хотя я и не пою, а только на клавиши нажимаю, но очень люблю нашего дорогого Леонида Ильича. Что плохого — пропеть ему славу? Райкомовец и срезал: дело не в дорогом Леониде Ильиче, а в том, что вы взяли за основу чуждую музыку. И комсомольцы класса, ещё вчера считавшие, что всё очень здорово, дружно осудили нас и единогласно проголосовали за строгий выговор. Ну, а с выговором какая уж медаль? Обыкновенно на нашу школу давали не менее трёх золотых медалей, а тут — одну. Естественно, Стельбовой. А нам с Бочаровой в райкоме комсомола заявили, что медали свои вы пропели, скажите спасибо, что вообще дали возможность закончить школу.

Мы с Бочаровой спасибо сказали. Но голосование товарищей по классу запомнили.

Папенька был недоволен, но умеренно. Видел в случившемся интригу против директора. Мол, если не нравится либретто или музыка — нужно было сразу запрещать. Действительно, в чем моя вина? В том, что на репетиции заменил заболевшего товарища? Папенька пошёл не в райком комсомола, что ему райком. Он в обком партии пошёл. Сразу дали задний ход, выговоры с нас сняли, Ваньку Юшакова восстановили в комсомоле, но медали — тю-тю.

Ладно, чего уж там. Поступил, а для другого медаль и ни к чему. К тому же одно название, что золотая. Томпаковая она. Сиречь латунная. Химию я учил зело хорошо, и пятёрку получил заслуженно. Как и остальные пятерки.

Какая ерунда лезет в голову!

Я посмотрел на часы: однако! Вот уже и шестнадцать ноль-ноль! Как быстро идет время.

Вот что мне делать? Пойду домой. Куда? В Сосновку, на дачу? Или в городскую квартиру?

Выбрал Сосновку. Там в холодильнике борщ.

Опять вокзал и электричка. Людей много, лето же. Жаркое, знойное, сухое. Окрест Москвы, говорят, пожары. У нас, по счастью, нет. И потому к концу рабочего дня люди потянулись на дачи.

Наша дача, точнее, моя, стоит в особом месте. Тут живут люди серьёзные. Забор вокруг территории, пост милиции. Собственно, у меня не просто дача, а целый дом с мезонином. В мезонине мастерская, здесь работал дедушка, Чижик Иван Петрович, народный художник СССР. В прошлом году умер, через неделю после девяностолетнего юбилея. И оставил дом мне. Дом и всё остальное. Пришлось выписываться из городской квартиры — иначе нельзя. Ну, выписался. И прописался в Сосновке. Загодя, ещё при жизни дедушки. Дедушка был мастером планирования.

Я зашёл в дом, прошёл в гостиную. Три дедушкины картины на стенах, большие, так и гостиная немалая.

Сел и стал смотреть. Это успокаивает. Первая — «Сталин и дети». Иосиф Виссарионыч расположился в плетёном кресле, рядом — пионер с планером в руках, на пионера смотрит девочка, а на втором плане — пацаненок лет пяти, коротенькие штанишки на лямках. Дедушка не раз объяснял мне, что пионер — Вася Сталин, девочка — Светлана, а пацаненок — папенька, Владлен Иванович. Очень, говорят, товарищ Сталин любил эту картину. Держал на кунцевской даче. И каждое солидное заведение покупало авторскую копию, а заведения поплоше — репродукцию. И почёт, и деньги рекой. При жизни Иосифа Виссарионыча.

Вторая картина — «К звёздам!». Никита Сергеевич Хрущев стоит на открытой летней веранде, в вышиванке, соломенная шляпа на столе, а внизу, у клумбы, пионер и девочка готовят к запуску ракету — то ли действующая модель, то ли просто макет. А пацаненок, совсем клоп, с восторгом смотрит на них.

Пионер — Сергей Никитович, девочка — Рада, а пацаненок — это я. Никита Сергеевич, говорят, держал эту картину на своей даче, многочисленные авторские копии были в приличных школах и домах пионеров, даже в Артеке, а школы попроще покупали репродукции.

Третья картина — «Отвага». Леонид Ильич Брежнев по колено в воде, с автоматом в руках, в окружении солдат высаживается на Малой Земле. Юный боец с восторгом смотрит на политрука. Юный боец — ну, понятно кто.

На эту картину дедушка возлагал большие надежды…

Зарядившись изобразительным искусством, я перешел к искусству музыкальному. К кабинетному роялю. Блютнер был по случаю куплен у одного генерала в сорок восьмом. Имя генерала дедушка мне так и не сказал. На этом рояле бабушка аккомпанировала папеньке, когда решили, что из Владлена художник не выйдет, а вот певец — очень может быть.

Сел. Размял кисти. И — самое трудное. «Кампанелла». Лист шуток не любит. Сразу ясно, кто работал, а кто погулять вышел. Я каждый день стараюсь хоть полчасика, да поиграть. Для души, не на публику. Да и какая публика? Маменька с папенькой хотели меня в лейб-концертмейстеры определить, но дедушка пресёк. Понимал, что внучку слушать, а не петь — мука. А пением мне до папеньки с маменькой — далеко. Ладно, чего пережевывать.

Листа отыграл без огрехов, но и без блеска. Бывало и лучше. А потом перешел к вольным упражнениям. Играл, что само ляжет на клавиши. Буги-вуги, Чайковский, Кумпарсита… Я даже запел.

Странно. Давно мне не пелось.

Я встал, вышел из-за рояля. Сидя — это баловство, а не пение. А я по-настоящему, как папенька. И маменька.

И я вдарил (так дедушка обозначал мое фортиссимо). Да, могу. Но недолго.

Через три минуты устал. Да и слова кончились.

К роялю возвращаться не хотелось. Иссякла моя музыка. На сегодня.

Пошёл на кухню. К холодильнику. К борщу.

Обыкновенно мы едим в столовой. Мы — это когда с дедушкой, а прежде и с бабушкой. Вера Борисовна, домработница, приносила супницу и разливала каждому в плепорцию. Сервиз майсенского фарфора, австрийское серебро — ложки, вилки, ножи. Бабушка настаивала. Фарфор и серебро тоже куплены у генерала по случаю, только уже у другого генерала. После того, как самых видных трофейщиков посадили, генералы от лишнего избавлялись скоропалительно, вот дедушка момент и поймал.

Но это прежде. А сейчас я столуюсь на кухне, по пролетарски. Нет, когда с папенькой, то в столовой, но сейчас-то я один. И Веры Борисовны нет, после смерти дедушки она ушла на пенсию и уехала в Кострому. К дочке.

Не барин. Разогрел в маленькой кастрюльке борщ, заправил сметаной, покрошил дольку чеснока (дедушкина школа, он считал, что чеснок — здоровья залог) и только было собрался пообедать, а заодно и поужинать, как зазвонил телефон. Увы, не межгород. Я-то ждал межгорода, вдруг маменька позвонит. Или папенька. Но нет, это была Стельбова.

— Что-то ты сегодня распелся, Чижик, — сказала она. — Я и не знала, что ты умеешь так петь.

— Я и не умею, — я посмотрел в окно. Закрыто. И в гостиной закрыто. Во-первых, комары, во-вторых, тянет подмосковной (или поближе?) гарью, а в-третьих, чтобы не досаждать соседям. Стельбовы — как раз соседи, их дача рядом. Метрах в тридцати.

— Не скромничай. А почему ты в школе не пел?

— Пел, — ответил я. — До седьмого класса.

— А потом? — Стельбова пришла в нашу школу в восьмом классе, когда ее отца перевели в Черноземск. Первым секретарем обкома перевели. Но из Москвы.

— А потом голос поломался, — выдал я привычную версию.

— С мальчиками это бывает, — согласилась Стельбова. — Но, похоже, он починился, твой голос. Поступление подействовало? И да, что за ария? Откуда?

— Слышал когда-то. А ты почему дома, а не в Карловых Варах?

— Мне недели хватило. Дома лучше, — и она оборвала разговор.

Зачем звонила? И знает, что я поступил? Хотя зачисления не было, результаты сообщат послезавтра.

Я вернулся к борщу. Не успел съесть и половину кастрюли — ещё звонок.

— Вас слушают.

— Это Антон. Антон Кудряшов!

— Привет!

— Ты, говорят, поступил?

— Должен поступить. Ну, я так думаю.

— Значит, свободен, и настроение хорошее?

— Можно и так сказать.

— Слушай, у нас завтра турнир начинается. Люди позарез нужны — подтвердить разряд, балл набрать. Лето, народ разбежался, каникулы, экзамены, отпуска, каждый человек на счету. Придешь?

— Да я не знаю…

— Тебе, кстати, тоже подтверждать разряд пора.

— Ну, я не планировал.

— А что ты планировал? Что-то важное?

— Ладно, приду. Во сколько начало?

— В половину шестого. И сразу первый тур.

— В половину шестого. Принято.

Теперь первым трубку повесил я. И опять вернулся к борщу. Он уже и остыл почти.

Антон Кудряшов из нашей школы, только старше на четыре года. Фанатик шахмат. Одно время мы играли вместе за школу, я в шестом классе, он в десятом. Потом он поступал в МГУ, на физмат, срезался, отслужил в армии, а сейчас учится уже в местном пединституте, будет учителем иностранных языков. Такое удивительное превращение. Но шахматам по прежнему предан, более того, подрабатывает в шахматном клубе, ведет занятия и вообще… Видно, в клубе горит план по турнирам, вот и обзванивает знакомцев.

Антон — шахматист не чета мне. Крепкий кандидат в мастера. С большими шансами на мастера.

Антон мне нравится, ведь в школе четыре года разницы — пропасть, а он со мной всегда на равных, пару раз крепко помог. Ну, крепко — по школьным меркам. Не могу я отказать Антону. Да ведь мне и в самом деле делать совершенно нечего. Отчего б и не поиграть? Сумею подтвердить разряд — хорошо, нет — поставлю точку. С плеч долой — душе покой!

Душа моя и так покойна. Почти.

Я все-таки пообедал, и даже вымыл посуду, когда телефон зазвонил в третий раз.

— Чижик? Это Бочарова.

— Добрый вечер, Надя.

— Добрый. Хотела спасибо сказать за предупреждение.

— Какое предупреждение?

— Про углекислый газ. Откуда ты угадал, что меня спросят?

— Совпало. Передо мной паренек сдавал, из сельских, его этим вопросом подрезали. Дополнительным.

— Вот и меня хотели.

— Но не сумели.

— Не смогли. Так что ещё раз спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Она помедлила, но всё-таки отключилась.

Сегодня я популярен.

Прибрал за собой. Дача большая, уборщик я один, разведу свинство — не расхлебаю, хрюкай, не хрюкай. Да и дедушка приучил к порядку. Сам человек искусства, дедушка любил армейскую дисциплину — как она ему виделась. Всякая вещь должна быть на своём месте, один из законов быта.

Прошёл в библиотеку. Ну да, большая дача, большая. У Стельбовых не меньше, но наша уютнее, раз, и личная, два. А у Стельбовых казённая. В том, конечно, и плюсы — дармовая прислуга, дармовый ремонт и вообще. Но есть и минусы.

Как удалось дедушке построить такую дачу? Деньги у него были, и немалые. Портреты не дешёвые, а ещё авторские копии, отчисления за репродукции и прочая… Но деньги не главное, важнее было то, что дедушку с семидесятилетием поздравил Иосиф Виссарионыч, а с восьмидесятилетием — Никита Сергеевич. Вот Леонид Ильич с девяностолетием не поздравил. Потому как не видел картины «Отвага». К нему, к Леониду Ильичу, пробиться труднее, чем к Сталину. Московские художники грудью стоят, не подпускают. Так бы они в войну стояли, ан нет, разбежались, кто в Ташкент, кто в Свердловск. А он, дедушка, всю войну в Москве провел. А в Черноземск переехал в сорок шестом: в Москве климат стал портиться.

Ничего, ходы кривые роет подземный умный крот. Увидит картину Леонид Ильич! Не сегодня, так завтра!

Я взял с полки книжку Ботвинника, «Алгоритм игры в шахматы». С автографом чемпиона: «Тезке с наилучшими пожеланиями». Нет, сам я с Михаилом Моисеевичем не встречался, это дедушка попросил. Он писал портрет чемпиона, теперь тот портрет висит в Центральном Шахматном Клубе. И авторская копия в клубах Ленинграда, Одессы, Киева и Черноземска. А репродукции в клубах поменьше, шахматных секциях, кружках…

С книжкой я и пошёл спать. Не в дедушкину спальню, та для меня слишком велика, да и не хочется. В ней папенька спит, когда приезжает отдохнуть. А я сплю в гостевой комнате, на тахте. Она, тахта, мне в самый раз.

Включил «Спидолу», настроил на Люксембург, тут, за городом, приём отличный, убрал звук до пианиссимо. Есть такая у меня привычка — если я в квартире один, спать под музыку. С младенчества, когда родители жили тесно, но вместе, и до глубокой ночи то пели, то играли, то слушали. Никогда не засыпаю, если не услышу я… Засыпаю, конечно, но с музыкой лучше.

Стал читать книгу. Ботвинник пишет не о шахматах, а о том, что будут скоро шахматные машины, электронно-вычислительные. Небольшие, с комнату. Или большие, с дом. Или огромные, с целый квартал. Они будут думать, как человек. И играть, как человек. Даже как мастер. И не только играть, а сочинять стихи или музыку, решать этические проблемы и, может быть, помогать в управлении государством. Но это потом. А сейчас Ботвинник создает машину попроще, только шахматную.

Я уснул, так и не дождавшись звонка.

Ни от папеньки, ни от маменьки.

Партия первого тура началась ровно в восемнадцать. То есть в шесть вечера.

В пять минут седьмого я понял, что схожу с ума.

Соперником был старый знакомый, пенсионер Розенбаум. Вечный перворазрядник, мое отражение в будущем. Я с ним в турнирах встречался и прежде, три раза выиграл, два проиграл и две ничьи. Не самый трудный противник, но и не легкий. К тому же за год он немного сдал. Возраст. Ему, если не ошибаюсь, шестьдесят три.

Я играл черными, в ответ на е4 выбрал Каро-Канн. На четвертом ходу Розенбаум свернул с шоссе теории на тропинку практики. Сделал ход, мне неизвестный. Ничего страшного, ход так себе, потеря темпа, и только. Можно и нужно этим воспользоваться. Но как?

Я задумался. Ненадолго. Коня вывести? И тут перед глазами поплыло, подернулось чёрным туманом. А когда туман рассеялся, перед глазами появилась бегущая строка. Анализ партии, но странный анализ. Цепочка ходов, и цепочка эта росла и росла. А в конце цепочки оценка, которая тоже менялась. 0.44, 0.49, 0.53…

Вот они, последствия усердной учебы и мозгового штурма. Миша ку-ку. Правильные люди после экзаменов на курорты едут, водичку целебную пьют, ванны лечебные принимают. А я, вместо того, чтобы отдыхать, в шахматы играю. Опять нагрузка на мозги.

Вообще-то я сегодня отдыхал. Два часа на речке загорал, купался, книжку читал развлекательную. А всё равно рехнулся.

Хорошо, не буйный.

Анализ уже доходил до двадцать пятого хода черных.

— И вовсе не рехнулся, — успокоил внутренний голос. — Это просто ментальная проекция шахматной программы конца первой четверти двадцать первого века.

— А с кем я говорю? — осторожно спросил я. Мысленно.

— С самим собой, с кем же ещё.

— Ага, шизофрения.

— Глупый термин глупых людей. Все люди сами с собой ведут диалоги. Иначе и не бывает.

— То есть ты сидишь внутри огромной электронно-вычислительной машины?

— Я сижу внутри головы, — и рука сама почесала затылок. — Вот-вот, этой самой.

— А откуда тогда программы?

— Добрый дядя дал, — вздохнул я-второй. — В общем, пользуйся. А я посплю.

— Посплю?

Но ответа не получил.

По часам я уже пятнадцать минут думаю над очередным ходом. А, ладно, рехнулся, не рехнулся, жизнь покажет. Проверим практикой.

Ментальная проекция перебирала ходы на глубину до тридцать второго хода черных. Моего то есть. Хватит думать, нужно ходить.

И я сходил.

В дальнейшем длительных раздумий не допускал, тем более что моя шизофрения анализировала и во время размышлений Розенбаума. Минутку выжидал, и ладно.

На двадцать третьем ходу Розенбаум, оставшись без ладьи, сдался. Мы пожали руки, расписались в бланках. Я отнес бланки судье, а Розенбаум, как проигравший, расставлял шахматы наново. Завтра с утра сюда придут дети, на занятия шахматной школы.

— Выиграл? Вот, а ты сомневался, — сказал Антон. Он — помощник судьи. — Завтра в четыре, суббота.

Я только кивнул. У большинства игра в разгаре, а разговоры, они мешают. Особенно чужие.

Я вышел. Игра заняла полтора часа. Двадцать пять минут у меня и час пять минут у Розенбаума. Контроль у нас укороченный. Обычный, по два с половиной часа каждому, больно жирно будет. Люди с работы, уставшие. Ну, и первый разряд — не мастера. У мастеров строго. Даже у камээсов строго. А перворазрядникам и полтора часа хватает. На сорок ходов. С откладыванием партий.

Вечерело. В кино, что ли, сходить? У меня в голове своё кино. Кино на одного зрителя. Пусть таким и останется. Дядя доктор, я слышу голос в голове. Чей? Свой. Ну, это бывает. А электронно-вычислительная машина в голове? Большая? Не знаю. А что она делает? Играет в шахматы. И сильно играет? Не знаю. У Розенбаума выиграла, так и я сам у него выигрывал не раз. А целых два раза. А кроме Розенбаума у кого выиграла эта машина? Или кому проиграла? Пока только разок сыграла. Она что, сама играет? Она мне подсказывает. А сейчас она что-нибудь подсказывает? Сейчас она выключена. И кто ее выключил? Я. А включить можешь? Попробую.

Я попробовал. Бледная, едва видимая доска. Никакого анализа. А если представить — каким ходом белых лучше всего начать партию? И побежали строчки, е4, d4, c4, Кf3 Без явного преимущества какого-либо из ходов. Общеизвестный факт шахматной науки.

А выключить можно? Легко.

Я сидел на скамейке фонтанного сквера. Журчание воды гипнотизировало. Самоанализ по Дмитриенкову. Есть такая книга, профессора Дмитриенкова, «Как убедиться в здравости собственного рассудка», одна тысяча двадцать третьего года издания. Бабушкина. Бабушка была хирургом, но в хирургической крепости не отсиживалась, а постоянно делала вылазки — в психиатрию, микробиологию, евгенику… И меня, тогда юного пионера, учила: к себе нужно относиться трезво и правдиво. Не искать утешения в мечтах, а воспринимать жизнь, как она есть, и себя в этой жизни тоже.

Если исключить невозможное, то остаток, как бы маловероятным он не казался, и есть искомое. То есть либо я просто сошёл с ума, либо произошла визуализация мыслительного процесса. Переход количества в качество. Прежде поэты, художники, композиторы считали, что их посещает муза и одаряет музыкой, стихами, картинами. Вот берет, и диктует «Я помню чудное мгновение…» Мы-то думаем, что поэты для красного словца так говорили, метафоричное сознание. А на самом деле Бетховен в тишине слышал музыку, а Булгаков видел спектакль. На самом деле! Оставалось только на бумагу записать. То есть, с позиции материализма, муза есть субъективное воплощение объективных процессов, а именно — мышление в доступной субъекту форме.

Впрочем, музыку и я слышу. С тех пор как себя помню, лет с трех. А теперь, стало быть, и шахматы стали являться. Но я, в отличие от людей прошлого века, в языческих божков не верю, вот мне и явилась электронно-вычислительная машина. Всякому времени свой образ, на дворе прогресс и печатный пресс. Раньше просто тупо считал за доской — если я так, то противник этак, я тогда пойду этой фигурой, а он той. А сегодня это оформилось в образ ЭВМ. Возможно, в кристаллизации образа сыграла роль книжка Ботвинника, что я вчера читал.

То есть я теперь мыслю иначе. А вот лучше ли — вопрос. И если лучше — то насколько.

Жизнь покажет, опыт есть лучшая основа для теоретических построений.

Значит, так: буду считать, что у меня просто качественный скачок способностей, специфических по форме и шахматных по содержанию. А вот куда скачок, вперед, вбок или вовсе в кусты, будет видно по ходу событий. Вывод: о видениях молчать, продолжать жить обычной жизнь.

И я продолжил. Пошёл на городскую квартиру.

Идти недалеко, от фонтанного сквера пять минут. Хороший дом, даже очень хороший. Живут заслуженные люди — генералы, советские и партийные деятели, сливки творческой интеллигенции. Областного масштаба, понятно. В вестибюле вахтер, которого творческая интеллигенция зовёт консьержем.

Я кивнул Павлу Сергеевичу, забрал почту и поднялся наверх, на третий этаж. Давненько живу исключительно на даче, даже интересно, изменилось ли что в доме.

Изменилось. Это я понял с порога. Запах духов. Не сильный, но и не сказать, чтобы слабый. Не маменькиных духов, конечно. Анны.

Анна — хористка из оперного театра. Юная и талантливая. Настолько юная и настолько талантливая, что весной я было подумал, что её я же и интересую. Однако нет, она нацелилась на папеньку. Что ж, дело житейское. Кто я, а кто папенька. Но прежде Анной в нашей квартире не пахло. А теперь пахнет.

Я прошёл на кухню, заглянул в холодильник. Пусто. Только в морозилке сиротливая пачка пельменей. И горчица, свежая, ещё не открытая баночка. Второй намёк: мне здесь не рады. Сейчас-то папенька с Анной далеко, в Свердловске, на гастролях. Ну, а к его возвращению горчица должна быть съедена.

Я поставил кастрюлю на огонь и, в ожидании кипения, представил: папенька позавчера поехал ко мне, в Сосновку, и попросил Анну перед отъездом подготовить квартиру на время гастролей. Ну там в холодильнике прибраться и подобное. Вот Анна и подготовила.

Собственно, почему нет? Родители разъехались давно, что ж, папеньке теперь и не жить? Да вот хоть и с Анной? У меня-то теперь свой дом. Но могли бы и предупредить, а то ведь я зашел бы запросто, неловкость бы случилась.

А не о чем предупреждать, всё только-только налаживается.

В гостиной на столике конверт, а рядом лист бумаги. Письмо от маменьки. Папеньке. Коротенькое. Пока пельмени плавали в кипятке, я его три раза прочитал. Маменька в шутливом тоне сообщает папеньке, что на днях выходит замуж за Марцинкевича, и потому он (папенька, а не Марцинкевич), может считать себя совершенно свободным.

Обо мне ни слова.

Ну, тогда да. Тогда мизансцена понятна. Всё на месте — горчица, пельмени, открытое письмо и запах духов. Папенька явно берёт курс на режиссуру.

Странная какая-то горчица. Солёная.

В моей комнате пока без перемен. Ни загадочных знаков, ни таинственных предметов, ни запахов.

Однако проснулся я бодрым, полным сил. Пельмени тому причиной, или иное, а только к институту я подошёл с песней в душе.

У вывешенных списков толпились и поступающие, и родители. Пришлось потолкаться.

Ага, вот он я! Ну, ура, что ли. Поискал подробности. Нашел объявления, что подробности будут в понедельник, 24 июля. Выдача документов, распределение по группам и прочее. Интересно, что такое «прочее». Хотя и не очень интересно.

Оглянулся. Ни Бочаровой, ни Стельбовой не видно, а остальных я не знаю.

Получается, нужно поесть и пойти в кино.

Поел я в столовой от железной дороги, очевидно хорошей, поскольку даже в субботний день она не пустовала. А теперь — кино! Я ж целый год в кино не ходил, всё учился, учился и учился.

Фильм выбрал давеча, по газете. «Корона Российской Империи». Две серии! Пока доехал до кинотеатра, пока отстоял очередь за билетами, уже и полдень. Но серии куцые, и я после кино успел зайти в кафе. Крепкий чай и пирожное — необременительно для желудка и полезно для умственной работы. Пока заряжался, думал о фильме. Эк куда занесло героев — вся великолепная четверка работает в ЧеКа! А вот Париж не глянулся. Вроде райцентра средней величины. И ресторан плохонький. Зато Ролан Быков с золотыми часами хорош. Будто Ленин в «Кремлевских курантах».

Второй тур свел меня с Ириной Крюковой, единственной дамой в турнире. И с ней я прежде играл трижды, две ничьи и проигрыш.

Включаем? Включаем. Играем? Играем.

На двадцать третьем ходу Ирина предложила ничью. Я четко сказал «нет» и двинул пешечку, выигрывая слона. На тридцатом, в виду неизбежного мата, Ирина, не подписав бланка, убежала из зала.

Незадача. Сидеть и ждать сорок минут, пока не упадет флажок, не хотелось. Судья, почтенный Николай Васильевич, только развел руками, мол, Ирина в своем праве, ей, может, стало плохо. И вообще, к девушкам следует быть снисходительнее.

Я стал кружить по залу. Визуализация шахматной мысли работала отменно. Призрачная картинка показывала: вот здесь мат в пять ходов, там — комбинация с выигрышем ферзя, третья — черным плохо, но есть возможность объявить вечный шах. Похоже, я мог бы дать сеанс всем участникам турнира.

— Обидел девушку, — сказал мне Антон.

— Это чем же?

— Она на кандидатский балл рассчитывала. С девушками бы давно кандидатом стала.

— Так пусть у девушек и побеждает.

— Да она и побеждает, только у нас перворазрядниц мало, как выполнить норму?

— И потому мужчины поддаются?

— Ну, не то, чтобы совсем поддаются, но…

— Нет уж. Мне кандидатский балл и самому пригодится.

— Тебе?

— Мне.

— Что ж, если так, — Антон с сомнением посмотрел на меня.

Флажок, наконец, упал, и я заработал полноценную единичку.

Перед игрой я был настроен уехать в Сосновку, но сейчас передумал. Фигушки. Если Анна мечтает стать хозяйкой, пусть постарается, а я капитулировать не буду. Купил в главном городском гастрономе, «Утюжке», всяческой студенческой еды — плавленых сырков, яиц куриных диетических, варёной колбасы, кабачковой игры, каш и супов в пакетиках, и пошёл в городскую квартиру. Заполнил холодильник и стал думать, кого бы пригласить в гости. Получалось — никого. Лизавета ещё весной вместе с родителями уехала в Киев навек, да и не такие у нас с ней отношения, чтобы звать в гости на ночь глядя. Вернее, не такие у нас были отношения, а сейчас никаких отношений нет. Друзья же, кого хотелось бы позвать, тоже далеко. А те, кто близко, и не друзья вовсе, а так, приятели. До первой неприятности.

И ладно.

На танцы пойти? Ага, сейчас. На пролетарские танцы ходить нужно взводом. Иначе съедят.

Включил телевизор и стал смотреть программу «Время». Британские портовики бастуют, отстаивая права трудящихся. Американская военщина нагнетает обстановку. Весь мир аплодирует советскому искусству. Спортсмены готовятся к олимпиаде. Переменная облачность, местами дождь.

На дожде я заснул. И проснулся заполночь от дождя настоящего. Закрыл окно, выключил злобно шипящий телевизор, посмотрел газеты. Уже вчерашние. Отчет о пятой партии матча. Стал смотреть — в уме, без доски. На двадцать седьмом ходу Спасский ошибся, и очень грубо ошибся. Пришлось сдаться. Что ж, теперь Фишер догнал чемпиона.

Странное у меня сумасшествие, а, впрочем, с чем мне сравнивать? И вообще… Ты говоришь, что слышишь музыку? Доктор и тебя вылечит. Даст таблеточек, поможет электрошоком, инсулиновыми комами, и — никакой музыки. Иди, Бетховен, в свекловоды.

Я-то не Бетховен. Я Чижик. И собираюсь стать доктором. Доктор не свекловод, но в семь раз лучше голосов в голове.

Лег спать теперь уже по-настоящему, обстоятельно, спал беспробудно, встал в пять сорок пять. В голове легкий беспорядок, но не более того.

А дальше что?

Дальше была яичница с жареной колбасой. Под шкворчание сковородки я поймал радио Челябинска. У нас раннее утро, там просто утро, время новостей, да и приём на средних волнах ещё уверенный. Новости обыкновенные: плавки и трубы, привесы и надои. В конце — новости культуры. Премьерное представление «Евгения Онегина». Высокое мастерство исполнителей.

Папеньку отдельно не упомянули.

Ну, что вы хотите, в утренних новостях-то…

В восемь ровно я был в Сосновке. Вывел из гаража велосипед и поехал на Дальнее Озеро. До полудня загорал и купался. На берегу нас было человек двадцать, все сосновские. Дальнее Озеро считалось местом тихим, почти заповедным, и потому ни транзисторов, ни магнитофонов с собой не брали, в волейбол не играли, а предпочитали преферанс, шахматы или просто подремать в тени. Или отойти в сторонку и рыбачить. Купать червячка, для верности насадив на крючок. Чтобы не утонул.

В общем, благолепие. Но благолепие скучное. И потому я быстро собрался и поехал назад, в Сосновку. Даже не от скуки — от нехорошего предчувствия. Ну что здесь может быть нехорошего? Берешь в кафе мороженое, вкусное, прохладное, а ночью бах — пищевая инфекция. Рвать и метать!

Вот и сейчас — во рту скопилась липкая слюна, хотя ничего подозрительного я не ел. И, когда приехал домой, чувствовал себя уже совершенно здоровым. Ехать в город на третий тур, или ну все эти пустяки, пока совсем не свихнулся?

Опыт должен быть продолжен. Это не внутренний голос сказал, а я. Внешним голосом.

Но электричку я отставил. Произвел гаражную рокировку — вывел «ЗИМ» на стартовую позицию, а папенькину «Волгу» поставил в тупик.

Гараж немаленький, главное — с подогревом, от АГВ и сюда проведена труба. Зимой здесь не жарко, но плюс держит в самые сильные морозы. Так для машины полезно. «ЗИМ» немолод, его дедушка купил, получив Сталинскую премию, последнюю в ряду. Потом Сталин умер. Был в те годы не то закон неписаный, не то поветрие — на Сталинскую премию покупать автомобиль. Для наглядности. Вот она, забота власти о творческой интеллигенции в материальном воплощении.

Дедушка не сразу купил «ЗИМ» — у него уже была «Победа». Деньги, они же лежат тихо, есть не просят. А в пятьдесят девятом году они, деньги то есть, начали пищать. Вот дедушка и тряхнул мошной. «Победу» отдал папеньке, а себе купил «ЗИМ». Для лауреатов квота была. И с тех пор в гараже тот «ЗИМ» и поселился. Точнее, не «ЗИМ», а ГАЗ-12, Молотов с примкнувшим Шепиловым вдруг выпали из обоймы.

Дедушка ездил на «ЗИМе» редко, но регулярно: два раза в месяц летом, и раз в месяц зимой. В Дом Художника. Нанимал шофера, Луку Лукича, из обкомовского гаража. Тут и возраст, и нежелание забивать пустяками голову, предназначенную для искусства. До города, по городу, обратно — тридцать пять километров. За год, стало быть, километров семьсот. За пятнадцать лет — десять тысяч. Точнее, одиннадцать триста — так на одометре. Осенью, когда дедушка приводил в порядок дела — он любил приводить в порядок дела, — то и машину отдал на профилактику лучшим обкомовским механикам. А мне сказал, чтобы я над машиной не трясся, а гонял в хвост и гриву. Он, дедушка, и сам бы гонял, будь лет на семьдесят моложе.

Он мне много чего говорил, дедушка. С кем ещё было ему говорить? Вот и оставил в наследство и дом, и автомобиль, и деньги, и всякое прочее. Папеньке, решил дед, это ни к чему, папенька уже на орбите, а тебе пригодится.

Формально папенька надо мной опекунствует, пока мне восемнадцать не стукнет. Опекунствует, но не препятствует. Да и как можно препятствовать, завещание составлено так, что до моего восемнадцатилетия сделок с движимым и недвижимым имуществом совершать вовсе нельзя никому ни за что. Ну, и кое-что дедушка передал с рук на руки. На всякий случай.

«ЗИМ» у дедушки, а теперь у меня — игрушка, правда, большая игрушка. Темно-вишневого цвета, экспортная модель, последняя серия перед снятием с производства.

Я посидел, примеряясь к пространству, и тронулся. Плавно, так, бывает, трогается поезд после стоянки. Кажется, что это вокзал отходит, а не ты.

И неспешно же двинул к городу.

На «ЗИМе» не торопятся. Кому нужно — подождёт.

Но за доску я сел вовремя. Противник на сей раз был серьезный, Михаил Сорокапут, перворазрядник с баллом, год назад разгромил меня вчистую. И, верно, тоже помня тот разгром, небрежно пожал руку и двинул ферзевую пешку.

Я же решил рискнуть. Проверить себя на слабину. Отвечал почти сразу, много — через пять, секунд. В темпе блица. Противник усмехнулся, потом опять усмехнулся, Потом задумался на сорок минут — и сдался.

— Ты ныне просто гроза фаворитов. Крюкову обыграл, теперь Сорокапута раздраконил. Восходящая звезда какая-то — сказал Антон.

— Восходящее солнце, — ответил я, но продолжать тему не стал.

— Гори-гори ясно, — с сомнением сказал мне в спину Антон.

Когда я выиграл последнюю партию турнира, сомнения Антона исчезли. Одиннадцать побед в одиннадцати турах нечасто увидишь. Нет, будь это в самом деле какая-то восходящая звезда, юное дарование — куда не шло, но от меня, битого-перебитого, никто сюрпризов не ждал. Ждали результат в районе полтинника. При своих. И то в лучшем случае. Ведь я весь здесь. На виду. Обыкновенный перворазрядник.

— Ты много тренировался?

— Последний год вовсе не играл. Выпускной класс, экзамены, не до шахмат.

— Значит, перерыв в занятиях пошёл тебе на пользу, — сказал Антон.

— Значит, пошёл.

— Посмотрим, как сыграешь следующий турнир.

— Следующий?

— Ну, ты же хочешь проверить, насколько вырос твой шахматный потенциал?

— А что проверять? Ну, вырос, так вырос. Расцвёл. А потом назад завянет.

— Нет, так нельзя. Таланты в землю безнаказанно не закапывают. Может, ты теперь кандидат в мастера или даже мастер!

— Даже и так, что с того?

— Интересно же! Я посмотрю партии, сыгранные тобой, повнимательнее. Может, найду подсказку.

— Мне учиться нужно. Анатомия, химия, латинский язык, история партии.

— Одно другому не помеха. Если бы учеба была важна, послали бы вас, первокурсников, на полтора месяца в колхоз?

— На полтора?

— Или около того. Приходится: засуха, каждый колосок на счету.

— И что с того? Я-то буду в поле, колоски собирать или свёклу дергать, а не за доской.

— В сентябре все будут в поле, турниры отменяются. Но потом… Я с тобой свяжусь, как определимся. Ты сейчас где живешь, в городе, в Сосновке?

— Где придётся. Приедет папенька с гастролей, определимся.

— Ничего, перезвоню. Две копейки не расход. Да и ты заходи. Все-таки перворазрядник с кандидатским баллом — это почти фигура.

Я и сам заметил: обращаться со мной стали почтительнее. Как с собачкой, от которой не знаешь чего ждать: как да и укусит? А шугнуть нельзя, собака неизвестно чья, вдруг и хозяйская.

Я посмотрел на таблицу, вздохнул: если кого результат и радовал, то лишь Антона. Жил, жил гадкий утенок и надо же — крякнул во все утячье горло.

Один раз не считается.

Вышел из клуба. Подошел к «ЗИМу». Шахматисты, курящие у входа, смотрели на мальчика-мажора. Ну, смотрите, смотрите.

Открыл дверь, сел. Прогрел мотор. И тронулся.

Часы показывали, что всё время — моё.

Потому я неспешно, показным ходом, двинулся к Дому Кино. Сегодня там предпремьерный показ «Ромео и Джульетты». Собственно, фильму четыре года, и его уже показывали тогда, в шестьдесят восьмом, для узкого круга партийной, творческой и прочей интеллигенции, и даже я видел. Мне не понравилось. Драк мало, больше про любовь. И потому сегодня я отговорился — мол, решающий тур, пан или пропал, а в кино мы ещё сходим. Звала Ольга, но, если честно, звала без огонька. То ли папенька ей билеты дал, то ли в райкоме комсомола, так не пропадать же. А я, что я, чижик. Птица мелкого полета. Пошла с Бочаровой, взяв с меня слово, что заеду за ними и развезу. А то поздно, девушкам страшно.

И в самом деле темнело. У Дома Кино две дюжины авто, все больше «Жигули» и «Москвичи». «Волг» мало, разве такси. Ну, и я на «ЗИМе» как вишенка на торте. Сижу, мурлыкаю «What Is a Youth». Уверен, сегодня все будут напевать песню в меру сил и способностей. Ну, и если слова запомнят. Ольга с Надеждой-то запомнят, вернее, знают давным-давно. Будет повод для девичьего дуэта.

Деликатный стук по кабине.

— Сержант Сидорчук. Попрошу документы.

Я протянул права.

— Кого-то ожидаем, или так?

— Соседку по даче. Отец попросил.

— Отец?

— Соседкин, не мой. Товарищ Стельбов, наш первый секретарь.

— Приятного вечера, — откозырял сержант, возвращая документы. А что, может, действительно приказали приглядеть за Ольгой, и меня назвали, вернее, «ЗИМ». Мало ли. Служебную «Волгу» выделять нескромно, а вот так, по-соседски, никто слова не скажет.

Через пять минут фильм закончился, люди потянулись. Кто к авто, кто на остановку троллейбуса, кто пешком. Молодежь, из тех, кому достаются билеты в райкоме комсомола.

— Давно ждешь?

— Третью сонату, — ответил я и, играя этюд до конца, распахнул заднюю дверцу. — Усаживайтесь поудобнее, сударыни.

Ольга скользнула легко, а Надежда немного неловко. Непривычно ей в «ЗИМах» ездить. Заднее сидение там шикарное, особенно когда дополнительные места демонтированы. А они демонтированы, дедушка давно их снял.

— Куда ехать изволим?

— Ты не спешишь? — спросила Ольга.

— До следующей пятницы я совершенно свободен, — ответил я по-пятачковски.

— Тогда давай на дамбу. Посмотрим на море.

Морем у нас зовется водохранилище, действительно, немалое. До дамбы двадцать километров, но по ночному времени — пятнадцать минут неспешной езды. И да, как и ожидал, девушки стали петь, сначала робко, а потом громче и громче. Почему нет? Мелодия простая, полторы октавы обе тянут, ну, а повыше…

— Ты бы помог девушкам, — сказала Ольга.

— Ваш дуэт мне только портить, — ответил я, но помог, чуть-чуть. Не стал сверкать и грохотать. Второй, третий раз вышло и совсем неплохо — для самодеятельности.

Постояли на дамбе. Зона охраняемая, но нас пустили. Узнали Ольгу, верно. Или им заранее позвонили.

— Ну, над водой, а капелла — подначила Ольга.

Чуден Днепр при ясной погоде, а мы втроем втройне чудней.

Назад ехали молча. Лучше-то не получится. Вряд ли. Высадили Надежду, её уже ждал брат у подъезда.

Поехали домой, в Сосновку.

— Я думала, ты соловьем разливаться станешь, — сказала Ольга.

— С чего бы?

— Неужели не хочется произвести внимание на девушек?

— Положим, хочется. Но перепевать песни из кинофильмов по заявкам радиослушателей — не моё. Уж если петь, так то, что на душу ляжет.

— Хорошо. Тогда представь, что ты разведчик на задании. И должен произвести впечатление.

— На задании я, во-первых, должен довести тебя домой в цельности и сохранности. Во-вторых, петь за рулем удобно только в кино, а мне позицию Лапозо подавай. И в третьих, дома ждет прекрасно настроенный «Блютнер», можем хоть до утра песни распевать, если твои не против.

— Позиция Лапозо — это то, что я думаю?

— Позиция Лапозо — певческая. Вариант высокой. Чтобы всё в человеке было прекрасно: и диафрагма, и связки, и резонаторы, и остальное. Тогда голос звучит вольно, как днесь над морем.

— И много таких позиций?

— Достаточно, чтобы найти по себе.

— А за рулём петь, значит, никак?

— За рулём поют в кино. С переозвучкой в студии.

На счастье, мы приехали. Ольга поблагодарила, и пошла к себе, напоследок подарив загадочный взор: мол, прозевал я свое счастье.

Счастье, может, и прозевал, но зато нашел у порога в ящике две телеграммы. Одна от папеньки: «Поздравь! Владлен, Анна Соколовы-Бельские». Вторая от маменьки «Поздравь! Мария Соколова-Бельская, Леонид Марцинкевич».

Ага. Понятно. Артистические свадьбы. Прямо на гастролях. В один день, ну, совершенно случайно совпало. Вот так я обрёл и мачеху, и отчима. Или не обрёл? Усыновление дееспособного совершеннолетнего без желания последнего не практикуется. А желания нет. Не Дантес, чай. Да и баронов поблизости не наблюдается. Нет, я ещё не совершеннолетний, но почти. И одного опекуна, папеньки, вполне достаточно. А если что — маменька подключит подругу Галю. Будет интересно. Дедушка предупреждал и дал кое-какие инструкции. Ну, мне до совершеннолетия всего ничего. Наступит осень золотая, и младость детская уйдет.

В голове — почти забытый гул. Заварил и выпил травяного чаю, по бабушкиному рецепту, постоял десять минут под холодным душем.

Потом открыл окно и стал слушать тишину. Давненько так хорошо её не слышал. Листы летели со стола на пол, хорошо, нумерованные. К восходу Луны — а взошла она ближе к утру, — дело было сделано. Я собрал листы, аккуратно сложил по номерам и лёг, наконец, спать.

Усталый, но довольный.

Спал, впрочем, вполглаза, и, едва стало прилично, включил радио и под воскресную передачу «С добрым утром» проделал комплекс упражнений сразу за три дня. Надо бы заняться физкультурой, что ли. А то певческое брюшко отращу не ко времени.

Подошел к «Блютнеру» и начал играть. Утром слышно иначе чем ночью, тем более, в голове, но в целом вышло даже лучше, чем представлял. Румынская тема веселенькая такая. Тема Ветцеля — инопланетная. И, конечно, главная тема — величие, торжественность, несокрушимость.

Не буду я ничего править. Хронометраж — полтора часа. То, что сегодня и нужно.

Теперь что?

Теперь нужно искать поэта.

А чего искать-то? Ольга и будет поэтом. Она уже в «Подъёме» публиковалась, и в сборнике «Молодые поэты Черноземья». Дело за простым — уговорить Андрея Николаевича, первого секретаря нашего обкома, члена ЦК КПСС и прочая и прочая и прочая.

На это Ольга есть.

Я ей и позвонил.

— Ты никуда не уехала?

— В половину десятого?

— Тогда заходи поскорее, дело есть.

— Ну какое такое дело?

— Поэтическое, приходи.

И повесил трубку.

Клюнет.

И в самом деле клюнула.

Сразу, не сразу, но через полчаса пришла.

— Ну, Чижик, песенку сочинил?

— Угадала. Только не просто песенку, а целую оперу.

— И теперь тебе нужны слова.

— Не слова, поэзия.

— А сам что не сочинишь?

— Не умею. А ты умеешь.

— Думаешь?

— Знаю. В общем, так: опера о десанте Великой Отечественной. На Малую Землю. Война, кровь, любовь. Молодой лейтенант, юная медсестра, друзья, враги, бури, ураганы, и храбрый полковник-политрук, как гарант наших побед.

Вот одна из тем: — и я сыграл рэгтайм.

— Это что, политрук? Брежнев?

— Это тема союзников. Из-за океана советы дают, как воевать.

А вот гитлеровцы — и я выдал внеземной ужас. — А это румыны, вначале бодренькие, а под конец разбитые, улепетывающие — проиграл сырбу.

— А гитлеровцы природные, немцы которые — не разбитые?

— Природные гитлеровцы — это вселенское зло. Его можно придавить, но порох следует держать сухим.

Так, потихоньку, я и показал оперу первому зрителю. Пел ля-ля-ля, играл в меру способностей, не на «Блютнере», а лицом, артистически, но более всего рассказывал историю первой любви музыкальными средствами. Не свою, ни боже ж мой, кому моя интересна. Просто — история первой любви.

Ольга молчала минут пять. Или шесть.

— И я должна написать…

— Не должна, а напишешь. Сроку неделя.

— Неделя… Но я не смогу.

— Ещё как сможешь. Неделю я с запасом назвал, с учетом непредвиденных помех. А напишешь быстрее. Просто бери карандаш в руки и пиши, что услышишь.

— Что услышу?

— Ну да. С поэтами так и бывает. Вот тебе ноты, это специально твои, смотри, слушай и пиши.

— А я это… С нотами не дружна, — пожалуй, впервые я видел Ольгу растерянной.

— Ничего. Магнитофон дома есть? Конечно, есть. Какой?

— Катушечный, «Акай». И кассетный, «Панасоник».

— Панасоника у меня нет, сойдемся на «Воронеже». Звук будет тот ещё, у меня ж не студия, но мелодию услышишь — и я сыграл восемь основных тем. Проверил запись. Сносно. — Вот. Работай.

— А…

— Мы пишем оперу. Практически, написали. Музыка хорошая, стихи волшебные. В будущем году — тридцатилетие десанта на Малую землю. Некоторые уже мастерятся, но у нас выйдет лучше. Собственно, уже вышло. Нашу оперу непременно поставят, театру такие нужны. Государственную премию, может, и не получим, хотя неплохо бы, а Ленинского комсомола — осилим. Ну, а дальше, если повезёт — а я думаю, повезёт, — оперу поставят во всех театрах страны. Оно и слава, и большие деньги заработаем.

— Деньги?

— А как же! Музыкальное — моё, поэтическое — твоё. Мерседес купишь, а сочтут нескромным — Волгу в импортном исполнении. Заработала же. Это ладно, насчет договора и денег с отцом посоветуйся, у него юристы. Я ведь не денег одних ради писал.

— А ради чего?

Тут замолчал я.

— Не знаю, — признался через минуту. — Накопилось, и вот — я показал на стопку нотной бумаги.

— Но вдруг у меня не получится…

— Уж поверь — получится. Ты, главное, не старайся писать гениально, пиши, как на душу ляжет. Если что — поправить всегда сможешь. И прости за совет: побольше рифм с открытой гласной, а шипящих хоть бы и вовсе не было, оперные певцы этого не любят.

— Но…

— Всё, иди, стихи наружу рвутся. Вечером возвращайся, попоём, чайку попьём — я дал Ольге кассету, чистый блокнот и автоматический карандаш.

Она шла по двору, сначала в раздумье, а потом — как спортсменка в прыжковом секторе, примериваясь к планке.

А я сел на велосипед и поехал на Дальнее Озеро. Солнечной энергией питаться.

Вышло, правда, не очень. Озеро было на месте, солнце тоже, а вот народу немного. То есть почти совсем никого. Трое мужиков неспешно устанавливали доску «Купаться строго воспрещено». Я спросил у того, кто помоложе, в чём причина. Причина в том, ответил мужик, что в озере нашли двух пацанов. Не из городских, не дачники, и не местные тож. Лет семи. Вот народ и сторонится.

— Когда нашли-то?

— Вчера вечером. Ты-то сам дачник, что ли?

— Дачник, — согласился я. — Ну, почти. В Сосновке живу. В институте учусь. Буду, то есть.

— То-то морда знакомая. Ты это, осторожно. Народ подозрительный. Прилететь может.

— Спасибо, учту. А милиция что?

— А что милиция? — мужичок посмотрел на озеро. Следов милиции на воде не было. — Вот запрещение велели повесить. Чтобы, значит, прочитали и не тонули. Да только ведь панцанов потом притопили, а сначала… — он сплюнул, и стал прибивать ненужный гвоздь, видом показывая, что и без меня ему тошно.

Ну, я понятливый.

Поехал назад.

Вот, значит, как.

И вспомнилось, что не так давно мне на этом озере было неблагостно. Предчувствие? Послечувствие? Просто смятенная душа всяко лыко в строку ставит?

В общем, загорал я на даче. В тени. Перемежая лежание на боках легкими упражнениями на развитие мышц. В специально огороженном месте. Что я, совсем того — показывать немощные упражнения всем желающим? Нет, я не то, чтобы совсем глиста, но мускулатурой не потрясаю. А хочется потрясти? Нашёл маленькие, килограммовые гантельки. Начинать следует с доступного. А книгу упражнений Мюллера помнил наизусть. Вообще наизусть я помнил изрядно. Даже «Евгения Онегина». Одно слово — ботан. Хотя… Хотя как раз «ботан», похоже, не то слово. Не ко двору. Зубрила, пожалуй, будет ближе. И, как высшая стадия — зубрила-очкарик. Но я точно не очкарик. А насчет зубрилы жизнь покажет. Ничего плохого тратить время на учение не вижу. Сотни часов за «Блютнером», сотни часов семейных уроков пения, композиции, драматургии даже — разве плохо?

Сотни часов прокачки опорно-двигательной системы? Начну с получаса в день. Общефизической подготовки. А там видно будет. Учеба, да ещё в медицинском, говорят, требует двадцать пять часов в сутки. Пугают. Смотрел я на студентов. А более на студенток. Разные. Совсем уж изможденных не видел. А остальное решается вкусной и здоровой пищей. Хотя, конечно, если денег мало или вовсе нет… Ведь поступают же дети колхозников, и ещё какие дети! Встречал в Артеке. Картошку чистить не умеют, а туда же — мы, дети колхозников, право имеем!

Картошку я чистить не стал, а привёл в порядок написанное ночью. И переписал в особую нотную тетрадь, подаренную мне маменькой на пятнадцатилетие. Всякая маменька, верно, думает, что сын у неё Моцарт, Пушкин и Шишикин в одном лице. И да, в шестом классе я написал симфонию «Третья космическая». Третья — это не счет симфониям|, это скорость. Написал, а потом полгода работал над оркестровкой. Учил меня этому Симон Фляк, мамин тайный вздыхатель. Но в дело симфония не пошла — слишком уж новаторская, народ ещё не готов к такой музыке.

Вот тебе, народ, другая музыка.

Переписка заняла немало времени: я старался, во-первых, и выверял звучание, во-вторых. Иной раз в голове звучит, а рояль говорит — не то. А иной раз и наоборот. Блютнеру я привык доверять. Меньше, чем голове, но привык. А с учетом экзаменационного синдрома (так я решил назвать случившееся, и научно, и туманно), проверка не помешает.

Не помешала. Не изменил ни одной ноты.

Теперь можно и партитуру писать. Милое дело: скрипки, тромбоны, ударные — и всё это богатство в голове.

Ольга пришла не одна. С отцом, Андреем Николаевичем.

— А у меня как раз самовар вскипел, — сказал я. — Торт, правда, вафельный, но зато шоколадный.

— Торт не убежит, — сказал Андрей Николаевич. — Ты мне вот что скажи, Миша.

И замолчал. Ждал, что начну потаённые мысли выкладывать. А я принес в гостиную самовар, тульский, электрический, затем заварочный чайник и три чашки на подносе, и уже третим заходом обещанный торт, «Классика», со скрипкой.

— Какой чай любите? — спросил я.

— А у тебя что, разные?

— Черный, зеленый, и желтый.

— Что за желтый?

Я достал пачку «Липтона» в пакетике, папеньке в пайке дали. В честь победы над Германией.

— Сказал бы я, на что он похож, твой желтый чай, да не при дочке.

Ольга же изображала переводчицу с китайского. Поскольку китайского никто из присутствующих не знал, она притворялась статуей. Согласно китайского протокола.

— Не нравится желтый, пьем грузинский, — ответил я. Заварил чайничек (без особого старания, грузинский как ни заваривай, будет одинаково).

Разрезал и торт, разложил на блюдечки. Как, интересно, полагается брать вафельный торт? Руками?

— Значит, ты решил оперу написать? — сказал первый секретарь обкома.

— Почему решил? Уже написал.

— Вот так взял — и написал?

— Это бывает. Хоккеист взял да и забил три шайбы за период. А что долго и упорно тренировался, что работала вся команда, как бы и не в счёт.

— И зачем тебе Ольга?

— Других поэтов я не знаю. Но уверен, что у Ольги получится. Зачем искать хитрости, когда всё на поверхности?

— И то, что папа у Оли может протолкнуть на сцену твою оперу, значения не имеет?

— Всегда приятно иметь «Аврору» в запасе, но главное в другом. Я считаю, что опера хороша, это первое. Я считаю, что она ко времени, в будущем году — тридцатилетие десанта на Малую Землю, это второе. Ну, и, наконец, лучше написать оперу, чем не написать, это третье.

Было и четвертое, и пятое, и шестое, но я решил остановиться.

Умному достаточно, а дураком Андрей Николаевич точно не был.

— Ладно, работайте, а я пойду телевизор смотреть, — это он, верно, шутит.

К чаю он, кстати, не прикоснулся. Может, не положено.

— Чаепитие, похоже, не состоялось. Видно, торт не той системы. К счастью, вафельные торты не портятся. Не успевают.

Моя шутка — да шутка ли? — Ольгу не развеселила.

— Ладно, давай работать. Показывай.

Она показала. Не так много, как я ждал, но и немало. Видно, старалась.

— Попробуем, попробуем.

Я подсел к «Блютнеру». Ну да, ария молодого лейтенанта. Без шипящих, открытые гласные.

Пару раз спел мысленно. Даже три раза. Ольга смотрела, не решаясь не сказать — вздохнуть. Волнение первой попытки.

Я, не став мучить дальше, сказал:

— Очень хорошо.

— Но ты же не пел!

— Пел. Но могу и повторить.

Я повторил вполголоса, камерно. Не хватает ещё наводить на девушек чары.

— Со сцены Оперного, конечно, будет лучше. Профессиональный певец, акустика, оркестр, зрители, опять же буфет…

— Ты смеешься…

— Нет, отнюдь. То, что мы сейчас делаем — творчество. А постановка оперы в театре — это производство. Будут задействованы сотни людей — солисты, хор, балетная группа, оркестранты, гардеробщики, буфетчики, рабочие сцены, просто рабочие, столяры, плотники, осветители, кочегары, художники, швейный цех, бухгалтерия и так далее и так далее. Театр — огромная фабрика.

А мы будет скромно стоять в сторонке и говорить «нет».

— Почему «нет»?

— Потому что всем захочется срезать угол, сделать попроще. Певцу — чтобы легче пелось, костюмеру — что бы в ход пошла залежалая материя, декоратору — сэкономить на всём… И да, очень может быть, что тебе начнут навязывать соавтора, какую-нибудь знаменитость, Евтушенко или Вознесенского. Говори нет. Девушек ведь учат говорить «нет», не так ли.

— Евтушенко же великий поэт!

— Не спорю. Но нюх на хорошие деньги у великих поэтов отменный. Я не имею в виду конкретно Евтушенко, но имя поэтам при столике легион. Говори нет, и всё. В самом крайнем случае, отвечай, что должна посоветоваться с папой.

— А с тобой?

— Я, как-никак, автор. И хотя у нас автором любят подрезать крылышки, тут у них не получится. Но первый секретарь обкома по сравнению с автором — Крейсер Аврора по сравнению с парусником.

— Отец вступится?

— За тебя — ещё как. Ну, я так думаю. Если ты не начнёшь восхищаться — ах, Евтушенко, ах, Вознесенский!

— А что, нельзя восхищаться?

— Восхищаться можно, но подражать не стоит. И уж тем более не стоит отдавать своё. У тебя получается, и ты не простишь себе, если отдашь мечту всяким поэтам при буфете, которые сочинят что-нибудь тоскливо-протяжное «Малая Земля, Великая Земля» или вроде того.

— Не отдам.

— Тогда на сегодня всё.

— Но у меня ещё есть…

— Вижу, что есть. Но мне со словами нужно сжиться, словно они, слова, от Бога. А это так просто не делается. Ночью подумаю, утром попробую, вечером покажу. А ты не расслабляйся, пиши.

Мы всё-таки распробовали тортик, а потом я проводил Ольгу.

— Чего провожать? Тут минуту идти!

— Мало ли. Слышала, что на Тихом Озере случилось?

— Побольше твоего слышала. Сосновке дополнительные наряды милиции выделены, теперь это самое безопасное место в области.

— Тем лучше. Могу я пройтись с девушкой по самому безопасному месту? Пятьдесят четыре шага в одну сторону?

— Ты считал?

— На глазок. А сейчас и проверю.

И я проверил. И так восемь дней. Не простое это дело — оперы сочинять. Не мало пролилось пота, случались и слёзы.

И всё-таки мы это сделали.

— Ключа нет на прежнем месте, ты, Миша, его не брал? — спросил папенька.

— От сейфа или от гаража? От гаража — на крючке за входной дверью. Я его туда приспособил, удобнее.

— От сейфа, конечно.

— От сейфа я перепрятал. Так, на всякий случай. Дедушка прежде посоветовал — всё поменять.

— И где же он теперь, ключ от сейфа?

— Сейчас дам, — я открыл дедушкин — теперь мой — этюдник и из отделения с перемазанными тряпочками (верно, после чистки кистей) достал ключ от домашнего сейфа, большой и солидный.

Папенька ключ не взял.

— Открой, пожалуйста, сейф, я хотел бы кое-что посмотреть, — сказал он.

— Легко.

Сейф стоял в кабинете, в хитром книжном шкафу. Книжные полки проворачивались, открывая капитальную стену, в которую был вмонтирован солидный немецкий несгораемый шкаф, в просторечии сейф.

Замок и в самом деле открылся легко: дедушка смазывал его лучшим машинным маслом: капнуть одну каплю, и довольно. Два раза в год, восьмого марта и первого сентября. Теперь это моя забота.

В сейфе лежали две кожаные, но потертые папки, с дедушкиными и бабушкиными документами, ещё шесть папок договоров на важные заказы (договоры на заказы попроще занимали явную полку книжного шкафа), ящичек с дедушкиными и бабушкиными наградами, коробочка с прадедушкиными карманными золотыми часами «Мозер» на золотой же цепочке. Ещё старая, восемнадцатого века, библия.

В отдельной, уже предназначенной мне папке, новенькой, пахнущей кожей, сберегательные книжки и три конверта с наличностью. В первом, красном конверте — на содержание дома и «ЗИМа», во втором, обычном почтовом, что по девять копеек пара, на жизнь до дня рождения, и в третьем, приятного сиреневого цвета — «на „студенческую экипировку“», — так было выведено дедушкой на конверте.

Но всё это папеньку не интересовало.

— А где…

— Где украшения?

— Ну… Да, наши семейные.

— В укромном месте. Дедушка сказал, что глупо держать их в сейфе, который опытному медвежатнику — как баночка монпасье гимназистке. Лакомство. А зачем тебе украшения?

— Да знаешь, свадебные подарки принято дарить молодой жене…

— Ага, ага. Я тоже так подумал, открыл ящичек, хотел маменьке к новой свадьбе подарок сделать. А в ящике письмо дедушки, в котором он говорит, что, захоти он что-нибудь маменьке подарить, он и подарил бы. А раз нет, то, значит, и не нужно.

— Тут он, пожалуй, прав…

— Но то же самое он написал и о тебе. Мол, если он оставил наследство мне, а не тебе, на то есть причины.

— Значит, если я буду умирать с голода, то…

— Нет, папенька, не передергивай. Вон, видишь деньги? Бери, сколько надо, если умираешь с голоду.

— Но…

— Если тебе будет легче, скажу, что дедушка взял с меня слово до тридцати лет к ним вообще не прикасаться. К украшениям. Только в случае войны.

— Войны?

— Ну да. Мировой или гражданской.

— Дедушка был старенький, и немножко чудил. Какая война, тем более гражданская?

— Тем лучше. Украшения не молоко, не прокиснут. Но я приготовил свой подарок. Тебе и твоей новой жене. И маменьке тож.

— Да? — папенька словно лимон жевал. — Кантату сочинил?

— Оперу.

— Эк тебя разобрало, — совсем разочарованно сказал папенька. — Поди, месяц трудился?

— Почти, — согласился я. — Маменьке понравилось.

— Ты и маменьке послал уже?

— Ну да.

— И что говорит мама?

— Что театр будет ставить.

— Какой?

— Большой, естественно.

— Это она так решила?

— Она. И тётя Галя.

— Вот как? Галина Леонидовна?

— Галина Леонидовна.

— Она и в операх разбирается?

— Маменька и ещё несколько артистов устроили маленькое представление. Тёте Гале очень понравилось. И другим. Решили, что поставят к декабрю. Край — к февралю.

— О чем опера-то?

— О наших солдатах, десантниках. И о врагах, как без них. На Малой Земле. Наши — это Политрук, Лейтенант, Медсестра, гитлеровцы — Генерал и особый злодей Снайпер Смерть. Есть ещё румынская кафешантанная певичка, она же наша разведчица. Ну, и второстепенные роли, и третьестепенные, массовка опять же…

— И что делает Политрук?

— Руководит и вдохновляет. А когда лейтенанта убили, берёт винтовку и идет за Снайпером Смерть.

— Вот так на сцене?

— Зачем на сцене? Просто, возвращаясь, вешает винтовку на стену, и всем всё становится ясно. Если герой вешает на стену ружьё, значит, злодей повержен, так, кажется, записано в Правилах Сцены.

— И ты все это сам сочинил?

— Нет, конечно. Моё — это музыка. А либретто писала Ольга.

— Какая такая Ольга?

— Известно, какая. Стельбова.

— Представляю себе!

— А ты не представляй. Вот опера, играй, пой, слушай. Мне кажется, стихи отличные.

— А музыка?

— Вот ты и оцени. С Аней. Пардон, с Анной Петровной.

— И что по поводу ваших трудов говорит Андрей Николаевич?

— Ты и спросишь. Споешь малым составом, покажешь товар лицом, и спросишь, — и я дал папеньке портфель с партитурой. Оперы в папках давать — плохая примета. В портфелях оно лучше выходит.

Уехал папенька на «Волге» сам. Я больше не живу ни на два дома, ни на две машины. Анна, уверен, с большим удовольствием сядет за руль. Только возить будет себя. Впрочем, не моё дело.

Главное — украшения я отстоял. Украшений этих у дедушки с бабушкой было немного, но самого лучшего качества. Частью от прадедушки, а частью куплено после войны у возвращавшихся из Германии победителей. Сегодня, по мнению дедушки, они тянут на огромные деньги. Деньжищи! Золотом, конечно. А так как золотых рублей давно нет и не предвидится, то продавать их грех. Пусть полежат, покуда рубль снова не станет золотым. Бумажных рублей мне хватает. Если считать въедливо, до копеечки, как дедушка, то за месяц у меня ушло шестьдесят четыре рубля, включая полный бак «ЗИМа». Помогло то, что и кладовки в доме не пустые, и одежда есть, и ремонт дедушка дал дому в позапрошлом году основательный, но и без того, похоже, мотовство — не мой порок. Вряд ли. Однако отдавать Ане бабушкино колечко с бриллиантом в шесть карат неразумно. Аня ведь колечком не ограничится, будет требовать всю шкатулку. Вот тут-то медвежатники и придут. Или ещё кто пострашнее. А так если что-то и пообещал юной жене папенька, так это от восторга чувств привравши. Люди искусства, они такие. Ничего. Купит в «Рубине» сообразно средствам.

Позвонила Ольга. Мы с ней и с Бочаровой в одной группе оказались. В первой. Причуды деканата, сказала она. В первую группу собрали тех, у кого самый высокий балл. Посмотреть, что получится.

В пятницу с утра в колхоз едем. На уборку сахарной свеклы. Даешь стране чернозёмский урожай! Сахар люди любят.

— Ты только не вздумай на «ЗИМе» туда ехать. Тридцать км электричкой и пятнадцать на грузовиках по грунтовке, а грунтовка там только в сушь грунтовка, а дождь пойдет — ловушка для фашиста.

— Мы не фашисты, но за предупреждение спасибо. Как колхоз хоть называется?

— «Путь коммунизма», а конкретная деревня «Кротовые дворики». И я не шучу.

— Кротовые, так кротовые. Разберемся.

— Бочарова в больницу слегла. Бронхит какой-то нашли у неё. Бывает — вот прямо перед колхозом.

— Бывает, — согласился я.

— А как там с нашей оперой? — перешла Ольга к главному.

— Думаю, всё будет хорошо. Стучу по дереву, но думаю.

— Я тоже стучу, — ответила Ольга и разъединилась.

Про Москву и Галю (так Галина Леонидовна велела её называть в нашу первую и единственную встречу два года назад) я говорить не стал. Ещё подумает, что знакомствами козыряю. У Ольги таких знакомств, может, три чемодана, да мне-то что?

Пойду, соберу вещмешок. Нас же не просто на врачей учат, нас учат на советских врачей. Нам, советским врачам, нужно привыкать что скальпелем, что веником, что вилами с лопатами орудовать.

Тем, кто ещё не привык, конечно.

Вышло так, да не так. Во-первых, разместили нас, шесть десятков первокурсников Черноземского медицинского института имени Николая Ниловича Бурденко (отныне и до кончины мы должны писать полностью имя и отчество великого хирурга, стоявшего у истоков нашей альмы матер) не в самих Кротовых двориках, а в военном лагере в версте от них (раз уж я в деревне, пусть будут вёрсты). Всё лето колхозу помогали военнослужащие энской, как принято писать, части, а сейчас передислоцировались, оставив нашему институту немного («трошки», как сказал бригадир) имущества под полную нашу ответственность. Палатки барачного типа, полевую кухню и кое-какие мелочи. Каждая мелочь, однако, была занесена в амбарную книгу, выписку из которой вручили под роспись в присутствии двух свидетелей начальнику нашего предприятия, ассистенту кафедры пропедевтики внутренних болезней товарищу Землицину Константину Петровичу. Константин Петрович в восторг не пришел, но поделать ничего не мог: своих бараков, кухонь и мелочей у нас не было, а что армия своё добро бережёт, чего ж удивительного.

Второе — убирать мы будем не сахарную свеклу, а картофель обыкновенный. Потому что за свеклу платят лучше, и колхозники уберут её сами. А за картофель платят хуже, потому его, картофель, всегда оставляют студентам. Не переживайте, сказал нам бригадир Пахомов, местный малый начальник, которому вверили первый поток первого курса Черноземского медицинского института имени Николая Ниловича Бурденко. Какая вам разница, вы всё равно ни копейки не получите, ещё и должны останетесь, но долг вам простят. И с картошкой вы точно будете сыты, а вот сахарная свекла на большого любителя.

Кроватей и даже раскладушек не предусматривалось. Нары, и радуйтесь. Нары, то есть, приспособление для сна в виде настила из досок на некотором возвышении от пола (сантиметров тридцать) голые. Матрасами, тем более, бельём не обеспечивались.

— Зачем вам матрасы? — удивлялся бригадир. — Вы же комсомольцы! Вы за день так уработаетесь, что на гвоздях спать сможете, а тут смотрите — доски, да ещё струганные. Ну, если неженки, могу старых мешков дать, для мягкости. Только они малость грязные, но если отстирать…

Посмотрели на мешки. Чтобы отстирать, река нужна, а не колодец. И пуд хозяйственного мыла. Или три.

— Эти мешки мы у вас не возьмем, — сказал ассистент.

— Ну, как хотите, была бы честь предложена, — ответил бригадир.

Электричество? Ну, откуда в поле электричество? У армии дизель был, но кто оставит студентам дизель, у студентов, поди, и дизелистов-то нет.

Нам предложили по солнцу вставать и по солнцу ложиться. Керосиновые лампы — ни-ни, пожар наделаете, эти палатки как порох, да и сами погорите. Ну, отдыхайте. Завтра получите вёдра, лопаты — и в бой. Комбайн? Картофелеуборочный? Вы и есть этот комбайн. Других не видели. Нет, трактор плугом подпашет, будет куда легче, чем просто лопатой.

И бригадир с ассистентом отошли в сторонку, пошептаться о своем, начальственном.

В общем, обстановка была партизанская или около того. Вода из колодца, сортиры, слава советской армии, почти чистые, а дамский, построенный на скорую руку, совсем чистый. Полевая кухня в рабочем состоянии, жаль, дров крот наплакал. Но можно сходить за валежником, лес в трёх верстах.

Правда, у партизан, как показывают в кино, была радиостанция, а у нас всей связи — телефон в правлении колхоза на центральной усадьбе, что в пяти верстах, но телефон этот не для студентов, а для нашего руководителя, ассистента Землицина. То есть ему звонить разрешат, остальным — нет.

Пошли расселяться, пока солнце не село. У многих были электрические фонарики, да вот хоть и у меня, но батареек новых в Кротовых двориках не найти.

— Девки водят хороводы, а я сижу в кресле на террасе собственной усадьбы, пью молоко и читаю Канта, — сказал сокурсник.

— Из дворян? — спросил я.

— До семнадцатого — барон Шифферс, теперь просто Яша Шифферс, Но в бою, труде и на отдыхе предпочитаю коротко — барон.

Я представился.

— Со школы?

— Со школы.

— Молодец, брат Чижик. Ничего, что я сразу на «ты»? Мы на одном потоке. Однокурсники. Ну, а на брудершафт ещё выпьем. Не здесь, так в городе.

— А можно и здесь, — вмешался третий, Николай Васин. — У меня с собой есть.

— Поди, самогон? — сказал барон.

— Домашний!

— И тебе его домашние вот так дали?

— Ну, не дали, — смутился Васин, — сам сообразил. Вдруг простуда какая, или травма? В войну исключительно самогоном лечились, дед фельдшер, рассказывал. Лекарств-то в деревне никаких.

— Вот на случай простуды и прибереги. Во-первых, за нами следят, и чуть что — отчислят. У них план — за колхоз двух человек с курса отчислить, это точно. Строгость — мать порядка. Во-вторых, мы ж теперь студенты, братство, передовая часть передового общества, нам на нарах пить не с руки. В-третьих, с нами дамы.

— Где?

— Везде. В данном случае, в сорока шагах к юго-западу. А у нас даже крымской шипучки нет.

— Какой шипучки?

— Советского шампанского, Абрау-Дюрсо.

— А ты что, французское только пьешь?

— Я, брат, никакого не пью. Нас у матери четверо, отец ещё в шестьдесят пятом умер. Каждую копейку считаем, и говорю не для красоты слова — каждую. Так что не до шампанского. Вот вернемся в город, устроюсь на «Скорую»…

— Кем устроишься? — спрашивал дотошный Васин.

— Водителем. Я в армии не груши околачивал, могу с закрытыми глазами что «газик» прооперировать, что «волгу». Разобрать, что нужно — поменять, и собрать снова, но уже лучше прежнего будет.

— А ну покажи ладони! — сказал Васин.

Барон показал.

— Годятся, — он поставил рядом свои. — Чувствуется брат-пролетарий, — и он посмотрел на меня.

— Я не рабочий, отнюдь. И не крестьянин. Хотел бы стать рабочим — пошёл бы на завод. Крестьянином — в совхоз какой-нибудь, их много, совхозов-то. А раз поступил в мединститут, значит, буду пролетарием умственного труда. Интеллигенцией то есть.

— Интеллигенция — не пролетарий. Пролетарии у нас гегемон, а интеллигенция — просто прокладка, — Васину, видно, хотелось поговорить. Может, просто, а может, со значением.

— Прокладка между прошлым и будущим, — согласился я. — Ты, товарищ Васин, ведь тоже в прокладки идешь, от корней отрываешься. Почему не хочешь в колхозники или рабочие?

— Ну, не всё ж белоручкам докторами становиться. Я вот выучусь на хирурга и вернусь в родную Жуковку людей лечить, там как раз новую больницу начали строить. Ты ведь в Жуковку не поедешь?

— Это как сложится. Может, и поеду. Партия прикажет, комсомол ответит «есть!»

— Хоть и поедешь, так через три года уедешь. У нас в Жуковке приезжие не приживаются.

— Что так?

— Асфальтов у нас мало. Ну совсем нет. Опять же на двор ходить непривычны.

— Ну так и асфальт, и водопровод с канализацией дело наживное. Наживёте, люди к вам и потянутся.

— Ага. Вот сейчас прямо начну наживать.

— Охота вам попусту спорить, — сказал барон. — Ещё наспоримся. Шесть лет впереди.

— Да это не спор. Просто обмен мнениями, — ответил Васин.

Тут стали подходит и остальные. Устраиваться, знакомиться и коллективно ужинать. Хлеб, сало, домашние котлеты — всё на общий стол. Стол у нас был мировой, фанерный щит «Служу Отечеству» с румяным солдатиком в парадной форме. От военных остался. Мы его приспособили кое-как.

Сытому и спится слаще. Даже на голых нарах.

Утром с непривычки чувствовал себя странно. Тело ломило. И опять снились кошмары. Они мне часто снятся.

Завтрак, теперь уже общеотрядный, подкрашеный кипяток, ломоть серого хлеба и кубик маргарина.

— Ничего, обед будет с картошкой, — подбадривали мы себя. — Трудности закаляют.

На день-другой домашних запасов хватит. А сколько в поле картошки — увидим.

Поле оказалось неблизко. Четыре версты. В один конец.

Подъехал тракторист на «беларуси» с прицепом. Вот в этот прицеп и залезли те, кто посмелее. Человек двадцать. Стоя. А остальные пешком. Трактор доедет до поля, высадит, вернется за идущими, заберет следующую партию. А потом и третью.

Я в прицеп не полез. Подошел к Землицину.

— В таких тележках возить людей нельзя.

— Сейчас уборочная.

— И что?

— Время дорого. А такси для вас нет.

Трактор уехал, мы пошли. Минут через двадцать вернулся. Залезла вторая партия. Опять без меня.

— Не поеду и тебе не советую, — сказал я Ольге.

— Ну, неудобно же. Все едут.

— Не поеду, — уперся я.

— Смотрите, Чижик, вы противопоставляете себя товарищам, — громко, чтобы слышали все, заявил ассистент. — Им придется вашу норму выполнять, покуда вы прогуливаться будете.

Я ничего не ответил. Но в тележку не полез. Барон и Васин посмотрели не то, чтобы осуждающе, но близко.

Я не поддался.

Так и шёл один. Недолго, трактор отъехал шагов на двести, затем вильнул, попал колесом в придорожную яму, а за ним вильнул и прицеп.

Вильнул, накренился и опрокинулся.

Когда я подбежал, большинство уже стояло вокруг трактора. Только Ольга лежала, стараясь не стонать. Перелом голени. Это я и без учёбы видел, и все видели — перелом-то открытый.

А Васин был мёртв. Головой о камень, да на скорости, да сверху прицеп — тут любой умрёт.

Примечание автора: случай этот списан с натуры. Имена я, конечно, изменил, но что было, то было.

Я вышел из вагона.

И двинул вдоль перрона.

Носильщики смотрели сквозь меня — чемодан мой был невелик, портфель и того меньше, а сам я молод и здоров, такому носильщик ни к чему.

Чемодан я сдал в камеру хранения и пошёл на стоянку такси.

Таксист тоже не видел меня — пока я не сел рядом с ним.

— В областную больницу, — сказал я.

— Два счетчика, — ответил он.

— С каких это пор?

— За оба конца. Я ведь оттуда пустой уеду.

— Вот уж нет. Мне туда и обратно. Включаем счетчик и едем.

Поехали.

Областная больница в Черноземске за городом. Недалеко, от вокзала — километров девять. Мы ехали с ветерком, дорога свободна, видимость миллион на миллион.

— А цветов не нужно? — спросил таксист.

— Цветов?

— В больницу обычно с цветами идут.

— Ну…

— В Подгорном, знаю место, цветы прямо из сада. При тебе и срежут.

Подгорное — пригородное село, рядом с больницей.

— Цветы — это хорошо, — согласился я.

Мы свернули с шоссе, в село вело дорога попроще, впрочем, тоже пустая. У дома с краю остановились.

Таксист по свойски прошел во двор, позвал хозяйку.

— Кому цветы? — спросила хозяйка.

— Студентка, комсомолка, просто красавица, — ответил я и зачем-то добавил:

— С переломом ноги лежит.

— От кого?

— От меня.

— Это я поняла. А ты-то кто, жених?

— Просто знакомый. Одноклассник. А теперь в одном институте учиться будем.

— Знакомый студент, ага. Тогда, — она секунду подумала, — тогда вот что!

Она зашла в цветник, и через пять минут вышла с букетом гладиолусов — белых, кремовых и красных.

Обошелся букет не совсем по-студенчески, в деньгах то есть. Даже совсем не по-студенчески. Но оно того стоило.

Поднявшись на четвертый этаж, я прошел в Отделение А. Отделение для излюбленных людей. Вообще-то непорядок — вот так запросто иду. А вдруг я диверсант, или псих какой? Приду с топором? Где стража?

Постовая сестра, впрочем, была.

— Куда? — строго спросила она.

— Сюда.

— К кому?

— К Ольге. Ольге Стельбовой.

— Ну, проходи, — в простоте она показала рукой на двери. Видно, букет внушал доверие. Ну, и я тоже.

Ольга лежала в первой палате. Это так говорится — лежала. На самом деле сидела. В кресле. Ногу только чуть в сторону отставила. На ноге — инженерная конструкция из спиц и колец.

— Ну, привет, Чижик, — сказала она. — Ух, цветов-то сколько!

Я не знал, что делать с букетом. Положил на стол, где в вазе уже стояли два букета, но с розами, а не гладиолусами.

— Ты как? — спросил я.

— Как видишь. Ещё неделю здесь пробуду. Или две.

— Ну, одна-две — это можно потерпеть, — я осмотрелся. — Палаты царские, однако.

Палата, и в самом деле, была роскошной. Цветной «Рубин» на стойке, радиола «Эстония», стол обеденный (с букетами), стол письменный с тремя телефонами, два кресла, диван. И дверь, ведущая в спальню, или как она в больнице значится. А другая — в ванную.

— Да я бы и в обыкновенную легла, но неудобно. Ко мне то следователи ходят, то отец, то ещё… Вот ты пришел. Беспокоить других ни к чему.

— А меня только раз к следователю вызвали, час под дверью продержали, двадцать минут поспрашивали, и всё.

— И всё, — подтвердила Ольга. — Дело закроют. Несчастный случай. Сами виноваты — полезли в прицеп.

— Так уж и сами.

— Ну, ты ведь не полез. А мы полезли. В общем, нечего шум поднимать, так отец сказал. Битва за урожай, она таки битва. Бывают и потери.

Я промолчал. Ну да, потери. Васина и потеряли. Но — политика, все-народный энтузиазм, даешь Черноземский урожай!

— Землицин уволился по собственному, будет преподавать в медучилище.

— А тракторист?

— Условно дадут. И в скотники переведут. До зимы. Ну, и выговоры всем. За несоблюдение трудовой дисциплины.

Опять помолчали.

Зашла санитарка с вазой. В смысле — с цветочной вазой.

— Я цветы поставлю? — спросила она у Ольги.

— Да, пожалуйста.

Гладиолусы смотрелись поавантажнее роз. Свежие. Прямо с грядки.

Когда санитарка вышла, я спросил, как нога, что за конструкция.

— Нет, не Илизарова. Кирсанова, нашего местного профессора.

— А в чём разница?

— Быстрее срастается кость. Ну, так профессор говорит.

— Это хорошо, что быстрее.

Мы опять минуту помолчали, потом я спохватился:

— Что это я всё о тебе, да о тебе. У меня новости получше будут.

— Давай получше.

— Во-первых, оперу утвердили в репертуаре Большого. Во-вторых, подписали договор. В-третьих, заплатили аванс. Я на твое имя сберкнижку завёл, нужно было для договора и аванса, — я открыл портфель и достал папочку. — Тут твоя копия, ну, и сберкнижка тоже.

— Это хорошо, — сказала Ольга.

— Денег не сказать, чтобы много, но после премьеры заплатят остальное. А главное — авторские отчисления. Будешь получать проценты от сборов. А сборы будут значительными.

— Ты себя не обидел?

— Не обидел. Я тоже буду получать проценты от сборов. Но это не всё. Наш оперный подпишет договор на тех же условиях. А за ним и другие оперные театры.

— Другие?

— В Союзе сорок оперных театров, даже больше. И, думаю, все они поставят нашу оперу. Так что выйдешь из больницы — и сразу записывайся на шоферские курсы.

— Ага, сейчас.

— Почему нет? К весне спокойно купишь «Волгу».

— Мне нельзя «Волгу». Личная нескромность. Дочь первого секретаря должна ездить на трамвае, как все.

— Ну, трамвай купишь. Денег хватит. Так что давай, записывайся на курсы.

— Мне сначала выписаться нужно, из больницы.

— Ну, тогда и запишешься.

Видно было, что Ольга рада, но едва-едва.

— Теперь главное, тебе нужно срочно вступать в Союз Писателей.

— Вот так таки и срочно?

— Да. Предлагали даже заочно принять, в виде исключения, но я подумал, что ты не захочешь заочно.

— Рекомендации нужно…

— Рекомендации уже есть. От Ахмадулиной, от Евтушенко и от Рождественского.

— Правда?

— Они в папке, вместе с договором.

— Они читали мои стихи? — видно было, что Ольга теперь рада по-настоящему.

— Ну, а как же. Они даже обзор твоего творчества представляют. Кратенький, не диссертация, но всё ж.

— Откуда они взяли мои стихи?

— Во-первых, опера. Во-вторых, есть такая библиотека, Ленинская. А в-третьих, но самое главное, стихи хорошие, отчего ж и не прочитать?

— Хорошие?

— Я это тебе ещё когда сказал. А сейчас и поэты-лауреаты подтверждают. Так что не сомневайся. Хорошие.

О том, что есть и в-четвертых, что поэтов попросила дать рекомендацию Галина Леонидовна, я умолчал. Галине Леонидовне (и в этот раз она тоже просила называть её просто Галей, все мы братья и сестры в искусстве) опера и в самом деле понравилась, и не только потому, что в Политруке она видела отца, а просто — музыка хорошая, и слова тоже. Это она сказала — «музыка хорошая, и слова тоже».

Ольга вдруг нахмурилась:

— Опять будут говорить — папина дочка.

— Кто будет?

— Да все.

— Ну и что? Папина, да. А ты хочешь — ни в мать, ни в отца, а в заезжего молодца?

— Ты не понимаешь!

— Ага, конечно. Сами мы не местные… В общем, плюнь и разотри. Стихи ты сочинила? Ты. Так что это папенька твой может гордиться, что у него дочка — поэт. И ещё — я о земном. Машину купишь, не как дочка, а как член Союза Писателей, у них своя очередь. Коротенькая. И не на папины деньги, а на свои, заработанные. Не нравится «Волга» — возьмешь «Жигули», они и в управлении легче, и хлопот с ними, считай, никаких.

— Вам, мальчикам, лишь бы автомобильчики, — перебила меня Ольга, — а я вот посмотрю, как ты станешь на занятия на «ЗИМе» ездить.

— По правилам дорожного движения.

— И тебе не будет неловко? Все на трамвае, а ты…

— Не будет.

— Посмотрим. Ладно, а ты сам вступил в Союз Писателей?

— Зачем мне, я не писатель.

— Ну, композиторов.

— Я уже три года в Союзе Композиторов.

— Правда? С пятнадцати лет, получается, ты композитор?

— Ну да. Я в пионерах кантаты писал, оратории, даже симфонию накатал. Думаешь, я оперу с коленки сочинил? У меня, брат Ольга, опыт.

Так и было. Сочинял. А потом как отрезало. И только сейчас ожило. Даже не знаю, почему. Говорить об этом я не стал, мои тараканы — это мои тараканы.

Тут пришла постовая сестра:

— Ольга Ивановна, сейчас профессорский обход.

Я и откланялся.

С таксистом я расстался у железнодорожного вокзала. Хватит, накатался. Буду как все. Электричкой, трамваем, ножками.

По дороге со станции меня остановил милиционер. Незнакомый. Не сказать, что я вообще близко знаком с милиционерами Сосновки, отнюдь нет, но в лицо-то знаю. И они меня. А этого не знал.

— Сержант Павлов, — представился он. — Ваши документы.

Обыкновенно я хожу безо всяких документов. Но как раз сейчас они были с собой — я ж из Москвы вернулся.

Сержант внимательно пролистал паспорт.

— Живёте…

— Солнечная, тридцать один, — сказал я.

Он сверился со страничкой прописки.

— Уезжали?

— Да, неделю был в Москве.

— Это хорошо, — он козырнул, возвращая паспорт.

Однако.

По пути я зашел в магазинчик. Хлеба купить. Нужно бы и всякого другого, но руки заняты: портфель, чемодан. Хлеб, половинку круглого, я положил в авоську, буду нести вместе с портфелем. Можно было бы и в портфель, но хлеб духовитый, горячий. Что пропахнет портфель, не страшно, а вот измажет — нехорошо. Дедушка не любил неопрятности, и эта нелюбовь отчасти передалась мне.

На выходе из магазина встретился почтальон.

— Вам письмо заказное, — сказал он. — Вас не было, я его в ящик бросил, вместе с прессой.

— Ладно.

— Видели уже, сколько милиции в Сосновке? — спросил он по праву почтальона. Почтальон, он если не всеобщий любимец, то всеобщий знакомец.

— Видел одного милиционера, — ответил я.

— Их много. Из Черноземска.

— Что-то случилось? — задал я ожидаемый вопрос.

— Так ведь пока вас не было, в Щукино ещё двое пропали. Дети, восьми лет.

Щукино — посёлок в шести километрах по железной дороге.

— Вот Андрей Николаевич — по праву почтальона он звал первого секретаря обкома запросто, по-родственному, — и распорядился. Кровь из носу, а отыскать мразь, и быстро.

Я не ответил. Что отвечать-то?

— Они и стараются, милиция. Под каждый камушек заглядывают, подворные обходы каждый день, проверяют, нет ли нарушений паспортного режима, и вообще. Спрашивают, не видел ли кто чего, — почтальон с надеждой посмотрел на меня.

— Я в Москве был, — разобнадёжил его я.

— Ну да, конечно. Если вдруг увидите подозрительное… или узнаете… или просто подумаете…

— Тут же позвоню в милицию, — закончил я.

— Именно, именно, — обрадовался почтальон, и мы расстались.

Дома я поставил на огонь кастрюлю, сегодня будет «суп перловый с мясом», из пакетика. Нужно будет кулинарную книгу купить, что ли. Здесь, в Сосновке, столовых нет, а в город не наездишься. Правда, занятия начнутся скоро, тогда и буду обедать в городских столовых.

Настроение, с утра бодрое, испортилось. Живёт же всякая мразь на свете, да не просто на свете, а где-то рядом. Где-то совсем рядом. Даже «заказное письмо», запрос Новосибирского Оперного театра на постановку, настроение не улучшил. Нет, постановка — это здорово, но вот что с чудовищами делать?

Ночью мне снился странный сон. Мне вообще последнее время снятся странные сны, но в них я обыкновенно горю. Буквально. В огне. И да, больно. Не очень, всё же сон, а не явь, но во сне — больно. А просыпаюсь, и не больно.

Но сегодня во сне я просто ехал в трамвае и читал газету. Небольшую, вроде «Недели», но называлась «Абсолютно секретно». Знаю, что таких газет не бывает, но сон же.

И в газете была статья милицейского генерала о Черноземном Маньяке, который убивал детей. Насиловал и убивал. Вышли на него случайно, по анонимному звонку. Кто-то позвонил и сказал, что убийца — капитан милиции Шевалицник. Сергей Шевалицник. И доказательства — фотографии детей, спрятаны в кладовке, в коричневом чемоданчике. Тогда многие звонили, называли убийцу. Иногда того, кто казался подозрительным, иногда хотели кому-то насолить, или просто по глупости. Сигналы проверяли, конечно. Любую ниточку проверяли. Вот и эту решили проверить. Хотя считали — пустой номер, Шевалицник был на хорошем счету, женат, двое детей. В ГАИ служил. Звонящий ещё предупреждал, что Шевлицник очень опасен, будет стрелять.

Мы подошли серьёзно, дождались, когда он останется в доме один. Только позвонили в дверь, а он открыл огонь. Двоих наших ранил, а потом застрелился. И да, в чемодане были фотографии жертв. Дело это замяли, нельзя было компрометировать органы. Просто сообщи-ли, что преступник убит при задержании. Кто позвонил? Не знаем. Думали, кто-то из окружения Шевалицника, но не нашли.

Вот такой сон. Когда я проснулся, то первым делом записал — капитан Сергей Шевалицник, ГАИ, чемодан в кладовке, стреляет. Потом выпил стакан воды и опять уснул.

Утром долго смотрел на запись, вспоминая. Вспомнил. Глупый сон. Пойти в милицию и рассказать? Бред. Наплевать и забыть.

На станции, ожидая электричку, прочитал листовку. Призывали сообщать о своих подозрениях по 02 или городскому номеру. Ну, какие подозрения? Я знать не знаю никакого капитана Сергея Шевалицника, никогда и не слышал о таком. Может, его и вовсе не существует?

Если не существует, то и вреда от звонка никакого. А если существует, то либо найдут доказательства, и тогда я всё правильно сделаю, либо нет, тогда извините за беспокойство, я сошёл с ума.

Но электричку я пропустил. Дождался, пока она отправится в Чернозёмск, и перешел на новую сторону Сосновки. Железная дорога рассекает её, Сосновку, надвое: Большую Сосновку и новую Сосновку. Новая стала застраиваться недавно, лет десять назад. Собственно, одна только улица, Новая. Это её название — «Новая». Две дюжины домов, небольших, одноэтажных. И вот в таком одноэтажном домике за номером восемь, и жил капитан Шевалицник. Откуда я знал? Ничего я не знал. Просто втемяшилось в голову, и только. Хотя… Хотя над воротами, на табличке с номером дома, была выведена фамилия — Шевалицник. В новой Сосновке я бываю редко, но все же бываю, особенно зимой: за ней начинается поле, по которому зимой прокладывают лыжню и катаются до посинения. В смысле от холода. Видно, я краем глаза когда-то прочитал фамилию, а теперь она и всплыла. Отсроченное воспоминание. С психами это бывает.

Я опять пересек пути и вернулся на станцию. Электрички ходят часто, ждать долго не пришлось.

Но мимо вокзальных таксофонов прошёл, звонить не стал. Сомнения одолевали меня, сомнения и нерешительность.

Зашел в институт, в деканат. После трагедии в Кротовых двориках все остались на картошке. Все, кроме меня и Ольги. Ну, с Ольгой понятно, перелом есть перелом, а я был готов плюнуть на институт. Армией меня пугать не нужно. Послужу. Скорее всего, в музвзводе. А хоть где.

То ли видя моё настроение, то ли из других соображений — как же, написал оперу о Леониде Ильиче, которую собираются ставить на сцене, такого запросто не отчислишь, — меня оставили «при деканате», и без звука отпустили в Москву, в Большой.

Вот, вернулся и доложился.

— Что собираетесь делать дальше? — спросил замдекана.

— Работать над постановкой, — сказал я.

— Ну, счастливо, — и меня отпустили до начала занятий.

Мог бы и вовсе в колхоз не ездить. Так нет же, чужого мнения испугался. Все едут, а я что? Даже Ольга, дочка Первого Секретаря едет, а я в кусты? Битва за урожай не терпит дезертиров..

С кем битва, почему битва? Кто враг?

Некомсомольские это мысли.

Я шёл по улице к «Блинам» — популярной кафешке. По утреннему времени она была полупустой, и я без задержки наелся отличных блинов. Со сметаной.

Стало немного лучше. Совсем немного.

Ну и что дальше?

Зашел в телефонную будку — их стояло четыре рядком.

Снял трубку. Набрал ноль два.

— Дежурный слушает.

— Записывайте: детей убивает один из ваших. Капитан Сергей Шевалицник. Фотографии убитых хранит в коричневом чемоданчике дома, в кладовке. И будьте осторожны — он готов стрелять на поражение.

Сказал и повесил трубку.

Ну, вот я и перешел черту между сомнением и уверенностью. Да, я очевидно сошел с ума — верю собственным снам. И поступаю соответственно.

Сегодня «День первокурсника». В программе приветственные речи, концерт и танцы. Ура.

И первокурсники радовались. Почему бы и не радоваться? Урожай убрали и уже неделю, как учились на врачей! Химия, физика, история (на этот раз партии), иностранные языки, физкультура — это ладно, это знакомо по школе. А вот физиология и анатомия — точно медицинские дисциплины. И потому на лекции и занятия по этим предметам непременно следует ходить в белых халатах. И белых колпаках! Чтобы ясно было всем! А тут еще концерт! И танцы!

А я как-то не очень радовался. Даже не знаю, почему. Учёба давалась легко, даже анатомия. Во всяком случае, сейчас, поначалу. Скучать — не скучал: иногда ходил на репетиции оперы, скромно сидел в углу, а на вопросы отвечал только «Это замечательно у вас выходит» — не кривя душой, выходило и в самом деле хорошо. А по вечерам оставался на представления, чтобы проникнуться. А после представлений вместе с коллективом отмечал выступления. Традиция такая в театре — после занавеса отметить. Я без спиртного: во-первых, за рулем, во-вторых, опять за рулём. Симпатичные девушки говорили со мной ласково, мужчины — тоже ласково, или, во всяком случае не демонстративно-злобно. Взрослые, уверенные в себе люди, артисты, а кто я? Пацанчик на вырост, пусть и не без искры, раз сумел сочинить целую оперу Может, он и ещё что-нибудь сочинит?

Итак, «День первокурсника». Проходил он в Дворце Пятидесятилетия Великого Октября, по-простому — в «Полтиннике». Ну, не в институте же. Нас, первокурсников, много. Шестьсот человек. Пусть и не все пришли. Кто-то не мог, кто-то не захотел. В любом случае, в институте нет такого зала, чтобы всех вместить. А в «Полтиннике» — запросто.

— Ты, Чижик, сегодня просто франт и красавчик, — сказала Бочарова. Мы сидели рядом — Бочарова, Стельбова и я. Ну, и еще двенадцать человек нашей группы. С остальными двенадцатью пока отношения только налаживались. Наладятся, чего уж там.

— Я всегда такой, — ответил я.

— Костюмчик в Москве отхватил? — продолжила Бочарова.

— В Москве, — согласился я.

— В ЦУМе?

— Вроде того.

Я и в самом деле принарядился. Дело было так: маменька и Галя решили, что негоже мне на репетиции и вообще ходить оборвышем, нужно приодеться. И меня повели в какой-то магазин не для всех. Им забава, живую куклу нарядить. А я что, нужно, значит, нужно. Два костюма — серый югославский и синий польский, две пары туфель — Чехословакия, брат. Ну, и по мелочам Одних галстуков шесть штук. Хорошо, я при деньгах был, дедушкин конвертик взял. Это так, разминочка, сказала Галина Леонидовна, то есть Галя. К премьере подыщут что-нибудь особенное. Из Лондона и Парижа.

— А галстук ты сам завязываешь, или он у тебя на резинке?

— Сам, — кротко отвечал я.

— И бабочку можешь?

— И бабочку.

Я и в самом деле примеривался, не повязать ли бабочку, но потом решил, что слишком уж по-детски это будет. А я и так не старый. На вид.

Торжественная часть завершилась, и сразу, без перерыва, начался концерт. Самодеятельность во всех её проявлениях. Стараются.

— А ты бы так мог? — не унимается Надежда в перерыве.

— Вряд ли, — чистосердечно отвечаю я.

— Ну, так уж и не мог бы, — сомневается Бочарова.

— Он хочет сказать, что это не его уровень. Орлы мух не клюют, — подала голос Ольга. Сегодня она молчалива и грустна. Чудо-аппарат местного светила выдает чудеса пониженной чудесатости, и нога по-прежнему окружена ажурной конструкцией. Ну, и костыли, как без костылей с такой ногой. Так что праздник для Стельбовой тот ещё. Но, видно, её папенька настоял на присутствии. Политика. Пусть все видят, что в битве за урожай все равны, а некоторые даже и здоровье не жалеют на общее благо.

— Ты в самом деле Орел?

— Я Чижик, и с меня довольно.

Тут перерыв окончился, и вторую часть отдали целиком достопримечательности нашего института, группе «Медпункт». Второй в городе среди институтских. А институтов — девять, так что второе место — успех. Серебряный ярлык.

Особо нас не баловали. Спели четыре песни — и на том концерт кончился.

— А ты, Чижик, на гитаре играть умеешь? Или только на рояле?

— Умею и на гитаре. В меру.

— Ну… — Бочарова явно что-то затевала. Её выбрали комсоргом группы, но ей нужно большего. Хочет стать комсоргом курса. Для начала. Для этого нужно показать активность. Проявить организаторские способности. А художественная самодеятельность хороша чем? Художественная самодеятельность хороша тем, что всякому видна.

Все пошли в вестибюль, где намечались танцы. А мы не спешили. Ольге было явно не до танцев, а бросать её как-то неудобно было.

— Ты танцевать умеешь? — опять спросила Бочарова. Вдруг я отвечу «нет».

— Обижаешь.

— Умеешь, значит?

— Танго, вальс, фокстрот, пасадобль, румба. И другие.

— Ты серьезно? Просто из другого века человек. Играешь, поёшь, пасадобли с фокстротами знаешь.

— Умею, — поправил я. — Ничего удивительного, когда родители — артисты музыкального театра. Был бы сыном полка — умел бы портянки наматывать.

Наступила неловкая пауза.

— Вы идите, развлекайтесь, — сказала Ольга, — а я поковыляю домой, — и она взялась за костыли.

— Да я тоже домой пойду, — Бочарова хотела быть с Ольгой в одной лодке.

— Тебе-то зачем домой, время детское.

— Вот что, дамы, если вы однозначно не желаете продолжить веселье тут, предлагаю продолжить веселье там.

— Где — там?

— В нашем музыкальном театре. Успеем на второе действие. «Летучая мышь», весёлая оперетта. И буфет хороший для хороших людей. С артистами познакомлю, уж они насчет пасадоблей большие доки.

Мы вышли из «Полтинника», и я подогнал «ЗИМ».

— Поехали!

Экспромт этот был заранее подготовлен и согласован и с театром и, главное, с Андреем Николаевичем. Тот сам попросил развлечь Ольгу, чтобы она не чувствовала себя обделенной.

Развлек. Оперетта чудесная, игра артистов из литерной ложи смотрелась великолепно, а затем меня со спутницами позвали на артистические посиделки, с шампанским, мороженным и киевскими котлетами. Артисты были в меру раскованы и в меру внимательны, понимая, что дочь первого секретаря обкома — всем зрителям зритель.

Я, увы, не пил, но в остальном не стеснялся и даже изобразил танго и фокстрот с Лизаветой, звездочкой кордебалета.

Было весело.

Барышень я развёз уже заполночь — сначала Наталью, потом Ольгу — она теперь жила на городской квартире. Обеих сдал с рук на руки. И с пустыми, но чистыми руками поехал домой, в Сосновку.

С каждым километром радостное настроение покидало меня, а когда я зашел в дом, то и вообще засомневался, был ли оно, весёлое настроение.

Впереди ночь, и нужно спать. А страшно. Уж слишком часто донимают кошмары. Преимущественно тот, где всё горит, и я горю. А последнюю неделю снится, будто лежу я, мертвый и подгоревший, а по мне бегают крысы. Боли уже нет, только тактильная чувствительность (привет учебнику физиологии!), но неприятно и мерзко. Я вскакивал посреди ночи, светил фонариком в поисках крыс. Конечно, их не было, наяву то есть. А в сознании — были. И оттуда, из сознания, готовы были выпрыгнуть в любую минуту. Ну, мне так казалось.

Я открыл анатомический атлас, первый том из трех. Кости. И стал рассматривать, стараясь запомнить название каждого бугорка, каждой впадинки. Такие требования дисциплины. На память не жалуюсь, память у меня хорошая, и латинские названия укладывались легко. Будто и не учу даже, а повторяю хорошо заученное. Стоило закрыть глаза, как кость представлялась натуральной, трехмерной, а не просто рисунком. Даже и закрывать глаза не нужно, просто представить, будто закрыл. Такая у меня, оказывается, память.

Я уже выучил и будущее занятие, и после будущее, и даже дальше. Хватит.

Ну ладно, хватит.

Я почитал учебник физиологии. Тоже скоро дойду до конца. Конечно, учёба к одному учебнику не сводилась. Теоретически. Были ещё лекции. И, разумеется, семинарские занятия. С препарированием лягушек и прочей базаровщиной. Но лягушек дома резать я не хотел решительно, и потому просто читал.

Я несколько раз — в порядке эксперимента — пил на ночь ром. Кубинский ром. Как пират Билли Бонс. Того, видно, тоже мучили кошмары. Результат положительный — кошмары исчезали. После стакана. Но это не дело — стакан рома каждодневно. Спится хорошо, но ведь запросто спиться можно. Что хуже — именно после экспериментов с ромом появились крысы. Что дальше?

И я прекратил дозволенные опыты. По крайней мере, на время.

Вот и сейчас я не соблазнился бутылкой, что стояла в глубине буфета. Особо и напрягаться не пришлось.

Принял душ и лег спать в три пятнадцать. А в четыре тридцать проснулся — с крысами рядом. Нет, никаких крыс не было, но тело помнило коготки и зубки. Я даже осмотрелся. Конечно, ни царапин, ни укусов.

В пять снова уснул, и спал уже до десяти, благо воскресенье. Поспал бы и дольше, но разбудил телефон.

— Кто говорит?

— Посол ООН! Я говорю, узнал?

— Узнал, — как Бочарову не узнать, сколько лет в одном классе, а теперь еще и в одной группе. Институтской, не детсадовской. — Случилось что?

— Почему сразу «случилось»? Хотя можно сказать, что и случилось. Вернее, случится. Пятьдесят пятая годовщина Октября.

— Это, конечно, событие, но…

— Но нашей группе нужно представиться.

— Проставиться?

— Представиться, Чижик. Ты же знаешь, наша группа на особом счету, и потому отсиживаться не получится.

— Ну, а я-то при чём?

— Мы с Олей посоветовались и решили…

— Погоди, погоди… Что значит — посоветовались? Когда?

— Вчера вечером. И сегодня утром. Знаешь, Чижик, есть такое полезное изобретение, как телефон.

— Ну да, догадываюсь. А мы сейчас так, перекрикиваемся по воздуху. Ладно, посоветовались и что?

— Помнишь, как мы на море пели?

— На море?

— Не придирайся. На водохранилище. На дамбе. После кино.

— «What is a yath», как забыть.

— Ну вот, ты и споешь.

— Я?

— Ну да. У тебя же голос починился, так что давай.

Незадача. Надежда меня знает издавна. Помнит юное дарование, вундеркинда, звезду пионерских утренников.

— Ты не забыла, там пели вы, я же только подвывал.

— Не скромничай. Но мы тоже будем петь, а ты как думал.

Ага. Девушки мечтают о сцене и славе. Это понятно. Считают, что коренник, то есть я, вывезет. А они, пристяжные лошадки, будут красоваться, потряхивая гривами. Вот что она, волшебная сила искусства, с людьми делает. Вчера послушали концерт, потом посмотрели оперетту, а сегодня уже рвутся на сцену.

— Тогда приезжайте ко мне, репетировать.

— Почему к тебе?

— Я живу один, и мы никому не помешаем, это первое. У меня есть рояль, это второе. И я буду учить вас петь, это главное.

— Но мы…

— Петь на сцене — это другое. Либо по-моему, либо никак.

— Хорошо, мы приедем. Когда?

— Прямо сейчас. Время не терпит.

— Ага. Передаю трубку Ольге.

— Чижик, ты и правда согласен?

— Почему нет.

— А у нас получится?

— Не попробуем — не узнаем. Получится.

— Тогда мы едем.

Девушки поспешают медленно, пока соберутся, пока причешутся, то да сё. Час у меня был.

И я успел пожарить яичницу с помидорами и салом, съесть её, убраться на кухне и написать три партии — для Ольги (сопрано), Надежды (меццо-сопрано) и себя (тенор. Лирический тенор). И ещё много чего сделать. Девушки прибыли только к четырём. На обкомовской «Волге». С чемоданами. Однако.

Я смотрел из мансарды. Ага, пошли к даче Стельбовых. Видно, решили пожить здесь, в Сосновке. Почему бы и нет? Дом тёплый, к тому же на даче постоянно живет прислуга, семейная пара: кухарка-горничная и мастер-на-все-руки с пистолетом. По штату положено.

Наконец, девушки собрались с духом и пришли.

Мы репетировал три часа. Надо бы больше, но пусть втянутся. А вы как думали петь легко? Ага, ага. Легче легкого. Как под парусом идти, канаву копать или вышивать крестиком. Со стороны всё легко. Когда умеешь. Надежда хоть в музыкальной школе училась. Уже основа. А Ольга дремуча и невежественна, думает, что способности к вокалу либо есть, либо нет.

Так-то оно так, да не совсем. Петь, бегать, прыгать могут все дети. И, при надлежащей тренировке всякий ребенок — или почти всякий — может выполнить норму третьего разряда. А потом взрослеют, петь стесняются, прыгать тоже.

Но Ольга и Надежда не такие уж и старые. На третий разряд я их подтяну. Если очень постараемся — и я, и они.

А мы постараемся. Обещаю.

Так я и сказал девушкам, мол, труд — наше всё. Если, конечно, вам важен результат.

Они призадумались.

Вот-вот, красавицы. Будет слава, нет, не знаю, но пота мы прольем немало.

Нам вместе еще долго учиться. Шесть лет. И я постараюсь, чтобы впредь вы крепко подумали, прежде чем заявлялись на всякие певческие конкурсы.

Но один раз — ладно. Один раз можно.

Запоздно девицы ушли на дачу Стельбовых. Для поднятия духа я проводил их «Колыбельной» Моцарта. Маменька мне пела её в раннем детстве. Мне, конечно, до маменьки далеко, но подражание великим порождает иллюзию величия. Ну, если стараться.

Я постарался, подпустил сладости неимоверной, но тут она был к месту. Во всяком случае девицы обернулись и долго махали руками. Оно, конечно, может, комаров отгоняли, но какие в октябре комары?

Утром я выкатил из гаража «ЗИМ». Сам бы поехал электричкой, но втроем, да с учетом Ольгиной ноги «ЗИМ» — то что нужно. На заднем диванчике много свободнее сидеть, чем даже в «Волге». Ну, и дверь удобно раскрывается, выходом вперед. Я ее и раскрыл, садитесь, пожалуйста.

Сели, не чинились.

И только потом подумал: а, собственно, если бы не я с «ЗИМом» подкатил, как бы Ольга добиралась до института? Отец бы прислал обкомовскую «Волгу»? Нет, может, и прислал бы, но ведь не прислал! Выходит, меня измерили, исчислили и сочли пригодным. Ну-ну.

Первой парой сегодня биология. Практическое занятие. Ассистентка дала задание и ушла. Сидим, рисуем увиденное в микроскопе — демонстрационный препарат. Яйца остриц, да. Микроскопы у нас исторические, с дореволюционным стажем. Но что им сделается, им возраст не помеха.

Переговариваемся вполголоса. Больше о посвящении в студенты. Исподволь интересуются, куда это мы втроем ушли. Девочки отвечают честно — в театр. «Летучую мышь» посмотрели, потом с артистами посидели после спектакля. Да, шампанское, было. Да, конечно, Чижик развез по домам. Чижик добрый, правда, Чижик?

— Видел, вы и сегодня на шикарной тачке приехали, — сказал Игнат Шишикин.

Мы уже не первый день учимся, кое-что друг о друге знаем. Одни так просто душа нараспашку, и про дедушку с бабушкой расскажут, и о том, что из окошка видно, и о любимых фильмах-книгах-песнях. Иные молчуны. Пуд соли съедим, тогда разве…

Игнат приехал из Тбилиси. Там, в Тбилиси, говорит, поступить в медицинский возможности никакой, нечего и пытаться. Особенно Шишикину.

— Ну, приехали, — вступил в разговор я. — А что?

— Нет, ничего. У джигита должна быть машина, — сказал он чуть насмешливо.

— У джигита голова должна быть. А машина, ружье, кинжал — дело наживное, — ответил я, продолжая рисовать. Рисую я если и на первый разряд, то на слабенький, условный. Дедушка даже и не настаивал, чтобы я выбрал стезю художника. Рисуй, пиши, но для души, говорил он. Главное — видеть, а техника приложится.

А что я видел? Яйца остриц, малое увеличение. Сорокакратное.

— Значит, у тебя голова хорошая? Примерно на лимузин? — не унимался Шишикин.

— Послушай, Игнат, ты что, завидуешь? Не завидуй. Машина мне в наследство досталась, от дедушки. Считай, просто повезло. А вот ты выучишься на хирурга, да не просто хирурга, а проктолога, вернешься в Тбилиси, станешь знаменитым, оперировать будешь товаровед, завсклад, директор магазин, купишь дом, машину, и Нино еще очень пожалеет, что заглядывалась на Вахтанга, а тебя в упор не замечала — откуда взялись Нино и Вахтанг, даже и не знаю. Ляпнул и ляпнул. Сумасшедший, что с меня взять.

Но Шишикин покраснел, засопел и даже отвернулся. Ого, попал! В больное место!

Минуты две все молчали, а потом разговор возобновился, но разговор частный, каждый о своем. А не о моём.

Очевидно, что я выделяюсь. Группа у нас не простая, экспериментальная, с максимальными проходными баллами, рабфаковцев нет. И родительские доходы у всех выше среднего. Но я в колхоз не вернулся, это первое, оперу сочинил — это второе, теперь вот «ЗИМ» — совсем уж третье. Так что с того? Скромнее быть? Да я и так скромный. А стыдиться мне нечего, ни дедушкиной машины, ни своей оперы.

Но, предчувствую, некое отчуждение, некий барьер между мной и остальными будет присутствовать. Стать рубахой-парнем, своим в доску запросто не получится.

Но мне ведь и не нужно быть всеобщим братишкой. То есть совершенно. Нет, в аутсайдеры и отщепенцы я не стремлюсь. Я останусь тем, кто я есть. Вопрос только, кто я, собственно, есть.

— Как ты узнал о Шишикине? — спросила в перерыве Бочарова.

— Что узнал?

— О Нине, о проктологии.

— Элементарно, Ватсон. Он в «Медкниге» листал руководство по проктологии. Полистал, а потом купил. Три рубля выложил. Это неспроста.

— А Нина?

— В Грузии Нина, Нино, Нана, Нона — часто встречаются. Наверняка в классе были, и не одна.

— А Вахтанг?

— Так Кикабидзе же!

— Ну, допустим, допустим…

— Да здравствует Ленинский комсомол — боевой помощник и надёжный резерв Коммунистической партии, передовой отряд советской молодёжи! Ура!

— Ура! — вразнобой закричали мы, потрясая портретами. И я со всеми и кричал, и тряс. Вполсилы: доверенный мне портрет товарища Капитонова Ивана Васильевича держался на реечке едва-едва, да и сама реечка была донельзя хлипкой. Это так положено. Чтобы не было соблазнов использовать портреты и транспаранты в качестве оружия. А то мало ли кому что придёт в голову, начнут лупить людей вдоль и поперек — если бы то были палки. А реечка сразу обломается, да и не больно реечкой. Ну, если в глаз не попадут.

— Юноши и девушки! Неустанно овладевайте знаниями, культурой, профессиональным мастерством! Приумножайте революционные, боевые и трудовые традиции Коммунистической партии и советского народа! Учитесь по-ленински жить, работать, бороться!

— Ура! — но как именно приумножать революционные и боевые традиции большевиков? Уйти в подполье, что ли? А зачем, если царя давно нет, и у нас народная власть?

— Да здравствует нерушимый союз рабочего класса, колхозного крестьянства и народной интеллигенции! Ура, товарищи!

— Ура… — мы прошли мимо трибуны, и наше «ура» окончательно потеряло стройность. Союз, да. Колхозное крестьянство должно быть довольно: тысячи и миллионы бесплатных тружеников — это настоящий союз, не фикция. И на будущий год будет то же самое.

— Народы арабских стран! Сплачивайте свои ряды в борьбе против израильской агрессии и диктата империализма!

Тут мы и вовсе промолчали. В нашем институте народы арабских стран пока не учились. Хотя ходили слухи, что скоро, может, года через два, через три…. Сейчас они, народы арабских стран, учились в университете и в пединституте. Университет мимо трибуны прошел задолго до нас, а пединститут — как раз вслед нам. Им и урякать.

Ещё минут пять мы шли колонной, но вот пришло время выходить из демонстрации, и мы из организованной массы на глазах превращались в толпу.

Не сразу, нет. Сначала дисциплинированно сдали портреты и транспаранты. Подходили к грузовичку и подавали их специально на то назначенным дежурным в кузов, где дежурные аккуратно складывали лики и лозунги впредь до следующей надобности. До мая. Если, конечно, не случится чрезвычайных митингов по случаю полета на Луну или гневного отпора американской агрессии по всему миру.

Но не случится. Я так думаю. Думая, я и отдал лик товарища секретаря политбюро ЦеКа, или кем там он значится, Капитонов Иван Васильевич.

— Все, Чижик, ты последний, — сказала Бочарова, ставя галочку в блокнотик. Она — ответственная за явку группы на демонстрацию. Без ответственности нельзя. Разбегутся. Многие ведь домой хотели бы съездить, те, кто из села, из другого города и даже из другой республики. Оно бы съездить и неплохо, родных повидать, другое, третье, но кто тогда на демонстрацию пойдет? А со строгостями наша группа присутствует практически полностью. Нет только Стельбовой, но у Ольги причина уважительная. Чудесный аппарат профессора Кирсанова с её ноги сняли неделю назад, всё срослось великолепно, и на концерте Ольга выступала даже без костыля, но наше выступление — несколько минут, вышли, спели, насладились аплодисментами и ушли. А демонстрация — это два часа на ногах. Ей ещё рано. Не готова к большим нагрузкам.

А, верно, Ольге досадно. Мы, то есть я, Ольга и Надежда, стали если не знамениты, то узнаваемы. Подходят, здороваются, трясут руку. Две девушки телефон у меня спросили. И около Бочаровой вьются, даже преподаватели. Почему бы и не виться, девушка она симпатичная, стройная, высокая, ещё и поёт приятно. Вот и хотят познакомиться.

Наше выступление было успешным. Для институтского концерта, конечно. А нам другого и не нужно. Пока не нужно. Потому спевки прекратились, девушки вернулись в город, я остался в Сосновке, всем спасибо.

— Ты куда сейчас, — спросил я Надежду на всякий случай.

— Отчитаюсь — и домой. Тортик в кругу семьи, телевизор, и всё остальное.

— В кругу семьи, да ещё торт, это замечательно, — согласился я.

— Ну что, брат Михаил, — Яша Шифферс тоже расстался с портретиком и перешел в неорганизованное состояние. — Какие планы на красный день календаря?

— Хотел в Париж слетать, поздравить тамошних студентов, да передумал. Погода в Париже неподходящая.

— Да, мне тоже так сказали. Потому пойду в общагу, отдохну перед работой, мне в ночь смену поставили.

— Где работаешь?

— Водилой на «скорой», как и хотел.

— И как там, на «скорой»?

— Спроси через месяц, я пока не распробовал.

Мы шли в сторону института, шли рыхлою толпой, которая распадалась по пути на ошмётки по пять, три, одному человеку. Кто-то уходил гулять, кто-то шёл домой, кто-то хотел продолжить празднование в компании. У нас в группе компания пока не сложилась. Зелёные ещё, первый курс. Не созрели. Придёт май, ужо тогда…

— Давай посидим, пока дождь не начался, — предложил Шифферс.

— Изволь, барон, — мы подошли к скамейке.

Сели.

— Ты, брат Чижик, конечно, прав, что не полез в тот прицеп, — начал Шифферс.

Я ждал продолжения.

— Я вот не смог. Знал, что опасно, но не решился против всех пойти.

Я опять промолчал.

— Тем более, что Землицин ехал с нами. Ну, не хотел я начинать институт с неприятностей. Армия учит быть как все. Не выделяться. Вперед не рваться, сзади не отставать.

— Отставать, конечно, нежелательно, — согласился, наконец, я. И не продолжил.

— Ты о Николае часто думаешь? — наконец перешел к главному Шифферс.

— О Васине? Не сказать, чтобы часто. Жаль парня, пропал за ведро картошки, и то не своей, а больше и думать мне нечего.

Я соврал. Совсем недавно, глядя на портретики, что несли перед трибуной, я думал, что на них должен был быть Васин. Чтобы стало впредь неповадно разменивать жизнь паренька, которому и восемнадцати не было, на картошку. Думать-то думал, но кричал «ура». Как и все.

И сейчас тоже промолчал. Не потому, что видел в бароне стукача, нет. Просто не нужны барону неприятности, да и мне тоже. А что, кроме неприятностей, могут принести подобные разговоры? С трибуны нас призывают по-ленински бороться. Ага, только наган заряжу, да штаны подтяну.

— Ну, да, ну да. А мне всё чудится, будто он стоит рядом и говорит, что зря мы тогда самогонку не выпили. Ничего, мол, нельзя откладывать на потом. Потом может и не случиться.

Мы посидели ещё минуту, потом Яша встал.

— Ладно, пойду, пожалуй. Сосну часок-другой. Если получится. Ты-то что собираешься делать, если не в Париж?

— Учиться, учиться и учиться. И всякие мелочи — стирка, уборка, готовка. Да, кстати о самогоне. Знающие люди говорят, что в общаге проверка будет. На предмет употребления. И может выйти нехорошо.

— Я-то не пью. Мне вечером шоферить. И лишних денег нет. Три младшие сестры, тут, брат, не до пьянки. А насчет проверок — гусары проверок не боятся. Да и что тут сделаешь, ходить и уговаривать — дурака из себя делать. Жизнь в общаге, она такая…

Он пошел к общежитию. Оно, общежитие, рядом с институтом. Совсем рядом, соседнее здание. Мне на вокзал идти в ту же сторону. Идти, потому что по случаю демонстрации троллейбусы по этому маршруту не ходят. Да тут и идти всего ничего. Полчаса. Если не спешить. А куда мне спешить? Некуда мне спешить. Нигде не ждут, вот и некуда.

И я решил ещё посидеть на скамейке. Издали раздавался бубнёж трибуны и урякание демонстрантов, мимо люди шли в меру усталые, в меру довольные, а некоторые даже и сверх меры. У них с собой было. Магазины-то с утра закрыты, работники торговли тоже демонстрируют. Купить негде, если не запасся заранее — страдай. Правда, не выпить запасенное прямо вчера могут лишь дальновидные и волевые люди. И такие люди у нас есть.

Некоторые шли с портретиками, только несли их уже кое-как, мордой книзу. Ну да, портретики. Ладно бы Гиппократ, Авиценна, Бурденко, наконец. Это я о нашем институте. А то Устинов, Демичев, Капитонов… С какого боку они к медицине?

С другой стороны, это преемственность, традиция. Раньше с хоругвями ходили, Христа славили, а теперь Капитонов на палочке и слава КПСС. Но не всё ли нам равно?

Начался дождик, пока слабый. Я встал да и побрел к вокзалу. Болоньевый плащ не грел совершенно, недолго и замерзнуть.

Отчего бы мне не погулять? Не поразвлечься? А то жизнь моя пустая и серая. Несмотря на интереснейший её период. Это я днями в «Комсомолке» прочитал дискуссионный материал о новом явлении нашего времени. Дети обеспеченных и влиятельных родителей живут на всём готовеньком, но живут скучно, уныло, всей радости — похвастаться импортными обновками, сходить на вечеринку или в ресторан, убивая время среди себе подобных. А комсомольской работой занимаются нехотя и формально. Как их вернуть на правильный путь?

Положим, я такой, да не такой, начал оправдываться я. Живу на свои, дедушкины деньги тратить нужды нет. Оперу написал. В самодеятельности участвую. Учусь. Завтра вот новый шахматный турнир начнется, на первенство клуба, Антон настоял. Нельзя, говорит, зарывать талант в землю. А почему нельзя, может, в земле он прорастет подобно злачному зерну, и даст прекрасный урожай? Уже дал, ответил Антон. Он утверждает, что я играю очень сильно. Почти как мастер. Или около того. Мой перерыв и был помещением таланта в благодатную почву, и потому он, урожай, должен быть собран до последнего колоска.

Гулянка не задалась. Даже мороженого не поел: у мороженщиц тоже праздник, кафешки закрыты, и вообще… холодно.

И в электричке было холодно и неуютно. Или это я разнежился, обуржуазился и переродился? К хорошему привыкаешь, а надо бы привыкать к плохому. Но не хочется. Хочется верить, что будущее окажется не хуже настоящего. Пожалуйста!

Сойдя с электрички, я внимательно осмотрел и доску объявлений, и столбы. Милицейские предупреждения исчезли. Взяли мразь? Шевалицника? Или кого другого? В газетах, как водится, ни слова, я нарочно смотрел, но и почтальон наш ничего не сказал, а будь стрельба в Сосновке, он бы непременно знал. Или взяли без стрельбы? Или это был кто-то другой?

Домой я добрался уже продрогшим, и решил согреться Чаем с мёдом. По дедушкиному рецепту.

На втором стакане в дверь позвонили. Нежданно. Оля и Надя в городе, а больше ко мне никто не ходит, разве почтальон. Но сегодня почта не работает, праздник.

Оказалось — бывшая дедушкина домработница.

— Заходите, Вера Борисовна. Какими судьбами, вы же в Кострому отъехали.

— Как отъехала, так и приехала, Мишенька. Не сложилось у меня там. У дочки семья, я им только стеснение и докука. Хорошо, что домик не продала, мне Иван Петрович говорил, не торопись, будет куда возвратиться, а продать всегда успеешь. Знал твой дедушка. Мудрый был человек.

— Чай будете? Я как раз чай заварил.

— Нет, спасибо. Я по делу пришла.

Дело у Веры Борисовны было простое: хотела вернуться на прежнее место. Домработницей.

Признаться, я и сам подумывал о домработнице. Всё-таки хлопотное это дело — домашнее хозяйство. Сад я и совсем запустил. Но не хотел чужого человека в дом вводить. А Вера Борисовна совсем не чужая, я её, сколько себя, помню. И она всех в округе знает — плотников, слесарей, кровельщиков, садовников и прочих необходимых в хозяйстве умельцев на день. А я одного только Петровича, автомеханика.

И мы сговорились.

Теперь я студент с домработницей. Барином становлюсь, белоручкой. Узнают в «Комсомолке», и тут же статью на всю полосу: где это видано, где это слыхано?! Но почему бы студенту и не нанять домработницу? У других мамы, бабушки за бытом следят, некоторые даже женятся ради борща. А мне и домработницы довольно. Время — деньги — время. Время мне очень даже пригодится. Для учёбы. И всего остального. А денег хватает, приходы превышает расходы. И Вере Борисовне подспорье. Моральное и материальное. В общем, все довольны. Кроме безденежных донов. Те завидуют, шипят и пишут в газеты.

Итак, уборка, стирка и готовка отменяются. Завтра начнет хозяйничать Вера Борисовна, а сегодня перетерпится. Образовался резерв времени.

И я два часа тренировался в игре на гитаре. Мелкая моторика, она хирургу нужна почти так же, как знание истории партии. Только её, моторику, в институте не ставят, а историю партии мы учим с превеликой тщательностью. Слушаем лекции, потеем на семинарах, конспектируем брошюрки. А потом будет истмат, диамат, политэкономия, научный коммунизм, научный атеизм — и откуда я только знаю названия всех этих мудреных наук?

Отогнав досужие мысли, я сосредоточился на инструменте. Гитара — это не только два-три аккорда, гитара это — о-го-го! Только нужно работать.

Потом включил радио. Большой приёмник, «Фестиваль». Телевизор дедушка не держал, говорил, у радио картинка лучше. И цветная, и объёмная, и полный круговой обзор: налево, направо, назад, вверх, вниз. Стоит лишь разбудить воображение. Любил радиоспектакли, театр у микрофона. И в футбол с радиокомментаторами наши играют куда лучше, чем по телевизору. «Синие так подавали мяч, что полосатых буквально не было видно». Жаль, по позднему времени сейчас ни постановок, ни футбола. Зато репортаж с Красной Площади, парад и демонстрация.

Ближе к полуночи я ушел из гостиной в спальню, лёг в кровать — со дня восемнадцатилетия я сплю в дедушкиной спальне. Потому что хозяин, да. Кровать — девятнадцатый век, дуб. Широкая, прочная и удобная. Матрас, коечно, новый, на заказ. Заказывал дедушка, а получать его довелось уже мне.

«Спидола» по-прежнему со мной. Сначала послушал «VOA» для практики в американском английском. У них президентские выборы. Я болею за МакГоверна, но победит, боюсь, Никсон. Ладно. Перенастроился на любимую «ту оу эйт», свел звук к минимуму. И заснул.

Проснулся в три с минутами. Без крика, но почти. Опять меня ели крысы.

Интересно, долго я это выдержу?

Прошел на кухню, взял стакан воды, ложку земляничного варенья. Лесная земляника, дикая. От кошмаров не помогает, но вкусно.

Сел в кресло у окна гостиной, приоткрыл форточку и настроился слушать дождь.

В форточку влетела бабочка. Большая, с комсомольский билет, и цвета такого же. Летом они здесь встречаются, но в ноябре? Или на чердаке очнулась? Я позавчера запустил АГВ, стало тепло, а тепло, как известно, идет вверх, на чердак. Вот бабочки и думают — лето вернулось.

Бабочка уселась на штору, глазищами сразу во все стороны смотрит. Хорошо, хоть не ворон залетел. И что мне с этой бабочкой делать?

Кто-то шуршит под окном. Тихонько бьется в стекло. Ещё одна бабочка?

Я выглянул.

Васин. Николай Васин, погибший два с лишним месяца назад у деревни Кротовые Дворики. В битве за картошку.

— Пусти… Пусти…

Вид у Васина был не очень. Нет, ни гниющей плоти, ни трупных червей, напротив — одет в костюм из тех, что сельским десятиклассникам покупают на выпускной вечер, лицо нарумянено, а шов по черепу почти и не виден. Но я-то знал…

— Явился, значит, — сказал я в форточку. Было страшно, я дрожал. От Васина веяло могильным холодом. Но вид я держал бодрый. Нельзя им показывать, что боишься.

— Как видишь. Пусти в дом, а?

— Не всему виденному стоит верить. В зеркале, поди, не отражаешься?

— Пусти, узнаешь.

— К Шифферсу тоже приходил?

— Он что, нажаловался?

— Не то, чтобы жаловался. Поделился. Подготовил. Предупредил. Ладно, и как там, на той стороне?

— Не знаю, меня на ту сторону пока не перевели. Не всех, понимаешь, переводят. Тебя вот тоже… Пусти…

— Меня? Я что, умер?

— Уже забыл? Это бывает. Чего хорошего — помнить смерть? Ничего хорошего. Пусти, а? Мне нужно сказать тебе… срочно сказать… очень важное.

— Говори так¸ мне слышно.

— Это нужно сказать лицо в лицо, глаза в глаза. Пусти…

Я посмотрел в глаза Васина. Мутные, белесые. Глаза мертвеца.

— Не пущу!

— Ну, да не к спеху. У нас вся смерть впереди. Бывай. Увидимся.

И Васин начал исчезать. Постепенно. Сначала исчезла одежда, потом кожа, обнажив мышцы и внутренности, потом остался лишь скелет, а потом истаял и он.

И сразу в глазах потемнело, и очнулся я уже в кресле. Шея затекла, и холод из форточки.

Ну да, сон. Продолжение кошмара. Что же ещё, если не сон?

На столе стакан с водой и вазочка земляничного варенья.

С таким вареньем никакой ром не нужен.

— Все взяли лист бумаги. Обыкновенный тетрадный лист.

— Двойной? — спросил Самойлов.

— Хватит и одинарного. Взяли? Пишем: я, фамилия, имя, отчество, такого-то года рождения, прошу принять меня в профсоюзную организацию медработников Черноземского государственного института имени Николая Ниловича Бурденко. С уставом профсоюзной организации ознакомлен и согласен полностью. Дата — первого сентября тысяча девятьсот семьдесят второго года. Фамилия разборчиво, затем подпись.

Профсоюзный полувожак, студент шестого курса, оглядел нас, студентов-первокурсников. Дело было между парами, когда история партии уже кончилась, а неорганическая химия еще не началась. Нас задержали в кабинете истории, мол, будет важное сообщение. Этим сообщением и был профсоюзный полувожак. Вожака полного посылать к первокурсником посчитали излишним.

— Погодите, я должен прояснить детали, — не унимался Самойлов. Был он парнем серьезным и въедливым, несмотря на несколько комичный вид: худой, высокий, говорил дискантом и одевался проще простого.

— Какие еще детали?

— Я, да и все мы — не медработники. Медработниками мы станем, только начав работать. По окончании медицинского института и получения диплома. Некоторые, впрочем, могут и раньше, если пришли в институт после медучилища. Но в нашей группе таких нет.

— И что? — спросил полувожак.

— Возникает вопрос — а зачем нам вступать в профсоюз?

— Для стажа, например.

— Какого стажа? Трудовой стаж исчисляется с начала трудовой деятельности. Учеба в мединституте трудовой деятельностью по закону не считается и в стаж не входит.

— Профсоюзного стажа.

— В чем выражаются преференции профсоюзного стажа? Я не знаю.

— Так узнай сначала.

— Именно это я и собираюсь сделать.

— Профсоюзы оказывают материальную помощь студентам. Дают льготные и бесплатные путевки, талоны на диетическое питание и многое другое. А, главное, профсоюзы составляют и подают списки на стипендию, — победоносно сказал полувожак. — Это, думаю, стоит сорока копеек ваших взносов.

— Я все-таки проконсультируюсь с мамой, — сказал Самойлов.

— Проконсультируйся, проконсультируйся, — уже снисходительно сказал полувожак. — А кто у нас мама?

— Кто у вас — не знаю, а моя мама — прокурор центрального района нашего города, — невозмутимо ответил Самойлов. — Кстати, а как вас зовут? Фамилия, имя, отчество?

— Зачем это вам? — снисходительность исчезла, словно и не было.

— Может понадобиться.

— Хохряков я. Вадим Хохряков, — буркнул полувожак, поняв, что не скажет сам — скажут в профкоме.

— Благодарю, — сказал Самойлов.

Ай да Суслик, ай да прокурорский сын! Суслик — это прозвище Самойлова. Он, кстати, в колхоз вовсе не ездил, и — ничего.

— Так, остальные, надеюсь, написали? Сдавайте заявления.

Все подходили, клали заявления на стол.

— А вы? — Хохряков смотрел на меня. — Вам тоже нужно у мамы про-кон-суль-ти-ро-вать-ся?

— Нет, не нужно. Просто я уже.

— Уже что?

— Я уже член Союза Композиторов. А это и кузница, и житница, и здравница.

— А, вы Чижик, да. Ну, это другое дело. Если в Союзе Композиторов, тогда конечно, — он собрал заявления. — Да, к понедельнику проведите профсоюзное собрание и выберите профгруппорга.

Он ушел, унеся с собой половину сорокапятиминутного перерыва. Сейчас подобные перерывы между парами — излишество. Вот на старших курсах, когда занятия будут проходить в клиниках, еще и не успеешь добраться от одной больницы до другой, за сорок пять минут-то. Человеку с автомобилем проще, конечно.

Следующая пара — биология. В учебной комнате народ обступил Стельбову. Поглядеть на её джинсы.

Брюки в мединституте у девушек категорически не приветствуются. Не соответствуют высокому облику советского студента. Вернее, студентки. Но у Стельбовой есть уважительная причина — помимо того, что она Стельбова. Нога после перелома быстро отекает, синеет, да и шрамы есть украшение мужчины, но не женщины. Она носит компрессионный чулок, но и брюки лишними не будут. А тут не брюки, а джинсы. Новенькие, впервые надёванные, пахнут коттоном. Девушки обсуждают фасон и покрой, щупали ткань. Парни тоже не прочь бы пощупать, но не решаются.

— Что за фирма? Фирма какая? — спрашивал Юрьев, знаток и модник. — А, Врангель!

— Ранглер, балда. Америка! — поправляла его Зайцева, тоже знаток.

Да, джинсы — это предмет во всех смыслах. Вещь в себе, объект дискуссий, споров, статей и поклонения. Кажется, что надел джинсы — и ты уже совсем другой человек. Смелый, решительный, удачливый. Да не всякому дано. У спекулянтов джинсы стоят двести, а то и двести пятьдесят, и не факт, что это фирма, а не одесский Samostrock. «Комсомолка» подбадривает, что вот-вот, максимум через пару-тройку лет, начнут выпускать советские джинсы, ничуть не хуже ни прочностью, ни видом, нежели пресловутые «Lee» и «Wrangler». Я «Комсомолку» читаю с пятого класса, с тех пор и пишут про «вот-вот».

Я тоже шибко хотел джинсы, когда учился в школе, а сейчас как-то охладел. Или просто забыл. Деньги-то у меня есть, деньги не вопрос, но вот когда принаряжали меня маменька и Галя, я даже не подумал о джинсах. Хожу в костюмах. Их у меня аж четыре: школьный, но приличный, школьный, купленный на выпускной, и два, приобретенных недавно в Москве. Хожу в школьных, они очень даже ничего для повседневности. Темно-синие, почти черные, выпускной так вообще классическая тройка. Ну, и галстук, разумеется. И чистые туфли. Как им не быть чистым, туфлям-то, особенно если еду на «ЗИМе»? Да и город наш хоть и называется Черноземском, но чистый. И Сосновка чистая.

Пришла Гурьева, самая общительная девушка курса. Половины перерыва ей хватило, чтобы узнать все новости. Главная новость такая: седьмого ноября ночью второкурсник Иванов выпал из окна общежития. А окно-то на четвертом этаже.

Дело было так: собрались студенты в комнате, выпили, потом еще выпили, и еще. И начали колобродить. В окно выкинули пустую консервную банку, а, может и бутылку. И попала бутылка аккурат в профессора хирургии, а, может, просто рядом упала. А профессор хирургии не просто мимо гулял, а шел возглавить дозор, на предмет выявления студентов, нарушающих режим студенческого общежития. Посмотрел вверх, а там в окне Иванов засветился. Он ту самую банку-бутылку и бросил, значит. И не только бросил, а и обматерил профессора, мол, ходят всякие пидо… педагоги, а мы на них… плевать хотели! Поднялся профессор с дозором на четвертый этаж (видно, банка или бутылка пролетели-таки рядом), стучит в комнату. Народ в комнате испугался, а Иванов просто запаниковал. То ли боялся, что отчислят (а это запросто), то ли просто был пьян (уж конечно), но решил вылезти в окно и повиснуть на руках, держась непонятно за что. Думал, повисит там, пока профессор с дозором не уйдут, и назад залезет. И добро бы только решил вылезти, но ведь и в самом деле вылез. Дверь открыли, профессор вошел, и только начал было переписывать пьяных, как Иванов крикнул «Всё, не могу больше» — и сорвался вниз. Четвертый этаж — это высоко. Упал, значит, лежит, а профессор и не подумал оказывать срочную медицинскую помощь. Позвонили на «Скорую», та приехала и отвезла Иванова в реанимацию. И вот теперь он вторые сутки на аппаратном дыхании, в горле трубка, и вообще, неизвестно, выживет ли, а если выживет, не останется ли инвалидом.

— А что профессор? — спросили Гурьеву.

— Не знаю. А что профессор, Иванов-то сам в окно полез.

— Ну, он, профессор, медпомощь не оказал.

— Так это рассказывают, что не оказал. А на самом деле вдруг и оказал. Хотя какую такую медпомощь можно оказать голыми руками человеку, упавшему с высоты? Вот в кино кому-нибудь оторвут голову, или выпустят пять пуль в живот, и все кричат «врача, врача!», а что врач?

Новость, конечно, не из приятных. Иванова никто в нашей группе не знал, но сам факт, что вот так, по глупости, можно и умереть… И никто не поможет… Хотя почему никто? Очень даже помогли, и сейчас в реанимации помогают.

— А водителем «Скорой», что забрала Иванова, был Шифферс из шестой группы! — ударно завершила Гурьева.

Всю пару только об этом и говорили. Ну, не всю, а когда ассистент, дав задание зарисовать препарат (аскариды в натуральную величину), ушла, предоставив нас самим себе.

Что-то нашему институту не везет. Сначала Васин, теперь вот Иванов. Какое-то проклятие, что ли, висит над институтом? Или это в порядке вещей? Все от водки? Пьяный тракторист в случае с Васиным, пьяный Иванов в случае с Ивановым? Три с половиной тысячи студентов, вот и случается то с одним, то с другим.

К удовлетворительному объяснению до конца пары так и не пришли.

Второй перерыв я использовал с толком — сбегал и купил мороженое. «Ленинградское». Три порции. Себе и Надежде с Ольгой Белки, жиры и углеводы, вкусно и полезно. Мы сидели на верхотуре Центральной Медицинской Аудитории и ждали лекцию по анатомии. Лекция была «для общего развития», обо всем и ни о чем. Анатомия — наука запоминательная, новых костей за последние сто лет не появились, знай себе, зубри. А лекции — для порядка. Спрашивать всё равно будут конкретно: вот кость, расскажи, вот труп, покажи.

Мороженое оказалось вкусным, оно всегда перед третьей парой вкусное.

Меж тем по рядам поползла новость: в «Медкниге» новый завоз. Нужно бы идти, но стипендию нашему курсу дадут лишь завтра, а до завтра старшекурсники (у них стипендия сегодня) все вкусное и разберут.

— Пойдём? — спросил я.

— У меня денег три рубля с собой, — ответила Надежда.

— У меня пятерка, — сказала Ольга.

— Ну, значит идём.

Поскольку никто толком не знал, кем будет работать, покупали всё, что понравится. Пригодится для общеврачебного развития. Книги были разные, в мягкой обложке по полтиннику, в твердой — рубль-полтора, но бывали и подороже. Вон, Шишикин в прошлый раз атлас оперативной проктологии за три с копейками отхватил. Но атлас хороший, по крайней мере, на вид. Так что на трояк, а уж тем более на пятерку, можно было купить много чего.

Лекция была посвящена уродам. Отклонениям от нормы, говоря вежливо. Показывали слайды карликов и великанов, сиамских близнецов и прочий паноптикум. Слушали с интересом, а еще больше заинтересовала тема следующей лекции: «Коррекция и трансформация половых органов».

Первый курс, вчерашние школьники, вопросы половых органов интересуют чрезвычайно.

«Медкнига» от института далековата, и мы сели в «ЗИМ».

— Вдруг накупим столько, что не унести, — сказал я.

— Это на три рубля, что ли?

— Будет мало — я займу.

— У тебя много с собой, Чижик?

— Достаточно, — ответил я Наде.

И тронулся с места.

Родители у одногруппников не бедствуют. Захоти, многие могли бы купить детишкам и джинсы, и даже автомобиль. Но не покупали. Держали в строгости. Да и купить «Жигули» не просто, не пирожок. Если ты гегемон, одно, а прослойка — совсем другое.

Наплыва покупателей не было. Старшекурсники ещё только получали свои стипендии, а наши и вообще…

Девушки разбежались по магазину. Ну, это так говориться. Там и разбегаться-то негде, не такой уж и большой магазин. Я в него с пятого класса хожу. Не за медицинскими книгами, нет. Тут продаётся и спортивная литература. Меня интересовали шахматы. Книги я покупал, читал, разбирал за доской…

Подошел и сейчас к шахматному уголку.

Дежа вю. У меня последние месяцы сплошное дежа вю: кажется, что всё это со мной уже происходило. Не совсем всё, но многое. Концерт по заявкам слушаю, и частенько угадываю, какую песню заявят. Новый фильм смотрю в кино — и знаю, кто есть кто. А теперь вот книги. Кажется, что я их уже читал.

Девушки уложились. Надя в трояк, Ольга — тоже в трояк.

— А ты что берешь, Чижик?

Я показал. «Кавказские минеральные воды», под редакцией академика Кушнарева.

— Ты что, хочешь быть курортным врачом?

— Ага, — сказал я, и сказал правду. Вот сейчас, в эту самую минуту понял, что если буду врачом, то только курортным. Назначать нарзан и ессентуки, прописывать моцион, рекомендовать диету, пропагандировать здоровый образ жизни. — После института возьму свободное распределение, поеду в Кисловодск, куплю домик и устроюсь работать в санаторий имени товарища Орджоникидзе. Или, того лучше, заведу частную практику. Не для денег — для души. Буду подолгу разговаривать с людьми, расспрашивать не только о болячках, а обо всем — о том, что они видели, о чем тревожились, чего или кого боялись, где и кем работали… А потом назначать доломитовый нарзан по полстакана два раза в день за час до еды, а перед завтраком еще и ходить в Храм Воздуха, дышать и любоваться.

— Разве это работа для мужчины? — спросила, а, точнее, приговорила Надя. — Мужчина должен преодолевать трудности, бороться, расти.

— Не хочу пугать, Надя, но трудностей и борьбы нам хватит с избытком. И мужчинам, и, увы, женщинам. Но помечтать-то я могу?

— Мечтай, Чижик, мечтай.

— Кто куда, какие планы? — спросил я, подходя к машине.

— По домам, вот наши планы, — ответила Ольга. — Ты нас до троллейбусной остановки довези, а дальше мы уж как-нибудь.

Я довез.

— А сам-то чем займешься, Чижик?

— У меня в шесть вечера шахматы, к полуночи буду дома, так что…

— Ага, ага, размечтался. Хорошего понемножку.

Подъехал троллейбус, и мы расстались.

Хорошего помногу! Но не сразу. Думать нужно!

Я и задумался. Пойти пообедать? Перед игрой вредно, да и не хочется.

Кошмары или что, но ем я теперь мало. Летом опасался певческого брюшка. Какое… Худею, ремни не дадут соврать. Но чувствую себя бодро.

Подъехал к молочному магазину. Два творожных сырка с изюмом и молочный коктейль. Это мой обед. Вера Борисовна хотела лапшу варить, на курином бульоне. Я согласился, только сказал, что занятия плюс турнир — тут не до лапши. Я же студент. Студенту просто положено есть мало. «Сегодня я, Прасковья Осиповна, не буду пить кофию, — сказал Иван Яковлевич, — а вместо того хочется мне съесть горячего хлебца с луком».

Пока я ел — очень аккуратно, чтобы не испачкать куртку, — время шло особенно незаметно, и приехал я как аккурат к началу игры. В турнир записались тридцать шесть человек, половина разрядников с баллами, остальные — кандидаты в мастера. Сами мастера не играли. Пусть молодежь силы пробует.

Вот я и пробую. Швейцарка, одиннадцать туров, по графику закончим к декабрю. А в декабре уже первенство области, вот там и будут биться лучшие игроки Черноземска и окрестностей.

Играл я по-прежнему быстро, и на сорок ходов тратил не два с половиной часа (контроль был классический) а минут тридцать. Это не позволяло сопернику откладывать партию, да и нужды в откладывании не было: моя позиция была очевидно победной. И потому я приехал домой не к полуночи, а к десяти вечера.

И съел-таки тарелочку лапши.

Дом явно стал чище и убранней: как я не старался, с Верой Борисовной мне не сравниться. Да и хорош бы я был, займись хозяйством в рабочий полночь. Нет, каждому студенту нужна мама. Или домохозяйка. Без этого студент хиреет и принимает неприглядный вид.

Бывают, конечно, исключения.

По дороге домой у меня возник план. Почему только сейчас, почему не раньше, не знаю. Видно, время пришло.

Последний месяц я заметил, что кошмар с крысами снится мне около трех часов пополуночи. А что, если поставить будильник на половину третьего? Проснуться, а в половину четвертого опять лечь и спать уже до семи в будни и до упора в выходные?

Хорошая идея?

Бредовая. Но я и сам недалёк от бреда. Попробовать-то можно?

Я поставил будильник. Принял контрастный душ. Почистил зубы. Лег. Не спится. Встал, походил по гостиной. Подсел к роялю и тут же отошёл: музицирование ночью не самое полезное времяпрепровождение. Хотя у Стельбовых на даче только обслуга, да и окна по случаю осени у всех закрыты. И вторые рамы давно вставлены. Но хочется тишины.

Нервы, нервы, нервы. Когда хочешь уснуть по часам, отчего-то непременно не спится.

Я выпил полстакана теплой воды с ложечкой гречишного мёда.

Ещё раз лёг.

И уснул.

А в половине третьего проснулся по будильнику. Что видел во сне, не помнил. Видно, ничего особенного.

Предстоял час бодрствования. Час Крысы.

Я сел в давешнее кресло, но форточки не открывал. Застучало в стекло, но штору я не одернул. Знал, что это ветка разросшейся рябины. Нужно будет либо самому спилить, либо сказать Вере Борисовне, пусть садовника пригласит сад к зиме подготовить.

Через пять минут стало клонить в сон. Через десять — клонить неудержно. Через пятнадцать — неотвратимо.

Пошел и принял душ. Надел махровый банный халат. Вернулся в кресло.

Смутное чувство поднималось со дна души — если, конечно, у души есть дно. Но чувство точно было. Чувство, что я валяю дурака. Нет, чтобы спокойно спать, а уж крысы будут сниться, бука или девушки — чему быть, того не миновать.

И я вернулся в кровать.

Тут-то меня и накрыло. На минуту, на две, но этого было довольно.

За эти две минуты я вспомнил всё.

А потом всё забыл.

Ну, почти всё.

Поезд «Чернозёмск — Москва» отправляется всегда с первого пути, всегда в двадцать тридцать, и всегда под звуки «Амурских волн». Традиция такая. Почему «Амурские волны», непонятно, но музыка приятная. Играет духовой оркестр. В записи. А в доисторические времена, то есть при Николае Втором, пишут, играли натурально, пожарные Городской пожарной части. Ну, если не было пожара. И вот недавно организовали фирменный поезд «Черноземье» и возродили прежнюю традицию. С музыкой.

Из окна поезда мы смотрели, как плавно и медленно отъезжает перрон. Мы — это я, Бочарова и Стельбова.

В Москву мы ехали по делам. Мне со Стельбовой нужно было обговорить детали постановки «Малой Земли», Стельбовой — быть принятой в Союз Писателей, Стельбовой и Бочаровой — проконсультироваться в ЦИТО по поводу перенесенной Ольгой перелома. Бочарова здесь была и сопровождающей, и в некотором роде медработником. Она хоть и первокурсница, но из семьи врачей в четвертом поколении.

Ольга ехала с отцом, Андрея Николаевича вызвали в Москву по партийным делам, и он со свитой занимали половину восьмого, «обкомовского» вагона. Но Ольге среди партийцев было скучно, и она из отцовского двойного купе перебралась в наше, обыкновенное, четырехместное. В декабре поезд полупустой, но я не хотел других попутчиков и выкупил всё купе. Сорок восемь рубликов в один конец. Впрочем, я притворился, что расходы взял на себя Большой Театр, чем и успокаивал Бочарову. Та непременно хотела заплатить за свое место, но я сказал, что нам, Ольге и мне, командировку оплачивает БТ, а поскольку Ольга едет в отцовском купе, то место как бы и пропадает, чего допускать нельзя. Не по-хозяйски будет.

Мы не шалили. Попили чаю с пирожными, попели тихонько народные песни на три голоса, потом Ольга ушла под присмотр отца, Надежда принялась за учебник физики (пропуск занятий, хоть и согласованный, придется отрабатывать), а я и вовсе улегся спать, с тем, чтобы встать без пятнадцати три — уже выработалась привычка, просыпаюсь без будильника. Неудобно ночь разрывать, зато без крыс. И порой узнаю что-то интересное.

Прибыли по расписанию, в семь утра, на Курский. Ольгу с отцом и его ближайшим помощником увезла черная «Волга» в особую партийную гостиницу, остальные помощники добирались своим ходом в партийную гостиницу попроще, а мы с Надей поехали на метро, в «Россию». Конечно, можно было и на такси, но московское метро само по себе замечательное место, стоит посмотреть. Бочарова вообще была в Москве лишь однажды, в шестом классе. Пусть любуется.

«Россия», конечно, гостиница немаленькая. Большая гостиница, чего уж там. И много надписей на английском. Ресепшн, к примеру.

— Два номера? По броне? На кого броня?

Я протянул свой паспорт. Ресепшионистка раскрыла, скривилась, вернула назад.

— Нет на вас брони.

Ну, понятно. Про эту гостиницу уже много чего рассказывают даже в Черноземске.

Я спорить не стал, просто сказал:

— Сейчас разберусь.

Усадил Надю в кресло, а сам пошел к телефонам-автоматам. Нашел закрытую будочку и набрал заранее известный номер. Номер главного в гостиничном деле человека. Заранее узнал, по ноль девять.

— Кто спрашивает? — сказала секретарша гостиничного человека.

Я — женским голосом — ответил.

— Сию секунду соединяю, — ответила секретарша.

— Я слушаю вас, Иван Павлович — голосом гостиничный человек выразил полное внимание.

— Что там у тебя, мать-мать-мать, творится? Мои гости, понимаешь, мои гости не могут поселиться в твоей, мать-мать-мать, «России». По броне!

— В «России»? Сейчас все улажу, Иван Павлович, фамилию только скажите, на кого броня.

— На Чижика.

— На кого, простите?

— Чижик, это фамилия, ты что, мать-мать-мать, плохо слышишь, мать-мать-мать? — и я оборвал разговор, вернулся к Надежде и сел рядом.

— Сейчас разберутся. Минут через десять, — сказал ей.

Рисковал я самую малость.

В детстве и ранней юности я, подражая маменьке и папеньке в вокализах, развил голос на шесть октав. А еще я научился имитировать чужие голоса. Перед гостями разыгрывал сценки, где был одновременно Тарапунькой и Штепселем, Мировым и Новицким, Шуровым и Рыкуниным, Мироновой и Минакером. У нас были патефонные пластинки с их выступлениями, вот я и научился: «Тарапунька, к нам почта прибыла! Телеграмма, письмо и газета!»

Сейчас я и вспомнил прежние навыки. Нет, не сейчас, загодя. Было предчувствие, что пригодится. Пластинки с голосом Ивана Павловича у меня не было, но я несколько раз слышал его выступления по радио. Большой, даже очень большой начальник, он не чурался давать пространные интервью, и его своеобразный голос я запомнил. А сейчас воспроизвел. Не идеально, но для телефонной трубки сойдет. Ну, а текст, что текст. Рассерженный начальник выговаривает подчиненному, вот какой текст, мать-мать-мать.

Расчет был такой: сейчас большой гостиничный начальник позвонит в «Россию» и накрутит хвост местному начальнику. А местный начальник начнет крутить хвосты администраторам. Ресепшенов в «России» несколько, когда придет черед нашему, я не знал.

Черед пришел через семь минут.

Ресепшионистка чуть не бегом приблизилась к нам. Да никаких чуть, бегом и приблизилась. Извинилась, сказала, что броня нашлась, взяла паспорта, сбегала к стойке, зарегистрировала, вернула паспорта, извинилась, вручила ключи бою, и еще раз извинилась. Служащий, бой лет сорока, подхватил наши чемоданы, донес до номеров, открыл их, показал, что и как и, не дожидаясь чаевых, тихонько удалился.

— Что это было, Чижик? — спросила Надежда.

— Было недоразумение, недоразумение уладили, вот и всё. Теперь к нам со всем почтением.

Номера нам достались хорошие. Во-первых, с видом на Зарядье, во-вторых, две комнаты в каждом номере, и, в-третьих, рядышком.

Думаю, «Большой» заказывал нам номера попроще. Одноместные, но попроще. А это — инициатива дирекции.

— И… И сколько же стоит такой номер?

— Не тревожься, за всё платит Большой Театр, — сказал я, и слукавил. Театр только бронировал, оплачивали сами приезжие. Это же Москва. Хотя… Хотя расплачивался я оперными деньгами, значит, по сути, деньгами Большого Театра.

Надя тут же позвонила (в номере были телефоны) в партийную гостиницу, на коммутатор. Попросила соединить с Ольгой Стельбовой, той, что сейчас приехала из Чернозёмска.

Соединили. Охи, ахи, и минут пятнадцать щебетания. Договорились встретиться в одиннадцать ровно, в вестибюле главного входа в «Россию» — отец дал Ольге закрепленный автомобиль, сам он весь день в партийных делах, и потому в ЦИТО поехать не сможет, но там, в ЦИТО (Центральном Институте Травматологии и Ортопедии), всё договорено на двенадцать часов.

Ну и славно. Есть время привести себя в достойный Москвы вид.

Надя ойкнула и убежала — некогда-некогда. А зачем тогда пятнадцать минут загружала московскую телефонную сеть, если некогда?

Но мы успели и освежиться, и переодеться, и закусить в буфете. На полноценный завтрак времени не хватило, но яйцо под майонезом, телячий язык с зеленым горошком и стакан чая спасает провинциалов.

И ровно в одиннадцать часов восемь минут мы воссоединились с Ольгой.

Я решил поехать с девушками: всё равно делать мне нечего. Декабрьская Москва — не лучшее место для прогулок, особенно когда снег, ветер и морозец в шестнадцать градусов.

Доехали. Девушки пошли в здание, я остался с водителем.

Тот вышел на мороз покурить. В салоне не стал — видно, нельзя. Может, после смены салоны обнюхивают. И нарушителей переводят в мойщики машин.

Долго, впрочем, водитель не выдержал, сделал три затяжки и вернулся.

— Когда у вас кончается рабочий день? — спросил я его.

— По желанию пассажира. Хоть до полуночи, хоть до утра. Я не против. У нас хорошие сверхурочные.

Он достал из бардачка покетбук и стал читать. Я через плечо водителя глянул: «The Hound of the Baskervilles». Однако!

— К зачету готовлюсь. Не век же мне девчонок по Москве катать! — сказал водитель.

— Будут те же девчонки, пусть и африканки, англичанки, египтянки — включил я американский английский.

— На слух мне пока трудно, — ответил он по-русски, — но суть я улавливаю.

— А для остального есть магнитофон, — понимающе сказал я.

Водитель посмотрел на меня с уважением — так мне показалось, — но ничего не ответил, а стал читать дальше. Читал он медленно, страницу минут за десять, и успел трижды перелистнуть страницы, прежде чем девочки вернулись.

— Говорят, всё в порядке, — сказала Ольга.

— Даже не сильно ругали нашего профессора, — добавила Надежда.

— Рекомендовали заняться ОФП, а потом каким-нибудь нетравмоопасным спортом, — продолжила Ольга. — Чижик, ты знаешь нетравмоопасный вид спорта?

— Шахматы, — предложил я.

— Ну да, ты же теперь чемпион. Чемпион шахматного клуба. Получается, ты лучший шахматист Черноземска?

— А вот во вторник начнется первенство области, там и посмотрим, чего стоит мое чемпионство.

— В любом случае шахматы — не совсем то, что прописали врачи, — сказала Ольга.

— Но мы что-нибудь придумаем, — добавила Надежда.

Спелись, однако. «Мы придумаем».

Тем временем мы подъехали к Большому театру.

Встретили нас мило. Настоящим растворимым кофе и песочным печеньем — чтобы согрелись. Нет, репетиции сегодня не будет. На будущей неделе они, репетиции, переносятся на сцену, а уж в феврале непременно будет премьера. Дали на подпись документы: перечислили вторую часть аванса. Нет, не наличными, а на сберкнижки. А уж остальное после премьеры. Документы я изучил с невесть откуда взявшейся скрупулезностью, и только потом подписал свой экземпляр и передал Ольге её.

— И ещё вот что… Вам предлагает сотрудничество… — тут нам назвали фамилию знаменитого поэта. — Что-то подправить, изменить — чуть-чуть, подшлифовать.

— Благодарим, но нет, — опередил я Ольгу. — По договору мы — именно авторы — должны произвести доработку в случае необходимости, это так. Укажите, чем вы недовольны, и мы доработаем. Сами.

— Нет-нет, просто мы думали, что вдруг автор Стельбова — наклон головы в сторону Ольги — заинтересуется совместной работой с мэтром.

— Я… — начала было Ольга, но я перебил.

— Может быть, в другой раз.

— Что ж, мы не настаиваем… Да, Мария Александровна передала вам контрамарки в ложу, на «Свадьбу Фигаро». Там и увидитесь. А сейчас она занята, в театре её нет.

В автомобиле Ольга на меня дулась.

— Что плохого — поработать с самим Евтушенко?

— Ты «Королеву Марго» читала?

— Не увиливай, Чижик.

— Так читала, или нет?

— Конечно, читала.

— А «Трех Мушкетеров», «Графиню Монсоро», «Графа Монте-Кристо»?

— Ну причём здесь мушкетеры?

— Автора знаешь?

— Его все знают. Александр Дюма.

— Вот именно. И никто не знает Огюста Маке.

— Кто такой Огюст Маке?

— Автор и «Королевы Марго», и «Графа Монте-Кристо», и мушкетеров с виконтом де Бражелоном. Маке писал романы, потом мэтр Дюма кое-что подправлял, кое-что добавлял, кое-что менял, романы, вероятно, становились лучше, но только все знаю Дюма, и никто — Маке.

— Ты-то знаешь.

— Случайно.

Мы ехали к Центральному Дому Литератора.

— Знаешь, Чижик, ты просто на глазах взрослеешь. С трудом и узнаю, — попробовала сменить тему Надежда. — Откуда это всё? Я не о талантах, талантлив ты с детства, но вот эти уверенность, апломб, стойкость?

— Работаю над собой. Самосовершенствуюсь. Медитирую, раскрывая потаенное внутреннее «Я». По пятнадцать минут в ноль три часа еженощно — ответил я честно, но мне, как водится, не поверили. Приняли за шутку.

Ольга продолжала дуться.

Соавторство с Евтушенко для неё — как мне с Гагариным на Луну слетать. Будь Гагарин жив, конечно. Я в детстве так и мечтал — с Гагариным на Луну! И не я один.

Ольга думает, что Евтушенко интересует она, а мэтра интересует опера. Если на афишах будет «Стельбова О. и Евтушенко Е», а, вернее, «Евгений Евтушенко и Стельбова О.» — кого запомнят? Опять же деньги. Оперу — если пойдет по плану — поставят все музыкальные театры страны, числом сорок восемь. Вот уже деньжищи. Далее. Идти она будет с аншлагом — всегда, тут вопрос идеологии и воспитания, школы, вузы, трудовые коллективы просто обяжут её посещать, — это не считая, что и сама по себе опера недурна. Потому отчисления в пользу Ольги со всех театров составят тысячу рублей ежемесячно, это по минимуму. И продолжаться это будет, пока страной руководит наш дорогой Леонид Ильич, дай Бог ему здоровья. Лет десять, или около того. А еще экранизация, радиопостановки, две ударные арии непременно будут включать в концерты… Вот мэтры и предлагают совместную работу, то есть соавторство. И только обстоятельства не позволяют это соавторство навязать явочным порядком. То, что отец у Ольги — первый секретарь обкома. То, что подруга маменьки — Галина Брежнева. То, что новый муж маменьки — замминистра культуры. Да и сроки поджимают. Повезло.

Не повезло, а расчёт. Пусть подсознательный, но оттого не менее точный, чем я бы его произвел целенаправленно. Мой ночной Хайд — Хайд ли? — тому порука.

Остановились у Дома литераторов.

В ЦДЛ принимали в Союз Писателей пятнадцать человек разом. Декабрь, год закрывается, а план есть план. Ольга была самой юной, самой симпатичной, и вообще — нашей, черноземской звездой. Мы радовались искренне. Представляли её и Евтушенко, и Вознесенский, чье присутствие, да еще обоих, само по себе было большой редкостью. Ахмадуллина, правда, не пришла.

После церемонии — ресторан. Новые писатели проставлялись. Москва — город ордынский, со всякого требует дань. Деньги, еда, выпивка, а будет верёвочка — и верёвочка сгодится.

Время было не вполне ресторанное, но к шести пополудни большинство были тёпленькими. Были и тосты за юное дарование, числом три, и за великую русскую литературу, и, почему-то, за мужественных исследователей Арктики, видно, кто-то из новопринятых писателей был полярником.

Когда к Ольге полезли совсем уже с гнусными предложениями (имею в виду соавторство в опере), пришлось вмешаться.

— Дорогие мэтры и светила отечественной словесности! Довожу до вашего сведения, что не только поезд ушёл, но и рельсы разобраны. Но мы с Ольгой планируем написать новую оперу, условно — «Братская ГЭС», и вот тут ваше сотрудничество будет неоценимым.

— Ты, что ли, хочешь писать оперу по моей поэме?

— Видишь ли, Женя, — раз уж он перешел на «ты», это нужно принять, — и да, и нет. Поэма хороша, но чтобы она зазвучала на сцене, в ней нужно кое-что подправить, что-то изменить, что-то подшлифовать. Этим Ольга и займется.

— А ты наглец, — вдруг рассмеялся Евтушенко. — Уважаю. Ладно, — сказал он Вознесенскому, — идём, Андрюша, выпьем с горя. Молодые провинциалы нынче и сами с клыками.

Они направились к другим новопринятым.

— Ну что, девушки, уйдем сейчас, или подождем, пока люди упьются в зюзю?

— Зачем ты так… грубо? — спросила Ольга. — Евгений Александрович замечательный поэт.

— Превосходный, — согласился я. — Хочешь делать жизнь с него? Делай. В молодости он был дерзким до отчаяния, и никаких авторитетов не признавал. Он и сейчас такой же. Д’Артаньян, покоривший Москву. Другой бы на его месте пять раз в Бастилию загремел, а он как кошка, всегда приземляется на четыре лапы и с мышкой в зубах. Но мы за тебя будем бороться и запросто московскому мэтру иркутского розлива не отдадим.

— Я тебе, Чижик, не вещь, отдавать, не отдавать.

— Не вещь. Вещь, если сломалась, можно починить, или новую купить. А где купить новую Ольгу Стельбову?

И, когда мы покинули «Волгу» и шли к во входу в театр, я добавил:

— Андрея Николаевича двигают в ЦеКа. А за Евтушенко скандалы ходят по пятам. То он против ввода войск в Чехословакию выступает, то за Солженицына готов на баррикады идти. Случись новый скандал сейчас, а с Евгением Александровичем это запросто, и если в скандале будешь замешана ты, это будет не гирька, а пудовая гирища на чаше весов. Той чаши, что против назначения твоего отца. Потому потерпи. Вот в марте любые предложения о сотрудничестве, соавторстве, да хоть и другие, принимай, слова не скажу. А пока — годи.

— Ты откуда знаешь про папу? — спросила Ольга, помолчав.

— Was wissen Zwei, wisst Schwein, как говорит папаша Мюллер.

Потом был театр, опера, маменька блистала в роли Сюзан, после занавеса я зашел в гримерную, представил девушек, мы мило поболтали минут десять, и на том расстались. Видеться со мною завтра маменька желания не выказала, очень, говорит, занята, день расписан по минутам. Так оно у примадонн заведено.

Ну и ладно.

В два сорок пять я вспоминал Моцарта и стыдился написанного мной. Нет, не стыдился, стыдиться тут нечего, я старался. И вышло, в общем-то, неплохо. По нынешнему времени так и вовсе хорошо. Только великий Моцарт жил бедно, похоронен по третьему разряду в общей могиле, а я…

А я поджарюсь в огне фотонной бомбы, а потом, жареного, меня будут грызть крысы. Они-то, крысы, выживут.

Такое вот откровение.

Ничего, не запугаешь! Мы еще переломим судьбу о колено!

С таким настроением я проснулся и пошёл в душ.

Девушки решили всю пятницу посвятить магазинам, а я… Я пойду в Третьяковку, в палеонтологический музей, в кино, наконец. А вечером все мы отправимся восвояси, теперь уже не фирменным поездом, а простым. Андрей Николаевич останется, у него дела государственные, а мы уедем. Нас ждёт учёба.

Купе я опять выкупил целиком.

Наш препод, Михаил Михайлов, дело своё любил и знал. Не замыкался в сером томике «Истории КПСС», а охотно выходил за рамки.

Мне предмет нравился. Просто и без утайки нам рассказывали, как развалить империю. Конечно, только внешнюю канву процесса, но по капле воды проницательный человек может догадаться о существовании океана. Это не я сказал, это сказал Шерлок Холмс.

— Разрешите вопрос, — поднял руку Сеня Юрьев.

— Если по теме занятия — пожалуйста.

— Вот вы, Михаил Михайлович, говорите о роли личности в истории, — начал Сеня.

— Это не я говорю, это Плеханов. А расширил понятие Владимир Ильич Ленин в работе, которая так и называется «О роли личности в истории», и которую вы должны были законспектировать к сегодняшнему семинару.

— Я конспектировал, конспектировал, — Сеня потряс толстой, в девяносто шесть листов, общей тетрадью. — И как раз по этому поводу вопрос. Ленин в седьмом году с огромным риском для жизни по льду бежал в Финляндию.

— Положим, не бежал, а шёл, — поправил МихМих.

— Не суть. А если бы он провалился под лёд и погиб? Что стало бы с партией, с революцией, с Россией?

— Один умный человек, профессор Карл Хемпе, однажды сказал: «Die Geschichte kennt kein Wenn», то есть История не знает слова «если». Не таким был человеком Владимир Ильич, чтобы уйти под лёд.

— Но всё-таки, всё-таки?

МихМих усмехнулся:

— Думаете, вы первый задаёте этот вопрос? Не первый. Его и я задавал в ваши годы, и тоже не был первым. А ответ на него дал Салтыков-Щедрин, — он прикрыл глаза, припоминая:

И, помолчав, МихМих добавил:

— Теперь вам, надеюсь, ясно, что всякие «если бы, да кабы» годятся разве для сочинителей фантастической литературы? А вы, как врач, должны стоять на прочной платформе марксистко-ленинского мировоззрения.

Потрясенный Сеня сел.

В перерыве меня нашел старшекурсник Сколков. Я с ним пару раз встречался за доской, ещё года три назад. Перворазрядник без звёзд. Он, оказывается, поступил в медицинский, как и я. Вернее, я, как и он.

— Чижик, тебя заведующая кафедры вызывает!

— Какой кафедры? — спросил я Сколкова.

— Вестимо какой, физвоза!

Физвоз — это физическое воспитание. Оно, физическое воспитание, на кафедре всё больше теоретическое. Работают над обоснованием нормативов ГТО, над методами подготовки физкультурников и спортсменов, изучают влияние физической культуры на здоровье. А мы, студенты, что-то вроде кроликов. Опять же теоретически. Легкую атлетику, всякие прыжки-догонялки, мы пропустили: сентябрь и половину октября колхоз, а потом какая легкая атлетика по нашему климату?

На двери табличка: «профессор Петрова Л.В.». Значит, мне к профессору.

Я постучался, вошёл.

За столом (тот ещё стол) сидела дама в строгом костюме. Оторвавшись от чтения журнала (как бы и не «Здоровья»), она посмотрела на меня поверх очков:

— С чем пришли, молодой человек?

— Передали, что меня желают видеть. Здесь и сейчас.

— Вы — Михаил Чижик?

— Да.

— Проходите, садитесь, — она показала рукой на стул рядом со столом. Стул тоже был тот ещё. Кафедра у руководства института, похоже, в золушках. Или просто люди, занятые Делом, не обращают внимания на мебеля.

— Вы, Михаил, как я узнала, стали чемпионом области по шахматам.

— Стал, — решил признаться я.

— А почему не сообщили нам, на кафедру? Вы же студент нашего института.

— Да так как-то… И турнир лишь вчера окончился.

— Непременно, непременно сообщайте! Вы же, как победитель, поедете на зональные соревнования, не так ли Отбор на финал первенства России?

— Возможно, поеду.

— Почему «возможно»? Имеете полное право. Завоевали.

— Завоевал, но ведь учёба… Турнир длится три недели. Десять дней приходятся на каникулы, но остальное…

— С этим кафедра вам поможет. Я помогу. Вы будете представлять наш институт, а это очень важно. Так что готовьтесь. Вот мои вам рекомендации по соблюдению спортивного режима, — и она протянула листок бумаги, сложенный вчетверо.

Я поблагодарил и откланялся.

Спортсмены в наш институт поступают не часто: зачем им медицинский, когда в городе есть институт физкультуры? Университет тоже годится для спортсменов, поступил на гуманитарные факультеты, и бегай на здоровье, или борись, или штангу поднимай. Составят специальный график, полный понимания и снисхождения. Филологи, чего уж там.

Учеба же в медицинском требует личного присутствия, особенно на старших курсах, вот и не идут к нам спортсмены. А если и идут, то не ради спорта. В восьмой группе учится парень, что играл за юношескую сборную страны. Хоккей с мячом. Но команды по хоккею, ни с мячом, ни с шайбой, в институте нет. И он просто учится. Без хоккея.

А тут — здасьте! — я. Закончил турнир со стопроцентным результатом, стал чемпионом области. Завтра вручат удостоверение кандидата в мастера спорта. И значок вручат, с меня уже рубль взяли за значок. Значит, кафедра физкультуры запишет меня в свой актив. Чемпионов области, думаю, в нашем институте давно не было. Да и вообще не было. Никогда. А теперь есть. И кафедра физкультуры поставит себе это в заслугу. Да, думаю, мне помогут с поездками на турниры. Морально. Разрешат индивидуальную сдачу зачетов, а выступлю хорошо, то зачеты будут принимать с пониманием.

Да что кафедра, вчера, после того, как я выиграл последнюю партию и победил в турнире с отрывом в три очка, Антон, слегка смущаясь, спросил, не буду ли я против, если он запишет себя в мои тренеры. Ему это для аттестации нужно, на тренерскую категорию. Я, конечно, был не против. Мне и в самом деле может понадобиться тренер-секундант. Не сейчас. Позже. Сейчас что, сейчас я лишь стал кандидатом в мастера спорта. Фигура невеликая. На кошку широко, на собаку узко. Зато добро на кандидата даёт областной спорткомитет, а не Москва, потому всё быстро. Конец года, план. А мастером спорта, не выезжая из города, не станешь. Нужны турниры с нормой мастера. Но какой может быть в городе турнир с нормой мастера, если играющих мастеров всего двое? Есть ещё один, так уже отошел от игры, возраст. А приглашать мастеров из других областей, устраивать мастерские турниры финансы не позволяют.

Так что от моего чемпионства кругом выгода: выгода Антону, выгода кафедре физического воспитания, Бочарова, уверен, тоже запишет моё чемпионство на счет руководящей и вдохновляющей роли комсомольской организации — как и нашу с Ольгой оперу. Опять не жалко, я только за. Пусть. Надя растёт, ей нужны витамины.

Мне же чемпионство дало кубок из фанеры, выкрашенной серебряной краской, уже второй (первый — за победу в предыдущем турнире, первенстве шахматного клуба) и, как награду — «Шахматный Информатор» за семидесятый год. Ценное приобретение. Нет, в самом деле, судя по тому, как смотрел на книгу Антон. Я ему и отдал «Информатор»: раз он мой тренер, пусть повышает квалификацию. Я бы ему и кубок отдал, да не возьмёт.

Ах, и рекомендации. Я развернул листок. На нем было напечатано (литеры давно не чищены):

Всё. Коротко и ясно.

Последняя пара — лекция по химии. Скучная и малополезная. Переговаривали учебник, только и всего.

Ко мне подошел кто-то из десятой, что ли, группы. В лицо я его знал, а по имени — нет. Нас триста человек на курсе, лечебников, и двести пятьдесят педиатров со стоматологами, а таких курсов шесть. Всех не запомнишь, да и ни к чему.

— Здорово, Чижик, — сказал он и протянул руку.

— Привет, привет.

— Как дела?

— Да вот на лекцию иду.

— Слушай, друг, одолжи десяточку до степухи.

— До чего?

— До стипендии. Новый год, понимаешь. Праздник. Шампанское, конфеты, букеты…

— Понимаю. Но, друг, мы с тобой едва знакомы, а ты сразу о деньгах.

— Ну, так надо.

— Не, не так. Сымай часы, и десятка твоя.

— Часы? — он посмотрел на запястье. Обыкновенный «Полет», московский часовой завод. — Зачем часы?

— Я тебе десять рублей, а ты мне часы. На память.

— Часы стоят дороже десятки.

— Я ж их не покупаю. Отдашь десятку, получишь назад часы.

— А как я без часов?

— У людей спрашивать будешь. Народ отзывчив. Как посмотришь на руку, так и вспомнишь, что должен десятку. А то ведь забудешь, знаю я тебя. Знаю-знаю, не сомневайся.

— Ну, ты просто кулак какой-то. Ростовщик. Жлоб. Не ждал…

— И не жди, — и я прошёл в аудиторию.

Этому приёму, с часами, меня дедушка научил. Говорил, если малознакомый человек, а хоть и знакомый, но мутный, просит в долг, потребуй залог. Если не согласится, значит, долга возвращать не намерен, и считает тебя интеллигентной размазней. Дураком.

Десятка, конечно, невеликие деньги, но в дураках оставаться не хочется. А этот… я так и не узнал, как его зовут, кстати… Этот сокурсник растрезвонит, что я жадный и корыстный. Денег не даю. Свинья, в общем. А мне только этого и нужно. Я вовсе не хочу быть всеобщим кошельком. Я вообще не хочу быть кошельком. Шампанское ему…

Аудитория заполнилась. Что делать, посещение лекций обязательно.! Старосты в перерыве подают рапортички, а в конце лекции какую-нибудь группу, на кого чёрт укажет, проверяют. На предмет достоверности рапортичек. На лекциях интересных не проверяют. Профессор физиологии прямо объявил, что он такими пустяками не занимается, кому не интересно, пусть не ходит. Но таких профессоров мало. Пока один и встретился, профессор физиологии.

Но вместо доцента Жамкина, что читает лекции по химии, на кафедру вышел комсорг факультета, шестикурсник Саулин. Большой человек, тоже кандидат, но не в мастера спорта, а в члены КПСС. Что куда круче. Для карьеры.

— Нам нужно срочно провести комсомольское собрание, — начал он.

Ага. По поводу жадины Чижика? Смешно.

— Наш однокурсник написал жалобу в Центральный Комитет, — продолжил Саулин. — И мы должны дать жалобе принципиальную оценку.

Аудитория притихла. Жалобу в ЦеКа? Наш однокурсник?

— А что в жалобе-то? — крикнули с задних рядов. — Оценивать-то что?

— Митринков Сергей жалуется, что за полтора месяца сельхозработ ни ему, никому другому не заплатили ничего.

— И что тут оценивать? — спросил тот же голос.

— Наш товарищ, комсомолец, рассматривает бескорыстную помощь стране как источник наживы. Павка Корчагин, когда шёл в бой или строил железную дорогу, о деньгах не думал, Александр Матросов, бросаясь на пулемёт, о деньгах не думал, а Митринков? Достойная ли это позиция для студента самой гуманной профессии?

Вообще для советского студента?

Все молчали. Напряженно думали.

— Активнее, товарищи, активнее! Мы задерживаем лекцию!

— Не мы, а вы, — сказал кто-то рядом, но тихонько.

Выступать никто не рвался. Видно, не подготовили никого. Пришла жалоба, нужно срочно отреагировать. Очень срочно. Сегодня же. Раз уж даже лекцию потеснили. Кому нужно? Лекцию отодвинуть без разрешения деканата нельзя. Но никто из деканата не присутствовал. Значит, не хотят вмешиваться. Значит, считают, что это чисто комсомольские проблемы. Значит, это проблемы Саулина в первую очередь.

Но курс в положение Саулина не входил, на трибуну не рвался. Комсорг курса? Но он, вероятно, будет выступать после остальных, предлагая резолюцию. Какую резолюцию хочет Саулин, понятно: заклеймить позором жалобщика Митринкова.

— Не решаетесь? Ну, я помогу, — Саулин нацелился на меня. — Михаил Чижик, товарищи хотят услышать твое мнение о жалобщике.

Смелее, смелее.

Понятно. Обычный приём.

— Мне кажется, здесь я говорить не вправе. Не был я в колхозе.

— Зато ты в деньгах здорово разбираешься, — теперь крикнул недавний друг, которому я отказал в десятке.

— Давай, давай, Чижик, — Саулину нужно было, чтобы процесс пошёл.

— Что ж, я скажу. Во-первых, мне думается, мы должны дать оценку не жалобщику, а жалобе. Я прав?

— Допустим, — сказал Саулин.

— Я считаю очень верным и принципиальным то, что ты поднял этот вопрос, Саулин. Принципиальным и своевременным. Что касается денег, то деньги в социалистическом обществе есть мера качества и количества общественно-полезного труда. Получается, что Митринков и все, бывшие в колхозе, ничего в колхозе полезного для общества за полтора месяца не совершили, раз ничего не заработали. Это организационный провал. Государство тратит огромные средства на обучение студентов, но полтора месяца ушли впустую. Ноль учёбы, ноль работы. Тут не Митринкова нужно выслушивать, и уж точно не меня, а ответственных за организацию работы студентов нашего курса на уборке урожая. Именно курса, ведь старшекурсники что-то, да заработали. Уверен, что у организаторов имеются имена и фамилии. Мы должны знать тех, кто не справился. Обсудить их, а не Митренкова. И делать это необходимо сейчас, чтобы на будущую осень не повторить ошибок, а работать ударно и производительно. При социализме ударный и производительный труд оценивается сполна, это не капитализм с присвоением прибавочной стоимости. И Митринков, мне кажется, совершенно обоснованно считает, что за хороший труд студенты должны получать хорошие деньги.

Теперь второе. Партия — наш рулевой, и обращение Митринкова в ЦеКа по важному для студентов вопросу показывает то, что Митринков, как и все мы, всецело доверяет партии, зная её мудрость и внимательность к нуждам людей. Сергею, как и всем нам, скрывать от партии нечего. У меня всё.

— Хорошо, Чижик, садись… Садитесь, — Саулин сморщился, будто у него вдруг заболел зуб.

— Я хочу сказать, — поднялся Самойлов. — Мне думается, что наш товарищ Митринков и наш товарищ Чижик не совсем правы.

— Говори, говори, — зуб у Саулина стал стремительно выздоравливать.

— Мы врачи, будущие врачи, мы не должны ставить диагноз, не собрав тщательно анамнез и не проведя необходимые обследования. У нас, студентов, нет ни права, ни возможностей проверять все детали, сопутствующие сельхозработам. Кого-либо подозревать в халатности, некомпетентности, тем более, в обмане — не лучший путь.

— Продолжай, — Саулину слова Самойлова, как масло на блин. Не знает он нашего Суслика!

— Зачем подозревать, когда необходимо знать? Я предлагаю обратиться в компетентные органы, прежде всего в Отдел борьбы с хищениями социалистической собственности. У них есть прекрасные специалисты, которые смогут проверить все обстоятельства работы студентов в колхозе, всю документацию, все сметы, и вынести правовое заключение о том, куда делись заработанные деньги, и кто в этом виноват. Ну, а суд, если дело дойдет до суда, уже установит степень вины тех, кто в этом виноват, буде таковые сыщутся. Прошу занести мое мнение в протокол собрания и проголосовать.

Похоже, у Саулина заболели все зубы разом.

— Проголосуем, проголосуем. В свое время. Мы разберем этот вопрос на бюро института. Пока на этом закончим, сейчас время лекций, — и Саулин пошел к выходу из аудитории. Отступил. Временно.

— Я оставляю за собой право сделать запрос в прокуратуру от своего имени, — добил его в спину Суслик.

Лекцию, то, что от неё осталось, почти не слушали. Обсуждали представление, устроенное Саулиным. Обсуждали заинтересованно — многих, отработавших задаром полтора месяца, происходящее задело за живое. А вдруг — ну, вдруг! — заплатят за колхоз хотя бы рублей по двадцать? По сорок, заявляли оптимисты. Выгонят Митринкова, найдут предлог и выгонят, — говорили пессимисты.

Жужжание в аудитории то стихало, то множилось, и сквозь него пробивались слова доцента Жамкина: «Катионы… анионы… галогены…», но никто им не внимал.

Даже я.

Напряженный день, однако. И впереди предновогодние хлопоты, скорее, приятные, но всё хлопоты.

В старых книжках о Робинзоне Крузо, капитане Гаттерасе и прочих людях странствий, приключений и опасностей, частенько встречались списки того, что Робинзон и прочие находили в сундуках, выброшенных на берег. Скрупулезно перечислялось, сколько в распоряжении героев было пороха, ружей, свинца, топоров, ножей, иголок, муки, пеммикана и прочая, и прочая.

В новейших изданиях эти списочки уже отсутствуют, как излишество, а по мне, так зря. Читателю вдумчивому они помогали детально вникать в обстоятельства и воображать себя участником полярной экспедиции, или даже самим Робинзоном.

Для таких читателей я и хочу подробнее остановиться на некоторых обстоятельствах, окружающих моего героя.

Начну с дедушки. Иван Петрович Чижик — ученик Репина, народный художник СССР. Это означает не только высочайшее мастерство, но и то, что Иваном Петровичем власть премного довольна.

Во все годы в СССР существовал слой людей, который жил очень хорошо (а уж сегодня-то!). К нему относились и сливки лояльной к власти творческой интеллигенции (опять: а уж сегодня-то!). Включая Ивана Петровича. В силу этого он мог то, что обыкновенному обывателю было недоступно. К примеру, построить хороший дом. На какие средства? Иван Петрович был одним из лучших портретистов страны. Его портреты первых лиц государства, министров, маршалов и генералов, выполненные в манере социалистического реализма, высоко ценились и хорошо оплачивались. Оплачивались не только сами портреты, но и авторские копии, и репродукции и т. п. Поместят, к примеру, в букваре портрет товарища Хрущева, а дедушке на счёт и капает.

Конечно, Чижик-дед не ограничивался высшими эшелонами, а часто писал доярок в окружении коров, механизаторов меж высоких хлебов, сталеваров у мартенов, и просто женщин, детей, стариков. Эти работы тоже ценились и оплачивались. Писал он и натюрморты, и пейзажи, но знаменит был преимущественно как портретист. Трудолюбивый, талантливый, когда нужно — умеренный, и всегда аккуратный. Жить он старался вдоль, а не поперек. И у него получалось.

Что он оставил Чижику-внуку? Гены, это первое. Здравый смысл, умение оценивать себя, людей и обстоятельства, это второе. И, наконец, сундуки с припасами.

Перейду к сундукам.

Дом — размерами восемь на шестнадцать метров, на высоком фундаменте, формирующим полуподвал с узкими горизонтальными окошками под потолком, чистый и сухой. Каменный первый этаж. Деревянный мезонин семь на девять. И собственно чердак, тоже очень чистый. Содержался дом прилежно, а незадолго до смерти дедушка провел основательный ремонт, заменив коммуникации, отопление, крышу и прочие критические места, причем заменив на самое наилучшее, бывшее в стране — немецкое, финское, чешское. При доме участок в девять соток, на котором росли и плодовые, и декоративные деревья, а когда была жива бабушка — то и цветы в изобилии. Уход за домом и участком требовал немало сил, занималась этим в основном домработница (скорее — домоправительница) Вера Борисовна, которая по мере необходимости привлекала мастеров и подёнщиков. Так что дом достался Мише Чижику в превосходном состоянии, и вернувшаяся Вера Борисовна не даст мелким поломкам, которые порой случаются, перерасти в крупные, а тут же устранит их своими силами (женщина? эта женщина во время войны «Катюши» собирала!), или пригласит мастеров.

К дому примыкает теплый гараж. Не то, чтобы совсем тёплый, но в зимнюю стужу температура всё же выше нуля. Помещаются две машины, есть верстак и даже маленький токарный станок-комби, немецкий, довоенный, куплен по случаю. Ни дедушка, ни внук токарным ремеслом не владеют, а вот Вера Борисовна вполне.

В гараже живёт автомобиль «ЗИМ», точнее, ГАЗ-12, поскольку выпущен в 1959 году, когда завод переименовали за опалой Молотова. К 1972 году модель уже устарела, но смотрится по-прежнему шикарно. «ЗИМ» — автомобиль представительского класса, с роскошным салоном, приятной внешностью и девяностосильным мотором. Сидения были в три ряда, а, убрав сидения-страпонтены, пассажирская часть становится вообще чудом. К тому же пассажирские двери открываются по ходу движения, что особенно удобно (неудивительно, что больная Ольга предпочитала «ЗИМ» обкомовской «Волге»). И да, «ЗИМ» был и в продаже для частных лиц, но покупала его элита: уж больно дорого стоил. Почти втрое дороже «Победы», тоже хорошей машины. Вишневый цвет кузова говорит о том, что это был экспортный вариант автомобиля.

И, наконец, деньги. Помимо наличности, дедушка оставил внуку двенадцать сберкнижек, срочных вкладов. Каждая сберкнижка — на двенадцать тысяч. Много? для рядового гражданина очень много, но творческая элита зарабатывала и больше. В пересчете на месяц это давало доход триста шестьдесят рублей чистыми (налогами и вычетами вклады не облагались). При этом сам капитал не тратился.

Триста шестьдесят рублей в месяц чистыми в семидесятых — это три зарплаты рядового врача, инженера, учителя. Или четыре — начинающего (а начинающим они были много лет). Токари и слесари, конечно, зарабатывали больше врачей, и сто пятьдесят, и двести, наилучшие передовики и четыреста (грязными), а в Заполярье ещё больше, но Чернозёмск не Заполярье. То есть о деньгах Чижик мог не беспокоиться совершенно, по крайней мере, теоретически.

Ещё в сундуках были всякие антикварные вещи, драгоценности, горшочек николаевских десяток и прочее — на случай краха денежной системы государства или даже самого государства. Дедушка видел далеко, на много лет вперёд!

О других аспектах повседневной жизни Миши Чижика расскажу как-нибудь в другой раз.

— Готово, Чижик! Хочешь кусочек?

— Уж подожду, потерплю, помучаюсь!

Новый Год мы собрались встретить группой. Пора знакомиться неформально. На квартире у Сени Юрьева. Свой дом я не предлагал: во-первых, не близко, во-вторых, не хотел. А Сеня Юрьев живет в том же здании, что жила прежде наша семья, а теперь только папенька с Анной. В том же, только в другом подъезде. Большая квартира, четыре комнаты, отец Юрьева, профессор кафедры акушерства и гинекологии, ещё вчера уехал с молодой женой (аспиранткой, это бывает) встречать Новый Год в другой компании, а другая компания — в другом городе. В Москве. И нас никто не стеснит.

Скинулись на стол по пятерке, я тоже отдал пятерку. Но Ольга решила, что нужно ещё что-нибудь. Ведь и остальные, поди, не с пустыми руками придут: кто-то салатик принесет, кто-то коробочку шпрот, а кто-то и водку. Мы с Ольгой решили сложиться и купить гуся. И яблок. Такая вот комбинация. И я вчера на рынке купил птицу и фрукты. По случаю праздника цена, конечно, взлетела к небесам, что твой гусь, но деньги были.

А Надежда взялась этого гуся приготовить. Но у меня. Потому что у меня на кухне стоит газовая плита «Merloni», мечта хозяйки.

В итоге готовили все четверо: я, Надежда, Ольга и Вера Борисовна. Я мыл и резал яблоки. Остальные делали остальное. Я отошел в сторону и смотрел: хочешь помочь мастеру — не мешай! К яблокам Надежда добавила чернослив и специи, которые привезла с собой (девушки приехали электричкой), а мне велела принести коньяк — нужно для готовки. Нет, ром не подойдёт. Только коньяк!

Коньяк нашелся в дедушкиных запасах.

Гусь, хорошо завернутый в фольгу, походил на большую ёлочную игрушку. Мы уложили его в термоящик, вместе с обжигающе горячими грелками — чтобы не остыл. И стали переодеваться в праздничное. Ну, как переодеваться — девушки просто сняли кухонные халаты и фартуки, что им дала Вера Борисовна: готовка гуся дело непростое.

Ольга нарядилась пантерой, она брюнетка. А Надежда лисой, у неё волосы не то, чтобы совсем рыжие, но близко. Каштановые.

Почти маскарад. Для веселья.

Тут я с сюрпризом и влез. В доме оставался папенькин грим, про который он, верно, давно забыл. Сюда папенька больше не ездит. То ли жена молодая не пускает, то ли обиделся. У него этого грима и в театре преизрядно.

С помощью грима, навыки-то есть, я и разукрасил девушек. Ольгу под пантеру, Надежду под лису. Носик, усики, глазки, пятнышки. Ушки тоже подгримировал. Очень даже ничего получилось, девы были в восторге.

Быстренько надел фрак, повязал бабочку, вставил в глаз монокль. Денди!

Отнёс ящик с гусем в гараж, положил в багажник, укутав для верности брезентом. Ящик минералки и пакет конфет, всяких «Красных Шапочек» и «Мишек На Севере» был уложен ещё с вечера, это уже чисто моя инициатива. Сладкоежка я. А спиртного не покупал. Без меня купят, а не хватит, так по мне, лучше недопить, чем перепить. Шесть бутылок «Донского игристого» не в счёт. Это из дедушкиных запасов. У него этого «Донского» дюжина ящиков в подвале. Теперь у меня.

Тут и девы подоспели.

Ехали мы не быстро: к восьми успевали, да и зимняя дорога не место для лихачества. Машин мало. Навстречу, пока не въехали в город, попались четыре за весь путь. Праздник же. Новый Год. Дома сидят, или где-то ещё, салаты крошат, водку остужают.

— Вы к кому? — просил консьерж.

— К Юрьеву, — ответили хором. И пошли на третий этаж. Девушкам что, вспорхнули, а мне гуся нести.

Пришли предпоследними. Последним пришёл Суслик и принес два торта «Сказка». Молодец!

Нас собралось двенадцать человек. Трое из группы решили встречать в семье. Шишикин, так и вообще улетел в Тбилиси. Нану-Нону-Нину поражать. Студент-медик в Тбилиси — перспективный жених.

Выходит, что на восемь девчонок — четверо ребят. Я, Суслик, Юрьев и Женя Конопатьев, человек обыкновенный. Это он так представляется, я, мол, человек обыкновенный, на многое не претендую, но что моё, то моё.

Девушки обступили Олю с Надей, расспрашивая, кто их так разукрасил. Чижик, кто ж ещё, отвечали они. А нас можешь? Могу, отвечал я. Кошечка, белочка, лошадка. Могу даже корову изобразить. Зачем корову? Так наступающий год по восточному календарю — год Коровы. Не, корову не нужно. Кошечку изобразишь? Изображу, вот только за гримом схожу, я его в машине оставил. Тик иди скорее.

И я, прихватив Суслика и Конопатьева («Там еще кое-что поднять нужно»), спустились вниз. Конопатьеву, как человеку простому, но сильному, я доверил ящик «боржоми» (двадцать кг, не шутка), Виталию, как приверженцу закона и порядка — игристое (десять кг), а сам задержался. Догоню. Посидел в машине, привел мысли в надлежащий вид, взял чемоданчик с гримом (три кг), авоську с конфетами (ещё три кг) и пошёл вслед.

Следующие полчаса я творил. Полноценный грим требует времени, и не мало, но я действовал по очень упрощенной методе. Как хирург на передовой. Он, хирург, не может оперировать одного раненого три часа, у него этих раненых взвод. Вот и мастерится, мечтая, чтобы у него было четыре руки, а лучше шесть, как у индийского бога. Все девушки захотели быть кошечками, одна Гурьева попросила корову. Над коровой я и постарался: увеличил глаза, пририсовал огромные ресницы, губы — получилось мило. Кошечки тоже вышли симпатичными, сиамская, архангельская и персидская. Зайцева с Семенихиной от грима отказались, сохраняя индивидуальность.

Комната наполнилась зверюшками, но было видно, что Ольга среди них пантера. Не только по лику и наряду. Пантеру с кошечкой не спутаешь. А Надя — чистая лиса, подбирающаяся к колобку. Вот только кто у нас колобок?

Включили «Комету», Сеня взял с полки бобину, а их было с полста, и сказал со скрытой гордостью:

— «Wild Life», послушаем?

— Отчего бы и не послушать? — согласились все. — Для разогрева.

Признаться, я к этому альбому равнодушен, по мне уж лучше «RAM», но хозяин — барин.

Леди хлопотали и накрывали на стол, джентльмены курили сигары? нет! пили портвейн? опять нет! Ждали назначенной минуты и глотали слюни? да!!!

И, конечно, говорили. О том, о сём. О хоккее. О предстоящей сессии. О пиве. О письме Митренкова и реакции на него.

— Он уже ко мне подходил вчера, Саулин, — рассказал Суслик. Просил, нет, скорее требовал, чтобы я не выносил сор из избы. Намекал на неприятности, которые могут приключиться.

— С кем? — спросил Сеня.

— Со мной, с кем ещё.

— Ну и тип!

— Тип не очень умный. Угроза — это почти признание, притом не чистосердечное, снисхождения не будет.

— И что ты собираешься делать?

— А причем здесь я? Машина запущена. В институте вскроют имеющиеся недостатки, вскроют, искоренят и разработают план на будущее. Придёт комиссия, из ЦеКа ли, из нашего обкома ли, а виновный уже найден и примерно наказан. Судя по тому, как мельтешит Саулин, он и назначен виновным, поскольку был комиссаром курса и отвечал за договора. Он ведь опытный стройотрядовец. Может, ещё и Землицина пристегнут.

Пленка кончилась, магнитофон замолчал, замолчали и мы.

— К столу! — позвали нас девушки. — Пора провожать Старый Год!

И в самом деле, пора. Одиннадцать часов. Для связи с миром включили телевизор, цветной, «Рубин». Новый Год, как водится, шагал по стране. Владивостокцы, хабаровчане, омичи многие другие его уже встретили, и теперь, взволнованные и воодушевлённые, делились планами и задумками на семьдесят третий год. Падал снег, вокруг главных ёлок Ижевска, Читы и Новосибирска по ночным площадям гулял праздничный люд, а счастливцы давали интервью, чуть запинаясь от волнения: как же, их видит вся страна!

Только вот пар изо рта у них не шёл.

Но я наблюдательностью похваляться не стал. А положил себе студенческий Оливье.

Спиртное до полуночи решили не трогать. Показать характер. Мы ж не пить собрались, а веселиться. Его, спиртного, помимо полудюжины «Донского», имелось: две бутылки «Столичной», бутылка коньяка, и вина сухого «Алиготе» ещё шесть бутылок. В плепорцию, если поделить на всех и учесть, что мы начали с закуски. С плотной закуски.

Гусь проводы старого года не пережил, съели тёпленьким, остались от гусика лишь косточки, и то немного. Пантера и Лиса принимали поздравления, делились кулинарными тайнами, а обо мне забыли. А я ведь яблоки резал!

Я, как и все, пил только боржом, но на душе было легко и весело, как после чарки рома. Или ром чарками не пьют? Тогда полустакан!

Терпение вознаграждается, и вот уже Леонид Ильич с экрана произнес короткую, но прочувствованную речь. Сделано много, предстоит сделать ещё больше, с праздником, дорогие товарищи, за победу мира и коммунизма во всём мире!

— Ура! — закричали мы. Не очень громко, всё же полночь, но кто в такую полночь спит?

Пока били куранты, джентльмены откупоривали шампанское. То есть «Донское игристое», которое, по мнению Сени, было даже лучше шампанского. Уж наверное, иначе с чего бы это дедушка запасал его ящиками.

В двенадцать ударов уложились все. Аккуратно, по врачебному, откупорили. Без гусарского лихачества, без пробок в потолок и пены на платье.

Разлили, каждый — двум дамам, а уж потом себе. Из вежливости, хотя, по этикету, положено начинать с себя, дабы показать, что вино не отравлено.

И я налил себе, хотя до этого намеревался обходить одной лишь минералкой. Дедушка наставлял, что ординарное вино пить нельзя никогда, а марочное — если другого нет.

Значит ли это, что «Донское» выше марочного?

— Первый тост — за прекрасных дам! Мужчины пьют стоя! — опередил всех простой человек Женя.

Выпили стоя. И я тоже. Ничего страшного, встречать мы собирались до рассвета, а рассвет первого января поздний. Весь хмель выветрится. Распадется. Элиминируется.

Вино мне понравилось. Красное, шипучее. Почти как боржом. Захотелось ещё. Но воля пресекла. Счастье в мере, сказала. Спорить не стал.

Пошел разговор о жизни уже общий. Кто во что горазд. Вот будем врачами, это так здорово! Че Гевара был врачом. И Сальвадор Альенде ведёт Чили к социализму.

— Папа Док тоже обещал социализм, — сказал Суслик.

— Кто это — папа док? — спросил Женя.

— Чёрный маг и диктатор Гаити. Тонтон-макуты, вуду, всякие зомби… Он Кеннеди заколдовал на смерть, между прочим.

— Смотрите, смотрите, — сказала Ольга, спасая нас от политики.

А что смотреть, «Голубой Огонек»? Именно! На экране ведущая подсела к столику, а за столиком маменька и Марцинкевич! Немного поговорили о нелёгкой, но интересной жизни солистки Большого Театра, о культуре вообще, а потом объявили, что Мария Соколова-Бельская исполнит куплеты Эсмеральды из готовящейся к постановке на сцене Большого Театра оперы «Малая Земля», музыка Михаила Чижика, слова Ольги Стельбовой.

И маменька спела.

Я и сам пел свою оперу в одно лицо, но тут-то ясно, кто прима, а кто погулять вышел.

Куплеты, скорее, опереточные, а не оперные. Легкие, весёлые, задорные. Эсмеральда — кафешантанная певичка-румынка, а на самом деле советская разведчица-молдаванка. В кафешантанах, понятно, и песни кафешантанные, раскованные и рискованные. Как раз для новогодней программы.

Маменька допела, зрители поаплодировали (я в курсе, как снимают «Огоньки»), и ведущая завела задушевный разговор со сталеваром Синицыным.

— Вот это да! — сказала Корова, то бишь Гурьева. Умница. Кошечек много, а Корова одна. И выглядит симпатично. — Сама Соколова-Бельская поёт вашу песню.

— Поёт, — согласился я. — Это маменька умеет.

— Кто, Соколова-Бельская — твоя мама? Нет, мне говорили, но я не знала, верить, или нет.

— Маменька, маменька, — подтвердил я.

— Ему верить можно, — для верности добавила Пантера.

— А почему ты её зовешь маменькой?

— Так уж повелось. Дедушка мой родился в прошлом веке, семнадцатый встретил почти сорокалетним. Отец дедушки, то есть мой прадедушка, начинал учителем гимназии, дорос до директора, потому воспитывался дедушка в классической интеллигентной семье. Бабушка из семьи киевских врачей, где тоже порядки не пролетарские. Вот и воспитали папеньку. С маменькиной семьей тоже не просто.

— Ну, а ты-то с какого бока? Ты ж сейчас, а не до революции.

— Артисты любят играть — на сцене, на бегах, в карты, порой и с детьми. Мои играли в интеллигенцию девятнадцатого века, отсюда и папенька с маменькой. В школе меня крепко дразнили за такое обращения, я даже дрался до первой, второй и прочей крови, но потом все привыкли. Ну, а уж я-то как привык…

— Маменька — это стильно, — согласилась Гурьева. — Второй тост за родителей! За наших родителей!

Выпили и за родителей, только я теперь пил воду. А то ведь опьянел, размяк, разоткровенничался. Разболтался. И с одного бокала всего. Оно, конечно, не страшно, а всё ж нехорошо. Игристое — вино опасное.

— Почему пьёшь воду? — спросила Персидская Кошечка.

— Крыс боюсь, — честно ответил я.

— Да мы этих крыс цап — и нету!

— Очень надеюсь.

Но продолжал пить боржом.

— А теперь танцы! Кошечки хотят танцы!

Вино, похоже, действует не только на меня.

Сеня пошел к магнитофону, и тут стало темно и тихо: вырубился свет.

В целом квартале, не меньше: уличные фонари тоже погасли.

Кто-то из кошечек взвизгнул. Или не из кошечек: не видно ведь.

— Спокойствие, спокойствие, сейчас всё наладится, — сказал Юрьев, куда-то вышел и вернулся уже с горящей свечой. Потом зажег еще две. Ну да, иногда такое бывает. Раз три подсвечника под рукой.

— Проздравить электрика забыли, он и мстит! — сказал простой Конопатьев. — Как у Райкина.

— И очень может быть, — ответил Сеня.

— Наверное, нужно позвонить в электросеть? — предложила Корова.

— Весь дом звонит. Тут у нас есть генералы, депутаты и другие официальные лица, знают, кому звонить.

— Ну, а раз так, не перейти ли нам к водочке? — предложил простой Конопатьев. — Наступила темнота, не ходи за ворота, кто на улицу попал — заблудился и пропал. А мы выпьем водочки, поплывем на лодочке, там где вечное светло, апельсины и тепло!

Дамы, впрочем, остались верными «Донскому». А я и вовсе боржому.

— Сто лет назад сидели вот так же при свете лучины в какой-нибудь деревенской избе, сидели, песни пели, на балалайке играли, и ничего, обходились без электричества, — мечтательно протянула Гурьева.

— Положим, сто лет назад и в городе собирались студенты, только не при лучине, а при свечах, и тоже обходились без электричества. Песни пели под гитару, а в домах побогаче фортепьяно стояло, — Суслик, как всегда, зрил в корень. — Попоют, попоют про народную долю, а потом идут лягушек резать. Кто играет на пианино, признавайся, Семен?

Пианино, «Petrof», скромно стояло в углу. Я его заметил сразу, как только вошёл, да и трудно не заметить. Заметил, и смутное предчувствие охватило меня.

— Батя. Иногда.

— А сам чего ж?

— Слуха нет, музыкального. Меня три года мучили в музыкалке, пока не поняли — бесполезно.

— А дамы? Как наши дамы? Играют?

— Я могу, — сказала Персидская Кошечка. — Одним пальцем. Чижика-Пыжика.

— Зачем одним пальцем, когда у нас есть настоящий Чижик! — донесла на меня Надя. — Чижик, девушки скучают, девушки хотят танцевать!

Предчувствие меня не обмануло.

— Только не оперу, — сделал заявку простой Конопатьев. — Шизгару можешь?

— Чижик всё может! — уверенно сказала Надя.

— И даже более того, — подтвердила Ольга.

Пришлось отложить салатик, встать и перейти к «Петрову».

Открыл крышку. Пробежался по клавишам. Состояние приличное, значит, кто-то не забывает о настройщике. А раз не забывает, то и сам играет, и играет хорошо. Да чего гадать, сам Сеня и играет. Достаточно на руки посмотреть. Но то ли стесняется, то ли умный: хочет пить, есть и танцевать, а играют пусть другие. Ладно, я не стесняюсь. И танцевать не очень-то и хочу. То есть танцевать я бы не прочь, танго, вальс или пасадобль, но ни тряска, ни топаталка, два общенародных танца, меня не увлекают. Да и тесно здесь.

Я начал одним пальцем: чижик-пыжик, где ты был? Поиграл минуту, и, видя вытянутые лица, решил более не дразнить, и устроил танцевальный марафон. Играл румбу и ча-ча-ча, камаринскую и яблочко, твист и танго, вальс и блюз, и, конечно, между ними вставлял свою версию «Венеры», то есть «шисгары» в русской транскрипции. Можно медленно потоптаться, можно быстро потрястись, а можно просто выпить рюмку водки. Но и в камаринской, и в танго, и в фокстроте, и уж, конечно, в Шисгаре даже не самое искушенное ухо могло услышать пение чижика.

Такая вот импровизация, которая закончилась на двадцать шестой минуте.

Аплодисменты. То есть похлопали. Оценили и отблагодарили.

И тут вспыхнул свет.

— Великая сила искусства! — сказала Персидская Кошечка. — Чижик побеждает тьму!

— Наш Чижик устал, нашему Чижику нужен отдых, — запрыгали вокруг меня Лиса и Пантера, обмахивая пот с моего чела кружевными платочками.

— Садись, Чижик, садись за стол! Тебе — самое лучшее, — сказал Суслик, пододвигая ко мне кусок торта с розочкой.

— И водки! — потребовал Женя. — Нужно выпить водки!

Судя по пустой бутылке, водка тоже не простаивала. Но я отказался:

— Водка с тортом — это перебор. Хватит и чая.

— А я не с тортом, я с салом. Из села прислали. Знаете ли вы украинское сало? О, вы не знаете украинского сала, если не торопитесь отрезать добрый шматок!

Лиса налила чашку чая и церемонно подала мне.

— Пей, Чижик, пей, тебе чай полезен.

Включили телевизор. «Огонек» кончился, шел концерт зарубежной эстрады. Восточноевропейской. Польша, Болгария, Чехословакия. Братья-славяне.

— И тебе это нравится, Чижик? — простой Конопатьев открыл вторую бутылку водки.

— Нравится.

— Так ведь мура, серость и отсталость.

— Я так не думаю, — а Карел Готт из телевизора меня поддержал. За ним Киркоров.

— Тебе что, битлы не нравятся?

— Мне много чего нравится, Женя, — и я встал из-за стола. — Я на минутку. Помыть руки.

Вышло минуты две, даже две с половиной. Возвращаясь (квартира-то немаленькая), услышал звуки паники. «Он задыхается!» «По спине, по спине бейте!», «Да сделайте же хоть что-нибудь!»

Я поспешил.

Конопатьев стоял у стола, держась за горло, а в спину ему стучали и хлопали все по очереди. Такое было впечатление. Нет, стучала одна Гурьева.

— Погоди, — я отстранил её, встал позади Жени, обхватил — кулак левой руки «под ложечку», большим пальцем к животу, правую руку поверх левой. — Не бойся, недолго осталось, — сказал на ухо Жени, вышло двусмысленно, но резко нажал обеими руками — в живот и вверх. Под диафрагму. Ещё и ещё.

Плюх! Изо рта выскочил шматочек сала. Так и знал.

Кондратьев задышал.

— Сядь. Рот открой. Открой рот, я говорю, — и пальцами залез ему в пасть. Вдруг что осталось? Нет, ничего.

— Посиди спокойно, всё кончилось, — и я ушел мыть руки заново. Мыло у Юрьева хорошее, вода тёплая, отчего ж не помыть.

Способ освобождения дыхательных путей от инородных тел описал Генри Иуда Геймлих, американец с российскими корнями (и активный сторонник сотрудничества врачей СССР и США). Публикация датирована 1974 годом, а уже в 1975 прием Геймлиха стал стандартной методикой врачей неотложной помощи.

Почему Чижик применил его в семьдесят третьем? Может, послезнание. А может, бабушка научила октябренка. Этот прием был известен с глубокой древности и, говорят, встречается чуть ли не в Торе. Заслуга же Геймлиха в том, что он этот метод описал и широко пропагандировал, сделав достоянием всего человечества.

Я настоятельно советую найти на Ютубе инструктивный ролик с приемом Геймлиха, посмотреть, а, главное, потренироваться хоть четверть часика на друзьях и знакомых, и так несколько раз, чтобы применять его на автомате, в любом состоянии. Приём этот из серии «должен уметь каждый», потому что никакая «скорая» за минуту к вам не доедет. Вряд ли. Бог даст, не понадобится, но Praemonitus, praemunitus, то бишь предупреждён — вооружён!

И да, режьте сало мелко! Оно и на дольше хватит.

Я ехал в тепле и уюте, слегка откинув кресло, а за бортом нашего «Икаруса» раскинулась матушка Русь во всей своей белизне.

Я протер платком окно, чтобы лучше видеть. Оттепель, плюс четыре, но прежнего снега, куда только достает взору, во множестве. Редкие села промелькивали нечувствительно, унылые неказистые домики, колодцы с журавлями, одинокие жители, бредущие в сельпо, и снова шли покрытые снегами поля, среди которых порой стояли брошенные кормоуборщики, видом своим напоминая утконосых динозавров, застигнутых непогодой, и, поражённые тем, застывших до весны, или навеки. Вот вдали показалась церковь, давно забытая, развалины высятся посреди поля, словно никогда и не было вокруг ни сельца, ни даже городка, а так и построили её посреди голого места во славу русского оружия…

Чувствовал я себя сродни Чичикову, который сто с лишним лет волею Гоголя странствовал по Руси с единственной целью стать человеком: заиметь, наконец, поместье душ в двести, а лучше в триста, жениться на милой барышне с приданым, и завести с полдюжины маленьких чичков себе на радость, Отечеству на благо.

А какова цель у меня? Уж точно не поместье. Нет, я бы и не прочь стать владельцем деревеньки, и даже крупного села (волшебство номер один), но только чтобы у меня был дельный, неутомимый и честный управляющий (волшебство номер два), поскольку я ни сельского хозяйства не знаю, ни понуждать людей не умею, а, главное, и не хочу понуждать. А два волшебства сразу — не жирно ли?

А что хочет человек обыкновенный, паренёк восемнадцати лет от роду, что он считает достойной целью, без которой и жизнь не мила? Мотоцикл, переносной магнитофон «Романтик», настоящие джинсы, отдельную комнату и, конечно, девушек.

Тогда я в порядке. И даже более того. Вместо мотоцикла — роскошная машина, вместо переносного магнитофона — рояль «Блютнер», магнитофон, впрочем, тоже есть. О комнате и говорить нечего, целый дом. Девушки? Надежда с Ольгой их от меня гонят, громогласно заявляя «наш Чижик, наш» — давая остальным понять, чтобы не зарились. Мне с Лисой и Пантерой весело во всех отношениях, чего ж ещё желать?

Вот только джинсов нет. Видно, судьба заботится, чтобы у меня оставалось в жизни неисполненное желание. Чтобы было зачем жить.

Мы въехали в город значимый: и дома в пять этажей, а порой и выше, и улицы пристойного вида, и афиша кинотеатра с новым фильмом заявляли, что это не какой-нибудь заурядный райцентр, а Ефремов, с населением за полста тысяч, и населением во всех отношениях приличным: люди работящие, трезвого поведения и почитают начальство.

Подъехали к автовокзалу.

— Стоим тридцать минут! — объявил водитель.

Все вышли — размяться и вообще.

Чичиков бы пошел в трактир, заказал бы того, другого, третьего и четвертого, да пару рюмок водки, но Павел Иванович был господином независимым: у него имелась тройка лошадей, имелась бричка, имелись кучер Селифан и малый на все услуги Петрушка. А я еду на общественном автобусе. Зато весь путь от Чернозёмска до Тулы займет семь часов, а Чичикову ехать верную неделю, если не заворачивать ко всяким плюшкиным, ноздрёвым и коробочкам. Ну, и в автобусе всяко покойнее, чем зимой в бричке: тепло, в лицо не летят ни колючий снег, ни лошадиные вони, от которых шарфы и платки спасают скверно.

Да и трактира для проезжающих не слишком богатых, но и не сказать, чтобы бедных, поблизости нет. В здании скучный буфет, никаких поросят с хреном, в ларьках и на лотках всякая снедь, выглядевшая, впрочем, аппетитно: крендели, ватрушки, пирожки, рулеты, запеканки, кулебяки, шанежки, творожники, коржи, котлеты в тесте, чебуреки и много ещё чего, названия которому я и не знал.

Но я не решился испытывать желудок. Купил только в газетном киоске свежую «Комсомолку», да обошел три раза автовокзал, и теперь с полным правом могу при случае сказать, что гулял по Ефремову, хороший город, добрый, гостеприимный.

От Ефремова автобус побежал резвее, чуя конюшню, где и покой, и тепло, и зададут корму сытного и вкусного.

В газете ничего не нашёл. Ни о рухнувшем самолете, ни о выживших. Утром, перед поездкой, слушал «Спидолу», передавали, что под Пермью упал самолет. Пассажирский. Они, буржуи, выходит, более осведомлены, чем советские журналисты? Или вот так нагло, по заданию ЦРУ, выдумывают клеветы, очерняя советскую действительность? Чтобы не летали самолётами Аэрофлота? А какими летали?

Сегодня утром Надежда и Ольга как раз самолетом Аэрофлота улетели в Минеральные Воды. Им, как состоящим в профсоюзе, выделили путёвки в санаторий. В Ессентуки. Наде нужно долечить остатки осеннего воспаления легких, Ольга надеется, что знаменитая тамбуканская грязь окончательно избавит от последствий осеннего же перелома голени. Вот что значит профсоюз! На это и взносов не жалко.

А я ехал в Тулу, на зональный шахматный турнир, отбор к первенству России по шахматам. Победитель проходит сразу в финал, призеры — в полуфинал. Мне бы, конечно, хотелось сразу, но соперники в Туле посерьезнее будут, нежели в первенстве нашей чернозёмской области. Почти все участники мастера спорта. Лишь я кандидат в мастера. Тем лучше для меня.

Остановились на минуту в Тёплом, тоже райцентре, но куда меньше Ефремова. И автовокзала-то никакого, а так… недоразумение без печки. Но дайте срок — и здесь будет автостанция, достойная замечательных жителей Тёплого. А что жители Тёплого достойны самого лучшего, никаких сомнений.

И откуда я это знаю? Выдумываю со скуки, как и Чичиков, верно, выдумывал Манилова, Собакевича и губернаторскую дочку…

В Тулу мы приехали точно по расписанию. В пятнадцать двадцать пять. Смеркалось, загорались уличные фонари, после автобуса стало холодно и неуютно. Я поспешил к стайке такси, что паслась у выхода.

— В обком, — сказал я, подавая водителю чемодан. Тот с каменным лицом уложил его в багажник. До обкома ехать всего ничего, ни плана, ни интереса, но если пассажир козыряет обкомом, значит, право имеет, перечить себе дороже.

Мне, собственно, нужно было не в сам обком, а в спорткомитет, что приютили в том же здании.

Зашёл. Зарегистрировался, как участник турнира. Получил направление в гостиницу и талоны на питание. Вернулся к ожидавшему таксисту и поехали в Центральную — так называлась гостиница.

— Ждите, — обнадёжил я таксиста, и налегке, без чемодана, пошёл в вестибюль.

Здесь вам не «Россия», здесь климат иной, и броня отыскалась сразу, но увы, это был четырехместный номер.

— Мне бы одноместный, и получше, — попросил я.

— Есть полулюкс, но ведь это дорого, — ответила регистраторша.

— Ничего, Мария Ивановна, покой дороже, — никакой щерлокхолмщины, ФИО указаны на табличке.

Она занялась оформлением вселения.

— Редкая у вас фамилия — Чижик. На «Огоньке» пели песню Михаила Чижика, он вам не родственник?

— Родственник, — но вдаваться в подробности не стал.

Сходил за чемоданом, отпустил таксиста, умеренно вознаградив за стойкость и мужество.

Поднялся в номер. Нет, не «Россия», но много ли нужно восемнадцатилетнему комсомольцу? Развесил и разложил в шкафу одежду, потом вспомнил о еде. В столовую? Поздно. В ресторан? Лень. Взял на вахте кипяток, и отужинал по-походному. Из домашних припасов, которыми снабдила меня Вера Борисовна. Бутерброд с копчёной колбаской, другой с пошехонским сыром, и кофе, индийский, растворимый, две ложечки на стакан. Вера Борисовна сделала так: взяла баночку с завинчивающейся крышкой, и наполнила его смесью: треть кофе, треть сухого молока, и треть сахару. Вышло хорошо, да и вообще много ли студенту, существу неприхотливому, нужно?

Теперь прогулка. Пусть время тёмное, но улица Советская — не какой-нибудь Бродвей. Тут не зарежут, не похитят, не пристрелят.

И я пошел гулять, как предписала мне профессор кафедры физического воспитания Петрова, «с целью максимальной стимуляции мозговой деятельности».

Гулял ровно тридцать минут. Некуда здесь особенно гулять. Тула — город непраздный, жители — труженики, им не до гулянок по вечерам. Да и холодно, это в Чернозёмске оттепель, а здесь все минус десять, и ветер северный, умеренный до сильного, как и обещало радио в номере.

В книжный я не успел, а в гастрономе купил-таки плавленый сырок «Дружба», плитку шоколада «Гвардейский» и две бутылки минералки. Насчет «Гвардейского» мне Бочарова посоветовала: снимает утомление, улучшает внимание.

Вернулся в номер. Отжался от пола двадцать раз, но в два захода. Хотел было принять душ, но в дверь постучали.

Кто-кто-кто в теремочке живёт? А кого это на ночь глядя несёт?

Открываю. Человек лет тридцати, в очках, в слегка потертом костюме, шахматная доска под мышкой, и часы в руке. Шахматные часы.

— Добрый вечер! Простите, вы мастер из Чернозёмска Михаил Чижик?

— Прощаю, но я не мастер, а только кандидат.

— Но играете в турнире?

— Да.

— Я тоже, Гена Сидорчук, из Липецка, мы соседи. Могу я войти?

— Входите, — пропустил я соседа. — Чем обязан?

— Да так, познакомиться, пообщаться, если вы не возражаете.

— Давайте общаться, — согласился я, предложил стул, и сам сел тоже.

— Давай на ты, мы же почти земляки.

— Почти не считается, — я не спешу переходить на ты с незнакомцами. Да и со знакомцами не спешу. Одноклассники, однокурсники — это другое.

Если Гена Сидорчук смутился, то виду не показал.

— Раньше я вас на турнирах не встречал.

— А раньше я и не выезжал на турниры.

— А сейчас?

— Победил в первенстве области, вот и удостоился.

— А Коваленко? За Чернозёмск обычно Коваленко играет.

— Коваленко пропускает, — я не стал уточнять, что наш мастер Коваленко отстал от меня на три очка.

— Не желаете в блиц побаловаться? На интерес?

— И какой интерес?

— По рублику, если хотите, — и, не видя реакции, добавил, — или по полтинничку.

— Только пешки зря трудить. Весь вечер стучишь, а дела на трояк.

— А что бы предложили вы?

— По пятерке. И четвертной под доску.

Сидорчук из Липецка посмотрел на меня с опаской — уж не псих ли я?

— Нет, это, честно скажу, не мой уровень.

— Тогда не смею задерживать.

Расстались мы, впрочем, чинно, с уверениями в полном почтении.

Ну-ну.

Идти в душ я решил погодить. Вместо этого вышел в фойе. Посмотреть телевизор. В моем полулюксе телевизора не было. В другой раз возьму полный люкс. Если они будут — и другой раз, и полный люкс.

Телевизор, большой «Горизонт», работал вполголоса, и смотрела его семейная пара из Узбекистана, или какой-нибудь другой азиатской республики, здесь я не силён. Как раз началось «Время», я устроился в мягкое кресло и стал внимать.

Всё хорошо, люди дают стране уголь, сталь, бетон и рекорды. Никаких катастроф. Врут буржуины!

Успокоенный, я собрался вслед за узбеками уйти спать, успел выключить телевизор, как тут с нижнего этажа поднялась троица: уже знакомый Сидорчук и двое постарше.

— Это вы, молодой человек, играете блиц по пятерке? — сказал один из старших.

— Не играю. Но готов сыграть.

— Двадцать пять рублей на матч?

— Двадцать пять.

— Играем?

— Играем, — согласился я.

Сидорчук пододвинул второе кресло, поставил доску, расставил фигуры, перевел стрелки на часах. Видно, был за младшего не только по возрасту.

Часы я проверил, всё правильно. Достал из кармана пиджака заготовленный четвертной и положил под край доски. Посмотрел на соперника.

— Джентльмены верят на слово, — сказал соперник.

— Я не джентльмен. Я Чижик. Михаил Чижик.

— А я Чепукайтис. Генрих Чепукайтис, — представился соперник.

Потом усмехнулся, вытащил десятку, пятерку дал Сидорчук, а добавил десятку третий. Вскладчину играют. Делят риски. Правильно, так и нужно.

Генрих протянул руку, я её пожал (знаком, не знаком, но все шахматисты — семья), и мы начали игру.

Чепукайтис играл корректно, никаких грязных приемов типа опрокинуть фигуры. Тем лучше.

Через час я стал богаче на двадцать пять рублей.

— Что ж, молодой человек, вы меня удивили. Даже поразили. Надеюсь, не откажете в реванше?

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас у нас денег не станет. На днях.

— Будут деньги — заносите, — согласился я и пошёл, наконец, принимать душ.

Вода оказалась горячей, напор — хорошим, полотенца — большими и чистыми, и я улегся спать совершенно довольным. И даже стал планировать, чего и когда буду добиваться в жизни. Помимо джинсов, конечно.

Обычное бдение, с без четверти трёх до четверти четвёртого, настроения не испортило. Ну, встал, ну, лёг, ну, опять уснул.

В шесть утра из соседнего номера раздалась бодрая песня «Тула веками оружье ковала». Мне понравилось, но я не проснулся. Проснулся же только в девять, бодрый и готовый к подвигам. К десятиминутной зарядке.

Завтрак в кафе порадовал: вкусно, сытно, и расплатился талонами, выданными в спорткомитете. Потом погулял уже по дневной Туле, дошел до места проведения турнира — Дом Культуры железнодорожников. Открытие и жеребьевка в три пятнадцать, а собственно тур начнется в четыре, чтобы идущие с работы туляки и тулячки могли посмотреть игру в решающей поре. Если захотят, конечно.

Времени масса. В киоске взял свежую «Комсомолку», местный «Молодой коммунар» (в Чернозёмске молодежная газета того же названия) и толстый журнал «Дружба Народов» от сентября прошлого года. Дружба дружбой, но как насчёт табачку, то бишь литературы? На обратном пути заглянул и в книжный, но ничего интересного не нашёл и купил школьное издание «Мертвых душ»: раз уж стал мне мерещиться Чичиков, недурно бы и вспомнить подробности.

Вернулся в номер около часу, подремал немножко (в гостинице в это время тишина, горничные кончили уборку, а постояльцы все в делах, доказывая тем, что Тула — город занятой, праздности не любит), встал, надел выпускной костюм, повязал галстук и пошёл в Дом Культуры. Оно и моцион, и времяпрепровождение. Обедать перед игрой вредно, хватит и шоколадки, что захватил с собой, шоколадки и бутылки «Смирновской», но не водки, а минералки. Я бы предпочёл боржом, но человек предпочитает, а гастроном располагает только «Смирновской».

Открытие прошло живо, речи правильные и короткие, жеребьевка тоже времени не заняла, да и мне, кандидату в мастера спорта, привередничать не по чину.

Первую партию выпало играть с почти земляком. Я посмотрел на Сидорчука, улыбнулся плотоядно, пожал руку и сделал ход.

С новым способом мышления я уже обвыкся, и нашел ему объяснение из курса физиологии. Теорию-то я и прежде знал: развивать фигуры, контролировать центр, занимать открытые линии, прорываться на седьмую горизонталь, менять плохие фигуры на хорошие, и прочая, и прочая. Но сейчас наступило истинное понимание шахмат, и участок мозга, отвечающий за шахматные расчеты, начал работать отчасти автономно, не отвлекаясь на другое, и тем достигает лучшей продуктивности. Опытный автомобилист не раздумывает, на какую педаль ему нажать и на сколько градусов повернуть руль, а делает это на автомате. Думает не как ехать, а куда. И зачем. Вот и я достиг следующей ступени шахматного развития и стал играть лучше. Насколько лучше — не знаю. Мой самозаявленный тренер, Антон Кудряшов, применив какую-то американскую систему подсчета, утверждает, что я играю минимум в силу крепкого международного мастера. Впрочем, добавляет он, пока сыграно мало партий на высоком уровне, вот наберется хотя бы сотня встреч с мастерами, тогда и поглядим.

Сидорчук был лишь третьим из сотни. Играл осторожно, играл пассивно, видно, вчерашний мой матч с Чепукайтисом его напугал, и к двадцатому ходу моя позиция была явно лучше, а к тридцатому он сдался.

Вот теперь можно бы и пообедать, но и шоколад, и адреналин отогнали голод.

Что делать одинокому комсомольцу восемнадцати лет в хорошем, но чужом городе?

Я пошел в цирк. И не пожалел. Смеялся, веселился, волновался за канатоходцев, восхищался воздушными гимнастами, в общем, чувствовал себя на свои восемнадцать. И перекусил в буфете. Удачный оказался день.

Прогулка, отжимание, душ, сон.

Перед пробуждением явился мне Чичиков. Он сидел в моем полулюксе, во фраке цвета брусники с искрой, в клетчатых панталонах, ловко задвинув левую ногу за правую, сидел и смотрел на меня испытующе и печально.

— Трудно жить, Михаил — ничего, если я буду звать вас просто Михаилом, мой возраст и мой чин извиняют меня, — трудно жить без цели. Сам-то я знаю, что завершу свой путь в геенне огненной, и хоть страшна эта участь, но много страшнее другая — думать, что вместе со мной в адское пламя попадут и дети мои, и внуки, и жена, и друзья, если, конечно, я обзаведусь ими. Вся моя цель и заключается в том, чтобы избавить их от страшной кончины. Как избавить? Не знаю, но ведь дан же человеку на что-нибудь ум! Даже бабочка способна переменить историю, если не позволит себя растоптать. А мёртвые души, что мёртвые души… Мертвые души не цель, а средство, Михаил.

Сказав это, Павел Иванович начал таять. Не как Васин, иначе. Сверху вниз. Сначала исчезла голова, потом грудь, живот, ляжки, всё остальное, и только левый сапожок задержался на секунду-другую.

Шахматный чемпионат России, точнее РСФСР, был не самым значимым соревновании. К нему не допускались не только шахматисты союзных республик, но и москвичи, и ленинградцы. Это снижало уровень состязания, но давало шанс провинциалам. Обыкновенные любители порой даже и не знали чемпиона России, писали о чемпионате только в специальных спортивных изданиях, центральные же «Правда», «Известия» и другие вниманием не удостаивали. Тем менее замечали отборочные соревнования, те же зональные.

Игра в блиц, пять минут на всю партию каждому, на ставку — обычное времяпрепровождение шахматистов во время турниров (ещё — преферанс).

Но встреча Миши Чижика с Генрихом Чепукайтисом целиком на совести автора. Генрих Чепукайтис — легенда блица. Играл он по принципу «Удивил — победил!» и часто делал ходы вопреки шахматной логике. Будь у соперников больше времени, такие ходы привели бы к поражению, но в условиях блица Чепукайтис побивал и знаменитых гроссмейстеров. Но он был жителем Ленинграда, и потому принимать участие в чемпионате России никак не мог.

Новогодний «Огонек» смотрела вся страна. Выбора не было, в большинстве областей транслировали две телепрограммы, а порой и только одну. Альтернативой «Огоньку» был концерт симфонического оркестра с классическим репертуаром, так что соотношение было девяносто девять к одному в пользу «Огонька». Через две недели передачу повторяли. Не удивительно, что Чижика запомнили. Фамилия тоже тому способствовала.

Советские авиакатастрофы практически не освещались в советских СМИ, и потому складывалось мнение, что «Аэрофлот» летает практически безаварийно. На самом деле крушения самолетов случались нередко, в описываемом тысяча девятьсот семьдесят третьем году было пятнадцать катастроф с числом погибших от десяти и выше, всего же в том году в результате авиапроисшествий в гражданской авиации Советского Союза погибли восемьсот девяносто два человека. Возможно, и больше. Но умолчание великая сила, и многие до сих пор убеждены, что прежде и летчики, и самолеты были куда надежнее нынешних.

Накануне эпизода в результате авиакатастрофы самолета Ан-24 погибли 39 человек, и потому неудивительно, что Чижик волнуется за улетевших в Минводы.

— Подходишь сзади, наклоняешь человека немного вперед, кладёшь кулак на живот под мечевидный отросток первым пальцем внутрь, поверх — вторую руку, и делаешь сильный толчок в живот и вверх, под диафрагму — раз, два, пять, сколько понадобится для освобождения дыхательных путей, — я рассказывал, а Ольга показывала. На Надежде.

Шло занятие по физвозу, и хотя меня от него освободили по случаю шахматных успехов, нужно-де готовится к финалу первенства России, но нас попросили показать приём, что я применил в новогоднюю ночь, когда Жене сало впрок не пошло, а пошло в трахею. Наша группа тот приём выучила быстро: сначала Ольга с Надеждой, потом и остальные. Но другие группы как-то остались равнодушны. Цепной реакции взаимообучения не возникло. Но слухи о казусе разошлись, слухи любят расходиться, и профессор Петрова попросила показать прием для физкультурников. Тех, кто ходит на секции — лыжники, городошники, бегуны…

А Ольга с Надеждой и рады покрасоваться в кимоно. Они не просто занялись физкультурой, как собирались, им удалось прикрепиться к спецгруппе школы милиции. Спецгруппе — не в смысле какой-то особой сверхподготовки, наоборот, в ней подтягивают тех, кто в силовой подготовке отстает. Всякого туда не берут, со стороны, то есть, но Ольгу взяли. Как не взять. А она потащила с собою Надю. Для занятий им выдали спортивные кимоно, потому что в милицейской школе учат дзюдо. Не спортивному дзюдо, а уличному. Без правил. Может, это и не дзюдо вовсе. Но занимаются в кимоно из очень прочной материи. Чтобы не рвалось. А девушки по каким-то выкройкам пошили уже на себя, из лучшей ткани, с нарядными вставочками и рюшечками. И в нарядных кимоно ходят на институтские занятия.

Они показывали приём снова и снова, а кафедральный ассистент фотографировал процесс. Для науки. Оказывается, наука пока не знает об этом приеме. Или забыла в суете. Лидия Валерьевна дотошно расспрашивала, где я ему научился. Отвечал, что показала бабушка, когда я стал октябренком. Подарок сделала. А бабушка откуда знала? Теперь не спросишь, бабушка умерла в шестьдесят восьмом. А кем она была, бабушка? Хирургом, полковником медицинской службы, с тысяча девятьсот пятьдесят второго года в отставке. А её отец был врачом, профессором в Киеве, ещё до революции. А в революцию погиб. На том расспросы кончились, и хорошо, что кончились, а то мне начало надоедать.

— Я хочу попробовать, — физкультурник, со второго, что ли, курса, вышел на середину зала.

— Ну, пробуй, пробуй.

— На тебе, — сказал он Ольге. Подошел сзади, Наклонил, обхватил рукой, но, видно, сделал что-то не так, потому что через секунду лежал на полу, а Ольга, наступив ему на промежность, сказала внятно:

— Одно движение, и ты никогда не станешь отцом.

— Игнатьев, что ты себе позволяешь! Немедленно извинись! — закричала Петрова.

Но Ольга извинений ждать не стала, повернулась и вышла из зала.

Ну, и мы вышли тож, я и Надежда.

Третьей парой был английский. Для меня и девушек — пустая трата времени. Преподавательница, дама почтенного возраста, знала язык не лучше нас. Скорее, хуже. Мы-то в школе индийцами общались часто, из тех, кто в университете учился, для них английский как родной, изредка с природными англичанами, и дома «Би-Би-Си» с «Голосом Америки» слушали для пользы дела, вот как рыбий жир пьют — противно, а нужно. И всяких Голсуорси с Хемингуэями читали, а что было за плечами у преподавательницы, кто знает.

Но порядок есть порядок.

Хотя жалко тратить время впустую. И я стал прикидывать, сколько времени впустую ушло за прошлый семестр. Получилось — две трети. Тут и колхоз, и лекции, на которых слово в слово читали учебник проверено!), и такие предметы, как английский язык. Но что делать, не все закончили школу с английским специальным, не всем хватило учебников, да и профессорам нужно как-то набирать лекционные часы.

По окончании занятия преподавательница попросила задержаться нашу троицу. Троицу из первой школы.

Задержались, трудно, что ли.

— Сейчас набирается новая спецгруппа, — сказала преподавательница. — Вы с вашей базой можете претендовать на место в ней.

— Что за спецгруппа? — спросила Надежда.

— Готовят специалистов для работы за рубежом.

— За каким рубежом? — задал вопрос я.

— Ближний Восток, Африка.

— И что, вот так после института в Африку?

— После института в кадровый резерв. А там как получится. Обычно получается, если стремиться.

— Мы подумаем, — сказал я.

— Подумаем, — согласились девочки.

— Только не долго думайте. Такие предложения два раза не делаются.

И мы пошли на выход.

— Я пас, — сказал я. — Не хочу я в Африку. Не сейчас.

— Почему? — спросила Ольга.

— Климат не подходит. Жарко, малярия, муха цеце. Крокодилы, змеи. И не уговаривайте. Вот в Англии лет пять поработать я бы не прочь. Так ведь не зовут.

— Я Чижика понимаю, — поддержала меня Надя. — У брата на работе доктор три года в Африке работал. В самой Центральной Африке. «Жигули» он привёз, но привез и гепатит.

— Ну, гепатит можно и здесь заработать, — возразила Ольга.

— «Жигули» тоже, если пахать как там, семь дней в неделю по двенадцать часов, и есть одни бататы. Но не в «Жигулях» дело. Доктор рассказывал, что рядом с нашим был французский госпиталь. Так вот для негра француз — господин, большой мбвана, белый человек. Первый сорт. Потом сам негр, он служит французу, потому второй сорт. А потом русский, он служит негру, потому третий сорт. С русского давай-давай требуют. А французу за ту же работу в пояс кланяются. Обидно.

— На обиженных воду возят.

— Ну, и французу платят вдесятеро против нашего. Если не больше.

— Кто платит?

— Французский госпиталь. Потому французы еду покупают европейскую, в особых магазинах. А на базаре африканскую только ради экзотики. А наши, как припасы с родины кончатся, а на три года не напасешься, начинают есть всякую местную дрянь, что подешевле. Дрянь, дрянь, и не спорьте, — хотя никто и не спорил. — Деньги на «Жигули» копят. И не воскресений, не праздников, ничего — приехали больные из дальней деревни, у французов выходной, негры требуют врачей, идите работать!

— Так мы работать не боимся! — сказала Ольга. — Для того и во врачи идём — людям служить.

— Служить бы рада, прислуживать тошно, — ответила Надя.

А я помалкивал. Задело Надю. Она-то знает о наших с Ольгой заработках. Мы не хвастаем, но комсомольские взносы-то платим. И если вместо сорока копеек Ольга отдала пятнадцать рублей, посчитать, как скоро она сможет накопить на «Жигули», нетрудно.

Но, думаю, Надя поймёт и простит. Она умная.

Девушки уехали на трамвае. У них очередная тренировка на «Динамо». В кимоно.

А я пошёл в библиотеку. По пути догнал Сеню Юрьева с Женей — простым человеком. Они нарочно шли медленно, меня поджидали.

— Тут эта… Хмырь приходил. Игнатьев, что ли. Как бы извиняться, мол, он только пошутить хотел, — начал Женя.

— И что?

— Я ему сказал, что извинения не принимаются. Он и ушел.

— Ну да, когда ты его пинком проводил, — наябедничал Сеня.

— Я тоже пошутил, — отмахнулся Женя.

— Угу. Да так, что тот мордой в сугроб.

— Шутка это была, шутка.

— Шутка, — сказал и я.

Женя человек простой. Сильный. Пудовой гирей как мячиком играет. А главное — считает, будто я ему жизнь спас. Вот и старается отблагодарить. С каникул банку икры привез, трехлитровую, и осетровый балык. Он родом из Астрахани, Женя, у него мама главбух на рыбокомбинате. А сегодня решил за Ольгу заступиться. Ну, раз уж я такой робкий.

Я-то робкий, а вот Ольга — ни разу. Она, конечно, девчонка простая, и может месяцами не напоминать, что отец у неё первый секретарь обкома. Не напоминать, покуда об этом помнят другие. А так… Хорошо, если хмырь отделается сегодняшними броском да пинком. А то ведь глядишь, завтра за пьянку отчислят. А не пьет — за неуспеваемость. Это случается. Отчислят — и на весенний призыв, отдавать долги родине. Видно, хмырю это объяснили, вот и суетится.

В библиотеке я не задержался. В художественном отделе взял «Швейка», да и пошел. А у студенческого отдела встретил Яшу Шифферса со стопкой учебников. Библиотекарша отлучилась, и он ждал.

— Сдаёшь книги?

— Сдаю.

— С чего бы вдруг?

— Ухожу, вот и сдаю.

— Куда уходишь?

— Не куда, а откуда. Отсюда. Из института. Поучился, и хватит.

Я не удивился. Поговаривали, что сессию барон сдавал из упрямства. Доказать себе, что может.

Смог. А это было непросто: ходить на занятия после ночного дежурства, да не просто дежурства, а на «скорой», нелегко. Особенно если дежуришь дважды в неделю.

— Твердо решил?

— Тверже победита, — и, словно убеждая себя (ну не меня же), продолжил:

— Четвертый месяц на «скорой», теперь уже вижу точно — странно всё это.

— Что странно?

— Вот езжу я с доктором Николаем. Тридцать лет доктору, и опыт есть, и умение. Тоже подрабатывает, днём-то он в больнице работает, в шестой. А за смену я, шофер, зарабатываю больше, чем он. Не скажу, что намного, но больше. Ну, и смысл мне учиться шесть лет, чтобы зарабатывать меньше, чем сейчас? Понимаешь?

— Понимаю. А поступал зачем?

— По глупости. Кино насмотрелся, книжек начитался. И мать слушал. Матери очень хотелось, чтобы я доктором стал. Белый халат, шляпа и очки, здрасьте-пожалте. После армии чувство, будто любое дело по плечу, я и поступил. Сгоряча. Взял Казбек, и не знаю, что с ним делать.

— Курить, что ж ещё.

— Курить вредно для здоровья. Я за эти месяцы умотался сильно. В армии куда легче было, хоть и не легко. И потом все эти «Светя другим, сгораю сам…» Не для того меня мать родила, чтобы я сгорал на чужую потребу. Если каждый час вбивают про высокий долг, призвание, жертвенность — ясно, что хотят обмануть. А платить не хотят.

— Значит, будешь сгорать на скорой?

— Вот уж нет. Я на производство ухожу, на станкостроительный. Шофером, конечно. Там приятель армейский работает. Сразу сто семьдесят, через год двести. Вот врач когда сто семьдесят будет зарабатывать? Никогда. Ну, на ставку никогда. Потом, меня же из нашей общаги выселят, а на станкостроительном сразу место дают, и комната не на четверых, а на двоих, а через год и на одного. И на очередь на квартиру через год ставят. А врача… Нет, правильно Васин говорил, нечего лезть в прослойку.

Положим, Васин говорил совсем другое, но я поправлять не стал. Что уж тут поправлять.

Подошла библиотекарша, мы наскоро распрощались, и я ушел. Вместе со Швейком.

Уже в Туле воображение стало жить отчасти отдельно от меня. То Чичикова собеседником представит, то киргизского революционера Кучака из повестушки, прочитанной в «Дружбе народов», а то и политического обозревателя из телевизора, Юрия Жукова. Не сказать, чтобы они мне особенно надоедали, являлись редко, но я посчитал, что бравый солдат Швейк разбавит серьёз. Попробую.

Куда больше меня беспокоили тени — так я решил называть смутные фигуры, что попадались мне на улице, в магазинах, в поликлинике, куда пришлось обратиться неделю назад по пустячному поводу, но больше всего их было в институте. Напоминали они людей в густом тумане, настолько густом, что и не поймешь, человек то, или столбик у ворот. Но пугали. Не сильно, но чувствовалось: добра от них ждать не приходится. Порождение моего разума, что же ещё. Проекция страхов и сомнения. Ну, так я решил считать. Хотя какие у меня страхи? Что делать с тенями, не знал. Но знал, чего делать нельзя: никому о них не говорить. Лечение психических заболеваний, со слов старшекурсников, уже изучавших предмет, до сих пор сводится к лишению свободы, загрузкой аминазином до полного оглушения и лечению пыткой, или, если угодно, пыткой лечением: электрошок, инсулин до комы и прочие процедуры, отчего-то считающиеся целебными. Ни первого, ни второго, ни третьего я не желал, и потому терпел и помалкивал. У кого-то мушки перед глазами плавают, у меня тени. Дело житейское, терапии не подлежит.

Вокруг барона привиделась мне тень, схожая с Васиным. Фантазия, моя нездоровая фантазия, не более, успокаивал я себя. Это моя тревога за барона. Но к чему мне тревожиться? Решил уйти Яша из института, и решил. Бывает. В селе мать, сёстры младшие, и безденежье, как тут шесть лет учиться. Совесть заест.

Может, тень и есть совесть? То есть её проекция в моём растревоженном сознании?

Но что можно сделать, чего я не делаю? Поддержать деньгами? Назначить барону ежемесячное вспомоществование, рублей в сто, в сто пятьдесят? До конца учёбы? А потом? Ведь в чём-то Яша прав, да и не в чём-то: большинство, поступая в институт, не думает о реалиях, представляя свое будущее бело-розовым зефиром. Всенародная любовь, всенародное поклонение, уважение. И полное отсутствие нужды в деньгах. Откуда-нибудь, да возьмутся. Больные принесут. Мешками. Из любви.

Ага. Бабушка этой любви в пятьдесят втором хлебнула полной мерой. Помню, слушал я по радио футбол, наши с немцами играли в Англии. В шестьдесят шестом. Видишь, Мишенька, сказала бабушка (хотя я не видел, а слышал), футболист за игру три раза ударит по воротам, бог даст, забьет один гол — и уже герой. А от врача ждут, что он будет бить по этим воротам сорок раз в день, и забивать стопроцентно. Каждый удар в цель. Промахнешься — и ты уже вредитель.

Наши в тот раз проиграли немцам. Как и в другие разы. А я разговор забыл. И только сейчас вспомнил. Барон и в самом деле станет хорошо зарабатывать, сумеет поддержать мать и сестер, и будет всю жизнь себя уважать. Счастье для всех и даром бывает только в свинарнике: кормление по утвержденному рациону, забота и уход, прививки и лечение. Вот только финал печальный, но хрюши не думают о финале. Для барона быть человеком самостоятельным дороже и белого халата, и высокопарных слов о самовозгорании на благо другим.

Об этом я думал в электричке. Февраль случился снежным, дорожники сгребали снег на обочины, парковаться было трудно, и я решил поездить просто, как все, а «ЗИМ» пусть отдохнёт. Даже купил студенческий проездной на электричку. Выходило дешевле трамвая. Заботится государство о студентах, что есть, то есть. Правда, неуюта в электричке хватает. Холодно и грязновато. Мне бы хотелось купе, как в кино про Англию, чтобы разносили горячий чай, и чтобы три копейки. А так не бывает.

Дорога коротенькая, я промерз не до костей, а немножко, сверху. Быстрая ходьба согрела, и вот я уже дома. В тепле, чистоте и уюте. Вера Борисовна накрывает на стол. Что может быть лучше?

И тут зазвонил телефон.

— Чижик, ты дома? — звонила Бочарова.

— Дома, — о том, что иначе я бы не поднял трубку, говорить не стал. Надя расстроена, ей не до острот.

— Я к тебе сейчас приеду.

— Приезжай. Ты где?

— На «Динамо».

— Бери такси и приезжай.

— У меня…

— Приедешь, я с таксистом разочтусь.

— Тогда я еду.

— Нежданные гости, — сказал я Вере Борисовне.

Та спокойно достала из буфета вторую тарелку.

— Будешь ждать, Мишенька?

— Буду.

Я не волновался. То есть не очень. Голос у Нади был не такой, чтобы очень волноваться.

Включил телевизор. Да, я обзавелся телевизором. «Горизонт», черно белый, но большой, надёжный, с отдельной звуковой колонкой. Все-таки двадцатый век, семьдесят третий год, играть в Чехова мне ни к чему, да и ни разу я не Чехов. Хотя фамилии немножко схожие — по пяти букв, и начинаются на «Ч». И, если сравнивать, в свои годы оба учимся на врача. Только Чехов — талантище и добрый человек. А я пою немудреную чижиную песенку, «где ты был…». Посмотрел новости. Выключил.

И подсел к роялю. Вспоминать, где какие клавиши. В Туле-то рояля не было, вот руки и разленились, за три недели-то.

— Приехали, Мишенька, — сказала Вера Борисовна.

Я вышел, расплатился с таксистом и повел Надю в дом. Та порывалась что-то сказать, но я направил ее в ванную — умыться с дороги, а потом в столовую.

— Сначала пообедаем, а потом и поговорим. На пустой желудок что за разговоры.

Мы обедали неспешно. Темп задавала Вера Борисовна — наливала борщ, накладывала жаркое, разливала чай.

— Хорошо ты живешь, Чижик, — сказала Надя. Обед, как я и рассчитывал, подействовал умиротворяющее.

— Обычная жизнь российского интеллигента, — ответил я. — Бабушка рассказывала, что у её отца, то есть моего прадедушки, киевского врача, были горничная, кухарка, кучер и садовник на все руки. Четверо. А ведь это было до революции, когда царское правительство врачей всячески унижало и эксплуатировало.

— Не смеши, Чижик, не получится.

— Не буду. Тогда рассказывай, что стряслось.

Как я и предполагал, поцапалась с родителями. Ей стали выговаривать, что живет она, Надя, неправильно. Не с теми дружбу водит.

— Это мы-то не те? — удивился я. — Или есть ещё кто-то, о ком я не знаю?

— Мне кажется, что ты знаешь всё, и даже больше, — сказала Надя.

— Знаю, — согласился я. — Готов провести сеанс белой магии. Задача на две затяжки, — я взял со стола дедушкину трубку, но только для вида. У меня и табака-то не водится.

— Итак, — сказал я, приняв позу Шерлока Холмса, — ты дома сказала, что едешь в Москву. В Большой Театр. На премьеру оперы, которую написали мы с Ольгой.

— Угадал, — сказала Надя.

— Тут не угадки, а дедукция. Логика. А родители сказали, что не по себе мастишься. Что скромнее нужно быть. Что тебе и ехать-то не в чем — последнее пришло ко мне внезапно, в последний момент — и что носить одежду с чужого плеча недостойно советского студента. Так?

— Так, — Надя смотрела на меня даже и с испугом. — Ты будто за дверью стоял.

— Под столом прятался. Ясно же, что платье — это серьёзно, и что Оля предложила что-то из своего гардероба. А твоим родителям это не нравится. Они считают, что мы вообще богема и образ жизни, который ведём, это прямая дорожка в ад и аморалку.

— Ну, да. Почти теми же словами. Откуда ты только узнал?

— Говорю же — логика. И богатый жизненный опыт.

— Иногда мне кажется, что он у тебя и в самом деле есть, опыт. Только я ведь тебя с горшка знаю, Чижик.

— Тогда знаешь и то, что мне можно доверять.

— Потому и приехала к тебе. За советом.

— Прежде чем советовать, скажу, что родители твои сердятся не на тебя. Они сердятся на себя, только загоняют это в подсознание.

— На что им сердиться?

— На то, что не могут дать тебе тряпочек побольше, машину, и вообще. Погоди, погоди, знаю, что ты скажешь. Что не в тряпочках счастье. Оно и правда так, только человек-то нелогичен. Хомо сапиенс — это самолесть. Какое там сапиенс! Им обидно, что нет у тебя того, что есть у меня с Ольгой, они встают в гордую позу и хотят, чтобы в эту позу встала и ты. А только в позу вставать не нужно, Ольга правильно сказала — на обиженных воду возят.

— А что нужно?

— Работать нужно. Идти к цели. Уж поверь, Надя — и тряпочки у тебя будут, и авто, и квартира своя, и авторитет, и не к пенсии, а скоро. Не завтра, не послезавтра, но скоро. Сама всё заработаешь. Только не чурайся помощи. Ну, а платье — это такая ерунда! В любом общежитии девчонки делятся нарядами с подругами.

— Ты-то откуда знаешь о девчонках в общежитии?

— Знаю.

В дверь забарабанили.

— Вот и Ольга приехала. Тебе на помощь.

— Ты ей звонил?

— Нет. Просто Ольга логику тоже включила и вычислила, что ты — здесь, — и я пошел открывать дверь.

Борщ, правда, уже остыл, но у меня есть булка, масло, икра и осетровый балык.

— Ну да, было дело. Жал руку, слова говорил хорошие. А Ольгу нашу и вообще обнимал-целовал, — говорил я неспешно. Куда спешить, если рассказываешь по утвержденному плану и с минимумом отсебятины. — Рука у Леонида Ильича крепкая, а глаза — что рентген. Самую суть видят. Но добрые, чего уж там. Понимающие.

После двойной премьеры «Малой Земли», сначала в Большом Театре, а потом в нашем Оперном, мы с Ольгой стали известными, и не только в Черноземске. Опера и в самом деле понравилась. Мне так думается. Ожидали торжественно-протяжное славословие, а получилась живая. Ну, и политрук, в котором всякий без подсказки узнавал Леонида Ильича, был отважным воином, защитником и мстителем, а не просто вещающей головой, что, думаю, пришлось Брежневу по душе.

Брежнев после премьеры подошел к артистам. Вот так, запросто взял и подошел. С ним были двое, верно, положенная охрана, но держались тактично, мол, мы — мебель, не обращайте на нас внимания. Никакой опаски, что вдруг какой-нибудь Каракозов начнет стрелять из пистолета. Никто и не начал. Побыл он с нами минут пять, потом с сожалением покинул, дела мол. Это понятно, что дела. А мы пошли праздновать успех. И да, со мной Брежнев разговаривал недолго. Собственно, это и разговором не назовешь. Сказал — «Нужное дело сделали, молодцы» — вот и весь разговор. Но эта коротенькая фраза дорогого стоила. Нужное — это не просто оценка, это руководство к действию. Каждый театр понял, что — нужно. Нужно ставить.

«Огонек» опубликовал большой и доброжелательный материал о молодых дарованиях, обо мне и Ольге. Больше, конечно, об Ольге. Музыка что, музыку словами не передашь. А поэзию — легко. Печать для этого и предназначена, для поэзии. В идеале. Были в журнале и фотографии: мы со сцены Большого Театра раскланиваемся перед зрителями, мы вместе с артистами, и, главная — мы с Леонидом Ильичом. Он в центре, мы справа и слева, Ольгу он отечески приобнимает — о чём ещё мечтать? Чтобы меня обнимал?

И на нас посыпались предложения отовсюду. Таллин и Одесса, Свердловск и Саратов. Каждый музыкальный театр страны хотел поставить нашу оперу. Потому что «нужное дело». Авансы шли косяком и складывались в суммы почти пугающие. С непривычки.

Но следом пришла и расплата. Комитет комсомола подвиг нас на встречи со студентами. Рассказать о нашей творческой работе, о премьере, и о встрече с товарищем Брежневым Не только со студентами нашего института, а всех вузов города. Еще и школы собираются поручить. Или нас поручить школам. И техникумам. И профтехучилищам. Раз в неделю. Перед выходным днем. Они ж с пониманием, в комитете комсомола. Но это в школы и техникумы. Потом. А пока — два вуза в день. Ударная неделя. Пока не обойдем все вузы. Нужное дело тоже, не спорю.

Мы слушателей не мучили. То есть не очень. Я, если в зале было пианино, играл трехминутный отрывок из оперы, песенку кафешантанной певицы (не пел, нет, нет, нет!), Ольга читала свои стихи, потом отвечали на вопросы и — спасибо за внимание, спасибо вашему дому!

Но расходились не сразу. Вернее, не все. С тех пор, как Ольга вошла в редколлегию областного литературного журнала «Степь», неделю назад, к ней стали обращаться авторы стихов с просьбой прочитать, оценить, а то и опубликовать.

Ольге это нравилось.

Сегодня вместе со стихотворениями поэты подарили Ольге букетик гвоздик. В честь восьмого марта.

— А от тебя, Чижик, цветочка не дождешься, — сказала она, когда мы сели в «ЗИМ». Двенадцать пятнадцать, по графику.

— Я клумбу высажу, со всякими цветами, прямо перед домом. И назову её Ольгой, владей, — я и в самом деле собирался вернуть клумбу на то место, где она была при бабушке. Дедушка цветы забросил, говорит, грустно уж больно. А мне не грустно. То есть да, грустно, но всё равно, пусть напоминает о бабушке.

— А другую клумбу, конечно, Надеждой, — сказала Ольга.

— Хорошая идея, я подумаю.

И мы поехали, выдерживая расписание. В двенадцать сорок подхватили в институте Бочарову (нас-то с Ольгой по случаю выступления отпустили, с лекции по Истории партии) — и в аэропорт. Потребные вещи загодя были уложены в багажник.

Прибыли в тринадцать ровно, «Зим» я поставил в служебном гараже (договорился с хорошим человеком), и быстренько-быстренько на регистрацию, на рейс Черноземск — Одесса.

Успели. В тринадцать пятьдесят пошли на взлет.

«Ту-134» был наполнен едва наполовину. Погодите, придет лето, когда к морю двинется, подобно леммингам, работящий трудовой народ, билеты на самолет нужно будет за месяц покупать. И то…

Взревели моторы, взлетная полоса рванула назад, быстрее, еще быстрее, так быстро, как только возможно, и еще быстрее…

Люблю я взлёт. Вот бы и самому так. Без самолета. Короткая пробежка, прыжок, полёт. А то и без пробежки, с места и ввысь! И ведь кажется, что мог, мог! И летал!

Великое дело — авиация. Пять градусов по широте и восемь по долготе, без малого девятьсот километров по прямой одолеваются за полтора часа. Со взлётом и посадкою. И если в Черноземске весна лишь по календарю, то в Одессе разлита в воздухе. На наш чернозёмский взгляд.

Пятнадцать сорок пять. С полученным багажом (мой чемоданчик совсем маленький, у девушек, естественно, побольше) мы пошли на стоянку.

По случаю двойного подорожания свободных такси — что ласточек в конце августа на проводах. С ударением на последнем слоге. Или на первом. И так, и так можно: они, ласточки, готовятся к отлёту в Африку и собираются на организационную встречу.

— В гостиницу «Спартак», — сказал я.

— Хорошее место, — одобрил шофёр. — Историческое.

И мы поехали. Не так быстро, как на самолете, но быстро.

— Хорошо здесь у вас, — сказала Надежда. — Весна!

— Вы приезжайте в мае, вот тогда будет весна! — ответил таксист.

— Одесса всегда Одесса, — ответил я.

— Что да, то да. Любите Одессу?

— Кто ж её не любит?

В «Спартаке», гостинице со славной историей, узнав, что мы прилетели из Черноземска, сказали, что нам крупно повезло, и такой весны не помнят даже старожилы. Плюс восемнадцать!

Вселились в шестнадцать сорок. Девицы в двухместный, я в полулюкс. Освежившись и переодевшись, я стал ждать. В семнадцать тридцать зашли и девицы. Быстро управились.

И мы пошли в Оперу, своим ходом. Расстояние невелико, а пройтись по Дерибасовской — это пройтись по Дерибасовской. Ланжероновская тоже хороша.

В опере нас встретили радушно. Торжественно подписали положенные документы (вот что значит «нужное дело», спасибо, дорогой Леонид Ильич!). Отвели в малый буфет, угостили, предупреждая, что это так, разминочка, главное действо будет после спектакля. Сегодня давали «Турандот». Мы закусили (бутерброд с икрой, бутерброд с крабами и бокал брюта для дам и минералка для меня), потом до третьего звонка походили по самой опере, любуясь красотой, и красотой не дешевой. Смотрели представление из литерной ложи, как большие люди и важные гости. В антрактах опять фланировали среди разодетой публики. Мы, впрочем, тоже соответствовали, я во фраке, повязал бабочку, дамские наряды не описываю, не в силах.

Слушая арию Калафа, позавидовал и взгрустнул: вот если бы и я так мог! Но тут же одёрнул себя: люби не то, что хочется любить, а то, что можешь, то, чем обладаешь. Мне тоже немало перепало со стола ангелов, главное, не просвистеть, не зарыть в землю, не истощить дурной тяжелой работой.

После спектакля был ужин для избранных, и мы в эти избранные попали. Было весело, я даже выпил бокал вина («в честь женского праздника, Чижик!»), а потом очень весело. Одесские джентльмены любезничали с Ольгой и Надеждой, одесские леди уделяли благосклонное внимание мне, что может быть лучше.

А потом меня прошиб ледяной пот.

Моим девицам захотелось петь!

Нет, я не против пения, как такового. Перед своим братом-студентом они поют вполне сносно, а если я в коренниках, даже и хорошо. Но здесь! В одесской опере! Нет, в Одесской Опере!

Ведь потом не простят себе позора. И мне не простят. Но то потом, а сейчас, разгоряченные праздником, вином, вниманием и общей певческой атмосферой, они захотели показать, что тоже не лыком шиты.

Пришлось идти на амбразуру грудью. Гранат в запасе не имелось.

— Для прекрасных дам прошу позволения исполнить одну песню. Только одну — успокоил я.

— Просим, просим, — поаплодировали дамы. В опере коверному не место, но почему бы и не попробовать?

Я подсел к роялю (разумеется, в малом буфете был рояль, это обязательно), начал тренькать. А потомзапел. «I can’t live if living is without you».

Родительскую школу не скроешь. Меня стали слушать внимательно и всерьез. А пожилой одессит подошел к роялю, подсел и показал мне, мол, встань и пой. Был он мастером, даже гроссмейстером: играл не только прошлое, но и будущее песни. Может, конечно, и слышал её прежде, но не думаю.

Стоя петь куда как лучше. Голос мой если и не противный, то всё равно громкий. Шесть октав. И видят ангелы или демоны, я старался. Весна ли, настроение, сама Опера тому причиной, но я показал всё, что умел, и даже то, чего не умел никогда.

Мне подпевали, и кто подпевал — солистки Одесской Оперы! Слов они не знали, поначалу обходились «ля-ля-ля», но потом запомнили, что тут запоминать.

В общем, Черноземск я не посрамил.

И тут же засобирался. Этому меня тоже научили родители: уходить нужно тогда, когда уходить совсем не хочется. В памяти остается последнее, вот и я в памяти присутствующих останусь ярко-горящим метеором, а не упавшим на землю камешком. При прощании аккомпаниатор спросил, что за музыка, не моя ли? Увы, не моя, случайно услышал по радио. А слова? Слова чьи, тоже не знаю, но текст могу записать. А за русским — обращайтесь к Ольге, она в нашей команде поэт.

На роскошной «Испана-Сюизе» с аистом на капоте («нет, нет, никаких пешком, я настаиваю!» сказал директор оперы) нас вернули в отель как раз к полуночи. Ну, получасом позже. Немного прокатились по Одессе. Видели узенький серпик Луны, опускающийся в море, огни кораблей на рейде, дышали морским воздухом.

Девицы обратную дорогу молчали. Дуются, что я им не дал выступить?

В номерах — букеты цветов. И бутылка шампанского От Оперы. Одесса!

— Ты уж Чижик, прости нас, — сказала Ольга.

— Дуры мы, дуры, — подхватила Надежда. — Куда полезли — петь в Опере! Стекляшками перед бриллиантами хвастать хотели.

— Никакие мы не стекляшки, — возразил я.

— Не утешай, Чижик, дуры-то мы дуры, но не до такой степени.

— Не стекляшки, — повторил я. — В пении нам, конечно, с Оперой не тягаться. Но жизнь — не только пение. Мы в другом сильны.

— В чём? — спросила Надежда.

— А вот это самое интересное в жизни — найти, в чем ты силён.

— Ты, Чижик, и в пении… Хоть сейчас на эстраду.

— Да не хочу я на эстраду, — сказал я. Честно сказал. И мне поверили. Раскупорили шампанское, гулять, так гулять, и встретили наступивший праздник не в сожалениях, а в радостях.

Наутро голова не болела. Ничего не болело, кроме руки, искусанной крысами, да и та прошла, стоило мне сделать утреннюю зарядку. Отлежал я её во сне, отсюда и крысы. И да, шампанское тоже не для меня, пора бы понять.

На первую половину дня у нас тоже было дело, хоть и красный день календаря. Теперь главной была Бочарова, поскольку сегодня мы встречались с комсомольским активом Одесского медицинского института имени Пирогова.

Это была её идея: вызвать на социалистическое соревнование одесситов. В чем, собственно, заключалась суть этого соревнования, я не знал. Но догадывался. Есть города побратимы, есть университеты-побратимы, почему бы нам и не побрататься с одесским мединститутом? Институт за, горком комсомола тоже за, и партия сказала — можно! И вот Надежду, как инициатора, назначили ответственной и послали в Одессу за счет комсомола. Думаю, здесь и Ольга перед кем нужно словечко замолвила. Уверен.

Надежда поддерживала нас вчера, комсомол всегда придаёт силы. Мы были с ней сегодня. На актив пришло человек сто, это несмотря на праздник. Поговорили о комсомольских делах, затем мы с Ольгой рассказали о «нашем творчестве», отвечали на привычные вопросы, местные поэты передали Ольге свои творения для рассмотрения, а под конец огорошили вопросом, не мы ли этой ночью выступали в Одесской Опере.

Надо же! Вот и верь, что добрая слава лежит. Одесса ведь город большой, считай, миллионник (считай, не считай, а всё равно миллионник, говорят одесситы) — а здесь уже знают. Ну да, мама одного из присутствующих была вчера на ужине, вот и рассказала сыну. а он раззвонил остальным.

Мы признались, что трошки було. А не споем ли мы сейчас? Нет, сейчас не споем. Не в голосе мы с утра. Давайте мы, то есть студенты черноземского института, приедем к вам осенью с концертом? А потом и вы к нам? И напоёмся вволю, и вообще!

А давайте, согласились одесситы. Куда как лучше осенью с концертом ехать к морю, чем копать картошку. Ну, и одесситов мы тоже принять сумеем, хоть и море наше рукотворное.

И мы расстались в ожидании новых встреч. Молодец, Надежда, результат превзошла ожидания. И дома к ней никто не придерется, что ездила на чужой счет. На свой! И очень удачно!

Погуляли по городу. Прокатились на трамвае («что б вам так доехать, как вы купили билет!»), спустились к морю, поели в припортовой кафешке горячих кур с вертела (очень вкусно), и, немного отдохнув и собравшись с силами, одолели потемкинскую лестницу. Все считали ступени, и получили три результата — сто девяносто пять, сто девяносто восемь и сто девяносто четыре ступеньки. Погуляли по приморскому бульвару до воронцовского дворца, и еще, и еще, и ещё. Было сытно, солнечно и тепло, а чего больше желать комсомольцам? Мне больше всего понравились не лестницы, не дворцы, и даже не море, а сами одесситы. А одесситы были в ажитации. Одни уезжали, другие оставались. Уезжавшие надеялись на лучшее, остающиеся верили в лучшее, но и те, и другие излучали оптимизм. Кровь у них, что ли, чуть горячее, разум чуть быстрее, душа ли чуть добрее, но было мне здесь хорошо. Да и девушкам тож.

Вернулись в гостиницу, чуть отдохнули, и уже в шестнадцать часов двинулись к аэропорту. Жалко улетать, а нужно. Ничего, приедем осенью. На премьеру нашей оперы и с концертом нашего института. Тогда и в море купаться будем, сентябрь тут благодатный, и на Привоз сходим, и в иные славные места.

Опять полёт (это хорошо), опять приземление (а это и совсем хорошо), «ЗИМ» ждал нас в целости и сохранности, и вот мы ехали в Черноземск, совсем неторопливо не только по сравнению с самолетом, а и с обыкновенными автомобилями. Не хотелось завершать такую славную поездку.

— Да, отлично развеялись, — сказала Ольга.

— Да, Чижик, умеешь поздравить девушек с международным женским днем! — согласилась Ольга.

Я скромно помалкивал. Ну да, эту поездку я готовил загодя, но не я ж один, все мы готовили, всяк по-своему. Была лишь проблема выбора: Одесса, Ленинград, или, может быть, Таллин? Но на севере сейчас сумрачно и прохладно, на север можно поехать позже. В мае, а то и летом. Страна наша велика и обильна, оперных театров изрядно, медицинских институтов тоже немало.

Развез я девушек и отправился восвояси. В Сосновку.

Если честно, затеял эту поездку я вовсе не ради девушек. Для себя, любимого. Посмотреть, как оно будет.

Теней в Одессе я не видел, это хорошо.

А крысы шли за мной по пятам. Это плохо.

Но меня они пугают всё меньше.

Я вошел в дом, прочитал записку Веры Борисовны, что и где она приготовила для меня, уселся в кресло и стал размышлять.

Было над чем.

1. Авиатраспорт в советское время был развит чрезвычайно — по сравнению с сегодняшним днем. В семидесятые и начало восьмидесятых я летал из Воронежа во многие города страны — Таллин, Ригу, Вильнюс, Минск, Киев, Кишинев, Одессу, Симферополь, Минводы, Тбилиси, Ереван, Ленинград — это навскидку. Даже в Москву один раз летал (случайно, обычно куда удобнее было ехать поездом). Были и местные, внутриобластные рейсы. Увы, увы, увы. Сегодня авиаперелет для студента дело редкое и недешевое. Да и не только для студентов: авиарейсов куда меньше. В Тбилиси или Одессу уже не слетаешь. Прямо сегодня моя молодая коллега-сменщик едет в Петербург автобусом, чего мне сорок лет назад просто бы и в голову не пришло — долго и утомительно.

2. В 1973 году проезд на такси подорожал вдвое — и посадочные, и временные, и километраж. Несколько месяцев (в Москве поменьше, в провинции подольше) жители были в шоке и брали такси только в самых крайних случаях. Ну, не считая мажоров.

3. Оперный театр Одессы — это чудо. Увижу ли тебя снова? Как знать. Но всем настоятельно рекомендую. Если есть (будет) возможность.

4. Песню «Without You» Чижик слышал по радио в исполнении Гарри Нильсона (Harry Nilsson), но, воспитанный на классических традициях, спел её по-своему. Как оперную арию.

Я сидел на балкончике мезонина в простом деревянном креслице, сидел и дышал. Редко и размеренно.

Только что ушли люди из Союза Художников, унеся с собою тщательно упакованную дедушкину картину.

Перевозить картину — дело непростое, особенно когда картина большая. Вот как дедушкина «Отвага». Но меня эта участь миновала. Транспортировкой занялись знатоки, специалисты, профессионалы.

В Черноземское отделение Союза Художников СССР пришло приглашение принять участие в выставке «Шаги Победы». Посвященной, как следует из названия, победе в Великой Отечественной Войне. Устным условием было представление картин народного художника СССР Ивана Петровича Чижика. В обязательном порядке. А других — кого хотите. Числом до четырёх. Помимо дедушки.

И художники кинулись к наследнику. То есть ко мне. Так и так, братец, выручай, нужна картина Ивана Петровича, на военную тему. А я — извольте, братцы! Есть одна. Последняя работа дедушки, вершина творчества, венец. Только смотрите, не повредите полотно. Не сомневайся, отвечают, разве мы без понятия, доставим со всем бережением, родное дитё такой заботы не знает. Слова другие, но смысл тот же. И то: все знали, что выставка в ведении Марцинкевича, и все (из принимающих решение) знали, что Марцинкевич — муж Соколовой-Бельской, невестки народного художника Чижика. Так что да, будут вести с бережением. Надеюсь, что ситуация с семью няньками не случится.

Но на стене гостиной по-прежнему Леонид Ильич с автоматом наперевес высаживался на Малую Землю. На стене авторская копия, а лучший, казовый оригинал дедушка загодя упаковал на долгое хранение. Не таким уж долгим оно получилось.

Собственно, была идея выставить картину в Большом театре к премьере оперы, но я решил погодить. Сын сочинил оперу, бывает, мама ведущая солистка — тоже бывает, но если и дедушка с картиной — это перебор.

Ничего, выставка даже лучше. В театральном фойе к нашей опере она бы, картина, и к месту, а в остальные дни? Снимать — вешать — снимать? Смешно. А дедушка смешным быть не хотел.

Я готовился к финалу первенства России по шахматам. Должен был готовиться. Но не знал, как.

Зональные соревнования в Туле были выиграны с абсолютным, то есть стопроцентным результатом. Так громил на пути к шахматному трону своих конкурентов Фишер: Ларсена шесть-ноль, Тайманова шесть-ноль. Но и Ларсен, и Тайманов — очень сильные шахматисты, гроссмейстерская элита. Я же играл с провинциальными мастерами. Ларсен мог бы дать этим мастерам сеанс одновременной игры — и победить. Так на основании американской методы подсчитал мой тренер Антон. Потому никакого головокружения от успехов быть не должно.

А у меня его и не было — головокружения. И дышал на балконе я не поэтому. Я просто завел общую тетрадку, в которой вёл дневник подготовки к турниру по рекомендациям профессора Петровой Лидии Валерьевны, заведующей кафедры физического воспитания и лечебной физкультуры. Видно, надеется ввести на кафедре направление спортивной медицины. С дополнительными ставками и дополнительным финансированием. Науки для. А я один из подопытных. С перспективой стать сподвижником, если я правильно понял слова Лидии Валерьевны. Дневник вести — дело простое до невозможности. Расчерчены столбики, каждый столбик — назначение. Десять минут зарядки, двадцать отжиманий — это утром, перед душем. Полчаса ходьбы — когда придётся, по ситуации. Четвертый столбик появился на днях, как целевое добавление к финалу первенства России: вдыхание свежего воздуха в покое — десять минут. Нужно не просто дышать, а неспешно. Восемь вдохов в минуту. В конце упражнения ставишь крестик, что задание выполнено, и всё. А можно поставить крестики разом за неделю. Или даже за месяц. Ничего не выполняя. Никто ведь не контролирует.

Но я человек честный, сижу, дышу. Окисляюсь.

А другой подготовки не знаю. Читать шахматную литературу, разбирать дебюты? Ну да, почитываю «64», шахматную газету-еженедельник, на предмет партий элиты и не очень. Любопытно, но не более. Как чтение «Родной речи» за четвёртый класс.

Есть ещё такая вещь, как тренировочные сборы. Вместе с тренером, а то и с целой командой едешь на турбазу или малолюдную гостиничку куда-нибудь в горы, на дивное озеро, или к морю, и там разбираешь дебюты, изучаешь игру соперников, и тому подобное. Но и если бы я поехал, то с девушками, а не с Антоном. Зачем мне Антон на турбазе? Хотя и Антон не помешает — решать текущие вопросы. Да беда — у меня уровень не тот, тренировочные сборы не по сеньке. Во всяком случае, пока.

Зато профессор Петрова добилась для меня свободное посещение лекций, что немало. То есть считаю нужным — хожу и слушаю, как передиктовывают учебник химии или иной учебник, а не считаю, так и не хожу. И с семинарскими занятиями кое-какие поблажки. Зачеты можно сдавать досрочно или послесрочно. В зависимости от графика соревнований.

Возможностями своими я не злоупотребляю. Лекций не пропускаю, занятий тем более. Просто потому, что если не ходить на занятия, куда тогда ходить? Начнётся турнир, другое дело. Но турнир начнётся двадцатого мая, а сейчас играются полуфиналы, которые я, как победитель зоны, миновал, вышел прямо в финал. Чем и укрепил профессора Петрову на позициях спортивной медицины. Финал первенства России — это вам не первенство города, пусть даже такого, как Чернозёмск!

Десять положенных минут давно прошли, и я просто сидел на балконе и просто дышал, как обыкновенный человек, а не научно тренирующийся спортсмен.

К воротам подъехала «Волга». Открывать их и въезжать внутрь папенька не стал. Мол, на минутку заехал. Книги отдать.

Сегодня утром позвонила Анна, у них-де мои книги всё лежат и лежат, не хочу ли я их забрать. Хочу, сказал я, когда приезжать. А приезжать и не нужно, они сегодня собираются в Сосновку и захватят с собой книги.

Я спешно спустился вниз.

С папенькой и его молодой женой встречаться приходилось нередко, особенно во время репетиций оперы. Как не встречаться? Держался папенька подчеркнуто сердечно, но дистанцию сохранял, и как не сохранять, зачем дразнить гусей семейственностью. Анна же всегда обнимала, целовала в щеку и звала «нашим медвежонком». По-моему, переигрывала, и переигрывала сильно, но вот нарочно или нет, не знаю.

В калитку входила Анна со стопкой книг перед собой. Я перехватил книги, понес в дом, а папенька с Анной шли за мной. Операция «Троянская книга».

Прошли в гостиную. Сели. Посмотрели друг на друга. Я предложил «боржоми» — две бутылки и три стакана стояли тут же на столе. Желающих не оказалось.

— Миша, я тут… На минутку…

— Конечно, папенька, — понятливо ответил я. Дело житейское, что такого.

Едва папенька ушел, как Анна атаковала:

— Мы решили машину купить.

— Дело хорошее. Хотя на вид и на слух с «Волгой» полный порядок, нет?

— Порядок, порядок, но Владяне нужна своя машина. Неудобно с одной на двоих.

Я не сразу понял, что Владяня — это папенька, и почему ему нужна своя. А «Волга» чья?

— «Волгу» он подарил мне, — пояснила Анна.

— Это бывает, — сказал я.

— Так вот, мы решили купить машину, — повторила запев Анна. — И нам не хватает шести тысяч.

— А что за машина-то? — вяло поинтересовался я.

— «Жигули», тройка.

— Хорошая машина, говорят. Современная, и в управлении лёгкая.

И сколько же она стоит?

— Ты понимаешь, что запросто вторую машину не купишь. Приходится в обход, с большой переплатой.

— Непросто, — посочувствовал я.

— И ты должен мне эти шесть тысяч дать, — поставила точку Алла.

Я не торопился с ответом. Вдруг да папенька вернётся? Но он не возвращался, и я пустил в ход проверенную фразу:

— С чего бы это вдруг?

— Ты считаешь, что всё это справедливо? — Анна сделала округлый жест, показывая то ли на гостиную, то ли на весь дом, то ли на существующий миропорядок.

— Что именно? — уточнил я.

— То, что дом и остальное достались тебе, а не отцу.

— Справедливости на земле нет, справедливость вся там, — я тоже умею делать жесты. Показал вверх — то ли на мезонин, где была мастерская дедушки, то ли на небеса, а, может, имел в виду Кремль. — А здесь чистый субъективизм: что мне хорошо, то и справедливо. А что плохо — то несправедливо. Ну вот с чего бы я должен покупать тебе машину? Хорошо, не я, а дедушка? С чего?

— Не мне, а Владяне.

— Да хоть и Владяне. Пусть папенька подарил тебе «Волгу». Но какой же это будет подарок, если, подарив, он требует тут же возместить отданное?

— Он не требует. И не просит.

— Тогда о чём мы вообще говорим?

Паузу я заполнил так: открыл минералку, налил в стакан и стал пить маленькими глотками. Выпью глоток, отставлю стакан, посмотрю на свет, любуясь пузырьками, опять выпью глоток.

Язык сцены. Сия демонстрация показывала, что я свои личные нужды, в данном случае воду, ставлю выше общения с Анной.

Тут вернулся и папенька. Оценив ситуацию мгновенно, он зашел с другого бока. Показав на «Подвиг», он сказал:

— А я слышал, что эту картину на выставку повезут.

— Уже и повезли — выставочный вариант. А это домашний.

— И разрешение на продажу ты, конечно, дал?

— Конечно, — подтвердил я.

— Что с деньгами делать будешь?

— Я вот телевизор купил, — я показал на «Горизонт» — Экран огромный, хоккей хорошо смотреть, шайбу видно. И звук отличный, громкий.

— И что?

— На деньги, что выручу от продажи картины, куплю таких телевизоров, сколько получится, и раздам в госпитали для ветеранов. От дедушкиного имени. А то у однокурсника отец лечится в госпитале, так там «Рекорд — 64» с подсевшим кинескопом. Ничего ветераны разглядеть не могут. А это телевизор минский, надёжный, не ломается. Для госпиталя подойдет, думаю. Как тебе идея?

Ну, что тут можно ответить?

Уходя, Анна спросила:

— Тебе не страшно одному в таком большом доме? Ночью?

— Я к этому дому с детства привык. Не страшно. Но, может быть, заведу собаку.

И мы расстались. До следующего раза.

Ну да, Анна злится. На меня, а на самом деле на себя. Прогадала. Нужно было на себе меня женить, а не папеньку, думает. Папенька, конечно, муж завидный, что есть, то есть. Но я оказался ещё завиднее. И да, год назад я бы мог и того… ожениться. Глуп был. Сейчас, конечно, тоже глуп, но с другой стороны. С какой — не знаю. Собственная глупость вроде слепого пятна: сам её не видишь. Но жениться вот так запросто мне теперь Лиса с Пантерой не дадут.

Я взялся за привезенные книги. Десять томиков из «Библиотеки Приключений». Вообще-то их двадцать, но половину то ли забыли привезти, то ли привезли, но они остались в машине, то ли хотели выдать после получения шести тысяч. Или просто сами читают? И ведь нет самого вкусного, Азимова с Кларком, Конан-Дойля, Стругацких с Днепровым, Честертона… Или молодые друзья Анны взяли на почитать. Они, поди, есть у неё, молодые друзья, ходят в гости, а папенька что, папенька среди них и сам молодеет, Владяня…

Книги я расставил в книжном шкафу, там места свободного вдоволь. Дедушка с бабушкой читали немало, но обходились библиотеками, покупали редко. Смысла нет, говорили. Книга живёт в библиотеке, её читают десятки и сотни людей. Чем больше, тем лучше. А дома она как в тюрьме. Купил, прочитал, и в шкаф — это нехорошо. И после смерти бабушки почти все книги дедушка отдал в библиотеку. Будто птичку в святой день на волю выпустил. Оставил десятка три, дореволюционных, в переплетах из мастерской. С ятями, фитами и прочими пережитками самодержавной поры.

Теперь мой черёд наполнять книжный шкаф. Есть школьное издание «Мёртвых душ», есть один номер «Дружбы народов» с романтической повестью о киргизском большевике, сражающимся за трудовой народ то с царскими сатрапами, то с басмачами. И вот теперь десять томиков «Библиотеки приключений». Но читаю я мало. Всё кажется, будто читал прежде. Причуды памяти.

Есть у меня и шахматные книги, но те в другом шкафу, в шкафу литературы профессиональной. Бабушкины книги по медицине, дедушкины — самые разные, о составе красок, о полотне, о рамах, о грунтовке и других технических сторонах художнического ремесла, а также три десятка альбомов репродукций, где эти репродукции ещё и переложены рисовой папиросной бумагой. Шкаф тот дедушка запирал, чтобы я ту папиросную бумагу не вырвал на всякие поделки. Он даже специально для меня покупал папиросную бумагу, но мало ли что взбредёт малому в голову.

Пришла Вера Борисовна, я её специально попросил прийти сегодня попозже, мол, готовлюсь к турниру, и утром нужна полная концентрация. На самом деле просто хотел дать ей выспаться. И в храм сходить. Вера Борисовна не сказать, чтобы истово верующая, вот и в Великий Пост готовит мне скоромное, но сегодня ставила свечку за упокой мужа своего Феофана.

— Владлен Иванович приезжал? — спросила она.

— Приехал и уехал, — ответил я. Вере Борисовне, чувствую, очень хочется, чтобы мои отношения с папенькой вернулись к прежнему, но вряд ли. Не получится. И он не тот, и я не тот. Возможно позже. Годика через два, или через двадцать два. И да, шесть тысяч не та сумма, которая смутила бы папеньку. Шесть тысяч — это для затравки. Чтобы коготок мой увяз.

После обеда я немного поспал. Совсем немного, минут сорок. Компенсирую ночные побудки. Когда проснулся, Вера Борисовна уже уходила. Вечерело.

Я проводил её до калитки, по пути решая с ней, где разбивать клумбу, кого из садовников звать, где будет маленький огород с непременной соткой картошки, символом самодостаточности, картошки, которую и посадить, и убрать должен сам хозяин. Ну, и съесть тоже, хотя не возбраняется разделять трапезы с друзьями. Домашние — те само собой. Дедушка собирал с этой сотки ведер шестьдесят, а в хороший год и все восемьдесят. Голландскую картошку голландским способом.

Ну да. А я ему помогал. Известное дело. И да, посажу, не рассыплюсь. Нужно будет посадочный материал с селекционной станции заказать, чтобы привезли. А подготовят огород — вскопают, очистят от сорняка, добавят удобрение — добры молодцы по велению Веры Борисовны.

Приходится вникать.

Не успел подняться — соседи въехали. Весна же. Время переезжать в Сосновку. Соседи у меня Ольга и Надежда. Ну, Ольга-то понятно, а Надежда — тоже понятно. Родители немного поворчали, но отпустили с облегчением. Шесть человек на три комнаты тесновато будет, а пять все-таки полегче. И да, прав барон: трудно с жильем пролетариату умственного труда. Он, став водителем, получит квартиру много-много раньше Надежды. Ну, если Надежда не поедет в Кротовые Дворики, там с жильем полегче, но и жилье то с будочкой во дворе. И что делать молодой девушке в Кротовых Двориках?

Они выгрузили чемоданы из такси, и, завидя меня, замахали рукой, мол, чего смотришь, иди, помогай.

Но моя помощь не понадобилась. Из обкомовской дачи вышли Павел и Пелагея, обслуга. Ну и пригляд, как можно без пригляда, потому и отпускает Андрей Николаевич дочь на дачу. А что вместе с Надей, так даже лучше.

Ладно, сами придут.

Пришли через полтора часа. Головы мыли, не иначе.

— Тебе, Чижик, нужно с нами ходить на занятия. Подтянешься, приёмам всяким обучишься, и вообще… — сказала Ольга.

— Вообще я и так занимаюсь. По системе профессора Петровой. Двадцать раз отжимаюсь каждый день.

— Двадцать раз? Да мы за занятие сто раз отжимаемся!

— Этого я и боюсь. Ну куда мне сто раз. Умру.

— Не бойся, Чижик, мы не сразу сто, мы в четыре подхода.

— И не уговаривайте.

Пообещал вернуться к этому осенью.

Потом девушкам захотелось осмотреть подвал. Каприз весенний.

Я в подвал спускаюсь редко. Даже не подвал, цокольный этаж, а всё равно редко. В детстве, в первом классе, мне местные пацаны рассказали страшилку, что под Сосновкой лежит царство мертвецов, и они там, под землёю, роют ходы и по ним ползают туда-сюда. Бывает, и в подвалы заползают.

Я пришел домой, и всё выложил. Дедушка только нахмурился, а бабушка сказала, что мертвые никогда детей не хватают, живых нужно остерегаться, а не мертвых.

С тех пор я вырос, но подвал по-прежнему не манит. Детские страхи прочнее бетона.

А делать нечего, спустился.

— Здесь сердце дома, АГВ. Сейчас работает в четверть силы, через неделю буду отключать.

— Сам?

— Зачем сам, придет газовщик, всё проверит, опломбирует и отключит. Газ, это штука такая… с ним только серьезно. Здесь — электрощит. Провода в доме медные, на пятьдесят ампер рассчитаны.

— Что ты, Чижик, нам про амперы?

— Сами просили экскурсию, вот и получайте. Здесь чистая кладовка — банки с соленьями, другое, третье. Зимой плюс десять, летом до пятнадцати.

— А где банки-то?

— Бабушка этим занималась. А теперь некому, да. Дальше кладовка грязная, в ней будет картофель, ну, и свекла, тыквы всякие, прочие пустяки. Загружается прямо со двора, чтобы лишнего не пачкать, — и я провёл девушек по всему подвалу. Хотя дальше шли всё больше пустые отсеки: дедушка любил порядок, хлама терпеть не мог, и если вещь нельзя было починить, он её ни в подвал, ни на чердак не определял. Только на свалку.

— А здесь что?

— Здесь ничего. Просто помещение.

Помещение было большим. Семь на восемь. И без окон. Я включил свет, лампочку на сто пятьдесят ватт. Дедушка и здесь провел ремонт — покрасил, обновил линолеум.

— По проекту полагалось убежище. На случай атомной войны. Вся Сосновка строилась на случай атомной войны. Внезапного нападения. И руководство должно было здесь ночевать в случае обострения ситуации. В Сосновке то есть. Да такое же убежище и в вашем доме есть.

— Есть, — согласилась Ольга. — Только у нас там и в самом деле убежище. Ну, вроде того. Окна, как и здесь, нет, нары всякие, лежаки, аппаратура для связи…

— Ну так у вас резиденция, а у меня просто дом.

— И не жалко, что столько места пропадает зря? — спросила Надежда.

— Ладно, выкладывайте, что задумали?

— А ты не хочешь, Чижик, сделать здесь спортзал?

— Зачем мне спортзал?

— Поставишь шведскую стенку, тренажеры, маты уложишь…

— Восемь матов, очень даже ничего будет, — добавила Ольга.

— Что — восемь матов?

— Шестнадцать квадратных метров. Мы тебя тренировать будем. Броски отрабатывать, приемы всякие. Тебе полезно будет.

— А не мало будет — восемь матов? Ну как улечу?

— Можно больше, — охотно согласилась Ольга, — здесь и двенадцать запросто поместятся. Но у нас сейчас на примете только восемь.

— Ну нет. Не нужно на мне ничего отрабатывать. Спасибо, но не нужно.

— Это сейчас не нужно. А потом вдруг и нужно будет. А матов-то и нет. Это такая вещь, маты… На дороге не валяются.

— А где валяются?

— В «Спорттовары» завезли.

— И вы, конечно, их сразу и купили.

— Да, восемь штук. Ольга хотела их у себя положить, в своём подвале, а там, оказывается, нельзя. Там убежище.

— И мне, значит, нужно их сюда перевести и здесь разложить?

— Нет-нет-нет. Мы сами всё сделаем.

— Вы?

— Нам помогут. Ребята из школы милиции.

— Ну, если помогут…

Потом мы немного посмотрели мой новый телевизор, попили чаю с пирогом, и девушки ушли восвояси.

Спорткомната — это неплохо. А ребята из школы милиции… Во всём есть прок. Увидят пустой подвал, поразмыслят, и не придут меня грабить.

Я всё ещё не привык, что дом мой. Хотя уже и обживаюсь. Спальню обжил. В гостиной телевизор поставил. А в кабинет — пишущую машинку «Рейнметалл». Расчехлил, чуть смазал, заправил новую ленту и начал изучать слепой десятипальцевый метод по учебнику Березина. У Джека Лондона Мартин Иден, помнится, научился за день. А я же пианист, у меня кисти крепкие, к работе привычные.

Я не просто так шлепал, а вдумчиво. Около полуночи услышал шум. Приехал Андрей Николаевич, Ольгин отец. Его «Волгу» я определяю по слуху, как и папенькину, и с полдюжины других.

Что приехал, понятно. Непонятно только, почему он пошел не на свою дачу, а ко мне.

Пришлось опять спускаться.

— Давай поговорим здесь, — сказал Андрей Николаевич.

Никак, драться будет?

— Сейчас, только фонарь включу.

Фонарь у нас перед домом, возле скамейки.

Включил. Вышел. Сели на скамейку.

— Я покурить хочу, потому и на улице, — объяснил Андрей Николаевич. Ага, значит драться не будет.

— А ты что принарядился? — сказал он после второй затяжки.

— Я? Нет, я обычно такой, — был я без пиджака, только в жилетке, но с «бабочкой», последнее время я перешел на «бабочку». Без пиджака в марте прохладно, особенно ночью. Хотя я пока холода не чувствовал.

— И много у тебя костюмов?

— Пять. И ещё фрак есть. И смокинг. А что?

— Нет, ничего. Пять костюмов — это ведь много? У меня их только три. И никаких фраков.

— Два со школы, и три купил. Я за год на три сантиметра вырос, так школьные с запасом и покупались. Максимум ещё сантиметр-другой прибавлю, судя о папеньке и дедушке. Не пропадут костюмы. Носить, да носить. А фрак и смокинг в театральном ателье пошил.

— И куда ты их надеваешь?

— В институт. В гости. На турниры, я ведь в шахматных турнирах играю, там без костюма нехорошо. Ну, и дома тоже, в школьном. Дисциплинирует. Этот вот выпускной. А фрак и смокинг — для театра.

— И картошку тоже чистишь во фраке?

— Нет, картошку не чищу. Я ее вообще редко чищу, у меня Вера Борисовна этим занимается. Да и много ли одному нужно, картошки? — я говорил, стараясь скрыть недоумение. Он, первый секретарь обкома, пришел ко мне в полночь о моих костюмах говорить?

— И тебе, комсомольцу, не стыдно? Костюмы, домработница, автомобиль?

— Совершенно не стыдно. Чего стыдиться? Вы, Андрей Николаевич, думаю, в курсе моих обстоятельств, так скажите прямо, есть у меня хоть один нечестный рубль, есть чего стыдиться?

— Нет, это я так… Просто свою молодость вспомнил. Ну да на то мы и работаем, чтобы лучше было. Я о другом. У тебя какие отношения с Ольгой?

Всё-таки будет драться.

— Добрососедские. Товарищеские. Коллегиальные, мы ведь вместе оперу написали, недавно в Одессу ездили, и вообще… Комсомольские. Дружеские. А что? Мы против государства не злоумышляем, политику партии понимаем и поддерживаем, Солженицына не размножаем…

— Вот я насчет Солженицына и хочу… Точно не читаете?

— За Ольгу не скажу, а я читал, года два назад, в старом «Новом Мире». Ивана Денисовича, ещё пару рассказов… Нам англичане про Солженицына говорили, они к нам в школу приходили, общаться, настоящему выговору учить.

— Они научат…

— Если не они, то кто?

— Ну, и что тебе Солженицын.

— Если честно — скучно. Не моё. Может, просто не дорос, в восьмом классе дело было. Значит, три года назад.

— И с Ольгой вы Солженицына не обсуждали?

— Молод я ещё, Андрей Николаевич, о политике врать. Что, мы с Ольгой интереснее занятия не найдем, чем о Солженицыне говорить?

— Найдете, — усмехнулся Андрей Николаевич. — Рано или поздно непременно найдёте, если уже не нашли. Но то ладно, если голову не терять, а вот к тебе какая просьба: присмотри за Ольгой. Увидишь, что Ольгу в диссиденты заманивают, в солженицынщину — пресеки. Ольга тебя сильно уважает, только и слышу, Чижик то, Чижик сё… А от Солженицына никому пользы не будет, один вред.

— Я присмотрю, — пообещал я. — Только, Андрей Николаевич…

— Что?

— Я себе ещё костюм хочу купить. Летний, лёгкий. А то и два, если хорошие.

— Тут ты с Ольгой схож, Ольга тоже тряпичница, — и он, не прощаясь, вернулся к машине, развернулся и уехал в город. Ну, я так думаю, куда же ещё ему ехать, если не в город.

А я поднялся в кабинет. Ну, если теперь до кучи братец Надеждин прискачет, да ещё с родителями, и все начнут выяснять, какие у нас с Надей отношения…

Но есть в жизни счастье. Не прискакал.

Так уж вышло, что великих писателей Чернозёмск миру не дал. Пока не дал. А жаль. Что мешало Льву Толстому прикупить в нашей губернии имение, переселиться с чадами и домочадцами, и написать «Тихий Дон»? Или Тургеневу влюбиться не в Полину Виардо, а в купчиху первой гильдии Варвару Феофановну Кирибееву, красавицу, умницу, миллионщицу, которая за свой счет построила глазную больницу в память о погибшем под Шипкой брате? Если бы Пушкин плюнул на Петербург, да переселился в наш уютный провинциальный город, глядишь, и дожил бы до глубокой старости. У нас Дантесы отродясь не водились. А Чехов? Почему Чехов не поселился в Сосновке? У нас куда теплее, чем под Москвой, и кумыс найти можно, в двадцати верстах конезавод графа Орлова, ныне Хреновое. Чехову кумыс полезен.

Не случилось. Но мы, чернозёмцы, гордимся тем, что есть. И потому на стене Писательского Зала висел портрет Александра Шкляревского, отца русского детектива, современника Лескова, Толстого и Достоевского. Висит, потому что земляк: десять лет Шкляревский учительствовал в Чернозёмске и снимал квартирку в доме, где теперь разместились и редакция «Степи», и само отделение Союза Писателей. А потом уехал в Питер, где и умер в нищете.

Я в писатели не стремлюсь, и в мыслях не держу. В мыслях я держу другое, и потому напросился к Ольге на занятие литобъединения. То есть, места, где начинающие поэты и писатели занимаются само- и взаимоогранкой талантов и способностей. Читают друг другу стихи и прозу, ищут ошибки или, напротив, жемчужины. В борьбе обретешь ты имя своё.

А Ольга у них за атаманшу. Настоящая писательница, да ещё входит в редколлегию «Степи», не говоря о том, что сочинила целую оперу.

Поэтами были всё более старшеклассники и студенты, но присутствовали и явные пенсионеры, числом два. Поэзии все возрасты покорны. Я даже нашел одноклассника, Гену Юшакова. Того самого, что пропел осанну Леониду Ильичу, и тем лишил меня с Надеждой золотых медалей. Гена поступил на филфак университета, и теперь смотрел на нас с Ольгой с неясной улыбкой: мол, хоть вы теперь и высоко взлетели, на самый забор, но мы-то все из одного курятника, разве не так?

Стихи меня утомляли, а чем развлечься? Вот я и смотрел на портрет Шкляревского, который с виду — вылитый Энгельс. Только помоложе. И без капитала. Бедно жил Шкляревский. «Я такой же писатель, как и вы!» — кричал он Достоевскому когда-то. Голодным был, вот и кричал. Интересно, что бы он посоветовал нашим поэтам?

А Ольга для каждого находила добрые слова, перемежая их: «С Евтушенко мы…», «я сказала Вознесенскому, что…», и тем приобщала местных поэтов к высоким сферам. Теория двух рукопожатий. Один лишь Гена кривил губы, и напрасно: все видели фотографию, где Ольга с Брежневым, и потому сомнений о вась-вась с Евтушенко не было.

Наконец, поэты стали расходиться. Как водится, передавали Ольге творения — кто просто листок, кто тетрадку, а кто и целую папочку.

— И как пишет общественность? — спросил я по дороге в Сосновку.

— Слов много, поэзии мало, — ответила она. Ольга сидела на пассажирском сидении и разбирала рукописи. — Осенью хотим молодежную подборку дать, а — не из чего.

— Так уж и не из чего?

— Хочется осетрины, а предлагают плотву, но много. И каждая плотвичка считает, что осётр — это плотва с блатом, — и она прочитала с выражением:

— Хорошие стихи, правильные, — сказал я. — Кто сочинил?

— Апушкин Митрофан Лукич, персональный пенсионер республиканского значения.

— И автор правильный, и фамилия звучная. Неужели не опубликуете?

— Смеешься? А вот что отвечать этому Апушкину, просто и не знаю.

— Скажи, что нужно доработать. А в таком виде нельзя. Правый уклон.

— Что за уклон?

— Первомай — праздник международной солидарности трудящихся. Международной! А у него — только русский. Под интернационализм копает. Шучу, шучу. Попроси его мемуары написать. О жизни, о трудовой деятельности, обо всем. Их, мемуары, можно долго писать. А вдруг что толковое и выйдет?

Тему мы развить не успели. Приехали. Девять вечера, время не чтобы слишком позднее, но и не раннее.

Обедали мы сегодня в городе, потому я только освежился и переоделся к вечернему чаю. Шелковая рубаха, бархатная темно-синяя куртка, клетчатые штаны, вместо галстука — бант. Прямо Карандаш из «Весёлых картинок». Не факт, что девочки придут, никаких договоренностей, тем более, обязательств, не было, но самовар я поставил. Электрический. А сам, захватив сегодняшнюю почту, прошёл в кабинет.

Пишут мне не то, чтобы очень много, но и не сказать, чтобы мало. Причиной тому публикация в «Огоньке». У «Огонька» большой тираж, его выписывают и школы, и библиотеки, и дома культуры, и детские дома, и простые подписчики. Прочитали обо мне — и пишут. Пишут разное. Часто просят. Переслать ноты и слова арии Эсмеральды (эту арию в маменькином исполнении показывали по телевизору). Приехать с театром — непременно Большим! — в село Горопьци и дать там представление для тружеников села. Рассказать, что было дальше. Написать оперу на уже готовые стихи автора, деньги пополам. Познакомиться и подружиться с ученицей восьмого, девятого, десятого класса, студенткой, швеёй, текстильщицей, просто попавшей в затруднительное положение. Оказать материальную помощь. Купить телевизор, стиральную машину, можно деньгами. И так далее.

Я отвечал. Собственно, для этого я и разбудил машинку «РейнМеталл» — отвечать на письма. На деловые — с сохранением копий для себя. На бездельные — без сохранения. На совсем уже глупые или попрошайнические не отвечал вовсе.

Печатал я быстрее, чем писал от руки. Быстрее, чем сочинял ответ. Хотя сочинять приходилось мало, наработались шаблоны. Триста знаков на письмо. Минута. Еще минута — вложить листок в конверт, надписать адрес (это уже от руки), и заклеить. За час я отвечал на двадцать писем. Плюс, минус. Иногда помогали Лиса с Пантерой, выбирая письма с предложениями дружбы, лети с приветом, вернись с ответом. Ответ тоже был шаблонный: учитесь, учитесь и учитесь. Будете хорошо учиться — сможете поступить в наш медицинский институт, там подружитесь и с нашим Чижиком, и с другими славными ребятами и девчатами. Ну, или что-то вроде этого. Стараясь не оскорбить нежные души. Отвечали не просто так, это действо называлось работой с молодежью по профориентации. Комсомольская инициатива. Большой плюс нашей славной первой группе. Ещё больше писем Лиса отдавала девушкам нашей группы — по одному, по два. Пусть отвечают, комсомольский вожак должен делегировать полномочия. А те и рады. Чему — не знаю, но брали в охотку.

Только я поменял ленту и пустил первую очередь (триста знаков в минуту — это немало, хотя и не предел), как в кабинет зашли девочки. Как зашли? Обыкновенным путем. Дверь-то я оставил открытой. В ожидании гостей. У нас здесь не город, чужие не ходят. А ходит милицейский патруль. Он, конечно, не за моим домом следит, за обкомовскими, но, получается, и за моим. А ещё я резервный ключ храню на даче Андрея Николаевича. На всякий пожарный случай. Пусть будет, вдруг я свой потеряю, и вообще.

В конце концов, я всегда могу запереться на засов.

— Мы тебе не мешаем?

— Вы мне помогаете, — и я передал им стопку писем.

Поработали четверть часа. И пошли пить чай. Самовар как раз закипел. Он, самовар, когда закипит, начинает присвистывать. Очень удобно.

— Мы тоже думаем пишущую машинку завести, — сказала Ольга.

— Дело нужное, — согласился я.

— Какую модель посоветуешь? Как твою, «РейнМеталл»?

— Можно и «РейнМеталл», бывает в комиссионках. Или «Эрику».

Желание обзавестись пишмашинкой меня не удивило. Ольга поэт, для неё это профессиональный инструмент. Ну, и пишут Ольге ничуть не меньше, чем мне. Больше. Особенно солдаты и сидельцы. Почта к Ольге на мой адрес приходит. Обкомовские адреса светить вот так просто не рекомендуют, а мой — пожалуйста.

— А как тебе «Москва»? Мы в магазинах «Москву» видели.

— Если печатать мало, то можно и «Москву». Но в ней клавиши потуже. Пальцы быстрее устают. Мужская машинка.

— Ты быстро печатаешь. Долго учился?

— Не очень.

— А вот за сколько ты можешь напечатать, скажем, двадцать страниц?

— Ни за сколько. Этим занимаются в машбюро. Двадцать страниц — это рублей пять или около того. За срочность надбавка. Можно просто договориться с машинисткой.

— Нет, я по времени.

— Часа два, два с половиной, если текст плотный. Только у меня таких текстов нет. И вряд ли будут. Откуда? Ты что, Ольга, роман затеяла писать? Тогда только «Эрику» покупай. А я тебе учебник по машинописи дам. Нормальный учебник, сам по нему научился.

— Учебник — это хорошо… — но энтузиазма я не услышал.

Чай был выпит, пирожные, домашние «картошки», съедены.

— У нас к тебе дело, Чижик. Мы тебе хотим кое-что почитать дать. Особенное.

— «Пикник на обочине»?

— Нет, «Пикника» у нас нет. У нас есть…

— Погодите, девочки, погодите. Сеанс логической магии с последующим… — Я встал из-за стола. Подошёл сначала к Наде, одна ближе. Обнюхал волосы. Шампунь «С хной». Точно так же подошел к Ольге. Шампунь «Московский».

Вернулся, сел, состроил печальное лицо.

— Так и знал.

— Что ты такое знал, Чижик!

— То самое. Знаете, чем от вас пахнет?

— Ничем таким от нас не пахнет, — сказала Надя.

— Шампунем, — сказала Ольга.

— От вас пахнет тайной, — сказал я.

— Ну, может быть. Немножечко.

— Не очень хорошей тайной. Не буду тянуть, скажу прямо, — и я сделал паузу.

— Ну, Чижик. Сейчас мы тебе наваляем.

— Ладно, не буду мучить. Логика подсказывает, что пахнет от вас Солженицыным.

Если бы я вдруг достал из шляпы кролика, они удивились бы меньше. Хотя у меня и шляпы никакой нет. Завести, что ли?

— Но как?

— Но как ты узнал, Чижик? — вторила Ольга.

— Логика. Логика и наблюдательность. Вам, а скорее, только Ольге, дали «на почитать» что-нибудь солженицынское, я прав?

— Ну, прав, но как…

— Причем попросили размножить и передать дальше. Чтобы народ читал и проникался. Я опять прав?

— А, поняла, это ты по нашим вопросам о машинке догадался! Но почему Солженицын?

— И по машинке тоже, — не стал спорить я. — Поскольку купить, это одно, а научиться печатать — немножко другое, я понял, что время поджимает. В простых случаях можно просто отдать текст в машбюро или машинистке. Если это не делают, значит, дело тайное. Итак, мы имеем как бы тайный текст, это первое, текст с заявкой на высокую художественную ценность — это второе…

— Почему «с заявкой высокую художественную ценность»? — перебила Ольга.

— Потому что обратились к тебе. За порнушку ты бы не ухватилась. Вряд ли.

— Спасибо и на этом.

— Продолжу. Поскольку на дворе тысяча девятьсот семьдесят третий год, логично предположить, что речь о Солженицыне. Девять против одного. Нобелевский лауреат, чьё творчество скрывают от народа — к вам обратились с примерно такими словами.

— И не примерно, а с точно такими, — призналась Надя.

— И вы решили подставить под это бревно свои девичьи плечи.

— Почему бревно? — обиделась Ольга.

— Хорошо, не бревно. Впряглись в бурлацкую бечеву — годится? Тянуть корабль Солженицына по матушке по Волге. Так ли, иначе, понесли правду в народ. Обыкновенное дело. Всем почему-то кажется, что народ дурак, но стоит только ему разъяснить, дать почитать брошюрку или романище, и тут же… ладно, не об этом речь.

— Но Солженицын…

— Просто к сведению: в начале шестидесятых рассказы Солженицына публиковали в «Новом Мире». В пяти номерах, что ли. Сама понимаешь, Оля, это много для начинающего автора.

Надя посмотрела на Ольгу — в писательских вопросах Ольга авторитет.

— Более, чем много, — нехотя подтвердила Ольга.

— Но как-то позабылись рассказы. И быстро позабылись. «Ивана Денисовича» разве что помнят, и то из-за сюжета, зэк в советском лагере — это необычно. А что, как, почему — забывается сразу. Ну, я не об этом. На вкус и цвет товарищей нет. И то, что ему за эти рассказы «Нобелевскую» сразу дали, будем считать, не при чем. Буржуйская премия, кому хотят, тому дают. Наше дело сторона. Тут другое нехорошо.

И я замолчал. Пауза не актерская. Естественная пауза. Я думал, думал, мысли сыпались невесть откуда, но ведь сходилось! Всё сходилось!

— И что же нехорошо?

— Есть у Солженицына роман. Говорят, неплохой роман. Называется «В круге первом». О шарашках. Там ученые изобретают всякие потребные отечеству штуки. А название — потому что в аду, в круге первом по Данте, помещены языческие мудрецы. Их там держат почти в санаторных условиях — мудрецы же. Но не выпускают, чтобы язычество не разносили.

— Откуда ты знаешь? Читал?

— По радио слышал, — я показал на «Фестиваль». — И, говорят, его, роман этот, издали таки у нас спецтиражом, ты у отца спроси, он должен знать. Но первый круг ладно. А помнишь, кого Данте поместил в круг последний?

— Чего помнить, я Данте не читала, — ответила Ольга.

— Предателей он туда поместил. Предателей, провокаторов, доносчиков и прочую сволочь.

— К чему ты это, Чижик?

— Я не буду спрашивать, кто вам дал и сам текст, и предложил его размножить и нести в массы. Я просто назову имя. Если не угадаю, простите меня и считайте параноиком. Если угадаю, продолжим разговор.

— Говори, не тяни.

— Юшаков. Гена Юшаков.

Помолчали минуту. Помолчали другую. Я включил самовар на разогрев. Мощность самовара — шестьсот ватт. Вроде бы и много, но нагревается до кипения минут за пятнадцать, если полный. Сейчас-то ополовинен, и ещё теплый.

Девушки продолжали молчать. Я не торопил. Момент истины может тянутся часами.

Самовар засвистел.

— Чай будем?

Девушки отказались. Девушки думали.

Я налил себе кипяток, добавил ложечку земляничного варенья. Поздно уже, от крепкого чая не уснешь, а слабый чай я не люблю. Пусть будет просто вода с вареньем.

— Хорошо, это Юшаков, — сказала Оля.

— И он специально предупреждал, чтобы никому о нём не говорить. Никому, а особенно мне. Я прав?

— Прав, прав. Ты. Чижик, так часто бываешь прав, что даже страшно становится. Может, ты душу черту продал?

— Как знать. Может, и продал, — сказал я. — Но только свою, а не вашу, так что вам страшиться нечего. Вернусь к нашему Гене.

— Ну, предупреждал нас Гена не трепаться, что с того? Он о нас думал.

— Кабы он думал о вас, то никогда бы в это дело не втянул. Нет, читать Солженицына можно. А незаконное тиражирование — это уже другое. И если вдруг его творения признают антисоветскими — а к этому, похоже, идёт, — то и совсем третье. Но опять я о Солженицыне, а что мне Солженицын? Я о Гене Юшакове.

В девятом классе он написал заявление в КГБ. Так, мол, и так, хочу приносить пользу Родине.

— Откуда ты знаешь?

— Он сам об этом сказал. Какой-то фильм посмотрел, «Щит и Меч», что ли, ну, и написал от высоких чувств прошение. А нам рассказал — мне, Самойлову, Куркову. Похвастать, что ли, хотел, вот какой он решительный и смелый. А потом, месяц спустя, ему пришел ответ: посоветовали хорошо учиться. На том всё и кончилось. С его слов.

— Ну, видишь, кончилось и кончилось. Я сама в космонавтки просилась, — сказала Бочарова. — В третьем классе.

— В космонавтки простительно, в третьем-то классе. Ещё и полетишь, врачом, если очень постараешься. Но вот скажи, какую пользу девятиклассник может приносить КГБ, учась в школе? Кроме стука, думаю, никакую. И это бы ничего, стукачи в любом коллективе есть. Сигнализируют, всё ли благополучно, не затаилась ли где измена. Но Гене этого было мало. Он хотел измену вскрывать, а если её, измены, нет, то подтолкнуть к ней. Создать дело самому.

«Наш дорогой Леонид Ильич», думаешь, он случайно спел? Я тоже так решил, мол, по дури. Хотя он вовсе не дурак. А теперь думаю иначе. Ему нужно было привлечь внимание. К нам, к школе, к себе. Вот и спел.

— Но его же первого исключили?

— Пострадал, как же без этого. Исключили. А потом включили. И он поступает на филфак университета. С репутацией вольнодумца. И начинает искать сердитых молодых людей. Давать им поручения — вот как вам…

— Нам он никаких поручений не давал…

— Размножить Солженицына просил? Просил. Это и есть поручение. Ну, а когда шумиха против Солженицына наберет силу, Гену вызовут Куда Надо, он там во всём признается, и сдаст вас. Будут сроки, нет, не знаю, но вот то, что хорошего ничего не будет — факт. Там нити и в Одессу потянутся, и в Москву, Евтушенко вспомнят, такую кашу заварят…

— Но у Ольги…

— У Ольги отец — первый секретарь? В этом и суть. Там ведь не тишь да благодать, там, — я показал на потолок — борьба. И локтями, и рогами, и копытами. Андрей Николаевич уже в ЦеКа, следующая ступень — кандидат в члены политбюро ЦеКа, а это совсем другой коленкор. Вот и подрезают крылышки-то. Собирают компромат. Другие претенденты. Ну, и, думаю, Гена нам просто завидует, не без того. Сильно завидует. И всегда завидовал. Наде — что учится лучше него, что в комсомоле успехи, мне — что пою лучше него, Ольге — что пишет стихи лучше него. Он ведь писал в школе стихи?

— Писал. И продолжает писать.

— Ну вот. Потому сейчас и подавно завидует. А от зависти и присочинит, того, что нет, придумает. Что не он нас, а мы его втянули. Что ты, Оля, на занятиях литобъединения затираешь истинных патриотов России, ветеранов труда, а выпячиваешь сомнительных евтушенок. И тому подобное.

До девушек стало доходить.

— И что теперь нам делать?

— Нам — ничего. Нет, можно, конечно, Гене навалять, но слабо — без толку, а сильно — это уголовка.

— Так и оставить?

— Против КГБ мы — что цыплята супротив лисы. Не наша весовая категория. Тут волк требуется. Или медведь. Фигура, в общем. Нужно просто рассказать Андрею Николаевичу. А он выберет и стратегию, и тактику.

— Я отцу ничего рассказывать не стану, — сказала Ольга.

— А кто станет?

Ольга промолчала, потом вздохнула.

— Придётся…

Мы разошлись не в самом хорошем настроении. Даже просто плохом, чего уж там.

Но лучше так, чем беспечно сидеть на доске деревенского сортира, которая вот-вот провалится.

Саженцев привезли всего ничего. Четыре. Остальные то ли в пути потерялись, то ли их и вовсе не было. Или добрым людям раздали. Последнее лучше всего, какая разница для планеты, где вырастет дерево — на пустыре у общаги, или на даче хорошего человека?

Четыре саженца на пятнадцать человек — смех один. Но смеяться нельзя. В день Всесоюзного Ленинского Коммунистического Субботника работать нужно, а не смеяться. Токари точат детали, каменщики кладут камни, научные сотрудники перебирают гнилую картошку, почтальоны разносят почту. И всё — безвозмездно. Сегодняшний заработок будет перечислен на строительство объектов соцкультбыта, без конкретики.

А у нас, у студентов, и заработка-то никакого нет. Со студенческой стипендии брать как-то не с руки, а отдавать и подавно. Вот и сажаем безвозмездно деревья. Поручили нашей группе. «Аллея первокурсников». Думали, хотя бы по парочке на брата посадим, а получается вон оно как.

Остальной курс кто мусор в Детском Парке убирает, кто аудитории отмывает, кто просто на подхвате.

Поскидали смокинги, взяли лопаты в руки… То есть смокинги не трогали, пришли уже в полевой одежде, а лопаты, что лопаты… Рутрум вульгарис, лопата обыкновенная, проходили. Необходимая вещь для сокрытия неудач и промахов. У каждого врача свой огород, и что закопано на том огороде, обывателю лучше не знать.

Мы-то не врачи, мы только учимся.

Ямки под саженцы вырыть — дело и нехитрое, и нетрудное, и недолгое. Пять на четыре не делится, ну да не беда. Пятого, Игната Шишикина, послали за пивом, четыре джентльмена вырыли по ямке, десять юных леди посадили деревца.

Всё равно шансов прижиться у них немного. Почки на деревьях уже распустились, а это, как авторитетно сказал простой человек Конопатьев, знак, что время прошло.

Но мы старались. Сходили в общагу за водой, принесли по ведру на деревце, полили, а дальше уж дело природы.

Аллея первокурсников выглядела жалко. Да никак не выглядела. Её, аллею, решили создать три года назад, и то там, то сям торчали засохшие палочки, те, что высаживали год или два назад первокурсники вроде нас. Теперь-то они на втором, на третьем курсе, прежние первокурсники, но дело их продолжают новые поколения.

Вернули инвентарь в общежитие.

У института два общежития. Одно старое, рядом с самим институтом, другое новое, у края пустыря. В будущем этот пустырь собираются застроить, и найдется на генплане местечко для аллеи, нет — никто не знает. Однако есть распоряжение — сажать, вот нашу группу и отправили сюда. Хотя в общежитии живет один Шишикин, который как раз вернулся с пивом.

— Хватило только на пятнадцать бутылок, — доложился он, — потому что не «Жигулевское», а «Мартовское».

Но пить пиво на виду всей общаги не хотелось. Оно хоть и слабо, но алкогольное. Да и рано, полудня нет. Вся страна в трудовом порыве, а мы тут расслабляемся.

Но что делать? Время Ч — два часа пополудни, к двум часам мы должны собраться у института и отчитаться о проделанной работе. Озеленение приписанной институту территории.

Поехали в городской парк отдыха, что в трех трамвайных остановках. По случаю субботника билетов с трудящихся не требовали, денег за проезд не брали. Для поддержания энтузиазма и демонстрации перспектив — как оно будет при коммунизме.

В парк ехали не мы одни: кто-то с лопатами и метлами только собирался потрудиться, кто-то с пивом или чем покрепче — предаться отдохновению.

Парк у нас полудикий. Когда-то, ещё до войны, в нём было всё, что полагается парку отдыха: Зеленый театр, парашютная вышка, качели, карусели и даже планетарий. Война до Чернозёмска не дошла, Воронеж не пустил, стал неколебимой стеною, но средств поддерживать парк, понятно, не было, и он долгое время пребывал в запустении. А сейчас в нём решили построить сельскохозяйственную выставку, вроде московской. Поменьше, конечно, но тоже знатную. Экскаваторы, бульдозеры и прочая тяжелая техника рычала и гремела, создавая новую реальность, потому мы прошли дальше к Пионерской Горке, где, по преданию, первые пионеры Черноземска приветствовали когда-то дедушку Калинина.

Прошли чуть дальше, в рощицу, сели на поваленное дерево и стали отдыхать.

— Давайте пить пиво, как его пьют немцы, — предложил Суслик.

— А как они его пьют? — поинтересовался простой человек.

— Сейчас половина двенадцатого, так?

Все посмотрели на часы.

— У нас два часа, раньше половины второго уходить не будем. Вот последний глоток пива и нужно сделать в половину второго.

— Одну бутылку — и два часа?

— Столько, сколько нужно. Важен процесс.

— А как же баварские желудки? — спросила Надежда. На лекциях по анатомии нам рассказывали про то, что баварские немцы пьют по десять литров за вечер, отчего и сердце, и желудок раздувает до бычьих размеров.

— Так то в пивной. И это было давно, до войны. Сегодня немец — человек расчетливый, лишнего не выпьет. Нет, если угостят… Но в условиях ограниченных ресурсов он сумеет получить удовольствие от каждой капли.

И мы стали пить пиво по-немецки. Если глоток маленький, десять кубиков, бутылка — пятьдесят глотков. Получается, по глотку в две-три минуты. А остальное время — радоваться жизни и разговаривать. О чем разговаривать? О самом простом, естественно. О смысле жизни.

— Посадить дерево исполнено, — сказал Женя. — Осталось построить дом и вырастить сына.

Стали небойко спорить, с чего начать, с дома или с сына. Логика призывала — с дома. Где иначе сына растить, в чистом поле? А практический опыт говорил, что дома можно не построить вовсе, или построить тогда, когда сын уже просто не получится. В силу естественно-биологических причин. Построил и умер. От старости.

— Это смотря что строить. И как. И где. Если поехать в Сибирь, или в Нечерноземье, или…

И все почему-то посмотрели на меня.

— Дикий Запад, золотая лихорадка, индейцы — это все очень романтично, — согласился я. — Или, в нашем случае, нефтяная лихорадка: сибирские месторождения, Саяно-Шушенская ГЭС, да мало ли всесоюзных строек на карте. И да, квартиру там дадут. Со временем. Но разве смысл жизни в казенной квартире?

— Тебе легко говорить, — сказала Гурьева. — Ты с родителями не живешь, у тебя…

— Именно потому и говорю. Когда у человека тесная обувь, кажется, всё бы на свете отдал ради обуви просторной. Но, получив растоптанный сандалет, понимаешь, что обувь стоит много дешевле всего на свете. Квартира — та же обувь, размером только больше.

— Любая собака стоит дороже, чем конура для неё, — согласился Суслик. — Человек и подавно. Потому ставить смыслом жизни жилье — очень сильно себя недооценивать. И вообще, дерево, дом, сын — такой завет мог проповедовать крепостник-помещик своим мужикам.

— Это как? — спросил простой Женя.

— Посадить дерево, а лучше лес — помещик его продаст и будет с деньгами. Изба — само собой, где ж мужику жить. А сын — новая крепостная душа ценой в пятьсот рублей на ассигнации.

— То есть в Сибирь, на село, в Тмутаракань стоит ехать потому, что хочешь работать в Сибири, на селе, в Тмутаракани, а не ради квадратных метров жилплощади, — подвел итог Сеня Юрьев.

— Без квадратных метров туда вообще никто никогда не поедет, — вставил особое мнение простой человек Женя. — Я уж точно.

— А распределение?

— По распределению в Каменский район за последние десять лет направлено семьдесят врачей. Работают сейчас восемнадцать. Куда делись остальные пятьдесят два? — загадала загадку Семенихина.

Все дружно сделали по одному глотку.

Тяжелая техника замолкла. Рабочий полдень, адмиральский час.

— Чижик, а вот скажи честно, зачем тебе столько денег? — спросил Шишикин. Кто о чем, а он о наболевшем.

Вопрос я ждал. Как не ждать, если авансы от театров, полученные за март, вышли таковы, что комсомольские взносы оказались больше стипендии. В несколько раз.

— Столько — это сколько? — решил уточнить я.

— А вот сколько ты получаешь.

— Зарабатываешь, — поправила Надя.

— Ну, пусть зарабатываешь. Нет, я не из зависти, просто пытаюсь представить. Дом у тебя есть, машина есть, что ты ещё можешь купить? Ну, хорошо, ещё три костюма, или даже десять, а дальше?

— Насчет десяти это вряд ли, а два летних костюма я сейчас шью. Вернее, мне шьют. Строят. В ателье. Для дела.

— Для какого дела?

— У меня в мае финал первенства России. По шахматам. Шахматы — спорт консервативный. Костюм, галстук — без них нехорошо. Как в тренировочном костюме на лекцию в институт прийти. Неуважение к сопернику, к турниру, к шахматам вообще. Пусть видят, что в Черноземске тоже культурные люди, не лаптем шампанское пьют. Летом жарко, и костюмы нужны летние, лёгкие, чтобы не париться. Да мне и самому приятно играть в костюме. А в шахматах самоощущение — штука не последняя.

— Да я не о костюмах, пусть, а дальше? Дальше?

— Ты, Игнат, верно, думаешь, что у меня дома сундук, и я в него так и складываю пачки десяток? А я тебе скажу, что денег за оперу я и в руках не держал. Они на сберкнижку переводятся. Как наберется известная сумма — я её перевожу на срочный счет. А с текущего снимаю деньги по надобности, то полсотни, то сотню. В целом трачу примерно столько же, сколько тратит средний советский человек. А все деньги — в доверительном управлении государства.

— Это как?

— В Сберкассе деньги населения тоже не в сундуки кладут. Эти деньги перечисляются в банк, в наш советский банк, и уж оттуда инвестируются, куда государство сочтет нужным. На строительство школы, электростанции, да вот хоть и обновление нашего парка. Вкладчиков у сберкассы по стране десятки миллионов, соответственно, и денег изрядно. Потому каждый рубль работает на строительство коммунизма. Ну, или куда его государство направит. И да, никакого неудобства или стеснения от того, что государство высоко ценит хорошую и нужную работу, я не испытываю совершенно.

Наконец, скажу, что деньги я постараюсь использовать так, чтобы не было мучительно больно за бесцельные траты, а, наоборот, было приятно вспомнить.

Говорил я не только для Шишикина, и даже не для одногруппников. Знал, что разнесут по всему институту. Включая ректора.

Но вопрос Игнат поднял правильный. Деньги нужно тратить. С умом, но тратить. Тратить, но с умом.

Наконец, час пробил, последний глоток сделан, и вынырнувшая из кустов старушка подобрала все пятнадцать бутылок. Четырнадцать пустых и одну полную — мою. Я решил держать трезвость до турнира. И во время него тоже. Преимущественно из-за крыс, но не хотелось и сбивать тонкую настройку: мыслилось мне сейчас легко и ясно, зачем рисковать?

Дружно дошли до трамвайной остановки, дружно доехали до мединститута, дружно отрапортовали о проделанной работе («посадили все саженцы до единого!») и стали расходиться.

Мы ещё заехали в магазин «Ткани», где девочки выбирали мануфактуру.

К пишущим машинкам они внезапно охладели, но в доме нашлась другая, швейная. «Зингер», модель 1945 года: американцы по ленд-лизу не только тушенку поставляли. Бабушка, выйдя в отставку в пятьдесят втором, занялась шитьем. Оборудовала мастерскую на одну персону, и там кроила, шила, примеряла, а потом и носила, диктуя моду в посёлке. На заказ не шила, нет, нужды не было. Но могла бы. Я думаю, она считала, что навык хорошей швеи, в случае чего, пригодится и в лагере. Но «чего» не случилось, кампания против врачей-убийц ушла вслед за зачинателем. А машинка осталась. После смерти бабушки дедушка комнату запер, но за год до смерти отремонтировал — вместе с домом, а потом позвал мастера-наладчика. Тот осмотрел машинку и сказал, что машинка вечная, только работай и не забывай смазывать. И показал что смазывать. Мне показал. А я запомнил.

И когда девушки пребывали в печали и сомнениях из-за Александра Исаевича, я их к «Зингеру» и подвел. Посмотрите-де на прототип подольских машинок. Они и прониклись. У нас домоводство включало кройку и шитье — у девочек, было в школе четыре машинки Подольского завода. А тут «Зингер» во всей красе. Произошло вытеснение Солженицына Зингером. Что такое «Зингер»? Это — идти на острие моды, стильной, индивидуальной, а, главное, доступной для зингермена. Или зингервумена. А для других — нет.

И пошла строчить губерния! Прибегут, побросают друг дружку в спорткомнате (это обязательно), душ — и в швейную. Др-др-др — поёт машинка.

Мне они не мешали, наоборот. Пусть бабушки нет, а машинка живёт, и это радует. Я только перенес кабинет в мезонин. Вернее, перенес «РейнМеталл», а стол был и в мезонине. Вид уж больно хорош из мезонина. Приподнятость над действительностью.

Девушки строчат допоздна. Давеча Андрей Николаевич зашел, уж не знаю, хотел ли он застать кого врасплох, но увиденное его и успокоило, и обрадовало. Всегда бы так, сказал он. Попили чаю с вафельным тортом. Ни о Юшакове, ни о Солженицыне не обмолвились ни словом, и я счел это хорошим признаком.

И вот теперь девушки собрались кроить-шить уже всерьез. Из покупной ткани.

Вернулись в «ЗИМ», и салон заполнился запахом свежей материи.

— Шерсть? — спросил я.

— Ситец, Чижик, ситец. И немножко бархата.

Ну, и хорошо, что ситец.

Приехали. Девушки убежали к себе, пообещав к шести вернуться. Не верю. Ситец раньше пригонит.

В мезонине я а) выполнял дыхательные упражнения на балконе б) перечитывал учебники, готовясь к досрочной сдаче зачетов в) смотрел вдаль, пытаясь представить будущее и г) старался не замечать тень, которая уже пятый день ходила за мной по пятам. Не черный человек, а дымчатый. Туманный. И не зловещий, скорее, печальный. Такое у меня чувство. Будто он-она-оно хочет мне что-то сказать, сказать важное, необходимое, а не может. Или я не слышу. Или это просто раздражение участков коры головного мозга, ответственных за визуализацию окружающего пространства. Даже не хочется думать, какого рода может быть это раздражение.

Вернулись в пять. Стали звать меня на ковёр. На маты, то есть. Не пошёл, мне, мол, перед турниром следует беречь голову.

Пока они отрабатывали приёмы и качали мускулатуру, я дышал. Теперь уже шесть вдохов в минуту. Смысл, как мне объяснила профессор Петрова, в том, что насыщение крови углекислотой способствует расширению сосудов мозга и, как следствие, обогащение коры головного мозга кислородом. Такая вот диалектика. А мускулатура… Нормальная у меня мускулатура. Двадцать отжиманий от пола, классических, без поблажек, теперь выполняю за один подход, значит, есть прогресс. А лучшее — враг хорошего. Постепенность — обязательное условие гармоничного развития человека, общества и вселенной.

Надышавшись, я вернулся за стол. Поток писем пошел на спад, но среди почты попалось послание от известного драматурга. Он писал нам обоим, мне и Ольге. Предлагал переделать оперу в драматическое произведение, то есть пьесу. Тогда её можно будет поставить не только в музыкальных театрах, а и в драматических, которых в стране много больше. С соответствующим эффектом.

Предложение сюрпризом для меня не было, я ожидал подобное ещё в марте. Нужно будет обсудить с Ольгой. Но у неё же ситец…

Подожду.

Ждал я до вечернего чаепития. Обыкновенный чай, обыкновенный бутерброд с маслом. Всё чинно, благородно. Судя по настроению девушек, с ситцем у них полный порядок. Дело за пуговицами.

Тут я письмо и показал.

Ольга прочитала дважды.

— И что ты думаешь?

— Переложить на прозу можно, отчего б и не переложить. Я вот и планчик набросал: ввести старшину-большевика с опытом гражданской войны, одессита-балагура, старшую медсестру Тётю Валю, что следит за нравственностью вверенных ей медсестер, пулеметчика Гаврилу — зачем, ещё не знаю. Ну, а дальше сами, сами. Драматург известный, пробивной, напористый, думаю, сезон-другой пьеса продержится, а потом видно будет. Интересно другое, как оценивать участие.

— И как?

— Я бы предложил двадцать-сорок-сорок. То есть двадцать процентов гонорара я беру себе за идею, а остальные восемьдесят вы делите пополам, при условии, разумеется, что драматург будет работать в полную силу. И тебе школа драматургии, и ему деньжищи за вторичную по сути работу.

— Ты думаешь, он согласится?

— Поначалу возмутится, потребует себе восемьдесят процентов, потом попробует торговаться, но мы сразу скажем твёрдое нет. И тогда он согласится на наши условия. Очень быстро. Потому что их, драматургов, много.

— Но он ведь может сам написать пьесу.

— Сейчас нужна не просто пьеса, а пьеса по нашей опере. Чтобы и политрук с винтовкой, и певичка-разведчица, и любовь-морковь. Срочно. Потому он нам и пишет. Иначе — с чего бы? Впрочем, если сорок процентов тебя не привлекают, можно поискать других драматургов. Можешь даже сама всё написать.

— Сорок процентов меня устроят, Чижик. Ещё как устроят. Но не будет ли это слишком?

— В самый раз, — заверил я. И пошёл составлять текст ответного письма.

Проводить Всесоюзный Ленинский Коммунистический (вот так, обязательно с заглавных букв) субботник было делом как экономическим — отжать у трудящихся денежек, так и политическим — приучать, что отжимание денег есть нечто почитаемое и даже возвышенное. Обыкновенно субботник сопровождался пропагандистской трескотнёй — о небывалой производительности труда, достигаемой в этот день, о всеобщем порыве, вдруг охватывающем тружеников, о ярком солнышке и зеленой травке, что, в общем, соответствовало действительности. Производственные коллективы переводили однодневный заработок в фонд субботника, а уж куда шли деньги, какая разница. Впрочем, на эти (или другие) деньги был построен всесоюзный онкоцентр, больницы, школы, что, конечно, воодушевляло.

А там, где производства не было — школы, вузы, НИИ и прочие, — занимались благоустройством, и зачастую могли-таки провести праздник труда с хорошим настроением. С помощью водочки. Чтобы выходной не пропал зря. Главное было — не перебрать, в трудовых коллективах поллитровочка на троих считалась стандартом. Старшеклассники и студенты обходились пивом.

— Чижик, не знаю я ничего про этого Гаврилу. Манекен он, и больше ничего, — сказала Ольга.

Манекен стоял рядом, в двух шагах от швейной машинки, и видом своим показывал, что он никто и зовут его никак. И даже не он он, а оно.

У Ольги — острый приступ писательской неуверенности, спровоцированный недавней встречей с Профессиональным Драматургом, в дальнейшем ПиДи.

Поначалу ПиДи хотел, чтобы мы с Ольгой приехали в Москву — обсудить, что и как. Я ответил, что напряженный график учебы не оставляет нам времени, а между строк — что хлеб за брюхом не ходит.

Тогда приехал он. И сразу стал показывать, что мы ничего в драматургии не знаем, ничего не понимаем, и все работу придется выполнять ему. И потому сорок процентов от гонорара это смешно, он согласен выделить нам двадцать, и то много будет, но ПиДи человек щедрый и всегда готов поддержать молодежь.

Я согласился, что да, что ему придется поработать, но на то его и берут в компанию на готовый проект. И если ему сорока процентов мало, зачем он вообще приехал? А молодежь в нашем лице, если ПиДи не согласен на уже обговоренные ранее условия, постарается обойтись своими силами. И мир не без добрых людей, у нас есть и другие предложения, тоже от людей именитых и даже лауреатов.

Тут ПиДи стал давить на сознательность. Что не может он, известный драматург и состоявшийся человек, соглашаться на сорок процентов. А мы должны просто быть рады работать с ним, получая бесценный опыт.

Ольга готова была поддаться, но я пресёк. Сказал, что если он не может, то, значит, так тому и быть, мы опять всё сделаем сами, а не получится — это и будет бесценным опытом. Но получится. Я так думаю.

Потом ПиДи стал взывать к состраданию, что ему деньги очень нужны, на что я вообще отвечать не стал. Просто слегка поднял брови — к чему, мол, это он нам говорит?

ПиДи комедию ломать перестал, сказав лишь, что попытаться стоило, и перешел к практической стороне дела. Что, как и когда. Ольга показала синопсис, что написала сама с небольшой моей помощью, ПиДи сказал, что могло быть и хуже, но своего варианта не предложил, а предложил Ольге написать первое действие, а уж он по нему пройдется рукой мастера. И там можно говорить конкретнее.

Потом они что-то говорили о своем, писательском, говорили долго и умно, и мы расстались если не друзьями (это и невозможно), то сообщниками. Тот еще сообщничек. Спиной к нему лучше не поворачиваться, во всех смыслах, да я и не собирался.

И вот сейчас Ольга стояла в растерянности. Наведенная беспомощность, хочется плюнуть, вздохнуть и согласиться на десять процентов. Ага, сейчас.

— Надя, мы тут с Ольгой поработаем наверху, — сказал я. Бочарова не возражала, «Зингер» у нас один, а мастериц две. Нужно будет подольскую новинку прикупить, что ли. Но потом. Когда разберемся с пьесой.

В мезонине было воздушно. Я расположился в дедушкиной мастерской, теперь это мастерская моя. Только мастерить мне нечего. Не умею сам — буду учить других.

Я усадил Ольгу в кресло, сам сел за стол, заправил в «РейнМеталл» чистый лист.

— Тебя тревожит, что ты ничего не знаешь о Гавриле, так?

— Так.

Я начал печатать, диктуя сам себе:

— Гаврила Николаевич Сомов, родился в одна тысяча двадцать четвертом году в бедняцкой семье. Отец Николай Пантелеймонович Сомов, безлошадный крестьянин, с тысяча девятьсот тридцать второго года колхозник, проживал в деревне Кудимовка Землянского района Центрально-Черноземной области, к моменту действия пропал без вести во время военных действий под Харьковом. Мать Марфа Андреевна Сомова, колхозница. Старший брат Егор Сомов пал смертью храбрых в боях за Сталинград. Младший брат Филипп двенадцати лет и сестра Евдокия одиннадцати лет работают в колхозе «Знамя Ильича» вместе с матерью.

Сам Гаврила с одиннадцати лет работал в колхозе, сначала помогая матери, а потом как самостоятельный колхозник. Любимая еда — хлеб с луком и солью. Сало любит ещё больше, но сало — это праздник.

Образование четыре класса. Книг и газет не читает: нечего, некогда, да и привычки не выработал. Активный словарь бедный.

Четыре раза смотрел кино — перед выборами в колхоз приезжала кинопередвижка. Любимый фильм — «Чапаев». Из-за знаменитого эпизода психической атаки после призыва настойчиво просился в пулеметчики. Хорошие физические данные (рост 166 см, вес 56 кг) помогли ему стать пулеметчиком. За время обучения овладел приемами и навыками соответственно военной специальности. Прилежен. Политически малограмотен. Ещё работая в колхозе слышал, что коммунизм за всё хорошее, а фашизм за всё плохое, но отличительных признаков того и другого не знает или путает. Колхозником считал, что при коммунизме день ото дня работать будет немножко легче, а еды — немножко больше, и удивлялся, почему всё наоборот. Однако свои мысли держал и держит при себе.

Среди колхозников считался исполнительным, честным, но туповатым малым. Такое же отношение однополчан в РККА.

Десантирован на Малую Землю в составе отдельного пулемётного батальона. Батальон, проявляя беспримерные мужество и героизм, закрепился на плацдарме, но при этом понёс огромные потери. Сейчас Гаврила причислен к шестнадцатому Стрелковому корпусу, к условному Взводу.

Я вставил новый лист.

— Главная цель Гаврилы — остаться в живых, о чем он горячо молится ежедневно, но про себя. Мечты о подвиге в духе Анки-Пулеметчицы давно рассеялись. Противник в полный рост не наступает, и вообще во время сражения никакой красоты не видно. Пороховые газы застилают глаза. Обстреливая заданный сектор, выискивает цель, старается экономить боеприпасы, после боя ухаживает за пулеметом «Максим». Переживает, что мало чистой воды.

За время сражений у Гаврилы убито два вторых номера (то есть помощника), но сам он не получил ни царапины, что приписывает молитвам. Сам Гаврила вывел из строя не менее десяти противников, о чем не знает и даже не догадывается.

На «послевойны» не загадывает, но втайне даже от себя мечтает получить рабочую специальность, осесть в городе, жениться и перевести к себе мать, сестру и брата.

Старшина взвода считает Гаврилу надёжным бойцом. Агитирует вступить в комсомол.

Я высвободил лист.

— Видишь, места много. Можешь сделать его блондином, брюнетом, даже рыжим. Узнать, любит ли он песни, и если любит, то какие. Обозначить отношения в семье, с односельчанами, с девушками. Ну, и что захочешь. Он твой.

Идём дальше.

Я взял лист ватмана и стал рисовать.

— Это сцена номер один. Условная — очень условная — землянка. Здесь располагаются бойцы взвода. Стол, на столе котелки, в углу нары, печурка — именно печурка, в землянках непременно печурки. Тесные. Что нужно — подрисуешь сама.

Затем я взял шахматы.

— Ладья — это старшина, конь — бойкий одессит, слон — молодой лейтенант, пешка — Гаврила. Фигур много, кого нужно добавить — добавляй. Или берешь хоть катушку, хоть наперсток, хоть шашки. Расставляй соответственно действию. Смотри. Слушай — они обязательно заговорят. Они просто не могут молчать. Они ждали этой минуты тридцать лет. Слушай и записывай. Пиши всё, потом выберешь то, что нужно для сцены. И не старайся выиграть войну в одиночку: на до и ПиДи, чтобы работать, а не только своей опытностью бахвалиться.

— Ты меня удивляешь, — сказала Ольга. — Откуда ты знаешь, что пьесы пишут именно так?

— Пьесы пишут по-всякому, а этот способ я прочитал как-то в старом журнале. Не хуже других способ. В шкафу — шеститомник истории Великой Отечественной. Про Малую Землю немного, но хоть что-то. Для базиса.

— Твои книги?

— В библиотеке дали. Из уважения, энциклопедии на дом запросто не дают. Можешь здесь работать, можешь у себя. Где удобнее.

И я пошел дышать на балкончик.

Время ещё раннее: сегодня было всего две пары, а третью, по случаю болезни всей кафедры химии, перенесли на неопределенный срок. Говорят, восьмого числа химики скромно отметили надвигающийся праздник. Немножко водки, немножко грибочков домашнего консервирования. И теперь в инфекционной больнице их спасают от ботулизма. Грибы — это лотерея с двойным исходом. Будем надеяться, что всё обойдется неделей на больничной койке. Или двумя неделями.

А мы вернулись в Сосновку. Работать. Раз уж есть возможность и желание.

Но вот у меня работы особой нет. Внушить уверенность Ольге и…

Я спустился в мастерскую с коробочкой в руках:

— Вот пуговицы, может, и пригодятся, — сказал Бочаровой. Та все ищет какие-то особенные пуговицы, прямо как Семен Семенович Горбунков. Вообще, Надя к шитью привязалась, как Достоевский к рулетке. И у неё получается. Ольга — та поспокойнее, ну, ещё и пьеса висит, а Надя взялась шить платье из панбархата, что, как я понял, труба повыше, панбархат это не ситчик.

Пуговицы я нашел через театральную костюмершу. Та, конечно, сама не шьет, но знает, где достать.

Ну, я и достал. Хотя и странно, что такой пустяк, как пуговицы, нужно доставать.

— И вовсе не пустяк! — заявила Надя, забирая пуговицы. — В человеке всё должно быть прекрасно, а ты представь, что с брюк срежут пуговицы, что будет?

Пришлось согласится. Брюки без пуговиц — это шаровары. Я так думаю. Могу и ошибиться. А не построить ли мне, кстати, шаровары?

Но искушение я преодолел. По крайней мере, сегодня.

Пошел в гостевую комнату вздремнуть. Привык днем спать, хоть полчаса, да в покое. Днем я во сне и не горю, и крысы меня не жрут. Сны самые обыкновенные. Сегодня, к примеру, приснилось, будто я на космической станции летаю вместе с американцами. Летаю буквально, невесомость же. Иллюминаторы огромные, а в них звезды и Луна, причем Луна близко — видны кратеры, сотни и сотни. А вот Земля далеко, меньше Луны, но тоже большая.

И американец говорит мне по-русски:

— Мишьенька, к тебье гость пожаловал!

Какой в космосе гость, откуда? И вдруг прямо из иллюминатора вплывает в станцию медведь, только пятнистый, как леопард из мультфильма. Небольшой, медвежонок. И не страшный, хотя я вообще-то медведей опасаюсь с детства. Какой-то страшный мультфильм видел. А на воле никогда не видел, вывелись они в Черноземской области ещё до войны.

Медвежонок умильно тянет лапу, прося космический тюбик с космическим киселём, малиновым, что я держу в руках, видно, есть хочет. И я хочу, но гостю — лучшее.

— Мишьенька, просыпайся, к тебье гость пожаловал! — снова говорит американец, но это уже не американец, а Вера Борисовна меня будит. Осторожненько так. Издали. От двери.

Я встал, чувствуя, как покидает меня невесомость, и тело обретает тяжесть.

— Какой гость? Кто? Где? — задаю сразу три вопроса.

— Твой одноклассник… то есть одногруппник. В гостиной. С ним девочки.

Вот как.

Надеваю бархатную курточку, повязываю желтый бант. Их, бантов, у меня три — красный, желтый и зелёный.

Причёсываюсь, хотя пострижен так коротко, что и причёсывать нечего. Чеши, не чеши, а на голове хоть гопак пляши, говаривала бабушка, оболванивая меня под Котовского. Чтобы за лето голова витаминов набралась от солнца. И стала крепче.

В гостиной меня ждал сюрприз. Даже два. Первый — это Игнат Шишикин. Сегодня он на занятия не пришел, подумали, заболел. А вот ко мне пришел. С чего бы? Второй сюрприз — Надежда в новом платье. С новыми же пуговицами. Выглядит как Наташа Ростова на балу. Роскошно и трепетно. Удалось платье, И рядом Ольга, в руках блокнот и карандаш. Всё правильно, вдруг Гаврила заглянет.

— Какими судьбами? — спросил я Игната. С Игнатом отношения у меня прохладные. Как вчерашние чебуреки.

— Да… Разговор есть. Личный. С глазу на глаз, — и неожиданно добавил: — пожалуйста.

— Пройдем, если с глазу на глаз, — я провел его в кабинет. Усадил на стул. Закрыл дверь. Сел сам.

— У меня… У меня ситуация, — начал Игнат. — Понимаю, это только моя ситуация, но…

— Я слушаю, слушаю.

— В общем, у меня есть девушка. В Тбилиси. И да, её зовут Нина. Нина Гуриели. У нас в Тбилиси не так, как в России. У нас девушки слушают родителей. Ну, не все, но многие. Очень многие. А родители хотят, чтобы она вышла замуж. Да, за Вахтанга. Вахтанга Гулиа. Не важно. А она не хочет. Но кто спрашивает. Так вот, я на ней женюсь. Она согласна. Её родители нет. Мои родители тоже нет. Для её родителей я голодранец. Потом, когда стану врачом, всё переменится, но пока голодранец. А для моих родителей Нина тоже не ахти какой подарок. В общем, бедная. Ну, не прямо чтобы совсем, но для жены врача — бедная. Хотя я и не врач. Пока. И стану, понятно, не скоро. И потому, если мы поженимся, родители от нас отвернутся. От нее и от меня. Ну, не совсем отвернутся, а как бы. На год, на полтора. Потом увидят, что всё хорошо, и привыкнут. Потом. Но мы должны пожениться, немедленно. И перебраться сюда, в Черноземск. Иначе ей там житья не будет. Я тут уже и комнатку присмотрел, и на работу договорился, санитаром на скорой, но срочно нужны деньги сейчас. Слетать в Тбилиси, обратно с Ниной, устроиться — ну, с этим справлюсь, но вот чтобы срочно поженили, то есть брак зарегистрировали, ну, без месяца ожидания, надо заплатить людям. А без этого, без регистрации, совсем нехорошо будет, позор. Такие обычаи в Грузии. Строгие.

— И сколько стоит в Грузии пожениться без очереди?

— Семьсот рублей. И взять их мне негде. Потому я и пришел, — Игнат смотрел в пол, будто на полу было что-то интересное.

А я посмотрел на часы.

— Тогда идем.

— Куда?

— На почту, куда же еще. Сберкасса в Сосновке при почте. Я ведь денег дома не держу, всё, что есть — рублей сорок.

Деньги, конечно, были, в сейфе, и не семьсот рублей, но говорить об этом я не хотел.

Почта от меня недалеко, минут пятнадцать, но я решил ехать на «ЗИМе» — времени было в обрез.

Едва успели. Но успели. И деньги оказались, а это не всегда бывает: крупные суммы лучше заказывать заранее, а тысяча — это крупная сумма. Видно, кто-то положил на книжку. Или пятеро положили. В общем, повезло Шишикину.

В «ЗИМе» при поднятых стеклах, я сказал Игнату:

— Два условия. Первое: ты больше никогда не просишь у меня денег. Пожар, наводнение, гром с молнией — никогда.

— Клянусь.

— Клясться не надо, просто не обращайся. И второе — никому не говори, что я дал тебе деньги. Будут спрашивать — одолжил, мол, у одного жлоба под процент, и всё.

— А под какой процент?

— Какой придумаешь, такой и говори.

— Нет, какой процент тебе?

— Никакой. Вернешь, когда сможешь. Не тороплю, сроков не ставлю. Вот деньги, пересчитай, — и я дал ему пачечку сиреневых купюр. Повезло ещё раз — крупные купюры. Нет, понял, это кто-то заказал сумму для снятия, да передумал. Вот они в сберкассе мне и обрадовались — не придется оставлять деньги на ночь.

— Да я верю…

— Пересчитай.

Игнат пересчитал. Сорок купюр, что тут считать.

— Тут тысяча, а не семьсот.

— Для ровного счета. Триста на непредвиденные расходы. Тбилиси не Черноземск. Пригодятся.

— Я должен это… расписку написать?

— И без расписки не забудешь.

Я довез его до станции, как раз и электричка подоспела. Точно, судьба Шишикину сегодня ворожит.

Я не добренький ни разу, тем более к Шишикину. Но туманный человек, что был рядом с Игнатом, вел себя необычно. Заламывал руки и падал на колени. Такая у меня иллюзия возникла. Если это иллюзия.

И, насколько я разбираюсь в людях, Шишикин человек надежный. В отличие от обстоятельств.

Вернулся, поставил автомобиль в гараж и успел аккурат к обеду.

— Зачем приезжал Игнат? — спросили девочки. Обе.

— Братская Грузия нуждается в помощи братской России, — ответил я.

— И ты?

— А вот посмотрим, — ответил невразумительно я.

Действительно, посмотрим.

А вдруг туманный человек — это дух-охранитель Игната, и умолял он о том, чтобы никаких денег я Шишикину не давал?

— Четыре метра три сантиметра!

Я встал, отряхнул песок. Ну, не чемпион. Но сойдет.

Сегодня мы сдавали нормы ГТО. Я от этой докуки освобожден, профессор Петрова готовит меня по особой программе, но вот, пришел, увидел, и захотел попробовать. Не то, чтобы победил всех, я где-то в серединке, но в нормативы уложился. С небольшим запасом. Совсем небольшим, но всё же. Даже подтянулся десять раз, хотя после шестого думал — умру, а после восьмого — что уже умер. На морально-волевых вытянул. Правы девочки, нужно бы мне общефизическую подготовку малость подтянуть (эге, каламбур!). Сами-то они сдают на «золото», вот что значат регулярные занятия в спортивной группе.

Ну и ладно.

Солнышко сияет, птички поют, тёплый ветер кудри веет, май во всей красе, каждый стремится показать себя с лучшей стороны. Инстинкт.

А — давить! Нужно следовать рассудку, а не инстинктам.

Я сел на скамеечку и начал дыхательные упражнения, приводя в порядок ум, честь и совесть. Не атлет, значит, не атлет. Но к труду и обороне готов, а это важнее, ежели только быть атлетом.

Сдавали нормы мы на динамовском стадионе. Своего у нашего института, конечно, нет, мы вам не какой-нибудь Оксфорд. Занимаемся в уголочке, стараясь не мешать настоящим спортсменам, с нас и довольно.

Потом пошли переодеваться. Я-то уже остыл, успокоился, а у остальных адреналин ещё пузырился. Похвалялись результатами нынешними, а пуще будущими.

Меня же более интересовало прошлое. Получилось, что за год я не деградировал, даже чуть шагнул вперед, и это радовало. Потому что двигаюсь я не в пример меньше, чем год назад. Автомобиль способствует малоподвижному образу жизни, я специально считал: если я оставлял «ЗИМ» в гараже, то проходил в день одиннадцать или двенадцать тысяч шагов, а если на машине — только семь. Включая обязательную получасовую прогулку программы профессора Петровой. Получается, работает программа, если регресса нет, а прыгнул даже на двадцать сантиметров дальше прошлогоднего.

Я было пошел к автомобилю, но Лиса и Пантера подхватили под руки:

— Нет-нет-нет, Чижик, нам сюда! — и повели в здание при стадионе. Или, напротив, стадион при здании, поскольку в здании располагалось добровольное спортивное общество «Динамо». — Ты обещал!

Ну да, обещал. В конце учебного года займусь. А он, конец, подкрался незаметно. Антон тоже подталкивал в сторону «Динамо». Это самое серьезное спортивное общество в Черноземске. А «Буревестник» — для детей, ни базы, ни мазы. Одно дело — играть на первенство водокачки, а я еду на финал России. Тут понадобится поддержка, а от «Буревестника» серьезной поддержки не дождешься. Другое дело «Динамо».

Да я и сам понимал, что нужно выбирать клуб посерьезнее «Буревестника». Для студенческих соревнований он в самый раз, но мне-то предстоит летать повыше. В стратосфере. А потом и в космосе. Образно говоря.

Девушки провели меня в нужный кабинет. Вошли без стука.

— Вот он, наш Чижик, Артем Владимирович!

Артем Владимирович сидел под портретом Дзержинского. На вид лет пятьдесят. Коротко стрижен, чисто выбрит, одет в штатское, осанка офицерская. Девушкам он улыбнулся широко и, похоже, искренне. Девушкам все улыбаются широко и искренне, особенно таким, как Лиса и Пантера.

Артем Владимирович привстал со стула, пожимая мою студенческую руку.

— Давно ждем, Михаил!

— Так ведь дело серьезное, Артем Владимирович! Семь раз отмерь, и назад ни шагу!

— Тут ты прав, Михаил. Ничего, что я на ты? «Динамо» — это семья. Она многое дает, но и многое требует. Прежде всего верности. Не скакать туда-сюда в поисках сиюсекундных выгод. Ну, да об этом позднее. Твой тренер, Антон Кудряшов, нам твою биографию рассказал, но хочу послушать от тебя. Кто ты, к чему стремишься, чего ждешь от нас. Ты садись, садись.

Я сел. Девочки без приглашения сели рядом.

— Я шахматист. Выиграл первенство области, поехал на зональные соревнования. Выиграл зону и отобрался в финал первенства России. По итогам зоны стал кандидатом в мастера. Завтра еду в Омск. Если попаду в тройку призеров, стану мастером спорта.

— А ты рассчитываешь попасть в тройку?

— Я рассчитываю победить. Это первое. Но не главное.

— А что главное?

— Победитель первенства России обыкновенно выходит в первую лигу первенства СССР. Мол, с него и этого довольно. Но сейчас, после поражения Спасского и утраты шахматной короны, принято решение пригласить на первенство СССР в высшую лигу лучших из лучших. С упором на молодежь. За счёт тех, кого приглашают без отбора за былые заслуги. И я хочу, чтобы пригласили персонально чемпиона России. А то, право, странно, что Россия ходит в пасынках.

— Для начала нужно стать чемпионом России, не так ли?

— Если я не стану, то и говорить не о чем. Но я стану. Причем покажу результат, который придаст вес моим притязаниям на участие в финале высшей лиги первенства Советского Союза.

— Ты, Михаил, на мелочи не размениваешься. Но, сам понимаешь, это по щучьему велению не делается.

— А мне щука и не нужна.

— И решается не в Черноземске.

— Но я-то черноземский. И вы тоже. Следите за турниром. И, когда увидите, что слова мои не пустое бахвальство, подключайте московское руководство.

— Ну, посмотрим, посмотрим. Что-нибудь ещё?

— В Омск я вылетаю завтра. И хотел бы играть в чемпионате России уже динамовцем.

— Ты бы еще позже пришел. А говоришь — не к щуке! Но ладно, у тебя есть надежные поручители. Вот тебе заявление, подпиши вчерашним числом.

Я подписал.

— А вот тебе членский билет спортобщества «Динамо» и зачётная книжка спортсмена. Поздравляю!

И ещё раз пожал руку.

Но видно было, что он в сомнениях. Не псих ли я? С порога и в чемпионы мечу. С шахматистами это бывает чаще, чем с остальными. Великий Морфи сошел с ума. Первый чемпион мира Стейниц сошел с ума. У Алехина были проблемы. Про Фишера говорят, что он тоже ку-ку. С другой стороны ку-ку то он, может, и ку-ку, но он Фишер. В конце концов, риска-то никакого. Одним динамовцем больше одним динамовцем меньше…

Что ж, пора и восвояси.

— Ты и в самом деле метишь в чемпионы? — спросила Бочарова.

— Да.

— В чемпионы России?

— Для начала.

— А дальше?

— А дальше это будет похвальба. Догоним и перегоним.

— Но ты догонишь?

— Догнать не фокус. Главное, чтобы не сняли с дистанции.

— Динамовца снять не просто, кто динамовца обидит, горько пожалеет, — заверила Ольга.

— Если успеет, — дополнила Надежда.

Заехали на рынок. Меня оставили в «ЗИМе» — что бы не мешал торговаться.

На рынке девушки купили всякого-разного из отсутствующего в Сосновке. И по поручению Веры Борисовны, и сами с усами. Не так и много. Опять же инстинкт. Покупать что в магазине, что на рынке — это и охота, и собирательство вместе.

Ну, а я в ответ остановился у магазина минеральных вод и взял двенадцать бутылок «боржоми». Хорошая вода, жаль, не всегда бывает.

— В дорогу? — съехидничала Бочарова.

— В запас.

— Учти, боржом вот так запросто пить не стоит.

— Уже учёл.

Я и в самом деле пью «боржоми» немного. Полстакана в три часа ночи. Не инстинкт, но ритуал.

Пока девицы отсутствовали, я собрал чемодан. Средних размеров. Два костюма, рубахи, галстуки, белье, носки. Обслуживание в наших гостиницах не очень, чтобы очень, но выкручусь. Мы, комсомольцы, неприхотливы. Хотя хотелось бы иметь возможность быть прихотливым. Не быть, а иметь возможность быть. Тонко, да.

Дневной сон. Сквозь приятные сновидения (мне последнее время часто снятся космические полеты с непременной невесомостью, американцами и добрым медвежонком, видно, где-то пластинку заело, но пусть, весело же) я слышал, как пришли девушки и затеяли что-то особенное «для нашего Чижика». Ну да ладно, три недели врозь проведём, почему бы и не устроить ужин на славу, вернее, на Мишу? Кушать-то будут все, это они не меня балуют, а себя. Ну, и опять же инстинкт, куда весной без инстинктов.

Дремота перешла в глубокий сон, и проснулся я около шести. Что такое «около шести» для мая, весь вечер впереди.

Я переоделся к ужину: смокинг, бабочка, диагоналевые брюки.

Девушки переоделись в швейной мастерской, обновляют гардеров, нужно будет подумать о втором платяном шкафе.

Вера Борисовна накрыла, разумеется, в столовой. Немецкий фарфор, австрийское серебро, всё, как при бабушке. Каждому по две ложки, три вилки и четыре ножа. Шутка. Ножей тоже по три.

Чинно сели. Лиса по левую руку, Пантера по правую.

Кого не хватает? Нежданного гостя.

И он явился.

— Мишенька, опять к тебе гость! — сказала Вера Борисовна.

Да, опять. Игнат Шишикин. Я его с прежней встречи не видел: на занятия Игнат не ходил, и вообще в общежитии не появлялся. О планах Игната жениться никто не знал, а я не говорил. Сам скажет, если захочет. Когда вернётся.

И вот вернулся.

И сразу ко мне.

— Садись, дорогой, ты как раз вовремя. Руки можно помыть дальше, третья дверь по коридору.

Вид у Игната был нерадостный. Трагический вид. Будто целый день ничего не ел. Или два.

— Я… На минуту, Михаил.

Денег не дам, твердо решил я, но в кабинет провёл.

Первым делом он полез во внутренний карман пиджака и вытащил двадцатипятирублёвки.

— Вот. Вся тысяча. Спасибо. Не понадобились. Пересчитай, вдруг я ошибся.

Не ошибся.

— И, пожалуйста, ничего не спрашивай.

— Не спрашиваю.

— Да, ты никому не говорил?

— Нет, не говорил.

— И своим?

— Родителям, что ли? Не говорил.

— Нет. Бочаровой и Стельбовой.

— Они не мои. Они гуляют сами по себе. Нет, не говорил. А нужно было?

— Нет, нет. Да и не о чем теперь говорить. Я пойду.

— Погоди, я тебя выслушал, уважил, теперь уважь меня. Садись к столу, поешь, отдохни. А то уйдешь — тут-то вопросы и начнутся. Чего не узнают, то додумают. Садись-садись.

Уговорил, конечно. Голодного уговорить легко.

Пока я разговаривал с Шишикиным, Вера Борисовна накрыла и Игнату. Пришлось сходить в кладовую, взять бутылку «Чёрного доктора» и бутылку «боржоми». Вот ведь как получилось удачно, что заглянул в минеральный магазин. Предчувствие? Инстинкт!

Мы ели, пили, веселились, девочки расшалились до того, что начали петь, я на «Блютнере» им подыгрывал, в общем, отпраздновали.

— А что празднуем-то? — спросил Шишикин.

— Наш Чижик с сегодняшнего дня динамовец! А завтра улетает в Омск на первенство России! За золотом!

— За золотом — это хорошо. А серебро, стало быть, не возьмешь?

— Я бы взял и серебро. Но мне нужно золото, — ответил я.

— Если Чижик говорит «золото», значит, так оно и будет, — сказала Лиса. — Он у нас ясновидец, Чижик. Еще со вступительных экзаменов.

— Тогда, может, расскажешь, что нас ждет, в будущем? Лет этак через тридцать?

— А ты точно хочешь это знать? — спросил я.

— Почему бы и не знать? — но Шишикин, похоже, задумался. — А, пусть!

— Я тебя предупредил.

За столом стало тихо.

— Итак, две тысячи второй год. Ты, Шишикин, выходишь из машины… Хорошей машины, Бэ Эм Вэ. Вместе с тобой… погоди, сейчас… мулатка, да, мулатка. Стройная, высокая, выше тебя. И пара детишек, лет пяти и трех. Оба мулатики. И на тебя похожи. А позади телебашня, такая, знаешь… Ну конечно, это Берлин. Вид у тебя вполне довольный. Потому, брат Игнат, учи-ка ты немецкий, и хорошо учи.

— А я? — спросила Лиса.

— Ты… Ты стоишь на трибуне… К тебе обращаются «Госпожа посол». А, вижу, ты открываешь дни российской культуры в… точно, в Сиднее. Сиднейскую оперу не спутаешь.

— Значит, её, наконец, достроили, — заключила Бочарова. — А почему российской, а не советской?

— Не знаю. Всю советскую культуру Австралия, пожалуй, не осилит. Потому и частями. Российскую, эстонскую, туркменскую… Не знаю.

— А мне, Чижик, ничего не говори, — сказала Ольга. — Не люблю подгонять задачу под ответ. Шутки шутками, а вдруг ты и в самом деле провидец?

Мы ещё посидели, всё допили, всё доели, и стали собираться. Ольга с Надеждой возвращались в город: сессия надвигалась, и заниматься лучше в городе, особенно анатомией. Как без анатомички?

Я сложил их чемоданы и сумки в багажник, и мы тронулись. Шишикин со мной спереди, Лиса и Пантера на пассажирском диване.

Сначала завезли Бочарову. Потом Стельбову. У дверей я сказал Ольге:

— Шутки шутками, а нас выдвинули на премию Ленинского Комсомола. Сведения из надежных источников.

— Ясновидец ты наш, — сказала Ольга, забрала чемодан и ушла.

Шишикина я довез до общежития, хотя он и норовил вылезти у трамвайной остановки.

— А почему мулатка? — не удержался он.

— Это ты у себя спрашивай. Что увидел, то и сказал. Симпатичная, если хочешь знать моё мнение.

И уехал. Вечер в мае долгий, неспешный, так же неспешно ехал и я.

С Шишикиным, я думаю, было так: Нина Гуриели предпочла а) выбрать Вахтанга, благополучного грузина б) быть послушной дочкой уважаемых родителей с) остаться жить в Тбилиси, а не отправляться в далекий Черноземск. Порознь или все три предпочтения вместе. Но поначалу то ли из романтических, то ли из каких других чувств выдумала историю о том, что готова выйти за Игната. В надежде, что у Игната не окажется денег на свадьбу-женитьбу. Тогда бы вся ромеоджульеттовская вина легла на Шишикина, а она, по Пушкину, «другому отдана и будет век ему верна».

Ну, а теперь… Что теперь? Теперь Шишикин винить себя не будет, и это уже хорошо. Вернул деньги полностью и сразу — тоже хорошо для самооценки. Ну, и, думаю, ещё упорнее будет вгрызаться в науку. Не отвлекаясь на Нину. А то привез бы сюда грузинскую девушку, в бедность, в неустрой, на многие годы… Даже подумать грустно.

А ужин на фарфоре и серебре, в смокинге и с красавицами задаст Шишикину стартовое ускорение. Он захочет сам жить так же, и даже лучше. И будет стараться.

Хотя все эти догадки несерьезны. Да ведь в том и прелесть догадок.

А Берлин, что Берлин. Быть может, к две тысячи второму году ГДР войдёт в состав Советских Социалистических Республик. Или даже Коммунистических Республик. Вместе с Эфиопией.

Мдя…

Когда я вернулся домой, Вера Борисовна уже прибрала, посуду вымыла и вернула в буфет, а сама ушла к себе. Живет она недалеко, минут десять неспешной ходьбы. А где мои полчаса, прописанные профессором Петровой?

И я погулял. Невысоко и недалеко. А потом отжался, принял душ, подышал на балкончике и лёг спать.

Ночью же сны мои темны и угрюмы. Большей частью. Вот и в эту ночь я метался по аэропорту в поисках терминала, с которого будет отправляться рейс на Омск. И аэропорт небольшой, и множество светящихся надписей загораются и гаснут, да вот беда — это иероглифы. Китайское письмо. Неужели я в Китае? Что я в нём забыл? Кругом славянские лица, но, в ответ на мои вопросы все улыбаются, складывают ладошками друг к другу руки, снова улыбаются, кланяются, опять улыбаются и говорят сладкими голосами «моя твоя не понимая». А время идёт, и я совершенно уверен: не улечу в Омск сейчас — останусь в Китае навсегда.

А навсегда оставаться в Китае не хочется, хотя все, находящиеся в аэропорту, выглядят довольными и счастливыми. И я знаю: останусь и тоже буду довольным и счастливым. Но отчего-то боюсь этого пуще смерти.

Наконец, вижу стрелку на стене и надпись «На Омск!!!»

Бегу, но очевидно, что бегу по кругу, всё время на глаза попадается эта стрелка.

Так, никуда и не добежав, открыл глаза. Без десяти три пополуночи. Это я удачно проснулся.

Поднялся в мезонин, вышел на балкон. Небо звездное, погода лётная, так чего же я волнуюсь? Доберусь я до города Омска, доберусь.

Неужели мне так важно выступить на чемпионате России? И почему его решили провести так далеко? Не в Курске, не в Смоленске, не в Черноземске, в конце концов?

Ладно, чего гадать. Хорошо, в нашем городе прямой рейс. Вернее, Черноземск — промежуточная точка маршрута Кишинев — Черноземск — Челябинск — Омск.

Широка страна моя родная!

Я выпил полстаканчика «боржоми» и пошёл досыпать.

И при чём здесь Китай? Инстинкт?

На улицах Омска — белым-бело. И ветер, южный ветер казахских степей, снова и снова кружит эту белую нечисть, кружит и бросает в лицо, мешая дышать, видеть, слышать, а захочется есть — то и есть.

Не снег, если бы снег.

Тополиный пух.

Ну не люблю я тополиный пух. Совершенно. Сами тополя ещё так-сяк, а пух не могу терпеть.

А куда деться?

И ведь нарочно эти тополя насажали. Прежде, говорят, Омск был местом серым, грязным, а сегодня просто город-сад, вот только в саду растут не вишни с грушами, не липы, не клёны, а тополя. Почему не дубы? Впрочем, дубы тоже есть, но среди тополей они теряются. Дубы — и теряются!

С другой стороны, пух полетает-полетает, да и сядет, в июле о нём и забудут до следующего года. А тополя останутся. По счастью, я осмотрителен и запаслив, и потому иду сейчас в летнем плаще, сиречь пыльнике. И в шляпе.

Я прошёл по улице Кирова, свернул на Шестую Станционную улицу (да-да, шестую!) — и вот он, Дворец Железнодорожников.

В Туле был дворец железнодорожников, теперь вот здесь… Видно, профсоюз железнодорожников взял шефство над шахматами. Или ему дали шефство: бери, неси, терпи.

Хотя шахматы — спорт необременительный. Вот и сейчас — собрали причастных в зале, двадцать пять минут важных слов, жеребьевка — и мы перешли в просторную комнату. Нас шестнадцать шахматистов, значит — восемь шахматных столиков, восемь комплектов шахмат, восемь шахматных часов. Ну, и судейские столики. Немного бумаги, карандаши — вот и весь инвентарь. Причем он, инвентарь, останется в полной сохранности, и при бережном отношении может использоваться впредь неограниченно долго. За исключением разве карандашей. Очень экономный вид спорта.

Среди участников я самый младший. И по возрасту, и по званию. Если быть точным, то кандидат в мастера спорта это и не звание вовсе, а так… нашивка вольноопределяющегося. А тут и мастера, и международные мастера, и даже два гроссмейстера. Цвет шахмат провинциальной России. Москвичей и ленинградцев нет, и быть не может. Не пускают их на российское первенство, тем самым признавая, что… Нет, продолжать я не стану.

Я огляделся. Вешалка стояла у входа, там я и оставил пыльник и шляпу. Гардероб не работал, ведь конец мая.

Хорошо. Прошелся вдоль столов, нашел своё место. Попробовал стул. Не разболтан, стоит ровно. А это важно: крепкий тыл — залог побед.

Сел, встал, чуть отодвинул стул, снова сел. Удобно. И это важно: боец! твой окоп — твоя крепость!

Подошел соперник. Мастер спорта Ильдар Рыженков. Из Волгограда. Пожали руки, осмотрели друг друга и стали ждать, когда судья объявит начало тура. Самодеятельность не приветствуется.

Наконец, все участники заняли предписанные места. Ещё пара минут, и вот судья объявляет о начале тура.

Я играю белыми. В ответ на е4 соперник ходит с5. Черные избрали сицилианскую защиту. Это — как встречный бой, обе стороны стремятся к активной игре. Желают победить.

После девятого хода соперник задумался.

Задумался и я. О разном.

Вчерашний день прошел в хлопотах. От Черноземска до Омска две с половиной тысячи километров. Далеко даже для Ту-134. Летел в полупустом самолете. Накануне опять упал Ту-104, под Пермью, все погибли, и осторожные люди сдали билеты. Поездом решили ехать. Я же посчитал, что поезда у нас ничем не лучше самолетов, да и не успевал я поездом. Летел и думал: в Тулу ехал — самолет упал, в Омск полетел — опять самолет упал. С самолетами нелады, или со мной?

Летели долго. С промежуточной посадкой полет занял пять часов. Плюс три часа разница во времени. Вылетел в восемь утра, прилетел в четыре дня.

Аэропорт в Омске прямо в городе. Не в центре, но рядом. Быстро добрался до гостиницы («Октябрь»), известным манером взял лучший номер из того, что было (опять полулюкс), позвонил в местный спорткомитет. Завтра, сказали. Завтра успеем и зарегистрироваться, и открыться, и поиграть.

Morgen! Morgen! Nur nicht heute! Sprechen immer träge Leute!

Я был только рад. Пока разложил вещи, пока нашел место, где можно поужинать (ресторан «Садко»), пока поужинал — уже и девять вечера. Это в Омске девять, а в Черноземске только шесть. Включил телевизор, посмотрел программу «Время», сибирский вариант. Опять Америка пытается диктовать миру свою волю. Не выйдет, господа! Вступил в строй деревообрабатывающий цех в Кемском районе Карелии. Работники рамонской птицефабрики взяли повышенные обязательства. И о погоде. Тепло, солнечно, ветер слабый до умеренного.

Тут и мастер Золотников (Омск) пожаловал с доской и часами. Знакомиться. Сначала из вежливости спросил, по каким таким заслугам мне выделили одноместный номер. Узнав, что я расплачиваюсь из своего кармана, нехорошо обрадовался и предложил сыграть по рублику в блиц. Я отказался, мол, ещё бы на щелбаны играть, детский сад, и, в свою очередь, предложил тот же блиц, но по пятерке, после чего он вспомнил о неотложном деле. Ну-ну. Тульский вариант.

Я вышел в холл, прихватив с собой книжицу по истории Омска и окрестностей, купленную в аэропорту. Стал читать. Узнал много интересного. Здесь отбывал каторгу Федор Михайлович Достоевский, отозвавшийся об Омске нехорошо: «городишка грязный, военный и развратный в высшей степени». Впрочем, так он отзывался обо всех городах, где побывал, и где не побывал. Долгое время считался столицей Сибири и даже успел напоследок стать главным городом осколка Российского Государства при Колчаке. В отместку, или по иной причине, после победы Советской Власти главным городом Сибири сделали Ново-Николаевск, ныне Новосибирск, что лежит в шестистах километрах к востоку. Но омичи унынию предаваться не стали, а решили превратить Омск в город-сад. И превратили!

Тут познавательное чтение пришлось прервать: вернулся омский мастер Золотников, и с ним ещё четверо. Меня спросили, не я ли играл зимой в Туле с Чепукайтисом. Играл, подтвердил я. Они стали мяться: да, хотелось бы со мной сыграть, но пять рублей за партию многовато будет.

Я поднял ставку до двадцати пяти рублей, но с временной форой: противникам двадцать пять минут на партию, мне — пять. Противники могут совещаться, но делать ходы и управляться с часами должен кто-то один.

Противникам оставалось либо согласиться на мои условия, либо уйти. А зачем тогда приходили? И уж больно велика фора — двадцать пять минут против пяти.

И они согласились.

Играть против меня выбрали мастера Куваева. Остальные изображали штаб.

Через полчаса я стал богаче на четвертной. От реванша они отказались. Собрали шахматы и ушли гуськом. Хотя, если посмотреть на игру с практической стороны, они получили идею в дебюте слона, а идея стоит много больше, чем двадцать пять рублей. Играл я не ради выигрыша (хотя взял деньги с удовлетворением в душе), не ради времяпрепровождения, а ради деморализации соперников. Стратегический замысел состоял в том, чтобы породить у них чувство обреченности. Чтобы в турнире они думали только о том, чтобы партия кончилась поскорее.

Я вернулся в номер, отжался ровно двадцать раз (больше не следует!), подышал, принял душ, посмотрел немного по телевизору «Парня из нашего города» и уснул в двадцать три пятнадцать, чувствуя себя чужим и местному времени, и самому городу Омску. Инородная частица. Кузнечик в муравейнике.

Встал в три ночи, и, видно, зря. Это здесь три, а в Черноземске-то ровно полночь. Выпил полстаканчика купленного в гастрономе нарзана (спасибо и на нарзане), лег, а в шесть ко мне пришли крысы. Но какие-то неубедительные. Вялые. Видно, долго бежали, от Черноземска-то. Пришли, покусали немножко, побегали по мне, и ушли. Я проснулся в шесть пятнадцать, по привычке поискал следы укусов — нет, ни крысы, ни иные, уже посюсторонние существа, меня не кусали. И на том спасибо. Опять выпил полстакана нарзана, и проспал уже до десяти. До семи по нашему, по Черноземскому времени.

И никуда не опоздал.

Соперник сделал, наконец, ход. Выбрал активное, даже агрессивное продолжение. Брусиловский прорыв. Но, как и Брусиловский прорыв, наступление выдохлось, ресурсы исчерпались, и теперь уже мои войска шли по полям противника, встречая лишь неорганизованное сопротивление, переходящее в паническое бегство.

На тридцать восьмом ходу соперник признал очевидное и сдался.

Тур, по случаю воскресенья, начался в три часа (в будние дни начинаться будет часом позже), моя партия закончилась без четверти семь.

Вышел на улицу. Тополиная метель стихла — уже хорошо.

И опять проблема — что мне делать дальше? Что вообще делать шахматисту, приехавшему в чужой город на три недели? Моя работа — игра, это пять часов. Еще час на дорогу в оба конца. Шесть часов. Пару часов на еду. Восемь часов. Восемь часов на сон. Шестнадцать часов. Остается восемь совершенно пустых часов. Чем их занять? Причем оно, свободное время, падает на утро и день. Что делать человеку в полдень в городе Омске?

Чувство отчуждения усилилось. И дело не только в стрелках на часах. Другое магнитное поле, другая геофизика, другие долгота и широта, другое атмосферное давление. Всё другое.

Сейчас семь часов. А по моему внутреннему чернозЁмскому хронометру и вовсе четыре. Вернуться в гостиницу и играть в блиц? Да со мной не станут, разве что меднолобые, на щелбаны. В преферанс? Не умею и не хочу. Смотреть телевизор, про американских безработных? Мне их жалко, но тоже не хочу. Записаться в библиотеку и читать того же Достоевского. Или Сергея Залыгина? Сегодня поздно. Может, завтра? Кино? Всё, что хотелось посмотреть, мы с Лисой и Пантерой посмотрели в Черноземске. Эх, были бы рядом Лиса и Пантера…

Но пришла мысль, что делать сейчас. Поймал такси, доехал до театра музкомедии и, хоть и опоздал к началу, посмотрел «Сорочинскую Ярмарку» Рябова, идея Н.Гоголя.

Зашел к артистам, выразить восхищение. И выразить робкую надежду, что и в моей опере «Малая Земля» они будут играть столь же вдохновенно. Да, я Чижик. Тот самый Чижик. Да, да, слева от Леонида Ильича.

Вечер прошел весело и приятно. Вернулся в гостиницу в первом часу. Это по местному времени в первом, а по моему внутреннему — чуть позже десяти. Тихонько разделся, отжался, подышал, помылся и даже полчаса посмотрел телевизор, сделав звук на минимум. Показывали сюжеты из трудовой жизни механизаторов Ставрополья. Хорошо работают, перевыполняют планы, изучают труды классиков марксизма-ленинизма и материалы двадцать четвертого съезда КПСС.

Тут я и уснул.

Снилось мне, будто я — молодой механизатор, перебираю трактор, готовлюсь к посевной. И какой-то нужной детали не хватает. Очень нужной, без неё трактор — бесполезная груда железа. И эту деталь я всюду ищу — в мастерской, в поле, в лесу, даже на свиноферму заглянул. Понять не могу, куда она запропастилась. И, главное, как? Ни с того, ни с сего детали не теряются. Да и не растеряха я. Каждая деталька уложена на большой стол, где мелом нарисовано место для неё. А место Нужной Детали пустует. Но ведь была деталь, совсем недавно была, вот-вот была, даже масло с неё на стол натекло… А, вот в углу дверца. Маленькая, даже совсем маленькая. Открыл, посмотрел. Кажется, деталька откатилась в глубину. Встал на четвереньки, полез. Голова, плечи, вот уже и целиком пролез, сейчас достану. Достал. Но застрял. Вот тут они за меня и принялись, крысы. Нет, я их не видел. Чувствовал.

Проснулся в седьмом часу. Проспал, однако. А они меня догнали. Серая свита. Крысы.

Душ холодный, душ горячий, душ очень горячий, душ очень холодный. Смывал следы крыс. Хотя следы — они там, в голове. Кожа-то чистая, без царапинки.

Не хотелось ничего. Не то, что бороться за победу в турнире — даже выключить телевизор, на экране которого был серый шум, и больше ничего. Не начались ещё телепередачи.

А вот и начались. Новости. Страна встает на трудовую вахту. Понедельник же.

Значит, и мне пора на трудовую. Долой уныние и пессимизм. Начнем с утренней гимнастики. Три-четыре, три-четыре…

Что означает «важная деталька»? Если бы понять… Но часто и понимать-то нечего. Сон, он и есть сон. Толкование снов есть попытка постичь материальный мир идеалистическими методами. Ну, например, не стоит даже ради важной цели становиться на колени и лезть в дыру: сожрут. А уж крысы сожрут, клопы, стая товарищей или кто другой — это определяют конкретные условия. Так учит диалектический материализм.

И я приободрился. Подышал перед открытой форточкой. Восстановил примат рацио. И вернулся в постель: рацио требовало, чтобы я выспался.

Проснулся уже в девять. В шесть по Москве. Второй раз зарядкой себя занимать не стал. А стал спокойно выполнять всё, намеченное ранее: утренний кофе, прогулка, любование реками, их здесь две, Омь и Иртыш. Смотрел на воду и предавался размышлениям о скоротечности жизни. Пуха сегодня много меньше вчерашнего, и ветер утих.

Затем посмотрел на строящийся цирк. Почти готов, но почти не считается. Осенью, верно, можно будет сходить, но до осени я тут не задержусь, вряд ли.

Зато краеведческий музей был открыт. С непременной копией «Покорения Сибири Ермаком». Доспехами монгольских воинов. Казацкими пиками. Булавами. Пищалями.

Проникся боевым духом.

В час перекусил. Это здесь час, а в Черноземске десять утра, а в десять утра есть-то не очень и хочется. В универмаге купил компактный будильник. Будет звенеть без пятнадцати шесть, а то внутренние часы никак не подстроятся после перелёта.

Зашел в районную библиотеку. Записали, как командировочного. Попросил что-нибудь, приличное для чтения в Сибири. Дали толстую книгу, «Барабинские повести» Сартакова. Сказали, хорошая. Сел в скверике и начал читать.

Мдя… Нет, интересно написано, но не верю. Написано от первого лица. Герой — парень со стальными мускулами и простецким характером. Пролетарий с семью классами. А видно, что пишет человек образованный и далеко не простак. Просто прикидывается. Вот и не верю.

А и не нужно верить, сказал внутренний голос. Я даже вздрогнул, до чего громко он это сказал. Не нужно верить, нужно читать, если хочется. А не хочется — не читать. Выбирай, что хочешь.

Выбирать я не стал. Время идти на Шестую Станционную улицу. В Дворец Железнодорожников. Неспешно, предаваясь созерцанию окружающего мира и осознанию в нём собственного места. Оно, место, может быть совершенно ничтожным, но без него мир не полон.

Зрителей и вчера не было, за исключением пяти-шести человек, а сегодня нет и их. Понедельник. После пяти подтянутся. Те, кто ходит во всякие кружки, организованные для железнодорожников, их домочадцев и просто интересующихся. Придут детишки на кружок рисования, глядишь, и зайдут посмотреть, как взрослые дяди в куколки играют. Глядишь, кто и заразится шахматами.

Сегодня я играл черными против молодого мастера из Саратова. Теперь уже я выбрал вариант дракона. Сыграл иначе, чем Рыженков вчера против меня. Мой Брусиловский прорыв был подкреплен с флангов, и к двадцатому ходу белые были обречены. Еще пять ходов соперник посопротивлялся, а потом проявил благоразумие и сдался. Впереди еще тринадцать туров, нужно беречь патроны, снаряды, да и самих ратников тож.

Сегодня я отправился в театр драмы. Здание — брат-близнец нашей чернозёмской драмы. Смотрел спектакль «Ясная Поляна». Крепкая сибирская игра.

К артистам после спектакля не пошел, постеснялся, а пошел в ресторан. Десять вечера, а по часам моего организма только семь. Самое время пообедать и поужинать разом. Потом такси, гостиница, дыхание, душ, и «Барабинские повести» на ночь.

Серая Гвардия притаилась за углом, но звон будильника в урочный час ее распугал.

Иртыш — река знаменитая, в ней Ермак утонул. Самый длинный приток в мире. Длиннее самой Оби. В верховьях жил великий герой Ер Тостик, казахский богатырь. А ниже Омска по реке обитали венгры. Давным-давно. Но во время Великого Переселения Народов покинули родные берега, и теперь сильно тоскуют. В реке уйма всякой рыбы — стерлядь, нельма, налим. На левом берегу в пойме гнездятся всякие птицы. А на дне Иртыша, по преданию, три богатейших клада: сибирского хана Кучума, сибирского освободителя Ермака и Верховного Правителя России Колчака. Правда, учёные отвергают эти предания, называя их необоснованными слухами, но как знать, как знать…

Я сидел под тентом на теплоходике «Москва», слушал экскурсовода и смотрел окрест. Красиво. С реки любой город становится краше в три раза, и Омск не исключение. К тому же сюда не долетал пух, которого, впрочем, становилось всё меньше с каждым днём.

Завтра — последний тур. А сегодня доигрывание отложенных партий. Шахматная партия длится пять часов, и, если не закончена, её откладывают «на потом». На день доигрывания. Партию можно анализировать, искать пути к победе или к спасению, можно привлекать тренера или просто доброхота-помощника. Нередко обе стороны соглашаются на ничью без доигрывания, но и доигрывать тоже порой приходится.

Но я укладывался в отведённое время. Успевал. Потому сегодня совершенно свободен и, взяв билет на теплоход, отправился на экскурсию. Раздумывая над глобальными вопросами, не предлагая ответов.

В воскресенье на Париж упал наш советский самолет. Сверхзвуковой. Что-то часто они падают, наши советские самолеты. В чём причина? Ну, не в том же, что я играю в шахматы. А в чём? Вредители? Саботажники? Техника ненадежна в принципе? Пилоты никудышные? Или просто так звезды на небе выстроились?

Многие из участников турнира поменяли билеты. Поездом поедут.

Вот, кстати, участники турнира. У меня с ними отношения как-то не сложились. Не сказать, чтобы совсем не сложились, но преимущественно. Во-первых, они все старше меня. Мне восемнадцать, а средний возраст остальных, на глазок, лет тридцать пять. Все друг с другом встречались раньше, и не однажды. Свой круг.

Во-вторых, я новичок, да вдобавок всего лишь кандидат в мастера. Новичкам положено ходить на полусогнутых, внимать мудрости старших по званию и бежать за пивом по первому намёку. А я… А я выиграл первенство. Завтра заключительный тур, но догнать меня невозможно. И вчера было невозможно, и позавчера. И даже позапозавчера вряд ли. У меня четырнадцать побед в четырнадцати турах. Итого четырнадцать очков. Кругом четырнадцать. А у ближайших преследователей по восемь с половиной, плюс что доиграют сегодня.

Ко мне не раз подходили с предложением ничьей. Накануне вечером или прямо перед туром. Мол, так и так, ты кандидат, а я международный мастер, для тебя большой почёт сделать со мной ничью. На что я скромно отвечал, что ещё почетнее будет выиграть. И выигрывал. Что не добавляло мне симпатии.

Но что я, за симпатией сюда прилетел? Я прилетел за победой!

И каждый день, делая зарядку, повторял: я прилетел за победой.

Однако недружественность профессионального окружения чувствовалась. Другое дело любители: они собирались около того столика, за которым играл я. Сначала два-три человека, а потом — по десять-пятнадцать. Соперники взывали к судье, мол, мешают думать. А судья, как и организаторы, были рады: вот они, болельщики, значит, турнир пользуется у омичей популярностью! Значит, казённые деньги потрачены с толком.

Турнир перенесли в большой зал, а я — и мои соперники — стали играть на сцене. Установили демонстрационную доску, и паренёк из местного шахматного клуба длинной палкой цеплял фигуры и переставлял их по демонстрационной доске, чтобы видно было издали. Вчера их, зрителей, было уже около полусотни.

Я старался соответствовать. В костюме, при галстуке-бабочке, изображал буржуазный пережиток из довоенного времени. Но стильно.

А остальные участники злились. Это первенство России, а не цирк Чижика, говорили они вполголоса. Тоже, видно, хотели, чтобы их партии показывали на демонстрационной доске. Ну, и показывали. Один раз. Когда играли со мной.

А я бился. Избегал разменов ради разменов. Нагнетал. Создавал ложные угрозы, маскируя угрозу истинную. И, в итоге, взламывал оборону (после пятого тура со мной все играли от обороны), и водружал красное знамя победы на развалинах вражеской крепости.

Мне даже аплодировали зрители — два раза.

В целом класс игры противников оказался не слишком высоким. Тому была явная причина: люди не привыкли напрягаться, считая, что ничья — тоже хороший результат. Сделают по двадцать, двадцать пять ходов, увидят, что позиция примерно равна, и соглашаются на ничью.

Так она, позиция, с самого начала примерно равна. И что с того? Играть нужно если не до голых королей, то почти. До ничьи третьеразрядника — то есть когда этот условный третьеразрядник сумеет в данной позиции гарантированно сделать ничью против мастера. Но таких ничьих в турнире я не видел.

Играем, соперник думает, что на доске равенство, и предлагает ничью. А я не соглашаюсь, продолжаю играть, расшатывать, запутывать, строить козни. Не по-товарищески это! Молодой, сил много, копытом землю роет, а тут люди зрелые, турнир длинный, стоит поберечься.

Оно, может, и верно — для них. А у меня своя тактика, своя стратегия. Сначала нужно захватить высоту, а уж потом на ней закрепляться, строить блиндажи и дзоты, рыть рвы и запускать в них крокодилов.

Теплоход слегка качало на волне. Чайки и прочие птицы летали вокруг, но под навесом я был в безопасности. Взять, что ли, билет на следующую экскурсию?

Но я подавил малодушное желание. Теплоход подошёл к пристани, мы чинно сошли на берег и направились кто куда. Я — в библиотеку. Нужно было сдать книгу. Читал я её неспешно, и кончил аккурат вчера вечером. Скорее понравилась, чем нет, хотя в конце повествования главный герой, парень со стальной мускулатурой, уже стал публикуемым писателем. Нужно будет у Ольги справиться, насколько это реально.

Ну зачем тебе реальность, сказал внутренний голос. Искать в художественной литературе реальность — всё равно, что в долине нарзанов искать киоск с газировкой. Нелепо. Её, реальности, полно вокруг. Мало?

До библиотеки доехал на такси. Попросил подождать. Сдал книгу, распрощался с библиотекаршей, вернулся в такси и отправился обедать-ужинать. Опыт выездных турниров у меня невелик, Тула да Омск, но мнится, что и дальше будут те же заковыки: неважно с едой, даже в дорогих ресторанах, неважно с досугом, неважно с жильём, неважно с обслуживанием. Каких трудов стоит иметь чистые рубашки, бельишко и прочее. Обедая в ресторане ли, столовой или кафе, никогда не знаешь, будешь ли ночью спать — или рвать и метать (приключилось однажды, спасли активированный уголь и сульгин из походной аптечки). И приходить в гостиницу желательно засветло, либо подкатывать прямо ко входу на такси. Во избежание.

Последний свободный вечер я провёл в драмтеатре, давали «Ревизора». Сколько смотрю, столько восхищаюсь. И ведь Гоголь никаких писательских курсов не кончал, а взял — и отчеканил на века. Пока жива Россия, жив и Ревизор.

В таком вот состоянии я вернулся в «Октябрь» — да-да, на такси и прямо ко входу (у мастера из Ростова встреча с ночными омичами окончилась мелкими телесными повреждениями, потерей кошелька и часов, скидывались по пятерке). Прошёл к себе, посмотрел «Время», новых авиакатастроф не случилось, и на том спасибо. Перечитал вчерашнего «Сибирского Комсомольца», где была заметка о Первенстве России, и фотография, где я и гроссмейстер Виккерс играем во Дворце Железнодорожника. Фотография была хороша, насколько может быть хороша газетная фотография в принципе — я, вперив взор в переносицу соперника, тяну руку к чужому ферзю. И написано, что за три тура до окончания я обеспечил себе чистое первое место. Меня объявили открытием турнира и даже назвали Русским Фишером. Вот почему? Это уж Фишера, скорее, можно назвать американским Алехиным или Талем. Сколько их было, наших чемпионов? Алехин, Ботвинник, Смыслов, Таль, Петросян, Спасский. А сколько американцев? Один Фишер. Мы ещё проверим, каков он на излом, хваленый Роберт Герхардович. Причем следует помнить, что матушка Фишера училась в Первом Московском мединституте, а батюшка работал биологом в очень закрытом учреждении СССР. Так что фишеровские корни тоже здесь, в России.

Ладно, журналисты мне приятное сделать хотели. Фишер, так Фишер.

Подумал, не позвонить ли в Чернозёмск. Решил, не стоит. И без того Лиса и Пантера хотели прилететь в Омск и ободрить, но я отговорил. У них сессия, а я что, я справляюсь. Скоро вернусь. Всем большой комсомольский привет, сила в движении!

Я стал укладывать чемодан. Завтра в это время я уже буду подлетать к Черноземску. Если, конечно, всё пройдет штатно.

Постучали в дверь. А, это местный мастер, Золотников. Без доски и без часов, но с бутылкой коньяка, которую он тут же поставил на стол.

— Хочу выпить с вами! — сказал он. Ему как раз тридцать пять, плюс-минус пара лет. На вид.

— Желание понятное, но не пью.

— Одну рюмку!

— Не пью совершенно. Могу предложить нарзан.

— Нарзан не пью я. Слишком крепкий для меня, — и, без паузы:

— Завтра будешь играть на победу?

— Играть иначе значило бы плюнуть вам в лицо.

Он задумался.

— Это оскорбление?

— Это наоборот.

— Ну, ладно. А то давай ничью. Ты и так чистое первое место занимаешь.

— А с победой будет ещё чище.

— Ну, была бы, как говорится, честь предложена, — он повернулся и пошёл к выходу. Пришлось догнать и всунуть в руки оставленную бутылку коньяка.

И вот так каждый вечер. То один мастер, то другой приходят с бутылкой и предлагают ничью. За бутылку. И ещё готовы червончик добавить. В следующий раз буду стараться жить наособицу, на другом конце города. Вот только какого города?

Я запер номер, закончил укладывать чемодан. Отжимания, дыхание, душ, телевизор. Показывали телеспектакль «Цветы Запоздалые». Воля ваша, а «Ревизор» лучше.

Кто-то вновь постучал в дверь, но я не открыл. Постучат и отстанут. Был бы ППШ и лицензия на отстрел — нет, тоже бы не открыл. Я добрый.

Через пять минут пришла дежурная по этажу и стала гнать стучавшего:

— Напьются и ходят! Вот я милицию вызову! Уходите немедленно!

— Да я к другу!

— Нужен нам такой друг!

С дежурной шутки плохи, и мастер Золотников отступил.

А я завел будильник на без десяти шесть и лёг спать.

Что примиряет с новым местом, будь то Тула, Омск или Кротовые Дворики, это возможность видеть новые сны. Новые — в смысле иные. Мне снилось, будто я — это вовсе не я, а штабс-капитан Соколов-Бельский, служу адъютантом Александра Васильевича Колчака, выполняю особые поручения. Вот и сейчас я спрятал в подвалах гостиницы «Россия» сто килограммовых золотых слитков. «На оперативные расходы», — сказал Александр Васильевич, подразумевая подкуп чешских командиров.

Золотой килограммовый слиток — совсем небольшой, меньше плавленого сырка, это я знал, не только как штабс-капитан, но и как Миша Чижик: дедушка оставил один такой слиток (и с дюжину поменьше, по сто граммов). Но сто слитков — это и тяжело, и громоздко. Я разделил их на партии по двадцать. Двадцать слитков — это литр объема. Полкирпича. И спрятал в подвале. В винном погребе. Вина там давно не было, разграбили, а стены были. Кирпичные. Я вытаскивал по кирпичу, разбивал его, кирпич, пополам, помешал в нишу двадцать слитков, и прикрывал половинкой кирпича. Насухую прикрывал, без раствора. Свежий раствор оставляет следы, да и вытащить сложно. А без раствора достать слитки минутное дело, стоит только приглядеться повнимательнее. И знать, куда глядеть. a1, b3, c5, d7, f8, h7. Ход конем. Шесть кирпичей, а не пять? Потому что под кирпичом а1 ничего нет. А остальные кирпичи не помечены. Соображать нужно.

Считалось, что я в подвале ищу динамит, заложенный красными подпольщиками, потому всю гостиницу эвакуировали. Один я герой.

И, когда вышел с десятком динамитных шашек (припасенных, конечно, заранее), меня чуть качать не начали. Но не начали: динамит — штука непредсказуемая.

И вот теперь я усталый, но довольный, готовился ко сну. Нам, геройским адъютантам их высокопревосходительств, тоже нужен сон.

Но в дверь постучали.

— Мишаня, открывай, у меня коньяк! Шустовский!

Это приятель, капитан Сизых. Не отвяжется. Ну, и коньячку неплохо бы выпить, тем более шустовского.

Я открыл дверь — и получил пулю в грудь. Потом вторую, третью…

— Извини, Мишаня, приказ, — сказал Сизых, и выстрелил мне в голову.

Как раз под звон будильника. Не мог этот капитан прийти попозже. Он бы пришел, а я уже проснулся. Вот бы Сизых удивился.

Я сел, опустил ноги на пол. Приснится же…

Во сне я был совершенно уверен, что там, внизу, в винном погребе, в стене заложено сто килограммов золота. Но сон ушел, пришло рацио, и сразу засомневалось. Ну с чего бы это Колчаку прятать золото в винном погребе? Мог бы вполне держать его в сейфе, для подкупа кого нужно. Для себя лично? Опять в сейфе. На случай мятежа и бегства? Так некогда будет в стене ковыряться, да и далеко не убежишь с центнером золота. А меня зачем убивать? Чушь и дичь, в общем. Смешались впечатления от экскурсии, вечернего визита мастера Золотникова (вот и ещё золото) и самой гостиницы, в которой, действительно, жили колчаковские офицеры. А потом жил Гашек. Но Гашек мне не приснился. Не достоин я видеть Гашека. Приснилось золото. Свинье грязь снится.

Ну, а вдруг? Вдруг там и в самом деле золото, в винном погребе?

Может, и было когда-то, согласился внутренний голос, да только давно его нашли. При ремонте. Или просто в поисках клада простукивали стены. А хоть и не нашли, то заштукатурили ту стену тяп-ляп, заложили стеллажами, устроили бойлерную. И вообще, зачем тебе золото, Чижик, сто килограммов? Государству сдать? Похвально, только не забывай, что психиатрическая больница — рядышком. Дорогое государство, мне во сне привиделось, будто я спрятал центнер золота ходом коня. Мне вообще много чего снится. Ядерная война, легионы крыс, а наяву голоса слышу. Привет из палаты номер шесть, Михаил Чижик!

Я окончательно проснулся. Зарядка, душ, кофе, сборы. Я рассчитался за номер, вызвал такси. В аэропорт, пожалуйста. Подождите, пожалуйста. Поместил чемодан в ячейку камеры хранения и поехал завтракать. Последний тур начинается рано, в одиннадцать. Люди разъезжаются по всей России, кто поездом, кто опять поездом, я вот самолетом, и самолет уходит в девять. То есть в двадцать один. По местному времени. Должен успеть.

Плохо играть на полный желудок, но еще плоше — на пустой. Выбрал середину. Съел яичницу из трех яиц плюс сто граммов колбасы. С учетом, что всё с пылу, с жару, последствий быть не должно. Но сульгин под рукой.

Вышел. От кафе до Дома Железнодорожников два квартала. Пятнадцать минут неспешной ходьбы.

Я и шёл неспешно. С расчетом прийти за пять минут до пуска часов.

— Гражданин! Ваши документы!

Остановила меня милицейская пара: сержант и сержант. Но почему? Вид у меня вполне презентабельный: шляпа, плащ, галстук, костюм, чистые туфли.

Достаю из кармана пиджака паспорт и членский билет спортобщества «Динамо».

— Он динамовец! — сказал один сержант другому.

— Сам вижу.

И мне, возвращая документы и козыряя:

— Удачной игры, товарищ Чижик! Можно автограф?

— Конечно, — и я расписался на журнале «Советская Милиция».

Прибыл вовремя. Поднялся на сцену, повесил плащ на спинку стула, пожал руку мастеру Золотникову.

А ведь это он милиционеров подослал, сказал внутренний голос. У него шурин — сержант милиции. Задержали бы меня для проверки документов на часок, а опоздание на час приравнивается к поражению. Мастеру Золотникову же — полновесное очко. Но увидели — динамовец, и передумал шурин. Может, из симпатии, а, может, не захотел рисковать. Позвонит наш черноземский генерал местному, омскому, и попросит разобраться, почему это задержали динамовца Чижика. Оно ему нужно, шурину?

Ох, сочиняю я, сочиняю. Просто милиционеры — мои болельщики. Ага.

Число туров было нечетным, потому и последнюю партию я сыграл белыми. Хотел в назидании мастеру Золотникову сыграть дебют Гроба, но рацио рисковать не велело, и я подверг противника испанской пытке, избрав дебют Лопеса.

Золотников сдался на двадцать шестом ходу. Видно, нервы не выдержали.

Остальные участники быстро сделали свои ничьи.

У меня чистое, абсолютное первое место. Пятнадцать из пятнадцати. Второе, третье и четвертое поделили Коренский, Цешковский и Русаков — по девять с половиной очков [автор напоминает, что это — вымысел. Художественное произведение].

Через два часа я уже был в аэропорту. Диплом, кубок и ценный подарок — фотоаппарат ФЭД-3Л взял в ручную кладь. Так и летел до Черноземска с посадкой в Челябинске.

На этот раз время работало на меня, и путь занял не восемь часов, а час с небольшим. Не биологического, а с учетом часовых поясов.

И ещё до полуночи таксомотор привез меня в Сосновку.

Июньские ночи светлые. Молодая луна висит низко над горизонтом. Звезды сияют вполсилы. Редкие облака оживляют небосвод. Птицы поют. Цикады цвиркают. Летучие мыши следуют противозенитными курсами.

Наконец-то я дома.

Прошёл ко входу, поднялся на крыльцо, отпер дверь. Не зажигая света, по телесной памяти, добрался до гостиной.

— Чижик вернулся! — бенгальские огни, хлопушки-конфетти и выстрел шампанского.

Лиса и Пантера подготовили встречу.

Чую, будет весело.

— Зимний мальчик пришёл — услышал я из-за неплотно прикрытой двери.

— Подождёт, — ответил доцент. — Сделайте-ка мне чаю, Верочка.

И лаборантка стала готовить чай. Судя по звукам, набрала в чайник воды и поставила на электроплитку: вода шипела, скатываясь с чайника на раскаленную спираль.

Доцент недоволен. Мало того, что мне деканат утвердил индивидуальный график сдачи экзаменов, так и оценку на экзамен тоже утвердили, пусть и негласно: ко мне нужно было относиться «с максимальной доброжелательностью». Говоря прямо, я должен был получать только «отлично». Хотя прямо, думаю, никто не сказал. Кафедрами руководят не дураки, и так поймут.

А вышло так потому, что я стал лицом нашего института. Я и Ольга Стельбова. Тут и фотография в «Огоньке» с Леонидом Ильичом, и опера, и то, что я выиграл первенство России по шахматам. По возвращении из Омска «Молодой Коммунар» напечатал большое интервью со мной, где я говорил правильные слова: студент должен и учиться, и быть активным строителем коммунизма, находить время и силы для общественной работы, и прочая, и прочая, и прочая. Из моих слов выходило, что наш институт просто кузница активных комсомольцев, и учиться в Чернозёмском Медицинском Институте имени Николая Ниловича Бурденко — большая честь, удача и счастье.

«Молодой Коммунар» не какая-нибудь многотиражка, а печатный орган областной организации Всесоюзного Ленинского коммунистического союза молодежи, и пишет о людях не с кондачка, не ради развлечения публики, а исходя из интересов общества. Было бы странно, если бы на статью не обратили внимания в институте. Обратили, ещё как обратили. И, полагаю, остались довольны тем, что студент отзывается о вузе с восторгом и благоговением. Разве можно не пойти такому студенту навстречу?

И мне пошли.

Но вот отдельные преподаватели (да почти все) в душе считали, что это неправильно. Что меня по-хорошему нужно бы высечь и отдать в солдаты. Их можно понять: многие пережили послереволюционную разруху, коллективизацию, войну, суровое послевоенное время. Пережили и привыкли: бедность — норма жизни. Если завелся вдруг кусочек сыра — съешь его под одеялом. Послал бог новые штаны — носи по великим праздникам. Живешь впятером в хрущевке-двушке — радуйся, что не в барачной клетушке. И будь скромнее, скромнее, скромнее, а то раз — и на Кара-Богаз. Глауберову соль добывать для страны.

И тут я нарушаю все правила приличия. Езжу на занятия в собственном «ЗИМе», когда не у всех доцентов есть «Жигули», да что доценты, не у всех профессоров! Хожу на занятия в костюмах, которых, похоже, четыре шкафа (неправда, только один), галстуков вообще несчётно (всего четырнадцать), песни иностранные, за которые прежде проработали бы по самое не хочу, в самодеятельности распеваю (один лишь раз всего), а уж деньжищи к нему вагонами едут (положим, не вагонами).

Хочется прищучить, а нельзя. Он с Брежневым фотографируется, с нашим первым секретарём соседствует, а теперь ещё и в чемпионы вышел, скотина. Вот и остаются мелочи: задержать минут на двадцать. Ну, хоть это.

И ещё меня прозвали зимним мальчиком. Из-за автомобиля «ЗИМ», но и в надежде, что придёт лето, сессия, и я растаю.

А я? А я не таю. Я тут сторона, пусть и невольная. Мне отличные оценки не нужны. Ну, в самом деле, зачем? Ради того, чтобы получать стипендию на десять рублей больше? Или, в перспективе, ради красного диплома?

Я сидел в ассистентской. Вчера постригся (стригусь коротко, «под лейтенанта» в парикмахерской Дома Офицеров), в летнем костюме номер два (Вера Борисовна после омского турнира сдавала костюмы на химчистку с аппретированием, и сейчас смотрелись они превосходно), галстук-бабочка в горошек, шелковая белая рубаха, чешские туфли. Нет, я не специально так оделся, не подразнить преподавателей. Просто костюмы носить нужно, а не в шкафу хранить на похороны.

Из портфеля я достал маленькие магнитные шахматы, и теперь разыгрывал партию Таль — Зильберштейн. Зильберштейн был чемпионом России и попал в финал чемпионата СССР прошлого года, того чемпионата, где Таль, победивший в четвёртый раз, разнёс чемпиона России в пух и прах. Как бы и мне не загреметь под фанфары.

Разыграл. Вник. Нашел неточности и ошибки. Но это здесь, в спокойной обстановке, а там, за шахматным столом, когда соперник — великий Таль, будет совсем другое дело.

Хотя… Хотя ожидание экзаменатора — разве спокойная обстановка? Я должен дрожать и бояться, хотя бы внешне. А — не боюсь. Вот и Таля бояться не нужно. Уважать обязательно, а бояться — нет.

— Вы, молодой человек, сюда пришли в шахматы играть? — спросил доцент, выход которого я демонстративно пропустил.

— Жизнь коротка, Валериан Борисович, я дорожу каждой минутой, — но на часы не посмотрел, это был бы перебор. И без того ясно, что меня продержали полчаса из спеси. Не посмотрел, но аккуратно собрал шахматы и уложил их в портфель крокодиловой кожи. Шучу. Просто кожаный портфель, но немецкий.

— И я дорожу, — проворчал доцент. И начал гонять меня по всему материалу. Верно, хотел ткнуть меня носом в это самое… ну, понятно.

А я отвечал. Почему не ответить? Память у меня не фотографическая, но довольно близко. Материал я знаю. В пределах программы и даже немножечко больше. Вчера зашёл в научную библиотеку, просмотрел предметный каталог, попросил журналы и прочитал три статьи Валериана Борисовича. А сегодня показал полное с ними знакомство. Чего же больше?

Убедившись, что материал я знаю, доцент подписал зачетку, выговорив только, что я использую американизированный термин «катехоламины» вместо российского «пирокатехинамины». Я спорить не стал, конечно, пирокатехинамины — слово наше, российское. В конце сороковых, в начале пятидесятых от иностранщины шарахались, как от чумы. Даже шахматную нотацию писали «Конь же один — аш три». А доцент в те годы как раз и был аспирантом. Запомнил на всю жизнь.

На прощание Вениамин Борисович пожелал мне всего хорошего. Видно, проникся.

За порогом ассистентской я всё-таки заглянул в зачетку. Да, отлично. Пусть. Если это нужно нашему институту.

Индивидуальный график таков, что я лишь на день отстал от курса. Последний экзамен у всех был вчера, а у меня сегодня.

Теперь на кафедру физического воспитания. За инструкциями от Петровой.

Ассистент меня исчислил, обмерил и взвесил. Рост сто семьдесят девять, вес шестьдесят шесть, жизненная емкость легких три и две десятых литра, потом определял становую силу, кистевую для левой руки, для правой… Выходило по среднему или чуть выше. Да я и сам знаю — не Геркулес я ни разу. Мало овсянки в детстве ел. Всё больше гречку, перловку и манку.

Лидия Валерьевна посмотрела на циферки, хмыкнула и добавила к моим назначениям десять минут силовых упражнений с гантелями. Полукилограммовыми!

— Больше и не нужно, Михаил. Всё должно быть гармонично. Мы не ломаем природу, мы её немножечко направляем. Не стоит гепарду развивать грузоподъемность, а бегемота тренировать на прыжки в высоту. Потери превысят прибыток, — объясняла Лидия Валерьевна, а я только слушал и согласно кивал. Понятно, что главное — обеспечить приток крови к мозгу, а мышцы пусть довольствуются остатками. А не наоборот. Я же шахматист, а не штангист какой-нибудь.

Поблагодарив Лидию Валерьевну (индивидуальный график сдачи экзаменов пробивала тоже она), я покинул институт.

Успеваю. Потому что есть «ЗИМ», а без него — не факт.

Я отправился на «Динамо». У девочек сегодня соревнования. Не первенство России, даже не первенство города. Соревнования с выполнением нормы третьего разряда. Зато по дзюдо. А дзюдо, это… это дзюдо!

Прошел в зал, сел с краешку, смотрю.

Кимоно, захваты, броски, шмяки, коки, юки, ваза-ари…

Ничего не понимаю.

Но всё кончилось хорошо. Выполнили норматив третьего разряда и Лиса, и Пантера.

И славно.

Пока они принимали душ, сохли и переодевались в цивильное, я бродил по вестибюлю, разглядывая динамовских знаменитостей Черноземска. И да, я уже здесь. Чемпион России, мастер спорта Михаил Чижик.

Это они поторопились, насчет мастера. То есть мастером-то я стал, по положению, как победитель первенства, но утверждения пока не было. Контора пишет.

Девушки, облаченные в новые платья собственной работы, меня нашли, и мы втроем отправились к Артему Владимировичу, доброму знакомому Ольги, вернее, её отца.

Тот поздравил девочек с третьим разрядом, а потом начался разговор серьезный. Да, в Москве «Динамо» продавливает меня в Чемпионат СССР, и да, результат, показанный в Омске, позволяет надеяться на участие. Документы на звание «мастера спорта» поданы Куда Нужно, и в августе, вероятно, я получу формальное подтверждение, что я — это я. Тогда же я начну получать динамовскую стипендию, восемьдесят рублей в месяц, решение уже принято.

Мы поговорили ещё немного, и откланялись.

Время поджимало.

К пяти часам мы должны были успеть ко Дворцу Бракосочетаний.

Яша Шифферс женится!

Мы успели.

«ЗИМ» я поставил на стоянке, и нас чуть было не приняли за брачующихся, и даже гадали, кто новобрачная, Лиса или Пантера. Но потом приехали новобрачные настоящие, на «Волге», украшенной разноцветными лентами и куклой на капоте. Барону одолжили «Волгу» на работе. Он, барон, эти четыре месяца времени зря не терял. В большом авторитете у начальства. А теперь вот женится. Жена, Галя, работает нормировщицей на том же станкостроительном заводе. Что такое нормировщица, я представлял смутно, вернее, никак не представлял, но мне и не нужно. Но, полагаю, нормировщица Галя и была главной причиной, по которой Яша ушёл из института на завод.

Из сокурсников института были только мы трое — я, Ольга и Надежда. Шифферс даже одногруппников не позвал. Почему — не знаю. Но заводских друзей-подружек два десятка. И родные. Познакомился с мамой барона и с его сёстрами. И с мамой нормировщицы Гали.

Подъём по мраморной лестнице под Мендельсона, казенно-вдохновенные слова, и — ура-ура, объявляю вас мужем и женой. Тили-тили-тесто, уже не невеста! А жена.

Новобрачные сели в «Волгу», родные-друзья-подружки в автобус (тоже выделил завод, видно, барон на отличном счету, да я и не удивлён), мы на «ЗИМе» встряли между ними. Так Яша попросил.

Свадьбу играли в заводской столовой. А столовая — на территории завода. Свадьба для своих, чужих не пустят.

Вручили подарки. От нас — швейная машинка, «Подольск». Как бы от института. Я хотел телевизор подарить, но девушки сказали, что молодоженам машинка нужнее. Глядя на Галю-нормировщицу, я понял, что девушки были правы. Хотя почему были, правы как есть. Скоро в очередь на квартиру их поставят. Если уже не поставили. Вот она, настоящая взрослая жизнь. Работа, жилплощадь, свадьбы, пелёнки-распашонки. Но пелёнки-распашонки будут месяца через три, три с половиной, а свадьба — сегодня, гуляй, ешь, пей, веселись!

И люди веселились. Кричали «Горько!», плясали под радиолу, пили, закусывали, опять «Горько!», опять пляски, опять пили, опять закусывали.

И стало мне странно. Почувствовал я себя даже не лошадью на свадьбе, а телегой. Чужаком. Почему? Барон мне нравится, жена и есть жена, гости тоже вроде бы нормальные люди, хорошие, плохих Яша бы и не позвал. Водка крепкая, вино разное, котлеты по-киевски вкусные, салат приятный, так чего же я скис? Может, трезвость мешает? Но пить спиртное и не хочу, и не могу. То есть могу, но не хочу до отвращения. А минералка на столе есть, «Смирновская», лучше только боржом. Минералку я пью. И пару раз попытался крикнуть «Горько». И даже плясал и прыгучку, и топталку.

Может, я завидую барону? Всё у него просто, всё у него ясно, жизнь налаживается, сегодня лучше, чем вчера, а завтра лучше, чем позавчера. Решает вопросы в порядке живой очереди, и вообще… Завидую и хочу опроститься?

Но откуда мне знать, что у Шифферса на душе? У него поводов завидовать мне предостаточно, а ведь не завидует. Или, по крайней мере, виду не подает. Улыбается. Доволен.

И я улыбнулся тоже. Есть такая теория: действие влияет на эмоции. Улыбаешься — и становится веселее. Или, по крайней мере, комфортнее.

И так, улыбаясь, сказал девушкам:

— А не пора ли нам того… по-английски удалиться?

— Пора, но отчего же по-английски? — удивилась Ольга.

И мы пошли прощаться по-русски. С объятиями, поцелуями и «на посошок». Я-то не целовался, с чего бы, а девушки обнимали счастливую новобрачную, будто век были знакомы.

А я просто пожал барону руку, нормировщице Гале поклонился, родственникам тоже. И был таков.

Нас едва выпустили с территории, но всё-таки выпустили, когда мы загорланили «Ой, мороз, мороз». Ясно же, со свадьбы молодежь. Гуляет.

— Ну, и? — спросил я.

— Странное у меня чувство было: не на месте я, как вишенка в яичнице, — сказала Надя.

— Вот-вот, — подхватила и Ольга. — Словно цыпленок в лисятнике. И ясно, что вроде бы свои люди, а — не свои.

— Классовая напряженность, — предположил я.

— Какая классовая напряженность?

— Обыкновенная, по Марксу. Кто мы для этих ребят? Белоручки, нахлебники, живём за счет гегемона. Они, понимаешь, работают. А мы все такие чистенькие, ладненькие, нарядные, так и хочется морду начистить. Воспитание только не позволяет, но ещё граммов двести водочки, и позволит.

— Ты думаешь?

— Я чувствую. Как чувствую приближение грозы.

— Будет гроза?

— Нет. Я чувствую, что теперь, когда мы ушли, грозы как раз и не будет.

Мы медленно ехали по вечернему Черноземску. Потом я повернул к Морю. К водохранилищу. К тому месту, где мы когда-то распевали «What is a Youht». Давно. В прошлом году.

— Развеяться нужно. Раздышаться. А то придете домой, а от вас винищем разит.

— Ничего, поразит и перестанет, — сказала Ольга.

— Ну, пусть поменьше поразит.

— Сильно пахнет? — забеспокоилась Лиса.

— Не сказать, чтобы очень.

Мы доехали до плотины.

Небо, звезды. Луны нет.

Постояли, походили, подышали. Даже спели. Нет, не про мороз. А так, из прежнего.

И тут девочек разобрало. Портвейн — опасное вино. Медленно запрягает, но далеко едет.

Домой им в таком виде лучше не показываться.

Я усадил их в «ЗИМ», скорее даже уложил, и повез в Сосновку. Быстро повёз, «ЗИМ» умеет ездить быстро. Лучше бы их, конечно, к себе, но приличия никто не отменял. Ничего, Павел и Пелагея обиходят. Я даже позвонил домой и Бочаровой, и Стельбовой. Так, мол, и так, телефон на даче Андрея Петровича барахлит, попросили меня позвонить. А сами спать легли. Где спят? На даче Андрея Николаевича, вестимо. Где ж ещё. Нет, просто устали. Экзамены, соревнования, немножко на свадьбе институтского товарища погуляли, ну, и устали сильно. Нет, никаких происшествий на свадьбе не было, а было всё чинно, благородно. Да, спокойной ночи.

Думаю, впредь никаких портвейнов дамы пить не будут. И вообще, портвейн — мужской напиток. Даже не мужской — мужицкий.

Имею в виду наш, советский портвейн.

Ничего, утром Пелагея даст девочкам хитрые немецкие таблетки. Бросишь в стакан, таблетка с шипением растворится, и пьется, как лимонад. А через десять минут голова светлая, и самочувствие тоже светлое. Как-то весной с Андреем Петровичем разговаривали о жизни. Он всё прощупывает меня, то ли зятя во мне видит, то ли ещё кого. Скорее, ещё кого. Разговаривали под водочку, «Посольскую», а закуски — хлебушек бородинский и селедка с луком. Самая обыкновенная солёная селедка, по рубль двадцать килограмм. Он про Ольгу рассказывал. Ольгу воспитывала сестра Андрея Петровича, старая дева, работает в профсоюзах. Но какая из старой девы воспитательница? Правильно, чистый теоретик. Вот и приходится самому присматривать. И на меня посматривает. Мать у Ольги умерла пять лет назад. Лейкоз, ничего сделать не смогли. Отсюда у Ольги и желание стать врачом и спасать людей. Что ж, врачом ничего, врачом даже хорошо. Для девочки.

Я водочку пил вровень с первым секретарем, тут не откажешься. То есть отказаться-то можно, но не нужно. И в пьяной откровенности, отчасти (процентов на девяносто) и наигранной, сказал, что как раз парень в медицине много чего сделать может. Я, к примеру, интересуюсь организацией сопровождения спортсменов международного класса. Чтобы к чемпионатам мира, олимпиадам и прочим важным соревнованиям спортсменов готовили и медики, применяя достижения советской науки. И боролись с допингом, куда без этого. Не просто интересуюсь, а работаю под руководством профессора кафедры физического воспитания Лидией Валерьевны Петровой.

Говорили, говорили, и бутылку уговорили. Расставаясь, Андрей Петрович дал мне две таблетки. Из тех, что в обычных аптеках не продают. Каждая таблетка упакована отдельно в пакетик из фольги. Большая таблетка, с трехкопеечную монету. Бросаешь в воду, — и готово!

Наутро я попробовал. Пришлось. И в самом деле отменное средство. Но ещё лучше — не пить вовсе. Хотя вот иногда приходится…

— Я требую, слышишь, требую, чтобы ты честно признался, какие отношения у тебя с Надеждой! — кричал брат Бочаровой. Был он в белом халате на босу ногу, а в руках держал неврологический молоток размером с добрую кувалду. Зачем держал, непонятно. Впрочем, понятно, чего уж.

— И я! И я требую! — подхватила дама неопределенного возраста, о которой я наверное знал, что это тётя Стельбовой. Из профсоюзов. — Какие у тебя отношения с нашей Оленькой? Говори!

— Он ещё и в профсоюз медработников вступать не хочет, — ябедничал полувожак Хохряков.

— И вообще, много о себе понимает, — добавил Саулин, неудавшийся коммунист. — Меня вот в партию не приняли, в аспирантуру не взяли, сказали — рановато, а я себе ничего такого не позволял!

Я сидел на табуретке посреди бескрайнего картофельного поля, а вокруг меня кружили и кружили брат Бочаровой, тётя Стельбовой и Хохряков с Саулиным. Ох, не к добру!

Брату ждать ответа надоело, и он с размаху стукнул резиновой кувалдой мне по колену. Рефлексы проверяет.

— А зачем вам знать? — спросил я.

— Как зачем? Ты что, совсем не понимаешь? — спросили они хором.

И опять кувалдой по колену!

Я и проснулся. Без четверти три.

Будильник прозвенеть не успел, я нажал кнопочку, отключая сигнал. Сел и стал думать, к чему бы этот сон? Ну, Шифферс женился, ну, я по телефону звонил насчет Лисы и Пантеры, но разве это причина для подобных снов? Даже не повод.

А для себя: какие у нас отношения? Равносторонний треугольник, вот какие у нас отношения. Очень прочная фигура, между прочим (каламбур!) Только я об этом никому не скажу. Как-нибудь обойдутся. Пусть читают Евклида, если невмоготу.

Я встал, дошел до столика, на котором стояла бутылка боржома. Полстакана, и довольно.

И почему этот брат во сне бил по колену? Нормально хожу, не болит. С чего ему болеть, колену-то?

И тут я споткнулся, и коленом об пол приложился! Нет, не очень больно, но всё же. Выходит, сон-то вещий.

А споткнулся я о «Капитал» Карла Маркса, который решил читать на ночь. Понемногу, по одной странице. Потому как уж очень серьезная книга. Вникать и вникать. И ведь публиковался «Капитал» впервые в рабочей газете, то есть рабочие девятнадцатого века, предполагалось, понимали. А я чем хуже?

Поднял книгу. Положил на тумбочку у кровати.

Три часа. Небо начинает светлеть. Самая короткая ночь в году. Тридцать два года в такую же ночь началась война. И не в четыре часа, а как раз в три. Интересно, объявлена сегодня в войсках повышенная готовность? А в войсках других социалистических стран? Теперь-то мы не одни, теперь у нас друзья. Немцы на нашей стороне, пусть и не все, а только ГДР. Венгры. Поляки, Чехи и словаки. Болгары. С румынами, правда, неясно. Но, думаю, румыны тоже поймут, кто настоящий друг, а кто так… политический собутыльник.

И потому любимый Чернозёмск может спать спокойно.

А вместе с ним и я.

Уснул. Что видел во сне — не помню, но проснулся в самом благоприятном расположении духа. Ждут впереди каникулы, весёлая пора, чирикают воробышки, коза кричит ура!

Вот только планов у меня на каникулы — никаких.

В отличие от сеньорит.

Ольга будет работать над пьесой. Рассчитывает закончить к сентябрю. Сотрудничество с ПиДи идет своим чередом. Перезваниваются, обмениваются рукописями. По почте. Почта от Ольги до ПиДи идёт два дня — если бросить бандерольку прямо в ящик почтового вагона поезда Чернозёмск — Москва. Можно здесь, в Сосновке, а можно и в Чернозёмске. Ольга купила-таки «Эрику», и печатает двумя пальцами. Овладевать слепым десятипальцевым методом не спешит. Мне по десять страниц в час печатать не нужно, говорит. Я столько не придумаю, на десять страниц за час. Купила и конвертов больших, и пару листов пятикопеечных марок, которые клеит с избытком. На всякий случай. И мечтает: хорошо бы иметь машинку типа телетайпа: ты пишешь, а копия тут же переправляется к соавтору. Куда быстрее дело бы шло. Но и так успеют, к сентябрю.

А Надежда будет комиссарить в сельхозотряде института. Студенты подрядились на сельхозработы нашей области. И будут работать не так, как мы осенью, забесплатно, а за деньги. Дело комиссара — обеспечить нормальные условия работы и четкое соблюдение договоров. Получше Саулина. Чтобы и жилье было, и питание, и заработать не менее трехсот рублей за два месяца. А в сентябре те, кто поработает в сельхозотрядах, на картошку не поедут. Такая вот комбинация. Большую часть времени Надежда будет проводить в штаб-квартире сельхозотряда, то есть в институте. С выездами в места дислокации.

Ну, а я пьес не пишу, разве что подброшу идейку-другую, да и то всё реже. И в сельхозотряд не пойду. Чем займусь? Есть частнособственническое желание обустроить подвал. Как следует оборудовать спортивную комнату, устроить фотолабораторию, а, главное, завести финскую баню. Вера Борисовна нашла бригаду армянских мастеров, хороших, с рекомендациями. То есть они жители Черноземска. Но армяне. Вера Борисовна будет контролировать процесс, а я, что я… Моё дело — оплачивать.

Справлюсь, не надорвусь.

А в сентябре можно будет устроить тренировочный сбор, в Одессе, в Сочи или в Ялте. Если не сорвётся моё участие в чемпионате СССР. Думаю, не сорвется. Но есть тонкости.

Я завтракал, летний салат и стакан простокваши, завтракал и строил планы. Без планов нельзя, плановое хозяйство залог успеха и процветания.

Потом решил съездить в город. Позвонил соседкам, не собираются ли они туда же.

Собираются. Только выпьют ещё стаканчик волшебной шипучки.

А что мешает такую шипучку делать у нас? Ацетилсалициловая кислота, лимонная кислота и питьевая сода — ничего особенного. Пропорции известны. Можно выписать порошком. Нумеро двадцать. И приготовят в любой аптеке безо всякой Германии. За копейки.

Наконец, девушки дошли до транспортабельных кондиций.

— Только ни слова о портвейне! — сказали они дружно, устраиваясь на диванчике.

Я тронулся. «Зим» и трогается, и едет очень плавно. Как поезд по хорошей колее. Потому довез без эксцессов.

Оставшись один, поехал в «Спорттовары». За полукилограммовыми гантелями. Раньше казалось, что гантелей всяких — море, а нет. Нет полукилограммовых. Есть на полтора, на три, на пять, а полукилограммовых нет.

Я взял разборные, те, где кружочки навинчиваются. Несущая часть, без блинков, как раз полкило. А там, глядишь, и до килограмма дойдем. Когда-нибудь. До кучи взял эспандер, компас и шагомер.

Зачем мне компас? Щоб було.

На этом мой потребительский порыв иссяк. Заехал, правда, в «Медкнигу», но ничего интересного не увидел, не нашёл. То есть нужные книги есть, но кому нужные? Шишикин твёрдо хочет стать хирургом-проктологом. Я же не хочу не только проктологом, но и просто хирургом. И гинекологом не хочу. И терапевтом. Спортивным врачом — да, можно. Или курортным врачом. Но книг подходящих сегодня не было.

Да и курортным врачом я вряд ли стану, сказал внутренний голос. Разве что как Чехов, для препровождения времени. И в самом деле, зачем, живя в Ялте, Чехов тратил время на больных? Нет, он их не лечил, какое, а подыскивал им пансионы подешевле, хотя для этого существовали комиссионеры. И в Мелихове тож, тратил час-полтора на то, чтобы назначить мужикам и бабам раствор йодистого калия или валериановые капли — зачем? Из чувства ответственности? Но в письмах к друзьям и знакомым он не раз заявлял, что это его тяготит и раздражает. Холера раздражала ещё больше, но тогда была эпидемия. А сейчас? Три года назад холера побегала и по нашей стране, но сообщали об этом вскользь и обиняками: пейте варёную воду, не пейте воды сырой!

Может, и правильно. Паника хуже холеры. Нечего расстраивать народ. До Чернозёмска холера не дошла. Не пустили.

Заехал в шахматный клуб. Днём там с детьми занимаются, шахматная школа. Поговорил с директором о планируемом сеансе одновременной игры. О двух сеансах: одном для детей, другом для взрослых. Положение обязывает, нужно пропагандировать и шахматы, и себя, любимого. Договорились на двадцать девятое июня. В полдень — дети, в шесть вечера — взрослые. Написал бумагу в шахматную федерацию, в которой подтвердил, что Антон Кудряшов является моим тренером. Нужно для Антона: если меня включат в финал, шахматная федерация сможет оплатить шахматный сбор на двоих, меня и тренера. И, возможно, поездку на чемпионат не только меня, но и опять тренера. Ну да, рейтинг Черноземска на шахматной шкале страны растёт, и финансирование подготовки неплохо бы увеличить. Для этого и бумага.

На выходе полюбовался стенгазетой, посвященной моему успеху на первенстве России. Слава гоняется за мной с веником в руке. С лавровым веником.

Заехал и в институт, сдать учебники — и взять новые. Поскольку чемпионат СССР продлится около месяца, нужно учебный материал освоить заранее, самостоятельно. За два-то месяца — легко. Во всяком случае, теоретическую часть. План для меня приготовят сотрудники кафедр — если, конечно, я попаду на чемпионат. В институте же столкнулся с простым человеком Конопатьевым. Его, как и многих других, Лиса сагитировала пойти в сельхозотряд. Механизатором — у Конопатьева есть опыт работы на тракторе, и права тоже есть. Всяко лучше работать летом и за деньги, чем осенью и даром. Я согласился. Летом, по крайней мере, тепло. И колхозы Лиса выбирает, чтобы река была. Куда как хорошо после работы в теплой речке поплавать.

К вечеру я вернулся в Сосновку. Зашел на почту — пришли переводы из театров. Осенью, говорят, начнет работать Всесоюзное Агентство по Авторским Правам, которое снимет с авторов часть забот по заключению договоров, правда, вместе с частью денег. Вопрос только — с какой частью. Но меня это вряд ли коснется, новую оперу напишу, не напишу, вопрос. Мне и с этой хорошо.

Наличные я брать не стал, а сразу положил деньги на книжку. Сберегательную. Пусть деньги работают на благо страны. А я пока на диване полежу.

Буквально: дыхательные упражнения я стал делать лёжа. Теперь уже пять вдохов-выдохов в минуту. Всё по рекомендации Лидии Валерьевны. Сидя тоже делаю, потому что в турнирном зале не приляжешь, но и лежа — обязательно. Недолго, десять минут.

Послушал новости. Леонид Ильич сегодня подписывает с Никсоном соглашение о предотвращении ядерной войны. Это они молодцы.

Я выключил радиоприемник. Важнее этой новости нет, всё остальное — пустяки.

Вера Борисовна, накрывая обед — а обедал я исключительно в столовой — сказала, что армянская бригада готова приступить к переоборудованию цокольного этажа в понедельник. Управятся за две недели. Сделают с гарантией. Ну, и вообще эта бригада добросовестная. Хорошо работают за хорошие деньги.

После обеда я решил бодрствовать. Вышел в садик, полюбовался на цветы, а потом и на свою картошку. Растёт! Поначалу, говорят, и картофель, и помидоры были декоративными растениями. Для красоты. Цветы, а у помидоров ещё и плоды. Я тоже не сдержался, посадил десять кустиков помидоров. Добрые люди рассадой поделились. Теперь вот ухаживаю. Натянул садовые перчатки и начал дергать осот и высматривать красных и полосатых колорадов. Колорадов не было, а осот хоть и вражина, но наш, отечественный. Справлюсь.

В калитку постучали. Посмотрел. Андрюха, мужичок неопределенных лет. Утром тридцать, к вечеру пятьдесят. Иногда Вера Борисовна нанимает его поработать в саду, с утра он неплохой работник. А после трех уходит предаваться хайамовским радостям: «буду пьянствовать я до конца своих дней, чтоб разило вином из могилы моей». Но пил мерой малой. Бутылку портвешка на двоих. Не второго же он пришел сюда искать?

— Я вот что принёс, студент, — сказал он таинственно, помахивая авоськой. Меня он хозяином дома не воспринимал, для него главной здесь была Вера Борисовна, потому и обращался запросто.

— Дыни, что ли? — в авоське, завернутые в газеты, лежали три предмета, и в самом деле похожие на дыни. Только сейчас июнь, а не сентябрь.

— Черепа! Ты ж студент-медик, тебе череп нужен!

— Откуда взял?

— Не боись, всё по закону. Старые это черепа, ничьи. Днем поработал… в одном месте, в общем. Яму рыл. Собака у хозяина умерла, большая, он её на задах участка и решил закопать. Сам-то старый, меня позвал. Я завсегда готов для хорошего человека. И вот отрыл… ну, неважно.

Я развернул газеты. Да, черепа. Только не белые, как в анатомичке, а землистого цвета. И какого же цвета им быть, раз из земли?

Я стал их осматривать. Удачно, что в перчатках.

У наших студентов череп на столе не редкость. Покупают у кладбищенских копачей, такса — пятерка. А если отбеленный, то и десятка.

Черепа имели характерные повреждения в области затылка. Все три. Расстрельные черепа.

— Да я вижу, вижу, — сказал Андрюха. — Потому цену не заламываю. Десятка за все три. А ты, студент, один себе возьмешь, а два толкнёшь в своем институте по пятерке. И все довольны.

— Нет. Еще милиция привяжется…

— Не боись, говорю, не привяжется. Милиция эти черепа в упор не видит, и видеть не хочет. Проверено. Не первые же кости…

— Нет, Андрюха, и не проси. Боюсь я их. Мертвецов. Придут вслед за своими черепами… — я завернул черепа в газеты, уложил в авоську, отдал авоську Андрюхе и вежливо проводил до калитки.

Дергать осот расхотелось.

Я выбросил перчатки в мусорное ведро. Тридцать копеек не расход, а, глядя на них, я всегда буду вспоминать черепа с разрушенной затылочной костью, os occipitii. Боюсь, что и новые перчатки тоже заставят вспомнить, но уж потерплю.

— Чего это Андрюха приходил? — спросила меня Вера Борисовна. Всё видит.

Я рассказал.

— Ох, Мишенька, не связывайся ты с этими костями. Андрюха правду сказал, то из старого времени, из довоенного, но не связывайся!

— Да я и не связываюсь, Вера Борисовна, — ответил я. И ушёл в библиотеку. Попросил не тревожить.

Библиотека, она же кабинет — комнатка небольшая. Два шкафа с книгами, да и в шкафах пустых мест предостаточно.

Письменный стол, на который вернулся «РейнМеталл». Обстановка спокойная, как раз для раздумий.

А и есть о чём — раздумать.

В тот момент, когда я взял череп в руки, меня накрыло. Я вспомнил то, о чём старался забыть. О том, что через пятьдесят три года на Чернозёмск упадет фотонная бомба, город выгорит дотла, а Сосновка оставит поживу для крыс. Я сам стану этой поживой. И одновременно перенесусь сюда, в это время. Как? Не важно. В памяти поставлен блок. Чтобы и в самом деле не сойти с ума. Если просто — экзаменатор оставил на вторую жизнь. Чтобы сделать работу над ошибками. В первой жизни оперу я написал, но никому не показал. Стеснялся, боялся неудачи — и спрятал в стол. Дедушкино наследство отдал папеньке и маменьке. Шахматы забросил, вернулся к ним только после тридцати. В общем, вёл жизнь заурядную, не высовывался. И если бы я один, так нет, большинство тоже помалкивало и не высовывалось. Вот и сбросили на нас бомбу, а кто — мы так и не узнали. Я не узнал.

Всё это я позабуду опять, и скоро забуду. Можно, конечно, быстренько напечатать, бумага в машинку заправлена, но это будет шпаргалка. А жить необходимо без шпор и конспектов, набело, помня лишь одно: в жизни невозможного мало, но нужно правильно захотеть, выкладываться и не бояться.

Не бояться.

Не…

А что это я здесь сижу? Верно, вздремнул на минутку.

И пальцы сами стали печатать:

«Переигровка. Выбор Пути».

Первая книга длилась полный учебный год. Теперь Чижик ушёл на каникулы, и занимается нужными, но малоинтересными делами. Самое время завершить книгу и уйти на каникулы мне.

Но всё только начинается. В авторской воле из июня перенестись сразу в сентябрь одна тысяча девятьсот семьдесят третьего года. Но это будет другая история, и другая книга.

Она, «Выбор Пути», уже началась! https://author.today/work/149782

Чижик теперь на втором курсе мединститута. Жизнь прекрасна, но этого мало. Нужно искать новый путь. Свой. Выбираться из наезженной колеи. Потому что наезженная колея ведёт прямиком к Судному Дню.

Автор со всей ответственностью заявляет, что написанное ниже — выдумка. Плод фантазии. Художественное произведение, в некотором роде. И даже исторические лица, которые встретятся читателю — тоже выдумка, и не имеют ничего общего с реально существовавшими и существующими персонами.

Неправда это всё, в общем.

— Ты, Чижик, Лермонта не строй, а становись скорее в строй, — сказала Пантера.

И мы пошли дальше и выше. На Малое Седло. Ольга впереди, Надя за ней, третьим шел Антон, я замыкал нашу колонну.

А до того мы минут двадцать сидели на скамейке, любуясь видами Красного Солнышка, высота тысяча двадцать метров над уровнем моря. Для кого-то смешная, но это именно то, что требуется мастеру спорта по шахматам Михаилу Чижику для подготовке к чемпионату Советского Союза.

Михаил Чижик — это я. Студент второго курса Чернозёмского медицинского института имени Николая Ниловича Бурденко. Отличник учебы, активный общественник, автор оперы «Малая Земля» и чемпион РСФСР по шахматам. Восемнадцать лет, рост метр семьдесят девять, вес… вот в весе я не уверен. По приезде три дня назад весы показывали шестьдесят семь килограммов, но прогулки по окрестностям сушат на глазах. И диета, стол пять, не обещает лишних калорий. Да, и ещё я немного сумасшедший: мне кажется, будто я умер через пятьдесят с лишним лет, не умру, а именно умер, мне кажется, что я вижу призраки, мне кажется… да много чего мне кажется. Но об этом никто не должен знать.

С Ольгой Стельбовой (она же Пантера) мы знакомы со школы, а теперь учимся в одной группе мединститута. Она — автор либретто нашей оперы. Недавно вместе с известным драматургом ПиДи трансформировала оперу в драматическую пьесу. Принята в Союз Писателей, в редколлегию «толстого» журнала «Степь», и ещё её отец член ЦК КПСС, первый секретарь обкома.

С Надеждой Бочаровой (она же Лиса) я учился вообще с начальных классов, и теперь тоже в одной группе. Она — комсомольский активист, комиссар сельзхозотряда института, будет врачом в четвертом поколении.

Антон Кудряшов из нас самый взрослый, он старше нас на четыре года. Отслужил в армии, теперь учится в пединституте, будет учителем иностранных языков. А ещё он шахматный энтузиаст, подрабатывает в шахматном клубе и учит детишек основам шахматного мастерства. Кандидат в мастера спорта и мой тренер-оруженосец. Если бы не он, я бы и в шахматы сейчас не играл.

Вообще-то мы четверо все спортсмены, все динамовцы, и носим динамовские мастерки. Когда тренируемся. Вот как сейчас. Ну да, нагрузка невелика, согласен. Хотя откуда посмотреть. Поход на Малое Седло — это восемьсот килокалорий и шесть тысяч литров воздуха на человека. Цель — развитие устойчивости к гипоксии, и, как следствие, развитие выносливости. Для Лисы и Пантеры — физической, для меня — ментальной. Выносливость в шахматах — это пятьдесят процентов успеха. В футбол играют девяносто минут, соревнуясь два раза в неделю, или реже. Марафон бегут сто сорок минут, соревнуясь раз в месяц, или реже. В шахматы играют триста минут в день, во время турнира соревнуясь шесть дней в неделю, четыре недели в месяц. Одна ошибка на любой минуте игры — и партия может закончиться крахом.

— Стоп, отдыхаем, — скомандовал я. Скорость флотилии определяется ходом самого медленного корабля. Нет, я могу и прибавить, но — нельзя. Митохондрии разрушатся. А мне через четыре недели играть. Даже раньше. А шахматист без митохондрий — что лыжник без палок. С трамплина только прыгать.

Мы присели. Тут, на третьем маршруте терренкура, скамеек много. Отсюда Красное Солнышко — как на ладони. Уже смотрим сверху вниз, поднялись метров на пятьдесят.

Говорят, Красное Солнышко — любимое место Лермонтова. Каждое утро он туда забирался и смотрел, как восходит солнце. Долго смотрел, часа два или три с места не сходил. Тут я его понимаю, а вообще-то сомневаюсь — насчёт «каждое утро». Ну, раз, ну, два раза, может, и поднимался. А чаще вряд ли. Зачем? Это сейчас здесь нахоженная тропа, каменные ступеньки и указатели с длиной маршрута и перепадами высот, а тогда, в сороковом… в тысяча восемьсот сороковом году — никаких удобств. Да и дамы в девятнадцатом веке были жантильнее, им по горам ходить не полагалось. Если ты не девица-альпинист. Но Пантера и Лиса спортсменки. Разряды по дзюдо имеют, а занимаются больше не дзюдо, а милицейской физподготовкой. В чем разница? В дзюдо кланяются, соблюдают правила, и соперника стараются не калечить. А милиция бандитам и хулиганам не кланяется. И в подготовке милиции психология столь же важна, сколь и физика: в дзюдо против тебя такой же, как и ты, после схватки обнимешь соперника, а, может, и пивка с ним попьешь, ну, или кофе. А перед милиционером — подонок, мразь, убийца, которого нужно обезвредить максимально эффективно. Что, и убить можете, спросил я как-то девочек. Ну, что ты, Чижик, совсем уже книг начитался, ответили они. Никого мы не убьем, разве что иного выхода не будет. И я не знаю, шутили они, или нет.

Посидели, подышали, успокоили сердца — и пошли дальше. Высота Малого Седла тысяча триста двадцать пять метров над уровнем моря. Типичное среднегорье. То, что нужно.

Я шёл и смотрел, как по канатке поднимается вагончик. Большую часть пути можно проделать быстро и с комфортом, канатная станция рядом с нашим санаторием, но мы придерживаемся правила «без труда не выловишь и рыбку из пруда», или, по-английски, no pain — no gain. Почему по-английски? Потому что мы трое — я, Лиса и Пантера — учились в школе с углубленным изучением языков. Первый — английский, второй — немецкий. И Антон в педвузе тоже налегает на английский. Иностранные языки нам очень пригодятся. Потом. Надеюсь.

Сентябрь — славный месяц. Ласковый. Тёплый, но не жаркий, идти — одно удовольствие. Даже в гору. Футболисты успешно взобрались на Эльбрус. Шахматисты успешно обошли Эльбрус. Он отсюда очень хорошо виден, Эльбрус. Век бы смотрел. У меня даже мечта есть — выучиться и работать курортным врачом. На полставки. Для души. Советовать, какую воду пить, сколько, когда. Какие ванны брать, что и как мазать грязью. Рекомендовать лечебную физкультуру, маршруты для прогулок, механотерапию, дыхательные упражнения. Купить домик в Кисловодске или окрестностях, и работать. Такой себе домик, в два этажа, или в три, и чтобы непременно был виден Эльбрус. Фантазия? Но здесь, на кавказских минеральных водах, таких домиков немало. С мавританскими башенками, с фонарями, с террасами. И с табличками, что это памятники архитектуры: дом доктора Лебедева, дом доктора Беляевского, дом доктора Зернова, дом доктора Померанцева, дом доктора Склотовского и так далее, и так далее, и так далее.

Может быть, может быть…

Мы дошли до верхней станции канатки. И опять отдохнули. Вид отсюда замечательный, и сеньориты захотели фотографироваться.

Это я всегда пожалуйста: взял с собой омский трофей, «ФЭД». Как нагрузку. Нет, не тяжелый, но мне тяжелый и не нужен. Нафотографировались, отдохнули и пошли дальше. Я вспоминал Джека Лондона, как он описывал дорогу через перевал. Но Джек Лондон — и его герой Смок Белью — тащил на себе изрядный груз, а мы-то идём налегке. И мы комсомольцы, а не индивидуалисты. Мы всегда готовы подставить плечо. А индивидуалисты — ножку.

До Малого Седла дошли нечувствительно. И опять фотографирование. Для будущего. Меня с Лисой и Пантерой снимал Антон, а потом, счастливые и довольные, мы пустились в обратный путь. Утомление на троечку по пятибалльной шкале. То, что и требуется.

До санатория дошли в назначенное время. До обеда ещё час. Как раз, чтобы отдышаться, умыться, переодеться.

Мы остановились в санатории «Орджоникидзе». Во-первых, высоко, девятьсот пятьдесят метров, во-вторых, из окон виден Эльбрус, в-третьих, санаторий просто хороший, как уверяла Ольга, и уверяла не зря. Летом устроиться было бы трудно, даже и в сентябре непросто, но мы устроились. Тётя в профсоюзе — это сила в движении. Сейчас здесь отдыхают ответработники средней руки, провинциальная профессура, малоизвестные писатели, артисты второго плана. И мы.

Я жил в одноместном полулюксе (опять полулюкс!), Ольга с Надеждой в двухместном, сами захотели, а Антон — в четырехместном, такова его планида. Четырехместных номеров мало, какой профессор пойдет в четырехместный номер? А вот труженики села идут охотно. Они, труженики села, деньги считать умеют, лишнего не заплатят.

Денег спорткомитет на сбор выделил негусто. Нет, я бы не разорился взять и Антону полулюкс, но счел это непедагогичным. Собственно, как тренер Антон мне не нужен. А вот как оруженосец, администратор, секундант — пригодится. У меня большие планы…

Лиса с Пантерой сами по себе. Надежде врачи рекомендуют осень проводить в санатории: год назад у неё была пневмония. Наш институтский профсоюз решил поощрить её путевкой за отличную комсомольскую работу в сельскохозяйственном отряде. И планы перевыполнили, и денег заработали, и показали пример другим институтам. А Ольга год назад в колхозе ногу сломала. Всё восстановилось, но опять же подлечиться не помешает. Два раза в неделю они, Лиса и Пантера, ездят в Ессентуки, понежиться в знаменитой грязище. Грязелечебница роскошная. Перед первой мировой построили. Капитально, внушительно, грандиозно.

Я тоже езжу в Ессентуки, но не ради грязи, а развлечься механотерапией. Жужжащие аппараты от начала века стоят в симпатичном павильончике, а как новенькие. Старая шведская работа. Умел капитал эксплуатировать трудящихся.

К обеду мы переодеваемся непременно. Некоторые, конечно, в простоте своей ходят в спортивном. Некоторые, но не мы. Наталья с Ольгой взяли по два чемодана одежды, да и я не меньше. Потому ехали поездом. У Антона один универсальный костюм, но костюмы дело наживное.

Вошли, сели, обедали неторопливо, как и полагается культурным динамовцам. Официантки подают одно, другое, третье, ресторан рестораном. А мы не тушуемся. Мы привычные. Знаем, в какой руке вилку держать. Беседуем о том, о сём. Обсуждаем текущие события. Что-то в Чили сумрачно, иностранный капитал ставит палки реформам Сальвадора Альенде. Нужно бы помочь. Но как? Послать телеграмму в Вашингтон — руки прочь от Чили? И Сальвадору Альенде — держись, коллега! Надя, ты эту идею в комсомоле проведи, ведь хорошая идея.

После обеда — тихий час, даже полтора. Я просто занавешиваю окно шторой и сплю. Днём сны у меня спокойные. Сначала на Марс лечу, потом пытаюсь привести в чувство дикие велосипеды, заполонившие пустыню Каракумы, а под конец рассказываю Леониду Ильичу, как нам обустроить Советский Союз. Побольше снимать героических фильмов про наших разведчиков, создать журнал фантастики и приключений, научиться шить джинсы, или, если это окончательно невозможно, купить джинсовый завод у буржуев. Как «Жигули». Полететь, наконец, на Луну. Много, много у меня идей.

Он меня внимательно слушает, а потом говорит с фрикативным «г»: «Вот ты, Чижик, в шахматы играешь, а тебе кто-то будет советовать поменять деревянные фигурки на пластмассовые, мол, сразу всех победишь. И что ты такому советчику скажешь? Радуйся, Миша, жизни. Молод, здоров, весь мир перед тобой, опять же Лиса с Пантерой… Живи! А политика от тебя не уйдёт. Политика за тобой придёт. И не захочешь, а придёт, я знаю, что говорю. А пока радуйся…»

Проснулся и согласился с Брежневым: нужно радоваться, и побольше, побольше. Buvons, chantons, dansons et aimons!

Buvons? Это мы сейчас. Только пленку в фотоаппарате поменяю.

И мы пошли пить. Минеральную воду завозили и сюда, в санаторий, но мы решили спуститься вниз, к Нарзанной галерее. Легко и непринуждённо — по сравнению с утренним восхождением. Деревья зелёнеют, птички летают, белочки скачут, Ольховка резво журчит, а курортники фланируют неторопливо, с чувством полного умиротворения. Как и мы.

В галерее — как в храме. Из всех нарзанов для нас важнейшим является доломитный. Углекислота, просачиваясь в мозг, расширяет сосуды, обеспечивая устойчивость к гипоксии. Я пью холодную воду, остальные — подогретую.

Прошлись по Курортному бульвару. Старая гвардия упорно зовет его Сталинским. В курзал пойдем завтра — выступает пара известных сатириков. «Родился я на хуторе Козюльки». Немного поспорили, где ужинать — в санатории, или в ресторане. Решили вернуться в санаторий. Диета, так диета. Ольга хочет сбавить пару килограммов, набранных за лето. Писание пьес, оно такое… Сидишь, и жуешь, подкармливая вдохновение. Лиса, напротив, за время комиссарства похудела на ту же пару килограммов, и не прочь их вернуть. Меня всё устраивает, Антон же помалкивает. Ну да, денег у него в обрез, а за мой счёт ему как-то неловко.

Подъем к «Орджоникидзе» преодолели играючи. Поужинали. Потом посидели в Храме Воздуха. Вид и отсюда потрясающий. Если бы я был Лермонтовым, то сидел бы часами именно здесь. Сидел бы и представлял дуэль с Грушницким.

Вчера мы были на экскурсии в Пятигорске, и нам о Лермонтове рассказали то, что в учебниках не пишут. Например, что он вовсе не хотел воевать. Не из страха, такое чувство, как страх, Лермонтову было незнакомо, в бою он был первым. А просто считал, что неправильно загонять горцев под царскую кабалу. Ничего-де хорошего царизм горцам не даст и дать не может. И потому Михаил Юрьевич и в отставку просился, и тянул с возвращением в действующую армию. Подкупал докторов, и те ему писали справки, так, мол, и так, у поручика Лермонтова обострение хронических колик, он нуждается в пребывании на водах елико возможно дольше. Он и пребывал. Но судьба в облике отставного майора Мартынова настигла его и на водах. И тут темна вода во облацех: а что на водах делал Мартынов? Ушёл в отставку, так езжай себе домой, в имение, ан нет, остался на Кавказе. Он вообще был человеком непростым, Мартынов: на Кавказ напросился добровольцем, был храбр (тогда вообще было время храбрецов), образован, богат. Тоже писал и прозу, и стихи. С Лермонтовым не сравнить, так ведь с Лермонтовым вообще никого сравнить нельзя. И вот взбесился, как укушенный, вызвал приятеля на дуэль, и, вместо того, чтобы выстрелить на воздух, уложил мон шера Мишеля наповал. В итоге вошел в историю убийцей гения. Да и сам после дуэли он был скорее, мёртв, чем жив.

Об этом мы и вели умный разговор в сумерках. О минуте бешенства, перечеркивающей жизнь и судьбу.

В потемках прошлись над Долиной Роз, пропитались благовониями, и пошли в санаторий. Развлекаться. Chantons и dansons.

Развлечения были простыми: кто помоложе, собирались в музыкальном салоне петь и танцевать, кто постарше — играли в преферанс. Как в допотопные времена. Всё лучше, чем пялиться в телевизор. Хотя телевизор тоже был, но в холле.

Артистическая молодежь веселилась. Пела песни (в углу, как водится, стояло пианино), плясала и предавалась кокетству. Вдруг какой-нибудь профессор или второй секретарь райкома клюнет? А нет, так просто тренировка.

Мы не были ни артистами, ни профессорами, ни целью, ни конкурентами. Просто отдыхающими. И к нам относились дружелюбно, но снисходительно. Любители, что с них взять.

Мы отвечали тем же. Артистами нас не удивить, мы посетили не один театр, ставящий нашу оперу, и всюду встречали привет и ласку. Маменька моя так и вовсе звезда Большого Театра, а значит, и всего мира. С Евтушенко на короткой ноге, с ПиДи работаем, а, главное, с Брежневым плечом к плечу стояли.

Но мы об этом помалкивали. Что людей расстраивать. Об этом помалкивали, а вообще-то веселились не меньше других. Танго танцевали, фокстрот (я девиц-то научил бальным танцам). Я виртуозничал на пианино, но от пения воздержался, предпочитая не переходить грань между развлекаемым и развлекающим.

Но это санаторий, режим, и потому в десять, то есть в двадцать два, веселье завершилось.

Пора расходиться.

Аimons!

Предчувствие меня не обмануло.

Турнир опять будет в Доме Железнодорожника!

Правда, московский дом — всем домам дом. Центральный Дом Культуры Железнодорожников, ЦДКЖ — это дворец, и дворец роскошный. В моих провинциальных глазах. Не Большой Театр, но рядом. Понятно, Москва — сердце великой державы, а железная дорога — артерии. И железнодорожники всячески достойны дворцов.

Но обидно за медиков. Ни в родном Черноземске, ни в Туле, ни в Омске я домов культуры медиков не встречал. Не доросли. Не заслужили.

И опять подумал: прав, ой, прав Яша Шифферс! Рабочий класс — сила! А медики — прокладка.

Сегодня — открытие Сорок первого Чемпионата Советского Союза по шахматам. Его финальной части. Главного турнира страны!

И это чувствовалось. Помимо нас, участников и тренеров, были и функционеры, и корреспонденты, и зрители, много, много зрителей. Полный зал. А зал, между прочим, на восемьсот человек! Ни одного свободного местечка. И это в будний день!

Торжественное открытие постарались и в самом деле сделать торжественным. Нас поздравили с турниром очень значительные для Москвы люди, но я, как провинциал, не проникся. Были артисты театра, кино — и тут я оценил, насколько турнир популярен.

Представление участников проходило, как в цирке.

— Седьмой… чемпион мира… чемпион Советского Союза… девятикратный победитель Всемирных шахматных олимпиад… международный гроссмейстер… заслуженный мастер спорта СССР… Василий… Смыслов!!!

Бурные аплодисменты.

— Восьмой… чемпион мира… четырехкратный… чемпион Советского Союза… пятикратный победитель Всемирных шахматных олимпиад… международный гроссмейстер… заслуженный мастер спорта СССР… Михаил… Таль!!!

Бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию, крики «Браво!», «Даёшь!», «Таль!»

— Девятый… чемпион мира… трехкратный чемпион Советского Союза… восьмикратный победитель Всемирных шахматных олимпиад… международный гроссмейстер… заслуженный мастер спорта СССР… Тигран… Петросян!

Бурные продолжительные аплодисменты. Крики «Анхамематели!!!» из части зала, где сидели, верно, армяне. Уважаю. Работящий народ, они мой подвал отделали — конфетка!

— Десятый… чемпион мира… чемпион Советского Союза… пятикратный победитель шахматный олимпиад… международный гроссмейстер… заслуженный мастер спорта СССР… Борис… Спасский!!!

Бурные аплодисменты.

Каждый представленный выходил на сцену и вытаскивал из ящика (стенки в шахматную клеточку) матрешку. Открывал матрешку и доставал бумажку с номером. Жеребьевка, вот как это называется.

За чемпионами мира шли чемпионы СССР, победители знаменитых турниров, а под самый конец дошла очередь и до мастеров. Тут аплодисменты были пожиже. И еще жиже. И совсем.

Меня вызвали последним. Новоиспеченный мастер спорта — невелика фигура. Робкие хлопки, недовольный гул, а какая-то дама закричала «Позор! Позор!» Её успокаивали двое сопровождающих, но успокаивали так, чтобы привлечь внимание. Мол, да, позор, конечно, позор, мы полностью согласны, что позор, но давайте повременим немножко.

Странно. Вижу эту даму первый раз. Хотя догадываюсь…

Мне и выбирать-то было не из чего: в ящике оставалась одна-единственная матрешка. Открыл. Номер девять.

Всего в турнире восемнадцать участников. Значит, семнадцать туров. Кому-то придется сыграть белыми восемь партий, кому-то девять. Девятому номеру — как раз девять партий черными. Это считается неудачей. Мелкой, но всё ж.

Матрешку я оставил себе — как и другие участники. На память о жеребьевке.

Семь часов вечера. Люди потихоньку расходились. Собрался разойтись и я, но тут ко мне подошел судья чемпионата.

— Лев Абрамов, — представился он. — Не могли бы вы пройти за мной, — вопросительного знака в конце предложения я не услышал.

— С вещами, или как? — спросил я.

— О нет, я не так выразился. Вас приглашают в оргкомитет чемпионата. Это ненадолго.

— Хорошо. Мой тренер может присутствовать?

— Может, — после мига колебаний ответил Абрамов.

И мы с Антоном пошли за судьёй.

Идти недалеко — два коридора, и вот она, комната оргкомитета.

Люди всё больше мне неизвестные, включая даму, кричавшую «Позор». Единственно, кого я узнал, это Василия Смыслова, седьмого чемпиона мира.

— У нас сложилась неприятная ситуация, — начал незнакомый мне человек — Мария Августовна Керес написала вам, Михаил, открытое письмо. И распространила его как среди шахматистов, так и среди корреспондентов, включая зарубежных. Вам знакомо содержание письма?

— Имел удовольствие, — ответил я бесстрастно. Ещё бы не иметь: оно висело на доске объявлений в гостинице. Доске, предназначенной для участников чемпионата.

— Я всё же зачитаю его, — сказал он, и достал листок. — Итак, начинаю. «Открытое письмо шахматисту Чижику.

Гражданин Чижик! Возможно, вы не знаете, но в турнире вы заняли место моего мужа, гроссмейстера Пауля Кереса. Если вы честный человек, то покинете турнир, вернув место тому, кому оно принадлежит по праву. Вы молоды, и, если вы действительно хороший шахматист, у вас ещё будет возможность сыграть во многих турнирах. Если же вы останетесь, то это будет лишь означать, что вы бессовестный выскочка. Подпись: Мария Керес, жена гроссмейстера Кереса». Всё. Я ничего не пропустил, Мария Августовна?

— Нет, Виктор Давидович. Но сейчас я бы добавила, что убедилась: у этого Чижика нет ни чести, ни совести.

— Спокойнее, спокойнее, Мария Августовна, — и, обращаясь ко мне:

— Вы хотите ответить автору письма?

— Не хочу. Но могу.

— Мы слушаем.

— Приглашение на чемпионат Советского Союза — это не билет на Новогоднюю ёлку или цирковое представление, его нельзя отдать или подарить, это первое.

Как гражданин своей страны, я безмерно рад участвовать в чемпионате, и совершенно не собираюсь отказываться от этой чести, это второе.

Я согласен, что иногда совесть шахматиста просто требует не участвовать в тех или иных состязаниях. Так, например, я не могу понять, как можно в сорок первом году играть в чемпионате Советского Союза в Москве, а в сорок втором — в так называемом Чемпионате Европы, организованном гитлеровцами в Мюнхене. Впрочем, учитывая, что человек рос и воспитывался в буржуазном окружении, его ошибки и заблуждения понять можно, но мне сомнительно, что подобные люди, или их близкие, имеют право указывать советскому комсомольцу, какие решения он должен принимать. Я учитываю замечания, упреки и выговоры только от товарищей по комсомолу и, разумеется, от коммунистов. Это третье.

Шахматы позволяют определить, кто более достоин, не путем открытых писем и дрязг. Если эстонские товарищи (я выделил слово «товарищи») считают, что Пауль Керес, как многократный чемпион Эстонии, сильнее Михаила Чижика, чемпиона России, то они могут это проверить практикой. Устроить между нами матч на условиях, одобренных спорткомитетом СССР. Я отказываться не стану. Это четвертое и последнее. Подпись — Михаил Чижик, чемпион РСФСР. Дата — первое октября тысяча девятьсот семьдесят третьего года. У меня всё, Виктор Давидович — я посмотрел на Батуринского. Да, это Батуринский, начальник Отдела Шахмат Спорткомитета СССР.

Смыслов медленно зааплодировал. Остальные молчали. Ждали, что скажет старший.

Батуринский не торопился. Думал. Потом сказал:

— Что ж, Михаил, думаю, оргкомитет чемпионата Советского Союза в целом разделяет вашу позицию. Желаю успешного выступления на турнире.

Я понял намёк и откланялся.

— Что это было? — спросил Антон в коридоре.

— Наш ответ лорду Керзону. Ничего. Пустяки. Идём.

От Дома Железнодорожников до гостиницы Минск добираться минут двадцать, двадцать пять. Он, Дом, стоит на площади Трех Вокзалов, душа в душу с вокзалом Казанским. Нам нужно было дойти до станции метро «Комсомольская», доехать до Белорусской, пересесть и проехать остановочку до «Маяковского». А там пять-шесть минут ходьбы по улице Горького до гостиницы «Минск», где и разместились мастера и гроссмейстеры. Значит, и я.

Наш чернозёмский спорткомитет средства на турнир выделил скромно. Под копейку. Когда мы утром прибыли на место, то узнали, что я должен жить в двухместном номере, небось, не гроссмейстер, а Антон и вовсе в гостинице «Заря». Но с этой проблемой Антон справился быстро: мне предоставили одноместный «полулюкс» (судьба!), а вместо меня в двухместном номере будет жить Антон. Собственно, это и не проблема вовсе была, а просто дополнительные расходы. Приемлемые.

Поужинали в гостиничной кафешке. Ну, тоже приемлемо.

И пошли развлекаться.

Антон всё норовит меня потренировать. Он, помимо того, что друг, ещё и квалифицированный шахматный тренер. А квалификация, тренерская категория, зависит от успехов тренируемых. Это и авторитет, и зарплата, и перспективы. Одно дело, когда подопечный добился третьего разряда, другое — первого, а уж если он — мастер спорта и чемпион РСФСР — так и совсем хорошо. Но аппетит приходит во время игры. Но Антон, полагаю, боится, что его оттеснят. Найдется тренер посолиднее. Лучше разбирающийся и в шахматах, и в околошахматной жизни.

Так-то оно так, уже закидывают удочку, но мне нужен тренер, которому я могу доверять. Это главное. Антону я доверяю. Но, конечно, это не отменяет требований смекалки, сноровки, расторопности, всякого рода знаний и прочих качеств тренера-оруженосца. Пусть учится, набирается опыта, заводит знакомства. Вот и сейчас он будет жить вместе с Орестом Аверкиным, участником турнира, шахматистом и шахматным тренером. Полагаю, через самое непродолжительное время у них начнется обмен опытом, «меняю фунты на рубли».

А пока мы вышли на вечернюю прогулку. Москва — город спокойный и безопасный, улица Горького — не какой-нибудь Бродвей. Ну, и два парня — это два парня. Антон крепкий даже с виду, с пяти шагов ясно — человек в армии делом занимался, а не картошку чистил. А я, что я… Я готов к труду и обороне, вот. Между прочим, без норм ГТО звание мастера не дают, так что я удачно весной на стадион «Динамо» зашел.

Прошли совсем немного — и пришли к Музею Революции. Только улицу перейти. Закрыт, конечно, по позднему времени. Нужно будет заглянуть.

— Ты так интересуешься революцией? — спросил Антон.

— Интересуюсь. И, кстати, до революции в этом доме был Аглицкий Клоб, в котором Александр Сергеевич Пушкин регулярно проигрывался в карты. Сто сорок лет назад Пушкин стоял на этом месте и думал, зайти, не зайти… А теперь здесь мы, и такого вопроса перед нами нет. Закрыто.

Мы ещё погуляли, и повернули назад, в гостиницу. Режим дня есть необходимое условие для успешного выступления в турнире, учит Михаил Ботвинник. Кто-кто, а он шахматное дело знает туго.

Антон пошел налаживать контакты с соседом по номеру, а я — в свой полулюкс. По пути посмотрел доску объявлений. Открытое письмо жены Кереса убрали. Моего ответа нет. Ну, и не нужно. Много чести для Марии Августовны.

В гостинице, кстати, участников не так и много. Во-первых, изрядная часть их москвичи, а у остальных есть в столице родные и близкие, у которых те и остановились.

Из-за дверей номеров слышна музыка. Программа «Время», девять часов. Не рано, но и не слишком поздно.

Гостиница большая, и, как во всякой порядочной гостинице, есть в ней холлы и даже салоны для того, чтобы проживающие могли собраться и культурно провести досуг. В таком вот салоне я даже пианино нашел. Не мешало бы настроить, ну, да чем богаты. Я подсел к инструменту и минут двадцать музицировал. Стараюсь при каждой возможности, чтобы не забыть, как это делается. Дома-то ждет любимый «Блютнер», но я-то не дома.

Играл я спокойную музыку, приличествующую времени. «Лунную сонату» Бетховена и «Колыбельную» Моцарта. А потом отравился в номер.

Телевизор не включал, опять по Ботвиннику. Тот считал, что загружать мозги посторонней информацией крайне вредно вообще, а во время турнира особенно. Нужно жить естественной жизнью, а что в телевизоре естественного, кроме деревянного корпуса?

Отжимания, дыхательные упражнения, душ и постель, и завтра я буду в отличной форме. Отчасти самовнушение, отчасти научное заключение.

На новом месте спать я ложусь с опаскою. Что за сон приснится? Завожу будильник на без десяти три, и ставлю на тумбочку. Не читаю. Рекомендовано если что и читать, то хорошо знакомое, спокойное, неволнительное. Но я воздерживаюсь и от неволнительного.

«Динамо» продавило решение, и я всё-таки стал участником Чемпионата. Часть участников, прошла через отборы, часть — по персональному приглашению — чемпионов мира, участников матча претендентов, а некоторых пригласили так. Волевым решением. По регламенту победитель первенства России выходил только в первую лигу первенства страны, но динамовская настойчивость, результат, показанный мной в Омске, плюс сознание, что старшее поколение вряд ли сможет справиться с Фишером, и нужно делать ставку на молодежь — а я и есть молодежь — привели меня сюда, в Москву.

Поскольку чемпионат не резиновый, отозвали приглашение у Кереса. А виноват кто? Виноват Чижик. Вот Мария Августовна и возмутилась.

Виновным я себя не чувствовал. Ну, почти. Однако понимал, что относиться ко мне будут нехорошо. Настороженно. Таль в блиц играть не придет. И потому уснул спокойно. Опять же почти.

Снилось мне, будто мы с Антоном вздумали заполночь опять погулять по Москве. Для лучшего самочувствия.

Вышли. А Москва вдруг стала похожа на большую деревню. Дома все больше в два, много в три этажа, тротуар деревянный, а дорога посыпана песком пополам со щебенкой. Фонари тусклые, едва светят. И по ним редко-редко проедет коляска с парой лошадей, а то и подвода с грузом, который лучше и не рассматривать. Или с бочкой ассенизационной. Поберегись, барин, кричат возчики, предлагая убраться с дороги. Мы и убрались. Перебежали к аглицкому клобу. Хоть и темно, а у входа два фонаря светят. А человек в цилиндре и романтической крылатке стоит. Ба, да это Пушкин! Увидел нас и обрадовался, ах, друзья, как я рад, что встретил вас. А то никак не решусь войти: привиделось мне, будто дорогу заяц перебежал.

Мы и вошли. Встретил нас ливрейный лакей, поклонился, а человек торопится, чуть не бежит. Скинул крылатку на руку лакеи и торопит, вперёд да вперёд. Мы за ним еле поспеваем. Входим в полутемный зал, на столах в подсвечниках свечи горят, по две на стол. А за столами всевозможные господа, молодые и старые, в штатском и в военной форме. В карты играют. На деньги. Деньги — большие ассигнации, втрое, вчетверо больше наших пятерок и десяток. А кое-где и золото поблескивает.

Сели за столик зеленого сукна, все трое. Другой лакей, с роскошными бакенбардами, принес две нераспечатанные колоды карт. Пушкин достал из кармана горсть золотых. Будет, стало быть, банк держать. И распечатал карты, поддев ленту особливым перстеньком на руке.

Я запустил руку в карман, вытащил с дюжину пятаков, что для метро наменял, глядь, а это не пятаки, а золотые монеты.

И начали мы играть. Сути игры не понимаю совсем, просто наугад беру то одну карту, то другую. И вижу: золото напротив Пушкина тает, а моя кучка растет. Всё больше и больше. Пушкин, похоже, злится, а поделать ничего не может, сам же банкомёт, собственными руками карты мечет. Наконец, проиграл последнюю монетку, вздохнул и сказал, что, верно, то и в самом деле заяц был. А я и не знаю, что делать. Вернуть Александру Сергеевичу выигрыш — так оскорбится, на дуэль вызовет. Велел подать шампанского, да за шампанским и рассказал Пушкину о дуэли в Пятигорске, между Лермонтовым и Мартыновым. Пушкин никакого Лермонтова знать не знает, даром, что оба поэты. Но историей заинтересовался, тут же свинцовым карандашом написал что-то на салфетке и сказал, что, может, то и не заяц был: пришла-де на ум ему идея повести, которую он назовет… он назовет… он назовет «Княжна Мэри», вот!

Тут и будильник меня разбудил. Пора пить нарзан. Полстаканчика. А боржома я в Москве не нашел. Он, конечно, где-то есть, да искать недосуг.

Всё время существования советского государства шахматы были в чести и у населения, и у власти. Быть может и потому, что успехи советских шахматистов на международной арене были несомненны, свидетельствуя тем самым о том, что советская власть раскрепощает умственные способности трудящихся. Играть в шахматы начинали со школы — проводились турниры «Белая Ладья», с отбором на межшкольные, межрайонные, областные, а там и всесоюзные соревнования.

На заводах, в НИИ, в колхозах и совхозах тоже были свои чемпионаты.

Центральные газеты имели шахматные уголки и регулярно проводили конкурсы решения задач, по результатам которых присваивали разряды — четвертый, третий, а иногда и второй.

Шахматные турниры всесоюзного значения, и, тем более, матчи на первенство мира, собирали огромные залы, а для сотен и тысяч тех, кому не хватило билетика, выносили на улицы демонстрационные доски, ход за ходом передавая течение партии. Новости по радио и телевидению заканчивались сводками из турнирного зала, по центральным радиоканалам шли репортажи Якова Дамского, большого знатока и популяризатора шахмат. Быть шахматистом было почетно, мастером — заманчиво, а гроссмейстером — престижно и денежно. Плюс возможность поездок на зарубежные турниры: заграница для многих советских людей была практически недоступна, а тут — на край света, да ещё за казенные деньги…

Пауль Керес был выдающимся шахматистом, со второй половины тридцатых и до начала шестидесятых входил в круг возможных претендентов на шахматный престол. Затем его результаты поблекли, в силу возраста, болезней, а пуще — появления нового поколения шахматистов.

В нашей реальности его включили в число участников Чемпионата СССР, он разделил девятое — двенадцатое место при восемнадцати участниках, выиграв одну партию, проиграв две, а остальные сведя в ничью.

Керес лояльно относился к гитлеровскому режиму: еще в предвоенные годы он, в составе сборной Эстонии, принял — и очень успешно — участие в шахматной Экстра-Олимпиаде 1936 года в Мюнхене, которую ведущие гроссмейстеры бойкотировали. После вхождения Эстонии в СССР играл и в «абсолютном» чемпионате 1941 года, а после захвата Эстонии гитлеровцами — в многочисленных турнирах и чемпионатах на территории Третьего Рейха и его союзников. Кстати, в те же годы с благоволения гитлеровцев, проводился и чемпионат Эстонии, который Керес, разумеется, выиграл. Гитлеровцы в целом благожелательно относились к гроссмейстеру и неоднократно предлагали перебраться в Рейх. Достоверно известно, что в конце войны Керес с семьей планировали бежать в Швецию, и лишь стремительное наступление Советских войск этому помешало.

Когда Эстония вернулась в семью братских народов, Керес, после некоторого периода проверок, вновь вошел в шахматную элиту, Обвинения в коллаборационизме были забыты, и он представлял Советский Союз на многих международных соревнованиях.

Керес — гордость современной Эстонии, до перехода на Евро украшал собой банкноту номиналом в пять крон.

У доски объявлений для участников турнира стояли двое любопытных. Я и Антон.

Из нового на доске была карикатурка: лев с пышной гривой держит в зубах дохлую птичку. При известной фантазии во льве можно было распознать Бориса Спасского, а в птичке — меня.

И подпись: «Берегись, гадкий чижонок!»

— Мне нравится, — сказал я.

Антон было потянулся сорвать рисунок, но я остановил:

— Это дружеский шарж. Свидетельство о растущей популярности. Пусть.

— Спасский Кереса очень уважает. И обещал показать тебе, что такое настоящие шахматы.

— Это благородно, — согласился я. — Пусть показывает.

И мы прошли в гостиничное кафе.

Питание есть важный этап подготовки к игре. Антон-то мог есть, что хотел, а я — что полезно для шахматиста.

Из полезного я выбрал капустный салат и творожный сырок с изюмом. Салат — это витамины и немного углеводов, а сырок — белки, жиры и опять немного углеводов. На глазок — двести больших калорий в сумме. То, что и нужно в девять утра.

Что такое «готовиться к игре»? Лихорадочно вспоминать дебюты? Вспоминать дебюты конкретного противника? Искать в них огрехи? Всё это нужно делать перед турниром. Начать за месяц, кончить за неделю. А потом отдыхать, держа порох сухим. Глупо тренироваться в беге на марафонскую дистанцию гладиатору перед боем. Гладиатор должен быть свеж и полон сил, а после марафона он просто находка для врага.

Вот я и запасался силой и свежестью. Сила в движении!

И мы двинулись. Вдоль по Тверской-Ямской. Пройдя две тысячи шагов, уселись в такси и поехали в Третьяковскую Галерею. Провинциалы, что с нас взять. Музеи, выставки, театры — это для таких, как мы. Неприкаянных. Москвичи-то работают.

А нам что делать? Тур начинается в шестнадцать, заканчивается в двадцать один. В девять вечера. Выйдешь на улицу, а дальше куда? Не Лас-Вегас, поди. В театрах последнее действие, пока доедешь — к театральному разъезду как раз и поспеешь. То же самое с концертами, цирком, даже в киношку на последний сеанс не факт, что успеешь. Да ведь нужно и поесть, после пятичасовой схватки организм требует пропитания. Москвич едет себе домой, где ждёт жена, или, если молод, мама. С парными тефтельками и простоквашей. А приезжий — в ресторан, куда ж ещё. Сто граммов водочки — снять напряжение. Еще сто граммов — поднять настроение. Настроение-то поднимается, а тонкие связи между участками коры головного мозга нарушаются, прежде всего кратковременные. То есть задеваются память и способность мыслить логически. И вся подготовка — ку-ку. Потому во время матча пить нельзя. И перед. И после. Подтверждение тому — поединок Алехина с Эйве, когда пьющий Алехин потерял шахматную корону.

Об этом, и о другом говорил мне Антон, видимо, считая, что без его наставлений я безотлагательно побегу пьянствовать.

Но тут мы приехали.

Людей в Третьяковке по раннему времени и буднему дню немного. Приезжие, а еще школьные экскурсии. Я прошёл к картине дня — сегодня это будет «Завтрак аристократа» Федотова, сел, а Антона попросил часок погулять, прицепиться к школьникам и составить общее впечатление о галерее.

Картина невелика, но ведь не в квадратных метрах дело.

Вникаю.

Тысяча восемьсот сорок восьмой год. Я, Михаил Чижик студент Московского университета, сижу дома, скучаю, читаю «Учителя фехтования» господина Дюма. Третьего дня переел устриц — то ли несвежие попались, то ли организм их не принимает, и теперь не рискую выйти из дома. Доктор, немец Шпехтель, прописал полный, совершенный голод, только по стакану чаю три раза в день, и потому в доме ничего нет, а слуга мой, Дениска, ушел есть в кухмистерскую — чтобы не раздражать меня видом еды.

А я достал из буфета кусок хлеба, и жую. Слаб человек. Ну, хочется. И чувствую, вреда не будет.

А тут и доктор пришел навестить. Неловко, что я его рекомендациями пренебрегаю. Потому я хлеб книгой и прикрыл. И норовлю прожевать поскорее, но не получается. Ну, не беда, я непрожеванное-то выплюнул, а Жижка, мой славный пудель, ап — и съел.

— Тшего ето он ест, фаш слафный путель?

— Хлеб, Христофор Иванович. Хлеб любит.

— Его хлепом не корми, та.

Христофор Иванович посмотрел мой язык, оттянул веки, помял живот и прописал грабер-суп.

— Теперь можно, та.

Тут и Дениска воротился, я его обратно в кухмистерскую послал. За супом барину. То есть мне.

Доктор Шпрехтель, получив зеленушку, откланялся, а я вернулся к чтению Дюма. Занятно, шельма, пишет!

От «Учителя фехтования» меня отвлек Антон. Назначенный час прошёл, и он топтался рядом, легким покашливанием пытаясь привлечь внимание. А то я сижу, как завороженный, уставился в картину, и едва дышу.

— Не едва дышу, а выполняю дыхательные упражнения. Что ж, встреча с искусством не сегодня окончена. Пойдем дальше.

Дальше — это зайти в гастроном, купить бутылку нарзана и шоколад «Гвардейский». Паёк гладиатора. К двенадцати сорока пяти вернулись в гостиницу. Легкий обед: рыбный супчик и отварная рыба с картофельным пюре. Как раз столько, сколько можно переварить за три часа. Потом желудок должен будет перейти в спящий режим, кровь потребуется голове.

После обеда я оправился спать. Да-да, дневной сон для шахматиста — что окоп для пехотинца. Чем глубже и крепче, тем лучше. До известных пределов, разумеется.

И потому я спал всерьез. Проснулся по будильнику без десяти три — но дня, а не ночи. Душ, чистка зубов, свежая рубашка, бабочка, костюм номер четыре — и я готов. Антон уже ждет внизу. В такси. Ботвинник крайне не рекомендует ездить на игру в метро. Считает, что воздух метрополитена чрезвычайно вреден для мозговой деятельности.

Я так не думаю, но что я знаю о воздухе метрополитена? Ботвиннику виднее.

Такси тронулось, и тут в дверцу вцепился Таль:

— Я с вами!

И уселся рядом со мной.

— Какая удача, Михаил Нехемьевич! Я об этой поездке буду внукам рассказывать! Можно автограф? — я протянул Талю турнирный бюллетень с отчетом о вчерашней жеребьевки и «паркер».

Таль невозмутимо расписался.

Выглядел он не очень. Небрит, мешки под глазами, а глаза — красные. Как бы не заболел он. Как бы не заразится от него каким-нибудь гриппом.

— Ручку…

— Что?

— Ручку верните, Михаил Нехемьевич. Она мне дорога, как память.

Таль посмотрел на «паркер» с удивлением, откуда, мол, эта штуковина у него в руках.

— А теперь ещё дороже станет: побывала в руках самого Таля, — продолжил я, пряча ручку в портфель.

Я на игру с портфелем еду. В портфеле тетрадка, ручка, шоколадка и бутылка «Нарзана». Никак не найду «Боржоми».

Таль откинулся на сидении, прикрыл глаза.

Я не стал развивать тему. Вижу, человеку нехорошо. Хотя бесцеремонность, с которой тот влез в такси, огорчила. Никакой тонкости чувств. Ладно бы Таль, но вместе с ним в такси пробралась тень. Что не радует.

Тень — это мой пункт помешательства. Бзик. Заскок. Галлюцинация. Мне кажется, что вокруг нас множество теней. Без лиц, без глаз. Словно человек вечером и в сильном тумане. Нет, вреда от теней я не видел, а всё равно неприятно, когда нечто безликое лезет в такси. Впрочем, а вдруг лик такой, что лучше бы и не видеть? Одно успокаивает: не ко мне лезет, а явно к Михаилу Нехемьевичу. И ведь не скажешь Талю, что к нему прилепился Чёрный Человек. И никому не скажешь. Да я и не говорю. Даже Лисе и Пантере не говорю.

Я не просто ехал, я ехал в образе. Чувствовал себя аристократом с картины Федотова. Молодым человеком с большими претензиями. Потому и смотрел на картину битый час. А что? Молодой? Молодой. Претензии большие? Огромные. И да, немножечко голоден.

Подъехали, вышли. Антон расплатился. Он расплачивается за всякие необходимые мелочи, я ему выделил на то средства — на такси, билеты в музеи, покупку продуктов и прочие расходы, включая непредвиденные. В разумных пределах. Ну, неловко мне, аристократу бесштанному, расплачиваться с таксистом. Отвлекает. А Ботвинник настаивает на том, что перед игрой необходимо быть предельно собранным. Не отвлекаться на пустяки. У него, у Ботвинника, был личный шофер. Может, и сейчас есть.

Мы прошли в Дворец Железнодорожников. Плащи оставили в гардеробе, для участников он был отдельным. Потому что зрителей не много, а очень много. Похоже, опять полный зал. В общем гардеробе и стоять долго, и на автографы разорвут. Не меня, конечно, а Таля. Или Смыслова. Или Спасского. Или Петросяна.

Не менее важным, чем отдельный гардероб, был отдельный буфет, для других закрытый. Я взял четыре бутерброда с икрой и стакан чаю. Да-да, четыре. Ножом со всех бутербродов икру перенес на один, и получилось вполне прилично. Опять по совету Ботвинника: перед игрой есть бутерброд с икрой. Энергетическая подпитка. Вот товарища Ленина после злодейского покушения Каплан выхаживали икрой. И он быстро поправился. Ну, почти. На лекции по анатомии нам рассказали, какие последствия в организме вождя вызвали две пули, изменившие мир.

Съел бутерброд, запил чаем, вымыл руки в туалетной комнате для участников турнира, и прошёл на сцену. Ну да, мы играли на сцене перед огромным залом, полным людей. Как артисты грандиозного спектакля: семнадцать вечеров, плюс доигрывания. И три антракта, три выходных.

Все участника в костюмах, галстуках, в меру причесанные, в меру выбриты, один Таль выбивался из ряда, но ведь это ж Таль!

Столик, за которым предстояло играть мне, стоял в первом ряду. Не потому, что достоин я, а потому, что играю со Спасским, одним из фаворитов чемпионата, лишь год назад потерявшим шахматную корону.

Устроился на удобном стуле, и жду. Судья объявил о начале тура. Я пустил часы соперника.

Спасский опоздал на три минуты. Бывает. Я встал, протянул руку, но соперник её не заметил. Сел, поставил пешку на е четыре, и перевёл часы.

В шахматах не пожать руку сопернику — это почти пощёчина. Мне стало стыдно. За себя ли, за Спасского, но чувство было самого неприятного свойства.

Ждите ответа, ждите ответа, ждите ответа…

Я картинно посмотрел на свою ладонь. Поднес к лицу. Понюхал недоуменно. Достал из кармана пиджака надушенный платок, протёр руку. Посмотрел платок на свет — нет ли следов? Нет.

В зале послышались смешки.

Я сложил платок вчетверо, вернул в карман пиджака, и только потом сделал ответный ход, е пять.

Спасский мгновенно ответил эф четыре. Ага, королевский гамбит.

Дебют этот на гроссмейстерском уровне играют редко. Жертвовать пешку на втором ходу — это психическая атака. Вроде той, что в «Чапаеве». При правильной игре лучшее, на что могут рассчитывать белые — это ничья. Но если противник, в данном случае, я, засуетится, дрогнет, побежит, а, главное, будет плохо считать — тогда наступит разгром в духе мастеров девятнадцатого века. Гроссмейстеры обыкновенно играют королевский гамбит против заведомо слабых противников. В сеансе одновременной игры, например. Среди второразрядников.

Но я-то не второразрядник.

Новинка белых на шестом ходу с выводом ферзя была недурна, но всё же ход этот преждевременный. Белые думали, что наступают, а на деле двигались прямиком в мясорубку. И на десятом ходу мясорубка заработала. Ну, прямо как в «Чапаеве» Анка.

Сделав ход, я вставал и бродил по сцене. Развлекался. Смотрел на других участников. Не на их игру, ни в коем случае, нельзя загружаться лишней информацией. А просто на людей. Карпов молодец, пиджак у него — до середины бедра. Видно, мода такая в столице. Или он впереди моды? Следующий раз буду играть во фраке. Или нет, фрак надену как раз на игру с Карповым!

Побродив (адреналин-то хлещет, нужно ж его хоть как-то перерабатывать), я возвращался за свой столик. Ход за ходом позиция противника скручивалась и ломалась.

К шестнадцатому ходу от белых остался только фарш. На двадцатом Спасский остановил часы, расписался на бланке и ушёл. Так и не пожав руки.

Я опять с удивлением осмотрел непожатую руку, пытаясь понять, что с ней не так. Потом встал и тоже покинул сцену.

Первая партия турнира закончилась. Белые затратили полтора часа, черные — сорок минут. То есть сейчас — начало седьмого. Я погулял по Дому Железнодорожников. Турнир турниром, но вдруг найдется ещё что-нибудь интересное. Да хоть и сам дом. Красавец.

Нашлась библиотека, и меня сочли достойным. Я, как и советовал Ботвинник, взял книгу спокойную, добрую и знакомую. «Вечера на хуторе близь Диканьки».

Антон поджидал меня в буфете. Теперь-то я поем вволю. Впрочем, не впадая в грех чревоугодия.

Антон ковырял вилкой поджарку, осторожно поглядывая на меня. Ну как же, я разгромил недавнего чемпиона мира. А ещё год назад он, Антон, смотрел на меня сверху вниз — в шахматном плане. Откуда что взялось, говорил его взгляд.

Оттуда.

— Это не я победил Спасского, — сказал я тренеру. — Это он сам себя победил.

— Ну да, ну да, — но видно было, что Антон впечатлен.

Ведь он впервые на чемпионате СССР.

Я, впрочем, тоже.

В вестибюле меня перехватил корреспондент «Вечёрки»:

— Два слова о вашей партии со Спасским, пожалуйста.

— Было легко, — уложился я в лимит.

И ещё три корреспондента на протяжении пути к выходу спрашивали о игре. Всем я отвечал одинаково.

Вышли на улицу, оглянулись. Октябрь в Москве — месяц переменчивый. Сейчас шел мелкий дождик, ветер свеж до пронзительности, гулять не хотелось вовсе. А нужно. Нужно, чтобы выделившийся за время адреналин разложился в мышцах тела, а не сердца.

Метро, улица, аптека. Зашли и в аптеку — погреться и посмотреть. Она будто из прошлого века. Деревянные панели, деревянные прилавки, деревянные витрины. И провизор, старичок с бородой и пенсне. В наших черноземских аптеках мне попадались только женщины. И да, и ура, в аптеке был боржом! Я на радостях взял десять бутылок.

Второй заход был в гастроном. Хороши в Москве гастрономы! Вечер, а есть и молоко, и кефир, и тёплые булочки только с пекарни. Я взял пирамидку кефира и сладкую плюшку. Антон — четвертинку и кружок краковской. Для ведения разговоров в тренерской среде.

К началу девятого мы уже в «Минске». Не городе, а гостинице. Карикатурку с доски объявлений я откнопил: это мой законный трофей. Так начинаются легенды.

Договорились с Антоном встретиться в вестибюле через четверть часа: погода погодой, а режим режимом. Специальную получасовую прогулку никто не отменял. Дорога в гостиницу — это не прогулка: «прогулка есть ходьба какъ безцѣльное времяпрепровожденіе», не больше, не меньше. То есть не по делу иду, не за хлебушком, а просто гуляю. Разница великая: почти любой способен различить целеустремленную походку и походку праздного гуляки. И, соответственно, различно работают мозговые центры: в одном случае активно, в другом — вхолостую.

В номере я переоделся в динамовский костюм. Тёплый, рассчитанный на московскую осень. Сменил и обувь на спортивные туфли. И — передумал. Не буду я слепо следовать советам даже самых умудренных людей. Потому что советы — это теория, а прогулка под дождем — практика.

И так, одетый и в туфлях, я лег на кровать. Лег и уснул, почти сразу.

Проспал совсем немного, уже в девять проснулся бодрым и полным сил. Если что и видел во сне, то позабыл напрочь.

Рядом стоял Антон.

— Я тебя ждал, потом поднялся — вижу, спишь, — объяснил он свое присутствие.

— Организм потребовал. Давай, говорит, поспи. Для нормализации деятельности.

— И что, сегодня не выходим?

— Обязательно выходим. Как раз и дождь перестал.

Дождь и в самом деле перестал, но сырой промозглый ветер не прекратился. Никакого удовольствия в гулянии, ну, да ведь не ради удовольствия вышли, а во исполнение турнирного режима.

На улице москвичей немного, что им тут делать, в десятом часу.

Вернулись, когда «Время» перешло к спортивным новостям. Сенсационное поражение Бориса Спасского. Победой Карпова закончился поединок с Савоном, Свешникова — с Тукмаковым. Остальные партии завершились вничью. И о погоде: переменная облачность, местами дождь…

Еще раз хочу напомнить, что это не документальное повествование, а выдумка, фантазия. И описанный Борис Спасский не обязательно похож на Спасского реального. Хотя… Хотя реальный Спасский с большим почтением относился к Кересу и утверждал, что и у Кереса, и у всей Эстонии несчастная судьба. Так что разозлиться на Чижика очень даже мог. И да, Спасский — один из немногих гроссмейстеров, игравших королевский гамбит на высшем уровне.

Через три года, в тысяча девятьсот семьдесят шестом году, он эмигрирует во Францию.

Очень незаурядный человек.

Для шахматистов приведу текст партии (разумеется, вымышленный).

— Как вам здесь нравится? — задал вопрос корреспондент.

И что можно ответить? А нужно. Пусть вопрос и некорректный.

— Потрясающе. Чувствую себя Воландом, обозревающем поле предстоящей битвы.

И в самом деле: вокруг — Москва. Внизу, справа, слева, спереди — она, дорогая наша столица. И даже если вдруг внезапно оглянешься, то позади себя тьму узришь лишь на долю секунды, а потом — конечно, Москва.

— То есть?

— То есть я в восхищении. Полном. Абсолютном. Редкая птица долетит до Седьмого Неба, а я вот сподобился.

Я и в самом деле был на Седьмом Небе. Или правильнее — в Седьмом Небе? В общем, в ресторане «Седьмое Небо», что расположился в Останкинской Телебашне на высоте трехсот тридцати пяти метров от поверхности Москвы. И вокруг никаких птиц я не видел вообще, ни редких, ни нередких. Ну, если не считать корреспондента «Вечерней Москвы» Константина Грача, и меня, Михаила Чижика. Но мы же не птицы, мы люди, пусть и с птичьими фамилиями.

— Что вы можете сказать нашим читателям об организации чемпионата?

— Мне не с чем сравнивать. Я впервые на Чемпионате Советского Союза, и именно этот чемпионат станет той отправной точкой, той меркой, с которой я буду подходить к другим соревнованиям. Как «Седьмое Небо» станет эталоном, с которым я буду подходить к ресторану на Эйфелевой Башне в Париже.

— Вы думаете, что будете в Париже?

— Я комсомолец, а для комсомольца невозможного мало.

Всё началось ранним утром. «Вечерняя Москва» задумала сделать ряд интервью с шахматистами — участниками Чемпионата СССР. И начать решили с меня, как с автора первой результативной партии турнира. Первого победителя.

Связались со мной. От имени организаторов турнира. Надо, Чижик, надо. Пропаганда шахмат. Читатель требует!

Комсомол ответил «Есть!». А где, собственно, мы будем есть?

Оказалось, что эти интервью будут брать в ресторане «Седьмое Небо», одной из достопримечательностей столицы, куда запросто не попадешь. Как поощрение интервьюируемому (еле выговорил). Редакция через оргкомитет дала мне пригласительный билет на два лица, в ресторан этот ходят по пригласительному билету.

На два лица? Но кого мне было брать на Небо, кроме Антона? Маменьку? Не смешите меня. Не тот уровень. И она уже бывала здесь. Кухня ей не понравилась. Она-то и на Эйфелевой башне бывала, и тоже не в восторге.

Собственно, на «Седьмом Небе» и кухни, как таковой, нет, всё готовят внизу, а тут разве разогревают. Для тонкого вкуса это неприемлемо.

А у меня вкус не тонкий. У меня вкус обыкновенный. У меня вкус студенческий. И мне понравился и столичный салат, и суп-жюльен с грибами, и котлета по-киевски, и волованы с красной икрой. Всего, конечно, ел я понемножку. Как и полагается шахматисту, если вечером партия. Да и порции тут, прямо скажу, ангельские. У ангелов аппетит невеликий, они же создания небесные.

— Невозможного, говорите, мало. Но всё-таки есть?

— Для комсомольца невозможно предать свою страну, своих товарищей, вот что я имею в виду. А Париж — это всего лишь город, эка невидаль — побывать в Париже… Было бы желание.

Я ел аккуратно. Кушал. Со всею деликатностью. Чтобы не проглотить всё в раз. Вот Антон проглотил, и теперь не знает, что делать. Ничего, обтешется.

— Как вы оцениваете свою партию со Спасским?

— Я победил, и потому, конечно, доволен. Но в дальнейшем, полагаю, у меня будут более серьезные соперники.

— Вы считаете Спасского несерьезным соперником?

— Я исхожу исключительно из течения нашего поединка. Могу повторить вчерашнюю оценку: было легко. Возможно, он пренебрежительно отнесся к противнику, но это тоже показатель.

Сегодня с погодой повезло: сквозь облака проглядывало солнце, и Москва красовалась в багреце и злате. Невероятная картина. Ах, зачем я не дедушка? Такой роскошный пейзаж пропадает!

— Какие цели вы ставите себе на чемпионате?

— Сыграть с полной отдачей сил в каждой партии. Иначе и приезжать не стоило.

— И какое итоговое место посчитали бы приемлемым для себя?

— Место зависит от игры. Будет игра, будет и место. Надеюсь, не посрамлю ни фамилии, ни города, ни института, ни «Динамо».

Я сидел у самой стены. Прозрачной. Так что при известном воображении можно было представить, что никакой стены нет вовсе. Вот чуть-чуть накренится башня — и «почему люди не птицы?». Или стул покачнется под тобой. Да ведь пол самобеглый, движется. Медленно, чуть быстрее минутной стрелки, но уж больно велик циферблат — вся Москва. А ведь ещё и ветер башню раскачивает, пусть и на чуть-чуть.

— У вас есть особые секреты подготовки?

— Если скажу нет — не поверите, и правильно сделаете. Если скажу есть, какие же это будут секреты. Но кое-что открыть могу уже сейчас: общефизический аспект подготовки — базис, на котором формируется подготовка специальная, шахматная. Общефизическую подготовку я веду по системе профессора Петровой.

Корреспондент словам моим внимания не придал. Какой-то провинциальный паренек занимается по системе какого-то провинциального профессора, эка невидаль. Не придал, но в блокнот записал, нужно же ему что-нибудь, да записывать. Но потом, после турнира…

Ладно, потом и будет потом.

— Что бы вы хотели пожелать читателям «Вечерки»?

— Ценить свое счастья. Они живут в прекрасное время, в прекрасном городе прекрасной страны, и нужно сделать всё, чтобы через двадцать лет наша страна стала ещё сильнее, ещё крепче, ещё краше.

Стюардесса стала похаживать мимо нас слишком часто. Дает понять, что время на исходе, и если хочу заказать рюмку коньяку — то пора.

Я бы, может, и не прочь, но во время турнира пью только минералку. И ту полустаканами.

Корреспондент тоже следил за часами. Видя, что обед подходит к финалу, попросил встать на особо выделенное для того место, и сфотографировал несколько раз, видно, для репортажа. Антону стать рядом не предложил. Ничего, дайте срок, будете за Антоном бегать в надежде выведать главную нашу шахматную тайну.

Наконец, пришло время возвращаться на землю. Ничего, в другой раз раздобуду приглашение на троих, без лимита времени. Такие тоже бывают. Говорят. Я-то прежде не интересовался.

Лифт вниз шел столько же, сколько и вверх. Минуту. Время на раздумье. Вот почему корреспондент не завел разговор о маменьке? О моей опере? Или он не знает, что я сын оперной дивы и сам композитор, или ему специально дано указание ограничиться чисто шахматной стороной. Всё-таки, скорее, первое: ведь «Вечерка» не спортом единым живёт, её читателям интересны жизненные подробности. Но я молчал, не хвастал. Чего хвастать, если не спрашивают? А спрашивают, и вовсе незачем хвастать.

На земле близился полдень. Обыкновенный полдень, с перекусом и концертом по заявкам для трудящихся. Я прикинул график. Возвращаться в гостиницу решительно не хотелось. До партии четыре часа. Извечный вопрос: что делать? Простой ответ: нужно делать дело.

Мы дошли до станции метро, спустились. Конечно, воздух здесь уступает лесному, прав Михаил Моисеевич, но зато тепло, малолюдно, можно посидеть и подумать. Даже поработать можно.

— У тебя есть на чём писать, Антон?

— Конечно.

— Доставай. Пиши. Хроника победы. Глава первая. Спасский, королевский гамбит.

— Написал. Что дальше?

— А дальше ты сам. Краткая характеристика соперника. Краткая характеристика дебюта. Партия, анализ. Ключевые моменты. Ошибки каждой из сторон. Заключение. Я напишу примечания участника.

— Но…

— Ты пиши не для гроссмейстеров, не для мастеров, а для шахматистов максимум второго разряда, а лучше третьего. Гроссмейстеров мало, всяк считает себя крупнейшим знатоком. А третьеразрядников, и тех, кто просто любит шахматы, в стране миллионы. Им будет интересно, а ты напиши так, чтобы ещё и полезно было.

— Ты думаешь, это напечатают?

— Сначала в нашем «Молодом Коммунаре». Семнадцать туров — семнадцать подвалов. Газету будут искать по всей стране, копировать, переписывать. Потом издадут брошюрой в серии «Библиотечка начинающего шахматиста». А дальше видно будет. Разумеется, обязательны два условия: победное выступление на турнире, и хорошо написанный материал. Обзор игры неудачника никому не интересен. В любом случае, партию со Спасским наши опубликуют точно: когда черноземский шахматист обыгрывал экс-чемпиона, да ещё на чемпионате страны. Первый раз в истории! Пиши. И да, к тебе обязательно будут подходить и тренеры, и, думаю, сами гроссмейстеры. С вопросами. Ты эти вопросы записывай и вставляй в книгу. Кто, что, когда… Иногда вопросы важнее ответов.

— Уже подходят. Вернее… Ну, Аверкин, у нас с ним номер на двоих… Весь вечер меня пытал, что и как.

— Вот и славно. Ты отвечай, отвечай. Нам, комсомольцам, от своих скрывать нечего.

Я, конечно, лукавил. В том смысле, что Антону и в самом деле скрывать-то было особенно и нечего. Скажет честно, что я вдруг взял да стал играть в бисову силу, так кто ж ему поверит? А если и поверит, что проку в подобном знании?

— И да, договоримся сразу. Авторов двое, я и ты, гонорар пополам. Устраивает?

— Да я… Да я могу и совсем… без денег могу, то есть.

— Это ты не подумал. Импульсивный ответ. Деньги при социализме есть признание общественной значимости труда. Написание книги, да даже небольшой заметки — это труд, и труд непростой. Каждая копейка пахнет потом. Как любая трудовая копейка.

Пока Антон обдумывал и записывал, я считал поезда. На шестом поезде посмотрел на часы.

Времени ещё достаточно.

И мы поехали на Красную Площадь. Ну, а куда ещё можно поехать провинциалам в половину второго дня? Солнышко яркое, ветер слабый, башня Спасская, куранты кремлевские, звёзды рубиновые, мавзолей гранитный, место лобное.

И мы среди всего этого великолепия, как два муравья в сахарнице.

Я смотрел на площадь. Людей немного, а теней и вовсе две. Но какие тени! Огромные. Бродят по площади странным путем, будто небесные тела тёмной материи. И казалось мне, что этим теням сотни, нет, тысячи лет. Или больше. Они, эти тени, к людям ни добры, ни злы. Как молнии. Вулканы. Ураганы. Что урагану люди? Ничто. Для ураганов люди не существуют. А вот для людей ураганы очень даже существуют.

— Ты это… устал, что ли? Побледнел и не дышишь, — тронул за рукав меня Антон.

— Есть немножко.

— Тогда пойдем? Пока доберемся, там и отдохнуть можно, в Доме Железнодорожника.

— Пойдем, — согласился я.

Такси что-то не попадались. Надежнее и быстрее метро.

Сегодня как-то поперек всех рекомендаций получается. Тут и неурочный ранний обед, и метро, и, главное, интервью, которое требовало определенных ментальных усилий, отвлекая от предстоящей игры. Хотя наивно думать, что шахматист живет в сурдокамере на всем готовом. Его и без того отвлекают от предстоящей игры множество факторов. Важно уметь сконцентрироваться в нужный момент. Сам великий Ботвинник, бывало, готовился к игре под включенный радиоприемник, вырабатывая шумоустойчивость. Ведь есть и плюсы в событиях первой половины дня. На «Седьмом небе» было интересно, а чувство интересного стимулирует связи коры головного мозга, то есть развивает интеллект и память. Интервью есть непременная часть жизни публичного человека, а что врач, что композитор, что шахматист люди публичные, установленный факт. И с метро не всё так ясно. Подземелья недаром вызывают трепет у искателей приключений. Толщи породы прикрывают нас от недреманного ока небес, что, может, иногда и к лучшему. Монахи-философы искали в пещерах просветления, как ни странно это звучит. Искали — и находили. Вот и мне пришла идея книжечки для любителей шахмат, и Антон непременно её напишет. Если я сыграю хорошо — на моём примере.

Эскалатор вынес нас на поверхность. Неспешно пошли мы в Дом Железнодорожника. Уже от метро спрашивали лишний билетик. Популярность шахмат в Москве невероятная. В Туле билетиков не спрашивали, в Омске тоже. С другой стороны, проводись Чемпионат СССР в Туле, с экс и вицечемпионами, туляки выкроили бы время посмотреть на Таля и Смыслова, уверен.

Час пятнадцать до начала тура. Буфет, бутерброд с икрой «четыре в один», стакан чаю — и в читальный зал библиотеки. Взял несколько номеров «Крокодила» и развлекался самым простецким образом. Читал юморески, разглядывал карикатуры, дышал и даже подрёмывал. Приводил себя в полную боевую готовность. Освежился. Причесался. И пошёл на сцену.

Мое место опять было в первом ряду. Благодаря вчерашней победе. Из девяти партий шесть завершились вничью, а три — результативные. Вот победителей и поощрили. И публике, считается, интереснее смотреть на победителей.

Мой соперник — Александр Белявский. Мы с ним почти ровесники, он только на год старше меня, а уже успел поиграть и в нашей стране, и за рубежом, и даже стать чемпионом мира, пока среди юношей. Талант.

И руку первым подал.

Я играл, неспешно двигая пешки на позицию соперника. Так лава, извергнутая вулканом, наползает на город, стоящий на пути. Да, неспешно. Но неуклонно. Соперник играл умно, отражая натиск и даже пытаясь переходить в контратаку, но подобная игра пожирает время, и к двадцать пятому ходу он попал в цейтнот: на оставшиеся пятнадцать ходов у него осталось пять минут. В такой партии и в такой позиции этого мало. Он сражался, как Кутузов, но просрочил время.

Мы обменялись впечатлениями об игре. Позиция черных была чуть хуже, но ресурсы для защиты оставались. Другое дело, что у меня оставались ресурсы для атаки, и, на мой взгляд, я бы победил и при избытке времени соперника. Но табло не знает сослагательного наклонения. Два из двух — неплохо для старта.

Я не спешил совершенно. Вечер был свободен до одиночества. А тут какое-никакое, а дело. И я при деле.

Вернулся в читальный зал, тут крокодилы и полезли. То есть корреспонденты. Иных читателей, кроме меня, не было, и они, корреспонденты, вроде бы никому не мешали. Кроме меня, но я не в счет. Вежливо я отвечал на вопросы, вежливо оценил игру соперника — «было трудно», вежливо отказался делать прогнозы на завтра, я не гадалка. Тут удачно подошел Антон, и я скормил его корреспондентам — «вот мой тренер Антон Кудряшов, ему со стороны виднее, уверен, он найдет недостатки в моей игре», а сам — в буфет. За сладким. Восстанавливать энергетический баланс. Митохондрии требуют пропитания, им, митохондриям, без пропитания нельзя.

Спустя четверть часа ко мне присоединился и Антон. Судя по нему, общение с корреспондентами его радовало. Теперь вся страна узнает Антона. Для тренера это особенно важно — чтобы знали. И звали тренировать. В принципе. Сейчас-то нет, но потом… Каждый тренер мечтает стать Заслуженным Тренером СССР. В каждом солдатском ранце лежит маршальский жезл, ага. Тогда поля сражений должны быть усеяны этими жезлами. Что Бородино, что Ватерлоо, Верден, что Курская дуга или Сталинград. Миллионы жезлов валяются вперемешку с солдатскими костями.

Тут пришел гонец из Оргкомитета. Фотографироваться для прессы. Победители тура должны выйти на сцену и, радостно улыбаясь, но сохраняя полную серьезность, попозировать.

Победителями были я, Карпов и Спасский. Я и Спасский по краям, Карпов в середине. Во избежание недоразумений.

От себя недоразумений я не ждал, но пусть.

А, тут не только фотокорреспонденты, тут и телевидение. Что ж, очень приятно. Телевизор в стране смотрят все. Телевизионщики сняли нас и бегом-бегом убежали, чтобы пленка попала в сегодняшнюю программу «Время».

А я поспешил домой. В «Минск». Нет, не телевизор посмотреть, хотя почему бы и не посмотреть. В сон клонит, и сильно клонит.

По пути раздавал автографы. Нет, не «паркером», газетная бумага, на которой издается турнирный бюллетень, для «паркера» грубовата. Специально купил шариковую ручку о четырёх цветах, ею и расписывался. Шесть раз, я считал.

Антон поймал такси, и мы поехали.

По дороге успел вздремнуть. Разрядились-таки аккумуляторы.

Я не врач, и стану им ещё не скоро. Но один совет Михаилу Нехемьевичу я могу дать прямо сейчас, а именно — обратиться к врачу. Могу, но не дам: непрошенные советы воспринимаются нехорошо, и часто поступают от противного. Да Таль, думаю, лучше меня знает, что нездоров.

Ему бы сейчас в Железноводск. Седьмой стол и водичку «славяновскую», по полстакана за сорок минут до еды три раза в день. Ничего крепче. Водку, коньяк, виски — забыть. Подарить кому-нибудь.

А ещё он курит. Много. Сигарету за сигаретой. Я нарочно справлялся у главного судьи соревнования: запрета на курение во время турнира нет. Курите, кто хотите и сколько хотите. Пепельницы на столах для того и поставлены.

И курили многие. Вот в Туле почти не курили. И в Омске тоже. А здесь — хоть портянки вешай сушиться. Нет, и в самом деле приходила мысль прийти в сапогах, разуться и повесить портянки. Или противогаз прихватить. Как демонстрацию против курения. Ведь странно до изумления: разрешается курить во время спортивного состязания, да ещё в помещёнии, обкуривая некурящего соперника. Ботвинник, тот специально тренировался с курильщиками, чтобы привыкнуть к дыму. При всём уважении к Михаилу Моисеевичу, подобные тренировки испытывать на себе я решительно не хотел.

И потому, сделав ход, иду туда, где сигаретного дыма поменьше. Кружу по сцене, выискивая просветы в табачных облаках. И возвращаюсь назад. Смотреть на Таля и жутко, и интересно. Больной леопард всё леопард, зазеваешься — разорвёт моментально.

Я стараюсь не зевать. Играю предельно собранно, хотя собранности мешает сигаретный дым. Но что я, с дымом не справлюсь?

Справляюсь помаленьку.

Если Таль больной так играет, то как играет здоровый Таль?

Соперник пожертвовал пешку за инициативу. Я жертву принял. Пешка — это пешка, а инициатива сейчас есть, а через три хода её уже и нет.

Так и вышло. Я нашёл путь к разменам, и вскоре партия перешла в эндшпиль, а в эндшпиле моя лишняя пешка неизбежно превращалась в ферзя.

Дожидаться превращения Таль не стал. Остановил часы, пожал мне руку и закурил новую сигарету. Иностранные курит, «Мальборо».

Я спустился в зал. Лиса и Пантера уже ждали, подхватили под руки и повели к выходу, всем видом показывая — наш Чижик, наш. Смотреть — смотрите, а руки не протягивайте.

И — смотрели. Я неожиданно стал популярен. Хотя — почему неожиданно? После того, как Фишер с особым цинизмом разнес в пух и прах цвет советских шахмат, гордость болельщиков была уязвлена, и даже далекие от шахмат люди вздыхали: Фишер — сила, а эти так, пенсионеры на прогулке. Нужны молодые. Старикам Фишер не по зубам.

И новые герои ждать не заставили. Сначала появился Анатолий Карпов, а теперь ещё и я. Сегодняшняя победа — пятая подряд. Журналисты тут же вспомнили Омск, где на чемпионате России я сыграл со стопроцентным результатом. Тулу упоминали вскользь, всё же уровень зонального турнира первенства России несопоставим с турниром сегодняшним. Но тоже звучало: не знает поражений!

Девушки, Надежда и Ольга, тоже притягивали взгляды. Москва встречает по одёжке, а одёжка вышла выдающаяся: они пошили костюмы в военном стиле. Лиса — много красного, сразу вспоминаются красные мундиры Её Величества королевы Англии. А у Пантеры доминировал чёрный цвет, и, в сочетании с чёрным беретом, на ум шла морская пехота. Но не только одежда, конечно. То ли повлияли занятия в милицейской группе, то ли успехи в учебе и общественной работе, то ли иные причины, но выглядели они абсолютно уверенными в себе. Ну, и молодость, конечно, и внешность. В восемнадцать лет все принцессы. А Лиса и Пантера особенно.

Я тоже не выпадаю из ансамбля: смокинг, галстук-бабочка, просто денди лондонский. Или, говоря проще, недоросль. До получения институтского диплома все мы, студенты, недоросли. Некоторым образом. За исключением тех, кто выбрал путёвку в жизнь, как барон Шифферс. Так Яша уже и не студент.

У выхода нас ждала «Волга» телевизионщиков. Я с девушками сел сзади, Антон — спереди, я сказал «мы готовы», и — поехали. Восемь вечера, в Москве стемнело, и отсюда, из салона автомобиля, город казался уютным и немного загадочным. Эх, жаль, что нет со мною «ЗИМа». Хотя я бы точно заблудился. Москва огромна.

Башня представлялась мне колдовской. С Брюсом в вышине, обозревающим пределы московского царства.

Нас быстро провели в студию, привели в телевизионный вид (меня причесали, попудрили, прошлись щеточкой по смокингу и поправили бабочку) и усадили под яркие и жаркие прожектора. Ведущий представил меня, а уж я — мою команду: Надежда Бочарова, Ольга Стельбова — физическая и психологическая подготовка, медицинский контроль, Антон Кудряшов — тренер-секундант.

Завязался разговор. Темы согласовали ещё днем, когда договаривались о моем участии в передаче, посвященной чемпионату по шахматам. Ну, как договаривались — поставили в известность. Телевизионщикам кажется, что появиться на экране — такое счастье, от которого в здравом уме не отказываются, а в уме нездравом — и подавно не отказываются. Я согласился, но с условием: буду не только я, но и моя команда. Коллектив. А коллектив для телевидения — это святое.

Наконец, всё закончилось. Передача пойдет сразу после программы «Время», так что мы успеем посмотреть её в гостинице.

Но мы в гостиницу не спешили, а поехали в «Прагу». Московское руководство «Динамо» после третей победы взяло надо мной шефство, и теперь попасть в ресторан мне легко. Не во всякий, но в тот, где имелись динамовцы — а бывших динамовцев не бывает.

В «Праге», в ореховом зале, мы провели почти два часа. Не слишком мало, и не очень много. Поговорили о том, о сём, о третьем и четвёртом.

Лиса и Пантера в Москве не ради меня. Ладно, не только ради меня. У них и свои дела есть. Надежду послали на комсомольскую конференцию, посвященную возрастающей вовлеченности студентов в сельскохозяйственные работы. А у Ольги — совещание молодых писателей. Эти мероприятия начнутся в понедельник, но они приехали заранее, вчера. Потому что есть свободное время. Занятия в институте начнутся пятнадцатого октября, а сейчас Черноземск на сельхозработах. В полях. Под снегом и дождем: в четверг в нашей области выпал снег. Правда, быстро растаял. Научные институты, учебные институты, просто конторы, тресты и конструкторские бюро — все бьются за урожай по мере сил и возможностей.

А мы тут лососину лопаем. Кофе по-венски пьём. Веселимся и ликуем. Будто и не комсомольцы, а дореволюционная молодёжь буржуазного происхождения.

И ничуточки не совестно, вот что непонятно.

— Вы там, поди, Солженицына клеймить будете, — сказал я девушкам. — И по комсомольской линии, и по писательской.

— Будем, конечно. А что?

— Нет, ничего.

— Ты говори, говори. Мы тебя знаем, в простоте слова не скажешь.

— Просто странно это. Какую газету не откроешь — все его осуждают. Доярки, комбайнеры, космонавты, писатели. Даже удивительно, откуда они вообще знают о Солженицыне, не говоря уж о его текстах. Для того, чтобы осуждать, знать не обязательно?

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю подумать, как нам помочь Чили.

— Да как им там поможешь, — сказал Антон. — Испанский вариант. В тридцать шестом году в Испании к власти пришли левые, а местные фашисты при поддержке мирового фашизма совершили переворот. Теперь то же самое. Только вместо Франко Пиночет.

— И?

— Тогда в Испанию Советский Союз поставил сотни танков и самолетов, а уж пушек, пулеметов и винтовок не счесть. И по стране собирали деньги — на продукты, медикаменты, — продолжал Антон.

— Ты что, предлагаешь организовать сборы теплых вещёй? — спросила Ольга. — Так дела теперь не делаются.

— Не предлагаю. Где мы, а где Чили.

— Куба тоже неблизко, а ведь помогаем же, — сказал я.

— Куба сражается. Испания три года сражалась. А в Чили в неделю всё кончилось.

— И что из этого следует? Из этого следует, что фашизм никуда не делся. Он маскируется, но в любую минуту готов вцепиться в горло, только подставь. Пока жив капитализм, жив и фашизм. Об этом нужно не забывать.

— Чижик, ты что, оперу собираешься новую написать? — спросила Пантера.

— Нет. Как говорит Антон, где мы, а где Чили… Что я знаю о Чили? Ничего. Что я знаю о чилийских коммунистах? Тоже ничего. Не общие слова, а конкретно — как они живут, что едят, что читают, как работают, как отдыхают? Не знаю. И о фашистах чилийских ничего не знаю. И, главное, о народе чилийском ничего не знаю: почему испанцы сражались с фашизмом, а чилийцы — что-то не слышно? Потому не опера получится, а трень-брень на гусельках. Нет, не собираюсь.

— А что собираешься?

— Ну, представьте: живет себе паренек Петя, горя не знает, а ему вокруг твердят: Солженицын такой, Солженицын сякой… Петя и думает: нужно бы и самому почитать этого Солженицына, видно, сильно пишет, раз о нём только и говорят. И начнет читать. А если написано с умом, может и зацепить.

— Ну, и где он возьмет, Солженицына этого.

— Да уж найдёт где. С тех пор, как Попов изобрел радио, многое напридумывали. Всякие вражьи голоса начнут читать вслух, да с выражением, да под музыку, а запретный плод заманчив. Все знают, что курить вредно, а как курят, сами видите, и это гроссмейстеры, люди непростые. Все слышат, что Солженицын это плохо, а туда же, полезут. Страна наша велика, один из ста прочитает — уже миллионы читателей.

— И что?

— Нужно больше писать интересных книг, вот что. Про борьбу с фашизмом в частности. Тут ведь поле непаханое. Как разоблачали фашистских агентов до войны, во время войны, после войны — и не чтобы отчет был о проделанной работе, а так: вечером открыл книгу, и пока не прочитал — не закрыл. Много таких книг? Мало. А надо — чтобы много! Они миллионы на Джеймсов Бондов не жалеют, так надо ответку давать. Вот про Штирлица фильм отличный, но когда будет ещё? Хочу дальше! Чтобы горела земля под ногами цэрэушников. Про милицию нашу, про разведку сегодняшнюю, и просто приключения, фантастику хорошую. А то зашел в Туле в магазин книжный, а купить нечего. Зашел в Омске в книжный магазин — а купить нечего. В киоске спрашиваю, есть «Искатель»? Нет, говорят. Маленький тираж. Расхватывают влёт. Что расхватывают, понимаю. Но почему тираж маленький? Природа пустоты не терпит. Тут-то солженицыным всяким и разным полное раздолье, если в них враги миллионы вложат. На опережение работать нужно. Интересная книга — это тоже оружие с фашизмом. И не обязательно за океан корабли с книгами посылать — сами возьмут и сами напечатают. Если интересная, и будет пользоваться спросом, капитализм ради прибыли пойдет на всё. Вот и вопрос, кстати: много советских книг для молодежи издают в той же Америке? Подозреваю, что опять мало. А надо, чтобы они за нашими книгами в очередь становились.

Ладно, чего это я разболтался в сарае… в «Праге», давайте лучше за десерт возьмемся, — закончил я спич.

За десерт мы, конечно, взялись, но видел: Ольга задумалась. Да и Надежда тоже, хотя литература не по её части. Поправка: пока не по её части.

В «Минск» вернулись ближе к одиннадцати.

Девушки зашли ко мне, была у них странная идея: мне готовят провокацию. Подлянку, говоря проще. Обыкновенную гостиничную подлянку. И мы, вернее, они, решили опередить. Организовать контрпровокацию.

Днем, перед уходом, они оставили в моей постели кое-какие вещи дамского туалета. Как приманку. Обыкновенно такого не случается, даже дома, в Сосновке. Ну, находила Вера Борисовна пару раз их ночнушки, так дело житейское, да и кровать у меня дубовая, прочная и широкая. Что ей пара ночнушек. Не треснет. А в гостинице — ну, это несерьезно.

Однако…

Однако метки показывали: смотрели. А раз смотрели, то жди ночного дозора.

Девушки вещи-то прибрали и ближе к двенадцати тихо-тихо удалились. Недалеко: их номер через две двери наискосок от моего. А я закрылся на ключ и начал проделывать дыхательные упражнения.

Режим дня рассыпается на глазах, нужно бы собраться. Душ, постель, сон. С невнятными сновидениями: стою я перед Белым Домом и раздаю американским неграм новогодний номер журнала «Советская фантастика» — форматом с «Новый Мир», только толще и с яркой обложкой. А на обложке — звездолёт «Победа» завис над Нью-Йорком городом. Зачем завис — непонятно. То ли продовольствие сбрасывает революционерам, то ли ещё что-то. Негры расхватывают журнал, как горячие чебуреки, и говорят почему-то по-русски:

— Откройте! Откройте немедленно!

Я проснулся. В дверь не то, чтобы стучат — ломятся.

— Кого черти несут?

— Проверка номера!

— Какая, к свиньям, проверка!

Снаружи пытались открыть дверь. Мой ключ в замке мешал.

— Кто такие? — это снаружи. Пантера.

— Шли бы вы… Ай, пусти! Пусти! А-а-а-а!

Я открыл дверь.

Два мужичка московской наружности лежали на полу, а Лиса и Пантера сидели на них верхом, заламывая мужичкам руки до вывиха или перелома. Дайте мне точку опоры, и перелом обеспечен. Вот она, милицейская выучка.

Я вернулся в номер и вызвал милицию: нападение. Гостиница «Минск», четвертый этаж, номер четыреста семь. Быстрее, у бандитов заложники, женщины.

Пока ехали, бандиты орали, матерились, а потом орали ещё громче. Происходящее им не нравилось. И было больно. Очень.

— Что тут у вас? — три милиционера, как три богатыря, вдруг предстали во весь рост в тесном, в общем-то, коридоре.

— Попытка ограбления, — сказала Пантера. — Пришлось пресечь.

— А вы откуда взялись?

В настоящих японских кимоно карманов, кажется, нет. Не уверен. Но у девочек были. И они, девочки, достали из карманов книжечки темно-вишнёвого цвета.

Старший наряда внимательно изучил эти книжечки, вернул девочкам.

И сказал:

— Ну, Печкин и Лавочкин, вы попались всерьёз. Сопротивление сотрудникам милиции — это вам не командировочных пугать. Присесть придется.

Мужички с пола поднимались неохотно. Нет, на полу им было плохо, но, похоже, дальше будет только хуже. Много хуже. Уж лучше бы на полу.

— Да мы тут ничего… Пошутить хотели…

— Пошутили. Получилось.

Задержанных увели. Начальник наряда с девочками стали в холле писать бумаги.

А я вернулся в номер.

Ждать объяснений.

Через четверть часа девочки зашли в номер.

— У тебя есть что-нибудь выпить?

— Конечно. Боржом.

— Ну, давай боржом.

И они лихо опрокинули по стакану.

— Что это было?

— Гостиничный шантаж. С подачи гостиничных работников как бы дружинники вламываются в номер командировочного, где тот предается разного рода увеселениям и, под угрозой сообщения на службу, в семью, отправкой в отделение милиции и прочее — обирают его до нитки.

— Ну, а мы-то…

— С тобой, Чижик, другое дело. На тебя поступил заказ. Показать твою аморальную сущность. Подослали бы проститутку…

— Так бы я её и пустил, проститутку!

— Ты бы пришел, а она уже в твоей постели. Или в изнасиловании обвинят. Докажут, не докажут, не съедят, так поднадкусают. Снимут с чемпионата, например. И осадочек останется. Мол, нет дыма без огня.

— А тут приехали мы, — вступила Лиса. — Такие все из себя красивые. И потому они решили сделать проще: застать нас втроем за излишествами всякими. Мы потому и тряпочки свои подкинули, чтобы натолкнуть их на подобную мысль. И взяли на горячем.

— Вот вы говорите они, они, а кто — они?

— Ты, Чижик, многие фигуры обидел. Гроссмейстеров побеждаешь, чемпионов. А за каждой фигурой стоят серьезные люди. Вот они, серьезные люди, и решили тебя немножечко того… задвинуть в угол.

— Но по счастью, ты не Чижик сам по себе, ты ещё и динамовец. Динамовец динамовца всегда выручит.

— А министр внутренних дел как раз динамовец, — девочки говорили по очереди, получалось очень мило.

— И министр решил пресечь показательно жестко. Чтобы отбить даже мысль о том, что динамовца Чижика можно трогать.

— И что теперь будет с этими… Печкин и Лавочкин — это клички?

— Самое смешное — нет, это их фамилии. Они как раз по командировочным и работают. Очень удобно: командировочный, он труслив. Знает, чье мясо съел. Не пожалуется. Потому доказать трудно.

— Сейчас их прижмут, нападение на сотрудников милиции не шутка. Они сдадут нанимателей, ну, и так далее. И гостиницу эту возьмут на контроль. Будут проводить рейды, проверки, подключат ОБХСС. В общем, впредь всем наука: Чижика не обижать, Чижика холить и лелеять.

— Да, а что это у вас за удостоверения такие?

— Хорошие удостоверения, — Лиса показала темно-вишневую книжечку. — Мы теперь можем в трамвае бесплатно ездить. И в троллейбусе.

Однако!

«Удостоверение номер 2123 тов. Бочарова Надежда Евгеньевна является внештатным сотрудником милиции по линии участковых инспекторов. Начальник РОВД полковник Семенов А.И.», и фотография, и печать, и титло поверху «Управление внутренних дел города Черноземска».

— И у тебя? — спросил я Ольгу.

— И у меня.

— Эк как у вас с милицией серьёзно.

— У нас, Чижик, всё серьезно. И у тебя тоже. Тебе завтра, то есть сегодня, опять в бой. Поспи. А мы будем охранять твой сон.

— Ну, охраняйте, охраняйте…

Василий Васильевич Смыслов пел, Анатолий Карпов, Виктор Корчной и Тигран Петросян в меру сил подпевали, а Марк Тайманов им аккомпанировал на рояле кремового цвета. Не иначе, «Стейнвей», специальный заказ.

Они бы и дальше пели, но прозвенел будильник. Пора вставать.

И я встал.

Шатать не шатает, но близко к тому.

После того, как Пантера и Лиса вернулись в Чернозёмск, я заболел. Не сразу, а через три дня. Семнадцатого октября. Запомнил, потому что я в этот день играл с Анатолием Карповым. Хорошо разыграл дебют, получил перспективную позицию, и тут схватил живот. Или схватило?

Добежать до туалета я успел, но только на морально-волевых. И потом еще дважды в течение партии. «Чижика понесло» — мог бы написать проницательный репортёр. На тридцатом ходу предложил ничью. Предложил бы и раньше, но правилами чемпионата запрещалось соглашаться на ничью до тридцатого хода.

Карпов прекрасно видел моё состояние, мог бы и потянуть, вдруг я облажаюсь, но благородно на ничью согласился. А я опять убежал в туалет.

Общепит, он и в Москве общепит. Кафе, буфет, ресторан, пельменная, диетическая столовая, где-нибудь повар или раздатчица не вымыли руки, и вот она, инфекция…

Я лечился. Левомицетин, сульгин, отвар дубовой коры. И голод.

Чувствовал себя скверно, но на игру выходил. Под присмотром Антона. Доезжал на такси, садился за столик и играл, думая лишь, чтобы не обос… ну, понятно. Соперники, видя мое состояние, соглашались на ничью — Смыслов, Корчной, Петросян, Тайманов. А вот Зюкин не согласился, и пришлось его прибить, хотя это стоило мне трех лишних походов в туалет.

В общем, турнир я закончил так: двенадцать побед и пять ничьих. И потому великолепная пятерка была в своем праве, когда пела «Грозный Чижик, я не твой». Их я победить не мог, не смог, да и не пытался. Рад был каждому ничейному исходу. Но четырнадцати с половиной очков хватило на первое место, и хватило с большим отрывом. Второе-третье место поделили Спасский (он проиграл лишь мне) и Карпов, набравшие по одиннадцать с половиной очков. Корчной, Полугаевский и Петросян — по десять с половиной. Далее не интересно. То есть болельщикам, вероятно, очень интересно, но я не мог отвлекаться на пустяки. Даже сейчас дойти до туалета, а потом принять душ, требовало полной сосредоточенности и самоотдачи. Нет, сейчас я чувствую себя почти нормально. Инфекция ушла, забрав с собою три килограмма веса и оставив слабость, одышку и сердцебиение. Пройдёт. Неделька-другая, и я снова буду летать и щебетать. Но не сегодня.

Постучал Антон. Интересуется, жив ли.

Конечно, жив. Только галстук повяжу — и готов.

Сегодня — официальное закрытие чемпионата. С раздачей слонов и прочими фейерверками.

Но сначала я должен перебираться в «Москву». В гостиницу. Поскольку сегодня все участники разъезжаются, а сама гостиница «Минск» после известного происшествия стала казаться местом ненадежным. Нет, меня обихаживают, как стеклянного, но чувствуется — не люб я им. Я бы и раньше переехал, да болезнь мешала. Не до переездов, когда либо пластом лежишь, либо ползёшь к унитазу.

Антон помог с чемоданами, и вот мы едем в «Москву». Гостиница известная, запросто не поселишься, но я, во-первых, некоторым образом, знаменит, три раза по телевизору показали, а уж в газетах без счёта, а во-вторых, есть броня от ЦК ВЛКСМ.

Приехали.

Я заселился уже в «Люкс», безо всяких «полу». Советский классицизм, прочный, монументальный, надёжный. Всегда приходит на ум Собакевич. Дуб, так дуб, мрамор, так мрамор.

Антон зацокал языком:

— Должно быть, дорогой номер.

Я не ответил. Антон, поняв неуместность замечания, перевёл разговор на итоги турнира.

— Ты сыграл на фишеровском уровне, если судить по формуле профессора Эло.

— Это радует.

Результат и в самом деле отличный, но с Фишером встречаться буду не я. Поезд ушёл, отборочный цикл начался еще год назад, когда я был перворазрядником. Летом этого года игрались межзональные турниры, и теперь отобравшиеся восемь кандидатов на матч с Фишером начнут играть между собой навылет. Победитель цикла и встретится с Фишером. Среди претендентов большинство наши, советские. Карпов, Корчной, Петросян, Полугаевский, Спасский. Для них и межзональные турниры, и эти матчи куда важнее, нежели первенство СССР, и потому они если и расстроены тем, что провинциальный Чижик их перечирикал, то самую малость. Дебютные заготовки берегут на главные партии. Силы экономят. А силы, как я понял, потребуются колоссальные.

Ну да ладно. Подожду. Будет новый цикл, будет и песня. Не к спеху.

Вещи разбирать я не стал. Потом. А сейчас — в ЦДКЖ.

Такси перед «Москвой» пасутся всегда, и вот мы едем, едем, едем…

Нет, не так долго и едем, но сейчас мне каждая минута в пути кажется если не часом, то около того.

Всю церемонию подведения итогов я вглядывался в зал. И высмотрел. Минут за десять до финала пришла маменька, а с ней Галина и какой-то бравый артист. Артистов я распознаю издали. Не глядя в лицо. Шагу в простоте не ступят. И походка другая, и общая кинематика.

— Ну, Миша, молодец! Поздравляю, — сказала маменька. А Галина так и расцеловала.

— Медаль и в самом деле золотая? — спросил бравый артист.

— Говорят, да. Дорог не подарок, дорого внимание.

Посмотрели на медаль, потрогали, но на зуб пробовать не стали.

И мы отправились отмечать мою победу, а заодно и девятнадцатилетие.

Девятнадцать мне будет завтра, но завтра маменька занята очень, а сегодня — не очень. Антон понял, что мне не до него, и распрощался издали. Ему учиться нужно. На языки налегать. Ну, и книжечку писать о моей победе. А так как он мой тренер, то и его капля меда в том труде есть. Вечером — его поезд назад, в Чернозёмск.

Победу и день рождения отмечали в «Арагви». Всё было превосходно, приветливые официанты, замечательный стол, прекрасная обстановка, и, конечно, волшебное вино.

Вот только я пробавлялся боржомом. Диета, говорю. Ну, диета, так диета, соглашались все. И через минуту опять удивлялись, что я ничего не ем и не пью.

Я расхрабрился и начал есть, вызвав всеобщее одобрение. И в самом деле, если инфекция побеждена — а она побеждена! — нужно же восполнять утраченные килограммы иллюзий… нет, утраченные силы. Но начинать нужно, как трогается поезд дальнего следования — медленно-медленно. Чтобы желудок привык.

Маменька спрашивала, не пишу ли я новой оперы. Честно ответил, что нет. Похоже, вздохнула с облегчением. Одна опера сына в Большом театре — куда ни шло, а две — уже культ личности. С оргвыводами. А если сын напишет, а она не сможет пробить постановку — урон репутации. И то, и другое нехорошо, потому лучше, чтобы сын занялся чем-нибудь другим. Вот как сейчас. Шахматы — и почётно, и в семейственности никто не упрекнёт. А уж если чемпион… Всё сам! От меня только гены!

— Так ты, Миша, теперь кто? Гроссмейстер?

— Победитель чемпионата становится гроссмейстером СССР, всё так, Галина — называть Галину Леонидовну просто по имени не так легко, но она настаивает. — Ну, там еще бюрократические процедуры какие-то, но, думаю, скоро утвердят.

— И очень скоро, — согласилась Галина. — А вот скажи, Миша, ты Фишера одолеешь?

— Если отдохнуть немного, подготовиться, так и одолею. Только этого Фишера поди, поймай. В турнирах он играть перестал, а матч — штука многоступенчатая, долгая.

— А почему он не играет в турнирах? — спросил бравый артист.

— Весь мир гадает. Вроде бы и деньги ему обещают громадные, и почёт с уважением — а не играет.

— А вот с Карповым ты вничью сыграл, — блеснул осведомленностью бравый артист.

— Так то Карпов. Он, может, и посильнее Фишера будет.

— Уж и посильнее?

— Я сказал — будет. Когда заматереет.

— Да, физику ему подтянуть не помешает. А то уж больно хлипкий. Как веточка.

— Гнется, но не ломается, — возразил я. — Были б кости, мясо нарастёт.

— Ну что вы всё о Карпове, когда чемпион Миша, — сказала Галина. — Я вот анекдот вспомнила. Еврейский. В Одессе украинец пишет на вывеске: лучший портной Европы. Русский пишет: лучший портной мира. Еврей пишет: лучший портной Одессы! И к кому побегут люди?

Мы посмеялись. И мне вдруг захотелось в Одессу. Ведь обещал быть там осенью, а — не смог. Не сумел. Чемпионат, понимаешь. Вот и маменька моя живёт по строгому графику. Выступления, репетиции, гастроли, записи, сон, бассейн, массаж, диета…

Только подумал — а оно и сбылось. Маменьке пора. Ну, и Галина с бравым артистом тоже поднялись.

— Ты, Миша, нас не провожай. Посиди, отдохни, мы же видим — устал, — сказала Галина.

Теперь, уже на прощание, меня поцеловала маменька. А бравый артист пожал руку и пожелал успехов.

Успехи мне, конечно, пригодятся.

В одиночестве я ковырялся вилкой во всяких вкусных блюдах, и думал. Вершина покорена. Что дальше? Звание гроссмейстера и так дадут, а если Галина позвонит кому нужно — а она позвонит! — то ещё и домой принесут к ужину. И что?

А то, что теперь обязательно предложат участвовать в каком-нибудь международном турнире. Заслужил. Увижу заграницу не в передаче «Международной панорамы», а своими глазами. Пройдусь по Пикадилли, попрыгаю вместе с кенгуру, поплаваю рядом с акулами… Уже страшно. И, кстати, о загранице. Помимо медали и диплома я получил денежный приз. Не безумно большой, но вполне серьезный. Могу на эти деньги хоть завтра купить «Жигули» — именно купить, без очереди, поскольку к деньгам полагается ордер на автомобиль. Нет, автомобиль мне не нужен, но всё равно приятно. Так вот в заграничном фильме видел, как победителя какого-то соревнования награждали публично — дали огромный, метр на полтора, чек. Понятно, чек демонстрационный. В целях рекламы. Участвуйте в наших соревнованиях и богатейте! А мне — ну, и другим призёрам тоже — денежные призы вручают за кулисами, келейно, будто в деньгах есть нечто постыдное. Ну да, у нас спорт считается любительским. Но какое тут любительство, если по расписанию за четыре недели было три выходных, а в остальные дни либо игра, либо доигрывание. Хорошо, у меня лично доигрываний не было, но у других — много. И ведь турнир — это казовая часть, в тени остаются часы и часы подготовки. По Ботвиннику, для того, чтобы сохранять гроссмейстерскую форму, нужно заниматься по сорок-пятьдесят часов в неделю круглогодично. Я-то не занимаюсь, так я и не Ботвинник. Ботвинник — шестикратный чемпион СССР, плюс абсолютный чемпион СССР, плюс чемпион мира, плюс многое, многое и многое. Уж он точно знает, что такое труд.

Ладно. Посидел, пора и честь знать.

Подозвал официанта, расплатиться.

— За все заплачено, уважаемый. Ты гость Галины Леонидовны. Хочешь ещё кушать — только скажи.

Я поблагодарил, мол, было всё замечательно, и ушёл. Нет, и в самом деле всё замечательно, но одинокого и за роскошной трапезой жалко.

Октябрьским вечером как не пройтись по Москве? Если силы есть.

Но у меня с силами сегодня не очень.

Потому взял такси и вернулся в «Москву».

Отлёживаться, рвать и метать. Если придётся.

А здоровье мое идёт на поправку. Явно. Потому что, съев за завтраком варёное яйцо, я остался голоден.

В полдень у меня рандеву. С представителем Первого Медицинского института. Зачем — понятия не имею. Он рвался встретиться со мной еще в пятницу, но мое состояние не способствовало встречам. Антон передал представителю, что, если уж необходимо, я буду свободен в полдень воскресенья, в главном вестибюле гостиницы «Москва» (переезд уже был делом решенным). Что от меня нужно этому представителю? Сеанс одновременной игры? Или дружить институтами? Первое — нет, второе — нужно подумать.

И вот без одной минуты полдень, я — в вестибюле, в руках купленные в киоске «Советский Спорт» и «Комсомолка». Сел в кресло под пальмой — тут в вестибюле, их целых три, пальмы а не кресла, сел, и начал читать отчёт о закрытии чемпионата. Со своей физиономией среди прочих. Выглядел я, как марафонец на финише.

— Здравствуйте, вы — Михаил Чижик?

— Здравствуйте, я — Михаил Чижик, — я рассматривал вопрошавшего с легким недоумением. Автограф будет просить?

— Мы договаривались о встрече. Через вашего тренера договаривались. Я заместитель декана лечебного факультета, Иван Селиверстов.

Мы обменялись рукопожатиями. Я вернулся в кресло, замдекана сел напротив.

— Вас, вероятно, интересует причина моего визита.

Я неопределенно кивнул. Мол, не то, чтобы интересует, но раз уж мы встретились…

— Вы ведь учитесь в Чернозёмском мединституте? — «Черноземский мединститут» он произнес, как нечто непристойное.

— Да.

— Вы не думали перевестись в Москву? В московский медицинский институт?

— Нет.

— Ну конечно. Дело это очень непростое, но мы бы могли пойти навстречу.

— Мы?

— Первый Московский медицинский институт имени Сеченова.

Я промолчал. Что тут говорить?

— Понимаю, для вас это предложение неожиданное, но вы подумайте. В нашем институте и уровень преподавания очень высокий, и возможностей гораздо больше.

— Каких возможностей?

— Ординатура и даже аспирантура, трудоустройство в лучшие клиники Москвы. Или научные институты. Или работа на кафедрах нашего института. Для вас был бы специальный график обучения…

— Я подумаю над вашим предложением, — вежливо ответил я. Человек старается, человек искал со мной встречи, человек пришел в свой выходной день — как я могу быть невежливым?

— Подумайте, подумайте. Такой шанс выпадает не каждому. И да, мы бы предоставили вам в общежитии отдельную комнату! — выложил он главный козырь.

— Я подумаю, — повторил я.

И мы расстались: замдекана пошел к выходу, а я вновь развернул газету, теперь уже «Комсомолку». Страна прощается с Семёном Михайловичем Буденным, в очередной раз израильская военщина потерпела сокрушительное поражение. Интересно, а вдруг это Буденный помог нашим арабским друзьям отбиться от агрессора? Спасти спас, но организм не выдержал, и вот…

Просто сюжет для авантюрного романа.

Странные люди, эти москвичи. Считают, что стоит поманить Москвой, так все, задрав штаны, побегут за светом рубиновых звёзд. Рубиновые звезды и мне нравятся, но переходить в московский вуз я не собирался. По крайней мере, сейчас. Ординатура? Аспирантура? Это и Черноземске можно, буде появится на то желание. Но появится оно, нет — не знаю. Специальный график обучения? Он уже есть, но нужно будет попросить его подрегулировать. Чтобы побольше предметов сдать досрочно. Биофизику, к примеру, или гистологию. Не растягивать обучение, а, напротив, сжимать его. За счет памяти. Ведь и в самом деле, три — четыре турнира — это три-четыре месяца вне института, вне Черноземска, а, может быть, и вне страны.

Теоретические дисциплины я сдам. Без сомнений. Мне достаточно один раз прочитать учебник, чтобы сдать предмет, и два раза — чтобы сдать на отлично. А учебник я читаю три дня. Самый толстый. Но когда начнется реальное обучение, обучение у операционного стола, учебником не обойдешься…

И, наконец, главное — комната в общежитии. Это он серьезно? Антон, который активно вращался на тренерской бирже (его выпытывали, в чём секрет моего выступления), сказал, что нормальное предложение для хорошего гроссмейстера — хорошая квартира в хорошем доме хорошего района хорошего города. Для чемпиона СССР этим хорошим городом вполне может стать Москва. Да, Таль живет в Риге, а Спасский — в Ленинграде, но только потому, что и Рига, и Ленинград им по душе. И комната в общежитии — это голый крючок провинциальному карасю. Авось, и клюнет впопыхах.

Хотя как может клюнуть на комнату в общежитии автор оперы «Малая Земля» — даже и представить сложно. Маменька говорила, что на проспекте Калинина хорошую четырехкомнатную квартиру можно купить за пятьдесят тысяч. Как купить, у кого, я уточнять не стал. Пятьдесят тысяч деньги немаленькие, но они у меня есть. А вот желания жить в Москве прямо сейчас — нет совершенно. Что мне четыре комнаты, когда у меня дом в Сосновке — чистый воздух, лес, река, до города пятнадцать-двадцать минут вальяжной езды. И где я в Москве найду Веру Борисовну?

Ну, это я просто устал. Болезнь, турнир, гостиничная жизнь.

— Привет, Чижик! Заждался?

Вот и девочки вернулись.

У нас завтра важное дело. Здесь, в гостинице «Москва».

Но это завтра.

— Ой, Чижик, без тебя Чернозёмск неполный! Так и ждёт, когда же ты вернешься!

— А уж я-то как жду! Часы считаю! — сказал я искренне.

Девочки пошли регистрироваться. Завтра — день рождения Ленинского комсомола. В этот день вручают премии Ленинского комсомола. Среди прочих, вручать её будут и нам: мне и Ольге. За создание оперы «Малая Земля». Надежду же послала комсомольская организация нашего института, как представителя номинанта. Ну, и вообще — поощрили за организацию студенческих сельхозотрядов. Мало того, что она летом комиссарила в сельхозотряде института, так и осенью тоже впряглась. И прошлогодняя история не повторилась: в тракторных тележках-прицепах никого не возили, ели досыта, спали на простынях и даже вернулись с деньгами. Не сказать, чтобы очень большими, летом зарабатывали побольше, ну, так летом и работали больше.

Хоть и непростая гостиница «Москва», а — советская. Никто не торопился нести чемоданы юным комсомолкам. Сами, сами. Ну, ясно, чаевых от юных комсомолок не дождешься.

Надо же — приехали, по сути, на день, завтра вечером уезжать, а чемоданы большие. Хорошо хоть, не тяжелые. Наряды, не иначе.

Номер у девочек на двоих, не люкс, но тоже не без шика. Я оставил их прихорашиваться, и пошёл к себе. Тоже с чемоданом, но маленьким. Для меня захватили. Чистые рубашки, и всё такое. Приятно после душа переодеться в свежее.

— Да ты совсем тут отощал, Чижик, — критически оглядела меня Пантера.

— Питание всухомятку — верный путь к гастритам, колитам и прочим болезням желудочно-кишечного тракта среди студентов, доказано многолетними наблюдениями ученых нашего института, — Лиса и вовсе провела пальцами по моим ребрам. — Как стиральная доска, а был такой гладкий.

— Смешно, да не до смеха. Это тема для диссертации: «Режим питания шахматиста гроссмейстерского уровня». Сами посудите: турнир длился месяц. Вне дома, вне привычной обстановки. Хорошо, в Москве, а если доведется играть турнир в Индии или на Кубе, где и климат другой, и продукты, и кухня? А если не турнир, а матч на первенство мира, где играешь не себя ради, а защищаешь спортивную честь нашей страны?

— Ты что хочешь сказать, Чижик?

— То, что шахматисту нужна команда. Поедете со мной на матч с Фишером?

— Ты делаешь нам предложение? Не рано ли?

— Я серьезно. Матч с Фишером — это долгосрочный проект. До семьдесят восьмого года.

— В семьдесят восьмом мы как раз институт закончим.

— Вот именно. К выпускному вечеру вернём стране шахматную корону. Её на стол поставим, наш институт прославим.

— Я было решила, что ты всерьёз, — сказала Ольга.

— Вообще-то да, всерьёз. Среднесрочное планирование. На подумать. Дело не во мне, Мише Чижике. Нет, и во мне, конечно, тоже, но… Шахматистов в мире миллионы, десятки миллионов. И когда Спасский уступил Фишеру, десятки миллионов подумали: «Эге, что-то русские стали сдавать!». А нужно, чтобы весь мир видел: русские побеждают!

— Это мы понимаем, — сказала Надежда. — Ты теперь гроссмейстер, тебе и шашки в руки. А мы?

— Мне бы хотелось, чтобы вы время от времени выезжали со мной на международные турниры. Как команда. Для начала. Ну, а потом — матч с Фишером.

— Это дело непростое. Заграница, она…

— Непростое, — согласился я. — Но нам ли бояться трудностей? Преодолеем. Партия, комсомол, все люди доброй воли нам помогут!

— Ты думаешь? — Ольга была настроена скептически.

— Не сразу, не в один день, но да. Когда я выиграю два-три международных турнира, с учётом всего решат, что нужно.

— А ты выиграешь? Два-три турнира?

— Я постараюсь. А пока — время обедать.

— Вот так и пойдешь?

— Носки только надену. Ну, и остальное.

Обедать решили тут же, в «Огнях Москвы». Ресторан на пятнадцатом этаже. Пусть не «Седьмое небо», не вся Москва пред нами, но вид всё равно впечатлял.

— Были бы крылья — так бы и полетела, — сказала Бочарова.

— У Кремля летать нельзя, — остудил я её. — Подумают, шпионка, и собьют, как Пауэрса под Свердловском. Ещё при Иване Грозном, помнится, холоп Никитка летать вздумал.

— И что?

— Отрубили голову, чтобы впредь народ не смущал. Он и перестал летать.

Обед был умеренный: девушки следили за фигурой, я за желудком. А потом как жалеть-то буду, о несъеденном, о невыпитом. Хотя почему невыпитом? Боржом я выпил, а водки мне и не нужно.

— Что дальше? — спросили девочки меня, как старожила. Уж за месяц московского сидения я должен разобраться, что и как.

— Вечером идём в цирк.

— В цирк?

— На Цветном Бульваре. Лучший цирк в мире. Не пожалеете. Сегодня Никулин выступает!

Сам-то я цирк не просто люблю — обожаю, но многие считают, что это для детей.

Дети не дураки! Дети если даже не понимают, то чувствуют, что такое хорошо, и что такое плохо. Дети спектакль о заседании профкома два часа смотреть не станут, хоть им сахаром облепи.

— Хорошо, Чижик, в цирк, так в цирк. А билеты есть? — показала Лиса знакомство с реальностью. Москва-то огромная. А цирков два. Настоящих. Есть ещё и другие, но те можно не считать. Потому билет купить непросто. Билеты приходится доставать.

— Есть! На прекрасные места! — я умолчал, что мне их вчера Галина Леонидовна подарила. Как раз три. Всё знают короли! Интересно, насколько глубоки эти знания? И что они, короли, будут с этими знаниями делать?

Завидовать будут!

В перерыве цирковой фотограф уговорил нас сняться рядом со слонихой Гитой. Извел половину плёнки. Узнал, стало быть. У фотографов глаз наметанный. Пообещал выслать фото. Совершенно бесплатно.

Девушкам внимание нравилось. Но возникли вопросы:

— А зачем он нас снимал, да еще бесплатно?

— Продаст фотографию в ту же «Вечерку», например. «Король, его королевы и его слоны».

— Ты думаешь?

— Нет, заголовок будет попроще: «Чемпион Советского Союза по шахматам М.Чижик и его команда в цирке на Цветном бульваре».

— Первый заголовок звучит лучше.

— Зато второй идеологически выдержаннее. Хоть и скучнее, согласен, — ответил я Лисе.

— А можно и так: «Королевы, слон и Чижик» — предложила Ольга.

— Писателю виднее, — согласился я.

И мы вернулись на свои места — и в самом деле отличные — смотреть вторую часть программы.

На обратном пути они смеялись, вспоминая Никулина и Шуйдина, особенно сценку «Партия в шахматы».

И я смеялся.

Веселье только начинается!

— Чтобы никто мимо тебя и шагу ступить не мог, — наставлял я караульного. — Ни слесарь, ни водопроводчик, ни прачка — никто. Трубу прорвало, затопило, нужно бельё забрать, говори одно — нельзя!

— А если он… она — пойдут?

— Как это — пойдут? У тебя в руках что? Винтовка у тебя в руках. А у винтовки есть что? А у винтовки есть штык. Штыковым приемам тебя учили?

— Никак нет, товарищ командир. Не учили.

— Тогда просто наставь винтовку — и всё.

— Что — всё?

— Он шаг навстречу, ты — два и коли в брюхо. Не в грудь, понял?

— Как — колоть?

— Как сумеешь.

— Но он же… она…

— Наш человек к тебе не подойдет. Нашему человеку скажешь стой — он стоит, скажешь назад — он пойдет назад. А если прёт на тебя — значит, враг. Шпион и диверсант. А мужчина там, женщина — неважно. Ладно, всё, время пошло. Стой, никого не пропускай, никуда не отлучайся.

— А если…

— Дуй прямо здесь. Военное время. Но убедись, что никого рядом нет.

Ну да, часовые. Этих часовых разве только ребенок не обидит, и то — маленький ребенок, лет трёх, четырех.

Но других-то нет. Радуйся тому, что эти есть. Три человека. Из новобранцев. Первого сентября десятиклассник, а сейчас боец РККА. Что поделать, время такое. Враг под Москвой. Он, конечно, будет разбит, но с учёбой придется повременить.

Я вернулся в дежурную, к телефону. Он, телефон, шведской модели, теперь определял: быть или не быть. Гостинице «Москва» и окружающим зданиям. Тем, кто был в гостинице «Москва» и окружающих зданиях. Ну, и мне тоже.

Семнадцать ноль-ноль. Набираю секретный номер.

— В деревне яблоки поспели, — говорю в трубку.

— Ага, — отвечают на том конце, и — сигналы отбоя. Вот и поговорили.

Мне иного разговора и не нужно.

Сижу в тепле, уюте, на электроплитке чайник горячий, на столе — бутерброды разные. Хоть всю жизнь сиди. Дверь заперта — на всякий случай.

Рядом с бутербродами наган. Наш, советский, тульской работы. Такой не подведет. Семь патронов в барабане. Хватит. А не хватит, так в запасе граната, Ф-1. Мало не покажется. Некоторые советуют с гранаты и начинать.

Я налил в кружку кипяток, добавил ложку чаю, прикрыл сверху книжицей. «Современная шахматная партия», издание 1912 года. Оно, конечно, варварство так обращаться с творением доктора Тарраша, но на дворе сорок первый, доктор Тарраш у советских шахматистов не в чести, и вообще…

Дав чаинкам время утонуть на дне кружки — большой, полулитровой, я принялся чаёвничать. Не спеша. Впереди вся жизнь. А сколько её — час, день, неделя — не знаю. Потому и смешно торопиться. Куда? Мое дело — сидеть у телефона и ждать команды.

Телефон тут же и зазвонил.

Я поднял трубку:

— Бригадир Скворцов!

— Жёлтые лимоны, — и опять короткие гудки.

Жёлтые — это еще ничего. Можно пить чай. Вот когда скажут о красных фруктах или овощах, тогда можно выпить и водочки. Московской. Бутылка с зеленой этикеткой — в левой тумбочке. Достать, раскупорить, налить стакан и немедленно выпить. Потом из правой тумбочки достать машинку, провода присоединить к клеммнику и покрутить ручку. И — всё. Свободен. На все четыре стороны, плюс верх и низ. Тысяча триста килограммов тротила завода имени Розы Люксембург — это серьезно. К тому же, уверен, еще один, а, скорее, два лейтенанта сидят в неприметных комнатушках гостиницы «Москва» и ждут условленной команды. И в подвалах не тысяча триста килограммов взрывчатки, а три или четыре тонны. Чтобы уж наверняка.

В гостинице были собраны партийные руководители, инженеры, политработники, снабженцы, даже писатели. Цвет столицы. Все те, кто не должен был живым попасть в лапы фашистов. И, думаю, не в одной гостинице сидят лейтенанты с волшебной машинкой, и не только в гостиницах, а во многих, во многих местах. В Богоявленском соборе собрали духовенство: молитесь крепче, братья! А что там, в подвалах…

И, если всё же врагу удастся прорвать на короткое время оборону, то наши люди умрут, но не сдадутся. И я вместе со всеми — не сдамся.

Я откусил бутерброд. Крабы… Ну да, военное время, выбирать не приходится. Хотя здесь, в «Москве», и рестораны, и кухня работают исправно, даже с двойной нагрузкой — народу-то поприбавилось по сравнению с мирными днями. Вот интересно, а они, нынешние обитатели, знают, что в подвалах тонны взрывчатки, и, стоит мне услышать «у дяди Вани созрели красные вишни», как все мы взлетим в стратосферу в виде молекул и атомов?

Не знают.

Но чувствуют.

Иначе почему так много пьют?

В Москве — сухой закон, но в «Москве» треть постояльцев упились в зюзю, треть — в ползюзи, и только треть — в четверть зюзи и меньше.

И водку подвозят постоянно. Свежую, нового разлива. Что радует. Водочный завод не эвакуировали, это верный признак того, что за Москву будут биться отчаянно.

Опять звонок.

— Синие сливы на ветке висят…

Проверяют, здесь ли я. А где мне ещё быть? Теоретически нужно бы проверить часовых, но покидать комнатку нельзя. Потому сижу и жду. Время второго бутерброда.

И опять звонок. Не часто ли?

— Созрели вишни в саду…

Какие вишни? Красные?

— Ну, Чижик, у тебя и будильник!

Я открыл глаза. Лиса смотрела на меня, на будильник, на лежащую за окном Москву. Без десяти три. Обыкновенно я просыпаюсь за минуту-другую до будильника, а тут вот проспал.

— И вообще, чего это ты сюда перебрался?

— Сюда? — я огляделся. Ага, я улегся спать на диване, в гостиной. — Кровати здесь… сами знаете, какие.

— Кровать, как кровать. Был бы человек хороший. Ты что, уже всё? Проснулся окончательно?

— Нет. Попью боржома, и лягу досыпать.

— Здесь, на диване?

— Был бы человек хороший. Тебе боржома налить?

— Вот уж нет.

Лиса вернулась в спальню. Кровать и в самом деле тесновата, советская ведь кровать, а не какая-нибудь буржуазная. Но дело и в том, что сны мне снятся такие… вдруг закричу?

Хотя сегодня сон, в общем-то спокойный. Ну, почти. И что мне с этим сном делать? Только предположу на минуту, что в сорок первом гостиницу и в самом деле заминировали, так что с того? В сорок первом, поди, половину Москвы минировали. На всякий случай. А потом разминировали. И гостиницу тоже разминировали. Как же иначе. А приснилось… Иногда сон — это просто сон.

Хорош я буду, если начну кричать о том, что в подвалах «Москвы» хранится тротил. Переутомился, скажут. Нужно обследовать. В институте Сербского. Коготок увяз — Чижику пропасть. Ничего нельзя сделать. По слогам — ни-че-го. Ну, только самому выехать из гостиницы срочно. Хотя если за тридцать лет не взорвалась, с чего бы ей взрываться именно сейчас? Лейтенант начнет крутить ручку подрывной машинки?

Ладно, нужно и в самом деле поспать. День-то непростой впереди.

Я выпил полстакана боржома, и лег досыпать. Что снилось — не помню. Может, и ничего не снилось. Может, я взорвался в предыдущем-то сне.

Утром Надежда и Ольга ускользнули в свой номер. Переодеться в приличествующие случаю наряды. Поскольку в десять ноль-ноль здесь, в гостинице «Москва», в первом коференц-зале должно было состояться награждение лауреатов премии Ленинского комсомола.

Должно было — и состоялось. Сам Тяжельников награждал, вручал диплом и коробочку с нагрудным знаком. Говорил хорошие слова, крепко жал руку под бурные, но краткие аплодисменты. Регламент!

Видно, я и в самом деле устал: чувствовал себя шахматным королём. Не лучшим шахматистом страны, а деревянной фигуркой, которую переставляют с клетки на клетку. Сначала сюда, потом туда, затем обратно…

Деревянно отвечал на поздравления, деревянно пожимал руку Тяжельникова, деревянно сидел среди награжденных, деревянно провел праздничный обед…

Стал приходить в себя только в купе поезда «Москва — Чернозёмск», и чем дальше отъезжали мы от столицы, тем живее становился я. Как будто новокаин покидал замороженную щёку, и возвращалась чувствительность. Больно, однако. Но не очень. Мне так зуб однажды лечили. С обезболиванием. И я очень удивлялся, узнав, что обычно лечат наживую. Под крикаиновой блокадой. Новокаин стоит копейки, и вообще, наша медицина лучшая в мире, так почему?

Девочки рассматривали значок лауреата премии Ленинского комсомола — ладно, нагрудный знак, — и гадали, что он, собственно, изображает. Веточка лавра на фоне занавеса, что ли? Лавр — это хорошо, а занавес? Или это штора? Призвали и меня порассуждать.

— Это символ, — сказал я.

— Символ чего? — спросила Лиса.

— Того, что ты в нем разглядишь. Как кляксы Роршаха. Одни видят бабочку, другие демона, третьи вовсе яичницу с колбасой. Так и знак дает простор фантазии. Но на самом деле это симулякр.

— Что такое симулякр?

— Кажущееся отражение кажущейся Луны. Давайте думать, что нас посчитали и пометили.

— Избранные?

— Может, и так. Но ликовать не спешите. Перед праздником пришла в свинарник повариха и пометила парочку поросят. Те очень радовались. Целых два дня. Мы, мол, не такие, как все, мы избранные!

— Какой-то ты, Чижик, сегодня… — Лиса пощупала мой лоб. — Горячий ты. Уж не заболел ли?.

— Здоров я, здоров. Просто думаю, что премия — не финишная ленточка, а выстрел стартового пистолета. Бежать нужно дальше и быстрее, а не почивать на веточке лавра. Если это, конечно, лавр.

Девочки тоже устали. Спорить не стали. А стали спать. Ну, и я тоже.

Поезд в Черноземск приходит в восемь ноль пять.

И что-то много встречающих. Слишком много. С нашего курса человек сто. И с других курсов двести.

Лиса и Пантера смотрят на меня, и улыбаются.

Транспарант: «Чижик — чемпион!»

Неужели это меня встречают?

Я вышел из вагона. Пройти мне не дали. Схватили, подняли и понесли. Но недалеко.

Неужели меня качать будут?

Качают, черти.

Лишь бы не уронили!

Дотошный читатель не преминёт заметить, что в 1973 году премия имени Ленинского комсомола не присуждалась. Я это знаю. Но мир уже изменился, и премию решили сделать по-прежнему ежегодной.

Вообще-то история премии полна неясностей. Учредили её в 1966 году за достижения в области литературы, искусства, журналистики и архитектуры, награждать должны были молодежь, комсомольцев, но…

Но первую премию вручили посмертно Николаю Островскому, умершему в 1936 году, затем лауреатами стали Владимир Маяковский, умерший в 1930 году, Александр Фадеев, умерший в 1956 году, Борис Горбатов, умерший в 1956 году. Среди награжденных были и пятидесятилетние, и шестидесятилетние, и восьмидесятилетние — все, безусловно, достойные люди, но…

А с 1970 года премию стали присуждать через год. Почему? Складывалось впечатление, что среди советской молодежи просто нет достойных этой премии. Обидно. Не вдохновляет комсомольца — получить премию в восемьдесят лет.

Денежная составляющая премии — две с половиной тысячи рублей. Чижик и Стельбова делят эту сумму на двоих. Получается не сказать, чтобы совсем мало, но и ничего особенного. В стройотрядах порой за лето зарабатывали схоже.

Маловато работали с молодежью. Бесталанно. Партия сказала — комсомол ответил «есть!» — это система без обратной связи. Что и сказалось позже. Здесь. Но вдруг там — иначе?

Бурьян, по осенней поре уже и засохший, был в рост человека, и какого человека! Даже Великий Круминьш мог бы спрятаться в этих зарослях. Сейчас бурьян желто-серый, сухой. Здесь могут водиться тигры и драконы.

Но мы смело шли прорубленной просекой во Второй Лабораторный корпус, кратко — ВЛК. Мы — это первая группа второго курса лечебного факультета Черноземского государственного медицинского института имени Николая Ниловича Бурденко (сказал, и перевел дух).

У всех сегодня вторник — а у нас суббота. Потому что мы на субботнике. На эстафетном субботнике. Эстафетный субботник — это новая комсомольская инициатива. Обычный субботник — студенты дружно куда-то тащат брёвна, метут улицы или сажают деревья. Всем институтом. Не то субботник эстафетный. Это совсем другое дело. Выходит на субботник одна, две, много три группы и делают то, что нужно в данный момент. Через неделю — другая группа, ещё через неделю — третья, и так весь учебный год. Поначалу хотели назвать «перманентный субботник», но кто-то умный заметил, что отдаёт Троцким. Пусть лучше будет эстафетный.

Пусть.

Хозчасть, узнав о новой инициативе, возликовала, и готова была носить Надю Бочарову на руках. Почему её? Потому что она это и затеяла. Комсомольский задор, помноженный на чувство ответственности.

И потому пока все скучают на лекции по биохимии (профессор читает свой же учебник), мы идём наводить порядок во Второй Лабораторный Корпус. Принимая эстафету от первокурсников — они на прошлой неделе прорубили просеку к корпусу.

Институт наш с историей. Решение о его строительстве приняла дума в двенадцатом году. Тысяча девятьсот двенадцатом. Собственно строить начали его в тринадцатом году, как бы в честь трехсотлетия династии. Построили в семнадцатом, к февральской революции. Хорошо строили, добротно, аудитории просторны и воздушны, коридоры и лестницы широки, подвалы сухи и глубоки, в общем, роскошный институт. Кто не придёт, из политехнического ли, педагогического, строительного, технологического и других (институтов в Черноземске много), все в восхищении.

После Брестского мира в Чернозёмск из Дерпта переехал тамошний университет, точнее, медицинский факультет. И осел у нас навсегда. А с университетом приехал и Бурденко. Потом, правда, перебрался в Москву. Великому хирургу — великий город. Но его в Чернзёмске помнят и чтят.

Однако ВЛК — совсем другое. История его много короче, хотя темна и загадочна. Корпус строили сразу после войны, никаких излишеств. Архитектор смотрел на коробку из-под обуви, ею и вдохновлялся. Два этажа, пристройка-виварий, всё предельно просто. Родители Бочаровой в то время учились, и их, тогдашних студентов, иногда выводили сюда на субботники. Но редко: строили ВЛК немцы из пленных, а контакты с немцами были нежелательны. Построили, завезли всякого оборудования, больше трофейного, и лаборатория заработала. Лучшие институтские профессора со своими помощниками трудились в лаборатории. Трудились над закрытой темой, говорили, что помимо оборудования завезли и немецких ученых, но точно не знали, а кто знал — помалкивал. Время такое, длинный язык укорачивал жизнь.

В пятьдесят третьем, во время дела врачей-убийц, многих профессоров с помощниками из тех, кто работал в ВЛК, посадили. Да что многих, считай, всех. А немцев то ли вернули в Германию, то ли ещё куда дели. Лабораторию закрыли. Потом, после смерти Сталина, кое-кого и выпустили, но не всех. Корпус же так и стоял все эти годы за оградой, забытый, заброшенный, бурьян даже не выкашивали. Запустение.

Но сейчас решили: негоже простаивать целому корпусу, да ещё в бурьяне. Страна на подъёме, наука рвется в выси. Выделили деньги на капремонт. А к капремонту тоже нужно готовиться. Освободить здание от всякого разного. Вот мы и будем освобождать. Эстафетно-перманентно.

К сегодняшнему субботнику все оделись попроще. Я пожалел, что никак не куплю джинсы, или даже джинсовый комбинезон — очень для субботников полезная одежда. Но чего нет, того нет. Пока.

Человек из АХЧ нам обрадовался, и тут же указал фронт работ: выносить из здания ящики, это первое, и стулья — это второе. А потом приедет грузовик и всё увезет Куда Надо.

Ящики оказались тяжелыми, килограммов по сорок. Вчетвером разве таскать. Нас, парней, пятеро, четверо носят, пятый в очередь стоит. А стулья оставим девушкам. Один стул не так уж и тяжёл. Осилят.

Что в ящиках? Интересно было не только нам, несколько ящиков были кем-то вскрыты прежде.

Противогазы, вот что было в ящиках. И не простые, а изолирующие, так сказал Женя Конопатьев. В них воздух не фильтруется, а восстанавливается в специальном патроне. Но именно такие противогазы он видит впервые. Неудивительно, противогазы времен войны, поди. Патроны, ясно, давно скисли, да и резина состарилась. Потому на выброс.

Мы и рады стараться. Носим, а сами по сторонам смотрим. Сохранился корпус неплохо. Даже хорошо сохранился. Воздух затхлый, но не сырой. Потёков на потолках и стенах нет. Полы прочные. Мышиного помёта нет. Есть паутина, но ни мух, ни пауков не наблюдается. Полумрак: окна целы, но пыли и копоти за двадцать лет на стеклах скопилось немало.

Носим дружно и весело, вспомнился московский цирк и Никулин с Шуйдиным, таскающие бревно. Кстати, не пародия ли это на товарища Ленина? И кто из этих двоих Ленин? Шуйдин?

Двадцать пять ящиков мы перенесли за два с половиной часа. По шесть минут на ящик. И стали помогать девушкам. Стулья носить нетрудно, но вот отыскать их… Часть комнат просто заперты, это ладно. Раз заперты, нам туда не надо. Но в других комнатах потемки: ВЛК обесточен, мало, что окна запылились, так ещё шторы, плотные, мрачные. И девушкам всё кажется, будто бегают крысы.

Я по крысам невольный знаток, и потому крепко сомневаюсь. Крысы, кончено, существа живучие, но им, крысам, кушать нужно каждый день. И пить. Водопровод в лаборатории отключен, еды никакой, что им здесь делать? И запаха крысиного нет.

В комнатах были и столы, разные — канцелярские, лабораторные, препараторские. Была и химпосуда, и штативы, и бунзеновские горелки, и даже аппараты неясного назначения. Судя по всему, немецкие, сорок четвертого года выпуска. Трофеи. Возможно, портативные рентгеновские установки. Возможно, всякие дарсонвали и диадинамические установки. Возможно…

Собрали мы с полсотни стульев, и хозяйственник, вручив Жене топор, пожелал, чтобы мы эти стулья привели в полную негодность. Нет, не бриллиантов ради, а — положено. При списании вещь нужно сломать. Сделать непригодной для дальнейшего использования. И составить об этом акт.

Стулья, конечно, были так себе. Не музейные, не мастера Гамбса. Но в студенческом общежитии бы пригодились. По одному стулу на комнату, и то не хватит. Женя чуть не плакал, да и мы все загрустили.

Поставил Женя стул на землю, взмахнул топором — и опустил.

— Не могу.

— Ты и курице голову не отрубишь, студент?

— Куриц на то и разводят, чтобы есть, отчего ж и не отрубить голову? А стулья — для того, чтобы на них сидеть. Зачем же их ломать-то?

И никто топора в руки не взял.

Хозяйственник если и огорчился, то виду не подал, мол, не хотите, и не нужно. Но и сам рубить стулья тоже не стал. Просто велел ждать машину на погрузку, а сам куда-то ушел.

Ушел, и ушел. Времени — полдень, джентльмены пьют и закусывают. И леди тоже.

Конопатьева и Шишикина отправили за провиантом в ближайший гастроном. Недалеко. А остальные стали отдыхать. Расселись, благо стульев в избытке, и начали говорить о том, о сём. Земля наша велика и обильна, вот бы еще порядку побольше — стало бы совсем хорошо. А то — рубить хорошую вещь, разве это порядок?

Я послушал, послушал, да и вернулся в ВЛК. Посмотреть повнимательнее, где работали люди двадцать лет назад. И вообще…

Поднялся на второй этаж. Та же тишина, потолки без протечек, умели делать.

Проверил, все ли комнаты заперты. На всякий случай.

Одна лишь прикрыта. Открыл дверь, зашёл. Полутьма, даже на четыре пятых тьма — полуденный свет едва-едва пробивается по краям шторы.

Три табуретки, металлические, винтовые. Стол письменный. Стол секционный малый — мы на таких столах на кроликах острые опыты ставим. Три тумбочки. Книжный шкаф. Лабораторный шкаф с вытяжкой. Пол кафельный. Стены до двух метров тоже кафельные. В общем, обычное помещение, где можно работать с мелкими животными. Лягушек вскрывать, крыс, максимум — кроликов. Гильотинный нож, лотки… Раковины, водяные краны.

Я сел за письменный стол. Машинально открыл ящик. Ничего. Второй — ничего. Впрочем… Я просунул руку подальше. Блокнот. Умеренной толщины, в дерматиновом переплете. Раскрыл. Ага, записи на немецком. В полутьме и видно плохо, и почерк ещё тот.

Ладно, сунул в карман курточки. Курточка у меня брезентовая, с карманами. Для рыбалки. Или вот для субботника.

Собрался уже уйти, но захотелось посмотреть на секционный стол — каков он. Какие новинки. Почему новинки? Потому что в нашем институте, во всяком случае, на тех кафедрах, которые я знаю, оборудование дореволюционное. Рабочее, но дореволюционное.

Стол был накрыт клеенкой.

Я откинул её. Ага, на станке была фиксирована крыса. Чепрачная. Так и есть, ставили острый опыт. За двадцать лет она должна была либо сгнить, либо мумифицироваться. Мумифицировалась. То ли воздух сухой, то ли вводили сильные антисептики, или бальзамирующие составы. Или побочный эффект какого-то опыта?

А станочек неплохой. Тоже немецкий. Неужели и это выбросят? Нужно бы намекнуть на кафедре физиологии, у них-то станки похуже будут. Прямо скажу, никудышные станки.

Наклонился, чтобы разглядеть название фирмы, выгравированное на станке.

И…

Крыса шевельнулась! Едва-едва, да и, фиксированная, она не могла бы шевельнуться сильнее, но она двигалась. Безусловно.

Взял лежащий рядом со станком пинцет, потрогал лапку. Та дернулась — насколько позволял станок.

Первым желанием было побежать, позвать, показать.

Но — стоп.

Есть тайны, прикосновения к которым убивает, вспомнилась строчка из романа. Ладно, я. Что знает один, можно и скрыть. А что знает студенческая группа — выплывет обязательно.

Да, сейчас не пятьдесят третий. Бабушка о том времени рассказывала мало, и уже потому я понял, что было невесело. Совсем. А люди, которые тогда были капитанами и майорами, сегодня полковники и генералы. Пусть буковки и поменялись.

Очевидно, что дело с ВЛК закрыто. Пусть оно таким закрытым и останется. Если, конечно, получится.

Я освободил крысу из станка и положил на пол. Та медленно поползла к санитарному стоку, уходящему в стену, и спряталась в нём.

Возможно, девочки и в самом деле видели крыс. Только не совсем живых. А вот таких.

Я был в перчатках — огородных. Таскать ящики дело занозистое, пыльные стулья — грязное, а руки нужно беречь. Потому никаких отпечатков пальцев нигде я не оставил.

Оставил на пыльном полу отпечатки ботинок, но ботинки у меня самые простые, местной обувной фабрики «Рассвет».

Я аккуратно прикрыл дверь, спустился вниз и вышел под полуденное солнце. Отсутствовал двенадцать минут. Похоже, отсутствие мое внимания не привлекло — все разбрелись по бурьяну, мальчики налево, девочки направо. Природа требует возврата.

Налево, так налево.

А там и добытчики вернулись. Четырнадцать бутылок пива, одна — минералки. И чебуреки. Ещё горячие.

Сытый комсомолец — работящий комсомолец. И когда приехал грузовик, мы быстренько погрузили ящики в кузов. А тут и хозяйственник объявил, что со стульями нужно повременить. Может, их и приспособят подо что-нибудь. Заносите стулья обратно в ВЛК.

Мы занесли. Пятьдесят стульев на пятнадцать человек — пустяки. Мы их поставили в коридоре, к стеночке. Аккуратно. Как в приемной сельского врача, только там два-три стула, а здесь — вон сколько.

— Ну, молодцы! — сказал хозяйственник, запер дверь и сказал, что поставит группе отлично. На субботниках тоже стали ставить оценки, такая вот инициатива.

Надя напомнила, что завтра к девяти на демонстрацию, и все стали расходиться. Немного утомились, что есть, то есть. Ну, и замарашки, не без того.

Я пошёл к вокзалу. Девушки остались в городе. Дела, и с утра на демонстрацию, чего уж разъезжать.

Вероятно, особых последствий не будет. Похоже, о ВЛК, вернее, о том, чем она занималась, все забыли. Иначе кто б нас пустил в здание. Как забыли? Да легко. На излете дела врачей министерство госбезопасности переформировали, Рюмина арестовали и расстреляли, а вместе с ним и эмгабешники рангом пониже тоже… того. Если и остались причастные, то предпочитали таиться, и не ворошить былого. Хорошего ведь не наворошишь, а назад в камеру ох как не хочется.

И второе. Ну вдруг, только вдруг, мне все это показалось? Крыса была совершенно мертвой, а двигалась (не скажу «ожила») исключительно в моём сознании? У меня же крысы — пунктик. Даже пунктище.

Хотя вряд ли. Себе я верю. Хоть и не хочется, а приходится — верить себе.

Ладно. Во-первых, может, всё и обойдется. Во-вторых, если вдруг найдут что-то интересное, если хватятся, если делом займутся большие знатоки, мое слово сторона: таскал ящики и стулья. Будь я один такой, взяли бы в оборот, но, думаю, в ВЛК побывали и побывают сотни. И студентов, и рабочих, и вообще… Всё затопчут, все перевернут… Но от ботинок я всё же избавлюсь. Во избежание недоразумений.

Придя домой, я сказал Вере Борисовне, что пообедаю сам, сейчас и устал, и на субботнике мы перекусили, поздравил с наступающими праздниками, и отпустил. Завтра у нее полноценный выходной. Хотя всё равно придет, скучно ей одной без дела.

Мне тоже было бы скучно. Но дел много. Перчатки и ботинки завернул в газету, купленную на вокзале. Домашние газеты, те, что выписываю, решил не трогать, опять во избежание. Потом душ. С новой сауной я затеваюсь раз в неделю, если девочки просят, а одному мне и душа вполне достаточно. Переоделся в домашний костюм. Галстук выбрал красно-синий, оксфорд. Никого я не ждал, но вдруг кто-то придет, а я без галстука. Нехорошо.

А раз я с галстуком, то всё в порядке. Можно и подумать.

На бабушкиной полке книжного шкафа отыскал скромную книжечку. Скверная бумага, без переплета. «Введение в учение о парабиозе», профессора Николая Заведенского, издание 1921 года. В ней, помнится, было упомянуто об опытах с животными, доводимыми до состояния, неотличимого от смерти, но путем определенных воздействий возвращаемых к жизни спустя дни и недели. Тотальная анестезия.

Я поднялся в мезонин, уселся за стол и раскрыл книжечку.

Вот оно: в состоянии тотальной анестезии подопытные животные, обычно крысы, неделями обходились без еды и воды, переносили охлаждение до минусовых температур, через них пропускали электроток — а потом возвращали в нормальное состояние. Не совсем нормальное — зверьки становились агрессивными, время прохождения лабиринта удваивалось и утраивалось, но сам факт того, что казавшееся умершим животное оживало, требовал дальнейшего углубленного исследования.

Я вернул книжечку на место.

Возможно, в ВЛК как раз и занимались «дальнейшими углубленными исследованиями»? Возможно. Возможно, там исследовали влияние пенициллина на фертильность? Возможно. Возможно, там просто опробовали новый УДЕ? Всё возможно. Но в послевоенное время денег на пустяки не тратили. Готовились к новой войне. Работали над атомной бомбой, над стратегическими бомбардировщиками, над ракетами, тратя колоссальные ресурсы. И восстанавливали промышленность, сельское хозяйство, транспорт, всё восстанавливали. Значит, ВЛК была важным объектом. Почему же её закрыли?

Я взял найденный в столе блокнот. Не стоит его раскрывать, ой, не стоит, кричал внутренний голос. Хоме Бруту тоже кричал, а он не удержался, и посмотрел на Вия.

Не удержался и я.

Раскрыл.

— Строители и монтажники! Повышайте эффективность строительства! Стройте экономично и добротно, на современной технической основе! Сдавайте пусковые объекты с высоким качеством и в срок! Ура!

— Ура! — вразнобой кричали строители, монтажники и примкнувшие к ним граждане.

Год назад и мы кричали оттуда, из колонны. А теперь стоим на трибуне и смотрим на демонстрантов сверху вниз. С завистью.

Там, внизу, люди двигаются. Идут, размахивают портретиками, смеются, а, главное, минуют трибуны — и разбегутся. А мы стоим неподвижно, с чувством важности происходящего. Так нас проинструктировали: не смеяться, не трепаться, не отвлекаться на пустяки. И стоять будем до последней колонны. Судьба у нас такая.

Надежду отправили на трибуну, как представителя студенческой молодежи. Её почин эстафетного субботника одобрен в областном масштабе, да что областном, сам товарищ Тяжельников сказал, что это интересное начинание. Как не поощрить? Ну, а Ольга и я — лауреаты премии Ленинского комсомола, что для нашей области весомо и значимо. Так что вся наша троица удостоилась высокой чести стоять на трибуне в день празднования Великой Октябрьской социалистической революции. В ряду комсомольцев. Тут свои правила: ряд коммунистов, во главе с Андреем Николаевичем Стельбовым, первым секретарем обкома, членом ЦК КПСС и отцом Ольги. Ряд передовиков: промышленности, сельского хозяйства, образования, здравоохранения, науки, культуры и искусства — там мой папенька, Владлен Иванович Соколов-Бельский.

Ну, и комсомол, спорт, студенты и курсанты.

Конечно, всё это условно: папенька мой коммунист, среди передовиков производства немало комсомольцев, а уж спортсмены почти сплошь. Но порядок есть порядок.

Нас, комсомольцев, перед началом демонстрации собрали в обкоме комсомола. Тут, рядышком, комсомол в общем здании с обкомом партии. Ну, как общем, главные, конечно, партийцы, а у них под крылом и облисполком, и комсомол, и все остальные. Не суть. Нас кратенько проинструктировали, потом выложили подносы с бутербродами — бужениной, красной рыбой, яйцом со шпротами, килечкой с маслом. И, не афишируя, но и не скрываясь, желающим предложили по стопочке водки, а дамам — шартрезу местного ликероводочного завода, спецпродукция, в магазине нарасхват, запросто не купить. Предложили для согрева: на улице-то минус четыре. Перед выходом в туалет, это обязательно. И на трибуну.

Я, правда, ни водки, ни шартреза не пил, но мне и не нужно. Предупрежденный, я оделся тепло. Егерское белье, и уж потом рубашка, непременный галстук, костюм, тёплое пальто шинельного типа и шапка-кубанка. Галстук и кубанка — диссонанс, но иногда и диссонанс к месту. Главное — не мёрзну.

— Работники народного образования! Совершенствуйте обучение и коммунистическое воспитание подрастающего поколения! Ура!

— Ура!!!

Свежо, голова ясная, никто с разговорами не лезет. Самое время подумать.

В блокноте оказались неотправленные письма. Некий Ганс Мюллер писал некой Лотте — то ли жене, то ли возлюбленной, то ли вовсе выдуманной личности.

Работал Ганс Мюллер главным помощником Шефа. Так он писал, утверждая, что Шеф поручил ему практическую часть исследования, себе оставив теоретические изыскания. Но и по части теории Ганс Мюллер тоже силен — ну, так следует из его слов. Русские помощники старательны. Условия жизни сносны. Работают с восьми утра до шести вечера, потом их — его и Шефа — вывозят в Особняк, где можно слушать радио, читать русские и немецкие газеты, гулять во дворе или просто спать. Но они продолжают думать о работе.

— Граждане Советского Союза! Активно боритесь за утверждение социалистического образа жизни, коммунистической морали! Ура!

— Ура!!!

А работают они над самой гуманной задачей, над спасением жизни. Создают кровезаменитель. Сколько человек гибнет из-за того, что вовремя не восполнили кровопотерю! А Шеф и он дадут людям прекрасный заменитель — универсальный и недорогой. В каждой деревне, не говоря уже о городах, будет возможность перелить столько фторана, сколько нужно. Фторан — так называл Мюллер кровезаменитель. Стоило тяжелобольному ввести в вену сто граммов фторана, как тому становилось лучше, двести граммов — он стремительно шёл на поправку, ну, а если литр — то старец молодел, а молодой — крепчал. Только вот иногда случались побочные эффекты. Нужно избавиться от них — и благодарное человечество поставит памятник Шефу. Ну, и Мюллеру найдётся местечко рядом. Чуть пониже.

— Трудящиеся Советского Союза! Крепите дисциплину и порядок, повышайте организованность на производстве! Ура!

— Ура!!!

Последнее письмо, от второго марта пятьдесят третьего, было о том, что Шеф получил задание — срочно приготовить два литра фторана. Наилучшего. Для кого, не сказали. Но добавили, что если всё пойдет хорошо, Шеф вернется в Германию, где для него создадут научный институт.

Что будет, если пойдет нехорошо, не сказали.

Но он, Ганс Мюллер, верит в могущество науки!

— Советские учёные! Вы находитесь на передовой линии борьбы за ускорение научно-технического прогресса! Страна ждёт от вас новых научно-технических разработок высокой эффективности! Ура!

— Ура!!!

Видно, что-то пошло не так. И Ганс Мюллер не успел сжечь блокнот в муфельной печи. Хотя ничего особо интересного в том блокноте я не нашёл.

Или Мюллера срочно вернули в Берлин, на родину?

Все может быть. А мне нужно лучше химию учить. Особенно органическую и биохимию. Тогда бы не гадал, что такое фтораны.

Но про фтораны стоит забыть. По крайней мере, на время.

Наконец, демонстрация завершилась, и мы с трибун цепочкой вернулись под крышу, в тепло и уют.

Нас уже ждали накрытые столы. Ничего сверхъестественного: жареная картошка, пожарские котлеты, селедка с луком, картофельный салат, водка, ликёр. И минералка, да. Это для масс. Руководители же, самые-самые, поздравив нас с великим праздником, удалились в отдельный зал, дабы не смущать и не подавлять.

Из радиолы передавали праздничные репортажи — Октябрь шагает по стране! Улицы в этот день стали шире, чище и ровнее!

Располагались мы широко, свободно, можно было подсесть к кому-нибудь и поговорить о важном, о комсомольском. Ну, или ещё о чём-нибудь.

Ко мне подсел Колюжный, главред «Молодого коммунара».

— Привет, Михаил. Мы думаем собрать материалы по чемпионату Союза, и издать отдельно. А то много запросов идёт в редакцию.

— Хорошее дело.

— Так ты согласен?

— Материалы Антон Кудряшов писал, я только играл.

— Антон говорит, что без тебя он решить не может.

— Я не против.

— Вот и отлично! А ты не хочешь написать поподробнее — вступление, заключение, примечания?

— Можно и написать, — согласился я.

— Тогда ждём! — и Колюжный пошел дальше. У главного редактора дел много.

Председатель областного спорткомитета поздравил со званием гроссмейстера. Вчера Москва утвердила решение. И теперь я, как гроссмейстер и чемпион страны, буду получать стипендию в двести рублей ежемесячно.

Я поблагодарил.

И — потихонечку удалился. Пантера и Лиса знали, что мне нужно уйти, а остальные и внимание не обратили.

На обкомовской стоянке «ЗИМ» выглядел уместно. Я стал прогревать мотор, а сам все возвращался к письмам Ганса Мюллера. Каково это — писать в блокнот без всякой надежды, что Лотта их когда-нибудь прочитает? Кто эта Лотта? Где она?

Так в бесплодных размышлениях я и доехал до школы-интерната номер четыре, иначе Дома Кузьмы. Здесь ещё до революции размещался сиротский приют, построенный купцом-филантропом Кузьмой Петеркиным. Сам из сирот, он пригласил лучших воспитателей, учителей, мастеров, давая сиротам и образование, и ремесло. Наш знаменитый чернозёмский поэт Судаков, между прочим, как раз из Дома Кузьмы. Сейчас здесь тот же детский дом, только если до революции в нём было сорок воспитанников, то теперь — сто сорок. Другое время, другой размах.

Меня встретил Антон и завуч, Сергей Сергеевич. Антон ведёт шахматный кружок для детдомовцев. Разумеется, даром. Безвозмездно. На общественных началах. И уговорил меня выступить перед детьми. Для них это важно.

Но важно ли это для меня?

Прошли в актовый зал. Полный, все сто сорок человек.

Я рассказал о чемпионате, ответил на вопросы — «правда ли, что Таль может гипнотизировать» и им подобные. Были и интересные: если Алехин встретился с Фишером, кто бы победил? Спрашивающий, пацаненок лет двенадцати, произнес фамилию лучшего шахматиста всех времён и народов правильно, Алехин, а не Алёхин, что заслуживало правдивого ответа. Я и ответил: конечно, Фишер. Потому что за эти годы шахматная теория ушла вперёд, и Алехин при выходе из дебюта обязательно оказывался бы в худшей позиции, а уж как умеет дожимать Фишер, многие шахматисты ощутили на себе. Но, если фантазировать дальше, очутись Алехин в пору расцвета своего таланта здесь, в СССР, позанимайся он год-другой с лучшими тренерами, ознакомься с новинками шахматной теории и, что немаловажно, соблюдай он спортивный режим, разработанный нашими учёными, то Фишер был бы повержен. Жаль только, проверить этого нельзя.

Другой вопрос — а кто сегодня может победить Фишера? Сегодня — никто, потому что сегодня Фишер ни с кем не играет. Он будет играть матч через два года. И из шахматистов, которые уже прошли отбор, лучшие шансы у Анатолия Карпова: он талантлив, трудолюбив и молод. В любом случае, это будет наш, советский шахматист. Почему? Потому что у нас шахматы — дело и государственное, и всенародное. Вот с вами, ребята, кто занимается? С вами занимается тренер чемпиона СССР. Такое в Америке вряд ли найдешь, или там во Франции. Там за каждый чих деньги дерут.

После вопросов — гвоздь программы, сеанс одновременной игры. Тридцать соперников — немало даже в отношении перемещения. Игроки выстроились в линию, и я, как каретка пишущей машинки, перемещался — медленно справа налево, потом бегом слева направо, и снова, и снова, и снова.

Играли сироты цепко, и пришлось побегать. Ну, не буквально, но почти. Сеанс длился полтора часа, хорошо, что ребята нетерпеливы, и подолгу над ходами не задумываются.

Закончив последнюю партию, я сделал краткий обзор, похвалил соперников, посоветовал изучать Майзелиса и Панова, и сказал, что по крайней мере шесть человек играют на третий разряд. А будут упорно заниматься, то и до первого разряда дойдут, пусть и не мгновенно. Но кто дойдёт — не сказал. Из стратегических соображении.

Потом был чай в кабинете завуча, мне от имени коллектива вручили почётную грамоту, и только в пятом часу я отправился восвояси. Довёз Антона до центра города, а уж оттуда развернулся на Сосновку.

Хорошо ехать вечером выходного дня в ноябре. Дорога пустая, редкие снежинки падают на асфальт, ветер сдувает их на обочину, как сдувает пену с кружки пива бравый солдат Швейк в трактире «У чаши».

Поставив «ЗИМ» в гараж, я прошёл в дом. Сначала контрастный душ, потом переоделся в свежее, поднялся в мезонин. Нужно поработать над сборником партий, как обещал Колюжному. А раз обещал — нельзя откладывать. Иначе пропадет задор, тот самый, комсомольский. Написал предисловие — небольшое, на страничку. Написал послесловие. И стал смотреть комментарии Антона. Нормальные комментарии, то, что нужно — без зубодробительных вариантов, а ясно и понятно для игрока третьего разряда и тех, кто рядом.

Когда закончил работу, спустилась ночь.

Как-то одиноко, хоть я и не сирота. Да, знаю, у всех этих сирот, во всяком случае, у большинства, и матери, и отцы живы. Но пьют. И крепко пьют. Некоторые допились до тюрьмы, остальные до сумы. Вот и оказались дети в Доме Кузьмы. Не самый плохой вариант, кстати. Антон говорил, что случайных людей в этом Доме нет. Все работают за совесть, а это дорогого стоит.

Ладно. Не загадываю, но через год наведаюсь к ним повторно, если буду жив, здоров и свободен. В смысле — будет свободное время. Будет, конечно. Не обязательно же в день седьмого ноября. Можно в любой выходной. Заодно и проверю, сколько шахматистов-разрядников среди воспитанников.

Тут и Лиса с Пантерой подоспели.

— Чижик, мы по сауне соскучились!

Ну да. Любят сауну. Считают, что сауна помогает держать вес, объём и возраст. Лисе и Пантере, конечно, беспокоиться о возрасте рано, но пусть входит в привычку, мне не жалко.

— Ты с нами, Чижик?

— Нет, я уже. Будьте, как дома.

Быть как дома — это вежливое и тактичное напоминание, что прибираться в сауне им придется самим.

Пока суд да дело, я занялся бухгалтерской работой. Ну, не работой, а вроде. Посчитаем, состоятельные кроты. Раз в месяц подбиваю баланс, как говорят бухгалтеры. Считаю приход и расход. С нарастающим итогом. Есть что посчитать: уже год, как, вступив в права наследства, я стал домохозяином. Не простое это дело — сводить концы с концами. Хотя стартовые условия и прекрасные, но сколько известно историй, когда молодой разгильдяй в пух и прах проматывает всё то, что предки зарабатывали веками. Миллионы проматывает! Романы об этом пишут, фильмы снимают, а всё не впрок. Николай Ростов продулся, Ихарев спустил всё дотла, Германн обдёрнулся…

А я?

А я тот самый хомяк, на которого сыплются плюшки, а он, не будь дурак, всё в норку, всё в норку. Летом, правда, немало потратил на переоборудование цокольного этажа — подвалом его теперь не назовешь. Сауна, спортивная комната, фотолаборатория, ещё по мелочам, так ведь и это в норку, даже и буквально.

С другой стороны, именно сейчас — шквал оперных поступлений. Большинство театров, числом до сорока, ставят «Малую Землю» в этом сезоне, отсюда и гонорары. В следующем сезоне будут лишь отчисления со сборов, но, по моим расчётам, отчисления эти составят никак не менее двух тысяч в месяц. Скорее, три, три с половиной. И длиться это будет до тех пор, пока генеральным секретарем ЦК КПСС остается Леонид Ильич, пошли ему вселенная всяческого здоровья и долголетия. Вот с пьесой дела не так успешны, по крайней мере, пока. Всякий экспромт хорош в первый раз. Хотя посмотрим.

Оперные деньги я практически не тратил. Да что не тратил, в руках не держал. Поступали они на сберкнижку, и, как только сумма достигала двенадцати тысяч, я открывал срочный вклад и переводил деньги на него. Это давало триста шестьдесят рублей в год с каждого вклада, а таких вкладов, считая с дедушкиными, у меня немало. То есть я могу жить только на проценты, не трогая капитал, более того, капитал продолжает рост. Но и проценты я не трогал, зачем? Спорткомитет назначил мне стипендию в двести рублей, «Динамо», после того, как я стал чемпионом СССР, ещё сто двадцать, плюс студенческая пятьдесят — получалось триста семьдесят. Деньжищи! Содержание дома, плата Вере Борисовне, закупка провизии, бензин для автомобиля и прочие житейские траты будут забирать сто восемьдесят рублей — это максимум. Сто девяносто, стало быть, переходили на карманные расходы. А какие у студента карманные расходы? Пустяки.

И выходит как-то нелепо, глупо, странно. Деньги у меня есть, и деньги немалые, а тратить некуда. Да вот хоть призовые за победу на чемпионате СССР и премиальные за лауреатство. Что с ними делать? Пока они лежат на сберкнижке, но сколько можно копить и копить, не понимая, ради чего, собственно, копить? На машину? Но у меня есть «ЗИМ», и, по уверению Петровича, он находится в отличном состоянии. За год пробег восемь тысяч километров. Такими темпами мне ещё лет пять-шесть до серьезных ремонтов бегать. Если не больше. Нет, я, конечно, могу его продать, и купить «Волгу», ордер на машину есть, опять же за чемпионство, но зачем мне «Волга»? «Волгу» купить не фокус, а вот «ЗИМ»…

И дом у меня хороший. Большой дом, каменный низ, деревянный мезонин. Сауна, да. И застрахован. На всякий случай.

Ну, и куда пустить деньжищи? Ну, к примеру, я бы мог подарить «Жигули» Лисе (Пантера сама купит, у неё тоже оперных денег изрядно). Подарить просто так, от широты души. Да ведь не примет подарка Лиса. Не примет, и всё. У советских собственная гордость. Что скажет Марья Алексеевна?

Дать, что ли, Анне тысяч десять на машину, как она требовала? Вот уж нет. Папенька зарабатывает очень и очень прилично, у него отличная квартира в отличном доме, своя «Волга», а кто мне Анна?

О маменьке и не говорю, ей мои деньги совсем не нужны. То есть нужны, конечно, деньги всем нужны. Не необходимы. На первую, вторую, третью и даже двадцать третью необходимость она зарабатывает сама. Плюс гастроли, заграница…

И что получается?

Конечно, приятно, что я могу пойти в ресторан, не задумываясь о ценах, селиться в номера люкс, опять не задумываясь о ценах, и тому подобное. Но в рестораны я хожу во время турниров, а в повседневной жизни предпочитаю еду домашнюю. Опять же гостиницы — это тоже турниры, то есть профессиональные расходы.

Я бы журнал завёл, как Некрасов «Современник», только с приключенческой и фантастической тематикой. Но у нас, к счастью, не капитализм, где всякий может журналы издавать, были б деньги. У нас плановое социалистическое хозяйство. Следовательно, нужно, чтобы издание подобного журнала включили в план. Не этой пятилетки, так следующей.

Только и всего.

Москва, Кремль, дедушке: «Дорогой Леонид Ильич, давай запустим журнал фантастики и приключений!». Ответ канцелярии: «В настоящее время создание подобного журнала признано нецелесообразным». Я словно въяве видел этот ответ на правительственном бланке, со слепой буквой «е» пишущей машинки с плохо чищенным шрифтом.

Ну, значит, пойдём в обход.

Мысль о журнале привела к мысли другой. Подписать тех же детдомовцев на те интересные журналы, которые есть уже сейчас. «Вокруг Света», «Уральский следопыт», «Пионер», «Костер», «Техника-Молодежи», «Юный Техник», «Химия и жизнь», ещё какие-нибудь. Детдом, конечно, и так что-то выписывает, но на сто сорок человек дополнительно десяток журналов всяко лишним не будет. Главное, чтобы интересное, чтобы читали.

Решено, завтра позвоню Антону. Пусть организует так, что это как бы от шахматного клуба.

Лучше мало, чем ничего.

И я сел за рояль, поиграть, пока Лиса и Пантера в сауне. Спокойное, вечернее, раздумчивое.

Прекрасный сегодня день: осень уже кончилась, а зима только-только началась. Неделя кончилась, а выходные только-только начались, девять утра. Дорога тоже только-только началась.

Студенты в эту субботу учатся, но для нас сделано исключение, поскольку общественная работа для советского студента не менее важна, нежели учёба. Даже более. Суслик подсчитал, что за два года наш курс провёл на сельскохозяйственных работах времени больше, чем будет длиться вся — вся! — учеба по терапии: пропедевтика, факультетская терапия, госпитальная терапия. А уж за шесть лет учебы сельхозработы переплюнут и терапию, и хирургию, и акушерство с гинекологией вместе взятые!

И это правильно. Потому что из нас готовят не просто врачей, а советских врачей. Тех, кто и свеклу убирать готов, и ямы копать, и снег чистить, и полы мыть, и картошку жарить на больших сковородах… В общем, не капиталистических белоручек-специалистов. Это к нам на встречу в институт приходил врач, работавший на станции «Новолазаревская» в Антарктиде, он-то нам про картошку, полы и снег порассказал.

Да мы и сами знаем. У нас и без Антарктиды снега хватает. Лопатус вульгарис — и расчищаем снег вокруг медицинского института. Я вот этими руками и расчищал. Надел перчатки, поверх дворницкие рукавицы — и расчищал. Не скажу, что особо успешно. Как все. Дома в Сосновке? Дома в Сосновке это делает Андрюха, местный швец, жнец и на дуде игрец. С утра до обеда — за два рубля. Хороший работник с утра до обеда. А после обеда — не работник вовсе. После обеда он пропивает заработанное. Образ жизни такой.

Путём несложных вычислений я прикинул, что государство тратит на обучение студента никак не более двух рублей в сутки, раз легко посылает студента вместо учебы выполнять Андрюхину работу. Значит, студента использовать выгоднее, чем Андрюху, цена которому известна. А если вычесть рубль тридцать стипендии, то получается вообще семьдесят копеек на учёбу. При том Андрюха, при всей его приверженности к алкоголю, до обеда сделает в три раза больше, чем студент, убирающий снег весь учебный день. Итого, в сухом остатке, в день нам дают знаний и умений не более, чем на семьдесят копеек. В противном случае придётся предположить, что, посылая студента в колхоз, на уборку снега или на мытье окон в ВЛК, руководство намеренно впустую транжирит казенные средства. Чего допустить никак невозможно.

Такие пустяковые думы за рулём не отвлекали, напротив, забавляли. За рулём — потому что я вёл «ЗИМ», рядом сидел Антон, а на пассажирском сидении Надежда с Ольгой. Мы направлялись в городок Каборановск, районный центр Каборановского же района. Население городка двадцать две тысячи, что по меркам нашей области немало, а жителей всего района целых шестьдесят. И ехали мы на операцию, которую ни десять, ни двадцать Андрюх выполнить не могли, так что в нашем случае целесообразность налицо.

Культурный десант, вот как называется наша операция.

Условно, конечно, поскольку обижает жителей райцентра. Разве они некультурные? Очень даже культурные. Потому это просто поездка комсомольцев Чернозёмска к комсомольцам Каборановска. И всё.

Перед нами едет «Москвич-412», везёт корреспондента и фотографа «Молодого Коммунара», освещать встречу двух миров. Расстояние между Черноземском и Каборановском восемьдесят километров, так что добираться нам час с копейками.

Вот и добираемся. Движение редкое, дорога после третьедневного снегопада расчищена, только смотри, крепко держись за баранку, шофёр, и доедешь, непременно доедешь.

Доехали!

«Москвич» уверенно вёл к клубу «Сахарник». Газетчики, они здесь бывали и раньше. В отличие от меня. Плохо я знаю область. Пока был школьником, и некогда, и не на чем. Теперь есть на чём, но без дела кататься совестно. А вот как сейчас, по делу — да с превеликим удовольствием.

У клуба завода «Сахарник» стенд, на котором большое, на листе в две газеты, объявление:

Вот так-то!

В Каборановске за встречу отвечал райком комсомола, и решил он поставленную задачу традиционно: снял с занятий средние и старшие классы Каборановской средней школы, снял учащихся сельскохозяйственного техникума и пригласил всех желающих.

Собрался полный зал. Отчего ж и не собраться. Люди успели прийти в себя после уборочной, и стали с интересом оглядываться вокруг: чем бы занять ум и душу.

И тут — мы. Интересно же!

И нам было интересно. Завклуба провел нас в раздевалку, где мы привели себя в порядок, а потом устроил краткую экскурсию. Знакомил с культурой.

Клуб, прежней, дореволюционной постройки, переживал вторую молодость. Или третью. Вид ладный, всё прочно, добротно, богато. Вспомнилась гостиница «Москва». Нет, здесь поскромнее, но тоже достойно.

— Отчего ж и не достойно, — рассказал завклуба, — завод наш передовик, планы всегда выполняет, переходящее красное знамя никуда не переходит, в Каборановске прописалось. Ну, и директор сахарного завода, Кузнецов…

Директора Кузнецова знал даже я. То есть слышал о нём. Областная знаменитость. Герой войны, он и заводом управлял, как полком — грамотно, умело, решительно. Ну, так писали в газетах. Стал Героем соцтруда. Ему предлагали перейти в область, на высокую должность, но он ответил, что с завода его унесут только ногами вперёд. Есть ещё люди в русских селениях — хозяева.

— И где же он, Кузнецов?

— На работе, где же ему быть. У нас сейчас самая работа. Не до календаря. Вот к лету, когда свеколка кончится, тогда и выходные, и отпуска, а сейчас сахарок даем стране. У шахтеров чёрное золото, у нас белое. Сладкое все любят, и в селе, и в городе, и в России, и в Швеции.

— Вы и в Швецию сахар отправляете?

— Конфеты. А что за конфеты без сахара?

Понятно. Если завод богатый, то и клуб богатый, ничего удивительного.

Завклуба посмотрел в хитрое окошечко.

— Зал полный. Начинаем?

— Начинаем, — ответила Надежда.

И мы начали.

Вышли на сцену, сели за длинный, покрытый кумачом, стол (составленный из трех обыкновенных), на столе — бутылочки минеральной воды и микрофон, один на всех. Чтобы по очереди говорили, а не галдели, как галки над горохом.

Первым взял слово завклуба, товарищ Савтюков. Вот, сказал, приехали комсомольцы из Чернозёмска познакомиться с нашим замечательным городом, с нашим замечательным районом и нашими замечательными людьми. Давайте покажем гостям, что такое наше каборановское гостеприимство.

Бурные продолжительные аплодисменты.

Потом выступала Надежда. Студенты-медики этим летом организовали сельхозотряд, который трудился в каборановском районе. Мы хорошо узнали каборановцев, работая с ними бок о бок, узнали и полюбили каборановские просторы, и в будущем году продолжим совместно работать на землях каборанщины во благо нашей великой Родины. И, пользуясь возможностью, зовём тех, кто хочет посвятить жизнь самой гуманной профессии в мире, поступать в Чернозёмский государственный медицинский институт имени Николая Ниловича Бурденко, великого хирурга. Он родился на селе, Николай Нилович. Дала земля гения. Двери института широко открыты для сельской молодежи, нужно только хорошо учиться, и, конечно, чувствовать в себе неистребимое желание посвятить жизнь людям. Так что милости просим на вступительные экзамены.

Бурные продолжительные аплодисменты.

Затем выступала Ольга. Она, как участник редколлегии журнала «Степь», занимается отбором произведений молодых талантливых авторов. Для того, чтобы лучшие произведения опубликовать. Здесь она ознакомилась с поэтической страничкой местной газеты «Путь к коммунизму», и должна сказать, что уверенность её в том, что земля наша богата не только урожаями, но и талантами, окрепла. Важно эти таланты развивать, и тогда, как знать, может, среди каборановцев явятся писатели и поэты, которых и в Москве не сыскать.

Бурные продолжительные аплодисменты.

Встал корреспондент «Молодёжки». Рассказал о планах, о том, что они будут продолжать освещать и трудовые успехи, и спортивные, и быт, и отдых молодёжи, призвал активно писать в газету, сообщать о победах и о трудностях. Чем сможем, поможем. Газета ведь не чтение от скуки, газета — комсомольские глаза и руки. И подписаться можно с любого месяца.

Тоже поаплодировали.

Потом пришла моя очередь.

Еще год назад, начал я, у меня был первый разряд по шахматам. Это не то, чтобы очень мало, но и немного. У вас в районе сейчас трое перворазрядников: Смирнов, Петровский и Щеглеватых. Вот и я играл в их силу, может, даже и послабее. А теперь я гроссмейстер, чемпион Советского Союза, встречался за доской с Талем, Спасским, Смысловым, Петросяном и другими великими шахматистами, сейчас готовлюсь к международному заграничному турниру. Как я за год из перворазрядника стал гроссмейстером? Во многом благодаря методам, открытым советской наукой. Эти методы позволяют повысить эффективность мышления. Все мы знаем, что путём регулярных упражнений можно улучшить физическую силу, скорость, выносливость. Точно так же улучшаются показатели качества мышления: памяти, расчёта, оценки ситуации, прочего. Только упражнения и подходы нужны особые.

Разумеется, шахматы — это модель. Эффективное мышление нужно всем: инженерам, учёным, военным, трактористам, плотникам, лётчикам, писателям, бухгалтерам… Просто в шахматах успехи или неуспехи наглядны, тут общими словами не обойдешься: выигрываю, значит, мыслю эффективно, проигрываю — неэффективно.

И вот что мы решили: в Новом Году начинает работать заочная шахматная школа Чернозёмска, коротко — Школа Ч. Это решение поддержал исполком областного Совета народных депутатов, спорткомитет области, обком комсомола, поможет и молодёжная газета «Молодой коммунар». Каждый комсомолец или пионер может стать учеником этой школы, достаточно по почте прислать заявление и конверт с обратным адресом. В «Молодом Коммунаре» будут публиковаться общие задания, проводиться конкурсы, по их результатам наши тренеры определят, кто в какой группе начнет обучение, а в дальнейшем общие задания будут чередоваться с индивидуальными. Обязательно будут проводиться турниры с присвоением разрядов, а там, глядишь, появятся новые мастера и гроссмейстеры. Не сразу, но появятся. Подробности читайте в «Молодом Коммунаре», и в местной газете «Путь к коммунизму». А пока я проведу сеанс одновременной игры с двенадцатью лучшими, как мне сказали, шахматистами каборановского района. Так, для разминочки.

Никто — ну, почти никто — не ушёл. Остались поболеть. За своих, думаю. Хотя кому-то, пожалуй, интересен и я. С Талем играл, Спасского победил.

Двенадцать столиков расставили в вестибюле — просторном, вместительном. Расставили покоем, и я начал играть.

Сеансы одновременной игры — и крест, и заработок шахматиста. Чигорин, Стейниц, Ласкер, Капабланка, Алехин — все давали сеансы не только рекламы ради, но и для заработка. Даже преимущественно для заработка. Капитализм! Хлеб нелегкий — кружить в табачном дыму.

У нас же это больше пропаганда спорта. И в клубе не курят! Я, понятно, играю даром. Ещё и на бензин потратился, плюс амортизация собственного автомобиля. И заочная шахматная школа — на общественных началах. На старте. Заниматься ей, конечно, будет Антон. Если число учеников перевалит за пятьдесят, обещают выделить четверть тренерской ставки, для него это сорок рублей в месяц. Не лишние. Будут успехи — будет больше. Но это когда будет. Впрочем, будет скоро. Письма с заявлениями, после публикации в молодёжной газете, станут приходить сотнями. Всем ответь, всех приветь. Антон подключит учеников. Назначит, опираясь на данные конкурсов, а более волевым решением, ладей, слонов, коней, пешек — со второй горизонтали и выше. Сам он, Антон, ферзь, а король, ясное дело, я.

Пешки будут выполнять рутинную работу, постепенно передвигаясь к полю превращения. Антон учит перворазрядников, перворазрядники второразрядников, второразрядники — третьеразрядников и так далее. Ланкастерская прогрессивная система обучения. Почему учат? Из энтузиазма, из любви к шахматам, это первое. Потому что каждый в душе учитель, это второе. Потому, что очень хочется отличиться, подняться по лестнице повыше, над другими, это в природе человека. Из пешки стать слоном или конем, а там и во ферзи рукой подать. Это третье. И пряники: для продвинутых пешек турниры домашние, для коней и слонов выездные, а уж для фигур тяжелых московские, быть может заграничные. Ну, в перспективе. Это четвёртое. Конечно, не все выдержат. Даже так: большинство не выдержит. Постепенно начнется отсев. И в итоге через год из тысячи останется пятьдесят учеников. А больше — для начала — и не нужно. Лучше меньше, да лучше. Наша школа будет не проходным двором, а кузницей комсомола, людей дисциплинированных, ответственных, и способных эффективно мыслить в условиях, близких к боевым: активного противодействия противника, ограниченности времени и ресурсов. Вот!

Я играл серьёзно. Зачастую сеансеры выбирают кривые, но полные подвохов и ловушек дебюты. Я же играл честно. Только первый сорт, только лучшее. Потому что играл с потенциальными учениками, которым собственным примером нужно внушить: всякого соперника нужно воспринимать без шапкозакидательства, на авось не надеяться, и в каждой позиции искать лучшие, максимально эффективные ходы.

Вот я их и демонстрировал — максимально эффективные ходы. Начиная с е2 — е4. Замечательный ход!

Двенадцать противников для сеансера немного. Тридцать, сорок, пятьдесят — это да, это ногам приходится потрудиться. А голове? Голова работает в тактическом режиме, выискивая привычные шахматные мотивы: атака на короля, двойной шах, вилка и множество других. Нет мотива? Следует его создать, на это тоже существует не один десяток приёмов.

Но я давал сеанс, а остальные — Лиса, Пантера и все прочие — гуляли. Осматривали достопримечательности. Просто отдыхали. Такова моя судьба. Не просить же их остаться. Для нешахматиста наблюдать шахматную партию — как немедику наблюдать роды. Это в кино рожают за три минуты, а в жизни… Впрочем, акушерство будет нескоро, откуда мне знать, как оно, в жизни?

Но я не торопился, напротив, играл, как будто от исхода сеанса зависело нечто важное. Может, и поэтому сеанс длился недолго — на пятнадцатом, двадцатом, реже двадцать пятом ходу соперники, осознав бесперспективность сопротивления, сдавались в виду явного и неминуемого разгрома.

Ну и славно. Умение вовремя осознать поражение есть умение вовремя начать подготовку к новой битве, а не расходовать ресурсы в проваленной. Они ещё пригодятся, ресурсы.

Меня поздравили и Лиса, и Пантера, и Антон. Оказывается, они никуда не уходили, так и смотрели издали. Во время игры ведь сеансер даже на соперников редко смотрит. Только на доску. А они смотрели не на доску, а на меня. Ну да, приятно.

Я поблагодарил соперников за игру, на том официальная программа завершилась.

Осталась программа неофициальная: погулять, посмотреть, что за город такой Каборановск.

И мы сели в автомобили, кто в «ЗИМ», кто в «Москвич», и поехали ко Дворцу Валькенштейна — главной достопримечательности города.

Быть нашим гидом вызвался редактор местной газеты, Павел Пахтюженский, можно просто Паша.

Местный сахарный завод построил в конце девятнадцатого века некий Генрих Валькенштейн. Несмотря на фамилию, это был русак из купцов, предки которого прибыли в Московию ещё при Алексее Михайловиче, прижились и занялись делом. Валькенштейн тоже был деловым человеком, и очень успешным: завод давал немалую прибыль. И между ним, Валькенштейном, и принцем Ольденбургским из соседней воронежской губернии, завязалось соперничество. Ольденбургские состояли в родстве с Романовыми, Петр Александрович Ольденбургский и вовсе был женат на сестре Николая Второго, Ольге, так что и средствами, и возможностями обе стороны располагали широчайшими. Ольденбургские построят больницу — и Валькенштейн построит больницу. Ольденбургские построят школу — и Валькенштейн построит школу. Ольденбургские построили себе замок в псевдоанглийском стиле, и Валькенштейн построил замок, правда, в германском, готическом стиле. Похож на Нойшванштайн, поменьше, конечно.

Замок окружен вековыми елями, но едва мы их миновали, зрелище открылось замечательное. Потрясающее зрелище. Ну да, поменьше замка Людвига Баварского, и заметно меньше (как мне судить, я ведь видел только фотографии) но тоже… Kolossal.

— Сейчас в нём заводоуправление, библиотека, краеведческий музей, а часть помещений — большая часть — пока пустует. Есть планы устроить там дом молодежи, только это и денег требует очень больших, и разрешения из Москвы: замок Валькенштейна — это исторический памятник, и запросто подобные вопросы не решаются. Москва, говорят, напротив, хочет, чтобы весь замок стал музеем. Целиком. Но на реставрацию, опять же, нужны большие миллионы, а у министерства культуры их не густо.

Мы въехали за ограду, подъездной дорожкой подкатили ко входу.

Замок, настоящий замок.

Вошли. Огляделись. Восхитились.

— Семен Николаевич попросил поводить вас по замку, а к пятнадцати часам пожаловать к нему в кабинет.

— Семен Николаевич?

— Кузнецов, наш директор.

До пятнадцати часов оставалось не так и много, и мы только-только осмотрели главные залы.

— Ничего, приедете ещё, — утешил Паша. — К нам многие возвращаются. Место такое. Только посмотрите.

Мы посмотрели. Из окна видна была река, внизу, а за ней лес до горизонта.

— Лес тоже при Валькенштейне посадили, прежде тут степь была. Тысяча гектаров леса. Теперь там местный заповедник. И река Голуба, чистая-чистая.

— А как же завод? — спросил Антон.

— А что завод? Ну, воду понемножку забирает, так ведь понемножку, а чтобы спускать в реку отходы — ни-ни. Тут безотходное производство. Всё в дело идет. Патока, жом — это же деньги, и хорошие деньги. А для реагентов рекуператоры стоят, в шестьдесят девятом их обновляли специалисты из ГДР. У нас строго!

Тут стали бить башенные куранты, и наш гид заторопился:

— Пора!

И мы пошли.

Кабинет был скромным. Как кабинет главного врача ЦРБ второй руки, коек на шестьдесят. На стене обязательные портреты Ленина и Брежнева, обязательный шкаф с синими томиками, обязательный бронзовый бюстик на столе, а рядом два телефона, красный и синий. По правую руку от стола радиола «Иоланта» на ножках, изделие Сарапульского завода имени Орджоникидзе.

Но и стол, и стулья, и шкаф тоже были самыми обыкновенными, Сомовской мебельной фабрики, что в соседнем районе. Мебель эта с помещением не гармонировала, в этом помещении органичнее бы смотрелся Гамбс или даже Чипендейл: ореховые панели, стрельчатые окна, высокие потолки, расписанные сценами псовой охоты… Но что есть, то есть.

— Что есть, то есть, — повторил мои мысли наш хозяин, Семен Николаевич Кузнецов, директор сахарного завода и один из самых влиятельных людей не только района, а и области. А с виду не скажешь: одет вызывающе просто. Офицерская рубаха, галстук защитного цвета, брюки-галифе и сапоги. Сапоги, правда, хромовые.

И — нет даже орденской планки, а ведь наград у Кузнецова преизрядно, и боевых, и трудовых.

Я невольно посмотрел на собственный знак лауреата.

— Ничего, ребята, ничего. Это правильно. Я, когда первую медаль получил, не снимал её даже ночью. Оно, конечно, и снимать было несподручно, я первую медаль в финскую получил, а в финской спали не раздеваясь, где придётся…

Телепат какой-то.

— Ну, как вам каборановская молодежь? Не отвечайте, сам понимаю, запросто не разглядишь. Но, думаю, лучше не найти. Молодежь такова, какова она есть, и больше никакова, как сказал один умный человек. Она, молодежь, без внимания портится. Ржавеет. А с вниманием — горы свернуть может. Нужно вот только знать, куда эти горы сворачивать.

Мы помолчали. А, действительно, куда?

— В шахматы, значит, ты всех победил наших ребяток, — интонация была не вопросительная, а утвердительная.

— Всех, — сказал я.

— Это правильно, молодец. Я опасался, что поддашься ради политесов, а поддаваться нельзя. Пусть знают: дороги молодежи открыты, но идти придется самим, ножками, по буеракам. Это не экскурсия на всём готовом, а настоящий поход. Зависит от тебя где спать, что есть, а, главное, куда прийти. Но сейчас я вам кое-что дам послушать!

Директор включил радиолу. Пока та прогревалась, он молчал и лишь загадочно улыбался. Потом покрутил ручку настройки.

— …рит радиостанция «Ворон», говорит радиостанция «Ворон». Я снова с вами, каборанчане! Сегодняшняя новость — комсомольский десант из Чернозёмска. Кто был в клубе «Сахарник», всё видели сами, а кто не был, многое потерял. Во-первых, девушки. Нет, и в нашем Каборановске красавиц немало, но эти были высшего разряда. И одеты по последним парижским модам, так мне, по крайней мере, сказала Лариса, а Лариса, как все знают, в модах знаток. Во-вторых, прибыли эти комсомольцы на мечте моего детства, на автомобиле «ЗИМ». Это вам не «Победа», не «Москвич» и даже не «Волга». Это песня! И, по заявкам радиослушателей, я ставлю «Веселых ребят».

Пока «Веселые ребята» пели веселую песню, директор приглушил звук:

— Вот чем занимается наша молодежь.

— У нас тоже водятся радиохулиганы, но в Черноземске с ними борются, — сказал журналист.

— Мы тоже боремся, не сомневайтесь. Осталась парочка, но и тех выловим. Вот радиопеленгаторы милиция получит — и выловит. А пока интересуемся, что она, молодежь, говорит. А говорит она о том, что хочет. Пар выпускает. Можно проследить, куда этот пар относит, какие ветры на этот пар влияют.

Песенка кончилась.

— А потом заезжий чемпион Чижик устроил Каборановское побоище — разгромил наших шахматистов одной левой. Он левой рукой двигает фигуры. Ладный паренёк, с виду из старой комедии — костюмчик шикарный, туфельки лакированные, галстук-бабочка, правда-правда, бабочка, помните, к нам приезжала оперетта, «Летучую мышь показывала», так вот он будто оттуда, из прежнего времени. Но всех наших собрал, как картошку в ведёрко: взял, взял, взял, и так двенадцать раз. Даже не вспотел. Позвал всех в свою шахматную школу, подхватил девиц и уехал в Замок. Теперь, должно быть, коньяк пьют и конфетками закусывают вместе с Драконом. Кстати, вот и песенка про дракона…

Директор выключил радиолу.

— Дракон — это я, — сказал он не без самодовольства. — Сижу в замке высоко, гляжу в поле далеко. Не без этого, признаюсь. А коньяк, это, конечно, можно, — Кузнецов сделал вид, будто спохватился. — Вы как насчет коньяка? Или сначала пообедаем?

— Пообедать, конечно, будет лучше, — рассудительно сказал Антон. — Куда нам коньяк на пустой-то желудок.

— Вот что значит шахматный тренер! Стратег! Тогда — в столовую!

В столовую пришлось ехать, не далеко, но и не совсем уж близко. Заводская столовая.

Кузнецов сел в «ЗИМ», между Ольгой и Надеждой. Ну-ну.

Смена заканчивалась через полчаса, потому в зале было пусто. Хотя в любом случае, уверен, для директора место бы нашлось.

— Что там у нас, Никитишна, — директор взял поднос и, подавая пример, пошел к раздаче.

— Борщ, Семен Николаевич. Макароны по-флотски. Компот. И салат капустный с яблоками.

— Я часто здесь обедаю, — уже за столом рассказывал директор. — Когда командир ест из одного котла с бойцами, это действует лучше всякого контроля. Всегда вкусно, всегда сытно. Голодный боец — наполовину боец, а боец сытый стоит насмерть. Но и контроль, конечно, тоже имеется, санитарные врачи хлеб не зря едят.

И борщ, и макароны по-флотски были вполне доброкачественными. Не хуже, чем на «Седьмом небе». Только порции побольше.

— Что ж, ребята, было интересно с вами поговорить, а теперь извините — работа, — директор встал, и, кивнув на прощание, бодрым шагом пошел к выходу.

— А коньяк? — журналист не сказал вслух, но печальные глаза выдавали тайную боль.

Но тут подошла Никитишна, и протянула два свертка, один журналисту, другой, секунду подумав, мне. Видно, выбирала между мной и Антоном. Антон с виду посолиднее, и старше, и крепче, но я, видно, ей глянулся больше.

— Это от Каборановска, на дорогу, — сказала Никитишна.

Я поблагодарил.

И мы вышли под темнеющее небо.

Пора отправляться назад.

«Москвич» взял резво, и вскоре оторвался от нас. А я вёл неспешно, шестьдесят пять километров в час. Всё-таки не летняя дорога. Да и куда спешить?

— Что это было? — спросила Ольга.

— Это была увлекательная, познавательная и полезная поездка, — ответил я, поймал взгляд Ольги и улыбнулся, мол, подожди, не дорожный это разговор. Антон хоть и свой парень, но лишнего ему слышать не нужно.

— Нет, что тебе дали? В свертке?

— Полагаю, коньяк и конфеты. Антон, будь добр, посмотри, пожалуйста.

Антон зашуршал бумагой.

— Так и есть: бутылка грузинского коньяка и две коробки конфет. Чернослив в шоколаде и зефир в шоколаде, — уточнил он.

— Ой, мальчики, давай делиться: вам коньяк, нам конфеты! — предложила Лиса.

— Я не против, а ты, Антон?

— Да мне вообще…

— Тогда передай, пожалуйста, конфеты дамам, а коньяк возьми себе.

— Всю бутылку?

— Ну, а как иначе? Бутылка пополам не делится.

— А ты?

— Не пью я коньяк. Я боржом пью, спасибо Грузии. И чай.

— Грузинский?

— Номер тридцать шесть. Очень неплохой чай. Впрочем, я не знаток.

— Бедный Чижик, сражался, как орёл, а в итоге будет пить грузинский чай, — поддела Лиса.

— Кстати, о птичках. Радиостанция «Ворон» — не перебор ли? — спросил я.

— Этих радиохулиганов в Чернозёмске развелось — хоть на продажу вези. Шарманку соорудить — дело простенькое, деталей на три рубля. А если на лампе ГУ передатчик собрать, на рогатой, то и на сорок-пятьдесят километров доставать будет. Правда, таких умельцев быстро вычисляют.

— И что тогда?

— Штрафуют обычно, пятьдесят рублей по первому разу. И аппаратуру конфискуют. Радиолу, магнитофон…

— Ты, чувствуется, знаком с вопросом.

— В школе было дело… У нас в классе этим Валерка Трибурт увлекался, а я так, с краешку.

— И что, конфисковали?

— Нет, я больше слушал. А, мура все это. «В Москве ночные улицы в неоновых распятиях…»

— Мдя…

И дальше мы ехали молча. Молодая луна висела над горизонтом, звёзды потихоньку проявлялись на темнеющем небе, а снежок всё-таки шёл. Не из туч, туч не было. Прямо из воздуха.

Я боялся увидеть в кювете «Москвич», но, видно, младокоммунарцы решили дотерпеть до города. Или шоферу не наливали. Или рискнули, но обошлось. Последнее самое верное — ну, мне так казалось. Вечер субботы, дорога пустая, да мы осторожненько…

В Чернозёмск въехали мы с востока, чиркнули по краешку, высадив Антона у остановки трамвая, и поехали дальше на север, в Сосновку.

У отца Ольги, Андрея Николаевича Стельбова, в Сосновке дача. Полагается по должности, он — первый секретарь нашего обкома. Однако Андрей Николаевич там показывается редко, преимущественно летом. Очень занятой человек, ему даже двадцать минут на дорогу жалко. В оба-то конца целых сорок минут, а день расписан по секундам. Мать у Ольги давно умерла, отец весь в работе, вот Ольга и пользуется дачей. Взрослой девочке нужно личное пространство. То пространство, где она чувствует себя свободной от присмотра. Хозяйкой. Хотя присмотр, конечно, есть: обслуга, случись что, тут же доложит Андрею Николаевичу. Обслуги два человека, Павел и Пелагея. У Павла и пистолет есть. На всякий случай. Хотя вряд ли: доступ на территорию дач ограничен: забор, милицейский пост и милицейские наряды патрулируют. То есть свои, знакомые люди хотят беспрепятственно, да вот хоть бы и всеобщий работник Андрюха, а лицо незнакомое непременно остановят, спросят к кому и по какой надобности, а то и позвонят, мол, тут к вам Семен Семенович Горбунков рвётся, говорит, друг. Пропустить?

С Надеждой же немножко иное. Жилищный вопрос у Надежды. Живёт с родителями, братом старшим и братом младшим. Брат средний, правда, уехал по распределению в Хабаровск и обратно не спешит, зато брат старший, Юрий, женился, и скоро их будет не шесть человек, а семь — ну, тесно же. Брат Юра в кооператив вступил, предвкушает отдельную, наконец-то, квартиру, но скоро только сказка сказывается. Вот и живёт Надя у подруги. Семейству Бочаровых какое-никакое, а облегчение, а уж какое облегчение Надежде! Есть своя комната. Ну, не то, чтобы своя, но почти. Можно раздеться, не опасаясь, что кто-то зайдет. Можно просто лечь на диван и читать в тишине, без криков и воплей родных и близких. Можно… да много чего можно в большом малолюдном доме.

Ну, и я рядом. Мне дом в наследство от дедушки достался. Народного художника СССР, лауреата Сталинских, Ленинских и Государственных премий. Хороший дом. Чем отличается дом от дачи? Да ничем, кроме функционала. Дача — строение, предназначенное для отдыха. А в доме просто — живут. Иногда отдыхая, иногда работая. Вот как я.

И девочки ко мне частенько заходят. У меня во-первых, нет казенной обслуги. Есть Вера Борисовна, но она обыкновенно к четырем часам — вечера, понятно, — уходит к себе домой, живет она в той же Сосновке. Ну, и Вера Борисовна — человек свой, я её с пеленок знаю. Своих пеленок. Так что можно петь, плясать, веселиться и предаваться излишествам всяким, не опасаясь, что доложат по инстанции. Во-вторых, у меня есть спортивная комната, а девочки спортом увлекаются не на шутку. Есть где побросать друг друга и через бедро, и прогибом, и подсечки всякие отработать. В-третьих, есть швейная комната на две машинки, девушки шить навострились не в шутку. В-четвёртых, у меня есть сауна — шикарная, нужно сказать, вещь. И, последнее в очереди, но, надеюсь, не по значимости, у меня есть я.

Приехали.

Девочки побежали за сменой одежды и — в сауну. Любят сауну, как кошки валериану. Меня хотели тоже затащить, но я отвертелся, отговорился усталостью. Мол, за рулем был, сеанс давал, и подумать нужно. А сауна — не место для раздумий. Жарко в ней, в сауне. Втроём-то.

Пока девушки парились, я быстренько принял душ, надел свежее, шелковую рубашку, выглаженные брюки, жилет, смокинг, лакированные туфли и вечернюю, тёмно-малиновую до черноты бабочку. Потому что предвидел гостей. Включил радиоприемник, но поймал не «Ворона», а «Би-би-си». Из новостей узнал, что умер Бен-Гурион. Уходит поколение. У нас Семен Михайлович недавно умер, у них вот Давид Викторович. Давид Викторович даже помоложе Буденного, на три года. Хотя почему у них? До двадцати лет Бен-Гурион был подданным российской империи, и, пойди история иначе, его бы тоже хоронили на Красной площади у Кремлёвской стены. Матерый человечище.

Время шло неспешно, и когда раздался стук в дверь, я даже удивился — уже? Пошел открывать. Девочки, когда приходят, двери за собой запирают — на случай непредвиденных гостей.

— Заходите, Андрей Николаевич, заходите. Морозец-то крепчает.

Стельбов потоптался в коридорчике, отряхивая снег, и мы прошли в гостиную.

— А девочки где? — оглянулся он.

— В сауне.

Он хмыкнул.

— Сауну завёл?

— А то вы не знаете.

— Знаю, конечно. Я много чего знаю.

Я встал, хотел выключить радиоприемник.

— Оставь, пусть говорит. Ты вот так понимаешь, на слух?

— Понимаю.

— И сам говорить можешь?

— Говорю, когда есть с кем. Англичан у нас не сказать, чтобы много.

— А негры?

— Негры, они разные. Иные говорят по-английски, как таджики по-русски. Нет, я лучше природных англичан послушаю, да поговорю. В университете есть настоящие англичане, с ними в КИДе порой встречаемся.

— В КИДе?

— Клубе Интернациональной Дружбы.

— Нужное дело. О чем говорите?

— О борьбе за мир. Агитируем по мере сил. Ну, и так… О водке. Вы водку будете, Андрей Петрович?

— Не сегодня, — он усмехнулся. Я тоже — но про себя. Андрей Петрович, судя по всему, пить бросил совершенно. На дистанции водку не пьют. Только витаминные напитки. А он на дистанции. Член ЦК — хорошо, а член Политбюро лучше. Ну, для начала — кандидат в члены Политбюро. Местные газетчики в неформальных разговорах прозрачно намекают, что ждёт, ждёт нашего Андрея Петровича повышение.

— Тогда чай?

— Индийский?

— Обижаете, Андрей Петрович. Наш, грузинский, тридцать шестой номер!

— Ну, давай чай.

Самовар, электрический, уже кипел, осталось только заварить чай. Дело на четыре минуты.

И все четыре минуты мы вели пустой разговор о погоде, о дорогах, о культурных событиях, о «Калине Красной».

Наконец, чай разлит и выпит.

Пора переходить к делу.

— Не знаю, что именно вас интересует в Кузнецове…

— Меня твое мнение интересует, вот что.

— Сейчас возгоржусь… — с первым секретарем обкома у нас сложились отношения странные. С одной стороны — кто он, а кто я? Слон и моська. А с другой — эта моська не лает, не кусает, но обладает чутьем не только на трюфели, но и на мины. И пару раз тявканьем своим предупредила слона: ты сюда не ходи, ты туда ходи. И потому с этой моськой нужно быть поласковее, а то в третий раз вдруг да не предупредит?

— И все-таки?

— Я с ним разговаривал. В глаза ему смотрел, — я сделал паузу.

— И что высмотрел?

— Ему к врачу нужно срочно. К хорошему врачу. Зрачки у него разные, у Семена Николаевича. И двигается он… если не думать, то и не заметишь, но если смотреть пристально… И речь начинает выдавать. Сейчас заметно только мне, а через три-четыре месяца начнут замечать все. Болеет он. Серьезно болеет. Может, и спасут его, если сейчас начать действовать. В Германии, слышал, такое лечат. Не всегда успешно, но лечат. Ну, и у нас есть нейрохирурги, но вот с техникой…

— То есть он болен?

— Серьёзно болен. Настолько серьезно, что всё остальное несущественно. Так что вы по партийной линии, нажмите на него. Направьте на обследование в Москву, что ли…

— А ты?

— Я студент, второкурсник, для него — забавный щенок, и не более. Человек во власти начинает думать, что для него законы не писаны. Не только человеческие, но и законы природы. Если за рулём — мчит на ста пятидесяти, словно физика — это для других, а деревья обязательно расступятся. И за здоровьем многие не следят, считают, что силой воли любой недуг преодолеют. Если профессор скажет, лучше московский — ещё послушают, а студент… Ну, и вообще, многие таятся из соображений карьеры, я думаю. Если серьезно болен — на карьере крест, не так ли?

— Не знаю. Я здоров. В целом. Или ты и у меня что-то видишь?

— Нет, не вижу. Но курить бросайте.

— А вообще… Откуда ты знаешь, студент-второкурсник? Знаешь то, что остальные не видят в упор?

— Мы уже говорили на эту тему, Андрей Николаевич. Особенности мыслительного процесса. Да и потом… Почему не видят? Может, и видят — те же каборановские врачи. Видят, только боятся сказать.

— Ох уж и боятся. Сейчас не пятьдесят третий…

— То-то и оно, — но развивать тему я не стал. Предложил ещё чая, Андрей Николаевич отказался и, поняв намёк, откланялся. Хотя я вовсе и не намекал ни на что.

Какие у него отношения с Кузнецовым, чем тот ему не угодил, не знаю. По пути во ферзи порой мешают далекие фигуры, скрытые до поры, а потом раз — и выскакивают из-за засады. Может, такой фигурой и является Кузнецов?

Темна вода во облацех…

Тут пришли Лиса с Пантерой. В домашних кимоно.

— Кто тут был? — спросила Лиса.

— Отец, — догадалась Пантера. Может, по запаху. В гостиной Андрей Петрович не курил, но запах сигарет пропитал его одежду, и уже оттуда просочился в воздух.

— Ну да, Андрей Петрович. Зашел по-соседски, поинтересовался, как съездили, что видели. А потом уехал обратно в город.

— Тогда что мы видели? Что за странный прием устроил нам этот Кузнецов?

— И вовсе не странный. Просто… Просто в омут заплыли рыбешки. Окуньки, красноперки всякие… Бойкие, но маленькие. А в том омуте живет сом. Долго живет. Не сом уже, а сомище. Вот сом и показал, кто есть кто. Это мы для института нашего — величины. Звезды, если сказать скромно. А для людей масштаба Кузнецова — не более, чем детишки, выучившие стишок, и читающие его со всех табуреток. Он нам и дал знать, что мы покамест детишки. Конфетами угостил.

— Коньяком, — заметила Ольга.

— Взрослыми, но детишками. Впрочем, это он по-доброму. Хлеб преломил с нами, за одним столом ел. Просто намекнул: расти нужно. Не останавливаться на достигнутом. Потому что впереди дистанция огромного размера. А то станем, как младокоммунарцы…

— А чем плохи младокоммунарцы?

— А ничем. Радиостанция «Ворон». Но мы-то способны на большее, нежели работа в областной молодёжной газете.

— А я думаю, что дядька просто больной, — сказала Лиса.

— Больной в смысле…

— В медицинском. Уж очень он усталым выглядит. Ему бы обследоваться…

Потомственный медик — это не просто слова.

— Ладно, девочки. Я думаю, что неплохо бы нам троим подтянуть немецкий язык. Читаем немецкую прессу, слушаем немецкое радио, общаемся с немецкими студентами.

— Почему с немецкими?

— На днях я получил предложение спорткомитета — поучаствовать в Венском шахматном конгрессе. Говоря проще, в шахматном турнире. С двадцать третьего февраля по четырнадцатое марта. Поедем втроём. Ольга — мой тренер по физподготовке, Надежда — специалист-психолог. Так я вас представлю в заявке.

— Но ведь Вена заграница, капстрана…

— Это решаемо.

— Думаешь? Там ведь валюта нужна.

— Это основное препятствие, да. Но мы сделаем так: то, что нам мешает, то нам и поможет. Валюта будет.

— Выделят?

— Заработаю. За валютой я поеду в Хельсинки.

— Когда?

— Через три недели. Рождественский матч с Паулем Кересом. А теперь… — я оглядел девушек. — Что будем делать теперь?

Ольга и Надежда переглянулись.

— Народ для разврата собрался!

И я подсел к роялю. Для разогрева.

Пауль Петрович не курил, и потому в игровом зале на курение был запрет. Уже хорошо. Игровой зал, впрочем, сказано сильно: это был небольшой зальчик, на две дюжины зрителей, которые сидели настолько близко, что нужды в демонстрационной доске не было, всё и так видно, с места. Не возбранялось подойти и поближе. Не вплотную, но граница проходила в метре от шахматного столика. Финские болельщики этим не злоупотребляли. Понимали: шахматы требуют сосредоточенности.

И мы сосредоточились.

По случаю чёрного цвета я надел фрак. Керес в строгом костюме тоже смотрелся отменно. Зрители, надеюсь, прочувствовали. Что такое шахматы? Шахматы — это представление. Спектакль, в котором сценарий пишется по ходу действия. Ну, а артисты должны соответствовать. Демонстрировать высокий уровень. Не в буру же играем, не в секу. И да, фрак у меня сценический, а не протокольный. Меньше сурьёзу, и удобнее танцевать.

Вот я и танцую. На доске.

Керес играл без сюрпризов. Е2 — е4.

Меня это вполне устраивало. Испанская партия? Очень интересно. Будем сражаться.

Первым сошёл с теоретической тропы я. Потому что теория обещала чёрным борьбу за уравнение, а мне нужна была инициатива.

И вот теперь Керес раздумывал: продолжать ли белым атаковать, или лучше позаботиться о собственных тылах.

А я отдыхал. Прилетел в Хельсинки вчера, слава «Аэрофлоту» и Ту-134. Лететь два часа, даже чуть меньше — со взлётом и посадкой, но пока добрался до Шереметьево, пока оформился, таможенный контроль опять же, а, главное, погода. В Хельсинки туман то собирался, то рассеивался. Наконец, вылетели, но до самой посадки не было уверенности, не завернут ли нас в Таллин или в Ленинград. Вот и утомился немножко. Накануне, в четверг, сдал экзамен по анатомии. Опять — можно было просто прийти, получить «отлично» в зачетку, но я захотел кому-то что-то доказать, и сдавал всерьёз, у трупа. Во время занятия своей группы. На самом деле глупость, конечно. Нужно использовать любые преимущества.

Но в девятнадцать лет кто не глуповат?

Итак, в четверг сдал анатомию, вечером сел в поезд, в пятницу утром в Москве обегал необходимые инстанции, в полдень поехал в Шереметьево, в четыре часа взлетели, в шесть приземлились, в семь я был в отеле «Lönnrotinkatu» — с виду очень похожий на московский «Минск», и тут же, в отеле, завершил необходимые приготовления к матчу. Подписал бумаги. Получил подъёмные.

Керес выбрал активное продолжение. Это хорошо. Уйди он в оборону, взломать её было бы непросто. Но разве белые могут в испанской партии переходить к обороне ещё в дебюте? Нет, не могут. Не должны. Если, конечно, рассчитывают на свои силы.

Я ответил.

На чемпионат СССР я попал вместо Кереса. Ну, не вместо, просто многие думали, что участие за ним забронировано, а оказалось, что нет. Случился небольшой скандальчик, и я предложил выяснить, кто достойнее играть в турнире, не путём дрязг и взаимных оскорблений, а в поединке. В матче. Предложил и предложил. Думал, вдруг и сыграем. В Ленинграде, Таллине, или на нейтральном поле Риги, Минска, Вильнюса, да где угодно. Но, поскольку хозяйство у нас плановое, а в планах матч Керес — Чижик не значился, губу я не раскатывал. Хотя не прочь был отправиться на недельку-другую в Ригу, со всей командой: тренером-секундантом Антоном, тренером по физподготовке Ольгой и тренером-психологом Надеждой. Желательно в июле.

Но вышло иначе. Неплановые эстонцы капиталистических стран решили устроить матч между величайшим эстонским гроссмейстером Кересом и парвеню Чижиком, чемпионом РСФСР. То, что я стал и чемпионом СССР, их только раззадорило, и они очень быстро, с миру по доллару (кроне, марке, франку, фунту) собрали деньги, обеспечив как расходы на сам матч, так и призовой фонд, не слишком большой, но не такой уж и маленький. Шесть партий, играем с двадцать второго по двадцать девятое декабря, с одним днем отдыха на 25 декабря, когда западный мир празднует своё Рождество. Играем без откладывания, по три часа каждому на всю партию. А, главное, играем в городе Хельсинки, столице Финляндии. Почему Хельсинки? Потому что эстонская община города вызвалась решить все организационные вопросы.

С одной стороны, ехать не хотелось. Правда-правда. Во-первых, Финляндия — капстрана, и на частный матч ни тренера-секунданта, ни тренера по физподготовке, ни тренера-психолога со мной не командируют. И вообще, ехал я за свой счет. Как бы в турпоездку. Во-вторых, Хельсинки зимой, в период зимнего солнцестояние — не самое весёлое место. Восход солнца девять часов двадцать одна минута, закат — пятнадцать часов семнадцать минут. Я специально на кафедре географии нашего университета уточнял. То есть позавтракал — ещё темно, пообедал — уже темно. Были и в-третьих, и в-четвертых, но хватило и первого пункта. С другой страны, никто меня за язык тогда не тянул, и если вызвал на матч, так нечего идти на попятный. Ну, и призовые тоже имели значение, победитель получал пять тысяч немецких марок, проигравший — две с половиной. То есть две тысячи долларов и одну тысячу — плюс минус на колебания курса. А валюта мне очень пригодится на венском турнире, с валютой я сумею организовать выезд команды в Австрию. Уже двигаюсь в этом направлении. Да-да, как бы турпоездка на двадцать дней. Да, опять за свой счёт. Но дело не в рублях, их у меня довольно. Дело в валюте.

Спорткомитет оперативно рассмотрел ситуацию и дал добро: при любом исходе матча в Хельсинки победит советский шахматист, это первое, и сам матч в Финляндии привлечет внимание к советским достижениям массы трудящихся — это второе. Финляндия хоть и капиталистическая страна, но к Советскому Союзу вполне лояльна. Куда лояльнее, к примеру, Румынии, не говоря уж об Албании и Югославии. А с Китаем так и вообще дело туманное…

И потому загранпаспорт, визы, билеты, напутствия — всё прошло гладко. Без лишних нервов. Да я и не нервничал. Ну, не поехал бы, так и не поехал.

Но я поехал. И вот сижу, играю испанскую партию.

Игра проходит в ресторане гостиницы, ага, той самой, «Lönnrotinkatu». Не в главном зале, а в отдельном, который переоборудовали в игровой: поставили шахматный столик, два кресла для игроков, столик для судьи, столик для отдыха, и стулья для зрителей. В главном же зале повесили большую демонстрационную доску, и посетители ресторана могли следить за партией, буде на то у них появится желание.

Посетителей было немного. Это у нас в каждый ресторан очередь даже и на морозе, а в Финляндии ресторан, заполненный на треть — уже неплохо, наполовину — процветает, а если на три четверти — владельцы пляшут от счастья. Финны — народ экономный. Возьмут чашечку кофе, рогалик какой-нибудь, и сидят час-полтора. Беседуют. Это у них культурный отдых называется.

Подобными сведениями меня снабдил Юра из посольства. Утром, позавтракав, я отправился в наше посольство — засвидетельствовать почтение и вообще. И в посольстве со мной провели кратенький инструктаж, ввели в курс текущих событий. И предупредили: на провокации не поддаваться, с женским полом вести целомудренно, с мужским тем более, и всегда, везде, при любых обстоятельствах помнить, что я — советский человек.

Я пообещал помнить.

Тогда Юра спросил, что я намерен делать с водкой, которую привез с собой.

Тут я понял, что всеведение посольских людей преувеличено. То есть я и раньше так думал, а теперь знал наверное. Поскольку никакой водки с собой не брал.

— Как, совсем? — непритворно удивился Юра.

— Абсолютно. А зачем?

— Ну, как зачем водка?

— Я не пью. Во время матча не пью совершенно. Ну, и будь вдруг у меня такое дикое желание — выпить, то здесь, слышал, есть хорошая водка, «Финляндия», что ли.

— Но это дорого!

— Ещё одна причина не пить.

— Да… Конечно. Просто некоторые наши туристы думают, что в Финляндии нашу водку с руками оторвут, и позорятся, пытаясь продать в магазин, бар, а и просто прохожим.

— А что, не берут?

— Могут взять, а могут и полицию позвать. Торговля спиртным без лицензии — здесь с этим строго.

— Вот видите, Юрий, во всех отношениях я поступил правильно, приехав без водки. Она и лишний груз, и потенциальный источник неприятностей.

— Иногда польза есть. На встрече общества финско-русской дружбы очень даже ценят нашу «Столичную».

— У меня здесь другие задачи.

— А двадцать пятого? Двадцать пятого на турнире выходной, не хотите ли поучаствовать во встрече общества?

— Я ведь и сам без водки, и не пью, а, главное, нужно отдохнуть.

— А то смотрите, там и отдохнете за чаем. Не обязательно же сидеть долго, часок, другой — и домой, — и он дал мне карточку с адресом. — Тут недалеко. Тут всё недалеко…

Партия развивалась по своим законам. Пара пешек Кереса внезапно из хороших стали сомнительными. И я нацелился съесть минимум одну из них даром. То есть безвозмездно. Зрители этого не видели, а Пауль Петрович видел. И задумался, можно ли спастись.

Здесь, в Хельсинки, и в самом деле всё рядом — по сравнению с Москвой. По сравнению с Москвой Хельсинки город маленький. Он и с Чернозёмском кажется мелковатым. Добраться в нужное место нетрудно, будь то российское посольство, представительство аэрофлота или цирк. Хотя цирка в Хельсинки нет. Летом, говорят, приезжает из Германии цирк-шапито, а вот стационарного цирка, как в Туле, Чернозёмске, не говоря о Москве, нет. Правда, если бы и был, я бы попасть на представление не мог: игра может затянуться до десяти вечера. То есть до двадцати двух. Какой уж цирк. И в оперу не сходишь. Опера-то есть, в Александровском Театре прижилась, но расписание, расписание… А двадцать пятого декабря театр не работает, и я как-то сомневаюсь, что общество финско-советской дружбы соберется в этот день. Ну, может в очень тесном кругу. Актив. Двадцать шестое — куда более подходящий день, но двадцать шестого у меня игра.

Белые стараются защитить пешки. Издали. Ладьи в тылу, слоны с флангов, тем самым отвлекаясь от контроля над другими важными пунктами. Мне только этого и нужно. Смотреть в центр, коситься на фланги, учил Нимцович.

Болельщики по-прежнему уверены в победе белых: пара пешек доминирует в центре, а черные, то есть я, трусливо отсиживается в обороне. Но они, болельщики, народ сдержанный. Финны. Или, скорее, эстонцы. Из числа эмигрантов довоенной и военной поры. И их потомки. Керес для них — знамя: среди собственно финнов шахматистов подобного калибра не было, нет и не скоро будет. В глазах эмигрантов Керес — это Эстония, указывающая азиатцу Чижику его место.

Но азиатец Чижик нахально не желал указываться. Сидел себе во фраке и с задумчивым видом двигал фигуры. Нет, чтобы сдаться!

Задумчивость моя частично проистекала из проблемы питания. В смысле — когда. Утром завтрак, это понятно. Полноценный завтрак, на четыреста больших калорий а все равно только завтрак. В одиннадцать второй завтрак, ещё триста больших калорий. А вот дальше? Игра начинается в шестнадцать, а наука и Михаил Моисеевич категорически против игры на полный желудок. Ну да, второй завтрак к шестнадцати часам становится историей и играть не мешает. Играю. Партия оканчивается в двадцать два часа. Поесть можно тут же, в ресторане, он работает допоздна, но наедаться на ночь не есть здорово. Плюс физическая активность, как с ней? Погулять, выполнить дыхательные упражнения, вечернюю гимнастику? Или наесться, полторы тысячи больших калорий, и с полным желудком завалиться спать? Недаром шахматисты делятся на две разновидности: тонкие и толстые. Тонкие выдерживают режим, а толстые решили, что голодать — счастья не видать. Но Лиса предложила идеальное, на её взгляд, решение: вернуться к истокам. Как говорит древняя мудрость? Завтрак съешь сам, обед раздели… То есть наиболее плотным должен быть завтрак — тысячу калорий, не меньше. В семь-восемь часов утра. Обед перенести на полдень, шестьсот-семьсот калорий. И оставшиеся триста добрать уже на ужине. И даже подробно расписала, что мне можно, что не очень, а чего следует избегать.

Можно во время игры съесть шоколадку, граммов в двадцать. Только чтобы непременно был шоколад горький. И, лучше всего, без сахара совсем.

Ну, я купил сегодня плитку «Брумберга». Горький и без сахара.

Партия подошла к кульминации. Ещё три-четыре хода, и маски будут сброшены. Черные вдруг превратятся в безжалостных агрессоров, а белым останется лишь уповать на чудо.

Я краем глаза посмотрел на болельщиков. Нет, очевидно, что два-три человека болеют за меня. Может, работники торгпредства или какой-то другой нашей конторы? Или русские из тех, кто остался в Финляндии во время революции? Или просто те любители шахмат, которые болеют за игру, а не за игроков?

Я тихонько, стараясь не отвлекать от размышлений Пауля Петровича, встал из-за стола и подошел к столику для отдыха: выпить чашечку кофе, к примеру, но так, чтобы не мешать сопернику. Кофе пить не стал, а открыл бутылочку минералки, вернее, ледниковой воды: в Финляндии с минералкой не очень. Съел маленькую, десять граммов, шоколадку, и запил водой. Не «борожом», но сойдёт.

С покупками здесь пока не очень. Финский язык особый, и звучит иначе, и не похож ни разу на английский или немецкий. Потому ещё в аэропорту я купил немецко-финский разговорник, и прилежно его изучаю. Но пока помогает слабо. Обращаюсь к финнам от пятидесяти и старше на немецком, нередко меня понимают. А младофинны, те, кому двадцать или около того, часто знают английский. Так и выкручиваюсь. И второе — деньги. Сколько мне обменяли рублей на финские марки в Союзе, и говорить смешно. Суточные организаторы турнира выдают здесь, но этого тоже мало. Зачем, считают, мне больше, если организаторы предоставили и стол, и кров.

Иногда слышал, как артисты жалуются на тяжёлую жизнь во время зарубежных гастролей. С собой берут полные чемоданы супов в пакетиках, сухой колбасы, консервы, чай, сахар, кипятильник и прочие нужные в командировках предметы. Я и спросил у маменьки, почему так. Ну странно же — ехать в Лондон с «завтраком туриста» в чемодане.

И маменька рассказала, что командировочных хватает, чтобы питаться в ресторане при отеле или недорогих кафе. Вполне. Но если на еде крепко сэкономить, то можно привести домой кассетную магнитолу, одежду и прочие заграничные вещи. Для себя. Или перепродать по конской цене. Потому и везут «кашу пшеничную с жиром в брикетах»: цена ей в СССР одиннадцать копеек, а сыт, как на два доллара. Или на три.

Я это учёл. Нет, ни каши, ни супов в пакетиках с собою я не брал. Взял триста рублей десятками. Финны, в отличие от лондонцев и прочих американцев, в Союз наезжают постоянно — в Таллин, в Ленинград, ещё куда неподалёку. И им наши рубли очень даже нужны.

Да, с собою дозволялось брать лишь тридцать рублей, но я решил пренебречь. Деньги прятать в пакетики с супом или под стельку обуви я не стал, а просто положил во внутренний кармашек пиджака. Рассчитывал: в крайнем случае скажу, что это мое энзе, лежит уже второй год, и я про эти деньги просто забыл. Но крайнего случая не вышло, да и с чего бы вдруг?

Сразу по заселении ко мне подошел служащий отеля, мол, не хочу ли я обменять рубли на марки. Менять в своем отеле я не решился, хотя, думаю, никто бы в посольство не сообщил. Но кто знает? Поменял в другом. Зашёл, спросил у портье, не желает ли он поменять рубли, и мы друг друга поняли. Курс обмена, конечно, отличался от того, что раз в месяц публикуют в «Известиях», но не сказать, чтобы уж очень сильно. И теперь я могу не подсчитывать марки, заходя в магазин за шоколадом, минералкой, а захочу купить водку «Финляндия», куплю и «Финляндию».

Только не захочу.

Я вернулся к партии. Теперь поднялся уже Керес. Отошёл к столику, ему принесли чашечку кофе, и он пил его с явным удовольствием. Не потому, что нашёл спасительный план игры, а просто любит кофе.

Я подождал, пока он допьёт, и только потом сделал ход.

Все было ясно и мне, и ему, но мы ещё сделали десять ходов для зрителей, и только после этого Пауль Петрович остановил часы.

Мы корректно обменялись рукопожатиями. Партия закончилась.

Судья зафиксировал итог, объявил результат — «Чёрные победили», и зрители стали потихоньку расходиться.

Разошёлся и я. Сначала в ресторан, где заказал легкий ужин, заказал и съел. Потом в номер, где переоделся в лыжный костюм с динамовской символикой и тёплые, но легкие ботинки. И пошёл гулять по Хельсинки.

Прогулка получилась скучной. Холодно ведь, минус двенадцать. И ветерок с моря. И снежок. И просто поздно. А я ведь собираюсь с завтрашнего дня начать новую жизнь. В смысле питания и режима дня. Матч, конечно, не самое подходящее время для экспериментов с режимом, лучше бы мне это сделать месяц назад, или два. Но что не сделано тогда, будет сделано сейчас.

Я гулял, окисляясь финским воздухом, и вспоминал Москву, как мы бродили по Тверской с Антоном. Вдвоем было куда спокойнее — гулять по ночному городу. А будь рядом и Лиса с Пантерой — так и вообще — дрожи, Финляндия.

Но кого нет, того нет.

Позвонить домой? Кому? Антону? Ольге? Надежде? Нет, пусть соскучатся, оно полезно — немножко поскучать. И потом, советские люди из капстран запросто не звонят. Дорого. Десять минут разговора — джинсы в лавочке за углом.

И я продолжал гулять. На улице я не встретил ни бандитов, ни провокаторов, и вернулся к себе около полуночи. Включил телевизор — обыкновенный, кстати, телевизор, воронежский «Рекорд», — но финского я не знаю. Нашёл, правда, фильм про индейцев и ковбоев, немецкий, ещё как бы и не довоенный, по-фински были только субтитры. Посмотрел минут пятнадцать, выключил, и улёгся спать.

Режим!

Встал в шесть сорок пять. Темным темно. Утренняя зарядка, утренняя гигиена, утренние дыхательные упражнения.

Оделся в дневной костюм — серый. Спустился в ресторан. Завтракал не спеша, поскольку завтрак отныне становился обедом, сиречь основной трапезой. Не один я такой умный. Почти все наедались впрок, на весь день. Непривычно, так со временем привычка выработается.

После завтрака захотелось обратно в постель, подремать хоть часочек. Ан, нет, шалишь. В холле я нашёл пару утренних газет, но, за незнанием финского, проку от них не было. Спустился в вестибюль. Там продавались и советские газеты, но увы, только вчерашние. Пока напечатают, пока привезут…

Выучил десять фраз из германо-финского разговорника. Повторил выученные ранее двадцать. Итого тридцать. Считается, что зная триста общеупотребительных выражений, можно общаться на уровне первоклассника. Главное — не бояться говорить. Триста выражений я ещё не знал, но к концу матча узнаю. Общение с финнами я начинал фразой «Я только учу финский язык, но, если не трудно, ответьте мне, пожалуйста, на…» — и дальше шёл вопрос по разговорнику.

Финны охотно отвечали. Людям малых народов нравится, когда иностранцы изучают их язык. Так, с помощью разговорника и добрых людей, я набрел на товары. Рождественские распродажи — как раз для командировочных вроде меня. Скидки значительные. Иногда очень. Финны и ведутся. Покупают то, что и не нужно: как не купить за половину цены? Вот финны покупали и покупали. Но без ожесточения. У нас как? У нас если выбросят что-то интересное, так сразу все начинают бояться, что не хватит. И вид принимают боевой. Чтобы не пролезли без очереди. А тут как-то проще с этим. Чаще улыбаются в предвкушении. То ли знают, что наверное хватит, то ли надеются, что не хватит, и сэкономят марки. Я тоже попробовал улыбаться. В магазине радиотоваров, улыбаясь, купил карманный приемник, хороший, немецкий, «Грюндиг». Дома-то у меня есть «Спидола», но она большая, в поездки её брать не с руки, а этот — граммов двести. В карман плаща, может, и влезет. Улыбаясь, купил джинсы — не себе, нет. Лисе и Пантере. Не в лавке за углом, а в солидном магазине. Американские, Леви Стросс. Размеры я хорошо визуализировал. Уж мне — и не знать размеров Лисы и Пантеры!

В другом магазине, опять улыбаясь, уже смущённо купил разно-всякого дамского белья. Нижнего, да. С ним, с дамским бельём, у нас напряжёнка, а впереди Новый Год. Очень удачный подарок, ну, я так решил. Хотя продавщицы, узнав, что нужны разные размеры, для двоих, подхихикивали и смотрели на меня с одобрением. Может и потому, что я им помогла план по продажам выполнить? В третьем месте, улыбаясь серьёзно, накупил швейной фурнитуры. С тканью у нас в Союзе неплохо, даже хорошо местами, а вот всякие пуговки-застежки-крючочки-тесёмки и прочее порой найти трудно. Простенькое-то есть, но девочкам хочется оригинального. Да пожалуйста! Когда я объяснил продавщице, что вот нужно для двух молоденьких рукодельниц всякой полезной мелочи, она набрала мне её, мелочь эту, килограмма на полтора. И на пятьсот финских марок. И это с большой рождественской скидкой.

Ладно. Не зря вёз через границу рубли.

Отвёз покупки в гостиницу. У портье разменял-таки оставшиеся пятьдесят рублей. Ещё триста шестьдесят марок. Хватит, думаю.

Из гостиницы поехал в Атенеум, местный художественный музей. Хороший музей, спокойный. Я бы каждый день сюда ходил перед игрой, да вот незадача: завтра уже не работает, послезавтра конечно не работает, и так далее. С рождеством!

При выходе купил альбом репродукций. Сто двадцать финских, нет, финляндских марок. И опять со скидкой. Да уж! Дорогие в Финляндии книги. Издано, впрочем, хорошо. Буду смотреть и размышлять.

Пообедал в кафе. Рыбное меню. То, что нужно: необременительные белки, немного жиров и углеводов. В отель вернулся в час сорок пять. До двух тридцати просто спал. Проснулся и до половины третьего гулял, как учит Михаил Моисеевич. Вернулся, принял душ, переоделся, и уже в смокинге прошествовал в игровой зал.

В смокинге — потому что играю белыми.

Я сел за столик без трех минут четыре. Керес уже ждал. Приветствие, рукопожатие, и я сделал ход.

Пешкой на е-четыре, конечно.

Меня никто не провожал.

Ну, и не нужно. Не маленький. И не на войну иду. Скорее, наоборот. Хорошо, не с войны — с учений. Потому что матч с Паулем Кересом получился генеральной репетицией перед матчем с…

А вот с кем?

А со всеми! Теперь, имея в послужном списке победу над Великим Эстонцем, я могу…

Да ничего я не могу.

Ну, выиграл. Ну, выиграл шесть — ноль. Ну, огорчил и Кереса, и его болельщиков. Ну, порадовал своих болельщиков, не знаю, сколько их у меня — пять? десять? сорок пять? Ну, ну, ну, а всё равно лошадок-то не запряг. Ехать не на чем, и некуда. В переносном смысле. В прямом — еду домой. Сначала в Москву, а оттуда уже в Чернозёмск.

Утром состоялось закрытие матча. Прошло оно скромно: эстонские болельщики шли вяло, а русских болельщиков было трое. Все из посольства.

— Ну, идем в посольство, — сказал мне Юра.

— Зачем?

— А деньги-то, деньги!

Дело в том, что гражданину СССР валюту ввозить в СССР нельзя. Статья 88. Валюту нужно было сдать во Внешэкономбанк, через посольство, получив взамен боны. Очень такие симпатичные чистенькие боны — за немецкие марки. И уже на боны покупать в «Березке» всякие нужные вещи.

— А что деньги? — удивился я. — Я закон знаю, и валюту в Советский Союз не везу.

— А что с валютой… куда…

— Пусть валюта остаётся в банке. Лежит, есть не просит, — я и в самом деле ещё по приезде попросил организаторов причитающееся мне призовые положить на счёт. Мой счёт. В «Немецком банке». Пришлось сходить с добрым человеком и открыть банковский счёт. Проблем не возникло, хоть я и советский человек в капиталистической стране. Зато я — подлинный, паспорт — настоящий, и деньги настоящие, с ясной финансовой историей. Призовые. Со счёта как раз этого банка.

— Но вы не сможете ими пользоваться!

— С чего бы это вдруг?

— В Советском Союзе…

— В Советском Союзе я пользуюсь советскими рублями. А здесь буду пользоваться немецкими марками, чтобы не напрягать наше государство. Нашему государству и без меня есть на кого тратить валюту.

— Вы думаете, что ещё когда-нибудь попадёте за границу? — попробовал припугнуть меня Юра.

— Ах, Юра, Юра… Вы же понимаете: кто на меня напраслину возведёт, продолжит карьеру в посольстве Монголии. И это при самом благоприятном исходе. Или не понимаете?

И Юра сотоварищи ушёл. Не прощаясь. Обиделся. Он ведь хотел, как лучше.

А я собрал вещички — даже с покупками их вышло немного, один чемодан, и только, — и поехал на вокзал. Железнодорожный. Поскольку возвращаться домой решил поездом. Туманы, снегопады, Шереметьево — да ну их. Вернусь по земле, по железным, прочным рельсам, неспешно глядя в окно, сидя на диванчике, листая альбом.

До отправления поезда оставалось около часа, и я решил погулять. Попрощаться с городом. Снова в Финляндию в обозримом будущем я вряд ли поеду. Хотя летом и не прочь.

Побродил немножко. Посмотрел на памятник писателю Киви. Сидит, бедолага, припорошенный снегом, и никто стаканчика не поднесёт. Родной брат нашего Никитина.

Кстати, о стаканчике. Я заскочил в магазин неподалеку. Ага, торгуют водкой. Финляндия не СССР, это у нас водка в каждом сельпо есть. А тут непросто. Ограничивают права трудящихся. С другой стороны, при такой жизни ведь сопьются финны. Приходится придерживать.

Пересчитал валюту и взял две бутылки «Финляндии». Не вести же домой финские марки. Нет, их мне там обменяют, финские марки, а толку?

И я пошёл к поезду. На самую-самую последнюю валюту купил вчерашний «Советский спорт» и сегодняшний «International Herald Tribune». Мастерятся буржуйские акулы пера. Стараются свеженькое подать. Знают — продукт их скоропортящийся.

До Москвы из всего состава доедут три вагона. Спальный, то есть с двухместными купе, вагон на 18 человек. Обычный купейный, 36 человек. И плацкарт на 54 человека.

Мой был спальный. Помимо прочего, в него было проще всего купить билет. Потому что ехать недолго, а денег жалко. Весёлые финские парни предпочитают плацкарт, люди посолиднее со вздохом берут купе, а в спальных едут либо командировочные чином от полковника и выше, либо недотёпы, которым не досталось нормальных мест.

Ну и ладно. Я уложил чемодан и сумку с водкой в рундук, а сам сел поближе к окну, почитать прессу. Вдруг да счастье случится, и я буду ехать в купе один.

Не случилось. В дверь постучали, и проводник представил попутчика. То есть не представил, а просто сказал, что вот-де попутчик. А почему стучал? Потому что заграница. Положено. Вдруг я деньги пересчитываю, или ещё что…

Попутчиком был наш человек. Пришёл и стал знакомиться, мол, он Вячеслав Подольский, старший экономист министерства путей сообщения, был в Финляндии по делам, и вот теперь возвращается обратно. Сказал бы и сказал, не страшно, но он смотрел на меня, ожидая ответной откровенности.

— I’m just a traveler, — пробормотал я и развернул «International Herald Tribune». Читать о Солженицине. Последнее время пресса вокруг Александра Исаевича кружит и облизывается. Не понимают, что есть люди куда интереснее.

И я перелистнул газету. Что там у нас в Греции?

— Ну вот, а говорили, что соседом русский будет, — проворчал старший экономист.

Старший-то старший, но на вид лет тридцать пять, не больше. Значит, не совсем из простых: неплохая должность, поездка за границу по делам, возвращается в спальном вагоне. Теперь одежда. Так одевается номенклатура средней руки: вторые секретари сельских райкомов, директоры небольших фабрик, главные редакторы областных газет. Часы — обыкновенные, «Луч», на кожаном ремешке, зубы… Зубы советские. Чемодан вместительный. Раза в полтора больше моего. Портфель умеренно поношенный, внушающий доверие. Ногти… Вот ногти подкачали. Нестрижены дня четыре. Может, он просто ножницы дома забыл?

— Сорри… Я это самое… Май вонт переоденусь, андрестенд?

— Располагайте собой, как вам будет угодно, любезный Вячеслав Михайлович, а я пойду, разомну ноги, пока поезд не тронулся, — и я вышел из купе, прикрыв дверь.

Далеко идти не пришлось: только я вышел, как поезд и тронулся. Сначала, как водится, подал чуть назад, а потом, мало-помалу, вперёд. Это не самолёт, который, как укушенный, несётся быстрее, быстрее и ещё раз быстрее. Поезд перемещается неспешно, зная, что пусть свету провалиться, а он шёл, идёт и будет идти по расписанию. В этом достоинство поезда. Главное не быстро бегать, главное вовремя прибежать.

Хельсинки проплывал перед окнами. Кирпичные и бетонные стены, расписанные не только финскими, но и коротенькими русскими словами, чахлые деревья, сгорбившиеся под снегом, домики, не высокие и не маленькие… Сразу и не скажешь, что это заграница. Никакого моря огней. Быть может и потому, что до захода солнца ещё час. Зря электричество финны не жгут, финны природу свою берегут!

Я вернулся в купе, предварительно, на вежливый манер, постучав в дверь.

Попутчик переоделся в спортивный шерстяной костюм.

— Так вы всё-таки русский?

— Почему всё-таки? Я русский, да. Безо всяких «всё-таки».

— А ответили почему по-английски?

— Мы с вами пока на чужой территории. Следует соблюдать осторожность.

Попутчик улыбнулся, махнул рукой:

— Вы впервые за границей?

— Да.

— Тогда понятно. Нет, вы правы, болтать лишнего за границей не нужно, но мы уже в вагоне и очень скоро будем на нашей территории. Да и вообще, Финляндия — не враждебная страна, она не в НАТО.

— Финляндия нет, а вот отдельные финны…

— Нет, нет, уверяю вас, здесь мы можем говорить совершенно свободно.

Этого я и боялся. Говорить, говорить, говорить… Мне хотелось помолчать. Матч утомил меня. Не сказать, чтобы очень сильно, но утомил. И Кереса тоже. Керес даже собрался лечь в санаторию после Нового года. В финскую санаторию. Мы с ним к концу матча наладили вполне нормальные отношения. Не дружеские, нет, конечно. Корректные. Могли переброситься парой нейтральных фраз, и тому подобное. У него в Финляндии близкие друзья, у Кереса. Родственники жены, ещё кто-то, так что он в Союз не торопится. И, уверен, насчёт призовых у нашего государства к Кересу претензий нет.

Их и ко мне нет. По закону. Просто посольские по привычке хотели взять на арапа. Мол, сдавайте валюту, граждане! От чистого сердца! По доброте душевной. Как вступают в ДОСААФ, Общество друзей природы и прочие добровольные общества.

Действительно, ввозить валюту в СССР по закону я не мог. Вывозить валюту из СССР по закону я опять не мог — ну, за исключением особо оговоренных случаев. Открыть счёт в зарубежном банке я, находясь в СССР, тоже не мог, даже и физически. Но вот будучи за границей открыть вклад в зарубежном банке, разместив заработанные «белые» деньги — имел право полное. Спасский недавно сто тысяч долларов поместил, свой гонорар матча с Фишером. Не повёз в Россию. И ничего. Пошипели завистники, Павлов, главный спортивный чиновник страны, даже бумагу в ЦК написал, а со Спасского — как с гуся дождик.

Поговорить с попутчиком… Отчего не поговорить с толковым человеком, я за время, проведенное в Хельсинки, намолчался изрядно. Но меня на инструктаже предупреждали: с незнакомцами не откровенничать, со знакомцами не откровенничать и подавно. Рекомендуется побольше молчать, а если молчать никак нельзя, то затрагивать темы погоды, спорта, классической музыки, а речь зайдёт о современности — всячески подчеркивать преимущества советского строя, и сворачивать на хоккей. В хоккее наше превосходство особенно наглядно.

При всей кондовости этих инструкций я знал, что составляли их люди неглупые. Сколько человек погорели из-за болтливости, говоря не там, не то, и не с теми. И не с недобитыми беляками или фашистами, не с агентами ЦРУ, а со своим же братом, советским человеком. Поговоришь по душам, да под водочку, а там, глядишь, на тебя уже и бумага: «преклонялся перед достижениями капитализма путем приобретения бритвенных лезвий „Матадор“».

Или того хуже.

— Скоро между Москвой и Хельсинки будет ходить прямой поезд, — не без гордости сообщил попутчик. — Я, собственно, для этого и ездил в Финляндию: уточнять детали и проводить кое-какие согласования. Представьте, как будет удобно: целый поезд! Сел в Москву, и до самого Хельсинки ешь, пьешь, веселишься! С вагоном-рестораном.

Отсутствие вагона-ресторана меня не очень печалило. Не рискую я есть вагонно-ресторанную продукцию. После того, как болел на чемпионате СССР, в еде я стал осторожен. Да и нужды особой в нем не было: и позавтракал, и пообедал я плотно, а уже к двадцати трём мы будем в Ленинграде, там наши вагоны прицепят к московскому поезду, и ранним утром — здравствуй, столица!

— Скоро — это когда?

— На будущий год! А что? Колея что у нас, что у финнов одна, тысяча пятьсот двадцать четыре миллиметра. Осталось с электричеством разобраться.

— А что, электричество разное?

— У нас постоянный ток, у финнов переменный, — сказал он без уверенности. — В крайнем случае, будем менять локомотив, дело нехитрое.

За окном проплывала Финляндия. Теоретически. Практически видно было отражение нашего купе. Чёрное зеркало. Ночь в Финляндии. Изредка мелькали огоньки, но что это было — хутора, полустанки, или финские призраки зимней войны манили неосторожных путников лживым гостеприимством, не разобрать.

— А откуда вы знаете мое отчество — Михайлович?

— Видел вашу фотографию в «Гудке». Три дня назад.

— Вы читаете «Гудок»?

— Другой советской газеты в тот день в гостиничном киоске не оказалось. Разбирают наши газеты.

— Финны?

— Все. Наша газета — это не какие-нибудь ширли-мырли.

— И вы запомнили? Меня? Там же фотография — едва так себе. Маленькая.

— Были написаны фамилия, имя, отчество. И когда вы представились, я начал вспоминать.

— Ну да, логично… Ну и память у вас, однако!

— Профессиональная, — но профессию уточнять не стал. Достал из рундука чемодан, из чемодана лыжный костюм. На лыжах в Финляндии я ходил два раза. В парке. С инструктором. Брал напрокат лыжи, а инструктор обучал меня азам финского лыжного хода. Я бы хотел и больше уроков, но рождество… Финны празднуют.

Из деликатности сосед вышел.

Я переоделся, повесив на вешалку путевой костюм. Завтра, перед приездом в Москву надену. А пока так, лыжником спать буду.

Я уселся, раскрыл «Советский спорт». Восторгались победами сборной по хоккею на кубке Известий. Сообщали, как готовятся к будущим чемпионатам лыжники, биатлонисты, конькобежцы. И совсем немножко, в уголке, о пятой победе Михаила Чижика над Паулем Кересом, после чего счет стал пять — ноль в пользу чемпиона СССР.

Маловато будет.

Подошли к границе. Остановились.

— Вайниккала, — сказал вернувшийся попутчик. — Меняем локомотив.

Я посмотрел на часы. Семь пятнадцать. А кажется — глубокая ночь.

— Ничего, к девяти будем в Выборге, быстренько пройдем досмотр, а там — свобода! Родина! Россия! — порадовал попутчик.

— А финны? Они когда досматривать будут?

— А сейчас и досматривают.

Хорошо быть финским пограничником. Пришли, понюхали, и ушли, влепив печать в паспорт.

На следующей станции, Бусловской, уже наши пограничники начали проверку. Поезд едет, у погранцов служба идёт.

Зашел один — и сразу стало тесно.

— Покажите, что везете.

Я открыл рундук.

— Что в чемодане?

— Одежда. Фрак, смокинг, вечерний костюм…

— Так много?

— Положено. Я выступаю перед зрителями.

— Ясно. Что в сумке?

— Водка. Две бутылки водки. «Финляндия».

— Покажите.

Я показал.

— Красиво жить не запретишь, — с завистью сказал досматривающий.

Я опустил полку на место и получил очередную печать в паспорт.

Попутчика осмотрели ещё быстрее.

На этом страшный досмотр и закончился.

— Вы в самом деле везёте с собой водку! Из Финляндии! В Россию!

Мой попутчик никак не мог успокоиться. Культурный шок: русский человек везет из Финляндии в Россию водку, да не просто водку, а купленную за валюту!

— Ну, везу, — спокойно отвечал я. — А что ещё везти из Финляндии на остатки командировочных?

— И сколько стоила эта водка? — не унимался попутчик.

— Мне думается, что вы в Финляндии бываете нередко, не так ли?

— Ну да, раза два или три в год обязательно. Это направление нашего отдела.

— Не могу поверить, что вам неизвестна цена финской водки.

Попутчик засмущался.

— Нет, известна конечно, но я в другом смысле: не жалко было валюту тратить? Ведь можно было джинсы купить на эти деньги, даже целый джинсовый костюм.

— Спасибо за заботу, но мне не нужен джинсовый костюм, по крайней мере, сейчас.

— Ну, так ведь валюта…

— Вот именно. Ввоз валюты в Союз запрещен. За полчаса до отправления поезда смотрю — осталась. Что делать? Вот и купил водку.

Глаза попутчика загорелись синим светом. Ну, почти.

— И вы её…

— Нет, конечно. Я её пить не буду. Я вообще не пью. А купил — не себе купил. В подарок.

Глаза потухли.

— Подарок — это я понимаю… Начальнику?

— Скажу так — уважаемому человеку.

— Ну да, ну да… Мог купить себе джинсовый костюм, а купил начальнику хорошую водку. Это умно. Это оценят… — забормотал попутчик. — Какой начальник не любит хорошей водки, почёт и уважение!

Кажется, я подарил ему хорошую идею. Кажется, с опозданием на сутки. Ну, ничего, пригодится в следующую поездку. Мои идеи многоразовые.

Далее поездка пошла совсем уже скучно. Ни попутчик, ни я на ночь ничего не ели, потому воздух в купе был приемлемый. Мы выключили верхний свет, улеглись и стали дремать. Так, в дрёме, я и провёл остаток вечера, предаваясь раздумьям, почему в поездах, самолетах, автобусах люди без теней. Призраки не успевают перемещаться? Мое сознание прочищается? Гоголь тоже очень любил странствовать, преимущественно в коляске или дилижансе. Кто преследовал его? Порождения собственного разума?

И в Финляндии… Бледные, почти прозрачные, снежные тени, которым не было до меня никакого дела. Может, потому, что дело было у меня? Чем больше настоящих дел, тем меньше остается времени на вымыслы, пустяки и всякую чертовщину?

Я стал разбирать партии с Кересом. Объективно на чемпионате СССР большинство соперников были не слабее. Пауль Петрович явно в не лучшей спортивной форме. Да и в физической тоже. Я, хоть и студент, явно видел признаки сердечной недостаточности. Ему бы к толковому терапевту. И в Таллине, слышал, есть отличные врачи, в Ленинграде — уж и всякому ясно, да и в Хельсинки, думаю, найдутся. Тут же не светило нужно мировой величины, а обыкновенный, добросовестный врач. Перворазрядник. А там, если необходимо, он направит и к светилам.

Но как скажешь напрямую сопернику, что ему не играть нужно, а лечиться?

Никак.

И только после последней партии, на приёме у мэра города, я позволил себе даже не намекнуть, а направить мысль, сказав, что по возвращении пройду медобследование. Поскольку этот матч стоит марафона по затратам энергии. И вообще, я в институте занимаюсь проблемами функциональной подготовки шахматистов. Приврал немного. Не шахматистов, а одного шахматиста.

Пауль Петрович выслушал меня, сказал, что я правильно делаю, что с ранних лет забочусь о форме, похвалил за отказ от алкоголя и табака, и сказал, что и он тоже планирует побыть в местной санатории несколько дней (санатория у Кереса была женского рода). Побыть, провериться, подлечиться, если врачи посчитают нужным.

Думаю, посчитают.

Победа над Кересом стоила поездки. Во-первых, сняты претензии сторонников старой гвардии, что я-де несправедливо занял место заслуженного бойца. Шесть — ноль, с этим не поспоришь. Во-вторых, сторонники курса на обновление — шахматного, шахматного! — получили новый козырь: не только Карпова, но и Чижика. Шесть — ноль, это ведь вполне по-фишеровски. Заочный спор начался!

Ну, и есть валютный задел на Венский турнир. Постараюсь вывезти всех: Антона и девочек. Нет, так — девочек и Антона, такие приоритеты.

Мы приехали в Ленинград. Вагон перецепили к московскому поезду.

Ну, почти дома!

Я пригрелся и, кажется, уснул. Немудрено: концовка года выпала напряжённой, и организм стремился к отдыху, как верблюд к водопою. Он, верблюд, способен без воды жить долго, но не вечно. И при первой же возможности стремится напиться сразу за прошлое, настоящее и будущее.

Вот и я — запасаюсь энергией впрок. Потому что за последние дни изрядно её растратил. Двадцатого декабря отправился из Чернозёмска в Хельсинки, где провел шесть партий-поединков с Великим Эстонцем, двадцать девятого пустился в обратный путь, сегодня утром вышел из вагона на перрон родного города, надеясь получить подобающие победителю почести, как минимум — обед в тесном кругу и долгий сон. Я попросту был голоден: железнодорожной кухне не доверяю. Может, и зря, зимой, в мороз, портиться вроде бы и нечему, а всё же…

Итак, в восемь ноль одну стою я на перроне, подбегают Надежда и Ольга и, не говоря худого слова, ведут на стоянку такси, где ждет меня даже не такси, а обкомовская «Волга» из разгонных.

Эге! Видно, я кому-то очень нужен. Догадываюсь, кому, но не догадываюсь, зачем.

Едем. Лиса и Пантера поглядывают хитро, но не зловеще. Значит, ничего страшного не ждёт.

А что ждёт?

У девочек в руках «Советский спорт», вчерашний, воскресный. По понедельникам он и не выходит. По срокам — должен быть обзор нашего матча. Но газету у девочек не беру. Делаю вид, что выше мирской суеты в целом и личного тщеславия в частности. Ну и да, не до суеты, когда везут незнамо куда.

Не совсем незнамо. В обком, как я и думал.

Доезжаем до обкома быстро. Да тут и ехать всего три километра по одометру. Зимой дорога даже днем полупустая, знай, крути баранку, да тормози у светофоров.

Остановились не у парадного входа, а у служебного. Девочки выскочили, и меня за собой вытащили, как винную пробку. Штопором.

— А чемодан? — только и спросил я.

— Не бойся, чемодан здесь — как в танке. Полная безопасность, — сказала Лиса.

Танки, бывает, и горят, подумал я. Но вслух не сказал.

Пропуск на нас был заказан заранее, и вот всей троицей («три весёлых мышки») мы прошли в приёмную.

В приемной — восемь человек. Все серьёзные, все ответственные. Другие здесь не водятся.

— Михаил Чижик? — спросил секретарь. — Андрей Николаевич ждёт вас.

И вот я, Чижик чижиком, иду мимо ответственных людей. Один иду, девочки даже в приёмную не вошли. Довели до двери, да и в сторону.

На меня смотрят с удивлением: откуда взялся такой молодой и борзый?

Зашёл. Через тамбур. Видно, для выравнивания давления с внешней средой. Не обязательно атмосферного, можно и ментального. Что происходит в приёмной Первого секретаря, должно оставаться в приёмной первого секретаря. Если, конечно, не будет иного распоряжения.

— Добрый день, Андрей Николаевич!

— А, Миша! Молодец, что пришёл! Садись. Тут вот какое дело к тебе. Помнишь Кузнецова? Семёна Николаевича?

— Помню.

— И он о тебе помнит. Ты прав оказался. Опять. Болен Кузнецов, опухоль в голове. Наши оперировать не берутся. Назначили химию, но это так… для вида.

Я молчал, не понимая, зачем я понадобился Стельбову, да ещё настолько срочно, что он вызвал меня, заставляя ждать людей куда более важных, чем студент Чижик, пусть даже и в гроссмейстерском звании.

— Кузнецов, как ты понимаешь, не просто директор крупного завода. И дело не в том, что весь район у него в кулаке. Даже не в кулаке, а все за него стеной — райком, райисполком, прокуратура, учителя, врачи, молодежь… Драконом зовут, но случись что, станут на защиту. Вот в шестьдесят пятом… Ладно, дело давнее. Но Кузнецов фигура не только на нашей доске. К нему и в Москве прислушиваются, и даже очень прислушиваются. Хотел бы — министром бы стал, но не хочет. И вот теперь он умирает и вдруг требует тебя. Кто ты ему? Кто он тебе? Проверили, нигде не пересекались. Ну, месяц назад ты был в Каборановске, что с того?

— Требует? — решил вставить словечко и я.

— Ну, просит, просит. Просьбы Кузнецова стоят любого требования. Мне позвонил, сказал, что хотел бы увидеться с тобой как можно раньше. От этого-де многое зависит.

Я промолчал, хотя напрашивались наивные вопросы: что многое, почему зависит, и причём здесь я.

— Одного тебя посылать нехорошо. Поедешь с институтской самодеятельностью. «Медпункт» ваш, плясуны-комики, и группа поддержки. Твоя группа, первая. Всего сорок с лишним человек. Встречать Новый год в районе. Новый, так сказать, почин. Вас там встретят, накормят, милицию на всякий случай привлечём. Ну, и ты вместе со всеми поедешь. А Кузнецов уж сам решит, где ему с тобой встречаться. Если не передумает.

Я молчал. Не выражая ни восторга, ни протеста, ни согласия, сидел и сонно смотрел на Андрея Николаевича. Мол, слушать-то я слушаю, но и только.

— Ты уж извини, что я тобой распоряжаюсь, но поверь — это очень важно. И для тебя тоже. Даже так: для тебя в первую очередь. Если бы Дракон позвал меня — я бы ни минуты не раздумывал. Но он зовёт тебя.

— Если это необходимо… — начал я.

— Именно — необходимо, — заключил Андрей Николаевич. — Самое точное слово: необходимо.

— Когда ехать?

— Вечер начнется в восемь, автобусы отъедут в пять. Так что до пяти ты совершенно свободен. И да, я вижу, что ты устал, потому за руль не садись. Будь со всеми, в автобусе. А до вечера «Волга» в твоем распоряжении. Поезжай домой, отдохни…

Партия сказала, комсомол ответил «Есть!». Ну, или молодоё щенок побежал за палкой по команде «апорт».

Ничего. Главное, что он потом будет делать с этой палкой. Щенок.

Девушки ждали в машине.

— Домой?

— Домой, — сказал я, мимоходом отметив, что «домой» у них вышло вполне естественно. Не «к тебе домой», а просто — домой.

— В Сосновку, — расшифровала Пантера водителю. А то мало ли куда завезёт.

Воля ваша, а пассажиром ехать много приятнее, чем водителем. Во всяком случае, мне. Не боишься заснуть.

Водитель загнал «Волгу» на территорию дачи Стельбовых, и пошёл в домик обслуги. Ну, а куда ему ещё идти? Там есть всё, что нужно водителю. Диван, телевизор, чай с бутербродами, а понадобиться туалет, есть и туалет. В руках водителя жизнь пассажира, и потому на чае, бутерброде и диванчике экономить себе дороже.

Вера Борисовна приготовила завтрак (времени было — десять), и я, после сауны, весь умиротворённый, в свежем и чистеньком, сел за стол с чувством, что съем быка.

Не съел. Яйцо-пашот, сардинка на кусочке хлеба и чашка зеленого чая — вот и весь завтрак-обед.

— С дороги наедаться вредно, — популярно объяснила Лиса. — Объешься, и завалишься спать. А время не ждёт!

Вот потому я сейчас и подремываю, на задних сидениях «Лиаза». Тепло, справа Лиса, слева Пантера, а меня превратности дороги склоняют то к одной, то к другой. Прошлое в дремотных грёзах мешалось с настоящим, а настоящее — с будущим. Как у верблюда.

К сожалению ли, к счастью, а езды до Каборановска от Чернозёмска — час с хвостиком. И выспаться всласть я не успел. Только-только привиделось, будто мы не автобусом едем, а летим на дирижабле «Василий Сталин» над Сибирью, разглядывая в панорамные окна обзорной галереи бескрайние просторы зимней тайги, как…

— Приехали!

И в самом деле приехали.

На часах шесть двадцать. Вышли из автобуса, огляделись. Вот он, клуб «Сахарник», в сотне метров водокачка девятнадцатого века, то там, то сям высокие, с пятиэтажный дом, ели, фонари горят жёлтым натриевым светом, и снег, снег, снег. Внизу, вокруг и сверху.

«Пазик» артистов уже стоял у входа — он выехал на час раньше. Настроить аппаратуру, переодеться, опробовать сцену и зал — на всё нужно время. А мы кто? Мы — люди поддержки и просто зрители. Наша группа и еще пятнадцать человек с курса. Оказывается, поспасть в список было сложно, попасть в список было престижно, и потому приехавшие сюда чувствовали себя избранными.

Да они такими и были. Избирали их ребята из нашей группы. Чтобы были не смирны, не буйны, хороши в учёбе и не боящиеся трудностей. Все — из сельхозотряда. Те, кто трудился на полях каборанщины летом. А поездка — вроде признания и награды.

Мы организованно выстроились перед автобусом, и тут нас встретили криками «Ура», бенгальскими огнями и хлопушками с конфетти. Это комсомольский актив Каборановска. Ну, и правильно: добрая встреча — половина успеха.

Мы экспромтом ответили «Физкульт-привет», и вечер начался.

Клуб Сахарников (нужно понимать, завод) — не поскупился. Фуршетная зона, танцевальная зона, разговорная зона — всё, как в лучших зарубежных кинофильмах. И почти как в «Карнавальной Ночи».

Куртки и пальто мы оставили в особой комнате под ключом, а сами, приведя себя в порядок, вышли на люди.

Ах и ах: это обновка, джинсы Лисы и Пантеры, привлекли внимание своих. Каборанчане виду не подали, подумаешь, одёжка, как одёжка… Но тоже поглядывали.

— Откуда штанишки? — спросила Зайцева.

— Оттуда, вестимо, — ответила Лиса. — Леви Стросс, мейд ин Ю Эс Эй.

— Чижик, ты привез? Хотя чего спрашиваю, конечно, Чижик. И почем в Финляндии мериканские джинсы?

— За рубли не продают, а за валюту, то вроде и ничего, — сказал я, не уточняя. Еще днём, примерив обновки, Лиса сказала, что не может принять такие подарки — что-де дома подумают.

— А ты скажи, что я тебе это продал. Привёз и продал.

— Ага, а деньги у меня откуда?

— Ну, разве это деньги? — удивился я.

— Для тебя, может, и не деньги, а для… Вот тут на чеке ясно видно — сто сорок девять, девяносто девять. Это, конечно, не двести пятьдесят, но тоже…

— Надя, я чек сохранил для таможни, мало ли… А сто сорок девять — это в финских марках. Покажешь родителям, они и успокоятся.

— Сто сорок девять финских марок, это сколько в рублях?

— Дели на девять, узнаешь, сколько в рублях.

— Получается… Получается шестнадцать рублей?

— Ну да. Около того. Рождественские распродажи… Для финского трудящегося и сто сорок девять марок — немалые деньги за джинсы. Но что поделаешь — мода, прислужница капитала!

И Надя успокоилась. Джинсы за шестнадцать рублей родители ей простят.

Но другим говорить, что Леви Стросс стоит шестнадцать рублей, нельзя. Роняет престиж штанов. А без престижа что такое джинсы? Производственная одежда, только и всего.

Между местным населением то и дело мелькали люди в форме. Милиция. Но делать ей было нечего, разве веселиться. Дракон ли повелел, или это они от природы такие, но все были вежливы, приветливы, и неназойливы.

От имени власти с Новым Годом нас поздравили поочередно первый секретарь райкома партии, председатель райисполкома, профсоюзы и комсомол. В такой вот последовательности.

Директор отсутствовал.

Ну и ладно.

После поздравлений началось собственно веселье. Закуска была немудрёная, но свежая, обильная и полезное. Вино — сухое грузинское. Водки не было вовсе. «Медпункт» играл всякое, но всё больше «шисгару», потом их сменили местные таланты — пара аккордеонистов. Так и чередовались.

Наши были громче. И «шизгара» на аккордеонах звучала немного странно. Хотя в аккордеонной «шизгаре» было свое очарование. Так что кто кого — не факт.

Да и неважно, кто кого. Тут как раз главное участие.

И я участвовал. Не сказать, чтобы уж очень. В меру. Не потея.

А сам ждал, когда же меня позовут к Дракону. Танцевал, ну, то есть скакал и трясся. И два раза под аккордеоны вальсировал. С местными, между прочим, девицами. Пил минеральную воду «ессентуки 4». В общем, выполнял ритуалы, обеспечивающие единство племени. Когда сто тысяч лет назад наши предки, добыв на охоте мамонта, устраивали пир вокруг костра, они выражали довольство именно так — прыжками, возгласами и обильным вкушанием мамонтятины. Пока мы едины, мы непобедимы!

Вот если бы я, таков, каков есть, оказался вдруг среди этих пляшущих соплеменников, то что бы я делал?

Брагу бы я делал! Обыкновенную брагу можно сотворить почти из всего, в чем есть углеводы. Делал бы, и прослыл среди соплеменников великим шаманом, не только знающим путь к Нижним, но и делящимся своим знанием с достойнейшими: вождём, вождицей и вождёнышем.

И покуда я предавался пустым размышлением, ко мне подошёл завклуба товарищ Савтюков:

— Вас приглашают в ложу.

Я удержался от вопросов, лишь посмотрел на балкон. Да, на балконе был выделен участок, который можно назвать и ложей. Огорожен и занавешен, чтобы можно было наблюдать за происходящим, оставаясь невидимым для окружающих. Или не наблюдать, а все думали, что находятся под присмотром. Разные возможны варианты.

Я оставил девочек на попечение группы (или, напротив, оставил группу на попечение девочек) и пошёл вслед за Савтюковым.

Идти-то недалеко, я думал — в Замок, вышло же проще. И ехать никуда не нужно, а нужно пройти немного, подняться по железной лесенке у стены на второй этаж, ещё пройти в незаметный уголок, и постучать в дверь. Стучал, конечно, не я, а Савтюков.

Постучал, потом раскрыл дверь и пригласил:

— Входите!

Второй раз за сегодня. С утра — к Андрею Николаевичу Стельбову, а теперь — к Семену Николаевичу Кузнецову. Отчества у них одинаковые, подумалось вдруг. Но нет, и фамилии разные, и похожи внешне мало. А внутренне — да. Люди власти. Доминаторы.

Я вошёл. Тут, конечно, пространства поменьше, чем в кабинете Первого секретаря обкома партии. Но избыток пространства здесь и не нужен, зачем пространство в тайном кабинете? В тайном кабинете должно быть всего в меру, чтобы человек не терялся в том самом пространстве а, напротив, был в центре.

Здесь в центре был Семен Николаевич Кузнецов.

Нет, он сидел с краю, глядя сквозь черную кисею на то, что происходит в зале, но он был центром не только кабинета — всего Каборановска.

— Заходи, Чижик, присаживайся, где хочешь.

Я оглянулся. В полумраке, да что полумраке, во мраке на четыре пятых видно было не очень, но, приглядевшись, я разглядел два стула прежней, гамбсовской поры. И на один из них, ближайший, сел. Потому что мне не понравилось, что я услышал. Нет, не смысл слов. Голос. Первого декабря это был голос слегка утомленного человека. Сейчас это был голос умирающего. Нет, даже умершего.

— Да, я умираю, — сказал Кузнецов. — Ничего удивительного. И я позвал тебя не потому, что умираю, а потому, что умираю во второй раз. Мне кажется, Чижик, что и ты здесь не впервые.

Я, конечно, мог сказать, что не впервые, что мы уже встречались месяц назад, почти месяц, но не стал. Потому что Кузнецов говорил о другом.

— Здесь — это в семьдесят третьем году. Водку, коньяк, шампанское? Знаю, знаю, ты не пьешь. Я тоже не пил, думал, здоровый образ жизни, то да сё, но вот умираю тогда же, когда и в первый раз. Опухоль в голове. Какое-то мудреное название. Когда в первой жизни её нашли, я уже и не понимал почти ничего. Не запомнил. Сейчас… Через три дня поеду в Москву, в «кремлевку»… Как там у вас, медиков, говорят: полы паркетные, врачи анкетные… Нормальные там врачи, узнавал. Но — не лечится это. Лечить-то будут, химией, но проку никакого. Это мне наш местный эскулап сказал, а он толковый. Нет, если ошибается, и меня вылечат, буду только рад, да вряд ли ошибается. Впрочем, неважно. Так что я, пожалуй, выпью.

Он взял стакан, уже наполненный. Наполовину.

— Водка. Московская водка. В той, первой жизни я её попивал. Не много, но и не мало. И во второй жизни думал, что опухоль моя случилась от водки или курения. Вот не буду курить и пить, а буду по утрам зарядку делать, и доживу хотя бы до семидесяти. Ага, разбежался. Нет, я не жалею, что не пил. Напротив, трезвость хороша сама по себе, а не только в отношении здоровья. Но иногда…

Почему я тебя позвал? Потому что ты, похоже, тоже живешь дважды. На сто процентов не уверен, а на девяносто — да. Есть признаки. Был просто способным, а потом рывок — и ты талант. Учти, все таланты в государстве наперечёт, талант — достояние страны. Но я хочу о себе, о тебе ты и так знаешь.

В общем, так: родился, учился, воевал, опять воевал, опять учился, после войны работал на этом заводе инженером-технологом, старшим инженером-технологом, но до главного инженера не дослужился. В семьдесят четвертом умер. Опухоль в голове. Помучился, помучился, и умер. И вдруг раз! и мне снова семнадцать, а на дворе тридцать седьмой. Ну, что такое тридцать седьмой для молодого парня? Небо голубое, трава зелёная, девки ядрёные, чего же более. Расстреляли наркома за вредительство, а маршала за шпионаж? Посадили директора? Туда им и дорога! А так — жизнь, конечно, непростая, но интересная. Для всех, но не для меня. Я-то знаю, что будет Большая Война. Знаю, а сделать ничего не могу. И товарищу Сталину писал, и товарищу Ворошилову, и товарищу Калинину, и даже Лаврентию Павловичу Берия. Понятно, анонимно. Левой рукой. И письма бросал в Черноземске. Поди, найди. Да никто, думаю, и не искал. Потому что писем таких писали сотнями — о голоде, о болезнях, о железной саранче. И читали эти письма — и мои тоже — люди не сказать, чтобы очень образованные даже по тогдашним временам. Думаю, даже и не читали, а сразу выбрасывали эти письма.

Началась война. Во второй раз воевал получше, чем в первый, но не очень. Дан приказ — и хоть умри, но выполняй. А приказы отдавали те же люди, что и в первый раз. Героя получил, так не потому, что сделал что-то лучше, а рапортовал лучше, чем в прошлой жизни. Но дожил до конца, три легких ранения, но жив. Выучился, пришёл сюда технологом. Всё как в прошлый раз, только я шевелился пошустрее, не отсиживался. Проявлял инициативу. Где необходимо — давил. Особенно в конце пятидесятых. Что нужно — проталкивал изо всех сил, от ненужного отбояривался. Стал директором. Стал хорошим директором хорошего завода. Стал отличным директором отличного завода. И заместители у меня толковые, умру — есть на кого дело оставить. А большего, извини, не сумел. Войну не предотвратил, победу не приблизил. А, вот: Гагарина спас. В той жизни Гагарин на «Союзе» полетел, полетел, а в космосе что-то случилось. Во время стыковки. Умер он в космосе. Погиб. Ну, я на хитрость пошел, не спрашивай, какую, подленькую хитрость, да. И у меня и знакомства уже в ЦеКа завелись, в общем, не допустили Гагарина к полёту. И полёт отодвинули, перепроверяли технику. Стыковочные узлы. Ради Гагарина и поподличать малость не грех, думал я. Только толку-то. Погиб Гагарин всё равно, да не один, а с полковником-летуном. И Комаров, что полетел вместо Гагарина, тоже погиб. Сложно всё. Вот, понимаешь, в той жизни я, к примеру, повернул налево, и кошелёк потерял, или украли в трамвае. В этой жизни я повернул направо — и споткнулся, и сломал ногу. Ну, и в чём выигрыш?

— Вы ломали ногу?

— Это я к примеру говорю. То есть трудно сказать, как оно повернёт. Ну, или вот стрекоза узнала, что наступит зима. Что ей, бороться с зимой? Или лучше, подобно муравью, строить зимнюю хатку с запасами провианта? Вот я заводом и занялся. Это моя хатка, мой провиант. Главное, люди. В одиночку ничего не изменишь, ну, разве провианта побольше соберешь. И то дело, но как ты этот провиант в голодный год сохранишь? Отберут и убьют. Ищи людей, собирай людей, расти людей, — с каждой минутой речь директора теряла связность, расползалась, таяла. То ли водка виной тому, то ли болезнь, а, может, всё вместе?

— И вот ещё, запомни: нас таких, живущих дважды, немало. Я прикидывал, один на миллион. Значит, в мире — несколько тысяч. Или больше. Только многие, как я говорил, строят попрочнее хатку и набивают её припасами. Как их вычислишь? А некоторые пытаются что-то улучшить в целом. Я? Ты спрашиваешь обо мне? Я — серединка на половинку. Моя хатка — мой город. Вот так.

Я его не спрашивал. Но слушал.

— И последнее. Знаешь, я не боюсь умереть. Мучиться только не хочется, это правда, а умереть не боюсь. И думаю: умру, а вдруг опять на дворе тридцать седьмой, и мне семнадцать лет? Что тогда делать буду?

Все. Теперь иди. Веселись. Я вот мало веселился, а зря. Веселый человек может больше, чем невесёлый. Только налей мне полстаканчика. А то руки трясутся, понимаешь… Не бойся, хуже мне не будет, наоборот, чем скорее, тем лучше.

И, когда я, выполняя просьбу Кузнецова, налил водку — не половину стакана, и четверти хватит, — я разглядел его лицо.

Да, хуже ему не будет.

Вряд ли.

Я был уже у выхода, когда Кузнецов меня спросил:

— А ты… Ты когда…

— Да ещё не знаю. Живу я. Живу.

— Молодец. Так и говори всем. Пока живёшь.

И я пошёл веселиться. Как умел. По полной программе. Презрительно отказался от микрофона и спел а капелла арию Неморино, чем ввел слушателей в оторопь, не помешавшую, впрочем, аплодисментам. На пианино сыграл уже свою версию «Венеры» с переходом в «Светит месяц». Заказал у аккордеонистов танго, и показал граду и миру стиль милонгеро с Лисой и Пантерой. Смеялся. Валял дурака.

А всё почему?

Всё потому, что, простившись с Семёном Николаевичем и закрыв за собой дверь в ложу, я не удержался, вытащил из кармашка фляжечку на две унции, и немедленно выпил коньяк. Андрей Николаевич что-то знал, предлагая оставить «ЗИМ» в гараже.

Выпил, в надежде забыть лицо Кузнецова.

Помогло.

Ну, я так считаю.

Куда не посмотри — всюду снег. Можно представить, что на десятки верст нет ни души, кроме собственной. Случись беда — буран ли, волки, или просто выбьешься из сил, то и помрёшь в полной безвестности.

Но это если представить. А я знаю, что в километре справа — железная дорога, в километре слева — лесопосадка, и, если идти вперед, непременно выйдешь к Углянцу, а назад — ну, назад, это вернёшься в Сосновку.

Так что не потеряюсь.

Да я и не собирался. Задача проста — погулять три часа или около того. На лыжах. По полю. Неспешно. Вот я и гуляю: надел лыжный костюм, взял лыжи, прошёл пятьсот шагов до начала лыжни, встал на лыжи — и в поле. Не по целине, лыжня давно проложена другими любителями зимних прогулок.

И я гуляю себе в охотку. Рекордов не ставлю. Наслаждаюсь — природой, временем, собой. Финским ходом, наконец. Преимущественно двушажным. В общем, неплохо иду. По собственным меркам.

Я присмотрелся. Сквозь падающий снег разглядел геодезическую вышку. Значит, прошёл девять с половиной километров. Пора и разворачиваться.

И лыжня, сделав петлю, повела меня назад. Одноколейка.

Теперь ветер дул в спину, и я шёл одношажным ходом. Красовался перед пустыней.

Это я не просто гуляю. Это я готовлюсь к будущим турнирам. Развиваю прежде всего дыхание, вернее, дыхательную систему. Увеличиваю емкость легких — в девятнадцать лет это ещё возможно. Повышаю гемоглобин — в меру, в меру. Миоглобин тож. Подключается и сердечно-сосудистая система, и эндокринная, и всё остальное. В здоровом теле шахматная мысль работает с высокой эффективностью. А в нездоровом — с низкой. Так говорит наука, а я в науку верю. Хотя отдельные личности считают, что наука вне области веры, наука — это область знания.

Ну, может быть.

Прогулка, в первые дни изрядно утомлявшая, вошла в привычку. Приехал из города — и на лыжи! Не по три часа, конечно, по часику довольно. В темноте-то не побегаешь. А сегодня я не на занятиях, вот и выбрал дистанцию подлиннее.

Девочки со мной выбираются через раз. У них свои занятия — в смысле физподготовки. Все эти броски, удушающие захваты, фиксации… Они даже палки ломают, правда-правда. Им за малую мзду Андрюха палок натаскал, и они их то об колено, то ещё как — и ломают. Зачем? Тренируются. Мол, это не палка, это рука врага! А Вера Борисовна и рада. У Веры Борисовны дома традиционная печка, и обломки палок очень даже идут в дело. На растопку и вообще.

Я шёл себе и шёл. Скользили лыжи хорошо, морозец невелик, минус восемь, сердце стучит ровно, легкие дышат свободно, что ещё нужно человеку для счастья?

Кузнецов сказал, что таких как он — как мы! — один на миллион или около того. Откуда ему знать? Сам додумался, или… Или государство ведёт-таки реестрик, в который и заносит тех, кто выделяется из трудящихся масс? Что ведёт — в этом я уверен. Таланты есть исключительно ценный ресурс. Не менее ценный, нежели золотое месторождение. «Не нужно золото ему, когда большой талант имеет». Вот, к примеру, Япония. Островная страна, да и острова так себе, всё больше горы. Из полезных ископаемых — плохонький каменный уголь, а остального — мышонок наплакал. Это я в Большой Советской Энциклопедии прочитал, ещё синей. Красная до буквы «Я» не добралась. Да, заказал у букинистов и купил пятьдесят три тома Большой Советской Энциклопедии, второе издание. Теперь вечерами читаю то одно, то другое. Недёшево обошлось, но того стоит. Я вообще обрастать стал книгами. Купил пару книжных шкафов, ещё прежней, дореволюционной работы, прочных и вместительных. Нет, дедушка прав, библиотеки — замечательная вещь, только за каждой книжкой в библиотеку не наездишься, да и нередко книги то на руках, то исключительно в читальном зале — вот как энциклопедии. А у меня вошло в привычку перед сном минут двадцать то об одном почитать, то о другом. Иногда и совсем бесполезном: о Парагвайской войне, например. Где Чернозёмск, а где Парагвай. И вряд ли в Парагвае в обозримом будущем проведут международный шахматный турнир, не до шахмат парагвайцам. Бедная страна. И всё из-за войны, случившейся век тому назад. Страшная была война.

Ладно, Парагвай Парагваем, а реестрик реестриком. Думаю, в него вносят со школы. Отличников, победителей олимпиад, художников, изобретателей и прочие таланты всех калибров, начиная с пионерского. Без всякой задней мысли о переселении душ, просто из хозяйственных соображений. Большинство школьных талантов к двадцатилетию угасает, но тех, кто не угас, ведут дальше, не оставляя вниманием. Это ладно, это нормально. Но вот если талант вспыхнул на ровном месте… Обыкновенный, ничем не примечательный солдат вдруг создает лучший в мире автомат, или ленивый барчук, Митрофанушка Митрофанушкой, начнет писать поэмы, которым равных не было и уже полтора века как нет, или человек, окончивший церковно-приходскую школу, начинает бить потомственных генералов с тремя вагонами образования — этих тут же берут на карандаш. Что золото? Исчезло золото Колчака, а страна как жила, так и живет. А исчезни Пушкин? Нет, тоже бы жили, но много скучнее. И потом, золото рано или поздно бы кончилось, а Пушкина чем больше читают, тем больше Пушкина становится.

Где Пушкин, далеко Пушкин. Меня Кузнецов больше заботит. Вдруг он, Кузнецов, к этому реестрику доступ имеет? Вдруг он его и создал? Потому и подсчеты ведёт?

Хорошо, но как он вышёл на меня? Как раскусил моё сумасшествие, обернув переселением душ, и себя к тому пристегнув? Ладно, я сочинил оперу. Для Чернозёмска это в диковинку, а вообще-то в восемнадцать лет многие пишут оперы. И великие композиторы, и не очень. А я — композитор. Ведь не с нуля я ёе написал, оперу. С пионерских лет то одно сочиню, то другое. Ну, и себе-то врать не буду: хорошая опера, но не на века. Не Моцарт я, и не Россини. Так что вопросительный знак поставить можно, но не более того. И то карандашом. Гроссмейстер? Карпов в пятнадцать лет поехал на международный турнир в Чехословакию и занял первое место досрочно: девять побед при четырех ничьих, ноль поражений. Вот Карпова и берите на карандаш.

Хотя…

Хотя кто сказал, что Карпова нет в списке Кузнецова? Ну, если таковой список вообще существует?

Какой вывод? А никакого вывода нет. Под присмотром, так все мы в некотором роде под присмотром: родителей, воспитателей детского сада, школьных учителей, пионерской, комсомольской, партийной, профсоюзной организации, администрации, милиции, КГБ… И если кто-то считает, что пионерия — это детские забавы, то это так и задумано: не принимать слишком всерьёз. Пионерия — это миллионы глаз, ушей и неутомимых ног. Плюс строгая иерархия. Командир звена, командир отряда, командир дружины. Многоступенчатый фильтр. Это помогает отбирать жемчужные зерна в куче информации.

Ну, допустим, подозревают, что Миша Чижик живёт во второй раз. Что дальше? Спросить, к примеру, когда умрет Леонид Ильич? Я подозреваю, что если схватить сто «второжизников», будь то шизофреники или — ну, только предположим! — реальные возвращенцы, схватить и допросить, то в итоге получится сто разных ответов. Ну, вот как Кузнецов рассказал о Гагарине. Что толку от подобных ответов? Любое мое сегодняшнее действие может изменить — и меняет наверное — завтрашний день. Более того, любое действие любого человека меняет завтрашний день. В мелочах, но из мелочей складывается история. Классический пример — «потому что в кузне не было гвоздя». Порох изобретают единицы, а гвоздь из кузни чуть ли не каждый прихватить норовит. Инстинкт!

Поэтому, думаю, что присматриваться-то ко мне будут, возможно, немножечко внимательнее, чем к Суслику, Яше-барону или к Сене Юрьеву, но и только. Палки в колеса совать не станут.

С меня и довольно. Буду так считать. А уж шизофрения или возвращенство… Тут редька с хреном пусть спорят, кто слаще.

А что на самом деле выйдет — лыжня покажет.

Главное — жить, чтобы самому нравилось. И приятно было, и на душе спокойно.

А что мне нравится? Мне нравится всё хорошее, и не нравится всё плохое. Звучит по-детски, но ведь точнее не скажешь. Больше всего мне не нравится война. Особенно такая, как когда-то в Парагвае. Да и наша тоже… Наша даже хуже, потому что ближе. И я советский человек, а не парагваец.

Что я могу сделать, чтобы не было войны? Может ли вообще человек сознательно изменить ход истории настолько, чтобы не было войны? Или, напротив, чтобы она, война, началась? Гавриила Принцип, конечно, нехорошо поступил, но не желай правительство Германии войны, её бы и не было. А правительство желало войну, потому что её желали правящие классы. И не убили бы Франца Фердинанда двадцать восьмого июня тысяча девятьсот четырнадцатого года (энциклопедия!), нашли бы другой повод. Через неделю, через месяц, но нашли бы. Так говорит марксистско-ленинская наука.

И вторую войну не лично Гитлер затеял, многие её хотели. В том числе и англичане. И если бы я даже точно знал, кто сегодня злодей (а он, новый фюрер, вероятно, такой же студент, как и я), что я могу сделать? Убить его? Ну, даже если бы и решился, и сумел, убить фюрера, пока он не вошёл в силу, а простой студент или школьник, убить дело нехитрое, особенно если собой не дорожишь, то вышёл бы толк? Ожидание масс породит другого фюрера, третьего, десятого, три тысячи восемьсот двадцать пятого… Этак придется миллион населения перебить. И злодеем окажешься ты сам. То есть сам-то ты будешь уверен в своей правоте, но…

Но лекарство не должно быть хуже болезни.

А если эта болезнь — ядерная война?

Брать пример с Кузнецова? Делать своё дело? Но откуда мне знать, что Кузнецов сказал правду? Что он сказал всю правду? Вдруг он предотвратил войну? Какую? Вот от того, что предотвратил, я и не знаю, какую.

Хотя, конечно, вряд ли. Не та фигура — директор сахарного завода, пусть и очень хорошего.

Но… Но если он убил в сорок третьем, на той ещё войне, какого-нибудь капитана, убил в спину, поподличал, как он сам сказал, ради доброго дела, потому что капитан, став генералом, развязал в его, кузнецовской первой реальности, атомную войну?

Все это домыслы. И цена им сто сорок рублей за авторский лист, если рукопись примут к печати. Но такие рукописи к печати не принимают. Мы, к счастью, не Америка, где читатель падок на подобные опусы, а издатель и рад угодить низменным вкусам.

Но откуда я знаю расценки?

И да. Конечно. Сейчас, посреди белой пустыни, мне ясно: больше всего меня тревожит собственное состояние. Кто я, больной психически человек, или — ну, вдруг — и в самом деле повторноживущий? Разница для меня огромна. Колоссальна. В первом случае я тварь дрожащая, во втором — право имею. На что? На всё! Нет, не с топором на людей кидаться, но строить планы без опасений, что завтра сорвусь окончательно, и вместо фрака придётся мне носить смирительную рубашку.

Я дошёл до Сосновки. Снял лыжи. Идти без лыж непривычно, но я приноровился быстро.

Дома было тихо. Ну да, девочки сегодня в городе. На курсах. Учатся автовождению. Что ж, пора, в апреле Ольга собирается завести «Жигули». Троечку. Правильная дамская машина. Легка, послушна в управлении, и техобслуживание не в пример легче «Москвича», «Волги» или «ЗИМа». Хотя проблем у неё с техобслуживанием не будет, конечно.

А вот как бы Надежде машиной обзавестись? Подарить-то я могу, не проблема, у меня два сертификата на автомобиль есть, но такие подарки… Мдя… С рук не сойдёт. Родители ей этого не простят. И вообще…

Идея есть. Но нужно ли устраивать гонку?

После душа и обеда (борщок со сметаной и тефтельки соевые, диетические), я вернулся к работе. «Мой матч с Кересом». Выйдет приложением к «Молодому Коммунару». Растолковываю дебютные идеи и ход самой игры на уровне шахматистов четвертого и третьего разрядов. Простенько. Но понятно. Чтобы могли и запомнить, и применить на практике. Главред «Молодого Коммунара» рассказал, что газету стали выписывать почти во всех регионах страны. От Чукотки до Памира. Не то, чтобы очень много, но и не совсем уж мало. Шахматисты! Подписка на квартал меньше рубля, а с шахматной литературой в провинции напряженка. А тут и школа шахматная, и конкурсы, и много чего ещё обещано. А обещанное нужно исполнять.

Потихоньку формируется Шахматная Школа Ч. Уже сотня заявлений. А процесс только-только начинается. Антон доволен. Чувствует себя отцом-основателем большого дела. Так и должно быть. Своё дело человек любит, за своё он много чего готов отдать — времени, сил, стараний. А я так… немножко помогаю. Как наберется материала листа на четыре, можно будет подумать и о книжечке. В местном издательстве, или в «ФиС». Не денег ради (хотя деньги обязательно, но какие с четырёх листов деньги, слёзы), а как камень в пьедестале репутации.

Пишу я на «РейнМеталле», а латинские буквы потом уж от руки пишу, шариковой ручкой. И диаграммы, побольше диаграмм, читателю это полезно.

Так я просидел до сумерек. Слышу — девчата пришли к себе. Пешком пришли. То есть до Сосновки доехали электричкой, а дальше ножками. Как большинство советских граждан.

Вечером, думаю, заскочат. «Голубой огонек» смотреть. Вместе веселее. Тридцать первого декабря мы его не смотрели, сами пылали огнём, а сегодня — повтор. Для тех, кто был в пути, в море, да мало ли где. Многие просто по второму разу смотрят. И салаты делают, и пирожки пекут, и шампанское открывают.

А я на днях купил ящик «боржома». Потому что возвращенчество оно, или шизофрения, а трехчасовые кошмары никуда не делись. По-прежнему просыпаюсь. И выпиваю полстакана боржома. Эффект плацебо, я понимаю, но после боржома засыпаю почти мгновенно — ночью. А днем ничего. Днем не засыпаю.

Я включил маленький «Грюндиг», послушать новости. У приемничка три диапазона: SW — по-нашему, короткие волны, АМ — это средние, и FM — частотная модуляция. В СССР она ведется на ультракоротких волнах, УКВ, но с мировыми стандартами yfit УКВ не совпадает, и на FW ничего не услышишь. Но я иногда проверяю — ну, вдруг долетит из Хельсинки или из Германии весёлая музыка, на FM всё звучит очень чисто, без помех.

Не долетает.

Я хотел переключиться на средние волны, но вдруг услышал разговор. То хорошо слышно, то не очень. Это Надежда и Ольга переговариваются о том, о сём. Переговариваются и двигаются. По комнате. То ближе к микрофону, то дальше.

Однако! Дачу Андрея Николаевича, оказывается, прослушивают! Интересно, кто именно? Враги? Интервенты?

Я включил телевизор, и вышел из дому. С приемником в руках. Нет, свой телевизор через приёмник я не слышал, как ни крутил настройку. А разговоры Лисы и Пантеры слышал. Значит, что? Значит, то. Кому я нужен — меня подслушивать? Со мной, если что, разговор короткий. Другое дело — первый секретарь обкома партии города Черноземска, член ЦК КПСС.

Хотя…

Ну что такого интересного может сказать Андрей Николаевич на своей даче? Насколько я знаю — а я ближайший сосед, как не знать, — заседаний на даче Стельбов не проводит, да и бывает нечасто. С другой стороны, заходят к нему и гости, обкомовцы, исполкомовцы, руководители серьезных организаций… Есть что подслушать, есть!

Ещё идея пришла в голову. Вернулся домой, выключил телевизор, а включил стоявшую в спальни «Спидолу», настроенную на «Маяк». И опять кружил вокруг дома, пытаясь обнаружить присутствие моей спальни на FM.

Нет.

Ну, спасибо и на этом.

И что мне делать с обретённым знанием?

Сказать Андрею Николаевичу? Человек, дошедший до больших чинов, знает, что делать в подобных случаях. Но как сказать? Позвонить? При встрече? Или передать через Ольгу?

Решил, что — при встрече. Он, Андрей Николаевич, по воскресеньям приезжает на дачу. И отдохнуть, и посмотреть, как дочка живёт. Вот приедет, тогда и скажу. А пока никому ни слова.

Нет, Ольга с Надеждой кое-что могут и наболтать, но что с того? Мало ли что болтают девушки? И потом, что сказано, то уже сказано. Назад не отмотаешь.

Смотрел я как-то фильм с шахматным названием. «Рокировка в длинную сторону». В фильме нашего простодушного гражданина склоняют к измене, в качестве рычага используя кинозапись интимной встречи с девушкой. Ага, разогнались. С чего бы это вдруг? Ну, засняли, подглядывальщики, и что? В крайнем случае — развод с женой, ну, так ни герой фильма, ни я не женаты. Сообщат в местком? Напугали… Ещё Козьма Прутков говорил, что если изменила жена, радуйся, что изменила тебе, а не Отечеству. И потом, я уверен, что слухи о нас с Лисой и Пантерой ходят давно и упорно, и никаких подтверждений те слухи не требуют. Фантазия — она лучше всякой магнитофонной записи. Мы с девочками это обсуждали и решили — наплевать! Пусть завидуют! А кто вякнет — получит по сусалам!

Но никто не вякал. По углам, конечно, шептались, но вслух, явно — ни-ни. Помнят Игнатьева. Был такой студент, попробовал вольничать с Ольгой. Теперь служит срочную на Чукотке. Отчислен за неуспеваемость, призван в ряды Вооруженных Сил. Как-то так получилось. Совершенно случайно, да. О случайности, полагаю, тоже шепчутся, ну, да и ладно. Мы не толстовцы. Ударят по щеке — выбьем зубы. Столько зубов, сколько сможем. Никаких сомнений ни у кого быть не должно.

С такими воинственными мыслями я и вернулся в дом.

До «Огонька» оставалось десять минут.

Обновка с виду была неказиста, но очень полезна. Я на это надеялся. Халат, черный, сатиновый, куплен в «Рабочей одежде» сегодня утром за три рубля шестьдесят копеек.

Дело в том, что сегодня должна была быть консультация перед экзаменом по диамату. А вместо неё, консультации, нашей группе устроили субботник, да-да, эстафетный субботник, спасибо Лисе, Наде Бочаровой. Сказали — очень нужно.

Нужно, так нужно. Никто не возражал. Потому что пообещали всем плюс два балла к экзамену. То есть в самом худшем случае — «хорошо», а так и «отлично».

На самом деле мы бы и без этого заслуживали «хорошо» и «отлично», группа наша крепкая, но уверенность, она дорогого стоит. Потому призыв пойти поработать — часа полтора, не больше, — группа встретила не то, что согласием — ликованием.

Ну, кроме меня. Нет, я не боюсь физического труда, если нетяжелый и в меру. А вот подвалов опасаюсь. Не самих подвалов, крыс. С некоторых пор. С такого же вот субботника во втором лабораторном корпусе. Дома у меня крыс можно бы и не опасаться: пищевая кладовка после ремонта переоборудована, поставлены специальные крысоустойчивые лари и короба для всякого рода продуктов — обшитые крашеным оцинкованным железом. А где нет еды, там крысам делать, в общем-то, нечего. Да их и прежде не было, крыс. Ну, разве случайно забежит, в порядке исследования территории. На таких разведчиков поставлены крысоловки. Но они пустуют. Равно как и крысиную отраву, которую Вера Борисовна раздобыла в СЭС и разложила в баночки из-под венгерского горошка «глобус», никто не трогает.

Так что дома я спокоен.

Но здесь-то не дома. Здесь и общежитие студенческое рядом, со столовой, и в самом институте есть буфет. Да мало ли…

Но обычных крыс я не боюсь, и даже не особенно брезгаю. Я других боюсь. Но не говорить же об этом.

И я вместе со всеми пошел в подвальный этаж. Но прежде съездил в «рабочую одежду», купил халат, чтобы не пачкать костюм. Перчатки у меня всегда в «ЗИМе», плотные текстильные перчатки, на непредвиденные случаи. А на голову надел треуголку из газеты. Теперь готов.

Наши уже спустились, я нашел их по голосам. Распевали песню. «Пусть бегут неуклюже…».

С чего бы это?

Когда я пришел на поле работы, то и сам чуть не запел. Начхоз открыл комнату и распорядился: всё вынести к неприметному служебному выходу института.

Всё — это множество бюстов и бюстиков Иосифа Виссарионовича Сталина, множество его портретов, картин, где он с Лениным проникновенно беседует в Горках, лозунгов с его изречениями, а также книги, книги, книги…

Тут запоёшь.

— Видно, срок подошёл, — сказал Суслик.

— Какой срок? — спросил я.

— Завершения ответственного хранения. Двадцать лет невостребованности. Ну, и решили освободить помещение.

— А куда всё это?

— Чугунные бюстики — в металлолом, бронзовые — в «цветметалл», а гипсовые на свалку, куда ж ещё. Книги в макулатуру. Нам так и сказали, поднимать и раскладывать по отдельности. Бронза к бронзе, гипс к гипсу.

Лампочка в помещении не горела. Ну, если его, помещение, двадцать лет не открывали, никакая лампочка не выдержит. Кроме, возможно, специальных, военных. Но специальных лампочек не было.

Выручила смекалка: вывинтили в коридоре лампочку и ввернули сюда, взамен старой. Я же и ввернул: перчатки, хоть и текстильные, защищали и от тепла вывернутой лампочки, и от возможного удара током. Потому что плотные, трёхслойные.

Проводка уцелела, и лампочка засветила.

Крыс я не увидел, и на радостях ухватил гипсовый бюст. Однако! Килограммов на сорок!

— Не так, — скомандовал Женя Конопатьев, и показал на носилки.

На носилках, конечно, удобнее. Особенно вчетвером.

И да, за полтора часа мы вытащили наружу все артефакты прошлой эпохи.

Грузить нам не доверили. АХЧ, мол, справится сама, всем спасибо, идите, учитесь, или отдыхайте. Я думаю, не от щедрости души, а просто нацелились на бронзовые бюстики, и чужие глаза им были ни к чему.

Я подошел к хозяйственнику:

— Я бы хотел взять…

— Что?

— Книги.

Начхоз посмотрел на меня:

— Зачем?

— Читать. А то всё Сталин, Сталин, а знаю я о нём мало. Да почти ничего. И с чужих слов.

— Ладно, бери, — разрешил начхоз. Даже обрадовался, мне кажется. Ну, правда, и убыток не велик. Тонна макулатуры стоит двадцать рублей, а книг — по весу, взял я копеек на двадцать. Уж как-нибудь.

Книги, перчатки и халат я оставил в машине, а сам вернулся в институт. Узнать и уточнить насчет экзамена.

Собрались в учебной комнате, ждём. Должен прийти доцент Кулешов, заведующий кафедры. Говорят, собирается докторскую защитить, а там, глядишь, и до профессора недалеко, но меня это не интересует.

Пришел вовремя, как и обещал. Уже хорошо.

— Товарищи! Я вот зачем вас собрал. Сегодняшнее задание вы выполнили хорошо, молодцы. Только прошу об одном: не нужно об этом рассказывать. Сделали дело, и сделали. А то пойдут разговоры, что экзамен вы сдали неправильно, придёт комиссия на пересдачу, оно нам нужно?

— А экзамен… — начала было спрашивать Семенихина.

— Давайте зачётки, — ответил Кулешов.

И всем поставил «Отлично», после чего поздравил с окончанием сессии.

Вот и славно. Если бы каждый субботник означал «отлично» на экзамене… Или хотя бы «удовлетворительно»…

— Я думаю, что сегодня везде так, — сказал Суслик, когда мы вышли из института. — По всей стране. В школах, институтах, заводах, клубах — освобождают чуланы и кладовки.

— А ну как ещё понадобиться? — спросил Сеня.

— Обветшало всё. Нетоварный вид. Понадобиться — тут же новые бюсты отольют, книги переиздадут, лозунги обновят. Но, думаю, вряд ли.

— Почему?

— Место занято, — лаконично ответил Суслик.

И мы стали разбегаться. Конечно, неплохо бы отметить конец сессии, но как и где? Зима ведь, холодно. А баров у нас нет, чай, не в Чикаго. В ресторан? Финансы… Да и не ожидали мы сегодня такого счастья.

Вот был бы студенческий клуб… Ага, с выпивкой и стриптизом, как же. У нас был субботник, и он, субботник, сближает лучше всяких выпивок.

Но мы с девочками поехали в ресторан. Просто поесть. Днём, да после встречи старого нового года, рестораны полупустые. А в «Россиянке» нас знают и нам радуются.

Попробовали бы не радоваться дочери первого секретаря обкома!

Обедали (щи русские, котлеты Пожарские, пирожки «столичные», чай) — а я всё думал: ну почему обед студентов в ресторане воспринимается как нечто необычное, прямо-таки вызов обществу? Наши люди в ресторанах не обедают! Мало ресторанов? Так пусть будет больше! Не хватит зарплат? Так пусть тоже будет больше! Где это у Маркса написано, что раскрепощенный трудящийся, помимо труда на благо родины, должен еще и сам еду себе готовить? Это же падение производительности труда, производственные отношения времен первобытно-общинного строя!

Затем я отвез девочек в автошколу, а сам…

А сам поехал по Адресу.

Вчера я поговорил с Андреем Николаевичем. Пришел к нему на дачу, там идти всего ничего, и вызвал для разговора. Мол, хочу кое-что показать. Нашел дедушкин эскиз, интересуюсь мнением умных людей. Он чиниться не стал, пришёл. Тут я «Грюндиг» и включил, мол, слышите, кто-то ведёт вещание из вашей дачи. А на даче первого секретаря девочки готовились к экзамену по диамату, обсуждали варианты ответа. И мы это слышали.

Воспринял Андрей Николаевич это спокойно. Во всяком случае, внешне. Не стал метать молнии, просто поинтересовался характеристиками моего приёмничка и спросил, не говорил ли я об этом ещё с кем-либо. Я рассказал ему об особенностях «Грюнига», отличии зарубежного FM от нашего УКВ, и заверил, что никому о своём открытии не говорил. Даже девочкам? Прежде всего девочкам.

Он поблагодарил и ушел. Никаких аварийных мер я не заметил — ни пожарных, ни милиции. А утром, рано утром, он дал мне адресок — нет, Адрес, судя по значению, который Андрей Николаевич вложил в это слово, — и попросил прибыть туда в определенный промежуток времени. Там со мной поговорит — он особо подчеркнул, что поговорит, — человек из Конторы. И чтобы я думал, что говорю — тогда это пойдет всем на пользу. Прежде всего мне.

Чего-то подобного я ждал. Не в связи с обнаруженной прослушкой, а вообще. Я уже побывал в капстране, и скоро побываю вдругорядь, а там, глядишь, ещё и ещё. Что важно, хлопочу о том, чтобы со мной ехала команда. Такое без чекистов не решается. Значит, буду иметь дело с чекистами. Холодная голова, чистые руки и горячее сердце. Классическая триада синдрома Шпрунда, между прочим.

Указанный дом оказался большим и новым. То, что называют «башней Вулыха». Люди хвалят.

Подогнал «ЗИМ» к подъезду, вышел налегке, в одном костюме, куртку оставил в салоне. Нырнул в подъезд и на лифте поднялся на последний, шестнадцатый этаж.

Дверь, оббитая дерматином, с номерком, под номерком глазок. Нажал кнопочку звонка, простенькую.

Через двадцать секунд дверь открылась.

— Я…

— Заходите, заходите, замерзнете, — позвали меня вовнутрь.

Я и вошел.

— Пожалуйста, в комнату. Не переобувайтесь.

Я прошел в комнату.

Ничего особенного, современный стандарт — стенка на четыре предмета, столик, два полукресла, диван, телевизор на ножках.

Но здесь не живут. Запах не тот. Пахнет пылью, но не домашней, а уличной.

— Располагайтесь, Михаил Владленович, — показал рукой на полукресло хозяин. Человек лет сорока пяти, в недорогом сером костюме, сером галстуке, на ногах — осенние туфли. Похоже, тоже сюда не своим ходом шёл, а приехал.

Я расположился.

— Давайте знакомиться. Я — капитан Тритьяков, Евгений Михайлович, можно просто — товарищ Тритьяков.

— Здравствуйте, товарищ Тритьяков, — думаю, что немножечко приврал собеседник. Не капитан он, а подполковник. Или даже полковник. Но поражать Тритьякова своей проницательностью не стал. Ни к чему это.

— У вас, я слышал, завелся сканер?

— Что, простите?

— Аппарат, позволяющий прослушивать служебные диапазоны радиоволн?

— У меня обыкновенный приёмник, ширпотреб. «Грюндиг». Карманный, на транзисторах. Ценою на наши деньги в двадцать пять рублей по официальному курсу. В комиссионках продаются. Рублей за триста-четыреста, или около того. Любой купить может, у кого деньги есть. А у кого нет — сам соберёт. Ну, если нужно. Толку от зарубежного диапазона FM у нас никакого. Нет вещания на этом диапазоне в Советском Союзе.

— Ну, почему никакого, вы же услышали кое-что.

— Услышал, это верно.

И я замолчал. Не стал продолжать.

Я молчу, капитан-полковник молчит, радио на кухне передает сигналы точного времени. В Петропавловске-Камчатском полночь.

Сидим, молчим. Кто первый скажет, тому, значит, разговор этот и нужнее.

Я в уме разыгрываю пятую партию матча Спасский — Фишер. Тренирую способности. Шахматная мысль моя по-прежнему работает нечувствительно в автономном режиме, но, параллельно, я и осознанно ищу варианты. Это не только интересно, это необходимо — для написания шахматных книг. Объяснить, почему Спасский сходил, так, а не иначе. На что рассчитывал, и что в результате получилось. Просто и доступно для любопытного любителя, желающего стать шахматистом третьего, много второго разряда. А то в тех книгах, что я читал, многое рассчитано на мастера: длинные ветвящиеся варианты, которые не то что запомнить, понять сложно. Почему тот ход лучше, чем другой? Мастер-то видит, а любитель теряется. И откладывает книжку. А я хочу написать так, чтобы мою книжку не откладывали. Чтобы мальчик Вова прочитал, понял, применил в партии, победил. Нет, не гроссмейстера, а своего же одноклассника Витю, с которым прежде играл на равных, а теперь будет выигрывать в четырех партиях из пяти. Ну, если Витя сам не прочитает мою книжку.

— Вы кому-нибудь рассказали о своём, в некотором роде, открытии в области радио? — первым не выдержал капитан-полковник. Характер у него, может, и крепкий, но он на службе. Ему результат нужен. А я не на службе. Я бездельник. Я сегодня получил «отлично» по диамату, и теперь две недели совершенно свободен.

— Рассказал. Андрею Николаевичу и рассказал.

— Андрею Николаевичу — это хорошо. Это правильно. А ещё?

— Ещё никому.

— И не рассказывайте.

— И не собираюсь. Если не спросят, конечно.

— Кто спросит?

— Следователь, прокурор, мало ли кто. Кому положено спрашивать по должности.

— Не будет ни следователя, ни прокурора. Вопрос решён ко всеобщему удовлетворению.

— Понял.

Я и в самом деле понял: открытого дела не будет. Прослушивание первого секретаря — это политический скандал. Уотергейт областного масштаба. По счастью, мы живем не в Америке, и никто не позволит предать дело огласке. А кто прослушивал, зачем — не моего ума дело.

— Это хорошо, что поняли. Вам ведь нужно готовиться к международному турниру?

— Разумеется, нужно. И я готовлюсь. По мере сил.

— Готовьтесь, готовьтесь. Вы, слышал, хотите ехать в Вену не один.

— Это было бы весьма полезно — выехать с командой. Шахматы вовсе не индивидуальный вид спорта, как кажется со стороны. Для достижения высокого результата — а я нацелен на самый высокий результат, скажу без ложной скромности, — поддержка тренера, врача, психолога весьма важны. И у меня они есть.

— Это студентки-то?

— Да. Они ещё молодые, но они растут. И Ольга Стельбова, и Надежда Бочарова, и Антон Кудряшов. Растут вместе со мной. Приобретают уникальный опыт. И года через три-четыре страна получит специалистов самого высокого уровня. Ну, я так считаю.

— Я понимаю, понимаю. Думаю, что мы сможем дать положительную характеристику участникам вашей команды. При условии, что вы за них ручаетесь, конечно. Ручаетесь, что и здесь, и в капиталистической стране они будут вести себя соответственно высокому званию советских людей.

— Я в них уверен настолько, насколько вообще можно быть уверенным в людях, которых знаешь много лет.

— Ну, и славно. И они, и особенно вы, Михаил Владленович, на хорошем счету. Желаю вам на таком счету оставаться и впредь.

— Буду стараться, — скромно ответил я. Слово «впредь» меня слегка смутило: нарочитая старомодность специально для меня, или это для капитан-полковника естественный оборот?

Разница есть.

И я, распрощавшись, покинул квартиру. Вопросов у меня осталось множество, но задавать я их не стал. Неуместно это — задавать вопросы, зная, что никакого права на ответы ты не имеешь.

Я немного опасался, что меня будут вербовать в информаторы. Чтобы писал сводки о настроении в институте, давал характеристики отдельным студентам, а то и преподавателям. Но не стали меня вербовать. Видно, приберегли на иное.

В итоге с гуся мы имеем что?

В итоге с гуся мы имеем невнятное обещание выпустить меня с командой в Вену. В обмен на примерное поведение, которое, в первую очередь, заключается в умолчании события прослушивания дачи Стельбова.

Я ведь не какой-нибудь журналист из американского детектива, который берется расследовать то, что его совершенно не касается. У журналиста, по крайней мере, есть возможность лавировать: если закон нарушила республиканская администрация, он обращается в демократическую прессу, а если демократическая администрация — в республиканскую.

У нас не то. У нас проще. Помалкивай, и всего делов. Кто прослушивал, зачем — да какое мне дело? Сказал по-соседски Андрею Николаевичу, и довольно. А уж член ЦК КПСС сам решит, к демократам ему идти за подмогой, или к республиканцам. Они, конечно, у нас так не называются, но диалектический материализм настаивает: нет и не может быть единства в партии, состоящей хотя бы из двух человек. А когда их миллионы… Основная масса, конечно, привлечена как балласт, для устойчивости. А среди активных есть левое крыло, есть правое крыло, есть ещё какое-нибудь крыло. Серафим и то шестикрылый, чем партия хуже?

Нет. Не касаюсь, не лезу, не думаю. Пока. А думаю о предстоящем турнире.

Организацией выезда занимаются Ольга и Надежда. По своим каналам. Я лишь написал обоснование для выезда — оказание квалифицированной поддержки для достижения максимального результата в Венском Шахматном Конгрессе 1974 года.

Справятся. Андрей Николаевич пособит, и его сестра. На крайний случай есть ещё и Галина, но этот козырь я приберегу.

Я уселся в «ЗИМ». Через полчаса закончатся занятия в автошколе.

Может, нам в кино сходить? В «Юности» идет фильм с заманчивым названием «Шах королеве бриллиантов». Намёк? Борьба фракций? Или просто — кино?

Отель «Сойка» был бедненький, но чистенький.

— Ничего, мы тут быстро всё изгваздаем, — сказала Лиса, оглядевшись.

Пошутила, конечно. С дороги всякая шутка хороша.

Прилетели в Вену мы в девять сорок пять по местному времени. Разница с Москвой два часа, ощутимо. Летели с комфортом, на «Ил-18», но в Шереметьево мы прибыли к шести по московскому. А встали и вовсе в половину пятого, то есть по местному времени в половине третьего ночи. Заграничный вылет для нас дело ещё непривычное, волнующее, хотя виду я не подавал, держался уверенно. Я-то уже летал в Хельсинки, бывалый путешественник.

Ладно. Сели, полетели, посмотрели с высоты на заснеженную родину. Долго смотрели, поели, чем Аэрофлот порадовал, опять посмотрели, а там и Швехат, венский аэропорт. Мы вышли, получили багаж, а самолет полетит дальше, в Африку. Без нас.

Ничего, как-нибудь и мы туда слетаем. А пока — Вена. Двадцать минут электричкой, и мы в великой столице теперь уже маленькой страны. А ведь были времена…

Но нам было не до исторических экскурсов. График!

Сначала — отель «Сойка», где забронированы три номера: первый одноместный, получше, для меня, второй одноместный, попроще — для Антона, и двухместный — девочкам. Отель маленький, на двенадцать номеров, и мы сразу заняли три. Февраль — не сезон и в Вене, потому нам очень рады.

Заселились, умылись, приоделись, и на вызванном такси поехали в редакцию «Фольксштимме», газеты австрийских коммунистов. Да, да и да! Это мы придумали ещё в январе. Точнее, придумала Лиса. Когда она проходила выездную комиссию в обкоме, старая большевичка, спросив сначала, кто лидер австрийской компартии (товарищ Франц Мури, разумеется!), потом какая газета у австрийских коммунистов, и под конец посоветовала, буде мы попадем в Вену, читать именно её, газету австрийских коммунистов, а не клеветнические буржуазные. Тут-то Надежде и пришла идея: а не задружить ли нам с газетой? От этого большая польза может быть — в перспективе.

Списались. Договорились. И теперь едем в редакцию органа австрийской коммунистической партии, газеты «Фольксштимме». Я и Антон, как внештатники «Молодого Коммунара», Ольга состоит в редколлегии журнала «Степь», а Надежда — в редколлегии институтской многотиражки «За здравие!». То есть, некоторым образом, журналистике мы не чужды. Дружеский визит журналистов-комсомольцев СССР к коллегам, журналистам-коммунистам Австрии — что может быть естественнее? Тем более, что в обкоме нашу идею одобрили.

Помещение редакции, прямо скажу, не потрясало. У нашей молодежки и помещений, и сотрудников в десять раз больше. И тираж тоже в десять раз больше. Или в двадцать. Трудно коммунистической газете в капиталистической стране.

Но нам обрадовались. Все четверо сотрудников газеты. Очень. Особенно когда Антон достал из портфеля сверток с бутербродами (куплены в Вене) и бутылку «Столичной» (привезена из Москвы). Пока очищали стол от бумаг, у меня успели взять интервью (о турнире, о моих надеждах, о положении шахматистов в СССР, ведь и о спорте, и о шахматах «Фольксштимме» тоже пишет, а как же!) и сфотографировать с газетой в руках, так, чтобы был виден заголовок. И порадовали: Венский шахматный конгресс будет проходить в Доме Железнодорожника, принадлежащем австрийскому профсоюзу работников железнодорожного транспорта. Сговорились они, что ли? Но примета хорошая.

И с остальными тоже провели коротенькую беседу-интервью под карандаш. О советской прессе, о советской жизни, о советской молодежи. Потом выпили водку (ни я, ни девушки не пили, что было воспринято с пониманием, переходящим в воодушевление, да и Антон тяпнул крохотную рюмочку, граммов десять, остальное — хозяева, по чарке на человека и вышло), съели бутерброды, и расстались с чувством усилившегося взаимопонимания. Ах, вот ещё: мы подписались на газету. На месяц. С доставкой в гостиницу. Я выиграл спор. Ольга считала, что подписку нам просто подарят, я — что возьмут деньги до последнего гроша. Взяли, конечно. Капиталистическое окружение, оно способствует…

Кстати, о грошах. В австрийском шиллинге сто грошей, за немецкую марку дают семь с половиной шиллингов. Такова реальность. И с ней следует считаться.

Доехав до Немецкого Банка, мы такси отпустили. Пошли за валютой. У меня на счету пять тысяч марок, приз за победу над Кересом. Свободный от налогов — налоги за меня уплатил оргкомитет того матча. Я взял часть наличностью, в шиллингах, на первоначальные расходы, поскольку рублей нам в Союзе поменяли маловато. Ну совсем маловато. А везти рубли через границу я не стал. Австрия не Финляндия, спрос на рубли тут невелик. А риск велик.

Из полученных средств раздал команде соразмерно, чтобы можно было поддержать марку советского человека. В пределах «экономь, но не дури».

Дошли до отеля «Штефания», уже ногами, ориентируясь по карте и расспрашивая по дороге. Шли, как и положено советским людям в капиталистической стране, вчетвером. Ну, не то, чтобы положено — рекомендовано. Теория взаимного присмотра. Четверых и обидеть трудно, и запугать, и обмануть, и вообще, вчетвером по незнакомому городу идти куда веселее, чем одному. И, конечно, в окружении товарищей-комсомольцев семь раз подумаешь, прежде чем сделать какую-нибудь глупость. Подумаешь — да и не сделаешь. Правда, в отличие от многих наших туристов, язык мы знали. Учили в школе, Антон продолжает в институте, и все мы последние месяцы часто ходили в интернациональный молодежный клуб нашего чернозёмского университета, где практиковали разговорный немецкий: в университете немало восточных немцев. Так что не потеряемся, конечно. Но вчетвером не потеряемся и подавно.

В отеле «Штефания» располагался штаб турнира. Будь я один, то в «Штефании» и остановился б, но вчетвером выходило накладно. Ещё рано нам останавливаться в таких отелях. Да и не по-советски будет — в хоромах. Нам что попроще… «Сойку» подавай!

Встретился с организаторами, доложился, что вот-де прибыл, оставил координаты для экстренной связи, уточнил место и время жеребьевки. Сегодня вечером в семнадцать тридцать в Доме железнодорожников! А где это? Рапид-клуб — десять минут по Таборштрассе. Пропустить невозможно!

Я попросил, чтобы все призовые, если они мне достанутся, были переведены на мой счет в Немецком банке. Выслушали спокойно и заверили, что так и сделают: серьёзное отношение к деньгам здесь приветствуется.

До жеребьевки время ещё было. Конец февраля в Вене — как конец марта в Чернозёмске. Прохладно, но не морозно. И днём, и ночью плюс, пусть и небольшой. И мы решили погулять, а для начала пообедать: аэрофлотовский завтрак стал вспоминаться с завистью, а это показатель голода.

— На главных улицах в рестораны ходят только туристы! — сказал я с бывалым видом.

— А мы кто? — спросила Лиса.

— Участники соревнований всеевропейского уровня! — и мы свернули на улицу поскромнее, нашли кафе, с виду обыкновенное. «Balduin». По названию — студенческое.

Мы не ошиблись. Обедали там именно студенты, студентов ни с кем не спутаешь. Мы тоже студенты, так что всё вышло очень демократично.

— А ведь здесь неподалеку располагается Коммунистическая Молодежь Австрии, — сказала, глядя на карту, Лиса.

— Так вот прямо вся коммунистическая молодежь и располагается?

— Центральная штаб-квартира.

— Погоди, погоди, — охладил я пыл Надежды. — Нужна артподготовка. Пусть сначала выйдет «Фольксштимме» со статьей о нас. И начнется турнир. Тогда и пойдешь. Вместе пойдем. Всеми. С водкой. За болельщиками. Ведь нам нужны болельщики, не так ли?

На этот раз в качестве сувениров каждый захватил по две бутылки «Столичной». Итого — восемь бутылок. Одну уже израсходовали, надеюсь, дельно.

Мы погуляли по Вене, но немного. Вечерело. И пора было на жеребьевку в Дом Железнодорожника.

Прошло всё тоже демократично, почти как в кафе. Мне достался восьмой номер, что означало: я начинаю турнир белыми, завтра играю с девятым номером, немецким международным мастером Шмидтом.

Быть по сему!

Турнир «Венский шахматный конгресс», несмотря на звучное название, был турниром не самым знаменитым. Не первого десятка. Некогда Вена была одной из шахматных столиц. Но в период аншлюса многие шахматисты бежали, а многие не успели. Из оставшихся немало шахматистов запятнали себя сотрудничеством с нацистами. Сейчас-то шахматы возрождаются, но до прежнего величия пока далеко. Посылая меня, в спорткомитете сказали, что поскольку международного звания у меня никакого нет, и этот турнир — высокая награда. Будут новые успехи — будут и новые турниры.

Международного звания у меня и в самом деле нет. Пока. Турниры в Туле и Омске были домашними, вне ФИДЕ, и потому у меня нет международного рейтинга. Матч с Кересом был частным, и тоже вне всемирной шахматной федерации. Вот и отсутствует у меня рейтинг. Для его получения нужно сыграть минимум двадцать партий в обсчитываемых турнирах. На чемпионате СССР я сыграл семнадцать. Трех партий не хватило. За победу мне присвоили звание гроссмейстера СССР — по положению о чемпионате. Но для звания международного мастера — или международного гроссмейстера — мне следует набрать два балла в турнирах соответствующей категории. Хорошая новость: первенство СССР хоть и внутренний турнир, но число принимавших в нём участие международных мастеров и гроссмейстеров дало ему внушительную категорию, и потому моя победа принесла мне первый гроссмейстерский балл. Новость посерьезнее: для получения второго гроссмейстерского балла в Вене мне нужно только победить, и победить с отличным результатом.

Но мне ль бояться и печалиться?

Мы поймали такси и отправились в оперу. В знаменитую венскую оперу. На удачу.

Почему такси? Ну да, трамвай дешевле, и они тут, в Вене, вполне приличные, трамваи. Но вчетвером, в перерасчете на человека, такси не такой уж и дорогой транспорт. Венские трамваи ведь не за три копейки везут… А, главное, времени жалко.

Перед началом представления в венской опере продают остатки билетов — и недорого. Такова традиция. Нам повезло. И мы слушали «Аиду».

И уже поздно вечером вернулись в бедненький, но по-прежнему чистенький отель «Сойка».

Заграница есть заграница. Возможны провокации, чужие глаза, чужие уши. И потому мы вели себя пристойно, не шалили, к полуночи разошлись спать.

И в час меня застали врасплох. Это здесь час, а в Черноземске все три. Вот они и пришли — крысы. Много. Голодные. И попировали мною вволю. Год назад я бы кричал, катался по полу и выпил бы стакан рома, чтобы прийти в себя. Или два стакана. А сейчас ничего. Проснулся волевым усилием, сел, выпил полстакана местной минералки «гаштайнер», походил тихонько по номеру минуты три или четыре, и улегся назад. Включил «Грюндиг», поймал Люксембург, отсюда, из Вены, его слышно замечательно, и под тихую-тихую, на пределе слышимости, музыку, продремал до утра.

— Что-то у тебя глаза красные, — сказала утром Ольга.

— Это чтобы лучше тебя видеть, — ответил я.

— Нет, правда, ты плохо спал?

— Новое место, — честно ответил я. — Идём, не будем выпадать из графика.

По графику у нас так: подъем и утренние процедуры с семи до семи пятнадцати, утренняя разминка семь пятнадцать — семь сорок пять.

Разминались мы все четверо в небольшом скверике в квартале от «Сойки». В динамовских шерстяных спортивных костюмах и спортивных же туфлях. Ничего особенного — легкие пробежки, утренняя гимнастика, отжимание (травка здесь чистая, но мы, конечно, были в перчатках), дыхательные упражнения… Местные жители смотрели на нас с почтением: здоровый образ жизни — это гут. Отшень карашоу.

Вернулись в отель бегом. Душ, свежая одежда, завтрак. Завтрак здесь не какой-нибудь, а английский, это и склонило нас в пользу «Сойки». Мы неторопливо ели яичницу с ветчиной, а я ещё и смотрел доставленную газету, «Фольксштимме». С собственной фотографией. «Чемпион Советского Союза приехал в Вену побеждать! Эксклюзивное интервью нашей газете!» и дальше: «Это новые русские! Они уверены: будущее за коммунизмом!»

Можно было бы и поскромнее, но и так неплохо.

Я отдал газету девочкам.

— А почему новые? Кто тогда старые?

— Может, белоэмигранты? — предположил я.

— Какие белоэмигранты, — не согласилась Ольга, — кто их помнит, белоэмигрантов?

— Тогда прямо и не знаю. Обыкновенные туристы?

— А мы разве не обыкновенные?

— Мы? Не совсем. Кто у нас обыкновенные туристы? Труженики, передовики. Люди среднего и старшего возраста. По-немецки хендехох знают, и гитлеркапут. Слова правильные, слова хорошие, но не всегда к месту. А мы молодые, красивые, нахальные — в хорошем смысле этого слова. Шиллера наизусть читаем, Гёте…

— А у слова «нахальный» есть хороший смысл? — поинтересовалась Ольга.

— Конечно. «Нахалёнок» Шолохова. Мы смотрим на мир по-хозяйски, даже если сейчас этот мир капиталистический. Потому что знаем: победа коммунизма неизбежна. Почтенным бюргерам это представляется явным нахальством.

— Интересный взгляд, — и Ольга зацарапала карандашом в блокноте. Она всюду с блокнотом ходит, мысли заносит. С писателями это бывает. Они каждой мелочью дорожат. Что для обыкновенного человека пустяк, для них — жемчужина.

Поели. Поблагодарили хозяйку — она наблюдает за работой служащих, глазок-смотрок. Ну, и когда нужно, сама подставляет плечо под бревно.

— Итак, мы в Вене, — сказал я. — Теперь уже целиком и полностью. Выполняем программу. Есть поправки, дополнения, изменения? Нет? Хорошо. Больные, усталые есть? Нет? Опять хорошо. Надежда, тебе красный флажок вожатой.

Надежда, действительно, ещё в Черноземске составила программу нашего пребывания. Листала путеводители, читала журналы, интуристовские буклеты. И тут, в аэропорту, купила путеводитель и карту, и всю ночь — хорошо, половину ночи — изучала, что и как. Чтобы не было мучительно больно за бесцельно потраченное время. Ну не сидеть же в гостинице, играя в дурака. А, говорят, на шахматных турнирах это встречается сплошь и рядом. Ну, не в дурака, так в преферанс, невелика разница.

Важно было подстроить график под меня. С учётом того, что туры начинались в шестнадцать часов. И приходить на игру я должен бодрым, а не измотанным экскурсиями по дворцам, музеям и монастырям. С другой стороны, времени у нас было немало. Куда больше, чем у обычных туристов. Двадцать одна ночь: в «Интуристе» считают ночами, и в «Сойке» мы на двадцать одну ночь, покинем утром пятнадцатого марта. Будут и полноценные выходные, не меньше трех, когда можно выехать на загородные экскурсии. Почему не меньше? Потому что есть ещё дни доигрывания. Если не будет отложенных партий — тогда опять выходные. Но с доигрываниями — как получится.

Мы вышли. До остановки трамвая — два квартала. Два венских квартала, что совсем немного, особенно когда тебе девятнадцать лет. Трамвай D, маршрут рассекает город, как нож — блин. Забрались. Нам, как студентам, дали скидку. Мелочь, а приятно.

Сегодня Надежда повела нас в Хофбург. Просто погулять. Хофбург — это вроде нашего Эрмитажа, только постарше. Зимний дворец. Много дворцов. Смотреть, не пересмотреть.

Но мы не собирались объять необъятное махом. Мы собирались объять необъятное потихоньку, частями. Пока — составить общее впечатление. Неспешно гуляли, много фотографировали: я передал наградной «ФЭД» Лисе, она тоже увлекается фотографией. Иногда просили других туристов сфотографировать нас «ФЭДом». Ну, и мы фотографировали их. Само — и взаимофотография. Хорошо, я накануне купил десять кассет плёнки «Кодак» — она тут прямо в кассете продается, очень удобно.

Посмотрели на памятник Марии-Тересии. Серьезный такой памятник. Большой. Похож на памятник Екатерине Великой в Ленинграде. Ленинградский установлен пораньше, так что, не исключаю, венцы сплагиатили. Или стиль такой в те времена был?

Так мы шли, шли, шли, глазея на дворцы, площади и памятники. Жаль, турнир не летом. Летом тут, конечно, веселее многажды. Но и сейчас неплохо: развиднелось, солнышко светило ярко, даже грело немножко.

Последним мы посмотрели памятник Францу-Иосифу в Бурггартене. Печальный дедушка, он пережил и многое, и многих. Но распада империи всё-таки не увидел.

А кабы не война, жили бы себе, и жили…

Но война войной, а обед по расписанию. И мы отправились в «Балдуин». Понравилось нам там.

Всем четверым.

Загнанных лошадей прежде пристреливали. Правда-правда, это не для красного словца говорилось. Мне Сашка Харин рассказал. Он из нашего класса единственный, кто поступал на ветеринарный факультет сельскохозяйственного института. И поступил, конечно. Туда парней берут с превеликим удовольствием. Мечтает лечить зверей. Тигров, слонов, лошадей, хомячков. Ему книгу подарили, английского ветеринара, по имени James Herriot. Ещё когда он в седьмом классе учился. Прочитал он ту книгу — и загорелся. Хотя и понимал, что у нас не Англия, да.

Так вот, если лошадь загнали, то есть довели чрезмерной нагрузкой за пределы нормальной физиологии, вылечить её невозможно. Отдых, питание, медикаменты — всё бессильно. В лучшем случае будет инвалид первой группы. И потому ковбои и сапогейро этих лошадей пристреливали: чтобы не мучались. А сейчас, спросил я. А сейчас их сдают на мясокомбинаты, ответил Харин, и не шутил.

Вывод простой: если не стоит вопрос о жизни и смерти, то и загоняться не нужно. Тот уйдёт далеко, кто идёт неспешно, но не сворачивая с выбранного пути.

Это относится и к шахматам. За три недели каждому нужно сыграть пятнадцать партий. Если каждую партию проводить на пределе сил, то недолго стать загнанным. Потому стратегия строится так: экономия сил прежде всего. Следствие — много «гроссмейстерских ничьих», где в позиции, кишащей возможностями, опытные, умудренные жизнью игроки соглашаются на ничью.

Но я-то молод, здоров, полон амбиций, и силы восполняю ежедневно путём физических упражнений, рационального питания, научно обоснованного режима дня и размышлений в духе диалектического материализма. Потому, товарищи шахматисты, на легкую ничью не рассчитывайте. И господа шахматисты пусть тоже не рассчитывают. Мы, советские люди, милостей от иностранцев не ждём. Взять своё — вот наша задача.

Сегодня пятый тур. Четыре предыдущие партии я выиграл, и тем начал оправдывать высокое звание чемпиона Советского Союза. Наша газета — имею в виду «Фольксштимме» — каждой победе искренне радовалась, публикуя кратенькие примечания к игре, написанные Антоном. И у меня образовался круг болельщиков из читателей газеты, преимущественно пенсионеров: остальным ведь работать нужно, а тут и развлечение, и коммунистическая солидарность. Две дюжины пожилых венцев приходили перед туром, усаживались в первом ряду и смотрели, как представитель Советского Союза доказывает превосходство социалистического строя. Ну, и не только они: народы любят победителей, везде есть охотники за славой.

На этот раз моим соперником был Пахман. Людек Пахман. Член чехословацкой компартии с сорок пятого года, он стал гроссмейстером в пятьдесят четвертом году, в год моего рождении. Шестикратный чемпион Чехословакии — это кое-что, да значит. Четырежды играл в межзональных турнирах, тоже показатель высокого класса. Но…

Но сейчас он — борец и с коммунизмом, и с Советским Союзом. Объявлял голодовки, отсидел полтора года в тюрьме, теперь живёт в Западной Германии, и оттуда регулярно клевещет. Это мне разъяснили компетентные люди. Разъяснили и посоветовали держаться с Пахманом осторожно, но без страха. Не горбиться. Нам его бояться нечего, пусть он боится.

Что ж, осторожно, так осторожно.

Я осторожно протянул руку: ну, как плюнет? Что мне, в ответ плеваться? Он, Пахман, старше меня на тридцать лет. Почтенный старик, можно сказать. И выглядит культурно: серый костюм, белая рубаха, чёрный галстук.

Нет, не плюнул. Пожал руку. Сели. Пустили часы.

Испанская партия, сиречь дебют Руи Лопеса. Белые атакуют, черные обороняются. Всё просто: кто сильнее, тот и победит. Но у белых, то есть у меня, крохотное преимущество первого хода. Я могу выбрать, какой вариант играть. Впрочем, чёрные тоже свободны в выборе: на е четыре ответить це шесть, и никакой испанской партии, а защита Каро-Канн, сыграть це пять — сицилианская защита, дэ шесть — защита Уфимцева, дэ пять — скандинавская партия, e шесть — французская защита, и прочая, и прочая, и прочая. Каждым ходом древо дебютов раскидывается шире и шире, и у чёрных возможностей повлиять на ход партии ничуть не меньше, чем у белых. Более того, есть сторонники теории, что при безошибочной игре с обеих сторон партия обязана окончиться вничью, и, следовательно, кто первым ошибется, тот и проиграет. А поскольку первый ход делают белые, у них и шансов на ошибку больше.

Все эти мысли шли параллельно игре. Первые шесть, восемь, а порой и двадцать ходов — это теория. Хоженые перехоженые тропы. Конечно, в любой момент можно свернуть в кусты, но ничего хорошего обычно в кустах не ждёт. Можно и вступить в неприятную субстанцию. Вот если загодя всё разведать, пометить незримо, где и куда свернуть, тогда да. Тогда рождается новый вариант. Но из десятка таких вариантов жизнеспособный едва ли один, потому чаще идут проторенной дорогой, перенося всю борьбу на середину игры, а то и сразу в окончание. Ничейное.

Но это не наш случай.

На девятом ходу я применил новинку. Ход не давал преимущества, его задача была сбить с толку соперника, ввести в состояние «шёл в комнату, попал в другую». Время — столь же важный ресурс как фигуры. Порой даже важнее.

Пахман выбрал лучшее продолжение. Я сделал ещё один неожиданный ход. Потом ещё — и тут гроссмейстер ошибся. Немного, чуть-чуть. Но к двадцатому ходу мелких ошибок накопилось настолько, что позиция черных стала очевидно хуже, к двадцать пятому они потеряли пешку, а к тридцатому приняли решение прекратить бесполезное сопротивление и капитулировать.

Мои болельщики оживились: теперь можно и расходиться. Я поблагодарил их поклоном и прошёл в комнату отдыха — так она называется. Не потому что хотел отдохнуть, а — обязан. Там меня могут ждать корреспонденты, и, по условиям организаторов шахматного конгресса, я должен отвечать на их вопросы, если таковые вдруг будут. Реклама турнира — святое дело.

В комнате отдыха меня ждала команда: все трое получили аккредитацию. Расход невелик, а дело нужное. Пусть и остальные шахматисты привыкают, что Чижик не одинок, его запросто не слопаешь.

Корреспонденты были. Три человека, двое мужчин и дама.

И дама начала первой, удивив вопросом:

— Это правда, что вам запретили разговаривать с господином Пахманом?

— Нет, — ответил я. И остановился, не развивая тему.

— Но вы с ним не разговаривали!

— В самом деле?

— Я специально смотрела!

— Мы здесь не для разговоров, это первое, и отвлекающие разговоры во время игры в турнирном зале запрещены правилами, это второе. И да, вы не представились.

— Инесса Раманд, «Кляйне цайтунг». Но как вы, лично вы, относитесь к позиции господина Пахмана?

— Хороший вопрос. До одиннадцатого хода позиция господина Пахмана была безупречна. Я не имел никакого преимущества. Но ход конем на це пять, думается, был ошибочным, что и показало дальнейшее развитие партии…

— Я имею в виду политическую позицию, — перебила меня Инесса Раманд.

— И я тоже. Выпад коня на це пять видится мне преждевременным, поскольку одновременно не только усиливает давление на пункт е три, но и допускает возможность…

— Вы не поняли, я говорю о позиции господина Пахмана в отношении Пражской весны…

— И в этом случае у белых есть неочевидный, но интересный маневр — перевести ладью на е два с последующей консолидацией ферзевого фланга — я продолжал гнуть свою линию. — Вы записывайте, записывайте, это очень интересно. Возможно, этот вариант назовут Венским. Дело в том, что кажущийся активным выпад ферзя на бэ пять может похоронить надежды белых на атаку, поскольку опровергается простым движением пешки а шесть…

Наши хихикали, не особо и стесняясь. Корреспонденты записывали — поскольку говорил я вещи дельные, для шахматистов интересные. А дамочка даже и не знала, что думать: для неё эти пешки да слоны были тарабарщиной, но вдруг я намекал на что-то очень важное? Передавал особым шахматным кодом сенсацию? Какую?

Гадай, гадай, голубушка.

Потом меня сфотографировали — вместе с командой. Не только корреспондент «Фольксштимме» — газета считала нас своим открытием, — но и другие. Концепция шахмат, как командной игры, потихоньку привлекала внимание. Нет, и прежде у шахматистов нередко был тренер, но вот чтобы и тренер, и специалист по физической подготовке, и психолог — к этому стоит присмотреться. Результаты Chizzick’а должны же иметь объяснение.

Наши утренние разминки привлекают уже не только прохожих — я видел людей с кинокамерами. Пока с любительскими. Но это начало.

Наконец, мы освободились. И завтра — день, свободный от игры. Выходной. Ага, как бы не так. Мы ведь советские люди, комсомольцы, и выходной для нас — повод сделать что-нибудь общественно-полезное.

Ну, а нынешний вечер мы провели в греческом кабачке. Нет, точнее в Griechenbeisl, поскольку так называется заведение. Летом, говорят, здесь столики нужно заказывать предварительно, но сейчас февраль. В феврале не нужно. Диалектика: и у февраля немало хороших сторон.

Посидели. Попили пива (не я, я пил воду), попели «Майн либер Августин» на три голоса, получилось недурно, заслужили аплодисменты. С нами даже фотографироваться просились. Видно, за артистов приняли. Местные, ресторанные артисты, поначалу на нас смотрели с подозрением, но видя, что денег мы не просим, а просто веселимся от души, растаяли, и специально для нас спели «Песню гризеток». А я подпел.

В общем, повеселились. Что и требовалось. Ну, устали мы. Пять дней заграницы, в ожидании провокаций, врастание в язык, дорогу на красный ни-ни, и всё остальное. Нелегко. Но постепенно привыкаем.

В «Сойку» вернулись до полуночи. Обсудили планы на завтра — и разошлись.

Я спать не торопился. Нет смысла ложиться до часу ночи. Прохладный душ, полстакана минералки, Грюндиг, настроенный на «Маяк» — здесь, в Вене, «Маяк» кажется много интереснее, чем дома. Приёмник играет тихонько, едва-едва, потому что заполночь — это свято, и сон остальных постояльцев тоже свят. Я в свежей шёлковой пижаме (Лиса нашла прачечную-автомат неподалеку) сижу у окна и смотрю на Вену. Отсюда, из окна второго этажа, Красная Площадь не видна, но с «Маяком» забыть о себе не дает. Да и не нужно.

Позывные «Маяка» предупреждают: сейчас начнутся сигналы точного времени. Здесь час ночи, в Москве и Чернозёмске — три.

Я очнулся в четыре. По венскому времени. То есть среднеевропейскому. Три часа я проспал? продремал? прогрезил, сидя у окна?

Получается, так.

Встал, размяк затекшие руки, затекшие ноги, затекшего себя.

Что за сны мне в странном сне приснились? Не могу вспомнить. Мелькают обрывки — дымящая Останкинская телебашня, краснозвёздные танки, идущие по Москве, тысячи бродяг под стенами Кремля, и небоскрёбы, небоскрёбы, небоскрёбы…

И ещё запомнилось, как вешали какого-то старичка, а толпа бесновалась от счастья.

Так себе сон.

Навеянный буржуазным окружением.

Ну, хоть никто меня не грыз. И на том спасибо.

И я лег в постель. Досыпать.

Утро прошло в обычном режиме. Никаких «поспать подольше в выходной». Да и не хотелось: семь здесь — это девять дома. Куда уж позже.

В скверике, где мы обычно проводим разминку, стояли телевизионщики. Снимали. Имели право, общественное место. Да мы и не возражали. Более того, мы были только рады: пропаганда здорового образа жизни советских граждан на деньги австрийских налогоплательщиков, что может быть лучше? Тут у них спорт на телевидении в фаворе, показывают много и часто. Вот и нас где-нибудь покажут. Это сейчас, когда турнир только миновал дебют. А дальше… Дальше будет видно. Не хвались, на рать идучи.

Позавтракали — и в Kunsthistorisches Museum. Картинами любоваться. Знаю и вижу — команде изобразительное искусство пока не в радость. Но ничего, привыкнут понемногу. Картины, музыка, архитектура не только самоценны: они стимулируют различные участки мозга. Развивают ассоциативные связи. И тем самым наращивают эффективность мышления. То есть посещение картинной галереи или филармонии — это не блажь, а необходимость, и понимание этой необходимости, учёт этой необходимости и выполнение этой необходимости даёт преимущество в развитии. Правящие классы украшали свои жилища и рабочие места произведениями искусства не из эстетических соображений, а осознавая, что это позитивно сказывается на умственных способностях как их самих, так и их наследников.

Вот такая у меня теория. Её, как и учит марксистско-ленинская философия, я поверяю практикой. То есть самим собой в первую очередь, но теперь подключаю команду. Посмотрю, как и что у них получится.

А пока смотрим голландцев. Здесь их много, и всё лучшие.

Походили, посмотрели. Полтора часа — и довольно. Во всём нужна мера.

Да и график…

Надежда договорилась о встрече с коммунистической молодежью Австрии. Сегодня. В дискуссионном клубе Венского университета.

И мы пошли в дискуссионный клуб. Но прежде пообедали в «Балдуине», поскольку дискуссии на голодный желудок имеют обыкновение обращаться в свару. А зачем нам свара?

Венский университет… Да… Была великая мировая держава, а теперь — маленькая. Нейтральная. А университет остался прежний. Университет великой державы. Только лауреатов Нобелевских премий в области медицины — пятеро, последний, Лоренц, получил её, премию, в прошлом году. А когда последний раз Нобелевскую премию получил выпускник ли, преподаватель ли нашего Черноземского института имени Николая Ниловича Бурденко?

Однако величие Венского Университета восхищало, но не подавляло. За ним, за Венским Университетом прошлое и, отчасти, настоящее. За нами — будущее. Нет премий? Будут премии, дайте только срок.

И мы пришли в студенческий дискуссионный клуб с высоко поднятыми головами. Ну, просто пришли, если честно. Головы у нас всегда подняты, если не ищем грибы или оброненную вещицу. Мы комсомольцы, а не какие-нибудь попрошайки.

Дискуссионный клуб проводил свое заседание в небольшой аудитории, человек на сто. И заполнена она была на две трети, не больше. Ну что ж, будем работать с тем, что есть.

Тема моего доклада звучала так: «Шахматное состязание как проверка эффективности мышления в условиях, близких к боевым». Знай наших!

И начал свой доклад я классически:

— Предмет моего доклада — эффективное мышление шахматиста. Что такое, товарищи студенты, мышление шахматиста? Это человеческая мысль, облеченная в логическую шахматную форму. Даже с ничтожными силами можно овладеть всей доской. Всё зависит от эффективности мышления каждого индивидуума в отдельности. Например, вон тот блондинчик в третьем ряду. Положим, он играет хорошо…

Блондин в третьем ряду, как по заказу, зарделся.

— А вон тот брюнет, допустим, хуже.

Все повернулись и осмотрели также брюнета.

— Что же мы видим, товарищи? Мы видим, что блондин играет хорошо, а брюнет играет плохо. И никакие лекции не изменят этого соотношения сил, если каждый индивидуум в отдельности не будет постоянно повышать эффективность собственного мышления!

Но шахматы — это лишь модель. Эффективное мышление дает преимущество во всех отраслях человеческой деятельности. Так, используя эффективное мышление, можно предмет, требующий, к примеру, триста часов изучения, усвоить за сто часов, а остальные двести потратить либо на углубление и расширение знаний о предмете, либо для изучения иных предметов. Известны случаи: университетский курс человек осваивал за два года, как, например, вождь мирового пролетариата Владимир Ленин или нобелевский лауреат в области медицины Илья Мечников. Оба они обладали умом поразительной остроты, оба они вошли в историю. Вот пример эффективного мышления… — и в таком духе я продолжал двадцать минут. Двадцать минут — это регламент, о котором предупредили меня заранее.

Под конец я сказал:

— Говорить легко. Сделать трудно. Но мы делаем. Результат наших усилий можно увидеть уже завтра, в Доме Железнодорожника, где проходит Венский Шахматный конгресс. На шахматном поле без подвохов: правила одинаковы, силы одинаковы, время одинаково. Побеждает тот, кто думает эффективнее.

Потом пошли вопросы. Сначала по сути. Спросили, как и кого мы готовим.

Я рассказал о шахматной школе «Ч». Но ведь есть шахматная школа Ботвинника, сказал знаток. Шахматная школа великого советского шахматного чемпиона Михаила Ботвинника, — ответил я, — если упрощённо, ставит задачей юного мастера спорта или игрока близкой к этому квалификации сделать гроссмейстером. Наша задача — любого паренька или любую девушку посредством шахмат научить мыслить эффективно.

Я даже продиктовал адрес школы «Ч». Если заведётся пара-тройка зарубежных учеников — делу на пользу.

— Как вы относитесь к высылке Солженицына? — вдруг спросила девица из первого ряда.

— Никак. Я не имею к этому отношения.

— Но я хочу знать ваше мнение по поводу высылки великого русского писателя.

— Мдя… Вопрос к залу: кто сумел прочитать любое произведение Солженицына дальше десятой страницы, прошу поднять руку.

Никто не поднял.

— А вы? — обратился я к вопрошающей.

— Дело не в том, что он пишет…

— Позвольте. Для писателя дело именно в том, что и как он пишет. В отличие от вас, я Солженицына читал, и мне Солженицын не понравился.

— Что вы читали?

— «Один день Ивана Денисовича», «Матронин двор», «Для пользы дела». Эти произведения были опубликованы у нас общим тиражом около миллиона экземпляров.

Число произвело на аудиторию впечатление.

Я продолжил:

— Тогда я не владел методой эффективного мышления, и был к книгам нетребователен: все читают, и я читаю. Но мне не понравилось. Я не эксперт в области беллетристики, просто скажу — мне было неинтересно. А тратить время на неинтересные произведения, когда вокруг много произведений интересных — глупо. Я так думаю.

— Но весь мир возмущён его высылкой!

— Давайте за весь мир не расписываться, у вас нет таких полномочий. Вот вы, лично вы — возмущены?

— Да! — с вызовом сказала она.

— Куда, простите, его выслали?

— В Германию. В свободную Германию, — уточнила девушка.

— И что, там очень плохо, в этой Германии?

— Там очень хорошо. Во всех смыслах.

— Тогда что вас, собственно, возмущает? Человек оказался там, где очень хорошо во всех смыслах — так порадуйтесь за него. А вы почему-то возмущаетесь.

— Я не этим возмущена. Я возмущена тем, что вы не возмущены.

— Понимаю, вас заботит симулякр. Но толковать о симулякрах бессмысленно, мы только отнимаем время и у себя, и у других. Ещё есть вопросы?

Вопросы кончились. Меня поблагодарили сдержанными аплодисментами: видно было, что симулякр смутил их. Я так и читал на лицах: «Симулякр? Должно быть, французское слово. А чёрт его знает, что оно значит! Ещё хорошо, если только мошенник, а может быть, и того ещё хуже». Это я удачно ввернул, симулякр-то. Естественники и сникли. Философы, те знают. Но тут не было философов. «Я возмущена тем, что вы не возмущены», надо же.

Мы шли по улице, переживая встречу. Ну что, коммунистическая молодежь, как коммунистическая молодёжь, одна провокаторша погоды не делает. Но что они, сговорились, что ли? На турнире про Пахмана, в университете про Солженицына.

А и очень может быть, что сговорились. Ну и ладно.

Мы решили сходить в кино. На фильм «Live and Let Die». Посмотрим на хвалёного Джеймса Бонда…

Посмотрели. Ну почему, почему, почему у нас не снимут подобную чепуху? Крокодилов мало? Так можно резиновых наделать. Или деревянных. Чепуха, она чепуха, но ведь забавная.

Идею вновь посетить Griechenbeisl отвергли. Ну, как и там привяжутся, теперь уже с Сахаровым? Два раза удалось отвертеться, и довольно. Нечего испытывать судьбу. Два раза в один ресторан не ходим.

И мы пошли в скромное кафе «Прогулка на мосту». Ужинать. Без музыки и пения.

Вот и середина марта настала. Весна, а холодно. Морозно. Минус шестнадцать на термометре утром, когда я выходил из дому. Сейчас, думаю, мороз послабее, минус четырнадцать или даже тринадцать. Но ветер. Не сильный, но чувствительный, при таком-то морозе. Из Арктики пришел холодный воздух, и много. Синоптики обещают, что через недельку потеплеет, а к началу апреля и вовсе вернется к норме.

Но то когда будет, а сегодня холодно. И не то беда, что холодно, а то, что мы совсем не ждали, что нас пошлют на мороз встречать высоких гостей из Мали. И потому оделись соответственно. Тепло, но не очень. Десять, пятнадцать минут подождать транспорт можно, но дольше…

А мы стоим почти час.

Дело было так: пришли на лекцию по биофизике, тут и объявили: всем организованно получить флажки и выйти на проспект Ильича встречать иностранную делегацию. Дружеский визит из республики Мали. Время пошло!

И мы пошли.

Флажки были пустяковые, разовые. На палочку надевается бумажный флажок размером в листок школьной тетрадки. У половины — наш, советский, у другой — республики Мали. Хотя Суслик утверждал, что это флаг Румынии. Какая разница, машины с малийцами будут ехать быстро, не разглядят. А нашим и вовсе безразлично, чей флажок.

Мы стояли вдоль проезжей части, выглядывая, не показалась ли делегация. Её мы узнаем по сопровождению ГАИ, и ещё — это будут обе городские «Чайки».

Иностранные делегации к нам приезжают редко. Последним был Фидель Кастро, в июле семьдесят второго. Я сам пошёл, многие пошли его встречать. Безо всяких понуканий. Шёл дождь, но мы дождались.

Так то — Фидель, а тут неизвестно кто. Никого не знаю в далекой и жаркой Мали. То есть совершенно. Думаю, приехали денег просить. И побольше, побольше. На построение социализма.

Суетились преподаватели, прохаживаясь вдоль жиденьких рядов и поддерживая энтузиазм. Наш институт растянулся на два квартала. Ну, не весь институт, а первый и второй курсы. Остальные занимаются на клинических базах, в самых разных концах города, а то и за городом, и не факт, что их вообще мобилизовали.

— И когда же приедут дорогие гости? — спросил я у препода.

— Когда надо, тогда и приедут, — и препод попытался протереть очки, на которых, как водится в мороз, сконденсировались пары дыхания и образовался тонкий, но непроглядный ледок.

— Тогда мы идём погреться, — сказал я. И двинулся, ведя за собой Надежду и Ольгу. За нами потянулась и группа.

— Куда? — почти закричал препод. Был он, по-моему, с кафедры гигиены, до которой нам ещё расти и расти.

— Ильича, шестнадцать, — ответил я.

— Не срывайте мероприятие! Я доложу в деканат!

— Непременно, — сказал Суслик. — В письменном виде. Не забудьте написать, что продержали на морозе в минус шестнадцать градусов и при северном ветре от пяти до восьми метров в секунду студентов в легкой одежде в течение часа. Чистосердечное признание, Вениамин Борисович, оно облегчает…

— Я не Вениамин Борисович, я Сергей Сергеевич, — ответил препод.

— А я Виталий Самойлов. Будете писать, обязательно укажите это. Чтобы дело поручили не маме, а другому прокурору. Конфликт интересов, знаете ли.

— Какое дело?

— Оставление подведомственных вам студентов в условия, угрожающие жизни и здоровью. Статья сто двадцать седьмая уголовного кодекса РСФСР. Впрочем, вам всё разъяснят, — и мы пошли дальше. А Сергей Сергеевич пусть разбирается, писать ему донос, или не писать.

— Нехорошо это, — сказала Надежда.

— Совсем плохо, — согласился Суслик. — Отвратительная организация. На какое конкретно время назначено мероприятие? Что мешало предупредить накануне, чтобы мы тепло оделись? Или хотя бы на час раньше — чтобы те, кто близко живет, сбегали домой, переоделись. Почему не обеспечили горячим питанием? Сменой, когда одни греются, другие машут флажками? Нужно разобраться, от кого и когда поступило распоряжение, нет ли здесь преступной халатности. У меня уже болит горло. А если у кого-нибудь случится воспаление легких? Или отморожение чего-нибудь? Встреча иностранной делегации — дело серьёзное, а его пустили на самотёк. Не подготовили, не провели разъяснительную работу… И за меньшие промахи… — он не закончил, махнул рукой.

Матереет Суслик. Прямо на глазах матереет.

Но тут мы пришли к цели.

Проспект Ильича, дом шестнадцать — это здание Чернозёмского почтамта. Большое, солидное здание, возведено в 1909 году, о чем указывает дата на фасаде. В то время в Черноземске жителей было впятеро меньше против нынешнего, но, видно, строили с расчетом на будущее, и не ошиблись: внутри и сейчас просторно. Особенно утром в понедельник.

Мы сели за большой дубовый стол, человек на пятнадцать точно. Все уместились. Таких столов по залу стояло с полдюжины — письма, что ли, писать, или прессу почитывать. Кто знает, как оно было, до революции?

Сейчас на столе, покрытом плексигласом, были казенные письменные приборы — чернильницы, канцелярские ручки, телеграфные бланки, бланки для переводов, для посылок, подписные каталоги и бланки — вот хоть прямо бери и выписывай «Правду», «Огонек» или «Женминь Жибао». Это Сеня Юрьев отыскал в каталоге зарубежных подписных изданий. Вроде бы с Китаем у нас не очень, чтобы очень, а выписать газету — запросто. И стоит не дороже «Труда».

Я полистал, в надежде найти «Фольксштимме» — а нет её. Странно.

— Возможно, потому что Китай — страна социалистическая, а Австрия — капиталистическая, — предположила Ольга, когда я поделился печалью.

— Но газета-то коммунистическая! — возразил я.

— Но платить-то за неё нужно твердой валютой, — ответила она. — С Китаем, наверное, взаиморасчеты, мы им «Правду», они нам «Женминь Жибао», а австрийцам шиллинги подавай.

— Ещё вариант — здесь лист вырвали, — сказала Лиса. — Страницы пропущены.

Пойти, поискать другой каталог не хотелось. Лень. И ноги болели, отогреваясь с мороза. Видно да, здорово мы охладились. Вовремя ушли. А то и правда легко отморозить пальцы. И ничего смешного. Только больно.

— Ну, а как оно там, в Австрии? — спросил Сеня.

Мы вернулись в Москву в пятницу, задержались в столице на сутки: я отчитывался перед Спорткомитетом, у девушек были свои дела. Приехали в Чернозёмск вчера утром, а сегодня вышли на занятия. И увиделись с сокурсниками.

Понятно, им интересно.

Люди, помимо прочего, делятся на тех, кто был за границей, и кто не был. Если брать послевоенное поколение, то первых очень немного. Вот и интересно.

— Австрия, она такая… — начала Лиса. — Капиталистическая. Если у тебя много денег, то можно жить красиво. Рестораны, магазины, роскошное жилье, в общем, чего душа пожелает, то и купишь. Если с деньгами средне, то и живешь средне. Но все время переживаешь, как бы не потерять деньги, работу, здоровье. Ну, а если денег мало или вовсе нет, тут и говорить не о чем. Без денег жизнь плохая.

— Без денег жизнь везде плохая, — сказала Нина Зайцева.

— Не спорю. Но видишь, вон — объявление? — показала Лиса.

Действительно, у дверей на большом, с газету, листе ватмана было написано: «Требуются сортировщицы почты, почтальоны, операторы-телеграфистки».

— Можешь прямо сейчас пойти и устроиться на работу. Сюда, на почтамт. На фабрику, в общепит, в мастерскую, да куда угодно. Ну, если образование позволяет. А образование у нас бесплатное. Хочешь троллейбус водить или трамвай — на курсы запишут, и, пока будешь учиться, хорошую стипендию назначат. А там — шалишь. Там мусорщиком устроиться трудно, по наследству передают место. Так что капитализм — кому как. Для пяти процентов — жизнь в роскоши, четверть живет прилично, а остальные — как придётся.

— Что, и голодающие есть?

— Ну, чтобы совсем голодающие — не видела, да ведь и не покажут. А бродяг, что по помойкам шарят, видела.

— Прямо по помойкам?

— Прямо.

Посмотрели на меня. Я кивнул, подтверждая. Было. Видели. Мужичок шарил, шарил в ящике и вышарил вполне приличные туфли. Ну, с виду. С двадцати метров не очень и разглядишь, а ближе мы не подходили. Тут же мужичок сел прямо на скамеечку, примерил туфли и, довольный, дальше пошёл в обновке. А свои, старые, бросил в ящик. Порядок!

— А джинсы? Есть джинсы?

— Есть.

— В магазине на прилавке и лежат? И купить можно без очереди?

— Там вешалка особенная такая, на десятки штанишек. На ней и висят. Удобно выбирать, по фасону, по цвету, ну, и по цене, конечно. Очереди на распродажах, а так — нет.

— И дорогие джинсы?

— Разные. Американские подороже, индийские подешевле. Мы со студентами общались. Студенты предпочитают европейские джинсы. Или даже индийские, тайваньские, Гонконг.

— Почему?

— Там не очень любят Америку. И тайваньские дешевле раза в три-четыре. Там деньги считают — ого!

— А с виду?

— А что с виду? Джинсы, они в моде потертые, линялые, даже с заплатками. Прямо с фабрики — с заплатками. Мода на обноски, в общем. А обноски и есть обноски, что индийские, что американские.

— А почему они американцев не любят?

— А кто их любит, американцев? Агрессоры. В Австрии их сейчас почти нет, Австрия нейтральная, а в Западной Германии, вообще в НАТО американцы как дома. Хозяйничают. База на базе. Ну, и бомбили Вену они сильно в войну. Бомб сбросили больше, чем на Хиросиму.

— То война. Австрия, она ведь врагом была. Частью Германии, — сказал Шишикин.

— Кто ж спорит. Только бомбили они не в сорок первом, не в сорок четвертом даже, а весной сорок пятого, и бомбили не войска, а города. Чтобы после победы нашей армии достались развалины.

Надежда хорошо подготовилась, попробуй, срежь!

Но никто и не пытался. Просто перевели разговор на уровень попроще.

— А с товарами там как? — начала Семенихина.

— С товарами там хорошо.

— А с книгами? — продолжил Игнат.

— Это ты у Чижика спрашивай. Он книги покупал.

— Покупал? Какие? Фантастику, детективы?

— Стану я детективы из Вены везти, ага, разбежался и прыгнул.

— Ну, а что?

— Учебники, конечно. Ну, вроде. По которым они учатся на медицинском факультете. Физиология, терапия, курортология. Это Надя с ними, со студентами, задружила, ну, и список составила.

— И дорогие… учебники?

— Дороже джинсового костюма. Каждый.

Джинсовые костюмы в Чернозёмске продавали, начиная с трехсот. А новый, неношеный, запечатанный и побольше. Много побольше.

— А посмотреть дашь?

— Это ж учебник. Его каждый день читать нужно. А посмотреть, почему не посмотреть. Вот и на Луну каждый посмотреть может.

— А откуда в Австрии учебники на русском языке? — Зайцева глядела в корень.

— Почему на русском, на немецком.

— А… На немецком… Шпрехен зи дейч, Иван Андрейч… — интерес тут же угас. И пошли разговоры о тряпочках и о косметике.

Вот и славно. Пусть поговорят. От души. Тряпочек девочки кое-каких прикупили, косметику тож, ну, а учебники брали общим решением. Не потому, что немецкие, австрийские, швейцарские учебники лучше наших. А просто нужно же знать, что и как за границей. Ну и да, лучше. Система. По параграфам. А, главное, привязка ко времени. К сегодняшним данным. Дело выглядит так: разного рода исследователи, закончив ту или иную научную работу тридцать первого декабря, к примеру, семьдесят второго года, пишут статьи. В апреле-мае семьдесят третьего их публикуют научные журналы. Профессора, авторы учебников, читают немецкие, английские, французские журналы, творчески перерабатывают и включают в новый учебник, который пишут месяца за три. Там медлить некогда, капитализм. Кто не успел, тому на выход. Написали, допустим, первого ноября. И в издательство. Там просматривают, что-то, может, редактируют, и пятнадцатого декабря сдают в типографию. И в январе семьдесят четвертого года битте, пожалуйста — учебники в продаже. Хоть и по конской цене, но всё самое современное в них есть. А ученые тут же начинают писать новые отчеты, журналы публиковать новые статьи, профессора писать новые книги — и так из года в год.

А как у нас? А у нас — это мне Лиса рассказывала, у неё брат в заочной аспирантуре, — у нас закончат исследования тридцать первого декабря семьдесят второго года, и берутся за статьи. Но не сразу. С раскачкой. К маю семьдесят третьего напишут, пошлют в журнал. Там таких статей много, но, допустим, к сентябрю ответят — хорошая статья, берём. Опубликуют в январе уже семьдесят пятого года, потому что очередь. Пока январский журнал дойдет до нашего профессора, уже и весна. А за весной лето. Он журнал внимательно прочитает, ну, и другие журналы тоже, и начнёт думать. Только языками наш профессор владеет разно. Иногда только немецкий, иногда только английский, а иногда только русский. Да и журналы запросто не выпишешь, вот как я с «Фольксштимме». Нет их в каталогах. И валюты у профессора нет, и вообще… не так это просто. Ладно, и в наших журналах много интересного. Значит, засядет наш профессор писать учебник. Год пишет, другой пишет, на третий написал. Отдал в издательство — а на дворе семьдесят восьмой! Издатели посмотрели, почитали отзывы рецензентов, и говорят — отлично, берем! Ставим в план! На восьмидесятый! И вот в восьмидесятом году, ближе к декабрю, из типографии выходит учебник нашего профессора. Иллюстрации, правда, блеклые, но ничего. Видно, если приглядеться. Только те данные, что у венского профессора в учебнике за семьдесят четвертый, у нашего появятся в году восьмидесятом. Конечно, наш профессор сложа руки не сидит, рассказывает новое на лекциях, да только нас вот с лекций сняли, встречать делегацию Мали.

А почему так? Никакой загадки. Ещё Маркс приводил слова Даннинга, что при десяти процентах прибыли капитал согласен на всякое применение, а при пятидесяти готов себе голову сломать. А уж наладить издательское дело и подавно. Книги и журналы стоят недёшево и приносят большую прибыль, вот капитал и мастерится: не хватает бумаги — купит, не хватает машин — купит, не хватает работников — наймёт, но чтобы прибыль шла, а лучше — бежала. К нему. А у нас журналы и книги стоят копейки. Буквально. Сорок копеек, шестьдесят, восемьдесят. Рубль — уже дорого, а три — очень дорого. А с копеек много ли корысти? Да и хозяйство плановое, всё распределяется на годы вперёд. Вот и получается очередь в издательствах. Года на два, на три — ещё и хорошо. А то и больше бывает.

И что делать? Делать-то что? Поднять цены, как в Австрии? Чтобы номер журнала стоил пять рублей, а книга — пятьдесят? И кто этот журнал выпишет, шестьдесят рубликов за годовую подписку? Кто книгу купит, особенно если их на год нужно пять или десять?

А как в Вене? А в Вене разно. Студент австрийский идет на жертвы, потому что знает: станет врачом, и всё окупится сторицей. Будет и свой дом, и «Мерседес» в гараже, и много других пряников. А у нас — ну, вон брат Лисы пример. Живет с родителями, братом и сестрой в трёшке, а у него жена, младенчик на подходе. Хорошо, что Лиса пока у Ольги, но не век же ей там быть… Хотя бы потому, что дача-то не Ольгина. Я-то помогу, и деньгами, и вообще, но…

Но.

Кстати, о деньгах. Вчера вечером я подвёл итоги. При своих. Весь гонорар за матч с Кересом ушёл на поездку. Туда, сюда — и ушёл. Нет, не бесследно. Прикупились. Я денег команде раздал, исходя из понимания момента. И как зарплата, и просто. Те же тряпки и косметика, что девочки купили, сдай их здесь в комиссионку, немало денег принесут. А ещё девочки взяли журналы мод. Австрийские, немецкие, французские. Дорогие журналы. Даже по австрийским меркам. Потому что профессиональные. Зато можно шить. То есть заниматься производством, превращая материю и фурнитуру в модные вещи, тем самым создавая прибавочную стоимость. Фурнитуру они, кстати, тоже купили. Антон же затоварился магнитолой. Хорошей. Грюндиг. Меня тоже Грюндиг, только у меня карманный приемник, а у него — капитальная ВЕСЧ! Дома, сказал, за тысячу продам, и год шиковать буду. Глядя на него, задумалась и Лиса. Раз так, я ей тоже денег подкинул, на Грюндиг. Пантера попросила, я и дал. Нужно, значит нужно. На что нужно? А она эту магнитолу брату отдаст. Тому, что с женой и младенчиком на подходе. Брат же магнитолу важному человеку подарит, тот его в очереди подвинет, и будет у брата кооперативная квартира уже в этом году. Таков план.

Не скажу, что мне это понравилось. Не в факте взятки дело, взятка дело житейское. Моральный кодекс строителей коммунизма прекрасен, но кооперативные дома строятся по иному кодексу. Не понравилось, что родные Надежды хотят решить свои проблемы за её, Надежды, счёт. Раз решат, два решат, потом залезут на голову, свесят ножки и начнут погонять — давай, давай, милая!

Но что я понимаю в семейных проблемах? У маменьки своя жизнь, у папеньки своя… Пример, прямо скажу, неважный. А Лиса, как и Пантера, девочки умные и очень даже жёсткие. Хотя с виду и не скажешь. Если что, Ольга осадит зарвавшуюся родню. Если она, конечно, зарвётся. Может, наоборот, может, они Надежде благодарны будут.

Может.

А себя я не обидел? Нет, не обидел. Себе я купил два фрака. Чёрный и белый. Ну, и фрачные брюки к ним, и жилеты, и сорочки, и туфли. Один чёрный фрак у меня уже есть, но фрак из Вены — это как арабский скакун или скрипка работы Страдивари. Я их, фраки, нашел в магазинчике. Пришлись впору, портной кое-что подогнал — и как влитые. Зачем мне? Я, к счастью, не барон какой-нибудь, не буржуазный министр, на вечерние приёмы не собираюсь. Фраки у меня не церемониальные. Фраки у меня артистические. Да я шут, я циркач, так что же? Пусть меня так зовут вельможи, а я буду играть во фраке. Партию черными — в чёрном, а партию белыми — в белом. Считайте это моей причудой. Имею право на маленькую прихоть.

Ну, и учебники, да. Не только и не сколько для себя покупал, а и девочки пусть читают. Пригодится.

А магнитолу?

А магнитолу себе я не купил. И джинсовый костюм опять не купил.

Кончились деньги. Да не очень и хотел. Я ведь любую музыку слышу безо всякого магнитофона. Могу в голове воспроизвести, к примеру, любую песню, да хоть Высоцкого, в исполнении Шаляпина и сопровождении Большого симфонического оркестра Всесоюзного радио. Легко. И получается занятно. «Ты, Зин, на грубость нарываешься» шаляпинским басом — это прекрасно. В некотором смысле.

С деньгами же поправилось: по окончании турнира на мой счет перевели двадцать пять тысяч шиллингов призовых. Приблизительно тысяча долларов. Только пока то да сё, мы уже летели в Москву. Ничего, австрийский шиллинг — надёжная валюта.

Куда важнее был спортивный результат. Пятнадцать побед в пятнадцати партиях. Правда, по настоящему сильных игроков было от силы пятеро, а элитный и вовсе один, Лайош Портишь. Проиграв незадолго до Венского шахматного конгресса четвертьфинал отбора Петросяну, он жаждал крови. Рвал и терзал. Но в десятом туре я у него выиграл. Чёрными. К тому времени к болельщикам — читателям «Фольксштимме» добавились студенты, одни — для проверки, насколько хороша теория эффективного мышления, другие — просто посмотреть шахматы, третьи — охотники за славой. И мне устроили овацию. Небольшую, камерную. Но овацию.

И я получил второй гроссмейстерский балл. Оформят звание к лету, ФИДЕ не торопится. Но все, кому нужно, знают.

— А не пора ли на улицу? Сменим народ, пусть и другие погреются, — сказал простой человек Женя Конопатьев.

И мы пошли к выходу. А я задержался. Подошел к кабинкам телефона, набрал «Молодой Коммунар», Колюжного. Он главный редактор, должен знать.

— Кто? Чижик? Знаю, поздравляю с победой. Хотим интервью взять, не возражаешь? Да вот хоть завтра. Что? Делегация Мали? Нет, отбой дали. Не прилетит делегация. Точно. Стопроцентно. Ещё утром передали. Они домой улетели, малийцы. Сообщение ТАСС по радио было. Ну, так завтра. Где встретимся? Сам подъедешь? Отлично, давай к трем часам. Привет всем!

Но Сергей Сергеевич этого не знал. Мало ли кто чего скажет. Он указаний не получил.

Мы плюнули и ушли: ветер поднялся до сильного, и стоять было нестерпимо.

Не Мали.

Перестук колёс отсчитывает и вёрсты, и время. Как шахматные часы. До цейтнота далеко, есть время поразмыслить. Обдумать позицию. Тем более, что условия комфортные: в купе я один.

Нет, я не выкупал все места, да мне бы их и не продали: в спальном вагоне номер восемь места распределяет администрация облисполкома. Ну, не вся администрация, конечно, ей это не подобает, а специальный человек. Потому что этот вагон депутатский. Седьмой — партийный, им обком командует, а восьмым — облисполком. Понятно, что одних депутатов каждый день на вагон не набирается, и свободные места распределяются по мере надобности среди других служивых людей области.

Я попал в этот вагон, поскольку направлен от комсомола делегатом на всесоюзную конференцию комсомольцев физкультурников. Вызвали в горком комсомола и сказали волшебное слово «Надо!»

Я и поехал. Купе со мной должна была делить Инна Кауф, чемпионка мира по спортивной гимнастике. В нашем городе со спортом высших достижений дела пока не блестящи. Футболисты во второй лиге, хоккей — первенство водокачки, ну, и остальные где-то там же. Из чемпионов только я — чемпион СССР, и Инна Кауф — чемпионка мира. Её, Инну, переманили из Воронежа. Она стала чемпионкой, а воронежские власти замешкались. Тут наши её и соблазнили хорошей квартирой и автомобилем. Впрочем, тренироваться и жить она продолжает в Воронеже, поскольку в Воронеже Штукман, лучший тренер мира. Уж как нашли компромисс, не знаю. Но нашли.

Лиса и Пантера, узнав, что я еду с Инной, предупредили: ты, Чижик, смотри! В смысле, только смотри, а больше ни-ни. Да я и не собирался. Да я после прощального вечера, поди, и не смог бы. Да я вообще живу в строгости. Но у Инны, говорят знающие люди, в нашем городе очень серьёзный покровитель. Говорят опять-таки, что назойливые ухажеры часто становятся жертвами неизвестных хулиганов. И неназойливые тоже. Хорошо, если только фонарей наставят, а то ведь и руки-ноги поломать могут. Называли имена. Не хулиганов, а пострадавших. Ну, на этого покровителя управу тоже можно найти, это первое, я не разу и не ухажер, это второе, но кто этих гимнасток знает? Скрутит в тройной узел, повесит на крюк, и что делать?

Но покровитель, видно, решил, что возможную проблему лучше устранить раньше, чем решать позже, и отправил Инну самолетом. И потому я один-одинёшенек.

Вагон чинный. Не шумят, не балуются, а если пьют, то пьют в меру и так, чтобы в соседнем купе не слышали. Как знать, кто там, в соседнем купе едет? А уж если знаешь, кто, и подавно. Взаимоконтроль — наше всё. Вдруг да и доложит, что в пьяном виде такой-то высказывался неподобающе на темы, на которые неподобающе высказываться никак нельзя нигде, никогда и никому. Нет, нет и нет. Даже о футболе — ничего, кроме хорошего. А то начнешь с футбола, а кончишь…

Лучше и не начинать. Сто пятьдесят — и спать. Ну, по двести пятьдесят, если закуска хорошая. А она хорошая, да.

А у меня на столе бутылка минералки. Не моя, от щедрот железной дороги. Ессентуки — 4. Я бы предпочел «боржом», но рылом пока не вышел, чтобы для меня специально боржомом запасались. Пей, что дают.

Пью.

Что ж, конференция, так конференция. Посидим, послушаем, понюхаем, откуда и куда дует ветер.

В марте я сыграл за сборную института в межинститутском первенстве. Нужно было показать, что не зазнался. Ну, и откажись я, боюсь, не поняли бы. Ведь мне такие поблажки — и свободное посещение лекций, и с пониманием на зачетах и экзаменах — как не сыграть за Альму Муттер? Играл на первой доске, все партии выиграл, но первенство-то командное. Один в поле не воин. В итоге третье командное место. Решили, что это успех.

А в «Советском Спорте» посчитали мой рейтинг по методу профессора Арпада Эло. Оказалось, что он — второй в мире. У Фишера он 2780 пунктов, а у меня 2715. У всех остальных — Таля, Спасского, Карпова и других — ниже 2700.

Конечно, это лишь математический кунштюк. Я сыграл слишком мало партий, чтобы обольщаться. И вообще, я играю мало. Пятнадцать партий в этом году на Венском конгрессе, и всё. Межвузовский городской чемпионат не в счёт, он не обсчитывается комиссией ФИДЕ по рейтингу. Так, общественная нагрузка, вроде субботника. И потому погрешность подсчёта моего рейтинга высока: плюс-минус сто сорок пунктов или около того. Плюс сто сорок, это бы хорошо, а если минус — то я не только не семисотник, но даже не шестисотник. Шестисотники — это те, у кого рейтинг от 2.600 до 2.699. А у меня может быть и 2.575. Тоже немало, конечно. Но уже не мировая элита.

Тем не менее, отдельные горячие головы, вспомнив ещё тульские и омские успехи, стали прочить меня в соперники Фишеру.

Я дал интервью областной газете, «Молодому Коммунару», в котором прямо сказал, что пока не сыграно по крайней мере сотни партий на гроссмейстерском уровне, рано радоваться. А с Фишером будет играть Анатолий Карпов. Если, конечно, не случится непредвиденное. На вопрос, что именно, я заметил, что непредвиденное потому и непредвиденное, что предвидеть нельзя.

Но ведь Карпов сам заявил, что это не его цикл, напомнил интервьюер. Это он говорил прежде, ответил я. Но за это время сила его возросла, и возросла значительно. Теперь в том, что он претендент номер один, у меня сомнений нет. Ну, а кто будет следующим чемпионом, покажет поединок.

Интервью это перепечатали многие издания: потеря шахматной короны страной переживается остро, и потому людям интересно, что думает шахматист с рейтингом 2715.

А потом меня делегировали в Москву. На всесоюзную комсомольскую конференцию. Думаю, эти события, интервью и Москва, взаимосвязаны.

Так ли это, скоро узнаю.

Вот усну, вот проснусь, и узнаю.

Конференция была однодневной. Начнется в пятницу утром, закончится в пятницу вечером. А четверг — день заезда, устройства и неформального общения.

По тому, где устраивают делегатов, нетрудно понять статус события, а потому, как устраивают — собственный статус.

Мы расположились в гостинице «Минск», знакомой по прошлогоднему чемпионату. Не слишком помпезно, но и не сказать, чтобы уж очень простенько. Средне. По нашим меркам. Большинство заселяли в двухместные номера, а мне дали одноместный. К чему бы? Среди делегатов было немало титулованных спортсменов — чемпионов мира, олимпийских чемпионов. На их фоне я смотрелся скромненьким чижиком среди соколов, ястребов и даже орлов. Вывод простой: это знак благорасположения ко мне. И скоро меня вызовут в высокий Кабинет и сделают некое Предложение: у того, кто распределяет номера, непременно есть Кабинет, с большой буквы. Или это мелкий служащий, мой болельщик? Мелкий служащий способен на многое…

Посмотрим.

Я позвонил в Спорткомитет, в отдел шахмат.

Трубку взяла дама. Я представился.

— Хорошо, что вы нам позвонили. Виктор Давыдович ждет вас к семнадцати часам в своем кабинете. Вы адрес знаете?

Адрес я знал.

— Тогда приходите.

Я ответил, что приду. Как не прийти. Непременно. Адрес простой, «Дом седьмой, Охотный ряд, ждёт прихода октябрят…».

Ну, вот, теперь осталось потерпеть до пяти вечера. А там и узнаю, что за Предложение. Подслащённое хорошим номером в гостинице Минск.

До назначенного часа времени оставалось вдоволь, и я погулял по Москве. Съездил в Пушкинский музей. Очень полезно перед встречей с сановниками зайти в Египетский зал и посмотреть на саркофаг жрицы Амона-Ра. Кого из современников вспомнят через три тысячи лет, будь ты жрец, царь или полководец? Вот-вот.

Потом заехал в Дом Книги. Посмотрел, как дела с учебниками из зарубежных стран. Небогато. Ну, правильно, специальностей в мире множество, закупать учебники и ждать, что их быстро раскупят — рискованно, современный учебник — товар скоропортящийся. Всё же я нашёл «Введение в молекулярную биологию» Майлса и Клемминга, польстившись годом издания — семьдесят третий. Ну, и научный английский — это не Хемингуэй. Подтянуть не помешает.

И так неспешно я дошёл до Охотного Ряда.

Пропуск на меня уже был. Что ж, поднялся на лифте, прошествовал коридорами, потоптал ковровую дорожку, и вот он, кабинет 334.

Зашел без стука, тут стучи, не стучи, не услышат.

Секретарша сказала приветливо:

— Проходите, Виктор Давыдович свободен и ждёт вас.

Вот даже как. Без передержки, сразу впускают. Симптом!

Я вошел. Кабинет не шикарный. По обстановке как у директора сахарного завода Кузнецова. Только телефонов три. Красный, зеленый и черный.

— Проходите, проходите, Михаил. Как доехали?

— Пешком дошёл. По такой погоде погулять по Москве провинциалу за счастье, — ответил я.

— Ну, это решаемо, — сказал Батуринский. — Поздравляю с успехом в Вене.

— Я старался, — ответил я просто.

— Это серьезная заявка на вхождение в шахматную элиту. Второй рейтинг в мире, надо же.

Я не стал краснеть и отнекиваться. Да, второй рейтинг в мире, и с этим стоит считаться.

— Я читал ваше интервью, — не дождавшись ответа (на что отвечать, если и вопроса-то не было), продолжил Батуринский. — Вы считаете Карпова сильнейшим шахматистом на сегодня?

— Я считаю его самым вероятным победителем отборочного цикла, — уточнил я формулировку. — Если бы у нас были букмекерские конторы, я бы без колебаний поставил на Карпова все венские призовые.

— Здесь не ипподром, и Карпов не лошадь, — ответил Батуринский, но видно было, что мой ответ ему понравился.

— Не лошадь, — согласился я. — Лошадь это легкая фигура, а Карпов — тяжелая. Карпов — это белый ферзь.

— А кто чёрный? Фишер?

— Фишер — ферзь в мешке.

— Почему в мешке?

— Потому что со времен матча со Спасским прошло более полутора лет, а он не сыграл ни в одном турнире. Фишер семьдесят второго года очень силён. Но каков он сейчас, неизвестно.

— Ну, не совсем уж и неизвестно, да ладно, придёт черёд и Фишера. Но вот вы, Михаил Чижик, как бы вы отнеслись к предложению помочь в подготовке Анатолия Карпова к матчу с Фишером?

— Я? Карпову?

— Именно.

— Каким образом?

— Войти в группу мастеров и гроссмейстеров, обеспечивающих анализ шахматного материала. Возможно, сыграть тренировочный матч.

— Не думаю, что Карпов согласится на это.

— Почему не согласится?

— Потому что у меня свои амбиции. Я сам намерен участвовать в следующем отборочном цикле. Если сейчас я буду находиться в команде Карпова, то проникну во все нюансы шахматной подготовки Анатолия. И воспользуюсь этим, выйдя на матч.

— На какой матч?

— Если Карпов победит — то на матч за звание чемпиона мира. Если нет — то на пути к этому матчу.

— Вы считаете, что вам по силам играть с Карповым?

— У меня второй рейтинг в мире.

— Пока второй, — сказал с нажимом Батуринский.

— Именно, — охотно согласился я. — Пока.

— Что ж, я ценю вашу принципиальность, — но по тону слышно было, что ценит её он недорого.

— Но у меня есть другое предложение.

— Вот как?

— Обратить внимание на эффективность мышления. Шахматы — один из самых изнуряющих видов спорта. В матче из двенадцати партий Капов сегодня победит любого. Как победил Полугаевского. В матче из шестнадцати возможны проблемы. В матче из двадцати четырех партий проблемы будут значительными. А если, как планируют, с Фишером будет безлимитный поединок, вопрос сохранения эффективности мышления выйдет на первый план.

— И вы хотите потрудиться над эффективностью мышления Анатолия Карпова?

— Не я. Лидия Валерьевна Петрова, профессор кафедры физического воспитания и лечебной физкультуры, составляет для меня программу подготовки к турнирам. И, выполняя эту программу, я выиграл зональный турнир в Туле, стал победителем первенства России, затем — чемпионом СССР и, наконец, победил на Венском Шахматном конгрессе, достигнув второго рейтинга в мире. То есть теория Петровой подтверждается моей игровой практикой. Я уверен, что она окажет методическую или иную другую помощь в подготовке советских шахматистов.

— Мы подумаем, — сказал Батуринский и пожелал успехов, давая тем знать, что мне пора.

И я ушёл.

Не то, что я был собою недоволен, я не сделал ничего неправильного. Я был недоволен ситуацией. Спортивное руководство очевидно сделало ставку на Карпова. Посчитала его лучшим из лучших. И правильно сделало: старшее поколение Фишера не победит. Кто остался в цикле? Спасский? Он уже проиграл Фишеру, и проиграл крупно. Петросян? Он тоже проиграл Фишеру, и тоже проиграл крупно. Корчной? Но он не сильнее ни Спасского, ни Петросяна. Нет, только Карпов.

А Чижик, что Чижик. Чижик пусть пока поёт свои песенки… В любом случае места для Чижика в этом цикле нет.

Нет, и нет.

И я вернулся в гостиницу. Сегодня был напряженный вечер, завтра будет напряженный день, нужно и отдохнуть.

Включил телевизор. Шел спектакль БДТ — вторая мировая, какой-то немецкий майор на постое у венгерского семейства…

Не моё.

Я убрал звук, смотрел на актеров и вкладывал им совсем другие слова. Для забавы.

В дверь постучали.

Открываю дверь (после событий на чемпионате всегда запираюсь, плавали, знаем).

Анатолий Карпов.

Я пригласил его в номер.

— Мне рассказал Батуринский о вашем разговоре, — не стал ходить кругами Карпов. — Я думаю, вы, Михаил, правы. Просто Батуринский дал команду «свистать всех наверх», решая проблему сегодняшнего дня, а за ним ведь будет и день завтрашний. И я тоже не исключаю, что рано или поздно мы встретимся в матче. Потому спасибо за откровенность.

— Но вас интересует другое?

— Слушай, давай на ты, — предложил Карпов, — а то мы как дипломаты на приёме.

— Отчего же нет, можно и на ты, — согласился я.

— Да, мне интересно, что ты говорил об эффективности мышления. Я и в твоем интервью это читал, и Виктор Давыдович упомянул.

— Тут тайны особой нет. Следует создать оптимальные условия для работы коры головного мозга. Это прежде всего тренировка сердечно-сосудистой и дыхательной систем. Не просто физкультура, физкультура наращивает мускулатуру, что может отнять у мозга необходимые проценты кровоснабжения. То есть мускулатура тоже наращивается, не без этого, но очень постепенно. В гармонии.

— И как это выглядит на практике?

— Дыхательные упражнения. Получасовые прогулки перед сном. Обыкновенная утренняя и вечерняя гимнастика. Я вот отжимаюсь от пола, но не более тридцати раз, а начинал так и вообще с малого. Зимой немного бегал на лыжах, нет, не бегал — ходил.

— И помогает?

— Думаю, да. Хотя к концу турнира устаю. А если матч, да из двадцати четырех партий… О безлимите и не говорю. Обязательно нужно тренировать организм на выносливость.

— Насчет подготовки — Батуринский нашел московских светил. Провинциалам не доверяет. Он платит, он и заказывает персонал.

— Ну, в Москве много всякого. И хорошего тоже. И второе: я создаю свою команду. Личную. Чтобы были люди надежные, которым можно доверять, а не по объявлению в газете. Потому что жизнь неделями в чужом окружении для эффективного мышления нехорошо.

— Да, доверие — штука редкая. Особенно в шахматах.

— Один предатель или шпион может навредить больше, чем вражеская дивизия.

— Это так, — согласился Анатолий. — Но если я приглашу тебя для подготовки матча с Фишером, ты согласишься? С учётом возможности будущих встреч?

— Соглашусь. Но я натуршпиллер. Теорию знаю слабо. По книжкам. И то по древним — Тарраш, Нимцович, Майзелис, турнирные сборники, самоучители…

— Но тренировочный матч провести со мной можешь? Тематический. На заданный дебют?

— Могу, — согласился я. — Это я всегда пожалуйста. Главное сейчас вернуть корону.

Мы пожали руки и разошлись.

Что ж. Я угадал. Могу теперь смотреть вторую часть спектакля. Того, что по телевизору. А могу и почитать «Введение в молекулярную биологию». На сон грядущий. Но сперва прогулка, зарядка, дыхательные упражнения.

Тут Москва, расслабляться нельзя.

Съедят.

Студент в течение учебного года должен поработать на шести субботниках.

Это, оказывается, чёткая установка сверху. И да, ознакомясь, пусть только в первом приближении, с экономикой высших учебных заведений в целом и нашего института в частности, я должен признать, что и шесть субботников маловато будет. Только-только заплаты приладить.

Потому что в институтскую хозчасть народ не идёт. Зачем кому-то работать дворником, грузчиком, электриком или сантехником в институте, если за ту же работу на стройке или заводе он и заработает много больше, и плюшек получит изрядно. Да вот хотя бы в виде заводской столовой, где борщ куда наваристей, чем в столовой студенческой. Далеко ходить не нужно: недавно виделись с бароном, так Шифферс уже в очереди на двухкомнатную квартиру, совершенно бесплатную, и сдавать дом планируют будущей весной. И зарплата у Яши не меньше, чем у брата Лисы, который шестой, что ли, год, раскатывает на «скорой» по Черноземску по двенадцать часов в сутки пять дней в неделю: брат Лисы строит кооперативную квартиру, и денежки ему очень и очень нужны.

Они всем нужны.

Что в этом случае делает АХЧ? В этом случае АХЧ нанимает тех, без кого никак, сантехника и электрика, и рисует им совмещение дворников и грузчиков. На самом деле, конечно, сантехники работу дворника не выполняют. Её выполняют студенты. На субботниках общих, а теперь вот на субботниках эстафетных, спасибо Наде. Нет, в самом деле спасибо. Её наша хозчасть очень уважает, ну, и свинячества на территории поменьше стало. И студенты аккуратнее стали, самим же ведь убирать.

Откуда я всё это знаю? А знаю это я потому, что меня выбрали в институтский комитет комсомола. Как лауреата, как делегата, и вообще. Был, говорят, звонок из самой Москвы: Чижика двигать по комсомольской линии, но ничем не нагружать, его Москва нагрузит особо важным заданием. Догадываюсь, что это произошло не без участия Карпова: он теперь член ЦК ВЛКСМ. И вообще знаменитость. Сейчас со Спасским играет в полуфинале. А я здесь мусор убирать готовлюсь.

Я изредка захаживаю на бюро институтского комсомола. Вместе с Надей — она тут человек-мотор. Деятельная. А я помалкиваю. Слушаю. И молчанием поднимаю собственный авторитет куда больше, чем если бы поддакивал, спрашивал и вообще суетился. Молчание значительнее, чем золото, молчание — сила.

И вот сегодня день Всесоюзного Ленинского коммунистического субботника. День рождения Ленина приходится на понедельник, и без того рабочий день, воскресенье — у людей другая радость, потому мы дружно собрались сегодня. Вместо учёбы, да.

Этот субботник отдельно от эстафетного, этот субботник — демонстрация единства советского народа. Будем работать всей страной. Кучно. Сажать деревья, подметать дворы, собирать мусор на прикрепленной территории.

А нас опять в подвал. Первую группу.

Наша группа, похоже, стала спецгруппой в смысле привлечения на работу деликатного характера. Там, где языком чесать не нужно. Сначала Второй Лабораторный Корпус, потом сталинский склад, была ещё пара случаев. Нет, ничего особенного, но нас просили помалкивать. На словах. Никаких клятв, никаких подписок. Да и смешно это — подписки. Кто им разрешит, АХЧ, брать подписки со студентов. Даже деканату не разрешат. Не тот уровень.

Но, с другой стороны, кто, если не мы? Есть, наверное, секретные дворники, грузчики, мусорщики, но они задействованы на других объектах. А институт должен обходиться своими силами. Какие найдёт, теми и обходиться.

Нас тринадцать человек (двое приболели), хозчасть четыре человека и — преподов семеро! Вот уж чудо, так чудо. Ну, один. Ну, двое, куда ни шло, но чтобы семеро! Трое с нормальной анатомии, двое с топографической, и двое — биохимики. Всё больше молодые аспиранты.

Мы собрались в вестибюле, и тут прилетела первая радость:

— Девушки могут идти домой. Если ребята обещают не подкачать.

Конечно, пообещали.

И девушки ушли.

Биохимик, Иван Корнеевич, тот, что отпустил девушек, был, похоже, за старшего. Придирчиво осмотрел нас. Одеты мы были соответственно. В то, чего не жалко. Ну, до определенной степени. Не жалко чуть-чуть испачкать, не более. Рвать уже жалко. Очень.

— Ступайте за мной.

И мы ступили.

Сначала вниз, в подвал, где находился гардероб, по тёплому времени уже не работающий. Потом свернули в неприметную дверь, куда прежде я никогда не ходил, да и с чего бы мне ходить. Институт велик, подвал у него обширный, большинство дверей заперты.

Прошли. Повернули. Еще раз повернули — и оказались в противоположном крыле. Запахло формалином: где-то рядом кадаверная. Место, где в чанах с консервантом хранятся анатомические трупы. Долго хранятся. Годами. На одном и том же трупе учатся поколения. Ну, не поколения, конечно, но многие. Потому что подготовить качественно труп — дело непростое во всех отношениях.

Нас что, порядок в кадаверной привели навести?

Нет. Прошли мимо. Ну и хорошо.

Пришли в тупичок. Стена прикрыта фанерным щитом с лозунгом «Заём восстановления — в каждую семью!». И можно было разглядеть нечто, похожее на облигации займа. Дедушка мне их показывал. Да они у меня и сейчас есть. Никогда добром, говорил дедушка, ну, а если выхода нет, то, значит, нет. Считай, пропало.

Щит этот рабочий хозчасти поддел ломиком. Аккуратно. То тут отдерёт, то там, фанера, хоть и старая, а ещё хоть куда. То ли пары формалина её сохранили, то ли раньше фанеру делали лучше. Может, это и авиационная фанера?

Потихоньку отодрали щит и позвали нас — оттащить его в сторону. Чувствуя себя полным Буратино, я достал из кармана халата, того самого, сталинского, перчатки, опять те же самые, и взялся за край. Ребята встали рядом, и щит мы благополучно перенесли на указанное место. Метров на десять назад. Перенесли и прислонили к стене.

А за щитом была дверь. Металлическая. Тайна железной двери, да. Фильм мне нравился, книга ещё больше, я, хоть уже и не маленький, не раз мечтал: эх, хорошо бы найти коробок волшебных спичек!

Но нашли мы дверь. Зав АХЧ, Кутайсов, достал ключ. Ни разу не золотой. Зато большой. На вид с полкило весом и сантиметров двадцать длиной.

Скважина была прикрыта фартуком, густо закрашенным. Сместив фартук тем же ломиком в сторону, Кутайсов вставил ключ и попробовал провернуть. Не вышло. Не смутившись, он вытащил ключ, взял у слесаря масленку и залил в скважину масла. Совершенно не торопясь. Думается, если бы дверь не удалось бы открыть, он нисколько бы не расстроился.

Но удалось. Масло сделало свое дело.

И дверь отворилась. Толстая. Сантиметровая стальная пластина на шести сантиметрах дуба. Что у них тут, золотой запас атаманши Маруси хранится? Была такая атаманша в Гражданскую, всё золото казенного банка с боем взяла. До тонны, пишут исследователи. И не нашли до сих пор! И Маруся пропала.

Дверь широкая. И высокая. Шкаф спокойно пройдет. Или небольшое стадо барашков. Вроде нас.

Предчувствие не обмануло:

— Ну-ка, братцы, проходите вперёд, — скомандовал Иван Корнеевич.

Пошли вперёд. Но очень недалеко. За дверью площадка, а дальше — лестница, которая вела вниз. В темноту. Запах… Запах скорее приятный. Запах сандала, индийских благовоний. Но откуда здесь индийские благовония?

И ещё — было нехорошо. Даже жутко. И это, возможно, вовсе не беспричинный детский страх, а мы что-то слышим, пусть и подсознательно. Инфразвуки, да мало ли что.

— Ничего не видно, — сказал я.

— Совсем ничего?

— А заходите, поглядите. Мин нет. Ну, пока нет.

— Каких мин? — притворился непонимающим Иван Корнеевич.

— Никаких.

Он зашел, но опасливо.

— У вас что, фонариков нет?

— Некурящие мы, зачем нам фонарики.

— Не понял?

— Нет у нас фонариков. Никто не выдал. Скажите, где взять, сходим, получим.

Иван Корнеевич посмотрел вниз. Достал спички — видно, был курящим.

— Постойте, а вдруг там метан, или еще какой газ скопился? Как бахнет, мало не покажется.

— Ну, откуда здесь метан, — но спички убрал.

— Не метан, так углекислота. Спустился, вдохнул три-четыре раза, и потерял сознание. В подвалах всякое бывает. В старых, невентилируемых подвалах. А тут подвал второй степени, — продолжал я вдохновенно.

— Что значит — второй степени?

— Подвал в подвале. У вас схема-то есть? План? Наличие вентиляции на плане? Воздух-то недвижный.

Иван Корнеевич не ответил. Значит, нет плана. Странно. Чай, не на вражеской территории, это наш собственный институт, а плана нет.

— Вот свечки есть, — пришел на помощь Кутайсов.

— Нет, нет и нет. Для метана свеча — самое то, чтобы рванут.

— Метан, он легче воздуха, — нашёлся Иван Корнеевич. — Он поднимается вверх, что ему в подвале делать?

— А откуда же он в шахтах? В общем, субботник, не субботник, а технику безопасности никто не отменял. Пусть специалисты идут. С приборами, с миноискателями, в изолирующих противогазах, — мне вспомнились противогазы во втором лабораторном корпусе. — И план здания где-то обязательно есть, не может не быть. А мы пойдём деревья сажать, или мусор собирать. Не обессудьте.

И я ушел. А со мною вся группа. Суслик, Игнат, Сеня и простой человек Конопатьев.

После того, как мы неудачно встречали делегацию из Мали, в группе состоялся разговор. На тему «быть или не быть».

Я напомнил историю с Колей Васиным, который поступил в институт, поехал на картошку, где и бесславно погиб, выполняя распоряжения командиров и начальников — сел в прицепную тележку, а та возьми и перевернись. Трактористу дали условный срок, который он и не заметил, продолжая работать в родном колхозе. Препод, Землицин Константин Петрович — я запомнил! — перевелся в медучилище, и чувствует себя пострадавшим ни за что. Беда в том, что и другие считают, что Землицин пострадал ни за что. Ну, перевернулась тележка, он-то здесь причём? Он же хотел как лучше. Чтобы студенты быстрее в поле оказались, больше картошки убрали, план выпали. А тут тележка… Студенту же, знать, судьба такая. Битва за урожай идёт, а в битве, бывают, и гибнут.

Так вот, я решительно не согласен гибнуть ни в битве за урожай, ни в битве за высокие надои, ни в битве за здоровье трудящихся. Выполнять глупые распоряжения придётся, без этого никуда нигде никогда. Но выполнять распоряжения, опасные для собственного здоровья и даже для самой жизни — идите в Житомир.

Речь моя у группы бурных восторгов не вызвала, да я и не ждал восторгов. Тут нужна медленная инфильтрация. Понимание, что не для того нас мамы рожали, чтобы мы сгорали, светя другим, или в ожидании малийских чиновников отмораживали пальцы, носы или кое-что другое. Дойдёт.

И уже доходит.

Вот как сегодня.

Кстати, в прошлый раз никаких кар за уход нам не было. Даже не вспомнили. Сделали вид, будто ничего и не было. Мали? Не знаем никакую Мали.

И сегодня не будет.

Те, кто остался, вляпываются в непонятное. А это только в книжках приключенческих непонятное волнует и зовёт. В реальной жизни всё куда прозаичнее.

Нет, я не боялся оставленных мин. Хотя и очень может быть: в сорок втором Чернозёмск был на волоске от захвата гитлеровцами, и многие здания спешно минировали, чтобы не достались врагу. Слава Воронежу — он насмерть встал на пути фашистов.

Метана или углекислоты я боялся больше. Слышал не раз, как гибли рабочие в газовых ловушках: один полез вниз, потерял сознание, за ним другой, потом третий… В газетах о подобном не пишут, по телевизору не показывают, но бывает, бывает…

Но больше всего я опасался другого. В приключенческой книге я вычитал фразу «есть тайны, прикосновение к которым убивает». Ну, пусть сейчас тайна и не убьёт, но возьмут подписку и лет на десять запретят выезд за границу. Так, на всякий случай. А мне выезжать за границу необходимо. Чемпионом мира сидючи дома не станешь. И вообще.

А тайна… В каждом институте Чернозёмска есть тайны. То есть закрытые, секретные темы. Медицинский — не исключение. И, когда во время войны многие ВУЗы эвакуировали, кое-что оставалось и у нас. Процесс перманентного накопления тайн.

И что там, в подвале второго уровня, и только ли второго, конечно, интересно. Очень интересно. Но не настолько, чтобы становиться нежелательным свидетелем, которого распределят куда-нибудь в Тюменскую область, и надолго, надолго.

Мы сели на скамейку у входа в институт. Передохнуть и собраться с мыслями. Сейчас, под открытым небом, при свете солнца, подвал представлялся чем-то далёким, но всё равно неприятным.

— Если что, — сказал я, — так и говорим: отсутствие освещение, опасность подвальных газов. Вот нас и отпустили.

— А нас отпустили? — спросил Игнат.

— По факту — да.

— А что делать будем сейчас?

— Пойдем, найдем тех, кому помощь нужна. Вторую группу, что ли.

Вторая группа была неподалеку — убирала заросли бурьяна вокруг Второго Лабораторного корпуса. Как-то не спешили его восстанавливать, корпус. То ли денег пока нет, то ли материалов и оборудования.

И там среди бурьяна мы нашли наших девочек. Они тоже не по домам разошлись, а решили поработать. Раз уж и оделись соответственно, и настроились.

Вместе-то куда веселее работать. Особенно когда солнышко светит, ветерок обдувает тёплый, весною пахнущий, птички поют. Это вам не подвал.

Хорошо поработали. Самому приятно потом чувствовать сладкую усталость. Мозг в ответ на физическую нагрузку вырабатывает энкефалины — так написано в «Молекулярной Биологии». Что-то вроде внутреннего наркотика.

А в понедельник нас опрашивал следователь. Только пришли на занятия, как нас, пятерых ребят группы, послали в двести вторую учебную комнату. Её и занял следователь. Заходили по одному, процедура занимала полчаса или около того.

А снаружи — компрессоры шумят. Воздух гонят по гофрированным трубам. А трубы уходят вниз, в подвалы. Куда именно, не знаю, но догадываюсь — за железную дверь и ниже.

Дошла очередь и до меня. Следователем была женщина забальзаковских лет. Усадила. Стала спрашивать сначала анкетные данные, потом перешла к сути. К подвалу.

Я рассказал подробно, что и как. Пришли, отодрали фанерный щит, Кутайсов, начальник АХЧ, открыл дверь со второго раза, смазав замок машинным маслом. Мы прошли на площадку и остановились: темно, а у нас фонарей нет. Постояли, да и пошли наружу, субботник, дел много, что зря простаивать.

Газ? Да, я говорил, что в глубоких подвалах бывает и газ, если подвал без вентиляции, и что соваться туда опасно. Оборудование нужно специальное. И навыки. Кому говорил? Всем, кто слышал. Рядом были сокурсники — я их перечислил, — и преподаватель кафедры биохимии Иван Корнеевич. И мы ушли работать, субботник же. И работали до двух часов. А что, собственно, случилось?

В кино следователь железным голосом говорит, что вопросы здесь задаёт он.

В жизни женщина сказала, что позже, около пятнадцати часов, несколько преподавателей вместе с Иваном Корнеевичем Земтуховским спустились-таки в подвал. И не вернулись. Спохватились только в воскресенье. Пожарные их достали, всех четверых, но поздно. Все погибли. Предварительная причина — отравление газом. Сейчас подвалы активно проветривают, угрозы учебному процессу нет. Но как я догадался о газе?

Я не догадался, отвечал я. Просто читал во всяких книжках, что такое бывает. Углекислота, метан, в общем, всякие газы. И шахтеры с собой канареек берут, в клетках, берут и смотрят, в порядке ли птичка. Ну, и лампочки у них шахтерские, особые, от которых газ не взрывается.

И ещё раз — я не спускался в подвал?

И мысли не было. Темно ж.

Она попросила меня лишнего не болтать, нечего панику сеять, я прочитал протокол, написал «с моих слов записано верно», расписался, и мы расстались.

Вот так… Этого я не ожидал. Или ожидал? Но не захотел Чижик быть канарейкой у Ивана Корнеевича.

И что их так в подвал тянуло? У пожарных, думаю, есть баллоны с воздухом, чтобы работать в задымленных условиях, вот их бы и позвали. Ну, и открыли бы дверь, воздух стали закачивать.

Но не пошли на это. Торопились. Почему? Доложить кому-то, что дело сделано?

А институт в смятении. С одной стороны, четверо преподавателей погибло. Траур. С другой — сто четвертая годовщина дня рождения Владимира Ильича Ленина. Праздник.

Совместить никак не получится.

Решили сделать вид, что ничего и не случилось. Продолжили учебный процесс. А траур объявят завтра.

У меня от этого процесса осталась третья пара. Физкультура. От которой я освобождён. Как чемпион СССР.

А девочки пошли.

Я сидел и крепился. Не подавал виду, что страшно. И вовсе не страшно, а даже весело мне. Весело! Весело!

Но получалось не очень.

Сидел я рядом с Ольгой. Пассажиром. А она была за рулём. Новенькие «Жигули» 2103, «троечка», неслись по шоссе на скорости сто двадцать километров в час. И это ещё не предел!

Наконец, Ольга сжалилась надо мной, и сбросила скорость до девяноста.

Время было раннее, половина пятого утра, шоссе пустынно, кроме нас никого, а всё-таки, всё-таки… Вдруг выскочит заяц, собака, олень?

Наконец, автомобиль остановился.

— Ну, как? — спросила Ольга. Глаза её горели, что для пантеры и неудивительно.

— У меня седые волосы есть? — ответил вопросом на вопрос я.

— Нет.

— Будут. Ну, если доживу. Вот скажи мне, куда ты торопишься? Мы же договаривались: семьдесят километров в час. Семьдесят, а не сто двадцать!

— Семьдесят — это для старушек. Я ж не старушка ещё. Вот стану…

— С такой ездой очень может быть, что и нет. Не станешь. И второе. Помнишь «Одноэтажную Америку»?

— Ну, помню. Смутно.

— Там что написано? Первые пять тысяч миль нужно ехать на скорости не более сорока миль в час. Быстрее для мотора вредно. Пусть поначалу прирабатывается, притирается, приноравливается к твоей езде. А то ведь загонишь машину, а судьба что лошадей загнанных, что автомобилей печальна. Приобретенный порок мотора не лечится.

— Нет у моторов никаких приобретенных пороков, — сказала Ольга, но я попал в цель. Машину она любила первой, самой искренней любовью, да она того и стоила — новенькая, резвая, блестящая, как не полюбить. Владеет машиной три дня, и все три дня я только и слышу «Панночка то, Панночка это…». Это она машину так назвала — Панночка. Говорит, что так Чичиков называл свою бричку, в которой изъездил некую губернию в поисках мёртвых душ. Возможно, даже нашу.

Но я сомневаюсь. То есть губерния-то да, наша, а вот насчёт брички вряд ли. Я недавно перечитывал Гоголя. Лошадей помню, Заседатель, Гнедой и лентяй Чубарый, а вот бричка безымянна.

Но спорить не стал.

Тут нас догнала Надежда на «ЗИМе». Выехали мы на двух авто, так, на всякий случай. Всю весну девушки упражнялись в вождении, иногда на «Москвиче», на курсах, а чаще на «ЗИМе». Выезжали как сейчас, по утрам, и ездили. Вырабатывали навыки.

Надя села за руль, а Ольга перешла в «ЗИМ». Вторая часть автопробега.

Я опять начал внушать себе «Весело! Весело! Весело!», но Лиса не гнала. Шестьдесят километров в час её совершенно устраивали. Ну, а меня и подавно. Проехав десять километров, она затормозила.

— Куда легче управлять, чем «ЗИМом».

— Отож. Це Европа!

Дело, конечно, не в Европе: «Жигули» легче «ЗИМа» вдвое, оттого и отзывчивее. Для девушек — самое то.

Теперь девушки обе сели в «ЗИМ», а за руль «Панночки» — я.

Отличная машина. Чуткая и стремительная, как лань.

Но «ЗИМ» на неё я не променяю.

Вернулись в Сосновку к семи утра, ещё по пустым дорогам. Редкие работяги-грузовики, единичные рейсовые автобусы — пусть. Привыкать к вождению нужно именно так. Постепенно. Ничего, приучатся. Уже приучились. Вот в чём проблема: обыкновенно человек покупает собственный авто годам к пятидесяти, ну, к сорока. А в пятьдесят и рефлексы обычно не те, и обучаемость не та. Другое дело в девятнадцать! Да ещё с навыками эффективного мышления! А в США, пишут, так и в двенадцать за руль пускают, чему я не очень верю. Может, неофициально, в сельской местности разве. Там, говорят, в булочную пешком не ходят. Только на авто.

Должно быть, далеко до булочной. Фермеры же на хуторах живут, а не сёлами, как у нас. А на хуторах булочных нет. Либо сами пекут хлебушек, либо едут до ближайшего тауна. Бедняги.

Девушки поставили «Панночку» в гараж обкомовской дачи. А то он всё пустует и пустует: Андрей Николаевич, когда приезжает, то машину всегда отпускает. А сам за руль садиться не хочет. Собственного автомобиля у него нет. Личная скромность. Ну, а Ольга… Кто скажет, что она не заработала машину, тот злобный завистник, и только. Опера наша идёт в сорока семи музыкальных театрах страны. С соответствующими авторскими отчислениями. Более того, пьеса с названием «Земля Героев» — та же опера, переделанная для драматической сцены, — поставлена в пяти театрах. Не сорок восемь, нет, но тоже немало. Правда, там у нас есть третий соавтор, Профессиональный Драматург, которому причитается сорок процентов от авторских отчислений. Но мы не жадные: сорок процентов получает Ольга, а двадцать, по обоюдному решению, мы переводим на счёт интерната для инвалидов войны нашей области. Никаких соплей и возвышенных слов: просто денег у нас и так больше, чем можно потратить в Советском Союзе, это первое, и этот поступок стал хорошей рекламой, это второе. Потому мы ещё, пожалуй, и выиграли, в деньгах. А хоть и не выиграли, нужно же совесть иметь. Вот только с переводом было не все просто: это Юрий Деточкин запросто тысячи посылал в детские дома, а на самом деле так дело не делается. Денег от неизвестных детдом ли, школа, да любое бюджетное учреждение просто не может принять на счет, да и от известных… Натурой — другое дело, ну, телевизоры там или холодильники. И то с закавыками. Не могут они брать на баланс дары от частного лица. Нелегально — это пожалуйста. Мол, больной оставил. А иначе любая комиссия спросит: откуда? Где инвентарный номер? Спрашивать у нас умеют. И что делать, если понадобится ремонт того же телевизора? За счет заведения нельзя. Подсудное дело. Я уже столкнулся с этим, когда деньги, вырученные за дедушкину картину «Малая Земля», потратил на телевизоры «Горизонт» и добрым дедушкой Морозом осчастливливал больницы. Хорошо, Андрей Николаевич помог.

И, уж как на духу, я ведь за «Землю Героев» ещё и как композитор деньги получаю. В пьесе используется моя музыка из оперы, а за это идёт отдельно.

Куда мне столько денег? Ну, мои они лишь в том смысле, что я могу их взять в сберкассе и потратить. Я и трачу понемножку. Но в основном они, эти деньги, в распоряжении государства. Поскольку то, что относят люди в сберкассу, не лежит в сундуках, а используется государством для государственных же нужд. Потому моя комсомольская совесть совершенно спокойна.

Переодевшись и позавтракав, мы отправились в город. В институт. Учиться. На Ольгиной «Панночке». Не может Ольга удержаться, чтобы не похвастаться обновкой. Ну, и зачем, собственно, иметь автомобиль, если не для того, чтобы им пользоваться?

Я сидел на заднем сидении. Ничего, удобно. Не так, конечно, как в «ЗИМе», но часто ли я ездил в «ЗИМе» пассажиром? Несколько раз, когда дедушка был жив.

Вот будет фурор, когда мы поедем в институт на двух машинах. А если на трёх?

Я не раз и не два намекал Лисе, что только скажи. Она же отказывается категорически. Ну, на самом-то деле она, машина, ей, пожалуй, сейчас и не нужна. Пока она с Ольгой душа в душу, ну, и со мной. Но всё-таки, всё-таки… Зависимость портит отношения. Исподволь, незаметно, но портит. С другой стороны, стремление к независимости подвигает на свершения, и Надежда уверенно растёт, как комсомольский вожак. Институтская звезда если не первой, то второй величины точно. Для второкурсницы это, пожалуй, и максимум, на что можно рассчитывать. Возглавляет сельхозотряд курса, это первое, и зачинательница движения эстафетных субботников — это второе. Почет и уважение есть.

А машины нет.

Но не мытьем, так катаньем, эту проблему я решу. Уже решаю. Самым простым способом.

«ЗИМ» я подарю Вере Борисовне. Фиктивно, конечно. Для вида. Сам буду ездить по доверенности. И покупаю себе «троечку» — у меня ордер на свободную покупку автомобиля за победу на чемпионате СССР. Не пропадать же! И даю доверенность на авто Лисе. Мол, бери, когда нужно. Пользуйся, может, в райком понадобиться съездить, в райцентр договориться насчет работы сельхозотряда, да мало ли дел у человека. Какие тут могут быть счёты между комсомольцами. А я как-нибудь на «ЗИМе». Будет она брать машину, не будет — это уже другой вопрос. Главное, сознание того, что в её распоряжении всегда есть автомобиль с полным баком бензина, снизит чувство зависимости от Ольги. Ну, я так думаю.

А зависимость от меня?

А женщины вовсе не против зависеть от мужчин. Напротив, только за. Это естественно. Это биологическая норма. Это воспринимается не как зависимость, а как доминирование. Предназначение. На то они, мужчины, и нужны — обеспечивать женщинам возможность существования. По возможности, приятного. И чем больше этих возможностей, тем лучше: мамонта добыть, пещеру благоустроить, дров наколоть… Пусть сегодня идеи равноправия вошли в каждый дом, но биология есть биология. Миллионы лет эволюции запросто со счетов не сбросишь, не перечеркнёшь декретами, принятыми в годы Революции.

Вот так я и ехал пассажиром, предаваясь малопродуктивным раздумьям. А мог бы учебник почитать.

Ольга аккуратно припарковала «Панночку» слева от входа, там, где обычно паркуюсь я. Вообще-то перед институтом стоят семь-восемь автомобилей, редко больше. Нет, машины есть у многих преподавателей, но он, автомобиль, по-прежнему воспринимается как роскошь, которую нужно лелеять и холить, а не вот так запросто использовать, словно это и не машина, а калоши. И в самом деле, зачем машина, когда есть трамвай или троллейбус? К тому же преподаватели приобретают автомобили как раз в возрасте сорока, а то и пятидесяти лет. Опасаются аварий и происшествий. Ну, и сломайся что — большой вопрос. Это Ольгин автомобиль, если что, починят быстро-быстро, а какой-нибудь доцент с кафедры гигиены — да кому он нужен со своим «Москвичом» и даже «Волгой»? Нет, если хорошо заплатить, то очень нужен, так ведь расходы не всякому по нутру.

Приехали. С ленцой покинул я авто, и мы, под взглядами студентов и преподов, стали подниматься ко входу. Три ступеньки, площадочка, и ещё четыре ступеньки. Лестница славы. Ну, в некотором роде. Если ты студент — уже замечательно. А если приехал на собственном автомобиле, заработанным собственным трудом — это замечательнее втройне.

А вот когда мы приедем сюда на трех машинах, опять зазудела мысль.

Но нет, это будет политически неверное решение. По крайней мере, сейчас. А там как знать. На то и диалектика, которая утверждает, что нет в мире незыблемых правил, и что нельзя сегодня, завтра будет не только можно, но и жизненно необходимо.

Демонстрировать достаток? Нет. Просто идти своим путём. Как три витязя Васнецова. На картине они в раздумье. Кони стоят, ждут приказа, а витязи смотрят — вперед и в стороны. На что они смотрят, Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович? Да на камень они смотрят, на знаменитый камень: прямо пойдешь — убитому быть, налево пойдешь — коня потеряешь, направо пойдешь — в нелюдь обратишься.

Стоят они, и размышляют — кому куда. Потому что идти нужно обязательно.

Ольгину обновку группа заметила. Как не заметить? А если и не заметить, то непременно найдется добрый человек, который скажет, что Оля Стельбова приехала на новой «троечке», живут же некоторые… А тут стипендию не дают из-за пары троек!

— Папа подарил? — спросила Зайцева милейшим голосом.

— С чего бы вдруг? — ответила Ольга моею присказкой. — Сама, на свои. Папа напротив, отговаривал.

— Это почему же?

— Говорил, завистников много, будут шипеть.

— А ты?

— А я думаю, что жить с оглядкой на завистников не стоит.

Мы сидели в учебной комнате, ждали преподавателя. Ольга с Ниной пикировались, остальные внимательно слушали. Гадали, кто победит? Смешно.

— Вот ты, Оля, и заграницей побывала, а мне туда как попасть?

— Легко, — тут вмешалась Лиса. — Давай к нам в сельхозотряд. За лето заработаешь денег, и поедешь хоть в Чехословакию, хоть в Болгарию, хоть в ГэДэЭр. С путёвкой проблем не будет, обещаю.

Это она верно говорит. В прошлом году из сельхозотрядовцев сформировали группу для поездки в Болгарию, на море. В сентябре и поехали. В бархатный сезон. Когда остальные на картошке трудились. Ну, те кто не в стройотрядах. Путевка сто восемьдесят рубликов с брата, и на обмен по двести рублей. Можно меньше.

Желающие нашлись. На заработанные ехали, не на родительские. И это сразу видно. Вернулись в болгарских джинсах… Ещё и продавали — болгарские. С пользой, стало быть, съездили.

Пришёл, наконец, и преподаватель. С преподавателями на кафедре напряженно: на субботнике погиб Иван Корнеевич и ещё один, Голощанский. Это только с кафедры биохимии. Потому занятия нередко проходили для двух групп одновременно.

А сегодня занятие вел доцент кафедры, Аркадий Иосифович. Видно, больше некому — семинары он у нас прежде не вёл.

Вошел, поздоровался, и начал занятие с места в карьер. Спрашивал пройденный материал. Мол, хочет разобраться, как мы усваиваем важнейшую из дисциплин.

Но только спрашивал он всё больше Ольгу, Надежду и меня. Видно, «Панночка» поразила в самое сердце не только студентов, но и преподов. Вот он, Аркадий Иосифович, кандидат наук, над докторской работает, доцент кафедры, а у него только «Москвич». А у студентки — «троечка». А у студента — и вовсе «ЗИМ». Как не погонять их по предмету.

Да не на тех нарвался.

Биохимию, как и прочие науки, мы здорово подтянули. То есть и прежде знали хорошо, но, купив в Вене среди прочих «Биохимию» Вендта и Штрюмеля, изучили её от корки до корки. Эффективное мышление, да. Я подозреваю следующее: знания, они не вперемешку идут. Знания на русском откладываются в одном месте, а на немецком — в другом. Отсюда получается объёмность, стереоэффект. Знаешь глубже, и не только знаешь, но и понимаешь. На немецком даже думаешь немного по другому. Ну да, мы, читая по-немецки, или по-английски, не переводим на русский. К этому нас ещё в школе приучили. И, на определенном уровне владения языка, это становится естественным.

Ну, и то, что у нас один учебник на троих, стало плюсом, а не минусом — обычно мы втроем и занимаемся.

И не только биохимией, разумеется.

Теперь же, слушая наши ответы, Аркадий Иосифович сначала держался, а потом начал спрашивать, откуда мы это взяли. В учебнике этого нет, и в лекциях нам этого не давали.

Учебник — гордость института, поскольку написан профессором нашей кафедры, Александром Александровичем Котовым. Не только написан, но и рекомендован в качестве учебного пособия в вузах. Но издан он был в шестьдесят восьмом. Со всеми вытекающими особенностями. Вроде бы Котов готовит новое издание, дополненное современными данными, но готовить можно долго… А в книге Венда и Шрюмеля данные свеженькие, прямо из печки. Ну, и подача материалов у немцев строгая, без седьмой воды на киселе.

В ответах это чувствуется. Хотя отвечаем мы на семинарских занятиях, конечно, на родном языке. На русском.

Ольга и ответила доценту, что при подготовке использовался учебник такой-то, вышел в свет в декабре семьдесят третьего года в издательстве Вальтер де Гройтер.

А где вы её нашли?

В магазине, вестимо. В Вене. Нашли и купили.

А посмотреть можно?

С собой мы её не носим. Дома у Чижика лежит.

Тут вступил я.

Да, принести можно. На ночь? Конечно. На выходные — ну, пожалуй. Но вообще-то, если очень нужно, я могу привезти экземпляр для кафедры. Через три недели буду в Дортмунде, там и куплю.

В Дортмунде?

В июне будет открытое первенство Германии по шахматам, и я — приглашенный гроссмейстер. Западной Германии, да.

Хорошо, потом решим, — и доцент перешел к теме занятия. И, рассказывая, всё поглядывал на нас. Опасается, что мы знаем больше.

Может, и больше. Но не обязательно лучше. Знания — лишь часть требуемого. Знание без мышления — начётничество. Ну, а мыслить Аркадий Иосифович умел.

Я так предполагаю.

И ещё предполагаю, что о плате за учебник он и не заикнется. А в Австрии я отдал за него восемьсот шиллингов. Дороже фирменного джинсового костюма. Иными словами, рублей триста по товарному курсу. За одну книгу.

Ну да пусть. Впредь буду умнее — покупать сразу две книги. Одну для нас, другую для кафедры. Той, другой, третьей.

И, думаю, все будут считать, что зачеты и отметки нам ставят по блату. А то, что мы знаем предмет — кого это волнует, да и кто, кроме преподавателей, может оценить?

Но как сказала Пантера, жить с оглядкой на завистников не стоит. Камуфляжный костюм помогает слиться с местностью, но я предпочитаю классический смокинг.

— Ты, Миша, должен мне проиграть. Сдавайся ходу на тридцатом, тридцать первом. Можешь фигуру подставить, или как сам решишь.

— Не понял.

— Чего тут непонятного. Ты. Мне. Должен. Проиграть!

— Нана Георгиевна, вы, часом, меня ни с кем не спутали?

Дело было утром, дело было в Дортмунде. На открытом чемпионате Федеративной Республики Германии.

Вообще-то сейчас здесь проходит шахматный фестиваль. Конкурсы, турниры для любителей, турнир по швейцарской системе для мастеров и кандидатов, и, вершина — круговой турнир на двенадцать персон. Шестеро — лучшие игроки Западной Германии, и шестеро приглашенных участников. Гроссмейстеры из Венгрии, Югославии, Румынии, Италии и двое — от Советского Союза. Собственно, гроссмейстером от СССР был только я, и то ещё не утвержденным ФИДЕ, формальное утверждение звания будет на июньской сессии, через две недели. Второй участник от нашей страны, вернее, участница — это международный мастер Нана Георгиевна Гулиа. Чемпионка мира. Среди женщин, естественно.

Вчера было открытие Фестиваля и жеребьевка турнира. Первый тур свел меня с Гулиа. И вот сейчас, за час до игры, она требует, чтобы я ей проиграл.

Однако и замашки у чемпионки. Интересно, много ли партий она выиграла вот так — требуя? Или не выиграла, но свела вничью?

Словно услышав мои мысли, чемпионка сказала:

— Хорошо. Поскольку мы играем в первом туре, я согласна на ничью.

Ничья — это половинка очка. Как знать, может, эта половинка вместо полноценной единички будет стоить первого места?

— Нана Георгиевна, я вас безмерно уважаю, и потому не могу оскорбить ни договорной ничьей, ни, тем более, сдачей партии. Не знаю, какие у вас планы на турнир, но я и с вами, и со всеми остальными буду играть настолько хорошо, насколько сумею. Чего и вам желаю. Удастся меня победить — что ж, так тому и быть. Будет ничья — значит, будет. Но я постараюсь выиграть. Уж поверьте.

Чемпионка посмотрела на меня, словно на говорящую свинью, которая вдруг не захотела идти под нож.

— Ты что… Ты что о себе думаешь?

— И ещё, Нана Георгиевна. Я понимаю, возраст дает неоспоримые привилегии, но я бы попросил мне не тыкать. Вы мне не мама.

Чемпионка сверкнула черными очами и проговорила что-то вроде «гхоришвили». Когда женщине едва за тридцать намекают, что она в возрасте — тут она и зарезать может.

Шучу.

— Нет, нет и нет, калбатоно Нана, — сказал я. — Вы мне не мама.

Калботони Нана хотела дать мне оплеуху, даже замахнулась. Но передумала. Может быть потому, что публики было мало: мы сидели в уголке вестибюля отеля Рэдиссон, в радиусе слышимости никого не было, да это как-то и не беспокоило чемпионку. Даже странно. Все-таки договорная партия — это не то, о чем толкуют на виду. Но другого случая просто не будет. Идти ко мне в номер? Для грузинской женщины это неприемлемо. Вот и поймала в вестибюле, когда я выходил погулять перед партией. Тут рядом парк, отчего ж не погулять?

— Вы не рыцарь, Чижик. Совсем не рыцарь! — с каким-то свистом сказала она. Не гневная ли астма начинается?

— Однозначно, калбатоно Нана. И не претендую, — и я пошел к выходу.

В Дортмунд я приехал без команды. Им всем учиться нужно, у них сессия, и вообще. Да и второй раз за полгода выезд в капстрану — не слишком ли, сказали мне. Нужно меру знать. Какая стране польза от таких поездок?

Это они намекали на то, что я, вместо того, чтобы нести выигранную за победу валюту в посольство, получая взамен чеки для «Березки», трачу её на себя и свою команду.

Только намекали, поскольку что ещё они могли? Да, я потратил деньги. Свои деньги. И что?

После демарша Спасского, когда он все призовые за матч с Фишером, а это около ста тысяч долларов, положил в западный банк на своё имя, мои пять тысяч марок или около того были пустяком. Кроме того, я поддержал газету австрийских коммунистов — и подпиской, и, того больше, шахматными материалами. И продолжаю поддерживать. «Фольксштимме» полностью разделяла политику КПСС, была в СССР на хорошем счету, и написанное редакцией благодарственное письмо в Спорткомитет (это я намекнул во время отвальной, где была допита вся оставшаяся у нас водка) оценили высоко: молодцы!

А всё-таки команду со мной выпускать не спешили. Понятно. Австрия — это страна нейтральная, а Федеративная Республика Германии — ударный кулак НАТО. Тут пять раз подумать нужно.

Достигнутые высоты становятся равнинами. Необходимо поднимать собственный авторитет. Победить в одном турнире, это, конечно, хорошо, победить в двух гораздо лучше, а в трёх ещё лучше. Победить и укрепить рейтинг заодно. Тогда мне сделают ещё шаг навстречу. Сейчас для меня каждый победный турнир открывает горизонты. А турнир, сыгранный неважно, их закрывает. Захлопывает. Буду где-нибудь в серёдке — ну, и хватит Чижику за границу летать. Другим пусть уступит это право. Орлам и соколам.

И тут — оп-ля! Нана Георгиевна требует подарить ей партию. Ну, или хотя бы разделить. На худой конец.

Нет, будь это на финише, и будь у меня первое место в кармане, ничью можно было бы и подарить. По крайней мере, подумать об этом. Но не по требованию. Однозначно. В общем, перебьётся. Хотя я уверен, что по возвращении она будет жаловаться во все инстанции. Но этим в конечном итоге она уронит не меня, а себя. Над ней смеяться будут.

Но это потом.

Я гулял по парку, что находился совсем рядом с отелем. Вообще, турнир организован крайне компактно во всех смыслах: живем, столуемся и играем в «Рэдиссоне». Времени на разъезды нет. Одиннадцать туров за двенадцать дней. Единственный выходной. Если не доиграл партию, доигрываешь утром следующего дня. А в шестнадцать часов будь любезен играть следующую партию. То есть всё очень и очень напряженно. Времени на музеи, посещение достопримечательностей и ячеек компартии нет. Тем более, что нет и девочек, которые здорово организовали всё это в Вене.

Ничего. Непременно поедем осенью. В сентябре. Все на картошку, а мы куда-нибудь в Испанию. Там будет интересный турнир, в Испании. В сентябре. Но для того, чтобы меня испанцы пригласили, а наши отпустили, непременно нужно показать отличную игру.

Ну, и покажу.

Вот только подышу немецким воздухом.

Воздух был недурён — парк большой, деревья, кусты, трава. На траве валялись немчики, и поодиночке, и парочками, и целыми семьями. Загорали, читали газеты, просто наслаждались покоем. Конец мая выдался жарким. Сейчас, в начале четвёртого, зной сошёл, и народ потянуло на природу.

Я сидел, дышал — восемь вдохов в минуту, не больше, не меньше, — смотрел на немчиков и думал, что среди них ещё немало тех, кого призывали в сорок первом — сорок пятом. Может, и тех, кто воевал на нашей земле. Почти наверное.

Немцы войну проиграли, проиграли недавно, и тридцати лет не прошло. Проиграли вдрызг.

И что?

И ничего. Загорают, смеются, детишки бегают. Кругом благолепие. В гостинице все вежливые. Улыбаются даже. На турнир вот пригласили, на открытое первенство Германии. А что у них в головах — понять трудно. Действительно всё забыли? Вот так напрочь? Или перековались? Не считают себя больше сверхчеловеками? А кем считают?

Коммунистическую партию Германии опять запретили. В шестьдесят восьмом. Коммунисты тут же организовали другую, Германскую коммунистическую партию. Вроде бы то же, да не то. Народ идти к коммунистам боится. Выгонят с волчьим билетом, и работу не найдешь. А без работы здесь не жизнь.

Без работы нигде не жизнь.

Ладно, немцы, они вне меня. А вот я, как я отношусь к ним? К этим немцам?

Разум возмущенный не кипит. Разум холодный. Руки чистые. Сердце — шестьдесят четыре удара в минуту.

Решил пройтись. Немного. Погулял — и назад. В гостиницу. Надеть чесучовый костюм. Фраки — это для зимы.

Оделся. Посмотрел на себя в зеркало. Поправил бабочку — выбрал синюю в крапинку.

И спустился в турнирный зал.

Это мой седьмой турнирный зал. Первый — домашний, Чернозёмский шахматный клуб. Потом Тула, Омск, Москва, Хельсинки, Вена, и вот теперь Дортмунд.

Становлюсь гастролёром. Проездом из Баден-Бадена в Монако решил дать сеанс в ваших прекрасных Васюках…

Сцена — шесть шахматных столов, плюс судейское место.

Нашёл свой стол, сел. У меня чёрный цвет.

Но пока жду.

Пришла калбатони Нана. Нарядная. Улыбается. И мне тоже улыбается, будто и не было неприятного разговора. Значит, уже придумала страшную месть. Или она, месть, домашняя заготовка. На случай, если нужно будет наказать строптивца.

Подала руку. Я, тоже с приятной улыбкой, её пожал. Мог бы и поцеловать ручку-то, целовать ручки я умею, не раз и не два играл в домашних спектаклях то Онегина, то Чацкого, даже дона Оттавио играл.

Чемпионка сходила е-четыре, я ответил це-пять. Мне хотелось выиграть показательно, но я помнил, как Спасский играл против меня, и ошибок десятого чемпиона повторять не собирался. Играл надёжно.

На доске — вариант дракона. И у белых, и у чёрных много путей к победе, нужно только найти их.

И на девятом ходу я пошёл своим путём. Вне дорог и тропинок. По неприметным зарубкам, которые оставил накануне, разбирая вариант.

Чемпионка задумалась раз, чемпионка задумалась два, чемпионка задумалась три…

И на восемнадцатом ходу просрочила время.

Проигрыш по времени на турнирах встречается не так уж и редко, но вот чтобы на восемнадцатом ходу…

Нана Георгиевна сначала заплакала, потом, схватив горсть фигур, запустила ими в меня, а потом закричала «Это подло!» — по-русски, по-немецки и, кажется, по-грузински.

Судья-распорядитель поспешил к нам, но калбатони Нина уже выбежала в боковую дверь.

— Горячий грузинский темперамент, — сказал я судье. Тот поинтересовался, собираюсь ли я подавать претензию. Я ответил, что мне достаточно и того, что я победил.

Но чувствовал, что передо мной разыграли только дебют. Основные события впереди.

Семь часов вечера. Дортмунд находится на широте Чернозёмска, пятьдесят один градус, и потому в семь вечера по летнему времени (у них тут летнее время, на два часа впереди астрономического) солнце ещё высоко над горизонтом.

Решил прогуляться до центра. Тут не так и далеко. Минут сорок обычной ходьбы, если верить карте.

Я поверил. И пошёл на север, по следу тигра. Шер-Хана.

Дортмунд город рабочий. Вроде Тулы. Побогаче маленько. Тротуары получше, газоны, дома, телебашня, скамейки, много кафешек и ресторанов, а так — Тула Тулой. Тула даже лучше.

Гораздо лучше.

Посмотрел на ратушу и церкви. Орлы в свете вечернего солнца немножко пугали. Это вам не золотые петушки. Такие орлы… недобрые, в общем.

Поел в немецком ресторанчике. «Герр Шрёдер, 1779 год», написано на вывеске. Сохранился.

На ночь я не наедаюсь, диету блюду. И потому обратная дорога в отель была легка и приятна.

А в холле меня дожидались. Пятеро журналистов.

Оказывается, пока я гулял по городу, Нана Георгиевна заявила журналистам, что я, Михаил Чижик, её подло обманул. Перед игрой, ссылаясь на якобы плохое самочувствие, упросил её сыграть на ничью. Мол, сделаем ходов тридцать простеньких, и согласимся. Она и пошла навстречу — соотечественнику, тем более больному, она отказать не смогла. И играла формально, без концентрации. А я, вместо того, чтобы следовать договоренности, воспользовался этим, захватил инициативу и стал играть на победу. Чем её очень, очень огорчил.

Как я это прокомментирую?

И фотографируют. Со вспышками. Буржуазная пресса, что с неё взять. Ни одного дружеского лица. Ни «Правды», ни «Фольксштимме».

Дедушка учил: никогда не оправдывайся. Даже не пытайся.

— Я прокомментирую, прокомментирую, господа. Но сначала прошу пройти в мой номер: то, что я хочу сказать, отчасти носит конфиденциальный характер.

Господа, конечно, сразу согласились. Конфиденциальный характер? Это интересно.

Номер у меня хороший. Организаторы предоставили скромненький, но я, доплатив разницу, взял получше. Две комнаты: спальня и гостиная. В гостиной я и дал интервью.

— Я расскажу вам, как было на самом деле. Но для полного понимания случившегося позвольте маленькое отступление.

Что обеспечивает успех в шахматах, а, глядя шире, в жизни? Знания? Безусловно, знания важны, только этого мало. Энергия? И энергия важна, но и этого мало. Успех, господа, невозможен без эффективного мышления. Что такое, господа, мышление, и что такое эффективность, вы прекрасно знаете сами. Используя эффективное мышление в шахматах, даже с ничтожными силами можно овладеть пространством и нанести сопернику поражение. Никакие учебники, никакие лекции не помогут шахматисту подняться к вершинам шахматного Олимпа, если они не овладеют методой эффективного мышления.

Теперь о сегодняшнем инциденте. Я не обвиняю товарища Гулиа во лжи. Ни в коем случае. Товарищ Нана Георгиевна искренне верит в то, что говорит. Почему? Во время игры я поставил перед товарищем Гулиа проблемы, которые оказались ей не под силу. Вследствие этого в процессе обработки информации произошло то, что наш великий физиолог, лауреат Нобелевской премии Иван Павлов, называет сшибкой, а немецкий мыслитель Эдмунд Гуссерль — принципом беспредпосылочности. Подсознание, не принимающее реальности действительной, создает реальность фантомную. В этой фантомной реальности ответственность за поражение путём вытеснения перекладывается на кого-либо другого, в данном случае, на меня. То есть историю о якобы имевшей место договоренности создало подсознание. И, по окончании партии, товарищ Нана Георгиевна уверовала, что договоренность имела место быть и, с темпераментом, свойственном гордым и воинственным женщинам Грузии, обвинила меня в нарушении слова. Таково моё видение ситуации. Вот и всё, что я хотел вам сказать, господа.

— Это звучит убедительно, но…

— Никаких но, господа. Посудите, нужно ли мне, гроссмейстеру со вторым рейтингом в мире, выпрашивать ничью и прибегать к грязной игре с шахматисткой, у которой рейтинг на триста пятьдесят пунктов ниже моего? Собственно, сам турнир и явится доказательством, кто есть кто. Следите за событиями, господа.

А теперь мне нужно выпить, — и я достал из холодильничка бутылку «Столичной». В Хельсинки я опрометчиво пренебрёг нашей национальной гордостью, водкой, но теперь поумнел. Уже в Вене она очень даже пришлась к месту. С тех пор решил без водки из Союза — ни-ни.

— Присоединитесь, господа?

Журналисты немного выпить согласились.

Пять человек — по сто пятьдесят на человека. Да-да, бутылка была выездная, повышенной ёмкости. Ноль семьдесят пять. Разделить на пятерых — сто пятьдесят и получится.

Себе же я налил «Зельтервассер», объяснив, что по закону Бочаровой-Высоцого мне во время матча пить нельзя.

Потом достал баночку чёрной икры, пачку вологодского масла и булку. Булка была местная, немецкая, но хорошая, пышная. А, главное, упакованная в целлофан и уже нарезанная. Оставалось только намазать булку маслом, а потом икрой.

Что я и сделал.

— Угощайтесь, господа. Пьём по-русски: сначала водку до дна, потом закусываем икрой. Это рецепт великого полководца Барклая-де-Толли, победителя Наполеона. До дня, до дна, господа!

Ну, и выпили. Почему не выпить? Немцы водку уважают. Икру тоже.

Проводив журналистов, я убрал пустую бутылку и пустую банку икры в мусорный контейнер, а масло и недоеденную булку — в холодильник. Я не думал подкупать журналистов водкой и бутербродами, я хотел их сделать более внушаемыми. Открыть двери доверия. Ну, и оперирование советского шахматиста терминами «подсознание», «Гуссерль», «фантомная реальность» для журналистов находка. Я хотел ещё Фройда пристегнуть, но решил, что это будет избыточно.

Сейчас, под влиянием выпитого и съеденного, они напишут отчёты о турнире, которые попадут в утренние номера газет.

Да и сама идея со сшибкой, с фантомной реальностью мне понравилась.

Может, оно так и есть.

— Дави краснопузых!

— Краснопузых — дави!

Кричали слева. Справа от меня дача первого секретаря обкома партии, а слева — известного учёного-селекционера, академика ВАСХНИЛ, Героя Социалистического Труда Поповкина Сергея Ивановича.

Дачи наши разделяет метров пятьдесят, но что такое пятьдесят метров, если кричать громко, пустяк.

Нет, это не контра бушует, не восставшее кулачьё. Это внуки академика, мелкие пацаны, лет по семь-восемь. Они заняты делом — воюют с колорадскими жуками, а больше — с личинками. Жирными, красными — отсюда и краснопузые.

А я краснопузых не давлю. Я краснопузых топлю. В банке. В трёхлитровую банку налил три стакана воды и немного бензина. Личинки и тонут в этой двухслойной смеси. Жуки, если попадаются, тоже тонут.

Сегодня в Сосновке колорадский субботник. Если убирать жуков порознь, они будут с участка на участок перелетать, тем и спасаться. А если дружно, разом, всем миром дать бой вредителям, то результат будет куда лучше. В теории.

Вот я и борюсь с жуками и личинками. Сам. Собственными руками.

Обыкновенно садово-огородные работы я поручаю Вере Борисовне, а уж она ищет таланты, способные и желающие потрудиться за бутылку, деньги или иное вознаграждение по договоренности. Таланты в Сосновке имеются.

Но картошка — это святое. Дедушка сам занимался картошкой — сажал, полол, в засуху поливал, потом выкапывал, хранил в специальном картофельном ларе. И кормил картошкой семью. Включая меня.

Выручает меня то, что картофелем засажена одна сотка. Голландским способом. Если бы три сотки, было бы тяжело, а если бы десять… Лучше и не представлять. А одна сотка — ничего, одна сотка — в меру. И труда, и урожая. В прошлом году собрал двадцать четыре ведра, больших, полномерных. Килограммов двести, двести двадцать. Ем я строго по диете, ну, девочки иногда присоединятся, Вера Борисовна, но у них и своей картошки вдоволь. Кладовка у меня отличная, лари для картошки особые, хранят хорошо, и потому весной я десять вёдер отвез в Дом Кузьмы, школу-интернат. Небольшая, а польза.

Сейчас на огороде подрастает новый сорт, «Красный Октябрь». С селекционной станции нашей области. Посмотрим.

В прессе пишут о новейших средствах борьбы с вредителями, разработанных советскими химиками. Мол, разлагаются быстро и полностью, и потому для людей безвредны.

Может быть. И, уверен, что на картофельных полях, где его, картофель, выращивают на продажу, эти средства применяют. И новые, и старые. Какие найдут. И потому посадка сотки картофеля, помимо сакрального, имеет и практический смысл. Уж в своем-то картофеле я уверен: нет в нём яда ни химического, ни какого иного.

Работать не тяжело. Хоть и лето на дворе, июнь, а жары нет. Плюс двадцать два. Циклон из Скандинавии. Ночью начнутся затяжные дожди, если верить синоптикам. И это хорошо — дожди в июне. И для картошки, и вообще. Если в меру.

Девочки работали тоже. На своей даче. В смысле — на обкомовской. У них шесть соток под картошкой. Но на грядках с ними рядом Павел и Пелагея. Вчетвером-то куда сподручнее, чем одному.

Чу! Обкомовская «Волга»! Приехала, и через десять минут уехала, оставив Андрея Николаевича на даче.

И через пятнадцать минут первый секретарь обкома, переодевшись в деревенское, тоже вышел на огород. Народ и партия едины. Знай наших! Делай, как я! Личный пример — лучший пример.

Ну, правильно.

Продолжаем сбор и ликвидацию вредителей.

Хочешь сделать однообразную работу незаметной — вспоминай и размышляй.

И я начал вспоминать и размышлять.

По окончании турнира я заехал в Москву. Как не заехать, если прямого рейса из ФРГ в Чернозёмск пока нет.

В столице задержался. Остановился в «Москве». Ходил в гости к маменьке, а с маменькой — к Галине. Обеим привез кое-какие подарки. Ничего сверхъестественного, но как не оказать внимание? Духи и косметика, дарите и никогда не ошибётесь. Ну да, Франция, Париж, куплены в честном фирменном магазине. Так надёжнее.

Потом в Спорткомитет. Отчитаться о турнире. Одиннадцать из одиннадцати, за результат не стыдно.

Принимал меня Батуринский. Сердечно поздравил, с теплотой в голосе, а потом и огорошил: на Олимпиаду я не поеду. Молод ещё. И опять же инцидент с Наной Гулиа. Нехорошо получилось. Грузинские товарищи очень недовольны.

Кем же недовольны грузинские товарищи? Грузинская шахматистка на весь мир заявляет, что советские шахматисты практикуют договорную игру, тем самым ставя под сомнение результаты всех международных турниров, да и матчей тоже. Это беспокоит грузинских товарищей? Нет?

Нужно понимать сложность ситуации. Нана Гулиа — гордость Грузии, и любое недружественное действие в отношении неё воспринимается как оскорбление всего грузинского народа. Так что вам, Чижик, лучше Грузию обходить стороной.

Обойду, Виктор Давидович. Не велик труд. Да и не очень-то и хотелось.

А Олимпиада… Михаил, вы должны понимать, что Олимпиада — это командное соревнование. А какой вы командный игрок, никто не знает.

Не буду играть, так и не узнают.

Вы, Михаил, не волнуйтесь, у вас ещё всё впереди.

Я в этом нисколько не сомневаюсь.

И мы расстались.

Шахматная Олимпиада идёт без меня.

В команде пять человек. И, по мнению руководства, мне в этой пятерке не место. Карпов и Корчной — финалисты претендентского отбора, тут спору нет. Петросян и Спасский — полуфиналисты, экс и вице-чемпионы, тоже понятно. Но Кузьмин, почему Кузьмин? Нет, он сильный шахматист, но я-то сильней!

Ладно. Учтём и запомним.

Собственно, я и не очень-то и хотел участвовать в Олимпиаде. Вот в Грузию как раз хотел, а на Олимпиаду — нет. Вместо Кузьмина, запасным? Положим, запасные играют регулярно, но, преимущественно, на четвертой доске. Ну, а кто на четвертой доске у Монголии, Иордании или Антильских островов? Перворазрядники, кандидаты в лучшем случае. А у сильных команд, Венгрии или Великобритании? Тоже не элита. Четвертая доска, она и есть четвертая.

Ну, и месяц — а шахматная Олимпиада длится месяц — это перебор. Даже в Ницце. Особенно в Ницце. Денег вывести на месяц команду в Ниццу у меня нет. На неделю — легко, на две — впритык, а месяц — неподъемно. Ницца — это место непростое, в Ницце ходить да облизываться нехорошо. Можно заболеть неполноценностью.

А одному в Ницце — ну, с тоски ведь зачахну, играя с монгольскими шахматистами.

Пропущу. Фишер вон тоже не поехал.

И на остаток дня я пустился в загул. Сходил в планетарий, в палеонтологический музей и в цирк. Думал о возвышенном. Едва успел к полуночному поезду. Но успел.

И, приехав в Сосновку, убедился в правоте мудрости, что дома лучше.

Много лучше.

Пока меня не было, жизнь ни в Сосновке, ни в Черноземске, ни в стране в целом не останавливалась. Шла своим чередом. Сессия, экзамены. Я-то сдал досрочно, перед турниром, а девочки — только-только. И группа тоже. Сдали успешно, лидеры на курсе. Не сюрприз: группу и формировали из самых перспективных студентов. Из пятнадцати человек у десяти будет повышенная стипендия. Включая Лису, Пантеру, ну, и меня, конечно.

Надежда даже предложила пустить учебники, что я привёз, в общее пользование. В принципе, я не прочь: в Германии я купил пять учебников соответствующего профиля (терапия, хирургия, патофизиология, микробиология, фармакология), но каждый — в двух экземплярах. К сожалению, народ языками владеет слабо. Честно говоря, совсем не владеет: наша группа английская, а учебники на немецком. И потому смысла не вижу. Почему купил по два экземпляра, понятно: один оставить себе, а второй, по сдаче экзаменов, передать на кафедру или в институтскую библиотеку. Если девочки захотят. А не захотят, так тоже оставят себе. На всякий случай. Мало ли…

Ещё новость: пока я играл в далеком Дортмунде, «Мелодия» выпустила наконец нашу оперу. В постановке Большого Театра. Две пластинки-гиганта, альбом оформлен в лучших советских традициях. С цветными фотографиями. На передней стороне обложки дедушкина картина с Леонидом Ильичом и его солдатами, на развороте — сцены из постановки. На тыльной стороне альбома — фотографии солистов, дирижера, ну и наши, моя и Ольгина. Та, где мы с Леонидом Ильичом, из «Огонька». Брежнева много не бывает!

Я никак не соберусь послушать пластинки. Оправдываюсь тем, что они стереофонические, а проигрыватель моего «Фестиваля» — моно. И на даче Стельбова тоже моно, только там стоит «Ригонда». Так что подожду подходящего случая.

Вот интересно, писатели, получая от издательств свои книги, перечитывают их? Или достаточно осознания, что книга напечатана? Ну, и гонорар.

Деньги, кстати, нам с Ольгой причитаются невеликие. Зато обещают большую статью в «Советской Культуре» и журнале «Театр». Не о нас, но и о нас тоже. Какие мы молодцы, однако.

Раздав подарки (тоже духи и косметика) и отпраздновав встречу после разлуки, перешли к планированию на лето. Собственно, всё было ясно: Лиса руководит сельхозотрядом курса, Ольга едет на три недели в Карловы Вары с Андреем Николаевичем, а я… Даже и не знаю.

Нет, знаю. Буду писать книжку о Дортмундском фестивале. Для третьеразрядников. Просто и доступно. Там и писать-то всего ничего. Потому что уже написано. Я писал для «Фольксштимме», и тут же отсылал. Почему-то письма из Дортмунда в Вену доставляются гораздо, гораздо быстрее, чем из Дортмунда в Черноземск. И посылать отчеты в «Молодой Коммунар» смысла не было никакого. Пока придет первое послание, турнир уже кончится.

Вот я переведу письма в «Фольксштимме» на русский, немножко дополню, дам Антону, пусть тоже напишет что-нибудь, полезное для «Школы Ч», и «Молодой Коммунар» издаст их приложением к газете. А там и очередная брошюрка. Когда накопится сто партий, брошюры сложатся в книгу, «Мои победы», сборник всех победных партий, начиная с Тулы. Опять же — для широких народных масс. С объяснением каждого хода.

Но это так, пустое. Это я сделаю за три дня — не сборник, понятно, а турнирную брошюрку. Вопрос, что я буду делать дальше?

Ну, вот сейчас, в данный момент я собираю личинки и жуков.

А потом? Развлекаться и бездельничать: ловить рыбу и собирать грибы.

Потом наступило скоро: я осилил последнюю грядку. Все вредители изолированы и приговорены, а приговор, в лучших традициях, приведён в исполнение безотлагательно.

Я сел на скамеечку и стал отдыхать. Привыкать к положению «голова наверху», потому что собираешь личинки совсем в другом положении. Сосуды должны привыкнуть к высоко поднятой голове. Иначе человек почувствует себя скверно и будет стремиться к позе Зю. Или встанет на четвереньки. В общем, будет благодарить и кланяться, кланяться и благодарить.

Пока я возвращался к прямохождению, тучки из легких стали тяжелыми. Начал накрапывать дождь — скандинавский циклон пришел досрочно.

Я отправился в дом. Не знаю, придут девочки, нет — при Андрее Николаевиче они соблюдают приличия. Ведут себя чинно. Но не чопорно. Так что запросто могут прийти. И, разумеется, уйти.

Я уже собрался в душ, как открылась дверь. Девочки? Нет, Андрей Николаевич. Поздоровался, прошел в гостиную, сел на диван.

Хочет что-то сказать?

— Кузнецов умер. Семен Николаевич.

С директором сахарного завода я встречался дважды. Непростой человек, совсем непростой.

— Ты, Миша, оказался прав. Неизлечимая опухоль, — и смотрит на меня внимательно.

А я молчу.

— Ты вот сразу распознал, хоть и студент, а каборановские коновалы…

— Насчет коновалов, Андрей Николаевич, у меня есть интересный документ. Сейчас принесу, — и я поднялся в мезонин, где в шкафу на полке, предназначенной для всячины, хранил в предчувствии этого ли, иного разговора каборановскую газету «Путь коммунизма» за 27 октября прошлого года. Попросил знакомых из славного городка Каборановск, они и раздобыли.

— Вот посмотрите, Андрей Николаевич, — протянул я газету Стельбову.

— Что смотреть-то?

— А я карандашом обвел. Синим.

— Я очки не взял.

— Ладно, расскажу так. За Каборановской центральной районной больницей закреплено столько-то гектаров свекловичного поля. Врачи, медсестры и санитарки ударно трудятся на нём с весны до осени, и теперь, собрав хороший урожай, взяли повышенные обязательства на год будущий.

— И что из этого следует?

— Из этого следует всё, — ответил я.

— В смысле?

— Огород пашет трактор, людей возит «Волга». Если людей начинает возить трактор, да ещё в тележке, ничего хорошего не получается.

— Ты, Миша, смелым стал. Не боишься?

— Нет. Потому что с умным человеком говорю. Вы ведь и сами прекрасно знаете: из шести лет обучения год приходится на колхозы. Остаётся пять лет. Год пропадает. Ну, в смысле обучения. Так?

— Допустим.

— А этот год очень и очень пригодился бы студенту. Ну, а потом… Если за полем закрепили врача, то наивно ждать, что врач будет от этого лучше лечить. Лечить он будет неважно. И чем дальше, тем хуже. Вот и упустили Кузнецова.

— Ты-то не упустил. Распознал.

— А толку-то? Помогло это Семену Николаевичу? Не помогло. Не лечат у нас это. Вернее, лечат, но не вылечивают. Но давайте оставим Кузнецова. Он уже умер. Вас ведь не Кузнецов интересует, верно?

— А что меня, по-твоему, интересует?

— Тут и гадать не нужно. Вас интересует ваше собственное здоровье. Обращаться же в свои спецбольницы вы опасаетесь: вдруг найдут что-то нехорошее и тут же сообщат Наверх. А Наверху… вам виднее, как поступают с серьезными больными Наверху. Дальше, во всяком случае, продвижения не будет.

— Ох, Чижик, Чижик…

— Не охайте, Андрей Николаевич. Воля ваша, а лучшего советчика по медицинской части не найдёте. Во-первых, гарантированное сохранение врачебной тайны, во-вторых, я и в самом деле неплохой диагност. Ну, и в-третьих…

— Не тяни уж, Миша…

— Я вас знаю давно, Андрей Николаевич. Необходимые знания только получаю, но с уверенностью могу сказать: у вас токсический гепатит.

— Вот как…

— Вот так. Но процесс зашел недалеко, и потому всё ещё можно переиграть.

— Что для этого нужно?

— Два условия: диета и режим дня. Пятый стол, про него вам Ольга расскажет, полный, то есть действительно полный отказ от алкоголя. И никаких таблеток без самой крайней нужды. Особенно таких как тройчатка, пятерчатка, тех, что безо всякого рецепта продают в каждом аптечном ларьке. Ну, и режим дня. Легкие физические упражнения, вот как сегодня, прогулки, здоровый сон — не менее семи часов. Дыхательные упражнения. Здесь вам опять все расскажет Ольга. Хотя…

— Что «хотя»?

— Хотя, думаю, она уже всё вам рассказала, а ко мне вы пришли за вторым мнением.

— Это она разболтала?

— Помилуйте, Андрей Николаевич, с чего бы это вдруг? Просто Ольге ведь никакой нужды в Карловы Вары ехать нет. А едет, и вы с ней. Как бы сопровождаете. А на самом деле едете вы, а Ольга вас сопровождает. И правильно, Карловы Вары — место хорошее, и тамошняя вода вам поможет. Хотя и наши воды, особенно ессентуки, ничем не хуже. И гораздо приятнее.

Вкуснее. Право, поезжайте в Ессентуки. Сейчас уж в Карловы Вары, раз всё организовано, а зимой в Ессентуки. Вот там врачи хорошие. Свеклою не балуются. И потому не хуже чешских. Лучше, поскольку знают русскую натуру. И потом, если и сообщат Наверх о вашей проблеме, то ничего страшного не воспоследует. Поскольку всё поправимо.

— Ты уверен?

— При соблюдении того, что я сказал, от цирроза вы не умрете. У вас не будет цирроза.

Стельбов посмотрел на меня.

— Знаешь, Чижик… Иногда мне кажется, что ты совсем не тот паренек, которого я знал. Уж здорово ты повзрослел после школы. Повзрослел и изменился. Так и тянет сказать тебе «вы».

— Только не на людях, Андрей Николаевич. Не поймут, если вы мне «выкать» вдруг будете. А что я изменился, так все мы меняемся. Посмотрите на девчонок, на Ольгу, на Надежду.

— Да вижу, вижу, — он встал, поглядел на меня сверху вниз. — А чего это ты, Миша, таким нарядным в огороде работал?

— Нарядным? — я оглядел себя. Джинсовый комбинезон, да. Купил. В Дортмунде. — Самая что ни на есть одежда для сельхозработ. Для этого её и придумали сто лет назад.

— Ты скажи! А наши модники этого и не знают, — и Стельбов ушёл.

Думаю, в ближайшее время он меня не съест. Хотя вел я себя нахально и даже дерзко. Пусть привыкает. Послушный Чижик кончился.

В добродушие и простоту Стельбова я не верил ни секунды. Добродушные простаки первыми секретарями обкомов не становятся. Но сейчас я ему полезен. Не как медик, полноте. У него карманных врачей хватает. Просто считает, что хорошо влияю на Ольгу. Может, и зятя во мне видит? Ну, если я буду себя правильно вести? А вреда от меня пока никакого. Дочери нужен такой парень как я. Не худший вариант. Не болтун, не дурак, и успешный человек, чего уж там.

И тоже очень вряд ли.

С Кузнецовым он меня как-то связывает. С Семеном Николаевичем. Интуитивно, или что-то подозревает. Хотя что тут подозревать? Провидца будущего?

Будущее и покажет, а пока поживём.

Посмотрел на часы.

Нет, девочки сегодня не придут.

Потому приму душ, и спать. Но сначала послушаю радио.

Я включил «Фестиваль», и, пока приёмник разогревался, стал снимать с себя комбинезон. Да, такие здесь идут по двести пятьдесят, по триста рублей. Надевать комбинезон куда-либо, кроме полевых работ и субботников — увольте. А в Москве модники в подобных комбинезонах в театр ходят. Сам видел.

Би-би-си передавало новости. Во время демонстрации в Лондоне убит студент. На чемпионате мира по футболу сборная Италии выиграла у сборной Гаити 3–1. Американский гроссмейстер Роберт Фишер вызывает на матч чемпиона Советского Союза Михаила Чижика.

Вот тебе и бездельное лето…

Чижику бросил вызов Джеймс Роберт Фишер. Что ж, отчего бы и не сыграть с ним матч? Но за шахматами стоит политика: и Фишера, и Чижика хотят видеть лишь послушными фигурами. Теми фигурами, которые не грех и пожертвовать, если дело того потребует.

Автор со всей ответственностью заявляет, что написанное ниже — выдумка. Плод фантазии. Художественное произведение, в некотором роде. И даже исторические лица, которые встретятся читателю — тоже выдумка, и не имеют ничего общего с реально существовавшими и существующими персонами.

Неправда это всё, в общем.

— Зачем это нужно американской стороне?

В первую очередь, Фишер рассматривается в качестве большой дубинки. Большая дубинка должна работать. Бить по головам. Показывать превосходство американских шахмат в частности и Америки в целом. Но Фишер за два года не сыграл ни одной партии, и потому в шахматном мире растёт подозрение: а не случилось ли с Фишером нечто, разрушившее его талант? Не сгубил ли его американский образ жизни? Чтобы пресечь подобные мысли, доказать, что Фишер — шахматный царь и бог, и организован этот вызов. Пусть прибьёт, да не кого-нибудь, а советского чемпиона.

Второе вытекает из первого. На будущий год Фишеру предстоит защищать свой титул, и потому необходимо проверить, насколько успешно проходит его подготовка к матчу. Выбор советского чемпиона спарринг-партнёром выглядит естественным: советская шахматная школа по-прежнему доминирует, защищать титул Фишер будет в борьбе с советским шахматистом. Ну, и победа над чемпионом Советского Союза прольет воду на мельницу американской пропаганды.

И третье — Фишеру банально нужны деньги. По сообщениям западной прессы, он сейчас находится в стесненных обстоятельствах, и большой призовой фонд — весомая причина согласия Фишера на матч.

Так что Фишеру матч нужен, и Соединенным Штатам матч нужен, это можно считать установленным фактом. Вопрос в том, нужен ли этот матч нам? — Миколчук оглядел присутствующих, призывая их ответить на поставленный вопрос.

Миколчук — один из чиновников Спорткомитета, о котором я почти ничего не знаю. Только подозреваю.

— Что вы на это скажете, товарищ Чижик? — спросил меня Павлов. Да-да, сам Сергей Павлович. Председатель комитета по физической культуре и спорту при Совете министров СССР — так официально называется его должность. Неофициальный министр спорта. Кроме него, в комнате были Батуринский, его помощник Миколчук, и Карпов с Корчным.

— Товарищ Миколчук обрисовал положение, как оно выглядит со стороны Фишера, а более общо — со стороны Соединенных Штатов Америки. Всё правильно, всё верно, я не сомневаюсь в компетентности товарища Миколчука. Я просто смотрю на дело с другой стороны. Со стороны гроссмейстера, чемпиона Советского Союза Михаила Чижика. А более общо — со стороны советских шахмат. Я сделаю это так же, как и товарищ Миколчук, по пунктам.

Итак, Фишер, с точки зрения американской пропаганды, большая дубинка, которая должна бить по головам всех шахматистов, и, в первую очередь советских. Позвольте возразить. С чего бы это вдруг нам, советским гроссмейстерам, бояться большой дубинки? Если он — дубинка, то мы, советские гроссмейстеры — это сабли. Ну вот с чего вы заранее решили, что он меня, как вы выразились, прибьёт? Сразу оговорюсь, что с шахматной точки зрения Фишер никакая не дубинка, а тоже сабля, и преострая сабля. Но одна сабля стоит другой, и мы ещё посмотрим, кто кого. Когда два года назад наши хоккеисты отправились в Канаду, некоторые сомневались, как бы чего не вышло, как бы не опозорились. Ну, и где эти сомнения теперь? Лопнули эти сомнения, лопнули и забрызгали маловеров. Выступления наших хоккеистов ещё выше подняли престиж советского хоккея, престиж советского спорта, и, некоторым образом, престиж нашей страны. Сегодня пришел черед шахмат.

Второе. Совершенно верно, что этот матч для Фишера будет тренировкой перед главным матчем, матчем за шахматную корону. И он, я думаю, принесет ему пользу. Не отрицаю. Но ещё полезнее он будет для нашей стороны. Нам станет известно, каков он сейчас, Фишер — семьдесят четыре. Его сильные и слабые стороны. И это поможет нашим шахматистам целенаправленно готовиться к битве за шахматную корону. И — я сыграю с Фишером, да. И потом смогу передать свой опыт игры с ним, свои анализы партий, свои выводы тому, кто выйдет на матч с Фишером — Виктору Львовичу или Анатолию Евгеньевичу.

Карпов кивнул, соглашаясь. Корчной только насупился.

— И, в случае победы, моей победы, американская пропаганда окажется в луже. Конечно, это не матч за шахматную корону, но общественный резонанс будет немалый. А на обратном пути неплохо бы на Кубе остановиться, сыграть в каком-нибудь коротеньком турнире, или матч из четырех партий с чемпионом Кубы — мне думается, это было бы уместно. Фишер Фишером, но можно показать, что Куба нам ближе. Впрочем, это за скобками, получится — хорошо, не получится — в другой раз, может быть.

Наконец, третий пункт. Деньги. Если американские толстосумы решили, что шахматисты достойны крупных гонораров, не вижу причины этим не воспользоваться.

— И что вы собираетесь делать с этими деньгами? — с ехидной интонацией спросил Миколчук.

— Книг накуплю сначала…

— Каких книг? — моментально среагировал помощник в штатском.

— Учебники по медицине, биологии, физиологии, гигиене. В нашем институте, знаете, новейших книг не очень, чтобы много.

— На все сто тысяч накупите?

— Почему на сто, я рассчитываю на большее. Но, знаете, я пока не только не убил медведя, я даже на охоту ещё не вышел, а вы к шкуре примериваетесь. Найду, куда потратить. В рамках закона.

— Вы, Михаил, уверены, что победите? — спросил Павлов.

— Шапкозакидательских настроений у меня нет. Но нет и настроений пораженческих. Я специального счёта не веду, но, начиная с зонального отбора на первенство России и до последнего турнира в Дортмунде я сыграл вничью пять партий. В остальных победил. У меня второй рейтинг в мире. Потому мой ответ — да. При правильной организации процесса я рассчитываю на победу.

— Что вы подразумеваете под правильной организацией?

— Подготовка шахматная, подготовка общефизическая, подготовка психологическая. И, разумеется, обыкновенные вопросы — выездная виза для меня и моей команды, авиабилеты…

— Команды?

— Да. Научно-спортивная группа. На общественных началах.

— На общественных началах за счет Спорткомитета?

— Нет. По условиям матча я могу взять с собой трех человек за счёт принимающей стороны.

— И вы полагаете, что это вам решать, кто войдет в состав этой группы?

— Конечно, — со всей наивностью ответил я. — А кому же ещё?

Наивность была наигранной. Слегка. Если в Спорткомитете ждали, что я буду болванчиком благодарить, кланяться и соглашаться на любые предложения, лишь бы сыграть с Фишером, то — промахнулись, уж извините. У меня другие планы.

Без малого четыре недели назад, пятнадцатого июня, слушая Би-би-си, более для языковой практики, я узнал, что Фишер вызвал на матч чемпиона Советского Союза Михаила Чижика. То есть меня.

Узнал, и узнал. Дальше-то что? Вызовы по Би-би-си не бросают. Нужно официальное подтверждение.

Но подтверждение не торопилось, и я лег спать.

А наутро позвонила маменька. Ну, как наутро, по артистическим меркам наутро. Около двенадцати. Оказывается, к ней обратились из американского посольства. Атташе по делам культуры нагрузили вдобавок и спортом. И этот атташе должен передать вызов Фишера Михаилу Чижику. Адреса Михаила Чижика у атташе, понятно, не было, но он знал, что Михаил Чижик — сын ведущей солистки Большого театра Марии Соколовой-Бельской. Видно, не зря ел свой хлеб этот атташе. Ну, и позвонил маменьке, спросил, как с Чижиком, то есть со мной, связаться. А маменька позвонила мне.

Однако! Если этим занимается дипломат, значит, вызов Фишера не только и не столько спортивное событие, сколько дело политическое. И я сказал маменьке, что пусть этот атташе передаст вызов в Спорткомитет. А там видно будет. Маменька же засмеялась, пообещала помощь добрых людей, ну, мол, я понимаю, каких, и посоветовала вспомнить роль Фуксика.

И я вспомнил.

Фуксик — это лисёнок, который делает вид, что не хочет ни пирожных, ни игрушек, ни весёлых прогулок, и тем добивается, что пирожные, игрушки и весёлые прогулки ему просто навязывают. Малышом я этого Фуксика представлял в домашнем спектакле. А теперь буду представлять в спектакле мировом. Для начала — всесоюзном.

Ну а добрые люди — это Галина Леонидовна Брежнева, а для меня просто Галина. Так она настаивает. Возможно, новый муж маменьки, Марцинкевич — замминистра культуры. Ну, и другие: пресса, радио, телевидение.

Шахматы в стране известны всем. Уступают футболу и хоккею, но и только. Даже те, кто не играет совсем, знает имена чемпионов и выдающихся гроссмейстеров — Ботвинника, Таля, Смыслова, Спасского. Ну, и Фишера, конечно. К Фишеру отношение двоякое. С одной стороны — человек гениальный, чего уж там, не отнимешь. С другой — очень хочется этого гениального поставить в угол. Показать, что и мы не лыком шиты. Вернуть шахматную корону туда, где ей место — в Советский Союз. И потому новость о предстоящем матче с волны Би-би-си перешла на волну Маяка, а потом и на экраны телевидения, и в газеты. Даже в «Правде» было. Несколько строчек всего, но было. Ну, а чего расплываться, если достоверно известно лишь то, что Фишер бросил перчатку чемпиону Советского Союза?

И вот Галина Леонидовна, то есть просто Галина, во время семейного воскресного обеда ненароком завела речь о Мише Чижике. Том самом пареньке, который оперу сочинил. А его дедушка картину написал, ту, что в гостиной висит.

И что Чижик, спросил Леонид Ильич, квартиру в Москве просит?

Нет, ответила Галина. Не просит.

Это хорошо, что не просит, обрадовался Леонид Ильич. Наш паренёк, с пониманием. Помню, понравился он мне. Он из Воронежа, кажется?

Из Черноземска.

Ну, это почти одно и то же. Раньше и вовсе одна была область, ЦеЧеО. Так в чём дело-то?

А в том, ответила Галина, что его, Чижика, вызвал на матч Фишер. Тот самый Фишер, шахматист.

Леонид Ильич был страстным хоккейным болельщиком, а шахматами интересовался мало. Но Фишера, конечно, знал. И потерю шахматного титула не одобрял. Столько гроссмейстеров, чемпионов, им все условия создали, квартиры, машины, заграничные поездки, а они подвели. Не справились.

Ну, и что твой Чижик, спросил он дочку.

Чижик ничего. Это ж не с приятелем из соседнего подъезда сыграть, взял шахматы, и пошёл, это ж политика. А так — готов. Сыграю, говорит, если нужно будет. А не нужно, то и не сыграю.

А если сыграет, то выиграет, нет?

Чего не знаю, того не знаю, ответила Галина. Но он — чемпион Советского Союза, победитель международных турниров.

Чемпион Советского Союза, и не просит московской квартиры?

Не просит, подтвердила ещё раз Галина.

Интересное кино. Ладно, нужно будет подумать.

И после обеда Леонид Ильич поручил к завтрашнему утру подготовить на Чижика справку. Галя девочка восторженная, а что скажут люди опытные?

К утру, не к утру, а в перерыв Леонид Ильич о Чижике вспомнил. На перерыве врачи настаивают — два часа поработал, пятнадцать минут отдохни. Выпей маленькую чашечку чая, китайского. Отдохнуть он соглашался, но чай пил краснодарский. Кто их, китайцев, знает, что они в свой чай добавляют, целебных червяков или просто навоз? А наш чай проверенный. Он взял чашку с нарисованной птичкой и вспомнил: Чижик. Где справка? А, вот, в тоненькой папке. Ну, правильно, молодой, потому и папка тоненькая.

Справка была напечатана особой пишмашинкой, с крупными литерами. Чтобы меньше напрягать глаза, да. Чижик, родился, школа, институт. Мать у него — солистка Большого театра, отец — оперного театра города Чернозёмск. Это ладно. Вот, автор оперы «Малая Земля». Лауреат премии имени Ленинского комсомола. Доходы за семьдесят третий год — ого! За семьдесят четвертый — еще раз ого! Сумма вкладов в сберкассе — о-го-го! Это не чижик, это целый индюк! Ладно, мы не аскеты, если он столько заработал на опере, то стране это принесло куда больше. Дом… Хороший дом, теперь понятно, почему не рвётся в Москву. Автомобили… «ЗИМ» — подарил домработнице, но ездит по доверенности. В собственности «ВАЗ 2103», оформлена доверенность на Бочарову Надежду… Ну, пусть. Автомобиль — дело мужское, хорошее.

Комсомольская характеристика: активно участвует в спортивной жизни… художественная самодеятельность… субботники… не зазнаётся, значит.

О Солженицыне высказался, как о плохом писателе. Это он правильно, это он верно…

Так, теперь собственно шахматы. За два года сыграно семьдесят семь партий, из них пять закончились вничью, в семидесяти двух победил Михаил Чижик. Проиграно ноль. Отзыв Ботвинника: использует научные методы подготовки к игре. Науку Леонид Ильич уважал. Отзыв Таля: напористый, атакующий стиль игры. Такой не подведёт.

Перспективный паренёк! Такого можно и на Фишера выпустить. Победит — честь и слава. Проиграет… ну, молоденький парнишка, не беда, за одного битого двух небитых… да ещё ведь и не проиграет. Нужно будет с Сусловым поговорить, как лучше подать в плане идеологии…

Так это было, не так, точно не знаю. Предполагаю. Догадываюсь. Воссоздаю — по разговорам Галины, игрой воображения, подсказками причастных и не очень. Я встречался со многими людьми. С Тяжельниковым, с Анатолием Карповым, с Яковом Дамским, даже с Екатериной Фурцевой. И везде представлялся лисёнком Фуксиком. Мол, да, я, конечно, могу сыграть с Фишером, но ведь это матч тренировочный, и, если я выиграю, то ведь чемпионом-то не стану. Всё равно, что бороться понарошку, но с медведем. Таскать каштаны из огня, оно, может, и почётно, но…

А ещё мне дважды звонил Фишер. Прямо в Сосновку. Из Америки.

И вот сейчас — совещание в Спорткомитете. Я думаю, что Спорткомитет уже получил распоряжение, которое не выполнить просто не может. Не его уровень. Если распоряжение «да» — меня отправят играть матч с Фишером, хоть я приду пьяным, буду нецензурно выражаться и даже махать кулаками. Если распоряжение «нет» — не отправят, какие бы доводы я не приводил. Но Спорткомитет непременно постарается сохранить лицо: будет надувать щеки и, быть может, даже топать ножками.

И, конечно, попытается отщипнуть кусок пирога. Ну, если я проявлю малодушие.

Но я не собираюсь его проявлять, малодушие.

— Хорошо, — сказал, наконец, Павлов. — Какое мнение у вас, товарищи гроссмейстеры?

— Я считаю, что этот матч может быть полезным для наших шахмат, — ответил Карпов.

— Не всё ж Чижику Дамяновича клевать. Пусть попробует, каков он, Фишер, — сказал Корчной.

— То есть вы за.

— Мы за, — подтвердил Карпов, а Корчной просто кивнул.

— Тогда мы закончим наше совещание. Технические вопросы решит Виктор Давыдович. До свидания. Желаю вам, Михаил, всяческих успехов.

И все разошлись. И я разошёлся. Но недалеко: меня позвал Батуринский. Решать технические вопросы.

Прошли теперь в его кабинет. Прежде мы были в малом конференц-зале, там, где говорят. А в кабинетах — решают.

Прошли втроем — Батуринский, я, и помощник в штатском товарищ Миколчук.

— Лас-Вегас — не самое спокойное место. Посольство наше далеко, Москва еще дальше. Вы должны понимать, что возможны провокации. Вплоть до самых серьезных.

— Я понимаю Политика. Ну, раз нет, то и нет. Тогда я пойду. Вечером поезд, пора возвращаться в Черноземск, а у меня ещё кое-какие дела. В книжный зайти, другое, третье… — включил я Фуксика. — С добрыми друзьями повидаться хочу.

— Почему же нет, Михаил. Ехать можно. Даже нужно. Но только приняв меры предосторожности.

— И это я понимаю. Я уже побывал в Финляндии, Австрии и Германии. Проходил инструктаж. И, думаю, не осрамился. Австрийские коммунисты даже благодарственное письмо написали.

— Письмо, да… Но Америка — не Австрия. В Америке всё сложнее.

— Будем иметь в виду.

— Вам нужен опытный, подготовленный руководитель делегации.

— Нам?

— Вам, Михаил Чижик. Вы сможете сосредоточиться на собственно шахматных проблемах, а руководитель будет обеспечивать безопасность, решать возникшие вопросы.

— Ага… — протянул я.

— Теперь о тренере. Антон Кудрявцев…

— Кудряшов, — поправил я.

— Да, Кудряшов. Он, конечно, парень способный, но матч с Фишером — это большая ответственность, а у Кудряв… у Кудряшова опыт, прямо скажем, невелик. Мы подберем вам тренера гораздо более квалифицированного, способного оказать реальную поддержку в матче с таким грозным соперником, как Фишер.

— Ага… — опять протянул я.

— И, наконец, третьим человеком в вашей команде будет переводчик. Да, я знаю, что вы окончили школу с углубленным изучением языков, но практика — это совсем другое дело.

— Ага… — в третий раз сказал я.

— А ваших друзей… вашу команду мы сможем отправить на какой-нибудь другой турнир. В Болгарию, например. Или в Чехословакию.

— Ага… Значит, вы мне назначите руководителя, тренера и переводчика?

— Ну да. Вы и три человека, как запланировано. Поверьте, всё получится очень хорошо.

— Возможно. Возможно, что и хорошо. Только знаете, пусть они — руководитель, тренер и переводчик, — едут в Лас-Вегас с кем-нибудь другим. Идти на матч с людьми, которых я не знаю, это неоправданный риск. Идти на матч без людей, которых я знаю, на которых я рассчитываю — это тоже неоправданный риск. Я не могу рисковать. Я не хочу рисковать. Я не буду рисковать. Я очень ценю доверие Леонида Ильича, других коммунистов-фронтовиков, чтобы пустить под откос всю мою подготовку, работу научно-спортивной группы, ради… даже не знаю ради чего. Нет, нет, и нет — я порывисто встал и, не слушая слов Батуринского, вышел из кабинета.

Дверью не хлопал — аккуратно прикрыл.

И ушёл.

В часы сомнений, в часы тягостных раздумий я хожу в цирк. Но представление начинается вечером, а сейчас не вечер. Далеко не вечер. И я пошел в «Метрополь».

Сначала пообедать: вкусная и здоровая пища в умеренном количестве необходима для процесса эффективного мышления. А в эффективном мышлении я нуждался, без эффективного мышления мне никуда. И, обедая (итальянский луковый суп, итальянская лазанья и чай с лимоном), я размышлял над тактикой и стратегией летнего наступления.

Итак, молодой провинциальный гроссмейстер, которого посылают за границу, да не куда-нибудь, а в Соединенные Штаты Америки, на матч с самим Фишером, вместо того чтобы выражать признательность всеми доступными способами, разворачивается и уходит. Он, видите ли, желает ехать с командой. Так ему дают команду, ан нет, ему нужна своя.

Да кем он себя возомнил? Бери, что предлагают, и радуйся! Не радуется. Капризничает. Много о себе понимает. Считает, что ухватил бога за бороду. Другого бы пинком под зад, и пусть до пенсии играет на первенстве водокачки. Сражается за почетную грамоту. Незаменимых нет.

Однако сейчас, в данном конкретном случае Чижик незаменим. Фишеру нужен именно Чижик. И пропади бы он пропадом, Фишер, но руководство на самом верху приняло решение: матчу быть. На самом верху! А если этот Чижик наябедничает, что ему навязывали каких-то руководителей и переводчиков, что тогда? Тогда ему, Батуринскому, а не Чижику, скажут, что пора, пора, Виктор Давидович, на пенсию. Вам, кажется, шестьдесят исполнилось? Так давайте на выход, с вещами.

И хорошо, если пенсия персональная будет. А могут ведь и вообще… Сорвать ответственное задание — не шутка. Сразу и Либерзона припомнят, а тут ещё Алла на чемоданах…

Что делать? Бежать, извиняться. Не так поняли, я хотел как лучше. Ничего, утрёмся и переморгаем. Жизнь, она длинная. Будет время отыграться.

Это я опять воссоздавал, домысливал, реконструировал. Может, Батуринский совсем иначе думал. Батуринский — это вам не управдом. Матерый человечище. Привык играть людьми, как пешками. Опыт работы в СМЕРШе, решительность, властность, привычка делить мир на чужих и своих. Я, видно, в свои не попал. Ну, и не нужно. Не пешка.

Ну да, формирует и утверждает команду Спорткомитет. Но не в нашем случае. Батуринскому хочется послать своих. Во-первых, в случае победы он — организатор и вдохновитель. Во-вторых, загранкомандировка, да не куда-нибудь, а в США — это очень большой пряник. Получивший его становится должником. Вот и решил Виктор Давидович, дай-ка организую Чижику командировку по примеру работников торговли. Хочешь купить баночку растворимого кофе — купи в комплект три килограмма комбижира «Рассвет». Хочешь купить альманах «Мир Приключений» — купи «Кролиководство в условиях Крайнего Севера» и ещё полдюжины подобных творений. Хочешь полететь в США — возьми троих в нагрузку.

А я не взял.

И как ему теперь быть? Гадать, что я буду делать.

Что матч с Фишером — дело политическое, было ясно сразу. А вот что на самом верху на матч дали добро, я понял после того, как мне позвонил Фишер. Запросто Нью-Йорк с Сосновкой не соединяют.

Если соединили, значит, часы пущены.

Насчет же команды — обговорено с Тяжельниковым. Идея комсомольского десанта в сердце Америки захватила всесоюзного вожака. Комсомольцы, студенты, будущие врачи и учитель дают бой капитализму в его капиталистической крепости, Лас-Вегасе. Мирный бой, как и полагается посланцам самой миролюбивой страны на свете. Каждый день в «Комсомолке» репортажи, которые будут читать все, от мала до велика. Кто будет писать? А сами комсомольцы и будут. Такие это комсомольцы — писатели, композиторы, активисты. Как начнут — мало не покажется!

Переводчика они нам дадут… Ага, так они, переводчики, нас и дожидаются.

Мало у нас переводчиков в стране. И все при деле. Так что мы уж сами будем стараться.

Английский язык мы знаем. Правда, знаем язык образцовый, культурный, литературный. Язык дикторов Би-Би-Си и Голоса Америки, язык Голсуорси и Хемингуэя, Чэндлера и Агаты Кристи. А вот уличного английского, уличного американского мы не знаем. Откуда? Это нужно пожить в Лондоне или Нью-Йорке год, другой, третий. Всегда веселит, когда встречаю в приключенческой повести какого-нибудь сельского паренька, знающего немецкий язык «в совершенстве». Мол, рядом с его деревней жили немцы-колонисты, он от них язык и перенял. Ну-ну. Русские эмигранты третьего поколения как говорят? С чудовищным акцентом, с устаревшим словарным запасом, с пещерными выражениями. Вот и колонисты, поселившиеся у нас во времена Екатерины, тем более селяне… В совершенстве!

Матушка Владимира Ильича Ленина требовала, чтобы дети дома день говорили между собой по-немецки, день — по-французски, и только день по-русски. Так в воспоминаниях Анны Елизаровой, сестры Ленина. А когда Ленин впервые попал в Германию, то ничего не понимал — и его никто не понимал. Вот вам и домашнее обучение. Я специально смотрел, в собрании сочинений Ильича. В письмах домой. Потом-то да, потом он навострился. При его-то при уме, да за пятнадцать лет жизни в Европе как не навостриться. Хотя уже после революции он писал в анкете, что языки знает плохо. Не из ложной скромности, а просто любил точность.

Такой вот исторический экскурс во время поедания лазаньи пришел мне в голову. Пусть. Эффективное мышление требует время от времени смены предмета обдумывания. Чтобы мозги не замыливались.

После обеда я пошел в кинотеатр, тут же, рядом с рестораном. Тоже, естественно, «Метрополь». В Голубом зале шел американский фильм, «The African Queen». Оно полезно — смотреть фильмы без дублирования. Хотя язык кино — не язык улиц, но всё же, всё же…

Фильм старше меня. Но интересный. Африка времен Первой Мировой.

Однако в плане языка… Все равно, что американцу учить лексику, которой пользовались царские офицеры.

В совершенстве…

С немецким языком легче: в Черноземском университете учатся студенты из ГэДэЭр, они приходили к нам в школу, а уже студентами мы — я, Лиса и Пантера — частенько ходили в Интерклуб университета. Вена и Дортмунд показали, что с немецким языком проблем у нас нет. Не в совершенстве, но свободно. Уверен, что и с английским у нас не будет затруднений. В Америке и мы поймём, и нас поймут. Ну, а что обсценной американской лексикой владеем слабо, так обойдемся нашей.

Если понадобится.

Авось.

Фильм кончился.

Теперь можно погулять. Неспешно. Пусть Батуринский пребывает в неизвестности. Где я, кому жалуюсь? Всякий успешный чиновник знает правило: надейся на лучшее, готовься к худшему. Жалуюсь Павлову? Это ещё ничего, да и проверить можно. А вдруг я жалуюсь Брежневу? Может, не лично Леониду Ильичу, а действую через его дочь, через Галину? А вдруг и самому? Кто ж этого Чижика знает, отчего ему в своём Чернозёмске не сидится, не поётся, не клюётся?

И с каждой минутой напряжение нарастает. Батуринскому сообщают, что в так называемой команде Чижика находится дочь первого секретаря Черноземского обкома. Оно бы и не беда, только этот первый секретарь ещё и в ЦеКа, и, говорят, человек Андропова. Юрий Владимирович мало того, что председатель КГБ, он еще и в политбюро ЦеКа, и тянет за собой этого самого чернозёмского первого секретаря, да. А ты кого хотел взять вместо этой девочки? Кого-кого? Серьёзно? Не могу поверить! Скажи, что ты пошутил.

Пусть я строю догадки. А что такое шахматы, как ни цепь догадок? Если я сыграю так, противник ответит этак, тогда я пойду слоном, он отведет коня — и так далее, и так далее. Исход партии зависит от того, насколько верно я просчитаю — нет, не ходы в партии, а соперника. Ходы, конечно, тоже считать нужно, да.

Я посчитал. И теперь смотрю, не ошибся ли где.

Неспешная прогулка делает Москву уютнее и ближе. Не так уж она и ужасна, Москва, если самому не спешить. Я свернул на малоприметную улочку и сел на лавочку. Дом невысокий по московским меркам, пятиэтажка. На первом этаже в ряд расположились парикмахерская, булочная и сберкасса. Такая вот комбинация.

Пошли по шерсть, а вернулись стрижены — не ждет ли меня это?

Вряд ли. Что меня стричь, что кота — шерсти мало, а мороки много. Условия матча для меня самые приятные. Во-первых, Фишер. Я уже играл матч, с Кересом, но Керес, при всех его заслугах, совсем другое. Ну, победил я Кереса, и что? Кто об этом помнит? Кто об этом вообще знает? Как и мои победы в Вене и Дортмунде, они интересны лишь самым заядлым болельщикам. А человеку с улицы до них и дела-то нет. А вот с Фишером… Второе: Америка! Да не просто Америка, а прямо-таки Чёрная Крепость: Лас-Вегас! Казино, стриптиз, реклама! Он, Лас-Вегас, теперь стремится к респектабельности: организует фестивали симфонической музыки, марафоны и другие спортивные состязания, вот и шахматный матч между Великим Фишером и Советским Чижиком устраивают. Верно сказал товарищ Миколчук: хотят увидеть сокрушительное поражение советского чемпиона. Ага, разбежались!

Булочная, в которой люди тратят заработанные денежки. Сколько зарабатывают шахматисты? По разному. От ничего до много. Мне, как гроссмейстеру и чемпиону Советского Союза, идет стипендия Спорткомитета, плюс стипендия спортобщества «Динамо». Триста двадцать рублей в месяц. Только за шахматы. Хорошие деньги. Но не фантастические. Миллионы людей в Советском Союзе зарабатывают и больше. Шахтеры, сталевары, рыбаки, работники на Крайнем Севере, да даже у нас, в Черноземске, высококвалифицированные рабочие. Ну, и профессура, старшие офицеры, не буду и перечислять. Правда, в шахматы играть — не в шахте уголёк рубить. Уголёк шахтеры рубят пять дней в неделю, а в шахматы я играю куда реже. Месяцами вообще не играю — а денежка идет. Без угля промышленность встанет, а без шахмат…

Еще есть призовые. Они тоже разные. Вот на чемпионате РФ приз был фотоаппарат «ФЭД». Отличный фотоаппарат, но ведь, по большому счету, это пустяк. А за победу на чемпионате СССР дали денег, и немало. А к деньгам — ордер на покупку автомобиля. Это уже весомо. Другое дело, что чемпионат СССР только раз в году, на него попасть ох как трудно, а уж победить… Но я победил.

А заграничные турниры? И тут всё разно. Долгое время советские гроссмейстеры, на международных турнирах играли даром. Даже если побеждали, от призовых отказывались — мы, мол, советские любители, нам деньги ни к чему. За идею играем. Организаторы турниров только радовались. Меньше расходов. Изменил такой порядок Никита Сергеевич, позволил гроссмейстерам брать призы, и побольше, побольше! Хотя деньги, правда говоря, были невелики. Карпов в шестьдесят шестом поехал на мастерский турнир в Чехословакию. Победил. Призовые — двести рублей. Купил матушке сапоги, ну и прочее по мелочи. Это он мне сам рассказал. На гроссмейстерских турнирах призовые крупнее, но не сказать, чтобы уж очень. Порядок был таков: до тысячи рублей трать, как хочешь, а если больше — сдавай излишки в наш советский банк. Взамен получали чеки, по которым в «Березках» покупали всякие приятные штуки. Оно и правильно: много ведь из-за границы не ввезешь, таможня не пустит. А так потихоньку покупаешь то одно, то другое. В чём есть нужда. Выгодно мне, а стране — вдвойне. Но по настоящему большие деньги пошли только сейчас, во многом благодаря Фишеру. Поднимает шахматный престиж. Спасский, проиграв матч, заработал сто тысяч долларов — и оставил себе. Положил в заграничный банк. И что? И ничего. Законов он не нарушил. А на предложение отдать часть Спорткомитету сказал, что обойдутся. Не подаёт. Это мне опять Анатолий рассказал, у нас был разговор по поводу будущих матчей: моего с Фишером и его с Корчным, а потом и с Фишером. Ну, если он, Карпов, победит Корчного. Я думаю, победит. Почти уверен. Не так, как в себе, но Анатолий — талантище. И очень умный человек.

Вот теперь и третье, это уже к сберкассе ближе: призовой фонд. Он не просто большой, он огромный — по шахматным меркам. Но Фишер в нашем разговоре даже извинялся, что маленький. Фишер стремится, чтобы шахматные чемпионы зарабатывали никак не меньше, чем боксёры-профессионалы, он не раз об этом говорил. А боксеры-профессионалы зарабатывают очень хорошо. Мохаммед Али, как пишут в «Советском Спорте», требует десять миллионов за бой. Ну, а Фишер потребовал за матч в Лас-Вегасе миллион призовых — на двоих. И ведь пошли ему навстречу толстосумы. Согласились. Видно, посчитали, что всё окупится, и окупится многократно.

Условия матча таковы: играется двенадцать партий. Если кто-то наберет шесть с половиной очков и победит заранее, матч всё равно продолжается. Победитель матча получает триста тысяч долларов США, проигравший — сто тысяч. В случае ничьей оба получают по двести тысяч. Но фокус в другом: за каждую победную партию выигравший получает дополнительно пятьдесят тысяч долларов, а проигравший ничего. А за ничью ничего получают оба. Это воротилы Лас-Вегаса таким способом борются с гроссмейстерскими ничьими. Повышают результативность. Накаляют страсти. Привлекают зрителей. И в итоге если кто-то (конечно, воротилы думают, что Фишер) и в матче победит, и выиграет все двенадцать партий, он заработает девятьсот тысяч долларов. Проигравший — сто тысяч. Вот он, миллион. На самом деле, конечно, больше: организаторы берут на себя расходы по проведению матча, расходы каждой стороны, игрока и трех сопровождающих. По первому классу. Плюс, что важнее, во всяком случае, для Фишера, выплачивают с призовых налоги в казначейство США, так что денежки — это уже чистыми.

Может ли Фишер выиграть двенадцать партий подряд? Теоретически да. Он выигрывал и больше. Шесть из шести взял против Ларсена, Шесть из шести — против Тайманова, и ещё до этого семь рядовых побед в межзональном турнире, и после этого — победа над Петросяном. Двадцать партии подряд!

Но это теоретически. Ларсен, конечно, очень сильный шахматист. Тайманов тоже. О Петросяне и говорить нечего. Однако я не Ларсен, не Тайманов и не Петросян. Я сильнее. Ну, мне так думается. Практика покажет. Я и больше выиграл — подряд. Правда, Дамянович не чета Ларсену, противники у меня были послабее. Много слабее.

И потому в Спорткомитете в меня не очень-то верят, раз Миколчук говорит о ста тысячах. Всё равно, Спорткомитет хочет свою долю. Очень хочет — после того, как Спасский оставил их ни с чем.

Дело в том, что обыкновенно гроссмейстеры едут не сами по себе, их посылает Спорткомитет. И, как барин берёт оброк с отъезжающих на заработки крепостных, так и Спорткомитет требует — отдай. И отдают. Из опасений, что не отдашь части — никогда более на турнир не пошлют.

Я же еду по именному приглашению Роберта Фишера. Спорткомитет мне нужен поскольку постольку — решить чисто технические вопросы. В принципе я могу обойтись и без него. Да, получить выездную визу будет сложнее, но ничего невозможного в выездной визе нет. Особенно если Решение Принято На Самом Верху. Кстати, ФИДЕ тоже в стороне, никакой пятой доли ФИДЕ не получит. Этот матч — возвращение к традициям Стейница, Ласкера, Капабланки, Алехина. В те времена чемпионы не нуждались в ФИДЕ, и вызывали на матч или принимали вызов сами. А Боголюбов, будучи как раз чемпионом ФИДЕ (кто это помнит?), понимал, что его чемпионство не настоящее, и пытался выиграть у Алехина. Безуспешно.

Так что наш матч с Фишером — частная инициатива самого Фишера и группы американских толстосумов. К чемпионству в понимании ФИДЕ отношения не имеет. Чемпионом будет тот, кто победит Фишера в официальном матче на следующий год. Об этом мы тоже толковали с Анатолием, и я дал ему слово: если выиграю, не буду претендовать на звание чемпиона. В рамках этого цикла, конечно. Сам же постараюсь отобраться на следующий матч, матч семьдесят восьмого года. Вот там мы с тобой, Толя, и поборемся. Но то дело далекое…

Я не просто сидел. Не просто размышлял. Я ждал. В условленном месте.

И вот дождался.

Перед «Сберкассой» остановилась белая «Волга». Водитель вышел из машины, оглянулся.

Я и подошел.

— Здравствуйте, Леонид Борисович!

— Здравствуй, Миша. Не заскучал? Не заждался?

— В Москве не заскучаешь, — ответил я.

— Тогда садись рядом, поедем.

Я сел рядом с Марцинкевичем. Но прежде поздоровался с маменькой и с Галиной — те сидели сзади.

— По плану? — спросила Галина.

— По плану, — ответил я.

И мы поехали. По плану. В гостиницу «Москва», где я остановился, о чем Батуринский знал. Как не знать, если номер бронировал Спорткомитет.

Ресторан в гостинице шикарный. Большой, просторный. Помпезный, да, но разве это плохо?

Мы пошли через главный вестибюль. Тоже большой и отчасти помпезный.

И тут, в вестибюле, меня перехватил Миколчук. Вернее, попытался перехватить. Но я сказал, что сейчас занят. Видите, я с друзьями.

Миколчук сказал, что подождет. Только все мои пожелания по поездке приняты, и Виктор Давидович все документы уже подписал.

И мы прошли в ресторан, а Миколчук, думаю, пошел звонить Батуринскому. О том, что я с девушками. С Галиной Брежневой. И с замминистра, и… В общем, дела идут, контора пишет.

Для нас приготовили лучший столик. Подозреваю, что таких лучших в зале множество, но этот и в самом деле был хорош. Не слишком близко от музыки, не слишком далеко.

Я, однако, забурел. Обедаю в «Метрополе», ужинаю в «Москве».

Меня подробно расспросили и о том, что было в Спорткомитете, и о том, что сейчас говорил Миколчук.

Я отдавал отчет, что родственные и дружеские чувства чувствами и остаются, но важно другое: я сейчас купаюсь в лучах славы. Славы Фишера. Когда комета подлетает к Солнцу, у неё появляется длинный хвост. Вот и я сейчас приблизился к Фишеру и резко увеличился и в размерах, и в яркости. Ну, а через меня к Фишеру прикасаются и остальные. Потому такой интерес ко мне. Разгромит меня Джеймс Роберт Фишер, и я, как та комета, улечу обратно во тьму, в безвестность.

Но Павлову я сказал правду. У меня нет шапкозакидательского настроения, но и пораженческих мыслей тоже нет.

Фишер, конечно, силён, но я не слабее.

Ещё посмотрим, кто кого.

В сентябре.

— Один метр восемьдесят сантиметров!

Как приговор. За год я вырос на сантиметр. Почти. Ну, и ладно. Вполне приличный рост. Не слишком большой, не слишком маленький.

— Теперь на весы. Чижик, на весы!

Повинуясь, я встал на весы. Ну, точно поросёнок перед выставкой — рост, вес, пульс, давление, рацион — всё записывают в амбарную книгу.

— Шестьдесят восемь пятьсот.

Дело было в пятницу, дело было утром, натощак. На кафедре физического воспитания и лечебной физкультуры.

Взвешивала меня лично Лидия Валерьевна. Хоть и профессор, а не гнушается черновой работы.

Это не просто так. Это меня готовят к матчу. С Джеймсом Робертом Фишером. За мной наблюдают с первого курса. Дают рекомендации. Следят, чтобы не перетрудился. В общем, осуществляют поддержку согласно последним достижениям советской науки. За что я им благодарен. Нет, правда благодарен. Так, Лидия Валерьевна категорически против того, чтобы я наращивал мускулатуру. Не нужно этого, говорит. Излишняя мускулатура будет отбирать кровоснабжение у мозга, а это для шахматиста нехорошо. Во время стресса кровь невольно станет снабжать мышцы, а шахматисту нужно — мозг. Следует развиваться гармонично. Значок ГТО для шахматиста — как раз то, что нужно. А больше — ни-ни.

И я три дня сдавал нормы ГТО. Бегал, прыгал, плавал, стрелял, толкал, бросал…

Результат посредственный. В прыжках даже не сумел уложиться в серебряный значок. В высоту прыгать просто страшно. Это большие спортсмены падают на поролоновую подушку, а мы — в песочек. Требуемая высота — метр тридцать. Ну не хочется мне с метра тридцати падать даже на песок. Опасаюсь. В длину ладно, в длину прыгнул. А потом ещё и ещё. Четыре сорок. А нужно — четыре пятьдесят, на серебро.

С гранатой и вовсе позорище. Бросать требуется на сорок метров, а я, как ни старался, дальше тридцати забросить не сумел. То ли граната не той системы, то ли я просто не гожусь в гренадёры. Зато бегаю, плаваю, подтягиваюсь вполне удовлетворительно. А стреляю так и вовсе превосходно: из малокалиберной винтовки на расстоянии в двадцать пять метров выбил пятьдесят из пятидесяти! Правда, мне и винтовку подобрали лучшую, и дали вдоволь патронов пристреляться.

Я и пристрелялся.

Бегал, прыгал и плавал я не в одиночестве. Всей командой. Лиса, Пантера, Антон составляли компанию. Ну, что до Антона мне далеко, не новость. Он, Антон, в армии стал кандидатом в мастера спорта по армейскому пятиборью, да и сейчас спорт не бросает, выступает за свой институт. Педагогический. А девочки трижды в неделю тренируются на «Динамо», в мае выполнили норму второго разряда по дзюдо. И останавливаться не намерены. И у девочек, и у Антона — честные золотые значки ГТО с отличием. Ну, а я… Каков уж есть. Лидия Валерьевна настоятельно не рекомендует вкладываться в прыжки и гранаты. Не прыгается — и не нужно. Подтягиваешься на турнике двенадцать раз — и хватит. Гуляй, дыши, тридцать раз отжимайся от пола — вот твоя физкультура. Излишество вредит.

Так-то оно так, но обидно. Девочки и бегают быстрее, и прыгают дальше, и с гранатой лучше управляются. О рукопашной и не говорю. Не дзюдо с поклонами, милиция учит действовать без ложно понимаемого гуманизма. Единственно стрельба приободрила. Девочки пообещали сводить в милицейский тир, пострелять из ПМ. Ну, это потом. Хочу подольше считать себя Кожаным Чулком. Стрелком уникальной меткости. Хотя чего сложного: прицелился согласно наставлению, плавно нажал на спуск, и попал. Чистая геометрия, никакого волшебства.

Измерив, исчислив и взвесив, меня сочли для поединка готовым. Насколько вообще можно быть готовым к поединку с Фишером.

— У вас, Михаил, помимо Фишера, будут два очень сильных противника, — сказала Петрова. — Широта и долгота. Лас-Вегас расположен на тридцать шестом градусе северной широты. Это на пятнадцать градусов ближе к экватору, чем Чернозёмск, что составляет тысячу шестьсот пятьдесят километров к югу. Пустынный субтропический климат. В сентябре средняя температура — двадцать восемь градусов. Средняя! А днём вполне вероятны все сорок. В тени. Тридцать пять — это обязательно. Очень сухой воздух. Дождей, о которых стоит говорить, практически не бывает.

— Но ведь кондиционеры… — начал было я.

— Именно, — продолжила Лидия Валерьевна. — Кондиционеры. Они охлаждают воздух в помещении до двадцати — двадцати двух градусов. И это дополнительная сложность. Переход от сорокаградусной жары в двадцатиградусную прохладу, да по несколько раз в день вызывает полом регуляции, иными словами, стрессовое воздействие на организм. Отсюда велика вероятность простуд, тонзиллитов и прочих заболеваний. Кругом жара, а у вас насморк или ангина, да ещё гнойная. Что делать? Контрастный душ, и не только в Лас-Вегасе, но и сейчас. Слабосолёная вода постоянно. Бутылочку с собой. В номере ставьте кондиционер не на максимум, а на минимум. И в игровом зале — настаивайте на температуре в двадцать пять градусов. Фишер, думаю, вас поддержит, он, насколько мне известно, требует оптимальных условий для игроков.

— Записано, — сказала Лиса.

— Второй противник, долгота, куда хуже. Сто пятнадцать градусов западной долготы. С Чернозёмском разница в сто пятьдесят пять градусов. Это десять с половиной часов в астрономическом времени. Одиннадцать — с московским временем. То есть тамошний полдень — это двадцать три часа здесь. Игра начинается в пять пополудни, это четыре ночи — или утра — по нашему времени. Опять стресс. И приспособиться к этому нельзя: адаптация наступает минимум через месяц. А пик дезадаптации — на седьмой — десятый день после перелета. То есть в разгар матча. Что делать? Наши учёные открыли лечебное действие вытяжки, полученной из эпифизов крупного рогатого скота. Смесь вытяжки с витамином С облегчает адаптацию организма к десинхронозу, то есть к изменению циркадного ритма, ритма сна и бодрствования. Его готовят для наших космонавтов. Препарат редкий и, что важно, секретный. Но мне удалось достать двадцать капсул. Принимать нужно за час перед сном. Если вдруг спросят — на таможне, или ещё где-нибудь, говорите, что это для пищеварения. Для прочищения желудка. Но лучше, чтобы его никто не видел.

— То есть это только Чижику? — спросила Ольга.

— Да. Остальным придется обходиться традиционными средствами: рано ложиться, гулять при свете дня не менее получаса, лучше — час, не есть позднее восемнадцати часов по местному времени. Избегать кофе, чай, алкоголь. Кока-колу тоже избегать. Спать восемь часов, ни больше, ни меньше. Дыхательные упражнения. Размышления о вечном. Чтение классиков. Строгий режим. Монастырский. Это и вас касается, Чижик. Вы понимаете?

— Ясно. Касается. Монастырский режим, чего тут не понять. Пост и благочестивые размышления.

— Именно. Благочестивые размышления нормализуют сердечно-сосудистую систему. И пищеварительную тоже. Научно доказанный факт.

Вот так.

Получив положенные рекомендации и пузырёк темного стекла с крохотными капсулками, мы отправились в Сосновку. Я, Надежда и Ольга. Нет, девочки по-прежнему заняты делами: Ольга готовит сентябрьскую подборку школьной и студенческой лирики в «Степи», а Надежда — кормчий факультетского сельхозотряда. Однако в горкоме комсомола им настойчиво посоветовали не забывать о предстоящем матче. То есть обо мне.

Можно подумать, что они забыли, как же. Просто стали раньше вставать и позже ложиться, только и всего. Потому успевают на обоих фронтах, доказывая справедливость утверждения, что автомобиль не роскошь, а средство передвижения. Действительно, своя машина экономит уйму времени. Которое идёт на подготовку к матчу.

А готовиться нужно: Америка — это вам не семечки лузгать. Девочки шьют наряды. Долго думали и решили: копировать французскую или немецкую моду не стоит, не в этом наша сила. Ещё на первом курсе, помнится, листали в институтской библиотеке журнал «Корея». Забавно восхваление любимого и уважаемого вождя, особенно если этот вождь — не наш. Но фотографии юных девушек-военнослужащих впечатлили. Лиса и Пантера захотели такое же. Только лучше. Ну, и в самом деле: Ольга метр семьдесят пять, Надежда метр семьдесят три, а кореянки едва ли сто пятьдесят. Важны не силуэты, важна идея. Военный стиль — наше всё.

И с тех пор экспериментируют. Найти баланс: чтобы и не казённо, и не опереточно. И красиво, и практично. И технологично тоже — чтобы можно было шить швеям-аматёршам.

Получается интересно. Но девушки хотят лучше. Стараются. Рисуют, стрекочут машинками, примеряют (поначалу вообще шьют из самого простенького материала, даже марлю пробуют), уточняют. Идёт процесс. Покажем Америке, на что способны.

Я тоже готовлюсь. Чесучовый костюм, два смокинга, шёлковые рубашки. Фраки решил не брать. Не Европа, не оценят.

Физическая подготовка — само собой. Девочки пытаются научить меня приемам самообороны. Ты, Чижик, поэтом можешь и не быть, но три приема знать обязан. Отработать до автоматизма. Так, для грации и пластики.

Отработал. На троечку. С минусом. Девочки изволили смеяться.

И, разумеется, благочестивые размышления. Их я решил заменить церковными песнопениями. И песнопениями просто. Русские, украинские, белорусские народные песни. Революционные тоже. В течение получаса. На три голоса. А потом я немного играю сам. Бетховен, Лист, Моцарт, Чайковский. По настроению.

Девочки к репетициям относятся с пониманием. Америка ведь. В грязь лицом падать негоже. Пусть послушают.

А собственно шахматная подготовка состоит в анализе партий Фишера, начиная с шестьдесят восьмого года. За пять лет Джеймс Роберт превратился из сильного шахматиста в сильного невероятно. Как? Почему? Этот секрет я и стараюсь разгадать. Вжиться в образ Фишера. Прочувствовать его побуждения, желания. Понять, как он мыслит. Смоделировать его в собственном сознании. То есть применить к нему систему Станиславского.

И вскоре мне стало ясно, что гениальность гениальностью, но в исландском матче со Спасским Фишер был очевидно готов к тем дебютным построениям, который применял Спасский. То ли он сам настолько прочувствовал Спасского, что мыслил, как Борис Васильевич, то ли в команде нашего чемпиона была крыса. По ощущениям — и то, и другое.

Кто, интересно, готовил команду Спасского? Если бы Борис Васильевич сохранил корону, то сразу бы выяснилось — кто. А так, думаю, каждый говорит, что только советовал, да его не послушали. Тренерский штаб, коллективное руководство. И коллективная же безответственность.

Интерес к предстоящему матчу чувствуется и в Сосновке. Андрюха, работник на все руки, уважительно спрашивает, как идёт подготовка. В сберкассе, куда я зашел за наличностью, пропустили к окошку без очереди — вам нужно, вы к Фишеру готовитесь. То ж и в магазине. Вот оно, народное участие! Или меня считают обреченным, и, как пишут в романах, стараются облегчить последние дни перед казнью?

Кстати, о наличности.

Как-то между «Чёрным вороном» и «Перепелкой» Ольга спросила:

— Полмиллиона долларов — это же огромные деньги. Что ты будешь с ними делать, Чижик?

— Почему полмиллиона?

— А что, мало?

— Нет, в самый раз. Что делать? Пока и не знаю. Кроить шкуру неубитого медведя — плохая примета. Но, в принципе… Найдется им применение.

— Книг накупишь? Для медицинской библиотеки?

— Книг я, конечно, куплю. Для нас. А там, по прочтении, можно и в библиотеку сдать. Только кто у нас в институте знает английский плюс желает учиться по иностранным учебникам? Сумлеваюсь штоп. Возьмет их профессор, поставит в кабинет на видное место, чтобы всяк понимал, что он, профессор, на переднем крае науки.

— Это ты преувеличиваешь, Чижик.

— Я исхожу из того, что вижу. Мы в группе книги показывали? Те, что из Вены привезли? Показывали. И что? Полистали вяло, посмотрели иллюстрации, на этом и всё.

— Я была в Берёзовском районе, — подала голос Лиса. — По делам сельхозотряда. Там одна «скорая» на весь район, и та на ладан дышит. Не хочешь подарить району «Форд»? Фургон, для скорой? Купишь в Америке, можно даже два. С носилками, с аппаратом ЭКГ…

— По порядку. Почему «Форд»?

— Хорошая машина.

— Ладно. Но местные дороги и местные водители рано или поздно приведут к тому, что «Форд» выйдет из строя. Скорее, рано, чем поздно. И что тогда? На вечную стоянку? Где они возьмут запчасти, резину, когда даже свою буханку починить толком не могут?

— Ну, тогда купи им наш «УАЗ», буханку, — не отставала Лиса.

— Ты знаешь, сколько стоит «УАЗ»?

— Ну…

— Восемь тысяч рублей.

— Тебе восемь тысяч жалко? — притворно удивилась она.

— А сколько людей в Березовском районе?

— Тридцать две тысячи человек.

— Вот и посчитай: положим, из них работает половина, а половина — пенсионеры и дети. Так?

— Ну, допустим.

— Восемь тысяч рублей делим на шестнадцать тысяч работающих людей. Получается, пятьдесят копеек с человека, верно?

— Верно, но… — и она замолчала.

— Что «но»? Полтинник — непосильная трата? Или трудно организовать сбор средств? Есть структуры. Прежде всего — советская власть. Сельсоветы. Затем профсоюзы, потребкооперация, комсомол, наконец, партия. Если комсомол прикажет, все деньги отдам для людей. Вот что лежит на книжках — тут же и отдам. На самом деле, не шучу. Вы меня знаете.

Они меня знали. Знали, что отдам. Куда же денусь, если прикажут. Отдам, и тут же заработаю ещё. Ну, постараюсь заработать.

— Но тогда почему…

— Вот этого я не пойму. Пытаюсь, но пока не получается. Возможно, есть причины. Возможно, они даже простые, но я не сведущ. Много загадочного. Взять хоть инвалидов войны. Задача — обеспечить жильём. Война-то двадцать девять лет назад кончилась. А люди без жилья. Почему? Не знаю.

— Это очень дорого — всем построить жильё.

— Дорого, — согласился я. — Надя, у тебя брат кооперативку строит. Не стал ждать милостей от природы. Сколько стоит квартира?

— Однокомнатная девять тысяч, двухкомнатная двенадцать. Улучшенной планировки.

— Возьмем двенадцать тысяч. Пусть двухкомнатная, пусть улучшенной планировки, герою не жалко. Положим, нужен миллион квартир. Получается — двенадцать миллиардов рублей.

— Ну вот, это ведь огромные деньги, — сказала Лиса.

— Два года назад, когда мы поступали в институт, из Египта выслали советских военных советников. Двадцать тысяч человек. И это бы ладно, но египетский президент сказал, что долги нашей стране возвращать Египет не станет, а это, между прочим, двенадцать миллиардов. И это один Египет. А есть ещё Вьетнам, Куба, Индонезия, Сирия, Чехословакия и прочие, и прочие, и прочие. Денег на их поддержку и развитие ушло и уходит столько, что не только инвалидам войны — каждому можно и квартиру, и машину, и дачу построить, и останется на детсады, школы, больницы. Но — помогают, значит, так нужно. Не спрашивайте, почему: большая политика требует больших знаний, которых у меня нет. Может, это предотвращает мировую атомную войну. Может, готовится броневой щит вокруг Союза. Может, что иное. Но брать на себя государственные функции и сам не стану, и другим не советую.

Ведь что это значит, если я подарю Берёзовскому району машину скорой помощи? Это значит, что власть о народе не заботится, даже машину не хочет купить. А я, получается, забочусь. Ищу популярности. Прямой вызов. Оскорбление величества. А я вовсе не собираюсь бросать вызов власти. Опять повторю: прикажут отдать деньги, да не просто прикажут, а в письменном виде, для истории, законом — тут же и отдам.

Только ведь не прикажут. И вот что я думаю: деньги у государства есть. И у больницы есть. А «буханок» в продаже нет. Все расписаны на годы вперёд. И если я вдруг чудом куплю «УАЗ» — хотя частным лицам его не продают, — то, одарив Берёзовский район, я отберу новую «Скорую» у района Каменского, которому машина была предназначена. Оно разве хорошо?

А доллары мы потратим. С толком. Когда поймём, в чем он, толк.

Пораженные моим красноречием, потрясенные моей логикой, девушки даже ужинать не стали. Все думали и думали, глядя в окно.

А потом мы пошли в сауну.

Сгонять вес.

Надо!

Читатели спрашивают, насколько я вообще разбираюсь в шахматах, могу ли отличить королевский гамбит от защиты Бенони?

Играть я научился в четыре года, а в шесть вовсю громил обитателей двора в доме двадцать восемь по улице Фрунзе в славном городе Кишинёве. Ну, не то, чтобы громил, но играл и выигрывал у взрослых дядек. Даже приходили смотреть на меня с соседней улицы.

В шестьдесят втором родители вернулись в Россию. И я с ними, как иначе. Сельская местность, сверстники в шахматы играли, но не то, чтобы часто. Да и я — не так, чтобы очень. Третий разряд, и хватит с меня. Потом институт — учеба давалась нелегко, хотя и красный диплом в итоге. По распределению был послан в тульский райцентр, и там опять вспомнил о шахматах. Было нас, заядлых игроков, на район человека четыре, и, для разнообразия, я стал играть по переписке. Пишешь сопернику ход, и неделю ждешь ответ. Или две недели: соперники были из Владивостока, из Прибалтики, Украины, да со всего Союза. Не просто ждешь, а изучаешь теорию, читаешь шахматную литературу. Стал перворазрядником — и очным, и заочным. Во время Реставрации стало не до шахмат: и почта вздорожала неимоверно, и зарплату по полгода не платили. Когда немного утряслось, в середине девяностых, купил компьютер, подключился к Интернету — и стал играть по переписке уже во всемирном масштабе. Потихоньку набирался опыта, выступал за Россию в матчах РФ против Южной Америки и РФ против Северной Америки. Не посрамил. Сегодня мой ICCF-рейтинг 2338. Не много, но и не так уж мало.

Написал альтернативную биографию великого чемпиона Александра Алехина. Выходила в бумаге, есть здесь, на сайте АвторТудей («Тайная сторона Игры»).

Ещё при советской власти неоднократно публиковался в журнале «64 — Шахматное Обозрение». Главным редактором тогда был Анатолий Карпов.

Так что — разбираюсь, да.

Салон «Лира» размерами не потрясал. Вроде нашего Ан-2. Я три раза летал на Ан-2, дважды по местным маршрутам, внутри области, а однажды — в соседний Воронеж. По делам «Школы Ч».

Но отделка, компоновка, чистота салона «Лира» впечатляли. Хотя и тесновато. Что делать, «Ил-62» в Лас-Вегас не летает.

Мы приближались к Лас-Вегасу со скоростью восемьсот километров в час. Пятый час приближались. Скоро совсем приблизимся.

А началось всё утром. Ранним московским солнечным утром. В девять наш славный «Ил-62» оторвался от родной земли и устремился на запад. Даже так: на Запад. И мы вместе с ним. Мы — это я и моя команда. И ещё пассажиры числом до девяноста. Плюс экипаж.

Летели-летели, летели-летели. Под нами то чужая земля, то международные воды Атлантического океана. Над океаном лететь страшнее. Случись что — ни приметы, ни следа.

Но я гнал малодушные мысли, и тихонько пел «Мы, друзья, перелётные птицы» — бодро, весело, энергично. И мне подпевали Лиса и Пантера, сидевшие рядом. Лиса слева, а Пантера через проход справа. Первый класс, здесь сидят по двое.

Я бы и обыкновенным полетел, но тут уж расстарался Виктор Давидович: Спорткомитет забронировал нам места именно в первом классе. В чем разница? В семистах рублях. Обычный билет стоил триста рублей, точнее, двести пятьдесят девять рублей тридцать копеек на всё про всё, какая точность. А в первом классе — четыреста восемьдесят. Разница — сто восемьдесят рублей на один билет, умножаем на четыре — получаем разницу в семьсот двадцать советских рубликов. А всего — без малого две тысячи! Плачу-то я, а не Спорткомитет, почему бы и не пошиковать, решил Батуринский.

Положим, расходы мне американцы возместят, но то будет после, а сейчас ведь жалко же расставаться с деньгами, и какими деньгами, деньжищами! Две тысячи для нашего советского человека и в самом деле деньжищи.

Чтобы не кусали руку кормящую! — видно, решили в Спорткомитете.

По счастью, деньги были.

А то ведь некоторые спрашивают, зачем тебе, Чижик, деньги, зачем?

Вот зачем!

Летели, пели, ели, дремали, опять пели («Летит Чижик, летит Чижик и две орлицы, ах, кого люблю, кого люблю, пусть приснится», опять ели, опять дремали. Первому классу полагались водка и коньяк по первому требованию. Ну, за четыреста восемьдесят-то рублей! Но мы обходились водой. И на еду не налегали. Я так и вовсе поклевал чёрной икорки, и будет. Наш советский «Аэрофлот» — это не сельская закусочная, а всё ж рисковать не хотелось.

Девушки в восторге. Для нас, чернозёмцев, полёт в Америку — это почти как на Луну. Я поспокойнее. Берегу эмоции. А Антон и вовсе что-то строчит в толстую тетрадь на девяносто шесть листов. Не что-то, книгу пишет. «Чижик против Фишера».

Вот так летели, летели. Наконец, сели. В Монреале. Посидели, дозаправились, дальше полетели. В момент дозаправки пассажиров вывели в аэровокзал. По правилам пожарной безопасности. Но только в пределах, не далее. Так и не знаю, могу я сказать, что ступал на канадскую землю. На землю-то как раз и не ступал. На бетон ступал, на асфальт ступал, на камень ступал, на плитку керамическую ступал, а на землю не ступал.

Чуть-чуть размялись, я купил «Канадиен трибьюн» и «Нью-Йорк Таймс»: долларов нам все-таки в Москве наменяли, хотя и самую малость. На газеты хватит.

Вернулись в самолёт, полетели дальше. Тут уже близко, утешался я. И над землёй летим, не над океаном.

В самом деле близко. По сравнению с Москвой.

Успел пролистать газеты. В NYT заметка, что сегодня-де в Америку прилетает российский чемпион Chizzick, чтобы сыграть матч с Джеймсом Робертом Фишером.

Значит, знают. Значит, ждут. Значит, готовятся.

А мы уже готовы. Хочется думать.

Приземлились в Нью-Йорке неожиданно. Летели, и вдруг сели. Ни тебе статуи Свободы, ни вида на небоскрёбы с моря.

На часах — половина одиннадцатого. То есть двадцать два тридцать. А местное время — половина третьего пополудни. Вот оно, влияние долготы!

Ладно. Вышли. Нас встречает человек средних лет с плакатиком: «Чижик!!!». Написано по-русски. Наш человек?

Наш, да не наш. Наш — в смысле, что встречает именно нас с лучшими намерениями. Это офицер связи от принимающей стороны. От организаторов матча то есть. А из посольства? Из консульства? Из наших представительств? Где собкор «Комсомолки»?

Никого.

Видно, заняты.

Да и зачем нам посольство? Оно, посольство в Вашингтоне. А мы в Нью-Йорке.

Встречающий представился: Петр Николаевич Толстой. И, предваряя вопросы — да, внук. Внук Льва Николаевича Толстого. Но американец. Родился здесь, в Америке.

И он провел нас на ВИП-контроль. В Америке, конечно, равенство, но некоторые равнее других — это он сказал, Петр Толстой. Сказал, и посмотрел на нас, будто ожидая реакции.

Но не дождался.

Получили багаж. Толстой провел нас через иммиграционно-таможенную службу. Ничего особенного: стол, дама в форме, строго спросившая, не собираюсь ли я свергать правительство США. Нет, не собираюсь, честно ответил я. Не ввожу ли я в США оружие, наркотики и иные запрещённые предметы и вещества? Не ввожу. Шлепнули печать в паспорт, и пожелали приятного пребывания в Америке. Welcome!

То ж и с остальными из команды.

Не так страшен чёрт, когда захочет.

Но далеко мы не ушли. Из международной зоны прошли в зону внутренних рейсов.

Нас уже ждал самолёт. Цигель, цигель, ай-лю-лю! Нужно лететь дальше. В Лас-Вегас.

Самолет особый. Лир. Для важных персон. Вроде нас.

Посмотрели. Красивая птица.

Загрузились. И в шестнадцать часов по Нью-Йоркскому времени снова были в воздухе. Быстро это у них делается.

Америка большая страна. Не как Советский Союз, конечно. Но большая. Лас-Вегас от Нью-Йорка далеко. Как Красноярск от Москвы, даже дальше. Но самолет домчит быстро, не успеете оглянуться, сказал граф. Почему граф, не знаю, он о графстве не сказал не слова, но я его стал титуловать. Про себя, конечно. Мысленно.

На полпути сели дозаправиться. В Мемфисе.

Опять сошли на землю — то есть бетон, асфальт, керамику. Читал, что город интересный, да проку-то: чуть размялись, и назад, в самолёт. Время не ждёт!

Между Мемфисом и Лас-Вегасом меня накрыло.

В три ночи по Москве.

Ну, это привычно. С некоторых пор, да уже два года как, в это время мне снятся кошмары. Если сплю. А если не сплю, то приходят странные видения. Будто я старик стариком, впрочем, довольно бодрый. Даже не старик, а привидение старика. Дух. Летаю над сгоревшим городом и вздыхаю: ах, как всё неладно вышло-то. А город-то Чернозёмск.

Ну, и всякие воспоминания о сгоревшем мире. Нечёткие, будто смотрю в подзорную трубу с запотевшими стеклами.

Минут десять подобное длится. Много — пятнадцать. А потом туман наваждения рассеивается.

Я даже записывал свои видения — потому что без записи они улетучиваются быстрее, чем кубик сухого льда на жаре. Но получается неважно. В тот момент, когда я писал, «луганский капкан» что-то для меня значил, но уже наутро это превращалось в тыкву. Почему луганский, почему капкан? Кто в него попал? И чем всё это кончилось?

Бред. Просто бред. И относиться нужно, как к бреду. Наплевать и забыть.

Лиса и Пантера догадываются, что со мной не всё гладко. Но я отговариваюсь тем, что у шахматистов свои причуды. Мне-де приходят в голову плодотворные дебютные идеи. Почему ночью? Потому. Когда приходят, тогда и приходят. Возможно, сказывается освобождение сознания от мелких повседневных забот. Менделееву ночью пришла идея периодической таблицы, идея на миллион. А мне приходят идеи маленькие, на трояк, на пятерку, на червонец, максимум на четвертной. Но часто. Мышление шахматиста только начинают изучать.

Сегодня же достало в самолёте. Значит, у нас в Чернозёмске, три часа пополуночи.

Но я притворился спящим. На глазах — полумаска для сна, мышцы расслабленны, дыхание ровное.

Так и продышал полчаса.

А потом «Лир» начал снижаться.

Я снял маску, выглянул в иллюминатор.

Пустыня. Скорее, серо-бурая, чем жёлтая. И горы. Невысокие, не снежные. Некрасивые.

Долго пейзажем любоваться не пришлось: мы покатились по бетонной полосе.

Всё. Марш-полёт на Запад закончился.

Граф, деликатно молчавший почти весь перелёт, пригласил нас сойти на гостеприимную землю штата Невады.

И мы сошли.

Вечерело. Воздух жаркий.

И по лётному полю к нам едут автомобили. Числом три.

Встречают, значит.

И в самом деле встречают.

Двое с фотоаппаратами, двое — так. С пустыми руками.

Фотографы фотографируют, а те, кто с пустыми руками, пожимают руки нам. Затем один из них, джентльмен в сером костюме, сказал коротенькую речь, мол, Лас-Вегас приветствует советского чемпиона и его команду.

А я смотрел на него и думал, как он не спёкся в своём костюме. Он, костюм, хоть и лёгкий с виду, но ведь жарко. Даже не тридцать, а больше.

Но когда нас, меня и девочек, усадили в лимузин, понял. В автомобиле было прохладно! Не до дрожи, нет, но можно не потеть. Кондиционер! В автомобиле — кондиционер!

Ну, буржуи, что ещё сказать. Хотя по местному климату кондиционер не роскошь, а средство выживания. Это сейчас солнце у горизонта, а в полдень каково?

Антона усадили отдельно, в красный кабриолет. Даже не знаю модели. Откуда мне знать?

Мы поехали.

И вещи наши, шесть чемоданов, поехали с нами.

— Ехать недалеко, — успокоил нас граф с переднего сидения. — Совсем недалеко.

Ну да. Мы уже преодолели сто пятьдесят пять градусов долготы, пятнадцать — широты и все от рассвета до заката, одним днём.

Недалеко.

Но не успел я приноровиться к сидению, как мы и приехали.

— Добро пожаловать в «Дюны» — сказал граф. Даже не сказал, а провозгласил. Будто не в гостиницу мы приехали, а в Белый Дом. Или Букингемский дворец.

Что ж, Букингемский, не Букингемский, а дворец и есть. Впечатление, будто построил его человек, долго живший в бедности, а потом вдруг получивший возможность воплотить свою мечту о роскоши, созревшую по прочтении арабских сказок.

И воплотил.

Шустрые служители разнесли наш багаж. Мне достались апартаменты — три комнаты с роялем. Да-да, с роялем. Это Фишер посоветовал — заказывай, мол, что душе угодно, нужно приучать толстосумов, что шахматист малым не довольствуется, ему нужно много. Пусть толстосумы привыкают. Я и потребовал — рояль, настроенный и проверенный профессиональным пианистом.

Девушкам — номер на двоих, через стенку от меня. А в стенке — дверь. Открыл — и вот уже апартаменты не трёх, а четырёхкомнатные.

Антону достался номер с другой стороны. От меня с другой. Так, получилось, пятикомнатное пространство. С тремя ванными.

Роскошь-то какая! С непривычки и голова кружится.

В дверь постучали. Это Толстой.

— Сегодня вечером приём у мэра. Ваше присутствие крайне желательно.

— Сегодня?

— Через час. Лимузин будет ждать у входа.

Прежде, чем уйти, граф вручил мне деньги. Три тысячи долларов. Оплата за билеты Москва — Нью-Йорк и суточные не первое время. Не от доброго сердца. По договору.

— Лас-Вегас — город честный, с ворами тут борьба беспощадная. Но береженого бог бережёт. Обычно не рекомендуют брать с собой более двадцати, тридцати долларов, остальные я бы посоветовал положить в сейф, — сказал граф, и оставил меня.

Да, в номере был небольшой цифровой сейф. Пять разрядов, сто тысяч комбинаций минус одна. Туда, в сейф, я и сложил наличность, предварительно разделив: три пачки по пятьсот долларов, одну — тысяча пятьсот. Или я не командир?

Что ж. Вовремя пришли денежки.

Прежде, чем подписать согласие на матч, я тщательно изучил договор, права и обязанности сторон. И сам читал, и Суслика просил пробежаться вооруженным взглядом. А Суслик с матушкой советовался. Конечно, ни его матушка, ни сам Суслик не международные юристы, но люди они въедливые и дотошные. Кое-что подсказали. В частности — требовать соблюдение каждого пункта. Нет сладкого — в атаку не идти. А в договоре было обговорено: возмещение транспортных расходов в течение суток. И насчёт командировочных тоже. У нас же долларов практически нет — по Лас-Вегасским меркам.

Но по договору я был обязан участвовать в официальных мероприятиях. Игра — это само собой, но и пресс-конференции, и телевыступления, и вот такие приёмы у мэра тоже входили в список.

Потому я предупредил девочек, а сам принял душ, надел свежее, достал смокинг, осмотрел придирчиво, не помялся ли. В общем, подготовился.

И девушки тоже. Хотя и волновались немножко. Антон же человек без комплексов. Надел серый костюм и галстук-регат. Сойдёт.

Но я-то должен блистать.

Перед уходом посмотрел на часы, что стояли в номере. Большие напольные весы. Восемь. Прибавляем одиннадцать — получаем семь утра по московскому. Не сплю более суток. И теперь еще этот приём. А завтра — первая игра.

Вот они, американские заготовки.

Мы спустились вниз. Спустились — потому что поселили нас в башне, на двадцатом этаже. Оригиналы, да.

А перед входом в отель — большая статуя султана. Ну, точно, арабские сказки. Тысяча и одна ночь, прочитанная в детстве. В голодном американском детстве: мать безработная, отец неизвестен, кругом кризис и корейская война.

Из подкатившего лимузина выскочил Толстой-внук.

— Замечательно, господа. Едем.

Ехали мы медленно.

— Это — Стрип. Лучшая улица мира, как считают многие, — поведал нам граф.

— Напоминает новогодюю елку, — ответила Ольга.

И в самом деле: разноцветные огни, блестящие игрушки, леденцовые петушки на палочке. Деда Мороза только не хватает. Не улица, а мечта первоклассницы. И всё чтоб красиво, да.

— Как вам город? — не унимался Толстой. Видно, боялся, что мы уснём. Антон, так и в самом деле задремал.

— Граф, — бесцеремонно сказал я, — вы в самом деле ждете ответа? Мы только-только сошли с самолёта, двух часов не прошло. Преодолели кучу градусов долготы и широты. Толком не ели и не пили. А вы спрашиваете, как нам город? Да мы бы и в раю ответили так, что у ангелов уши бы завяли. Понятно я выразился?

Толстой смутился. Или сделал вид, что смутился. Сказал что-то о разнице во времени. Открытие сделал.

— Делу время, потехе час, — ответил я. — Вот будем покидать Лас-Вегас, тогда и скажем. С борта самолёта. А пока это для нас арена. И все мои мысли — и мысли моих ассистентов — о том, как показать наилучший результат. Не посрамить славы советских шахмат! — закончил я пафосно.

На это ответить графу было нечем.

Он и не ответил.

И только когда мы подъехали к очередному дворцу, спокойно сказал:

— Вот мы и на месте.

Место, Плаза-Отель, переливался огнями. Опять ёлка. Без огней — поставь на Калининский проспект, никто и не заметит. А с огнями шик, блеск, красота. Сколько же электричества здесь жгут впустую.

На ступеньках — ковер, по которому поднимались люди. Преимущественно пары. Мужчины в смокингах — я угадал. Дамы в маленьких черных платьицах. С виду — ничего особенного, но девочки напряглись.

— Спокойно, орлицы! У советских собственная гордость. От Москвы до карибских морей Красная Армия всех сильней. Вы — лучшие.

И мы поднялись по лестнице. Перед нами рыбой-лоцманом семенил Толстой. Здесь он как-то пожух, сник, уменьшился в размерах, как майор среди генералов. Подвел нас к группе разнокалиберных… джентльменов не джентльменов, с виду — работники обкома средней руки. Одеты, впрочем, по первому классу. Все в импорте.

— Мэр Джончо, позвольте вам представить советского чемпиона Мишу Чижика. Миша, это мэр Джончо.

— Очень приятно, Миша, — пожал мне руку мэр Джончо.

— Для друзей я просто Михаил — ответил я.

— Отлично, Михаил. Я же — Питер.

Я представил свою команду. Питер — свою. Пять человек. Я запомнил всех, просто для тренировки. Не думаю, что Генри Кэмпбел или Сайрус Стафф мне когда-либо встретятся, но как знать, как знать.

Мэр спросил, как долетели, как устроились, как нам город. Я отвечал сдержанно, мол, город видел только из окна лимузина. Ничего, ободрил мэр, будет время познакомиться поближе. Это рай, это просто оазис посреди пустыни.

Я согласился. Оазис, да.

Предчувствие меня не обмануло: девочки привлекли всеобщее внимание. Парадная форма лейб-гвардейцев Семеновского полка привлекала провинциальных дам меньше, нежели то, что создали Лиса и Пантера. С первого взгляда было ясно, что это — военная форма. Со второго — что нечто подобное носили бы сегодня принцессы — патронессы Краснознаменного Черноморского флота или седьмой гвардейской воздушно-десантной дивизии. С третьего — что форма формой, но содержание ещё лучше. Молодые, красивые, высокие, спортивные.

— Ваши ассистентки, они… — начал было Питер, и остановился.

— Мои ассистентки? — доброжелательно продолжил я.

— В чем их роль?

— Если я вдруг надумаю стать невозвращенцем, они меня убьют, — ответил я.

— Убьют?

— Голыми руками. Вырвут сердце.

Мэр улыбнулся, показывая, что ценит шутку. Но улыбнулся неуверенно. Кто их, русских, знает. Может, и вырвут. Эти могут.

Мы стояли чуть в стороне от мэра сотоварищи. Присутствующие медленно фланировали по залу, подходя близко к нам, но не заговаривая. Видно, не будучи формально представленными, разговаривать здесь не принято. Правящие классы отгораживаются от народных масс барьерами этикета.

Не очень-то и нужно.

Подносили бокалы с шампанским. Из еды — канапе на шпажках. Креветки, маслинки, помидорки, сыр — в общем, пустяки.

Омлета не было.

Я подошел к Толстому, скромно стоявшему в уголке.

— Кого мы ждем, граф? — я уже открыто называл его графом. Толстому это нравилось.

— Фишера, кого же ещё. Опаздывает, как обычно.

— Он уже здесь, в Лас-Вегасе?

— Прилетел утром.

— Откуда?

Толстой посмотрел на меня, раздумывая, говорить, нет. Подумал, большой беды не будет. Всё равно я узнаю. Не от него, так из газет.

— Из Лос-Анджелеса.

— Понятно, — коротко сказал я.

Лос-Анджелес и Лас-Вегас почти соседи. На одной широте. А по долготе разница в три градуса. По солнечному времени — менее пятнадцати минут. Которыми можно пренебречь. То есть Фишеру адаптироваться нужды нет, он играет на своем поле. Дома. А у меня десинхроноз в одиннадцать часов. День превратился в ночь, а ночь — в день.

Толстосумы верно рассчитали. И Фишер тоже. Десинхроноз — это приличная фора. Что ж, кто платит, тот будильник и ставит — под себя.

Я посмотрел на часы. Половина десятого. Уже по времени Лас-Вегаса.

Придёт Фишер, не придёт — в десять мы уйдём.

И без пяти десять он пришёл.

А я не заметил. Мне Антон подсказал, смотри, мол, Фишер.

И в самом деле. Кажется, он. Да точно он, судя по тому, как мэр Питер поспешил к нему. И его сателлиты тоже.

А я нет. Я взял с подноса канапе и съел. Потом другое — и тоже съел.

Третье не успел: подошли мэр с Фишером.

Мэр представил меня Фишеру:

— Роберт, это ваш соперник.

Фишер протянул руку.

— Будем играть? — сказал он.

— Будем, — ответил я.

И немедленно выпил. Воду, воду. Не шампанское.

Мэр взошел на помост и сказал небольшую речь. Спич. Дорогие друзья, мы будем свидетелями величайшего шахматного матча в истории Соединенных Штатов Америки, поединка между чемпионом мира Джеймсом Робертом Фишером и чемпионом Советского Союза Михаилом Чижиком.

Собравшиеся аплодировали коротко, но бурно.

— А сейчас — жеребьевка. По простому, по-американски, — мэр достал серебряный доллар. Фишер выбрал орла, мне досталась свобода.

Мэр подбросил монету, поймал.

— Орел!

Ещё раз бурные, но краткие аплодисменты.

А через пять минут Фишер ушёл. Сказал, что должен отдохнуть перед игрой.

Спасибо и на этом: мы тоже получили возможность уйти.

Расставшись с Петром Николаевичем (граф оставил визитку с телефоном, звоните при малейшей необходимости), мы поднялись к себе.

— Ну, вот мы и в Америке, — сказала Лиса.

Девушки были довольны. Произвели впечатления. Они такое чувствуют.

Я открыл сейф, достал деньги.

— На текущие расходы, — вручил по пятьсот долларов и рассказал о предупреждении графа насчет карманников.

— Да, я читал, — сказал Антон. — Организованная преступность не любит преступность неорганизованную. Воруешь у игрока — воруешь у казино. А с этим строго. Тут с ворами не церемонятся. Поймают — вывезут в пустыню и отпустят. Сломав руку. На память.

— Страсти-то какие. Сверим часы.

Мы сверили. Двадцать два сорок пять.

— Завтра подъем…

— В восемь ровно, — подсказала Пантера.

Правильно. Не рано, не поздно, в самый раз. Режим, режим и ещё раз режим.

И мы разошлись. Спать. На одиннадцать часов позже обычного, так что ж делать.

Америка!

Первым ушел Антон. Тактичный.

Мы постояли у окна — огромного, в стену. Город внизу сверкал и переливался.

— Что ни говори, а красиво, — сказала Ольга.

— Мы еще погуляем, — пообещал я. — Окунёмся в море порока. Но не сегодня.

— Вот так всегда, — вздохнула Лиса. — Завтра, завтра…

— Ну, кое-что можно и сегодня, — согласился я.

— Нет, нет и нет. Монастырский режим. Ты давай уж отдыхай. Потом наверстаем, — сказала Ольга.

И мы разошлись по спальням.

Каждому — своя.

Над Россией небо синее, над Америкой тоже. Но синева неба у нас первозданная, глубокая, а здесь — блеклая, линючая. Выгоревшая.

Возможно, мне просто кажется. Мстится. Или, что вероятнее, таковы особенности неба Лас-Вегаса, где и юг, и пустыня, и полдень перемножают яркость солнца до величин запредельных. Вот и выгорает небушко-то. А где-нибудь в Мичигане оно, небо, тоже в классических синих тонах. Как в Сосновке.

До полудня мы успели многое. Всё, что запланировали, и немного сверх того.

Сначала зарядка и пробежка. В восемь утра ещё не так знойно, но уже чувствуется. Потому в половину девятого вернулись в Алмаз Дюн. Душ, парадное одеяние по форме три.

Позавтракали. Омлетом, да. Но кофе не стали. Кофеин, конечно, взбодрит, но к чему нам утром заёмная бодрость? Только истощать энергетические запасы.

Выпили по стакану апельсинового сока. Его тут прямо из апельсинов на наших глазах сделали. Как не попробовать? Попробовали. И решили, что это хорошо. И вкус, и фруктоза, и витамины. Всё натуральное, левовращающее.

Затем приступили к работе.

Ольга созвонилась с собкором «Правды» в США и надиктовала материал. Пресс-конференция, Фишер, Стрип. Не посрамим!

Надежда — с собкором «Комсомолки». Тут побольше: перелёт через океан, перелёт через Америку, башня «Алмаз Дюн». Нам нужны подробности!

Антон звонил в корпункт «Известий».

Связь с корпунктами условленна заранее. Прямо в Москву звонить и сложно, и накладно, а так — легко. Звонок за счет корпункта. А уж из корпунктов сообщат в редакции газет. И в завтрашних выпусках газет будут заметки «от наших специальных корреспондентов». Да, специальных корреспондентов. Статус временный, но всё равно почётный.

С каким настроением эти заметки будут читать в стране завтра, зависит от того, как я сыграю сегодня.

После этого пошли прогуляться. Познакомиться с городом. Беспокоить Толстого не стали, обойдемся без лимузина. У отеля взяли такси, и для начала отправились в ближайшую аптеку.

Лас-Вегас днём — как полинявший павлин. Люди на улицу выходят только в крайнем случае. Жара. В тени тридцать восемь, так ты её ещё найди, тень. Деревья есть, но какие деревья — пальмы. У пальмы листья узкие, чтобы влагу не терять на жаре. В общем, не тень, а пустяк. А ещё дерево Джошуа. Иисуса то есть. Но не евангельского, а библейского. Иисуса Навина. Не знаю, уж почему. Но тени тоже никакой.

Наконец, аптека. Стали расспрашивать аптекаря, где можно купить тонометр-анероид. Для дела. А здесь же в аптеке и можно. Нам крупно повезло, необыкновенная скидка, всего за девяносто девять долларов девяносто девять центов профессиональный тонометр «Зикко».

Однако, у них и цены! На наши деньги — семьдесят пять рубликов! Гэдээровский у нас стоит двадцать пять. Но только в Черноземске их нет в продаже. И в Москве тоже нет. А тут есть. Но не гэдээровские.

Что ж, вздохнули, купили один. Хорошо, я взял деньги сверх рекомендованных пятидесяти долларов. Правильно говорят — медицина в США это бизнес. И всё, связанное с медициной — тоже бизнес.

Бонусом нам дали стетофонендоскоп и, от щедрот, две бутылки минеральной воды «Пелегрин». Бутылки большие, литровые, пластиковые.

Из аптеки — назад в такси. С кондиционером, да. Такси здесь хорошее, что есть, то есть. Чекер — большой, вместительный. Почти как «ЗИМ». Только жёлтый.

Шутка.

Заехали в книжный. Цокольный этаж, неяркий свет, прохлада и стеллажи до потолка. Набрали всякого. Я — Азимова, Кларка, Чэндлера. Из новинок, по рекомендации букиниста — некоего Кинга, роман «Кэрри».

Девочки ограничились «Унесенными ветром» Митчелл. Антон — шахматный учебник Макса Эйве тридцать шестого года издания.

Расплатились, вернулись в такси, и отправились восвояси. В «Дюны». Там в вестибюле, прихватили газеты. NYT, LAT и «Обозрение Лас-Вегаса». Знакомиться с газетным американским языком.

И поднялись в апартаменты.

Лифт здесь особенный. С музыкой. Тихой-тихой, не сразу и поймешь, откуда звучит. Словно в рай поднимаешься. С каждым этажом чуть громче, но всё равно очень тихая.

Была бы громкая, какой бы то был рай?

И в полдень по местному времени мы оказались у себя. На временной территории условного «дома».

При всех предупреждениях и замечаниях.

Перед поездкой с нами провели инструктаж. Двухчасовой, подробный. Ну, да, мы уже были за границей. Но повторение не повредит. Предупредили о подвохах и неожиданностях, с которыми можно столкнуться. О правилах поведения советских людей за границей. Что делать в сложных ситуациях. И чего не делать.

Никогда не разговаривать с незнакомцами, к примеру.

И помнить: вас подслушивает враг. Везде. А уж в номере гостиницы — точно. Может, даже и подсматривает.

Мы с Лисой и Пантерой этот пункт обсудили. И решили, что плевать.

Вспомнили фильм «Рокировка в длинную сторону». Там главный герой, Шурик, приезжает на конгресс в Западную Германию, а между научными встречами встречается с девушкой. И записью этих встреч враги его шантажируют и склоняют к государственной измене.

А где повод для шантажа? Да, встречаются. Пусть и самым тесным образом встречаются. И что? Чем тут шантажировать? Засняли на пленку? Ну, так стыд и позор подсматривающим и подслушивающим. Вуайеристы, скопофилы. И у нас такие есть, в деревнях подглядывают за сортирами. Так их деревенские ловят и мордой в говнище-то и окунают, раз им так говнище любо.

Другое дело — секреты. Но государственных секретов мы не знаем. А тактику и стратегию матча я держу у себя в голове. Нет, была идея пообсуждать предстоящую игру, мол, на е четыре буду играть французскую защиту, пусть готовятся, а я раз — и уйду в дракона, но, подумав, я отверг подобные кунштюки: всё равно сработает лишь однажды, да и проку чуть. Даже меньше. Несерьёзно это. Недостойно советского чемпиона.

И мы стали обсуждать увиденное. Пальмы, магазины, дороговизну аптеки, замечательный книжный. Разобрали состав минеральной воды «Пелегрин». Похожа на липецкую. Минерализация — полтора грамма на литр, натрий, магний, аш це о три, немного сульфатов. Можно пить, как столовую. Попробовали — приемлемо.

Поговорили и о погоде. Жарко. Очень жарко. Но воздух сухой, и потому потей, не потей, мокрым не станешь. Нужно пить воду. Слабосолёную. Следует купить питьевой воды в лавке. Можно, конечно, и в номер заказать, дело простое — снял трубку телефона, и заказал. Но лучше купить самому. Надёжнее.

Потом, понятно, перекус. Полдник. Сэндвичи с тунцом и томатный сок.

Раздав газеты, я отпустил всех, наказав прийти в четыре ровно. А сейчас я буду отдыхать. Готовиться к матчу.

Оставшись в одиночестве, я посмотрел на часы. Скоро, но вот не прямо сейчас, будет два часа пополудни. Три ночи по Москве. Подожду.

Опять душ. Одевшись в гостиничный халат (подарок для дорогого гостя), я достал из чемодана маленький «Грюндиг». Как детектор подслушивающих устройств тут он вряд ли поможет: техника шпионажа в Америке на высоком уровне. Тут, поди, замаскированный микрофон, но не радио, а проводной. А, может, и нет никакого микрофона. Кому я нужен…

Включил. Послушал радио. На средних волнах с дюжину станций. Остановился на одной: KRLW, Лисий спорт. Ну, да, спорт. Реклама. Опять спорт. Погода. Сейчас сто два градуса, завтра до ста пяти.

А, это по Фаренгейту. Сто два — это, кажется, чуть ниже сорока. А сто пять — уже выше. Потому-то туристы и идут в казино. Прячутся от жары. Вот сейчас проснутся, позавтракают и пойдут. И будут ходить аж до самого до утра, нечувствительно расставаясь с деньгами. Рулетка, автоматы, какие-то блэк джеки… Считать потери будут потом. Дома.

Я переключил приемник на короткие волны, но Москву не нашёл. Уж больно далеко она, Москва. В Нью-Йорке, может, и ловит, а здесь, на другом конце планеты…

Ан нет, поймал! На английском. Внешнее вещание.

Новости дня.

И я опять выпал из реальности на десять минут. Не совсем выпал, скорее, погрузился в туман. Явь ушла, пришли морок и навь. Но тоже полупрозрачные. И они меня ухватить не могут, и я их.

Здесь они много слабее, чем в Сосновке. Потому что ясный день? Или дело в расстоянии?

Всё вернулось в исходное состояние в два десять. А в два пятнадцать я уже спал. Ну, я так полагаю.

А в четыре ровно Лиса и Пантера меня разбудили.

Опробовали на мне сегодняшнюю стодолларовую покупку. Тонометр.

— Сто двадцать и шестьдесят пять, Чижик. Посчитаем теперь пульс.

Посчитали. Шестьдесят четыре в минуту. Как у космонавта.

Не просто посчитали, а записали в дневник наблюдений.

Научный подход — вот в чём залог успехов советского спорта!

Меня одели, причесали, напоили берёз… апельсиновым соком и приготовили свёрток: сэндвичи, шоколад и бутылочку питьевой воды. Партия длится шесть часов, без вкусной и здоровой пищи никак.

— Лимузин подадут через пять минут, — доложил Антон.

— Дамы! Пудрим носики! — должен же и я хоть немножко покомандовать.

И вот граф Толстой встречает нас в вестибюле. Антон объяснил ему, что без крайней необходимости подниматься к нам не стоит, Чижик не любит, когда его отвлекают. И обращаться к нему перед игрой без крайней необходимости тоже не нужно, он сконцентрирован на предстоящей игре. С текущими вопросами следует обращаться к нему, к Антону. Потому Петр Николаевич сдержан и молчалив.

Что от него и требуется.

У «Плаза-Отеля» были без семи минут пять.

За минуту до пуска часов я уселся за столик. Кресло напротив меня пустовало.

Фишер опаздывал.

Судья, седовласый негр преклонных годов, пустил часы.

Опаздывай, опаздывай, дорогой наш Фишер!

Я осмотрелся, показывая живой интерес.

Игра идёт в концертном зале — есть здесь такой. Плаза-Отель — это не только гостиница, казино и ресторан, о, нет! Американцы не чураются искусства, сюда приезжают скрипачи, пианисты, оркестры — и всё первоклассные.

А сейчас — первоклассные шахматисты. И зал на триста человек — полон. Мужчины в строгих костюмах, женщины — в вечерних платьях. С виду простеньких, а стоят, поди, дороже мотоцикла.

Наши, Ольга Надежда и Антон, на их фоне выглядят тем самым караулом, что разогнал Учредилку. Собранные. Сильные. Стильные. Антону я подарил пару галстуков и — другой человек сразу! Вот что галстук делает!

Сцена на возвышении. Наш шахматный столик, хотя почему столик, вполне себе стол, просторный, удобный. Фигуры стаутоновские, деревянные. Приятные на ощупь.

Но я их после пуска часов не трогаю. Чего трогать? Стоят, и стоят.

А я сижу.

В пять тринадцать на сцене появился Фишер. Подошёл, поздоровался, что-то буркнул — то ли извинение, то ли приветствие, и сходил с е два на е четыре.

Я ответил е пять.

Разыграли русскую партию. На шестом ходу Фишер задумался: какой путь выбрать.

Вид у него, прямо скажем, не очень. Костюм вчерашний, рубаха тоже как бы не вчерашняя. Небрит.

А я — красавчик. Смокинг, отвисевший в шкафу, шёлковая рубашка, галстук-бабочка. И сам слегка надушен «Русским Лесом». Чуть-чуть, я же не чудовище — соперника терроризировать запахом.

Регламент партии особый. Никаких доигрываний, игру нужно завершить за один вечер. Зритель не должен чувствовать себя обманутым: он пришёл посмотреть партию целиком. Каждому — по три часа на всю игру, итого шесть. Начало в пять, конец в одиннадцать. За час до полуночи. И веский стимул играть на победу: пятьдесят тысяч долларов за выигранную партию. Я вот давеча в местной газете вычитал рекламу: «Gran Torino Elite», новая модель Форда. Восьмицилиндровый мотор, автоматическая коробка передач, кондиционер, натуральная кожа, красное дерево… Любят американцы шик. И всего за семь тысяч девятьсот девяносто девять долларов. Дешевле «Жигулей». То есть за одну победу таких машин можно шесть купить. Даже семь, за мелкий опт, поди, сделают скидку. Или нет?

Мне-то что.

Я пока ведь не выиграл. Да и не нужна мне машина. Есть уже.

Фишер сделал ход. Выбрал известное, надёжное продолжение.

Я тоже.

Так и шла игра. Ход в ход.

Напряжение копилось, как в генераторе Ван де Граафа.

В конце третьего часа игры я отошёл к специальному столику для перекуса. Очень небольшого перекуса: много есть нельзя, чтобы кровь к желудку не прихлынула, отхлынув от головы. Голова важнее.

Потому всей еды — баночка осетровой икры, пятьдесят граммов. И плитка шоколада «Гвардейский» — не стограммовая, а маленькая, тоже на пятьдесят.

Икру обеспечил простой человек Женя. Сказал, что на работе у матушки поручили снабдить меня продуктами за ради победы над Фишером. Двадцать маленьких пятидесятиграммовых баночек, и четыре — по полкило. И пару балыков. Всё, между прочим, официально. Решением профсоюзного собрания трудового коллектива. И письмо прилагается, так, мол, и так, ты, Чижик, не подведи, а уж питанием мы тебя обеспечим.

Большие банки и балыки я в Америку не повёз. Оставил дома, в холодильнике. В Австрию бы повёз, там у нас друзья. А в Америке… У них и компартии толком-то нет. Вернее, есть, но маленькая. Тысяч десять, на всю Америку. А в Лас-Вегасе ячейка отсутствует, мы узнавали. Лас-Вегас — город особенный. Нет здесь промышленного пролетариата. Ну, и кого мы будем угощать? Буржуев? Перебьются. Мы и водку брать не стали. Из тех же соображений.

Икра, собственно, тоже не роскошь, а прекрасный энергетик. Ленину после ранения прописали икру — и зажило как у святого. Но постоянно и помногу её есть нехорошо — атеросклероз развивается со страшной силой. А во время матча — не только можно, но и нужно. Если возможность такая есть.

Вот я и ем. Запиваю водичкой. Мелкими глотками. И думаю о постороннем. Специально отвлекаюсь от партии. Чтобы увидеть позицию заново. Свежими глазами.

Вернувшись за доску, задумался. Фишер играет хорошо. Очень хорошо. И я не промах. Позиция, в общем, равная. Не то, что решающего, никакого перевеса не видно. Ни за белых, ни за чёрных. Но мы ещё поиграем. Поборемся.

Видно, так же думал и Фишер. Пошел четвертый час игры, пятый, шестой — а мы всё двигали и двигали фигуры. Лавировали. Перешли в сложный эндшпиль: ферзь против ладьи, коня и двух пешек. Ферзь у меня. Одиноко ему без поддержки, моему ферзю, но я видел ничью. Должна быть ничья.

Но предлагать не стал. У Фишера фигур больше, его позиция внешне, для неискушенного зрителя, активнее, он играет белыми, и, главное, он чемпион мира. Потому мне предлагать ничью — выказывать слабость.

А ему можно.

Но не хочет.

Партия уже длилась семьдесят ходов. Восемьдесят. Сто.

Времени у меня было больше. Не на много, но больше. Я видел ничью, и играл на ничью. Фишер тоже видел ничью. Но искал победу. Искать то, что не положил — затратно. По времени. По расходу нервной энергии.

Сто десять ходов. Сто двадцать. Сто двадцать пять. На его часах уже флажок, у меня — пятнадцать минут в запасе.

А ты не опаздывай!

И на сто тридцатом ходу, уже в цейтноте, Фишер обдёрнулся. Не донёс ладью до нужного поля, поставил под бой. Видно, от утомления.

Я её, понятно, цап-царап, ладью-то.

Он побледнел — мгновенно. Как бы инсульт не приключился.

По инерции Фишер ещё сделал пять ходов, в темпе блица, и сдался.

Пожал мне руку. Подписал бланки.

И убежал. Буквально.

Публика загудела.

А Лиса с Пантерой зааплодировали. Сказалось запредельное напряжение, и тут — победа. Вот и проявили эмоции.

Тут же, на сцене, от лица организаторов седовласый джентльмен вручил мне метровый чек. На пятьдесят тысяч долларов.

Публика аплодировала. Думаю, не мне, а пятидесяти тысячам долларов.

Потом пресс-конференция. Две дюжины журналистов задавали вопросы. Стандартные. А я давал ответы. Тоже стандартные. Сказал, что партия протекала в напряженной борьбе. Что дальше борьба будет только нарастать. И особо отметил глубокое понимание шахмат американской публикой. Как не отметить.

В «Дюны» мы возвращались как триумфаторы. Считая, что огни Стрипа сияют для нас.

И правильно.

Если не радоваться победам — чему и когда радоваться?

Первой пришла Лиса. Принесла телеграммы. Ну, как телеграммы: записанные тексты. Их надиктовали из корпункта «Комсомолки». После публикации спецкора Надежды Бочаровой и сообщении о моей победе в первой партии матча в редакцию посыпались телеграммы. От шахтеров, комбайнёров, студентов, военнослужащих, домохозяек, рыбаков…

И пионеров, да. Как без пионеров?

Разнообразные по форме, по содержанию послания сводилось к простому «так держать зпт миша вскл».

Потом пришла Пантера. С телеграммами, посланными в «Правду». Ткачихи, педагоги, медики, моряки, строители, садоводы, почтальоны, нефтяники.

И пионеры, да.

Это называется «всенародная поддержка».

Приятно.

А затем появился Антон. Тоже с телеграммами. Но главное было в другом.

— Звонил Толстой. В Лас-Вегас приехали люди из Jewish Defense League.

— Лиги защиты евреев? — спросила Ольга.

— Именно. Толстой советует быть настороже, из отеля не выходить. Во всяком случае, поодиночке.

— И кого они приехали защищать? — поинтересовался я.

— Кто их знает. Уж во всяком случае, не меня. Русский я. По паспорту, — ответил Антон.

Ну да, по паспорту, конечно. Отец — герой Советского Союза Иван Иванович Кудряшов. А вот мама — Роза Рафаиловна Розенберг. Бывший врач-вредитель. Потому, считает Антон, его и не взяли на физмат МГУ.

А в Чернозёмский педвуз взяли. После армии.

— Тогда — от кого? От кого защищать будут этих неизвестных евреев? И как это может коснуться нас?

Вопросы я задавал риторические. На инструктаже нам о Лиге рассказывали. Да что на инструктаже — маменька рассказывала. Когда Большой Театр на гастроли выезжал в Город Жёлтого Дьявола, им те защитнички гадили изрядно. На представлениях шумели, петарды взрывали, воняли, буквально, какими-то вонялками.

Попортили кровушки. И чего они хотели от Большого, непонятно.

А что полиция? А ничего полиция. Мелкое хулиганство.

— И много их приехало, лигистов? — задала дельный вопрос Лиса.

— Толстой говорил о двух.

— Ну, двое — это пустяки.

— У них могут быть сообщники. Здесь, в Лас-Вегасе.

— Хорошо. Будем знать. Praemonitus, praemunitus.

А сейчас — едем в банк.

Ну, не сразу, но поехали. В большом жёлтом чекере.

В банк мы ехали по делу. Вчера мне дали чек — большой, показушный. А на самом деле — перевели те пятьдесят тысяч долларов на мой счёт в Банк Нью-Йорка. Перед матчем организаторы открыли счёт на мое имя, как без этого. Не наличными же расплачиваться. Мне самому открыть счёт сложно, это только в кино приходишь в банк с мешком денег, и все тебе очень рады. А в Америке не так. Нужно доказать, что деньги — твои. Что заработаны, что с них уплачены налоги. Что-то такое, да. Ну, и нерезиденту, то бишь иностранцу, тоже какие-то препоны ставят.

Но не в моём случае. В моём случае с деньгами всё ясно — сколько, откуда, налоги… Прозрачность.

В банке я заполнил необходимые бумажки. О переводе тридцати тысяч долларов на свой счет в «Дойче Банк». Поближе к дому. И взял пять тысяч наличными. Стодолларовыми купюрами.

Наличные выдали без звука. Лас-Вегас, понятно, что людям нужна наличность. Они сюда тратить приехали, а не вкладывать. А уж потом из казино деньги возвращаются в банк. Банк — казино — банк. Экономика Лас-Вегаса.

Тут же пять тысяч я разделил по справедливости. Всем по тысячи, себе две.

Деньги — дело щекотливое. Формально команда действует на общественных началах. То есть даром. Понятно, перемещение и проживание оплачиваются. В данном случае — организаторами. Плюс командировочные. Призовые деньги пойдут в стратегический фонд. Но толика — на тактические расходы. Тысяча долларов на комсомольца — сумма неплохая. Да что неплохая, отличная сумма. Семьсот пятьдесят рублей на наши деньги. А по товарному наполнению и больше выйдет. Если не сфигмоманометры покупать, а те же джинсы, магнитолы или автомобили. На тысячу долларов автомобиль, правда, не купишь. Разве сильно подержанный. Но нам и не нужен автомобиль. Разве Антону? Но у Антона есть отцовская «Победа». Отец у Антона пять лет назад умер. А «Победа» в гараже осталась. Чуть подремонтировать — и вперёд!

Ладно. Я ещё дома интересовался, сколько получили секунданты и помощники Спасского. Чтобы никого не обидеть.

Ну, я не Спасский, конечно. Со всеми вытекающими…

А деньги команде нужны. Свои. В Лас-Вегасе без денег — как в Чернозёмске без штанов. Неудобно. А с деньгами — удобно. Стрелять у меня по сотняжке как-то нехорошо. Ставит в зависимое положение.

Кстати, месячный доход среднего американца шестьсот пятьдесят долларов. Об этом нам не сказали. Чтобы не расстраивать. Сам прочитал, в газете. Американской. Вчера. Шестьсот пятьдесят долларов — это четыреста восемьдесят рублей по курсу. Или около того. Буржуи они здесь все. Мир ограбили, и на награбленное роскошествуют. Города в пустынях строят. С фонтанами.

В общем, теперь мы при деньгах, и возвращаемся в «Дюны». По пути нужно купить минералки. Двадцать литровых бутылок. Или сорок. Ну, жарко ведь. Сто четыре градуса по Фаренгейту.

Робкие идеи выехать ночью за город, развести костёр да напечь по-пионерски картошечки, или, как здесь принято, устроить барбекю, мы отвергли на корню. Боязно. Это же Америка. Все с оружием. А мы — без. Всё наше оружие — эффективное мышление. И это мышление говорит, что ночью в Америке спать нужно. Отдыхать. Готовиться к игре. Вот вернёмся в Чернозёмск, всей группой сядем в электричку, до Донской станции, и там, на берегу Дона, и отдохнём на природе. Среди своих. С картошкой, пивом, боржомом и сосисками на шампуре. Весело, дружно, безопасно.

А тут — Лига. Просто графиня Монсоро какая-то. И нет поблизости Шико со шпагой, чтобы сорвать замыслы злодеев.

Ну, мы сами.

Вернулись без эксцессов. Никто на нас не напал. Ну, и на том спасибо.

Однако настроение подпорчено. Может, в том и смысл: посеять сомнения и тревогу, а вырастить — поражение? Может, и нет никаких зловещих защитников?

Полдник, туман, сон, подъем, измерение давления и пульса.

— Опять шестьдесят четыре. Чижик, ты совсем не волнуешься?

— Волнуюсь. Немного.

— Да, а эти — она показала жестом, как забрасывает в рот таблетку — пьёшь?

— Нет. Не чувствую потребности, — я и в самом деле не стал пить лекарство против десинхроноза. Матч с Фишером — не лучшее время для экспериментов с неизвестными препаратами.

— А нам не спится, — вздохнула она.

И Ольга вздохнула тоже. Но тихонько. Ни на что не намекая. Вроде бы.

Это они так меня поддерживают. Мол, верим, надеемся, ждём.

Ага.

— Лимузин ждёт у порога, — сообщил Антон.

И мы стали наряжаться. У девушек три варианта костюма, соответственно, двенадцать комбинации. На каждую игру — что-то особенное.

А я решил по случаю жары облачиться в чесучовый костюм. Сначала, конечно, синяя рубашка, потом белый галстук, а уж сверху пиджак.

Конечно, советский комсомолец может одеваться и попроще. Но шахматист отчасти и артист. А во время публичной партии такого уровня, как сегодня — артист преимущественно. Публика, три сотни человек с лишним, ведь не на доску смотрит. То есть и на доску тоже, но из сотен зрителей едва ли десяток видит позицию хотя бы на три хода вперёд. А вот нас видят. Как завзятые театралы, запасаются биноклями и разглядывают, стараясь по выражению лиц проникнуть в глубины шахматного сознания.

И потому для шахматиста важно создать образ, вызывающий не обязательно симпатию, но интерес — непременно. Чтобы и потом за тобой следили со вниманием, выискивали фамилию в сводках с турниров и в разговоре солидно утверждали, что Чижик — это голова, я его по Лас-Вегасу помню.

Вот образ я и создаю. Нового советского человека. Комсомольца. Студента. И я не один такой, а целая команда. Симпатичные — надеюсь — юноши, красавицы девушки, вот он какой, Советский Союз, оказывается. А не черти с рогами, прикрытыми шапками-ушанками, как рисует пропаганда. Хороши бы мы были — в ушанках при плюс ста четырех градусах по Фаренгейту!

Приехали. Девушки и Антон — в зале, я на сцене. Фишер сегодня пришел вовремя. Что ж. Уважает теперь. И надел отличный серый костюм, и галстук интересный, и сам выбрит, причёсан, попахивает едва слышным одеколоном. Другой человек!

Разыграли защиту Нимцовича, система Земиша, вариант Ботвинника. Звучит, как перекличка великих шахматистов.

Играем предельно аккуратно. Никаких авантюр, никакого риска, никаких новинок. Как поезд на маршруте Москва — Чернозёмск, маршруте, на котором за сто лет не появилось ни одной новой станции. Сели — и покатили к ничейному результату.

Победить, конечно, хочется. Тут и важная единичка к счету, да и пятьдесят тысяч — вкусная сумма. Но не всякое хотение сбывается.

Пришла идея. Пока смутная. Вот если коня перевести на поле е шесть, то…

И здесь в зале зашумели.

Я посмотрел на зрителей.

Трое негров средней комплекции встали и запели «Go down Moses». И как запели! Плохо! Очень плохо!

А потом начали скандировать «Вера, Израиль, Свобода!»

Ага. Вот она, Лига, и проявилась. Евреи, правда, какие-то странные.

Смотрю. Фишер тоже оторвался от доски, и лицо — будто лимон жуёт.

А негры пробираются в проход. Уходят?

Как бы не так. Подошли к сцене и стали бросаться. Яйцами и помидорами. Всё больше в Фишера целят. Но и в меня тоже.

Ну, и где хвалёная полиция? Охрана? Ну, хоть кто-нибудь?

А они с воплями «Свобода, свобода!» уже и на сцену лезут.

Я встал из-за стола. Воля ваша, но пару приёмов я знаю. Научили.

И Фишер встал.

Но — не понадобились мне приёмы.

Девушки и Антон подоспели. Заломили неграм руки, поставили на колени. А потом и вовсе мор… личиком в пол. Упражнение лежать-бояться.

Негры вопили что-то совсем уже немузыкальное. Ну да, когда вывихивают мизинцы — завопишь. Или даже ломают. Нет. Не должны. Заграница, неудобно. К тому же негры — наши друзья. Угнетенная нация.

А Фишер ругался. Уличным американским языком, который я вдруг начал понимать. Еще бы не ругаться — весь в помидорах и яйцах. Но яйца не тухлые.

Тут я посмотрел на себя. Ну, насколько можно посмотреть на костюм, в котором ты сам.

И я не избежал помидоров, и яиц. Поменьше, чем Фишеру, но и мне досталось. Моему костюму. Чесучовому. Натуральный китайский шёлк…

А негры всё кричали и кричали. Их уже и не трогали почти. Вывихнутые мизинцы вправили. Чего ж кричать-то?

Наконец подоспели местные охранники. Подхватили негров под белы руки… пусть под чёрные, неважно. И увели.

Судья обратился к залу с просьбой тишины.

Потом к нам, будем ли мы продолжать партию.

Никакого желания. Костюм испачкали, и вообще…

— Ничья? — предложил я Фишеру.

— Ничья, — согласился он, тоже расстроенный. Приоделся, старался, а тут такое… Понимаю.

Мы пожали руки.

А публика зааплодировала. Думал нам, ан нет. Лисе, Пантере и Антону. Усмирителям шпаны.

Я ещё раз осмотрелся. Натуральное свинячество-поросячество.

Попытался оттереть платком. Лучше не стало.

Тут и девушки поднялись ко мне.

Но устраивать представление перед публикой мы не стали.

Прошли в комнату отдыха.

Там, за малоуспешными попытками придать мне презентабельный вид, нас и застал мистер Джонс. Управляющий отеля «Плаза».

И сразу начал извиняться за инцидент. Пообещал строго наказать секьюрити, то есть охрану. Оплатить химчистку (и тут же порекомендовал лучшую в городе). Поблагодарил Ольгу, Надежду и Антона за активную гражданскую позицию. И, в самом конце, от лица отеля пригласил нас в казино, вручив фишек на четыреста долларов. Гуляй, комсомолия!

Гулять мне совершенно не хотелось. Тем более, в казино.

Но девочки и Антон заслужили. К тому же фишки взывали: поиграй с нами! И время детское, сегодняшняя партия завершилась, а ещё и восьми пополудни нет.

— Это Ломбарди, — сказал Антон, протягивая мне телефонную трубку.

Я взял. Мелькнула мысль — не брать, пусть договаривается с Антоном, но потом решил, что не время местничества.

Взял, и включил громкую связь.

— Утро доброе, ваше преподобие!

— Доброе, доброе. Но к делу. Сейчас мы подаём в оргкомитет заявление, суть которого такова: организаторы не обеспечили должную безопасность участников в игровом зале. В результате итог второй партии не был закономерным. Каждая из сторон упустила возможность победить и, тем самым, получить оговоренное вознаграждение. Велико и моральное потрясение. Мы прекращаем матч. Готовы возобновить только на следующих условиях: каждый участник получает оговоренную ранее сумму в пятьдесят тысяч долларов как возмещение за упущенную победу во второй партии матча, это первое. В случае повторного инцидента матч безоговорочно прекращается, и остаток призового фонда делится пополам в счёт возмещения материальных, интеллектуальных и моральных затрат, это второе.

— Хорошо написано, — сказал я.

— Фишер спрашивает, согласны ли вы с сутью заявления?

— Я разделяю его позицию.

— Отлично. Тогда мы подаем заявление от обоих участников: Фишера и вас. Подтверждаете?

— Да.

Конец разговора.

— Может, следовало посоветоваться с посольством? — спросил Антон.

— Нет. То, что можно решать самим, нужно решать самим. Не посольский это уровень — костюм испачкали. Да и нет в посольстве человека, готового взять на себя ответственность. Маменька рассказывала о провокациях во время гастролей Большого. Звонили в посольство. Те либо советовали терпеть и не поддаваться на провокации, либо справляться в Москве. Пока пройдет по цепочке, пока попадет к человеку, принимающему решение, пока назад… И ответ будет прежним, терпите.

Нам время дорого. Фишер всё равно подаст протест, с нами или без нас. Только мы с Фишером — сила. А мы без Фишера — заезжие чудаки. Успокоились. Ответственность на мне.

— Всё на тебе, и на тебе, Чижик. Это нехорошо, — укорила Лиса.

— Во-первых, не всё. Во-вторых, костюм-то мой… — я не закончил. Только рукою махнул.

— Я тут поговорила кое с кем. Рекомендуют китайскую химчистку — продолжила Лиса.

— Почему китайскую?

— Почему нет? У них, у китайцев, огромный опыт работы с шёлком.

И в самом деле, почему нет? Почему не развлечься? Тем более, что неясно, будет сегодня играться партия, нет? Сидеть в номере и маяться — спасибо, не хочу.

И мы отправились по адресу. Если Элли-Дороти и её друзья шли по дороге, вымощенной жёлтым кирпичом, то нас по дороге обыкновенной вёз жёлтый Чекер.

Ураган чёрного волшебства подхватил — и унес в волшебную страну. И живи, как можешь. Не мой ли случай? Кто я в системе Изумрудного города и окрестностей? Элли? Тотошка? Гудвин? Отсутствующий Герой?

Ехать было недалеко, Лас-Вегас вообще не самый большой город в мире, днём движение вялое. Машин немного. Как в Чернозёмске в выходной. Тут, впрочем, воскресенье — самый бурный день. Вернее, ночь. На выходные приезжают и прилетают сюда со всей Америки. Даже из Канады.

Нет, Китай-города здесь нет. Оговорюсь — пока нет. Но небольшой китайский квартал есть. Ничего живописного. Просто на вывесках, помимо английского, ещё иероглифы.

Нашли и химчистку. В витрине два тигра, один обыкновенный, другой белоснежный и без полосок. До и после.

Я с костюмом в чехле зашел внутрь. Девушки за мной. Антон остался в чекере.

Внутри прохлада. И пахнет… ну, как обычно пахнет в химчистке. Ничего магического.

Молодой азиат осмотрел костюм, поцокал языком.

— Ай-ай…

— Сколько? — спросил я.

— Десять долларов, — ответил китаец, показывая растопыренную пятерню.

— Так десять, или пять?

Китаец посмотрел на свою руку, улыбнулся и сказал.

— Пятнадцать!

— Забудь, — я забрал костюм обратно. — Дамы, нас здесь не любят, — это я сказал по-русски. И вышел из химчистки.

Нет, не вышел — сбоку выскочил другой китаец. Старенький. Сверкнул глазами на молодого, поклонился и сказал:

— Простите, простите, простите. Это сын моей племянницы, Хуан, он родился в Америке, и запах денег кружит ему голову. Позвольте мне посмотреть, только посмотреть…

Мы вернулись назад.

Опять ай-ай, но более выразительно.

— Хороший костюм. Очень хороший материал. Настоящий, китайский. Я вам скажу, что тут, в американской чистке, его могут почистить хорошо. А могут и испортить. Как повезёт. А он, Лю Цинь, чистит по старинке. Прежде, если кто-то портил шёлк, его наказывали. Сильно-сильно. И потому шёлк чистили самые лучшие ши. И секреты держали в тайне. Но он, его отец, его дед были лучшими ши. И он вычистит костюм так, что я никогда не найду места, которое было испачкано.

— Сколько? — опять спросил я.

— Десять долларов. Работа лучшего ши.

— Посмотрите на картину, девушки, — сказал я.

Они посмотрели. Картина была прозрачная, и со стороны химчистки видно было то же, что и с улицы.

— Вы думаете, это реклама чистки? Да, правильно. Но есть оборотная сторона. Белый тигр — это не белый тигр. Это седой тигр. Старый. Они работают в паре, старый и молодой. Если молодой тигр упустит добычу, её скрадёт тигр старый. Вот как сейчас.

— Пять долларов. Вы проницательны, как китаец, — сказал старик. — Может быть, ещё что-нибудь скажете?

— Чего уж тут говорить… Кто говорит, не знает ничего. Кто знает — молчит. Разве что… Разве что в Китае вы были преподавателем. Возможно, профессором. Возможно, историком.

— Превосходно. Три из трёх. Вы первый. Бесплатно, — и он забрал костюм.

— Когда можно будет забрать? — спросил я.

— Через пятнадцать минут, — ответил бывший профессор. — Я бы порекомендовал вам чайную Ки. Как раз успеете выпить чашку-другую. Вон, на той стороне улицы.

И мы пошли на ту сторону улицы. По пути захватили и Антона, наказав таксисту ждать.

Тот лишь кивнул.

— Но как, Холмс? — спросила Ольга.

— Элементарно. Прозрачная картина…

— Это мы поняли. Но профессор, историк?

— Он сам подсказал.

— Как?

— Цинь Ши Хуан Ди.

— Но что делает китайский профессор здесь, в Америке, в Лас-Вегасе?

— Живёт. Разве это мало? Опять предположу — возможно, он бежал от культурной революции. Разочаровался в молодежи и не пытается преподавать, — остальное я говорить не стал. Только подумал: возможно, ему помогли бежать. Возможно, он агент китайской разведки. Много чего возможно. Но верно гласит китайская мудрость: кто знает — молчит.

В чайной с золотым ключиком на вывеске мы пили чай из крохотных чашечек. Чашечек на два глотка. Бледный чаёк, а его всё заваривали, заваривали, заваривали… Четыре раза заваривали. Но быстро. Потому через двадцать минут я уже был с вычищенным костюмом.

И мы собрались обратно.

То ли к жаре стал привыкать, то ли чай действовал, но чувствовал себя я бодро, как и положено человеку в полуденном мире. Даже второй завтрак устроили не в номере, а в ресторане «Дюн». Омлет, ничего тяжелого.

В апартаменты мы поднялись к половине второго.

Антон пошел созваниваться с Ломбарди: мы сегодня играем или нет.

Выяснилось, что играем. Организаторы турнира согласились на ультиматум Фишера. Пришлось подписать документ, что иных претензий по поводу инцидента не будет. Фишер подписал.

А я?

И тут пришел Толстой. Да, с документом, в котором я отказываюсь от претензий, но, наряду с Фишером, получаю компенсацию в пятьдесят тысяч долларов в связи с тем, что вторая партия была сыграна в условиях, мешавших её естественному течению.

Одна закорючка — и пятьдесят тысяч долларов! Вот она, сила бумаги.

И только я остался один, как привычно накатило. Нет, не привычно. Сейчас я всё понимал, всё помнил. Десять минут видений остались со мной. Увы мне, увы, ясности они не внесли. Бред наяву, и только. В том бреду на календаре был две тысячи двадцать шестой год. Собственно, в том ничего удивительного не было, когда-нибудь он наступит, две тысячи двадцать шестой, и, вполне вероятно, что я до этого года доживу. Бредом было другое. Ситуация. Казалось мне, что нет не только коммунизма, а даже и социализма нет. Вот нет, и всё. И Советского Союза нет, а есть Центральная Россия, окруженная врагами. На севере враги, на юге враги, на западе враги и даже на востоке враги. Кто эти враги, и понять трудно. Потому что — все! Украина и Литва, Эстония и Грузия, о других и говорить нечего.

Мы, конечно, врагам спуску не даём, да только много их. И ещё враги внутренние одолевали. Шпионы и диверсанты, террористы и экстремисты, националисты и петролейщики, саботажники и какие-то иноагенты. Инопланетяне, что ли? Кстати, о космосе: в моем бреду мы так и не долетели до Луны, не говоря уже о Марсе. Что только подчеркивало нереальность и невероятность происходящего.

Просто дурные сны. Сны, и больше ничего. Такой напрашивался вывод.

А что нужно делать с дурными снами? Ничего не нужно делать. Наплевать и забыть.

Забыть. Забыть. Забыть.

Но червячок продолжал грызть: а вдруг не сон? Вдруг — видение? Ясновидение?

Спать не хотелось. Опять чай виноват. Недаром Лидия Валерьевна предостерегала от чая, кофе и кока-колы.

Ну, не спится, и не нужно.

Я подсел к роялю. Обыкновенно я играл на нём минут десять, пятнадцать, но сейчас время есть, и я начал с Бетховена, с кого же ещё. Играл и распевал грустную песню о сурке. «И слёзы умиленія струились по его впалымъ ланитамъ».

Именно.

Я подошел к зеркалу. Впалым, так и есть. Чувствую, что килограмм я сбросил. Или больше. Омлет — это, конечно, полезно и питательно, однако…

Но есть не хотелось. Совершенно. Сама мысль о еде, даже об украинском борще с пампушками, не вдохновляла, напротив, возникала лёгкая тошнота. Опять чай виноват? Или это реакция на происходящее? Нейрогенная анорексия? Ведь по внутренним, по чернозёмским часам сейчас заполночь.

Я вернулся к роялю. Семнадцатая соната, да. «Буря». Потом «К Элизе», потом… потом… потом…

Бетховен велик.

Остановился я лишь в четыре. Вот так полтора часа раз — и пролетели. Даже больше, чем полтора.

Я не чувствовал утомления. Пальцы были послушны и проворны. Голова ясная.

Я бы и дальше играл. Но Лиса и Пантера подошли сзади, положили руки на плечи. Лиса слева, Пантера справа. Есть у них такая привычка.

— Давно ты, Чижик, так не играл, — сказала Ольга.

— Мы уже и забывать стали… — добавила Лиса.

Антон деликатно кашлянул:

— Всё это замечательно, однако не пора ли того… собираться.

Ага. Значит, пока я предавался музыкальным излишествам, они стояли за спиной и слушали. Как долго? Пять минут? Час?

Неважно.

Антон прав, нужно собираться.

Пусть видят: советский комсомолец опрятен, элегантен и пригож. Нас не запугать помидорами!

Воскресный вечер. На Стрите — аншлаг. Тысячи американцев торопятся сжечь свои доллары в домне азарта.

И в зале аншлаг. Свободных мест и прежде не было, но сегодня принесли ещё три десятка стульев — складных. Поставили в проходах, у сцены. Вчерашнее событие подстегнуло интерес к игре. Вдруг сегодня тоже будут бросаться продуктами?

Но вряд ли. По условию принятого ультиматума, в таком случае матч прекращается, а призовой фонд — полностью! — делится пополам. Для устроителей одни убытки. Вот они и наняли охранников, и усадили их среди публики. А ещё с дюжину, в униформе, стоят у проходов и входов. Случись заварушка, хулиганам не уйти.

Дождался Фишера. Тот был в новом костюме. Синем. А я в смокинге номер два. Прямо хоть на обложку журнала обоих.

И очень может быть!

Пять минут нас фотографировали. А мы терпели — таковы условия матча. Паблисити! Реклама то есть. Особого рода. В Лас-Вегасе играют лучшие шахматисты сверхдержав — США и СССР. И тот, кто посетил это событие, прикоснулся к Истории!

Но для меня фотографирование немногим лучше вчерашнего помидорного обстрела. Да, одежда не пачкается, замечательно. Но фотовспышки слепят, и слепят сильно. Смотришь на доску, а вместо фигур видишь ну просто непонятно что. Временно, да. Но время в шахматах очень ценный ресурс.

Вижу, и Фишер моргает. Тоже недоволен.

— Я ничего не вижу, — говорю ему.

— Я тоже, — ответил он и подозвал судью. Сказал, что нужно отложить начало партии до тех пор, пока не восстановится зрение.

И судья согласился. Спорить с Фишером себе дороже.

Через пару минут Фишер спросил, вернулось ли ко мне зрение. Вернулось, ответил я. Фишер выждал ещё минуту, подозвал судью, и тот пустил часы.

Партия началась. Фишер сыграл с4. Через пять ходов стало ясно, что играем славянскую защиту.

Выбор дебюта — в первой русская партия, во второй славянская, я сделал не ради ложно понимаемого патриотизма, а просто это хорошие дебюты. Скажу больше — отличные дебюты. Очень надёжные. Как автомат Калашникова. Разумеется, когда их играет знаток.

Но Фишера мой выбор не смутил. Он был настроен на борьбу. Да и пора бы, сегодня заканчивается первая четверть турнира.

Порой пишут, что шахматы — игра военная. В упрощенном, конечно, виде, на шахматной доске разыгрывается битва.

Я так не думаю.

Я думаю, что шахматы — игра политическая. Мадридский двор. Или романовский. Две группы влияния. Интриги. Заговоры. Смещение неугодных и назначение на ключевые посты угодных. И в итоге либо геморроидальная колика табакеркой в висок, либо ура Елизавете, дщери Петра!

Но пусть военная, пусть. Сам я человек сугубо мирный, насколько вообще можно быть мирным человеком в нашем Отечестве, где весь народ прошёл через войну. Но знаю: для решающего наступления необходимо трехкратное превосходство в силах.

А на доске, во всяком случае, вначале — абсолютное равенство. У каждого по восемь пешек, по паре коней, слонов, ладей, и ещё ферзь и король.

Где взять трехкратное превосходство?

А здесь же и взять.

Превосходство достигается не на доске в целом, а на её ограниченном участке. Например, в центре. Или на определенной вертикали. Горизонтали. Иногда даже на одной клетке.

И вот Фишер исподволь, неявно готовит наступление. Подтягивает силы. Скрытно. То есть все ходы видны и сопернику, то есть мне, и залу, и даже миру — по телефону спортивный журналист передает их на радиостанцию, а оттуда уже новость летит по свету. Но вот понять смысл хода, с виду совершенно невинного — в этом и есть суть гроссмейстерских шахмат. И мастерских. И даже любители порой находят великолепные идеи.

Тут две стратегии: парировать угрозы соперника и создавать угрозы собственные.

В первом случае противник целится на пункт в6, а мы его защитим. Он трижды нацелится, а мы трижды защитим. Или даже четырежды, для надёжности. Во втором — он целится на в6, а мы на е4. И — кто раньше, посчитаем, состоятельные кроты.

На практике это сочетается: и защита, и нападение. И если кто-то сумел приблизиться к Великой Гармонии, тот и побеждает. Но нередко нападение и защита уравновешивают друг друга. Ничья в шахматах — результат не случайный, а закономерный. Вот коса, а вот камень.

Фишер играл хорошо. Очень хорошо. Ни одного сомнительного хода — на мой взгляд.

Но и я не плошал. Защищался и — тихонько-тихонько — готовился к контрнаступлению.

Фишер это видел, и очертя голову вперед не лез. Готовился парировать готовящееся контрнаступление. Я это тоже видел, и готовился наступать против готовящегося парирования готовящегося контрнаступления.

И далее, и далее, и далее. До бесконечности.

Утомительно, да.

Играю, думаю, считаю, а глаза нет-нет, а в сторону зала смотрят: нет ли там бузотёров. И Фишер, вижу, тоже настороже. Как камешек в ботинке — воспоминания о вчерашнем. Отвлекают. Мешают.

Фишер учёл уроки первой партии, и до сто тридцатого хода тянуть не хотел.

Серия разменов, после чего на доске не только совершенно равная позиция, но и простая.

И Фишер предложил ничью. Сорок девять ходов победителя не выявили, не выявят и шестьдесят.

Я согласился. Ещё бы не согласиться — бодрость стремительно покидала меня. Хотелось спать. Всё больше и больше. Тут шанс сделать глупую ошибку, обдёрнутся, возрастает многократно. Нет, с чаем нужно осторожно.

Мы обменялись рукопожатиями. Нас опять фотографировали.

Сейчас-то ладно, сейчас можно. И сонливость эти вспышки прогоняют.

У Котова я читал, что шахматисты — народ суеверный. Чтут приметы, угождают приметам, преклоняются перед приметами.

Чувствую, что и сам я не прочь стать немножко суеверным.

Потому мы пошли в казино. Сыграть по маленькой. Умилостивить фортуну. Тридцать фишек по десять долларов, десять ставок каждому. А я посмотрю. Ну, проиграем долларов десять или двадцать, не беда. В кино сходить тоже денег стоит. А тут — интереснее. Кино мы и в Чернозёмске посмотреть сумеем.

Впрочем, отчего бы вообще не погулять? Завтра день отдыха.

И, что важнее, я понял, как мне играть дальше. К чему стремиться, чего избегать.

Но — никому не скажу. До поры.

Кто знает — молчит.

— Какую позицию вы занимаете в вопросе репатриации евреев?

Я оглядел вопрошавшего. Студент, как студент. Лохматый. Одет неряшливо.

А начиналось так хорошо…

Надежда и Ольга договорились о нашем выступлении в Дискуссионном Клубе местного университета. Тема привычная: «Развитие навыков эффективного мышления». Хотели поговорить и о студенческой жизни вообще. Ради мира и взаимопонимания. И потому после завтрака сели в жёлтый Чекер, и поехали в кампус. То есть в университетский городок. Он недалеко, мили три. В Парадайзе, суть в Раю. Так район города называется. Собственно, даже отдельный город.

Солнце яркое, небо линялое. Но чуть прохладнее вчерашнего. Да и привыкать стал.

Приехали. Осмотрели здание. В холле — портреты прославленных выпускников. Нобелевских лауреатов нет. Но есть баскетболисты.

Понятно, кого они здесь готовят.

В зале человек семьдесят. Я рассказал о принципах эффективного мышления и способах его достижения. И о шахматах, как модели проверки результатов. Ждал толковых вопросов, университет ведь, а не пивная.

А тут первый же вопрос — о репатриации евреев. Ну какое отношение мы имеем к репатриации? Нашли у кого спрашивать.

— Скажу прямо: при въезде в страну я дал обязательство не расшатывать устои Соединенных Штатов Америки. Ну, что-то вроде этого. И потому отвечать на ваш вопрос мне сложно. К тому же я не знаю, почему ваше правительство препятствует выезду евреев из Соединенных Штатов Америки в Израиль. Не знаю.

— Э… Я не… Я о советских евреях говорю, — чуть сбился вопрошавший.

— Не понял. Какое отношение к советским гражданам любой национальности имеет правительство Соединенных Штатов Америки?

— Э… Я имею в виду правителей СССР.

— Вот, товарищи и друзья студенты, перед нами типичный пример недостаточной эффективности мышления. Не получается правильно сформулировать вопрос. И, как следствие, невозможность получения надлежащего ответа.

— Но я хочу знать, почему из Советского Союза так мало уезжают в Израиль, — упирался вопрошавший.

— Что значит — мало? В сравнении с чем? Сколько евреев уехали из Соединенных Штатов в Израиль на постоянное место жительства в прошлом году? Конкретное число? Я жду.

— Я… Я не знаю.

— Если вас интересуют вопросы эмиграции, вы просто обязаны знать. Назубок. Эти данные имеются в печати. Вы не знаете, следовательно, это вам просто неинтересно. Тогда почему вы задаете вопрос об эмиграции? Могу предположить, что вам его просто поручили задать. Поручили, и заплатили. Долларов… долларов двадцать, — прикинул я.

— Нет, — ответил вопрошавший.

— Меньше? Пятнадцать? Десять? — по лицу вопрошавшего я увидел, что попал. — Хорошо, десять. Мне простительно, я местных расценок могу и не знать. Но вы продешевили. Определенно вас надули.

Теперь по существу вопроса. Сразу скажу, что специальных исследований я не проводил, опираюсь на общеизвестное. В Израиль, как я понимаю, едут по зову души. Земля предков и всё такое. И вот как раз из Соединенных Штатов на землю предков едет мало людей. А чтобы навек, бесповоротно, навсегда — так и вовсе чуть. Число таких поищите сами в американской печати, мне не с руки, у меня другие интересы. Так вот: из США в Израиль едет гораздо меньше людей, чем из Советского Союза. Простой пример: Бен Гурион, Голда Меир, Моше Даян и другие либо сами приехали из дореволюционной России, либо их родители сделали это. В прошлом году в Израиль приехал советский гроссмейстер Владимир Либерзон — и сразу стал лучшим шахматистом Израиля. Этим летом в Израиль приехала из Советского Союза шахматистка Алла Кушнир, неоднократная претендентка на звание чемпионки мира. Так что будет у Израиля и шахматистка мирового уровня. Уже готовая, обученная. Назовите американских шахматистов подобного калибра, которые выбрали Израиль новой старой родиной?

Я подождал десять секунд.

— Не можете? И не удивительно. Нет таких. Не слышат зова Израиля в сердце своём. Или правительство США чинит препоны, не пускает?

И вот вместо того, чтобы понять, почему американцы не жаждут строить заново Израиль, сионисты Соединенных Штатов начинают валить с больной головы на здоровую: почему из Советского Союза люди не торопятся менять власть советскую на власть… ну, не знаю я, какая в Израиле власть, не интересовался.

И в заключение приведу слова великого человека: люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов.

Так я сказал — и услышал аплодисменты. Не то, чтобы долгие, продолжительные, переходящие в овацию, но — аплодисменты были. Не мне, Ленину. Его слова о глупеньких жертвах обмана нужно каждому повторять ежеутренне. Проснулся — и повтори. А перед чтением газет и включением телевизора — особо.

Потом стали задавать вопросы попроще. Как учимся, как живем.

На них отвечала всё больше команда. Девочки. Отвечали сущую правду.

Обучение? Абсолютно бесплатное обучение. Ещё и стипендию дают. На скромную жизнь хватает.

Автомобили? У кого как. Вт у них есть свои автомобили. У Ольги собственная, Надежде приятель одолжил. Новые, да. Этого года. Хорошие. У Чижика? Классика, ЗИМ, коллекционный экземпляр. Он к нему привязан, к ЗИМу.

Ну, и далее то же самое. Чистая правда. И про субботники рассказали, и про работу на полях страны. А что? Пусть завидуют. Мы ведь не на капиталиста работаем, а на себя. На свежем воздухе. Летом. Плюс семьдесят пять по Фаренгейту, да, на солнце. Нет, ну, и восемьдесят бывает, день или два в году. А так семьдесят пять. В полдень. И дождик порой. Иногда на неделю зарядит. По окрестным лесам ходим, грибы собираем, костры по синим ночам разводим, взвейтесь да развейтесь. Картошечка печёная, сало солёное. Виски? Нет, советские студенты виски не пьют. Когда работаем — сухой закон. Добровольно. Водка мешает эффективному мышлению. Икру? Да хоть каждый день (о том, что баклажанную, уточнять не стали, так ведь и не соврали же). С работой? С работой после учёбы будет полный порядок. Нас везде ждут. Не может быть такого, чтобы работы не нашлось. По душе, да. Кто-то хирургом будет, кто-то специалистом по диагностике. Чижик хочет стать курортным врачом, у нас замечательные курорты — и на Кавказе, и везде. Для трудящихся бесплатно. В основном. Но трудящихся у нас много, и строят новые курорты, вот для них врачи и нужны. Крепить здоровье нашего народа. Трудящихся. Ветеранов. Детей. Инвалидов. А лентяев, паразитов на народном теле у нас нет.

Не знаю, верили, нет. Слишком уж для них сказочно звучало. С другой стороны, вот они, мы, перед ними. Настоящие. С Фишером играем. В «Алмазе Дюн» живём. И деньжищи зарабатываем, моя фотография с метровым чеком во всех газетах напечатана — паблисити, однако. Может, и остальное — бесплатные университеты, работа каждому даром, семьдесят пять по Фаренгейту летом — тоже правда?

В назначенное время встреча завершилась, и мы поехали назад. На том же жёлтом Чекере.

Мы решили, что это такси — и водитель, конечно, — либо работники спецслужб, либо охраны. Иначе непонятно, как это получается: всегда и всюду нас ждёт жёлтый Чекер. С чего бы? Поездки обыкновенные, чаевые умеренные, а он, Чекер, нас поджидает? Водители, правда, разные. И номера разные. А автомобиль тот же самый. Я давеча бумажку засунул в укромное местечко, билетик чернозёмского трамвая, случайно оставшийся в кармане. А нынче — нашёл, там он и лежал, билетик, где вчера оставил.

Ну, и ладно. Персональное обслуживание, американский вариант. Думаю, если Фишер вдруг приедет в Чернозёмск, к нему тоже приставят персональное такси.

И я стал воображать Фишера в нашем городе.

— Ты чего это хихикаешь, Чижик? — спросила Лиса.

— От щекотки, — ответил я неосторожно. Но девочки, осознавая, что мы в Америке, а не дома, проявили благоразумие. Монастырскую скромность. И щекотать не стали. Почти.

— А не попить ли нам чаю, — вдруг предложил Антон. — Вчерашний чай был не чета нашему, грузинскому. На весь день зарядил.

— Ну… — протянул я.

— И ты, Чижик, после чая за рояль сел, — поддержала Антона Лиса. Только Ольга не торопилась.

— Чай, он, конечно, хорош. Хотя и не грузинский. Но кто этих китайцев знает, в самом деле. Вдруг там такие добавки, вроде первитина.

— Что за первитин? — спросил Антон.

— Стимулятор. У немцев на войне был. Бодрость, реакция, смелость до наглости. А потом — как воздух из шарика выпустят. Слабость, апатия, сонливость.

— Ты думаешь, они в чай первитин добавляют?

— Не сам первитин, а вроде. Какой-нибудь хитрый цветок, травинку, зёрнышко. Китайцы в травах толк знают.

— Ну, если травинка — что плохого?

— Если в одном месте что-то прибавляется, в другом непременно убавляется. Так и с бодростью. Может выйти боком в самый неподходящий момент.

— Но…

— Вот-вот. Похоже, ты подсел. Один раз только выпил чаю — и хочешь непременно ещё. Зависимость.

— Нет, какая зависимость. Просто…

— Просто пей обыкновенный чай. А там посмотрим.

Антон вздохнул, посмотрел на меня.

— Вот и проверим, есть зависимость, или нет. В «Дюну», пожалуйста, — это я таксисту.

Но по пути мы остановились в фотомагазине. Отдали на проявку отснятые пленки и купили полдюжины новых. Очень удобно, продают прямо в кассетах. У нас тоже бывает, но редко, а тут бери и пользуйся. Дороже, конечно, выходит. Но мы в Америке. Лопни, но держи фасон. Ну, и деньги-то есть, чего уж там.

Антон увидел «Поляроид» — и не выдержал. Купил. И кассет, уже для него набрал вдоволь. Сбылась мечта, говорит. Хотел купить «Фотон», да не решался. А тут «Поляроид». И не дорого, уговаривал он себя. На наши деньги пятьдесят рублей. А «Фотон» — сотня с хвостиком.

— А кассеты ты где в Черноземске возьмешь? — спросила его Ольга.

— Я впрок накуплю. Здесь. И, говорят, в «Березках» бывают, — и опять посмотрел на меня. Может, и я куплю такой же, тогда как-то легче будет.

Но я не купил, остался верен «ФЭДу». Но Антона ободрил:

— Бывают, бывают. Ну, и в Европе тоже.

Действительно, можно ведь будет купить в Лондоне, Париже или Амстердаме. Куда заведет судьба.

А не заведёт, так и не беда. Поиграет, да и надоест. Сбывшаяся мечта — уже не мечта.

В половине второго разошлись. Писать и диктовать сочинения «Как мы провели выходной день». В Нью-Йорке вечереет, в Москве так и вовсе ночь глубокая. Но газеты требуют — давайте материал, идет на ура.

А чего б ему не идти, если он начинается со слов «Советский гроссмейстер Чижик продолжает лидировать в матче с чемпионом мира Робертом Фишером». Под этот запев что угодно зазвучит райской песней. И я постараюсь, чтобы и дальше было так же.

Я включил «Грюндиг» и стал искать Москву. Слушать «Голос Америки» как-то не хотелось. Мне Америки хватает и без радио. Мне интересно, как там дела идут у нас. Привесы, надои, обмолот, социалистическое соревнование, встречный план и встреча киевского «Динамо» с московским «Торпедо».

Тряхнуло. Совсем слегка, еле заметно. Но всё же заметно. Не меня тряхнуло, а всю башню.

Землетрясение, верно. Зона повышенной сейсмической активности, как написано в энциклопедии. Той, синей, которую я иногда читаю на ночь.

Я прислушался. Никто никуда не бежит, не воют сирены, нет паники. В Лас-Вегасе всё спокойно.

Значит, ничего из ряда вон выходящего.

Я переключился на частотный диапазон и сразу поймал местную радиостанцию.

Разбитной ведущий, похохатывая, говорил о том, что сегодня Неваду немножко пощекотали. А-ха-ха.

Нашел другую станцию, третью — тут у них в каждом городе их несколько.

Наконец, объяснили внятно: это был подземный ядерный взрыв. Его отголоски. С испытательного полигона, где проверяют новую Косу Смерти: хорошо ли косит.

Чему радуются, над чем смеются?

А тут и два часа. Странно, но туман, обыкновенно охватывающий меня в это время, был прозрачен настолько, что если не приглядываться, то и не заметишь. Лишь бледные тени скользили вокруг, будто при ясном свете кто-то задумал показывать кино на серой стене.

А потом перестал показывать, поняв бесперспективность.

Ну и ладно. Даже хорошо. Чем меньше наваждений, тем лучше. Вдруг да и вообще всё прекратится?

Ой, вряд ли.

Я всё-таки вздремнул. Выработался режим труда и отдыха, нужно его всячески укреплять. Чтобы не рассыпался.

Как обычно, меня разбудили в четыре. Путем щекотания пяток — мои потуги на остроумие безнаказанными не остались.

Сегодня игры нет, это верно, но сегодня я должен участвовать в телепрограмме «Гости Лас-Вегаса». Команда будет в зале, а я — на подиуме. Вместе с ведущим, Биллом Макгвайером. Билл будет задавать вопросы, самые неожиданные, а мне придётся на них отвечать. Возможны, и даже будут наверняка реплики из зала.

Я посмотрел одну такую передачу. Называется ток-шоу, если перевести по смыслу — посиделки на завалинке. Бабки чешут языки, если нравится — смотри!

Оглядывая себя в зеркале, я думал, что неплохо бы выпить давешнего чаю. Китайского. Для живости мысли. Нет, я не считаю, что в этом чае наркотические добавки. Просто хороший, настоящий чай. Хоть и не грузинский, да. Там, в чайной, продавался и сам чай, в смысле — не напиток, а чайный лист. Нужно будет навестить заведение Ки, купить фунтик-другой. Чай напиток хороший. Дедушка чай очень уважал, именно китайский. Но с китайским чаем у нас сейчас временные перебои. Но, конечно, сначала на кафедре гигиены сделать анализ — нет ли в чае эфедры или других добавок. Во избежание.

И вот мы ползём в лимузине по Стрипу среди других лимузинов, кабриолетов и прочих изделий американского автопрома.

Мне в номер ненавязчиво подложили каталог автомобилей. Авось, что и куплю, деньги-то есть. Я полистал. Большие автомобили. Для кого-то, может, и красивые. Моторы — не у всякого тягача такие. Двести, триста, четыреста двадцать пять лошадиных сил! Двенадцать цилиндров!

Но…

Но смотрю — и сомневаюсь. С виду-то просто эсминец какой-то, или даже крейсер, а салон тесный. Вообще — две двери только, на заднем сидении неуютно. Машина все сотни лошадок тратит на то, чтобы везти самое себя, оставляя людям право гордиться. Но комфорт… комфорт так себе. Есть, конечно, авто практичные, тот же «Форд», но нет. Я верен «ЗИМу». Как и «ФЭДу».

Предчувствия меня не обманули: на пятой минуте телешоу из зала задали вопрос о репатриации евреев. Я воспользовался утренним опытом, да ещё нашел во время домашнего анализа усиление:

— Насколько мне известно, с момента создания государства Израиль на постоянное место жительства из Советского Союза приехало в сорок три раза больше энтузиастов, строителей нового мира, чем из Соединенных Штатов Америки. Если у вас более точные данные, поправьте, — и далее по утреннему сценарию.

Сорок три раза — это я с потолка взял. Но ведь сделал оговорку, «насколько мне известно», и попросил поправить, если что не так. Потому совесть моя чиста.

Американцы числа уважают, и «в сорок три раза» произвели ожидаемый эффект. Действительно, как же так? И американец начал вспоминать знакомых евреев. Да, никто из них что-то в Израиль не стремится, а если вдруг и стремится, то только на словах. В крайнем случае, на месяц-другой волонтером. А чтобы поменять гражданство…

В общем, поймал я провокаторов в ловушку. Потом, конечно, они найдут контрмеры, будут задавать другие вопросы, но то потом. Не со мной. Больше я отвечать на провокации не стану.

Так, с перерывами на рекламу, прошел академический час, и посиделки кончились.

— У Шукшина учиться нужно, у Шукшина! — сказал я команде на обратном пути. — Есть у него рассказ такой, «Срезал!». Как общаться с провокаторами.

— А точно в сорок три раза? — уточнил Антон.

— По радио слышал. То ли Бибиси, то ли Голос Израиля, уже и не помню. А что?

— Нет, я просто… — ответил Антон. — Интересуюсь. Вдруг и меня спросят.

— Непременно спросят, — согласился я. — Не здесь, так дома.

— Конечно, хотел выиграть. Оба хотели, и я, и Фишер. А — не получалось. Мы стараемся, как не стараться. Месим тесто, разжигаем печь, подкидываем дровишки. А в итоге испекли серию ничьих. Девять подряд! Обидно, да.

— Вы б договорились: одну партию выигрывает Фишер, другую — ты, обоим прибыльно, и публика радуется, — предложил Игнат.

— Как советский студент, как комсомолец, твое предложение я отметаю с негодованием. И потом, шахматы — это не футбол. В шахматах все ходы записаны. Любой мало-мальски квалифицированный мастер сразу увидит халтуру. За нашим матчем следил весь шахматный мир…

— И не только шахматный, — вставил Суслик.

— Ну да. И позорище был бы тоже всемирным. Нет, нам такие шахматы не нужны. Мы играли честно. Старались, видит Маркс, как каждый из нас старался победить. Но столь же сильно старался и не проиграть. И вот одиннадцатая партия. Чтобы сохранить шанс на победу в матче, Фишеру обязательно нужно выиграть эту партию. Кровь из носу. А как? И он решился на гамбит. Королевский. Полерио — Муцио.

— Ну да, о той партии до сих пор спорят. Могли бы белые победить, или нет, если бы… ну, дальше я не понимаю — честно признался профессорский сын Сеня.

— Там мудрено понять. Осложнения головоломные. Чёрным есть за что страдать, у них лишний конь. А у белых — инициатива. Но, как шампанское, инициатива постепенно выдыхалась, и к сороковому ходу выдохлась совершенно. А конь у меня остался. Потому Фишер сдался, и я повел шесть с половиной на четыре с половиной. Последняя партия уже ничего не решала в целом. Правда, ставка в пятьдесят тысяч — лакомый кусок. И Фишер старался размочить счёт.

— Но получилась ничья, — вздохнул простой человек Женя.

— Ничья, — согласился я. — Десятая в этом матче.

Если до матча надеялись, что я не проиграю разгромно, как Тайманов, то сейчас моя победа с перевесом в два очка уже кажется скромной. Вот кабы я выиграл не две партии, а четыре… шесть… все двенадцать! Аппетит приходит во время игры. Особенно аппетит болельщиков.

А я ничейному результату в последней партии радовался. И потому что ничья, и потому что последняя. Устал я. Утомился. Вторую половину матча играл на морально-волевых, причем волевых с каждой партией было всё меньше. Но мораль была на высоте. Монастырская, да.

Как бы то ни было, я удержался. Устоял. И победил. С помощью команды. Один бы, может, и не справился. А так — справился.

На обратном пути задержались в Нью-Йорке на два дня. Поездили по городу, заходили в разные места — но в памяти осталось мало. Помню только человека из нашего посольства, который убеждал перевести призовые деньги из BoNY в советский банк. И пожертвовать американской компартии столько, сколько мне подскажет комсомольская совесть.

Я поблагодарил его за дельный совет, но сказал, что торопиться не буду. Спешки нет никакой, напротив. Нужно подумать. Поразмыслить. Почему, собственно, только американской компартии, а не гондурасской?

Он обиделся. Специально, говорит, приехал из Вашингтона, а я, неблагодарный, его не услышал.

Но мне было всё равно. Мне и сейчас всё равно.

По прилёте в Москву я даже в Спорткомитет не зашёл. Пообедал с маменькой и Галиной в «Москве», они меня поздравили, поохали над моим видом, и я поспешил на поезд, где уже команда расселась в купе.

Мой вид? Ну, загорел. Ну, похудел. Сильно похудел, не скроешь.

Двадцать восьмого сентября я, наконец, вернулся домой. Мы все вернулись.

А тридцатого, в понедельник, обследовался на кафедре физической культуры. Шестьдесят два килограмма. А было шестьдесят восемь пятьсот. Шесть с половиной килограммов съел матч. Минус десять процентов массы за три недели.

Так-то показатели в норме. Гемоглобин хороший, лейкоцитов довольно, формула крови нормальная. А килограммы потерял, то это понятно. Напряжение, климат, экзотическая еда.

Положим, еда была обыкновенная. Почти. Не считать же экзотикой яичницу с помидорами или чили кон карне. И потом, ведь это всё позади — и напряжение, и климат. И еда самая разлюбезная, щи со сметаной да пожарские котлеты.

Но бодрость ко мне возвращаться не спешила. Я скверно спал, мало ел, двигался ещё меньше, жадно читал газеты, а за роялем играл Шнитке. В общем, хандрил. То ли ресинхроноз — к нормальному, своему времени тоже нужно привыкать. То ли синдром достигнутой цели.

Фишер побеждён, чего же боле, что я ещё могу совершить в этой жизни? Закончить институт и стать участковым врачом? Да хоть и курортным? А смысл? Прописывать терренкур, доломитный нарзан и стол номер пять во всех отношениях достойное занятие, но это ли мне нужно? А что мне вообще нужно?

Ну, если человек задается подобными вопросами, ему нужно встряхнуться, решили девочки. И устроили пикник на опушке леса. Собрали всю группу, мол, так и так, Чижик в печали, Чижик худеет, Чижика нужно спасать.

Группа откликнулась. Вся.

И вот мы на опушке. Колдуем вокруг мангала, бегаем, пинаем футбольный мяч, ищем поздние грузди.

Развлекаемся.

Меня расспрашивают о матче. Иначе было бы и неестественно.

Я стал знаменитым. Гордость советских людей, уязвленная потерей шахматной короны, воссияла пуще прежнего. Наш Чижик заклевал Фишера! Фишер повержен!

То, что матч наш был, говоря языком футбола, товарищеским, во внимание не принималось. Многие на такую мелочь внимания и не обращали. Чижик победил, значит, он настоящий чемпион и есть. Газеты, радио и телевидение прояснять картину не торопились. Давали обзоры матча, фотографии, просто рассуждения известных шахматистов об очередном закономерном торжестве советской шахматной школы. Из-за этого в тени оказался матч Карпова и Корчного, который в эти дни играется в Москве. Я за матчем поглядываю, но без особого внимания. Кто бы не победил, это будет наш, советский гроссмейстер. Хотя болею, пусть и немножко, за Карпова.

— И что ты теперь будешь делать? — не отставал Игнат.

— Именно сейчас? Постою на воротах. Пошли, постучим мячик.

— Нет, в шахматном смысле.

— В декабре чемпионат Союза. А там видно будет.

Действительно, планов у меня не было. Зарубежные турниры? Может быть, но сильно потом. Хочется заняться чем-нибудь другим, сделать шахматную передышку. В чемпионате, конечно, сыграю, звание чемпиона страны нужно сохранить и приумножить.

И мы пошли гонять мячик. Девушек хлебом не корми — дай ударить по воротам! Может, в институте женскую футбольную команду создать? Ага, как же. Запрещено! Футбол — травмоопасный вид спорта. Асфальт укладывать не запрещено, трактористками быть не запрещено, самолеты пилотировать не запрещено, с парашютом прыгать не запрещено, а футбол — нельзя!

Били девушки по воротам от души, начисто переигрывая ребят. А я старался, ловил мяч.

Иногда получалось.

Потом шашлыки, песни, пляски, а к вечеру коротенький караван из трех автомобилей — две «троечки» и «ЗИМ» — вернулся сначала в город, а потом в Сосновку. Завтра начинается новый учебный год. Третий курс. Уже не новички, а вполне себе солидные студенты.

Теоретически мы учимся с первого сентября. Только я с командой в сентябре был в Лас-Вегасе, остальные либо на сельхозработах, либо отдыхали после летнего сельхозотряда. Или другого стройотряда. И теперь за два с половиной месяца мы должны изучить то, что планируется изучать в четыре. Ну да, ну да, в банки на литр и полтора налить четыре литра знаний. Третий год стараемся, и, не исключаю, подобное будет и впредь. Да что не исключаю, уверен. Должен же кто-то собирать урожай.

Урожай своей картошки я собрал аккурат перед отъездом на матч в США. Выкопал, собрал, просушил и отправил в хранилище. Получилось изрядно: сортовой картофель, уход, полив. На колхозных полях собирают вполовину меньше, и это ещё хорошо, если вполовину. А уж сколько её, картошки, пропадает потом… Пока вывезут, пока поместят в хранилища… А хранилища… Неважные хранилища. Мы её, эту картошку, в феврале перебирать ходили. Эстафетный субботник. Что субботник, не беда, беда — сколько той картошки сгнило зазря. И получается, зазря пахали землю, зазря сажали картошку, зазря её пололи, зазря её убирали — вот мы, например. Сколько зряшной работы… Зачем?

Вот у меня картошка не пропадает. Почти. С полведра из убранного, не больше. Этой весной излишки я в детдом отвёз — любо-дорого глядеть, какая картошка. Гладкая, тугая, будто с выставки. Ну да, сорт хороший, лари специальные, температурный режим… Кто мешает сделать нормальные хранилища и закладывать туда нормально выращенную и нормально собранную картошку?

— О чем задумался, Чижик?

— Картошки, что ли, пожарить? С салом, с луком, укропчиком посыпать и с маринованным огурчиком?

Девочки, конечно, за. Тоже малость отощали в Америке. Не так, как я. По килограммчику потеряли, не больше. Но стараются возместить. Масса тела в силовых единоборствах — фактор столь же важный, как, например, знание дебютов в шахматах. А у девочек в январе соревнования. Мечтают о победах. О первом разряде. Кимоно новые шьют, парадные. Не для соревнований, а так, для демонстраций. На занятиях физкультуры.

Пока они чистили картошку, а я резал сало, наступил вечер. Вечером есть вредно, но ведь в Лас-Вегасе утро. И организм пока не разобрался, где он сейчас. Так что немножко — можно.

А много и не было. Граммов по двести на человека. Умеренность, монастырская умеренность.

И ещё треть сковородки я оставил про запас. Подумалось: а оставлю-ка я треть на всякий случай.

И он пришел, всякий случай. В лице Андрея Николаевича Стельбова, первого секретаря чернозёмского обкома КПСС, члена Центрального Комитета той же партии. И отца Пантеры.

Прежде, года два назад, мы бы притихли, как воробьи перед грозой. А сейчас — ничего.

— Давай-ка, папа, картошечки поешь, картошечка у Чижика вкусная, — сказала Ольга.

— Можно и поесть, — согласился Андрей Николаевич.

И поел.

Но мы понимали — не за картошкой он ко мне пришел. И воробьи, не воробьи, а всё ж притихли. Не совсем. Продолжали обсуждать завтрашний день, расписание занятий, кто нас повезёт (вызвалась Лиса), ну, и о погоде, конечно, тоже поговорили.

Наконец, картошка съедена.

— Я, девушки, с вашего позволения, похищу у вас Чижика на время. Мужской разговор! — сказал Андрей Николаевич, вставая из-за стола.

Я подмигнул Ольге — незаметно для Стельбова, конечно.

Ну, о чем может идти разговор — мужской разговор! — между отцом взрослой девицы на выданье и молодым неженатым человеком?

О деньгах. Конечно, о деньгах.

Мы поднялись наверх, в кабинет. Я усадил Андрея Николаевича в кресло для гостей, а сам сел за стол. По-хозяйски, да.

— Итак, Андрей Николаевич, вы пришли поговорить о деньгах.

Стельбов моргнул два раза, вот и вся реакция.

— В том числе, — подтвердил он.

— А о чём ещё?

— О жизни, Михаил, о жизни. Юрий Владимирович передает тебе привет. Он о тебе много слышал. И много знает.

— Привет — это замечательно, — сказал я.

— Ты хорошо говорил на пресс-конференции, и ещё лучше молчал, — продолжил Стельбов.

Я и промолчал, раз это лучше.

— Ну, и конечно, победа на Фишером — это достижение. Сумел.

— Я старался.

— Все старались. А победил ты.

— С этим спорить не буду. Только я был не один.

— Это я знаю.

Мы помолчали.

Что ж, я молчать умею. Шахматы учат — молчать. Могу пять часов промолчать. Легко.

— Теперь о деньгах, — первым заговорил Стельбов. — Сколько там тебе американцы дали?

— Сколько заработал, столько и дали. Точнее — заплатили согласно условию матча.

— Ну, пусть заплатили. Так сколько?

— Четыреста пятьдесят тысяч долларов Соединенных Штатов Америки. Чистыми. Свободными от налога.

— От американского налога, — уточнил Стельбов.

— Разумеется. Я уже подал заявление в фискальные органы, хочу, мол, выплатить положенный налог. Путь посчитают только. Чтобы два раза не вставать.

— А чем платить собираешься?

— По закону, как резидент, рублями. Согласно текущего курса.

— Хорошо, а скажи мне, что ты собираешься с этими деньгами делать? Четыреста пятьдесят тысяч — это немало.

— Четыреста сорок тысяч. Десять тысяч мы их потратили на всякие нужные вещи. Сопутствующие расходы. Представительские.

— Потратили — ладно, речь не об этом. Четыреста сорок тысяч — сумма значительная. Так на что? Тряпки, электроника, даже автомобиль — это десять, много пятнадцать тысяч. А остальное?

— Автомобиль мне не нужен, электроника тоже. Уже есть.

— Вот видишь. Конфет накупишь?

— Я их пока не собираюсь тратить. Я их в банки положил. В бэнк оф Нью-Йорк, там мне счёт открыли. И в Дойче Банк. Там у меня уже был счёт. Ну, да вы знаете.

— Я знаю, — подтвердил Андрей Николаевич.

— Поскольку частнопредпринимательская деятельность у нас запрещена, остается деятельность потребительская. Вот и буду потихоньку потреблять. А пока пусть полежат. Есть не просят, и проценты идут. На хорошую машину в год набегают, проценты-то.

— А почему не в нашем, не в советском банке? Почему в немецком?

— Мне так удобнее. Вы пробовали получить валюту в нашем советском банке? Вот и не пробуйте. Мне Спасский рассказал, Борис Васильевич. А отделения Дойче Банка есть во всех западноевропейских странах. Если не самого банка, так контрагентов. Доведётся, к примеру, в Мадриде играть, или в Лондоне, всегда деньги под рукой.

— А если не доведётся?

— А если мне за границу путь закроют, то и печалиться не о чем будет. Есть у меня валюта, нет у меня валюты — какая тогда разница?

— А не хотел бы ты, к примеру, отдать эти деньги на строительство, скажем, школы? Или больницы?

— Не моё это. Если бы было можно, я бы журнал завёл.

— Какой журнал?

— Да я как-то говорил. Литературный, молодёжный. Приключения, про разведчиков наших, про СМЕРШ, про милицию. Фантастику тоже. Путешествия. Лучшие переводные произведения прогрессивных зарубежных авторов-остросюжетчиков. Да хоть и не прогрессивных. Вот побывал я в американском кино, и скажу, что оно, американское кино, так против Америки работает, что нашим агитатором у них учиться нужно. Министры и сенаторы в американском кино воры и прохвосты, полиция с мафией вась-вась, преступность, безработица, нищета… Ну, и в книгах тоже — полное разоблачение американского рая. Если правильные книги выбирать. Вот и хотел бы журнал, вроде «Искателя», только чтобы не раз в два месяца, а наоборот, два раза в месяц выходил. С открытой подпиской. И с книжными приложениями. Вот на такой бы журнал я и доллары бы отдал все, на типографию, оборудование и что потребуется. И рубли бы тоже отдал. То есть вложил. И не прогадал бы: миллион подписчиков бы имел. Или три. Да только пустое это. Облако. Дым. Потому что частное предпринимательство у нас дело уголовно наказуемое.

— Вот, какие, значит, у тебя мысли в голове… — протянул Стельбов.

— У меня в голове мыслей много, Андрей Николаевич. Да не всякое лыко в строку, не всякую мысль и говорить стоит. Это я вам… по-соседски.

— Ну, спасибо за доверие, Михаил.

И тут зазвонил телефон. Громко, часто, требовательно.

— Извините, Андрей Николаевич, межгород, — я снял трубку.

— Да, я. Привет, Анатолий. Конечно! Я старался. Да, как договаривались. Непременно. Так что давай, побеждай. Уверен. Нет, не одной левой, но победишь. Ни пуха.

— Это Карпов звонил, — объяснил я Стельбову. У него матч с Корчным. Кто победит — встретится с Фишером.

И я обещал Карпову помочь в подготовке — с Фишером, не с Корчным.

— И как, поможешь?

— Конечно. Уже помогаю, — я показал на листы, сложенные стопочкой в углу стола. — Детальный анализ моего матча с Джеймсом Робертом Фишером. Разбор партий. Ну, и остальное.

— То есть у тебя с Карповым хорошие отношения?

— Товарищеские. Потом, конечно… Но то потом. Сейчас нужно вернуть корону. Анализы, наработки, они хороши сейчас. Пока свежие. Чем пропадать, пусть пользу принесут. Я-то с Фишером если и сыграю за корону, так только в семьдесят восьмом. К тому времени Фишер будет другой. Совсем другой. Но сегодня мои анализы пригодятся. Я считаю, что шахматной короне место в Союзе. А потом мы как-нибудь, да разберемся, кому она к лицу, чьи в лесу шишки. Главное, разыгрывать корону нужно среди своих. Советских. Такая уж традиция со времен Ботвинника.

— Да… Непросто тебе будет, Чижик.

— Всем будет непросто, Андрей Николаевич. Всем. Но мы справимся. Кто, если не мы?

— Нет, Чижик, извини, но для меня это слишком. Неси их в комитет сам, — сказала Нина.

Нина Зайцева — комсорг нашей группы. Помимо прочего важного, собирает комсомольские взносы. И передает их дальше, в комитет комсомола.

Суммы невелики. В среднем пять рублей с группы, или около того. У нашей группы побольше: мне и Ольге идут отчисления за постановку оперы, и потому мы платим то двадцать, то тридцать рублей с носа, а бывает и больше: опера поставлена в сорока восьми театрах страны, идёт с аншлагом. Такая уж это опера. Плюс спектакль, тот, правда, приносит поменьше.

Но сегодня я принес три тысячи триста семьдесят пять рублей. Один процент от призовых денег за победу над Фишером. В рублях по курсу. Банковскую упаковку, сто двадцатипятирублёвок, и еще тридцать пять купюр россыпью. Таких денег Нина в жизни не держала в руках. Так говорит. И очень может быть. Потому смятение её понятно. Мало ли что. И вообще: вот пришла она в комитет, вывалила деньги, нет, деньжищи, все на неё смотрят, ты что, банк ограбила? Не каждому по душе оказаться в центре подобного внимания.

— Хорошо, идём вдвоем, — согласился я.

И мы пошли. Что тут идти, спуститься на этаж, да пройти по коридору.

Чай, не в Чикаго. Не ограбят.

Не ограбили. Дошли в целости.

— Это что? — спросила Альпатова.

— Это деньги.

— Я вижу, что деньги. Зачем ты их принес?

— Взносы комсомольские. За прошлый месяц.

— Взносы?

— Ну да. Три тысячи триста семьдесят пять рублей. Примите и оприходуйте.

— Такие взносы… Это за турнир?

— За матч с Фишером.

— Но мы пока… мы пока не получили указаний.

— Какие ещё указания? Комсомольский устав — вот и все указания. Один процент от доходов. В пересчёте на рубли. Не сомневайтесь. Я в обкоме партии уточнял.

— Ну, если обком партии… — Альпатова взяла деньги. — Сколько, ты сказал?

— Три тысячи триста семьдесят пять рублей.

— И это один процент…

— Точно так.

— И не страшно с такими деньгами по улице ходить?

— Я не ходил. Я ехал. Получил в сберкассе, сел в машину и приехал. А так да, так у меня больше десятки в кармане редко бывает.

— Десятки… — вздохнула она. Десятка — когда предел мечтаний студента иметь свободных три рубля. Максимум пятерку.

Вздохнула ещё раз и, не пересчитывая, записала в ведомость и убрала в сейф и деньги, и ведомость. — Давай билет.

Я дал комсомольский билет. Она посмотрела. Ежемесячные приходы, и без того немалые — три, четыре, даже шесть тысяч. Но триста тридцать семь тысяч пятьсот рублей… Цифры в графу билета не помещались. Пришлось утрамбовывать.

Альпатова в третий раз вздохнула, достала печатку, дыхнула на нее и оттиснула «уплачено».

— Не вздыхай, Вера. Комсомол — это только начало. Всё уйдёт на добрые дела.

— То есть… — Альпатова даже лицом посветлела.

— Ну, конечно! Я же их не проем, не пропью, не прогуляю. Всё во имя человека, всё на благо человека.

И мы с Ниной поспешили назад. На занятия. Клиническая фармакология, великая наука.

— Ты и в самом деле — когда про добрые дела сказал? — спросила на обратном пути Нина.

— Именно. Всё людям. Куда нужнее, туда мой приз и пойдёт, так там решили — я показал пальцем на потолок.

Легко и сладостно говорить правду друзьям. Вопрос и в самом деле решился. Ну, почти.

Ещё до матча, обсуждая с Тяжельниковым комсомольский десант в Лас-Вегас, мы немножко поговорили о молодежном литературном журнале остросюжетного направления. Тяжельников проявлял осторожный оптимизм. Потому что до матча можно было надеяться на сто тысяч долларов, и то не наверное.

Сразу после победы я позвонил Тяжельникову и сказал, что готов отдать триста тысяч долларов на становление журнала, и это оптимизма прибавило. Не только потому, что триста больше ста, но и потому, что я победил.

И вот вчера он сообщил, что решение о журнале принято. Дан зелёный свет. Разумеется, журнал казённый. Орган ЦК ВЛКСМ. Но на хозрасчете. На принципах рентабельности и самоокупаемости. Издавать будем здесь, в Чернозёмске. Издают же в Свердловске «Уральский следопыт». Конечно, наша типография, честно говоря, так себе. Но уж какая есть. Начальный тираж в тридцать тысяч она потянет. А там посмотрим. И да, я отдаю триста тысяч долларов. Под честное слово мне обещают, что главным редактором будет Пантера. Лиса пусть сама выбирает должность — ответственный секретарь, директор, художественный редактор. Она пока не решила. Но решит. С остальным штатом поможет комсомол, поможет партия. Поможет «Степь», где уже третий год работает в редколлегии Ольга.

А я? Что получу я за триста тысяч долларов?

Себе я оставил самое лучшее. Я буду Первым Читателем! В выходных данных так и будет значиться: Первый Читатель Михаил Чижик.

У меня есть план. Если ради его осуществления нужно расстаться с деньгами — так тому и быть. На то деньги и нужны — тратить их на дела. Не на мороженое же. Хотя и на мороженое тоже останется.

Я задумал операцию «Гамбит». Гамбит это дебют, в котором игрок ради инициативы жертвует материал. Пешку, коня, слона.

Я жертвую триста тысяч долларов. Но считаю, что оно того стоит. Хороший журнал в хороших руках — только начало. Дебют.

А мне на всякие расходы — эскимо, поездки, рубашки шёлковые, костюмы шерстяные и полотняные, и прочее необходимое — останется довольно. К тому же кто мне мешает и дальше играть, завоевывать призы?

Планов громадьё.

А я сижу на занятиях, изучаю механизм действие ингибиторов холинэстеразы. Нужное знание, полезное знание. Но мне кажется, будто я знаю больше преподавателя. Может, и потому, что уже прочитал «Фармакологию» Дрейда и Сэлливана, купленную за сорок девять долларов в Нью-Йорке городе.

Книг мы накупили изрядно. А таможня… Таможня нас не досматривала. Совсем. Проиграй я Фишеру, тогда не знаю, а так — хоть Солженицына привози.

Но зачем нам Солженицын? Нам нужны знания. В первую очередь. И во вторую. И в третью тоже.

А в библиотеке, нашей институтской библиотеке, учебники по фармакологии за 1966 год.

Мдя…

Вообще-то, похоже, я могу на занятия не ходить вовсе. То есть совершенно. И на экзамены тоже могу не ходить. Домой зачётку принесут с отличными отметками. Так, во всяком случае, многие считают.

Но я пока хожу. Причина простая — а что мне одному делать дома? Новую оперу сочинять? «Шахматы»?

Ещё не время. Хотя… Хотя фармакологию из списка обязательных к посещению, пожалуй, вычеркну. Ничего нового.

И на лекции я не хожу. Да и девочки через раз. У них, у девочек, дел как раз много. У меня мало, а у них много. Надежда в горкоме комсомола, подбивает сельскохозяйственные итоги года. Получилось так, что наш вузовский сельхозотряд вышел в передовики. И по заработкам тоже. Студенты иных вузов, прежде безропотно ездившие на картошку «за так», стали задавать вопросы: почему медики — за деньги, а они даром? Им тоже денег хочется!

И обычные лозунги, что, мол, комсомольцу стыдно работать за деньги, что комсомольцы работают по призванию, как Павел Корчагин на железной дороге, действовали плохо. Не так, как прежде.

Вот и приходится Надежде делиться опытом: как нам организовать работу сельхозотрядов, чтобы и урожай убрать, и денег заработать.

Делится. Но не факт, что у других получится. Тут ведь что главное, со слов Лисы: заключить договор и строго следить за его соблюдением. Иметь характер, и не бояться его показать. Не бояться при нарушениях договора немедленно прекратить работу. И срочно сообщить о нарушениях в партийные и прочие органы.

Хорошие хозяйства договоры соблюдают. А плохие нам не нужны.

А кто ж будет плохим помогать?

А прокуратура. С чего бы это на пятьдесят седьмом году советской власти, на тридцатом году Великой Победы существуют плохие хозяйства? На нашей богатой чернозёмской земле? Погода мешает? Погода погодой, а работа работой!

В общем, кипит комсомольская жизнь. Надежду поддерживают из Москвы. Да и здесь поддерживают. Но времени уходит немало.

Ольга же в «Степи» тоже не юбки просиживает. Выпустила молодежный номер, сентябрьский. Его заметили. Молодые авторы со всей страны посылают стихи и прозу. Ольга добросовестно передает эти стихи участникам литсеминара. Тут, говорит она, нужно делегировать полномочия. Самой читать самотек вредно. Но иногда полезно. Пришёл в «Степь» роман одного автора, фронтовика. У него, автора, уже и повесть когда-то публиковалась, и отдельные рассказы, но в Союзе Писателей автор не значился. А потому и отношение к нему было как к любителю. Отчасти снисходительное, отчасти пренебрежительное.

Роман Ольге понравился. Она стала его пробивать в журнал, но главный редактор отверг. Мол, слишком остросюжетный, а «Степь» за острым сюжетом не гонится, «Степь» журнал высочайшего уровня, и публикует только Большую Литературу.

Уже тогда мы задумывали журнал наш, молодёжный, и Ольга связалась с автором, договорилась о публикации и — наперекор всем правилам и обычаям современных литературных журналов — выплатила аванс. Значительный, можно сказать, большой. Из своих, оперных денег. Рискнула.

И, похоже, правильно сделала. Романом заинтересовались и другие журналы. Но авансов они не только не платили, но и не обещали. Тем более больших.

Так что…

Так что первый номер «Поиска» материалом обеспечен, и к концу декабря появится в «Союзпечати». А потом и подписку подключим.

Если всё пойдет по плану.

Пара закончилась.

А следующая — в клинической больнице номер три. Пропедевтика внутренних болезней. Через сорок пять минут.

За это время добраться до больницы можно, если повезёт. А не повезёт, то можно и опоздать. То есть опаздывать нельзя, нехорошо, но приходится. Большинству, не нам. Мы-то на машинах. Сегодня на «Ведьмочке», так Лиса окрестила оранжевую троечку, к которой уже привыкла. Можно сказать, прикипела.

С собой мы взяли Ленку Семенихину. Нет, обычно не берём никого, я так завел ещё с первого курса. Не общественный кошелёк, не общественный транспорт. Но у Ленки особые обстоятельства. Она, Ленка, беременная. Для беременных переполненные автобусы и трамваи как-то не очень и подходят. Потому девочки решили: Ленку мы возим.

Я не очень и сопротивлялся, хотя личное пространство есть личное пространство. Ну, что ж, беременная, так беременная. Пусть. Потерплю. Не век же ей беременной быть, Ленке.

И вот мы едем. Лиса за рулем, я, бледный, но ухоженный, рядом, а Пантера с Ленкой на заднем сидении. Ничего, беременность не заразна. Надеюсь.

Ольга скармливает Ленке бананы. Числом два. Очень, говорит, бананы беременным полезны.

Бананы в нашем Чернозёмске — как снег в Африке. Только на вершине Килиманджаро, сиречь в обкомовских пайках. Вот Ольга и заставила отца бананы заказывать. Так и сказала — нужно, для беременных полезно.

Андрей Николаевич опешил, но Ольга успокоила: не себе нужно, а для подруги по группе. И Стельбов, то ли на радостях, то ли просто по доброте душевной, стал заказывать бананы. А Ленка их ест. Привыкла. Почти ручной стала. Но от кого беременна, не говорит.

Ну, я-то и не спрашиваю, не моё это дело. А девочкам любопытно.

Но они тоже держатся, не спрашивают.

Приехали загодя, и двадцать минут погуляли по больничному парку. Ради здоровья. Я тоже гулял. Дышал. Дыхательные упражнения есть основа всего: нормализуют обмен веществ, стабилизируют нервную систему, и многое, многое другое. Парк здесь хорош. Два гектара. Больные же — болеют. По причине осенней погоды сидят в палатах и лечатся.

Стали подтягиваться остальные, и мы пошли в больницу. В стационар. В кафедральные залы. Переоделись в белые халаты, шапочки, комнатную обувь. Повесили на шеи фонендоскопы. Ну, просто врачи, если смотреть издали.

Кстати, фонендоскопы мы привезли из Америки. Когда в Лас-Вегасе девушки купили тонометр, к нему в придачу шел фонендоскоп. Лиса послушала — и сказала, что он лучше нашего. Значительно. И потом уже в Нью-Йорке мы нашли магазин, где торговали самыми разными медицинскими товарами, и взяли фонендоскопы на всю группу. Сувениры из Америки, так сказать. На долгую память: они, фонендоскопы, вечные. Звукопроводные трубки потом поменять можно, а с головкой ничего не сделается. Ну, если под трамвай на рельсу не класть.

Преподаватели на фонендоскопы смотрят с завистью. Но завидуй, не завидуй, а что есть в медтехнике, то есть, а чего нет, того нет. У доцента Смиглы, правда, фонендоскоп немецкий, из ГДР. А у других — наши, советские.

Пропедевтика внутренних болезней — основа, фундамент. Без нее в медицину хода нет. Здесь нас учат работать с больными: осматривать, выслушивать, выстукивать, ощупывать, а, главное — разговаривать. Хороший врач может поставить верный диагноз из одного разговора с больным. Но выстукивать тоже нужно учиться. И называть это умными словами — аускультация, пальпация, перкуссия, сбор анамнеза. И фонендоскоп, строго говоря, называется стетофонендоскопом.

Занятия с больными как пропустишь? Ведь по книжкам не узнать, каково это нащупать печень на пять сантиметров из-под реберной дуги, плотную, бугристую, с острыми краями. Или перкуторно определить границы сердца. Или услышать шумы в том же сердце.

Вот и сегодня ассистент Решетникова привела в комнату больного и пригласила нас послушать его легкие и сердце.

Да, нелегко приходится больным в клинических стационарах: вертят, мнут, прикладывают холодные железки, и вообще… Добро бы доктора, а то ведь студенты несмышленые. Зато лечат больных профессора, доценты с кандидатами, ради этого можно и потерпеть. Ну, и некоторым нравится внимание, пусть даже и студентов. Дома-то он кому интересен, больной…

— Что скажете, Чижик? Что вы услышали своим американским фонендоскопом? — спросила ассистент.

Я на свой счёт не обольщаюсь. Я знаю, что симпатий ко мне преподаватели не испытывают. Испытывают зависть, неприязнь, а подчас и ненависть, порой неосознанную, подавляемую. Ну, кто я такой? Мальчишка, который только и сумел, что родиться в успешной семье. И вот он приезжает на занятия в собственном автомобиле, носит шелковый — шелковый!!! — белый халат, галстук-бабочку, на шее американский фонендоскоп, на ногах — туфли крокодиловой, что ли, кожи, сам из-за границы не вылезает, и не смей ему ставить иных оценок, кроме отличных!

Так или примерно так думала кандидат медицинских наук Решетникова Мария Фёдоровна, ассистент кафедры пропедевтики внутренних болезней. Ассистент, который никогда не станет доцентом, не говоря уже о профессоре. И да, хотя я только утром заплатил комсомольские взносы, не удивлюсь, что здесь уже пересчитали мой доход и прикинули, что на него можно купить, с учетом, что это валюта, а на валюту в «Березке» продают… чего только в «Березке» не продают.

Я выслушивал сердце больного и думал.

В наших советских газетах, на радио и телевидении, наш с Фишером матч освещали широко, но вот о денежной стороне практически не говорили. Считали, ни к чему вызывать нездоровое чувство зависти. Не деньги главное. Деньги — это нечто постыдное. То, что следует скрывать. Но люди слушают не только «Маяк», но и «Голос Америки». Не все. Иногда. Слушают и передают другим. Нередко перевирая. Так, мой гонорар по словам точно всё знающих колебался от ста тысяч до двух миллионов. Золотом, непременно золотом.

Но Мария Федоровна человек разумный, и знает точно: четыреста пятьдесят тысяч долларов Соединенных Штатов Америки. Её зарплата за сто пятьдесят лет. А по курсу «Березки», по товарам — и все пятьсот.

— Ну-с, Чижик, мы ждём.

— Исходя из характера шумов можно предположить, что у больного комбинированный порок митрального клапана, стеноз и недостаточность, с преобладанием стеноза. Для подтверждения диагноза необходимо задокументировать аускультативное исследование фонокардиографией, провести электрокардиографию, рентгенографию, ультразвуковое исследование сердца, а именно эхокардиографию и допплерографию.

— Э… А… Ну ладно, правильно, стеноз и недостаточность…

Уже потом, когда, подбросив Ленку до дома, мы ехали в Сосновку, Ольга сказала:

— Может, зря ты про допплерографию сказал? В нашем учебнике о ней вообще ни слова.

— Скорее, зря про неё не пишут в наших учебниках. В американских-то пишут. А мы, значит, ушами обойдёмся…

— Но ты же обошёлся. Услышал. Понял. Поставил диагноз.

— Аускультация субъективна. Я слышу одно, Суслик другое, а кто-то вообще ничего не слышит. Аппаратное исследование объективно и документируется. Параметры можно сравнивать и сопоставлять, наблюдая динамику.

— Но ведь это дорого! Это очень дорого — ультразвуковое исследование, допплерография!

— Ну да, дорого. Но мы ведь только и слышим, что жизнь человека бесценна, что здоровье населения — главное достояние страны. А как доходит до дела — уши да пальцы, вот и все наши инструменты. Зато бесплатно, да. Я на днях с бароном встретился. Заматерел Яша. Бригадир ремонтников теперь. И вот что любопытно: человек чинит автомобили, и зарплата у него двести сорок. Врач лечит людей — и зарплата сто десять. Ну, и кто более матери-истории ценен, люди или железки? — и, переводя разговор, спросил.

— Дознались, от кого Ленка залетела?

— Выражаешься, как чушок. Не залетела, а забеременела. Нет, не дознались. Не говорит.

— Ей когда рожать? В конце марта?

— Ну… приблизительно да.

— Бросит институт?

— Ну почему бросит. Возьмёт академический, а потом…

— Родители помогут?

— Может, и помогут. Ты, Чижик, что-то знаешь?

— Я? Догадываюсь. С точностью процентов девяносто, девяносто пять.

— Кто?

— Нет, нет и нет. Во многом знании — много печали. Она, Ленка, ведь что сейчас думает? Думает, что он на ней женится. Не сегодня, так завтра.

— А он?

— А он не женится.

— Откуда ты знаешь?

— Он уже женат. И ребёнок есть.

— Чего же он…

— Так уж вышло. Он-то думал, что у Ленки спираль. Она сама ему сказала. Вот и того…

— Козлы вы, мужики.

— Ага. И кобели. И жеребцы. И свиньи.

— А себя ты к кому причисляешь, Чижик?

— Я не млекопитающее. Я птица. Маленькая певчая птица.

Чемпионат нынешний не чета прошлогоднему. Труба пониже. Из великих играет только Таль. Ещё Тайманов с Полугаевским, не великие, но рядом. Остальные так себе. С бору по сосёнке. То есть все, конечно, прошли сито отбора и участвуют в соревновании по праву, но это шахматисты второго плана. По сравнению с прошлым годом отсутствуют Спасский, Смыслов, Петросян, Карпов, Корчной, Геллер. И это чувствуется.

Впрочем, я-то здесь! Если в прошлом году я был тёмной лошадкой, то теперь я лошадка белая. Цирковая. Сбруя с блёстками. И от меня ждут всяческих кунштюков. Что я вдруг стану скакать задом наперёд, танцевать польку-бабочку, хвостом решать кубические уравнения и ржать «во саду ли, в огороде». Победитель Фишера, как никак.

Я стараюсь оправдать ожидания. Играю агрессивно, пытаясь по мере способностей и сил не дать сопернику ни малейшего шанса. И — получается. Сейчас, когда играется девятый тур, у меня стопроцентный результат. Судя по всему, и сегодняшнюю партию против гроссмейстера Павловича я выиграю.

Так и случилось: на семнадцатом ходу Павлович остановил часы. Семнадцать ходов — это рекорд турнира. Нет, была партия и короче, в пятнадцать ходов, но то была ничья. Скучная и предсказуемая. Гроссмейстерская. А я победил. На радость болельщикам. Да, в отсутствии Карпова и Корчного ленинградцы болеют за меня. И за Таля, конечно. За Таля болеют все, всегда и везде.

Но и мне жаловаться не приходится. Есть, есть болельщики. И болельщицы тоже. Поклонницы. Так и глядят, так и глядят лукаво: колобок, колобок, я тебя съем!

Но я не колобок, я Чижик, и песенки незнакомым девушкам пою, только взлетев на веточку повыше. Вне досягаемости. А ближе — ни-ни, маните, не маните. Ближе проглотят и скажут, что так и было.

Конечно, Лисы и Пантеры не хватает. Они бы решили проблему поклонниц, да и многие другие проблемы. Но — нужно же девочкам и учиться. И «Поиск» отнимает время: первый номер уже в типографии, второй готовится, третий собирается, четвертый планируется. Издавать журнал — это производственный процесс, а не чистое творчество.

Только-только слух прошел, а рукописи уже повалили. И заявления о приёме на работу тоже. Ольга — главный редактор, Надежда — исполнительный директор. На вопрос, чем занимается исполнительный директор, она отвечает — всем. Читали в газетах — «приговор приведён в исполнение»? Вот оно то самое и есть.

Антон же побыл со мной три первых тура, и улетел назад, в Чернозёмск. Но еще подлетит, вернётся. Ближе к финишу. Ему тоже учиться нужно. Хотя иногда и говорит, что если учёба мешает шахматам… Но это он только говорит. Тренеру без высшего образования нельзя. То есть можно, но тогда он останется тренером среднего уровня. Не в житейском смысле, а по букве положения о тренерских квалификациях. Тренеру высшего уровня непременно нужен диплом о высшем образовании, и педагогический институт как раз подходит. И вообще, ученье самоценно, оно свет в конце тоннеля тягот и лишений.

Я бочком-бочком — в буфет. Играем мы во Дворце Культуры имени Дзержинского. В славном городе трёх революции это вполне себе шахматное место. И буфет у товарищей милиционеров хороший. Омаров не подают, не Лас-Вегас, но наша простая советская еда на уровне. Я даже потихоньку стал возвращать потерянный вес. Костюмы висят чуть-чуть не так свободно. Хотя и болтаются, да.

Ко мне подсел Бирюков, собкор «Комсомолки» в Ленинграде.

— Вы читали сегодняшний «Спорт», Миша?

— Я ужинаю, — я указал вилкой на тарелку. Этим журналистам воли давать нельзя. Не понимают, что совершенно недопустимо брать интервью и вообще лезть с разговорами во время принятия пищи. Талю он бы мешать не посмел. А со мной ведет запанибратски. Пытается вести. Он пытается, а я питаюсь. Так себе каламбур, но я голоден, а голодной пташке важнее букашки, а не каламбуры.

Пришлось Бирюкову ждать.

Я ел не торопясь. Тщательно пережевывал пищу, помогая обществу. Нет, в самом деле: есть нужно без спешки. Не цейтнот. Это любой шахматист знает. Особенно сейчас, после игры, постепенно освобождаясь от напряжения поединка.

Наконец, я допил чай, и поднялся, собираясь уходить.

— Можно… Вы позволите, Михаил Владленович, задать вам пару вопросов? — вновь приблизился Бирюков.

С прессой ссориться не стоит. Но стоит держать дистанцию. Никакого амикошонства не позволять. И тогда, когда и если ты снизойдешь до прессы, она тебя не полюбит, но зауважает. Уважение главнее любви.

— Давайте пройдём в холл, чтобы не мешать остальным, — сказал я.

Мы прошли. Сели на диван в уголке, под непременную пальму. Любят у нас что-нибудь вечнозелёное в кадке выставить в холл, вестибюль или в ресторанный зал.

— Михаил Владленович, вы читали письмо Петросяна в сегодняшнем номере «Советского Спорта»?

— Нет. В игровой день я читаю прессу только по окончании партии.

— Тогда позвольте предысторию. В начале месяца Виктор Корчной дал интервью корреспонденту югославского агентства «Танюг» Божидару Кажичу. В этом интервью Корчной заявил, что считает себя шахматистом, не уступающим Карпову.

А сегодня Тигран Петросян дал отповедь Корчному, в которой говорит, что стыдно принижать достижения Карпова. Каково ваше мнение на этот счет?

— Смотрите, Евгений. Вот Корчной дает интервью Кажичу, — я начал загибать пальцы. — Вот Кажич пишет что-то в какую-то югославскую газету. Вот Тигран Вартанович читает эту газету и пишет отзыв. Вот вы пересказываете мне этот отзыв. Вот я понял ваш пересказ, как понял. Получается — я показал руку — пять передаточных звеньев. Вы играли в испорченный телефон? Я да, в детстве. И потому скажу, что не комментирую услышанное, прошедшее через несколько человек. Опираться можно только на первоисточник. В данном случае — на прямые слова Корчного. Которых я не слышал, и которые, скажу честно, не очень меня интересуют. Замечу лишь…

— Что? — встрепенулся журналист.

— Что восхищён Тиграном Вартановичем: он и сербохорватский язык, оказывается, знает, и газеты югославские читает, и ещё нам пересказывать время находит… Хотя можно было бы и не пересказывать. Зачем? С какой целью?

Бирюков писал в блокноте быстро, но не стенографическими знаками, а сокращая и коверкая слова. Ну, ну…

— А как считаете вы, кто сильнее, Карпов или Корчной?

— Тут нечего считать. Нужно только посмотреть на табло. Межзональные турниры и матчи претендентов проводятся как раз для выявления сильнейшего. Анатолий Карпов победил Виктора Корчного в честном и справедливом поединке. Как до этого победил Льва Полугаевского и Бориса Спасского. Он — сильнейший. Иные толкования не имеют смысла.

— Но слова Корчного…

— Повторю: я слов Корчного не слышал, и обсуждать их не желаю. Если у вас больше нет вопросов…

— Благодарю, у меня всё, — Бирюков поднялся. Я тоже. На прощание мы пожали руки, мол, всё хорошо, никаких сердитых чувств, и разошлись: Евгений побежал к телефону, диктовать материал в редакцию, чтобы тот попал в завтрашний номер.

А мне спешить было некуда.

Партия моя завершилась быстро, я успел поесть, дать интервью, а на часах лишь без пятнадцати семь.

В Лас-Вегасе в семь вечера только-только начинается ночная жизнь. В Чернозёмске я дома. А здесь? Ленинград зимой — город не самый уютный. Поздно светает, рано темнеет. Промозглый ветер, снежок с Балтики, плохо расчищенные тротуары, и слабая иллюминация. По сравнению с Лас-Вегасом просто никакая. Конечно, в Лас-Вегасе тон задает низкопробная реклама, но эта реклама несёт свет. Наша советская реклама скромна, как Золушка до встречи с Феей, «Пейте томатный сок», «Храните деньги в сберегательной кассе» и «Летайте самолетами Аэрофлота». Деньги я и без того храню в сберкассе, а томатный сок… нет, успею заскочить в гастроном, где этот сок нальют за гривенник из конуса в гранёный стакан, да ещё соли можно бесплатно набухать, но не хочется. Сегодня не хочется, а так что ж, так я томатный сок люблю.

Прошёл полутемной Харьковской до полусветлого Невского. В кино? И в кино не хочется. В цирк?

В цирк!

Можно и пешком дойти, но представление уже идет. По счастью попалось такси. Десять минут — и я в цирке.

Сидел наверху, билетов поближе к арене не было. Ну, сверху видно всё даже лучше, обзор арены — как шахматной доски. Ничто не скроется. Лошади — фирменные козыри ленинградского цирка. Хорошие здесь лошади. Нравятся. Даром что смотрю уже третий раз. И нет, не надоело. Меня цирк успокаивает. Как и мороженое в антракте. Шоколада — в полпальца.

Ел я его маленькими кусочками. И холодное, и растянуть удовольствие. Нигде я такого мороженого не ел, как здесь, в ленинградском цирке.

Итак: у меня берёт интервью собственный корреспондент «Комсомолки» Евгений Бирюков. Вот он, я. Выиграл девять партий подряд, в истории чемпионатов Советского Союза такого не было никогда. Но Бирюков спрашивает меня не о чемпионате, а о моём отношении к Корчному и Карпову.

Неспроста это.

Совсем неспроста.

И я от души аплодировал клоунам, жонглерам, канатоходцам. Шахматист ведь отчасти тоже и канатоходец, и жонглёр, а порой и клоун, да.

Вернувшись в гостиницу (я расположился в «Советской», чемпионы в гостиницах не останавливаются, а располагаются), я, по привычке отжался тридцать раз в два приема, подышал у открытого окна, начав с двенадцати вдохов в минуту и закончив шестью, накинув после душа халат, нет, не из Лас-Вегаса, наш, фабрики «Работница», уселся в кресло у торшера и стал просматривать прессу. Её мне доставляют в номер. «Правду», «Известия», «Комсомолку», «Советский Спорт» и «Литературку» с «Неделей». Ну да, дорого — для студента. Рубль в день стоит подобное газетное обслуживание. Но тут, в «Советской», останавливаются преимущественно иностранцы, которые цен на советские газеты не знают, а если и знают, то терпят. Те, кто читает наши газеты, наверное относят их покупку к командировочным расходам.

Ладно, не о газетах разговор. А о том, что в них.

А, вот. Выдержки из интервью Корчного. Мол, Карпов не сильнее Спасского, не сильнее его самого. Мы б вас побили, кабы вы нас словили, ага. Ну, а что Петросян? «Будьте объективны, Виктор Львович! Вы уступили Карпову в матче потому, что играли хуже, чем он!»

Всё правильно, играл бы лучше — победил. А раз проиграл, значит, играл хуже. Ясно любому, зачем об этом писать в газете, тем более Петросяну, девятому чемпиону мира, «Железному Тиграну», великому шахматисту? В газете должны быть новости, а не трюизмы, «Волга впадает в Каспийское море». Но раз написал — значит, это кому-то надо. Не просто кому-то, а тому, кто обладает властью.

Зачем? Отвлечь внимание от чемпионата СССР? Возможно. На чемпионате СССР происходит что? На чемпионате СССР происходит то, что лидирует со стопроцентным результатом гроссмейстер Чижик, демонстрируя полное превосходство над соперниками. Восемь из восьми на час публикации. А теперь уже девять из девяти. Нет, о чемпионате тоже написано. Хотя могли бы и поподробнее.

Ну, ничего, посмотрим, как будут развиваться события.

Я включил «Грюндиг», настроился на «Дойче Велле». Здесь, в Ленинграде, да еще поздним вечером, приём отличный. И широта, и долгота подходящие, да и высота тоже — мой номер на шестнадцатом этаже. Из окна — вид изумительный. Днём. А ночью лишь цепочки фонарей. Вот если бы подсветить, разукрасить здания, как в Лас-Вегасе, какая бы красота получилась!

Еще и подсветят, дай время.

Я взялся за остальные газеты. В «Комсомолке» — заметка Ольги Стельбовой о новом молодёжном журнале «Поиск». Произведения о войне и о мире. Первый номер появится в ближайшие дни, возможно, в ближайшие часы. Начинается публикация романа Владимира Богомолова «В августе сорок четвёртого», а также новый, написанный специально для «Поиска» рассказ Станислава Лема о приключениях Иона Тихого! Объявлен конкурс фантастического рассказа для читателей на тему «Мир победившего коммунизма»! И многое другое! Открыта подписка во всех почтовых отделениях Советского Союза, дополнительный каталог номер три!

Ну, молодца!

А о Леме я и не знал, что будет. Вот куда пошли денежки, оказывается.

Из Лас-Вегаса мы летели через Нью-Йорк, в котором пробыли пятьдесят восемь часов. Две ночи. Билет нам взяли на рейс «Pan Am» — американцы поддерживали свою компанию не только на словах, но и долларом. Я раздал каждому по две тысячи долларов. На разграбление города. Ну, и накупили, что могли. В рамках предельного груза багажа, конечно. Самолёт — не теплоход, машину не втиснешь. Лиса набрала много чего всякого. Для родителей, братьев, ну, и себя не забыла тоже. А Пантера — немного. Братьев нет, отцу американское не с руки, да и есть возможности, потому смогла выручить Надежду, взяв часть её покупок в свой багаж. А деньги, сказала она, для дела пригодятся.

Вот и пригодились. Как она провезла валюту в Союз, и знать не хочу, а вот как расплачивалась с паном Станиславом, мне интересно. Возможно, через общих знакомых? Не обязательно в Польше, могла и через австрийцев. Ладно, не важно. На будущее рисковать-то не нужно, у меня ведь счёт в Дойче Банке, можно провести оплату легально. Видно, хотела сюрприз сделать.

И сделала. Первому Читателю, как же. Хотя официально я оформлен как «редактор-консультант». Для бухгалтерии. А как же: и зарплату начислять, и для пенсионного стажа. Хотя у меня стаж идёт давно, со школы, когда приняли в Союз Композиторов, но и редакторский пусть будет. В дороге и верёвочка пригодится. Тот же Петросян — главный редактор приложения «64». В трудовую книжку «шахматист» не пишут. Все вокруг любители. Как бы. Не корысти ради, а токмо из любви к искусству.

Но обучение шахматам обыкновенно начинают с основ эндшпиля. Вот и шахматист должен прежде всего озаботиться об эндшпиле. О старости. Собственной.

Мдя…

Я не думаю, что нынешние рубли понадобятся мне через пятьдесят лет. Вот совершенно не думаю. Через пятьдесят лет эти рубли будут лишь историческим артефактом. Потому что, разумеется, через пятьдесят лет наступит коммунизм. Даже раньше. Много раньше. От каждого по способностям, каждому по мордасам… нет, как там правильно?

Я спал. Во сне чего только не привидится…

Огонь, смерть и крысы…

Утром я встал разбитый. И голова болит, и в горле першит. Не иначе, простыл. Шёл из цирка пешком. Для разминки. Но почти полуторачасовая прогулка по ночному Ленинграду, пожалуй, перебор. Плюс мороженое. Вот и прихворнул немного. Самую малость. А мне сегодня с Талем играть. Незадача. Как бы мне не заразить Михаила Нехемьевича.

Горничная пришла, принесла газеты. Я попросил её сделать ватно-марлевую повязку. Две. Подробно рассказал, что и как. Сказала, что конечно, что сделает.

И действительно сделала. Через два часа принесла. Вполне годные. Хорошо, когда есть и люди, и деньги.

Лечился я больше самовнушением. Аутотренинг по Френкелю. Мне нет преград ни в море, ни на суше, мне не страшны ни льды, ни облака. Пять минут по радио — и вся страна здорова.

Вообще-то в игровые дни я хожу либо в Эрмитаж, либо в Русский музей. Проведу час-другой перед хорошей картиной или скульптурой, и сразу на душе лучше становится. Снейдерс. Или Левитан. Или Айвазовский. Или Рубенс.

Но сегодня не пойду. Аутотренинг — хорошо, но тёплое молоко с мёдом тоже не помешают. Побуду в помещении. А потом из вестибюля — в такси. И обратно тоже в такси. Ни тебе цирка, ни тебе театра. Да и зачем цирк, когда играешь с Талем.

И я, в нарушении порядка, взялся за «Комсомолку».

«Карпов — сильнейший» — заголовок подвала. И далее: гроссмейстер Михаил Чижик считает Анатолия Карпова сильнейшим шахматистам. А слова Корчного, добавил чемпион СССР, лишены смысла и неинтересны.

Вот и давай интервью. Переврут, и как переврут: вроде бы по мелочи, и опровергать нечего. Да, я сказал, что Карпов сильнейший, имея в виду претендентов на шахматный трон. Но есть ведь и сам шахматный король, Фишер. Ну, и есть Михаил Чижик, добавлю скромно. Но это ладно. Тонкости. Пусть.

Хуже, что получается, будто я клюю Корчного. А я Корчного не клюю. Я хочу остаться в стороне.

Но, похоже, не получится.

Время от времени в шахматных кругах из-под пепла давних дискуссий пробиваются язычки пламени нерешённого вопроса: сколько партий в год может провести шахматист гроссмейстерского уровня без ущерба качеству игры. Называют разные числа, от сорока до девяноста. Уж очень это сложная и напряженная штука — шахматная игра.

Иные спорят. Ну да, шахматы непросты, но возьмем лётчика, пилотирующего Ил-18 или иной самолет. Мало того, что это работа сложная, напряженная, требующая высочайшей квалификации, так ведь летчик отвечает и за пассажиров, и за экипаж, и за самолёт. А летает каждый день, за исключением положенных по закону выходных. С другой стороны, собственно игра — это лишь казовая часть шахматной профессии. Куда больше времени занимает подготовка — к отдельной ли игре, к турниру, к матчу. А подготовка — это сотни и сотни часов работы. И потому судить о работе шахматиста по времени, проведенной за шахматным столиком, это всё равно, что судить о работе писателя по времени, проведенной с ручкой в руке над белым листком бумаги. У нас в восьмом классе Венька Плиев сделал героический опыт на себе. Переписал главу из «Войны и Мира», и, путём несложных подсчетов пришёл к выводу, что книгу можно написать за полтора месяца при сорокачасовой рабочей неделе. Учительница было начала говорить о творчестве, о процессе, о связи с современной жизнью, об обдумывании и прочих важных вещах, но Венька её срезал: «Вот вы, Анна Николаевна, вчера пришли на урок, дали тему министерского сочинения, и за два часа вынь да положь шесть страничек, и чтобы без ошибок, и тему раскрыть, а тема эта ко мне и моей жизни ну никакого отношения не имеет. И ведь написали, хотя ни разу не писатели, и никаких Собакевичей и прочих помещиков в жизни не встречали и вряд ли встретим».

Вот и я сегодня задумывался, не много ли играю? Потому что устать не устал, а утомился сильно. За два месяца после матча с Фишером только-только в себя пришёл, а тут — чемпионат страны. Неудивительно, что многие его решили пропустить. Ладно Карпов с Корчным, их матч завершился за десять дней до чемпионата, тут всё понятно. Истощились. Карпов в подмосковном санатории восстанавливается, Корчной, говорят, и вовсе в больнице. А до того в больницу угодил Петросян. Не удивительно, что глядя на это Спасский и другие предпочли взять паузу, не доводя дело до больниц.

А я нет.

Я молодой, на мне пахать нужно.

И я напахал изрядно. Четырнадцать с половиной очков из пятнадцати. Четырнадцать побед и одна ничья. Не абсолютный рекорд, но близко.

Ничья — с Талем, когда я был нездоров, а Таль, напротив, бодр и напорист, так что на ничью уползал я, а не он.

Уполз. И сел на ночной поезд, и уехал в Москву, благо впереди был день отдыха. Отдохнуть не отдохнул, но прояснил позицию. Понять позицию — очень важно и в шахматах, и в жизни.

И, с ясной позицией, я бодро финишировал. Теперь вот пожинаю плоды.

Устроили торжественное закрытие чемпионата. С вручением дипломов и грамот.

А потом, уже в узком кругу, среди участников чемпионата, без зрителей, Батуринский, специально прибывший из Москвы, завёл речь о собственно деле.

— В сегодняшней прессе, — Батуринский поднял газету над головой — большая подборка откликов простых советских людей на бесчестный проступок Корчного. «Не спортивно, гроссмейстер!». Надеюсь, все прочитали.

Участники загудели. Читали, нет, понять было невозможно, но Батуринский решил за них.

— Что получается, товарищи шахматисты? Советские трудящиеся гневно осуждают Корчного, а мы отсиживаемся? Это нас не красит. Предлагаю опубликовать коллективное письмо участников чемпионата Советского Союза с оценкой поведения Корчного.

Тут же выскочил гроссмейстер Литкин и забубнил: некрасивый поступок… позорит звание советского гроссмейстера… единодушно осуждаем… необходимы меры по недопущению…

— Предлагаю принять текст этого письма за основу. Высказывайтесь, высказывайтесь, товарищи — сказал Батуринский.

Товарищи высказывались. Кто бойко, кто вяло, но разделяли и поддерживали: единодушно осуждаем.

Очередь дошла и до меня.

— А что скажет наш новый чемпион? — спросил Батуринский с едва заметной издевкой. А, может, не издевкой. А, может, не едва.

Я с места отвечать не стал. Подошёл к председательскому столу и встал рядом с Батуриным. Он сидит, а я стою. Оба лицом к залу. С точки зрения тактики моя позиция сразу стала выгоднее — я значительно выше.

— Начну с поправки, Виктор Давыдович, — я форсировал «Ы» в отчестве Батуринского. — Я не новый чемпион. Если кто запамятовал, я стал чемпионом год назад, в Москве. Теперь я двукратный чемпион.

— Я просто оговорился… — сказал Батуринский.

— Я так и понял. Теперь о случившемся. Я уже имел возможность заявить в прессе, что считаю Анатолия Карпова бесспорным и несомненным победителем отборочного цикла. Вторая партия Анатолия в московском матче с Корчным вызывает у меня белую зависть: уже на двенадцатом ходу перевес белых не вызывал сомнений, к пятнадцатому он стал неодолимым, а на двадцатом, по-хорошему, черные могли сдаться с чистой совестью. Партия, не побоюсь этого слова, гениальная. Снимаю шляпу.

Теперь о Корчном. Югославских газет не читаю, сербохорватского языка не знаю. Допускаю, что в порыве досады Виктор Львович повёл себя, не как солидный гроссмейстер, а как обычный мальчишка: мол, я просто связываться не хотел, но вот в другой раз только попадись…

Сказал, и сказал. Ну, сорвалось. Остынет, придет в себя, сам извинится. А не извинится — ну, ему жить. Кто бы обратил на эти высказывания внимание, если бы не заявление Тиграна Вартановича Петросяна? Вот вы говорите о письмах простых советских людей. Скажите, с каких пор простые советские люди читают материалы югославского телеграфного агентства «Танюг»? Или им, простым советским людям, эти материалы кто-то подбрасывает? Зачем? С какой целью?

Тигран Вартанович, понятно, на Корчного обижен. Корчной его победил, в пяти играх выиграл трижды, после чего Петросян сдал матч. Ну, сдал и сдал, имеет право. Нездоров, или вообще… Но после этого его упреки в адрес Корчного выглядят, мягко говоря, сомнительными: не сведение ли это счётов? Не является ли его письмо в «Советский Спорт» жалобой брошенной жены в местком, профком, управдом? Воля ваша, а для меня это выглядит не по-мужски. Впрочем, вы лучше знаете Петросяна, вдруг я не прав. Возможно, Корчному следует указать некрасивость его поступка. Но сделать это нужно умно, а не поднимать шум на весь мир.

Когда я ходил в детский сад, один мальчик, Вовочка, совершил не очень хороший поступок. И наша воспитательница, собрав нас в кружок, велела в этого мальчика плевать. С целью наказания и перевоспитания.

Так вот, я и тогда плевать не стал, и сейчас не буду. Без меня.

В зале поднялся шум. Батуринский попытался что-то сказать, но я его перебил:

— Я не рвался говорить. Но вы хотели услышать вашего чемпиона, так слушайте. Чего вы добиваетесь, чего хотите? И что, собственно, можете? О чём мечтаете? Срезать Корчному стипендию Спорткомитета? Не выпускать на турниры за рубеж? Оно и получится, только помните — сегодня его, а завтра вас. Это уж так работает. Проверено.

Тревожнее другое.

Через три месяца должен начаться матч между Анатолием Карповым и Фишером. А тут затевается бессмысленное и бесполезное копание в носовых платках Корчного: правильно ли он сморкается, те ли у него сопли?

Да какая разница?

Матч Карпова с Корчным — это прошлое. А нас, всех советских людей, от простых любителей шахмат, до гроссмейстеров, должно интересовать будущее: матч Карпов — Фишер.

Поможет обличение Корчного проведению матча Карпов — Фишер? На мой взгляд, определенно нет.

Помешает обличение Корчного проведению матча Карпов — Фишер? На мой взгляд, определенно да. В глазах шахматного мира мы предстанем обскурантами, нетерпимыми к любому иному мнению, кроме мнения начальства. Но пока нет постановление ЦеКа о Корчном, я не вижу необходимости бежать впереди паровоза.

Вместо шельмования Корчного шахматному руководству, на мой взгляд, следует определить, кто, как и чем может быть полезен Анатолию Карпову в предстоящем сражении. И я заранее и прилюдно заявляю, что сочту за честь в любой форме способствовать подготовке Анатолия. Надеюсь, что меня поддержат и остальные.

Ну, или можете продолжать плевать в Вовочку.

Что вам милее.

И я ушёл. Не от председательского стола, а вообще.

Спустился, взял в гардеробе пальто и шапку, оделся и вышел вон.

Ужинал я в ресторане гостиницы, а потом поднялся к себе — и уснул. После дыхательных упражнений, да. Хотел побыть наедине с собой, а лучшего места для этого, чем сон, трудно и найти.

Без пяти три проснулся. Выпил половинку стакана «Боржома» — вот чем Ленинград лучше Лас-Вегаса, здесь легко найти «Боржом», — постоял у окна, глядя на город, и пошёл досыпать.

Сработала домашняя заготовка, нет? Наутро увижу, а сейчас беспокоиться незачем. Поздно сейчас беспокоиться.

Утром, после завтрака в номере (да, омлет и кофе), я взялся за газеты. Что ж. В «Советском Спорте» материал «Гроссмейстеры осуждают». С тем самым текстом, что накануне зачитал Литкин. И подписи. Моей нет. Успел снять Батуринский, или с самого начала просчитал, что я не подпишусь?

Может, и просчитал. Неважно. Важно, что в «Комсомолке» вышел материал под заголовком «Не время смотреть назад», с публикацией моего вчерашнего заявления. Да, слово в слово, за исключением «соплей». Нет, это заявление я переслал не вчера. Я его вообще не пересылал.

Я однажды уже уходил из кабинета Батуринского. Шёл к маменьке, к Галине, к другим хорошим людям.

Теперь я стал старше и, надеюсь, умнее. Теперь я обратился к хорошим людям не после демарша, а до.

В выходной от игры день, что я провел в Москве, я поговорил с Тяжельниковым, с Галиной, с Андреем Николаевичем — он как раз был по делам в Москве. Галина неназойливо перемолвилась с Леонидом Ильичом: похоже, из Корчного делают второго Солженицына, а нужно ли это? Может, довольно и одного? Андрей Николаевич, полагаю, прозондировал вопрос у патрона, у Юрия Владимировича. Я оставил текст для «Комсомолки» Тяжельникову. Мол, сочтете нужным — дайте в печать двадцать третьего декабря. А почему двадцать третьего, спросил Тяжельников. По моим расчетам, в это время «Советский Спорт» будет публиковать филиппику Батуринского против Корчного, ответил я.

Вот и угадал. Вот и сложилась комбинация.

Нет, дело тут, конечно, не во мне. Кто я? Чижик птичка невеликая, одной больше, одной меньше — мир не заметит. И не в Карпове, карп тоже далеко не кит. Просто, по имевшимся у меня сведениям, там, наверху, недовольны тем, как вышло с Солженицыным. По подсчетам знатоков из ведомства Андропова, из-за шумихи миллионы советских людей познакомились с «Архипелагом», слушая чтение сего произведения на волнах западных радиостанции. Миллионы рублей ушли на финансирование глушилок, но кто ищет, тот найдёт, а искали многие. То есть в процентном отношении мизер, два или три, но в пересчете на всё население — около пяти миллионов человек. Преимущественно техническая, творческая молодежь, студенты, даже старшеклассники. К тому же антисоветские силы получили новую икону. И кому от этого хорошо? Не нам точно.

Пусть Солженицын антикоммунист, не отнимешь. Идейный. Корчной же — просто обиженный игрок. Оставь его в покое, всё и пройдёт. А шахматист он крепкий. Если стране шахматы нужны — то и он пригодится. Нет, если совсем не нужны, тогда да, тогда выдавливать на Запад. Пусть укрепляет ряды тамошних шахматистов.

В общем, те люди, которые решают, заключили, что некоторые товарищи неверно оценили ситуацию и проявили усердие не по разуму. И нужно этих некоторых товарищей привести в чувство. Напомнить, что они должны проводить политику партии, а не определять её.

Вот им и напомнили.

Мое заявление в «Комсомолке» дополнили заметки в «Правде» и «Известиях». Небольшие, но строчка в «Правде» стоит подвала в «Советском Спорте». В заметках говорилось, что Спорткомитету необходимо сосредоточить свое внимание на подготовке будущего матча, а все второстепенные вопросы отложить, а не относящееся к компетенции Спорткомитета и вовсе отставить.

Не знаю, является ли поведение Корчного вопросом второстепенным или вовсе вне компетенции, но сказано ясно: прекратить.

И попробуй, ослушайся.

Тут подошел Антон: жил он в гостинице попроще, в получасе езды. Ближе не нашлось, не Лас-Вегас. Это в Лас-Вегасе отели на каждом шагу. Ладно, полчаса езды по ленинградским меркам терпимо. И даже считается удачным соседством. Почти рядом.

И мы с Антоном отправились в Университет. Ленинградский государственный университет имени Жданова.

Там у меня лекция и сеанс одновременной игры.

Тема — «Эффективное мышление в современном мире». И шахматный сеанс как демонстрация эффективного мышления на практике.

Пришёл. Пустили, уже хорошо. И лекцию не отменили. Добрый знак.

Задавали вопросы. Расспрашивали о моем матче с Фишером, о Лас-Вегасе, о чемпионате СССР. Я отвечал, как умел. По поводу интервью Корчного — обыкновенное: не знаю, югославских газет не читаю и другим не советую. Читаю «Правду», «Известия» и, конечно, «Комсомолку». И «Молодой Коммунар», что выходит в Чернозёмске, и где регулярно публикует материалы шахматная «Школа Ч». И являюсь Первым Читателем нового журнала «Поиск». Фантастика, приключения, детективы, шпионские романы, рассказы о подвигах наших героев.

А что и кому наговорил Корчной — это его личное дело. Карпов — сильнейший, и да, я готов работать в его команде, буде в том возникнет нужда. Кто победит, Карпов или Фишер? Я не гадалка, не знаю. Но вероятность победы Карпова значительна. При условии, что матч будет организован с учетом интересов обоих участников.

Затем был сеанс одновременной игры на двадцати досках и раздача слонов. Играл я гамбиты, жертвуя пешки направо и налево, взамен получая оперативный простор и атаку. Выиграл все двадцать партий, проявляя этим уважение к соперникам. Слонами сегодня оказались двадцать экземпляров первого номера «Поиска» для участников сеанса, и номера «Молодого Коммунара» с шахматной страничкой для всех желающих. Антон привёз. В целях рекламы и пропаганды. Без паблисити нет просперити. Недаром же в Америку летали. Каждый номер «Поиска» прочитает человек двадцать, и многие из них подпишутся на журнал хотя бы потому, что захотят узнать, что дальше. Роман Богомолова — увлекательнейший. Ну, и остальное тоже.

После сеанса мы с Антоном расстались с тем, чтобы встретиться на вокзале. Я успел заскочить в Эрмитаж, повидаться с камеристкой инфанты Изабеллы. Эх, не совпали мы во времени…

Мало мне Лисы и Пантеры, что ли?

Не мало. Но помечтать ведь можно? Втайне? Когда никто не видит?

И вот мы едем в Москву. Купе на двоих, Антон разбирает партии чемпионата с моим участием. Готовит книгу: «Мои победы — 1974». Рассчитанную на читателей-любителей. Третий разряд, и все, кто рядом. С описаниями Вены, Дортмунда, Лас-Вегаса, а теперь и Ленинграда. С фотографиями (да, «ФЭД»). Человек прочитает, и станет изучать шахматы, в надежде, что и он когда-нибудь попадет в Вену или в Америку. Стоит только научиться эффективно мыслить. Убрать из сознание посторонние раздражители, отвлекающие и мешающие. Сосредоточиться на главном. И добиваться его, главного. В лоб, обходом, охватом, подкопом или воздушным десантом.

Я задремал. Вагон катит нежно, бархатно.

Завтра день хлопот. Побывать у хороших людей, поговорить о делах шахматных и о делах журнальных, прочитать лекцию и дать сеанс в Московском Государственном университете имени Ломоносова.

Ломоносов, он авантажнее Жданова, как ни посмотри.

— Фишер играл классические дебюты в классическом же исполнении. Полагаю, памятуя о предстоящем матче, он не желал демонстрировать свои дебютные разработки, ограничиваясь общеизвестным. Но из общеизвестных позиций он старался выжать всё до последней капли. Если исключить одиннадцатую партию, в которой Фишер пошёл ва-банк, средняя продолжительность партии составляла шестьдесят три хода. Ничью мы подписывали только после обоюдного истощения сил, когда оставшихся на доске фигур просто не хватало для создания сколь-либо значительных угроз. Партии с подробными примечаниями я предоставил, но, полагаю, Фишер будет играть что-то иное, новое и неожиданное. Однако стиль останется прежним — тотальная игра до последнего патрона. Во всяком случае, этого следует ожидать и к этому готовиться.

Я оглядел присутствующих. Анатолий Карпов, его тренер Семен Фурман, Лев Полугаевский, Юрий Авербах и Михаил Таль. Что ж, могучая кучка, да. Опытные, сильные, но сомневаюсь, что у них есть чемпионские амбиции. И потому в будущем они конкуренцию самому Карпову не составят. Вряд ли.

Другое дело я. Меня, полагаю, рассматривают как весьма вероятного участника следующего цикла. И потому постараются продукты для кухни у меня взять, но на саму кухню не пускать. Чтобы не подсмотрел поварские рецепты. Впрочем, принести дров, воды, даже вымыть посуду и почистить котлы позволят.

Я не в обиде. Понимаю, что позвали потому, что я единственный, у кого есть победный опыт матча с Фишером. Более того, я и единственный, кто с ним вообще играл за все время после Рейкьявика. И я действительно заинтересован в том, чтобы Анатолий подготовился к матчу с Фишером. Подготовился настолько, чтобы иметь шанс победить.

— И как, по-вашему, следует готовиться? — спросил Фурман.

— Не допускать моих ошибок, как минимум.

— И какие же ошибки вы допустили?

— Я плохо использовал белый цвет. Все шесть партий завершил вничью, не сумев поставить перед Фишером серьёзных проблем. Играл слишком осторожно. Да и чёрными обе победы результат не моей контригры, а ошибок самого Фишера. В первой партии он непременно хотел выиграть, и на сто тридцатом ходу в цейтноте перепутал порядок ходов. Впредь подобной ошибки не повторял, и вряд ли повторит. А в одиннадцатой партии… ну, одиннадцатая партия игралась по принципу пан или пропал. Он и пропал. Но в случае безлимитного поединка такая ситуация не возникнет.

Но у меня есть и хорошая новость.

— Какая же? — доброжелательно спросил Фурман.

— Фишер тоже плохо использовал белый цвет. Так ли, иначе, а две партии белыми проиграл он, а не я. Да и чёрными он не смог навязать контригры. Потому вывод мой простой: Фишера победить можно. И нужно.

— А что ты вообще можешь сказать о Фишере? — спросил Анатолий. Вопрос понятный — он, Карпов, с Фишером не играл ни разу.

— Я с ним провел за доской шестьдесят часов. И что я могу сказать? Он физически крепок, вынослив, здоров. Практически всё игровое время сохраняет спокойствие — ну, за исключением случая нападения на нас хулиганов. В конце матча выглядел столь же хорошо, как и в начале. Я, кстати, за три недели похудел на шесть кило, и даже думать не хочу, что со мною стало бы, длись матч три месяца.

— Разговаривали с Фишером? — спросил Полугаевский.

— Обменивались общепринятыми фразами, ну, ещё об условиях игры: не жарко ли, каково освещение и тому подобное. Он, Фишер, противник курения, как и я. Партии после игры, разумеется, не анализировали.

— Почему разумеется? — задал вопрос Таль.

— Это матч. Раскрывать сопернику свои мысли, говорить правду — глупо, как водить противника перед боем по собственным позициям. Говорить неправду — нехорошо и тоже глупо. Лучше молчать.

Ну, и…

— И?

— Фишер за время матча поменял шесть костюмов. Одевается со вкусом.

— Это не столь и важно, как он одевается, — сказал Авербах. — Важно, что в голове.

— Я думаю, всё взаимосвязано. Фишер ценит стиль. И чувство стиля переносит не только на одежду, но и на игру. От него не стоит ждать небрежности, неряшливых ходов, непродуманных решений.

— А как же гамбит Полерио — Муцио? — спросил Таль.

— Это был вполне осознанный выбор. Не импульсивный. Адресованный даже не мне, а будущему сопернику в матче за корону. Я так считаю.

— И в чём же смысл этого выбора?

— Хотел бы я знать…

Дальше пошло малопродуктивное обсуждение условий будущей встречи Карпова с Фишером. Малопродуктивное — потому что контракт всё ещё не был подписан. Шло бесконечное обсуждение условий: где, когда, почём и сколько. То есть где, в общем-то, уже ясно — в Маниле, столице Филиппин. Почём — сведения пока не разглашались, но сумма, похоже, запредельная, перед ней мерк мой матч в Лас-Вегасе. Пять миллионов долларов — минимум. Или восемь миллионов, как настаивал представитель Фишера, преподобный Ломбарди. Когда — в апреле. Главным препятствием было — «сколько». Представитель Фишера настаивал на игре до десяти побед при неограниченном числе партий. Наши поначалу держались прежней нормы: на большинство из двадцати четырех партий. Склонялись, что сойдутся на безлимитном поединке до шести побед, как в историческом матче в Буэнос-Айресе, Алехина и Капабланки. Но тогда матч тянулся тридцать четыре партии, семьдесят четыре дня. А я ведь в среднем терял полкило за партию. Не воды, а стабильного веса. С той поры техника защиты стала много лучше, и потому тридцать четыре партии — далеко не предел. А если играть до десяти побед…

Я рассказал о том, в каких условиях проходил мой матч с Фишером. Жили в хорошем отеле, в апартаментах. С неплохим роялем, между прочим. Просторно. Отличный вид из окна. Еда приемлемая, даже хорошая. Но снаружи — плюс сорок. И еще разница во времени. Плюс хулиганье. То есть минус. После инцидента во второй партии охрану усилили, и шпана вроде бы исчезла, но напряжение оставалось. А Манила — натуральные тропики. Жара, духота. И если в апреле сухо, то с мая начинается сезон дождей, и каких дождей — тропические ливни, ураганы… Мало не покажется. Плюс еда. В Лас-Вегасе — картошка, помидоры, цыплята, рыба, яблочные пироги, повсеместно высокий санитарный контроль. А что в Маниле — не знаю. Есть, верно, европейские рестораны, но в идеале нужно брать с собой и повара.

Поговорили, и я почувствовал, что мне следует уйти. Сейчас разговор пойдет о делах потаенных, я лишний.

Потому откланялся, что все встретили с плохо скрываемым облегчением. Ну, неловко же выгонять самим. Вдруг я обижусь. А вдруг я ещё понадоблюсь.

Но я не обижался, напротив. Пока мороз, солнце и чудесный день, нужно этим пользоваться.

Я добежал до нашего домика. Лиса и Пантера уже ждали. Я переоделся, мы встали на лыжи — и вперёд, по маршруту номер два: пятнадцать километров, общий перепад высот двести десять метров.

Три дня назад пришло приглашение — провести выходные на базе отдыха. База на границе с Приокским заповедником, воздух, мороз и снег гарантируются. Приглашение пришло от Батуринского. Выдержанное в дружеском тоне, не подкопаешься. Так и так, приезжайте, повестка дня — подготовка матча Карпов-Фишер, нам важно ваше мнение.

Гостем я ехать не стал. Купил путёвку. Её, путёвку, купить было непросто, но помогли добрые люди. Непросто — потому что база закрытая. Ведомственная. Для начальствующего состава.

Ничего особенного. Для человека, жившего в «Дюнах» так и вовсе три ступени вниз. Но я — студент, а студенту подобные условия — почти рай. Даже без почти. Домик в пользовании. На базе есть сауна — можно заказать под себя заранее. Лыжные трассы, лыжи берём здесь же, на базе. Ну, и остальное. Публика солидная. Подполковники, полковники, майора встретишь редко. Здесь майор — младший по званию, «эй, майор». Впрочем, люди все спокойные и доброжелательные. По крайней мере, внешне. Никто не орет песен в пьяном виде. Поют, да. Но тихо. Потому что все друг за дружкой смотрят. Присматривают. По-товарищески. Нет уз святее товарищества! А что такое наше товарищество?

Редкая сила, вот что такое наше товарищество. До середины Днепра долетит!

Мы шли по лыжне неторопливо. Проложена она, лыжня, меж высоченных елей, заслоняющих весь мир, и только в вышине синяя небесная дорожка вела нас куда-то вперёд, а лыжня на снегу повторяла её.

Идём, сливаемся с природой. Тёмная синева елей успокаивает. Дышу ровно, думы светлые, волков нет. Вот оно, счастье!

Меж елей мелькнула лиса. Настоящая! Мелькнула и нет её. Видно, решила, что мы не добыча. Великоваты.

Маршрут прошли за час двадцать восемь. Не быстро, но я доволен.

Потом обед в общей столовой. На стене — копия дедушкиной картины. Той самой, Леонид Ильич с автоматом. Славно, мило, уютно. Как дома.

И только мы пошли к домику, как ба! Неожиданная встреча! Тритьяков!

— Как я удачно вас встретил! — обрадовался он.

— А уж мы-то как рады, товарищ капитан! — ещё больше обрадовался я.

— Уже майор, — с ноткой самодовольства сообщил Евгений Михайлович.

— Майор через чёрточку?

— Скажете тоже, Михаил, — но сам незаметно постучал по дереву. Видно, скоро.

— Чем обязан счастью видеть вас? — спросил я.

— Случаю, Михаил, конечно же случаю. Вот что, девушки, с вашего позволения я похищу Михаила. Ненадолго. По важному делу, — он сказал так, что стало понятно: дело, действительно, важное.

— Ладно, девочки. Если не вернусь, прошу считать, что… — и я вздохнул.

— Вернётся, вернётся, — заверил майор.

Мы прошли к выезду из базы. Или к въезду. Откуда посмотреть. У шлагбаума стоял неприметный «УАЗ». Таких двенадцать на дюжину.

— Я думал, вам «Волга» положена.

— Есть и «Волга», — не без гордости ответил Тритьяков. — Но по здешним дорогам «УАЗ» надежнее.

Мы сели сзади, и водитель, сержант, без лишних слов тронул машину с места.

— Мы добрались, — сказал я. — По местным дорогам.

— Да, знаю, на троечке приехали.

— На троечке.

Мы, действительно, приехали сюда на «Ведьме» Лисы. Шесть часов дороги от Сосновки до ворот базы. Но мы менялись, и потому не устали. Я-то хотел «Зим» размять, но девочки больше привыкли к «тройке», да и в управлении «тройка» полегче. И, конечно, на своей машине всяко удобнее. Захотел — и уехал.

Если выпустят.

— Догадываетесь, куда мы едем? — спросил Тритьяков.

— Догадываюсь, к кому, — ответил я.

— Ну, удивите.

— Тоже мне, бином Ньютона, — но развивать не стал. Не фокусник я — удивлять мыслечтением.

Ехали недолго, минут пятнадцать. Приехали на такую же базу, только если на нашей был фанерный щит «Борки», то тут щита не было. Просто ворота КПП. Солдатик выскочил, заглянул в машину, не везём ли кого тайно, после чего шлагбаум подняли.

Проехали еще с километр. Второй КПП. Тут уже пришлось выйти из машины и ножками, ножками дальше.

Как и на нашей базе, типовые домики, типовое служебное здание, типовая столовая, типовая банька.

К одному из домиков мы и подошли.

— Ну, так всё-таки к кому? — спросил майор.

— Умение догадываться без умения молчать недорого стоит, — ответил я. — Стучите, или как тут у вас принято. Юрий Владимирович ждёт.

Майор открыл дверь, прошел внутрь:

— Догадался, Юрий Владимирович! Всегда был смышлён! — доложил он бодро. И поманил меня. — Проходите, Михаил.

Зашел, чего уж теперь. Тронул — ходи, это правило не только в шахматах работает.

— Здравствуйте, Юрий Владимирович, — поздоровался я.

— Здравствуй, здравствуй, Михаил.

Андропов сидел за столом. Стол как стол, у нас в домике такой же. Только на столе три телефонных аппарата, красный, белый и чёрный. А у нас и одного нет. А рядом с телефонами — «Спидола», точь-в-точь как моя. Воистину, обычай на Руси…

— Ты садись давай. Вот сюда. Стул крепкий, не смотри, что невзрачный.

Стул и в самом деле был неказистый, и сел я с осторожностью. Мебель из серии «трещу, да не пущу».

— Мне тут Евгений Михайлович о тебе легенды слагает. Да и другие тоже. Чижик и оперы пишет, и в шахматы всех побеждает, и вообще герой нашего времени. Вот я и захотел посмотреть. Убедиться. Ты уж извини, что вот так, внезапно. Ни обеда, ни рыбалки… Выдалась минутка свободная, а ты совершенно случайно на соседней базе отдыхаешь.

Я промолчал.

— Ладно, времени и у тебя свободного мало, понимаю. Учеба, шахматы, музыка, девушки, а теперь и журнал. Кстати, жалуются на тебя. Угадай, кто.

— Чего уж тут гадать. Новомировцы, вестимо.

— И в самом деле смышлён. Тогда скажи, смышлёный ты наш, может ли Карпов победить Фишера?

— Может, Юрий Владимирович, может. Только это неважно.

— Это почему же?

— Главное, чтобы матч состоялся, а уж кто победит, Крапов или Фишер, значения особого не имеет. Конечно, хорошо бы Анатолий выиграл, шансы у него неплохие. Но факт игры важнее результата игры.

— Интересная позиция. Неожиданная. Хорошо, а ты, Миша, можешь победить Фишера?

— Я уже победил Фишера, Юрий Владимирович.

— Нет, я имею в виду, за корону?

— Я победил Фишера, и факт победы важнее названия матча.

— Диалектика, да. Молодец. Ушёл от ответа. Но это тоже ответ, понимаю. Ну, если ты больше ничего не хочешь сказать…

— Не в том дело, хочу, не хочу. Должен.

— Ну, говори.

— Наедине, если можно.

— Наедине? Ладно. Женя, выйди на минутку. Минутки хватит?

— Хватит.

Майор вышел.

— Говори.

— Я не врач, я только учусь. Но. Но я на вашем месте непременно бы сдал анализы, мочи и крови. На ртуть, на свинец, на мышьяк.

— Ты считаешь, нужно?

— Ну, вам-то это несложно, не так ли? И да, сдайте не только в свою ведомственную больничку, но в разные. В две, три. Лучше — в ГДР, в Чехословакии — для контроля. Можете даже не под своим именем…

— Учи, учи меня конспирации, — но я видел, что Андропов принял мои слова всерьёз. То, что я говорил о матче с Фишером — не всерьёз, или не вполне всерьёз, а об анализах — всерьёз. Понятно. Своё-то здоровье куда важнее всяких фишеров…

Но развивать тему он не стал. Отпустил меня величавым движением брови.

Барин, однако.

Я вышел, майор зашел, и через пару минут тоже вышел. Довёл меня до КПП, посадил в «УАЗ», и пожелал доброго пути. Сам поехать со мной не может, срочные дела. Но дал сопровождающего. На всякий случай: здесь-де охранная зона, могут задержать, а с сопровождающим не задержат.

И вот я еду с сопровождающим, молчаливым человеком средних лет и незапоминающейся наружности. В штатском. Как и сам Андропов, и майор или генерал-майор Евгений Михайлович Тритьяков.

Еду и гадаю: для чего дали сопровождающего? Вот сейчас «УАЗ» остановится, меня выведут в сторонку, застрелят или ножичком прирежут, да и положат под ель на радость лисам. Или это только намёк? Я-то уверен, что намёк, чтобы помалкивал. Убивать если будут, то не здесь. В Сосновке сподручнее. Автокатастрофу организовать, или нападение хулигана, грабителя, стаи бездомных собак…

Мы подъехали. Сопровождающий вежливо пожелал всего хорошего, и «УАЗ» укатил. А я на полусогнутых отправился к себе.

Поездка к Андропову и обратно заняла полтора часа, не больше. Но чувствовал я себя — как после матча с Фишером. Я встречался с крупными чиновниками. С Тяжельниковым, например. Но Андропов — это совсем другое. Нет, не думаю, что он враждебен мне. Я думаю, что такие чувства — враждебен, не враждебен — ему вовсе недоступны. Он руководствуется чувством целесообразности, как её, целесообразность, понимает.

Почему я сказал Андропову про ртуть? Потому, что видел симптомы отравления. Едва заметные. Возможно, я и ошибся. Умолчать? А зачем? Буду я врачом, не буду — не столь и важно, но если я вижу, что человек болен, как умолчать? Ведь себя не прощу, а зачем жить непрощенным, когда можно жить в ладу с собой?

Я подошел к домику. Смех, веселый разговор. С кем это девицы веселятся?

Оказалось, зашел Анатолий. Ну, девушки его и веселили. Рассказывали весёлые истории из жизни студентов-медиков.

Но зашел он, как выяснилось, не за весельем. Зашел сказать спасибо. И еще — что пока в моей помощи не нуждаются. Так распорядился Батурин. Батурин решением спорткомитета назначен руководителем советской команды на предстоящий матч. И считает, что я слишком неопытен, и могу дать неопытные советы. Вот Анатолий и пришёл сообщить и извиниться.

— Пустое, — ответил я. — Таль, Полугаевский, Авербах — команда могучая, не говоря уже о Фурмане. Тут другое важно.

— Что именно?

— Сейчас важно отстоять твои интересы в будущем матче.

— Так и Виктор Давидович говорит.

— А какой твой главный интерес в матче?

— Ну, думаю, не допустить ничейного результата при счете девять — девять.

— Это существенно, — согласился я. — Но главное, мне кажется, другое. Главное, чтобы матч состоялся. Если он не состоится, будет совершенно неважно, до десяти он побед планировался, до шести, до большинства в двадцати четырех партиях, и всё остальное тоже будет неважно.

Анатолий ушёл, призадумавшись.

А Лиса с Пантерой стали расспрашивать, куда это Тритьяков меня отвозил. Я ответил, что знакомил с интересным человеком в чинах. Имеющим вес при решении оргвопросов, связанных с выездом за рубеж.

— А Карпов? Тебе не обидно, что ты не будешь в команде Карпова? — спросила Лиса.

— Не очень. Собственно, кто я такой? Двукратный чемпион Советского Союза? Так Полугаевский тоже двукратный чемпион СССР, а Таль даже четырехкратный. И Авербах был чемпионом Союза. Я выиграл у Фишера? Два раза? А Таль — четыре раза! Ну, а главное, ни Авербах, ни Полугаевский, ни даже Таль Карпову уже не конкуренты, хотя бы в силу возраста. А я — ну, сами понимаете.

Они понимали.

Но главного я не сказал.

Главное это то, что матч не состоится. Батуринский сделает всё, чтобы его, матч, сорвать.

Почему? Потому, что не верит в победу Карпова. Нет, точнее, допускает его поражение. А что будет, если Карпов проиграет? Карпову — ничего, скажут, молодой еще, пусть подрастёт, заматереет. А вот Батуринского могут попросить выйти вон. На пенсию. И людей повыше могут попросить. Или просто выразить недовольство.

И потому матч не состоится.

Я так считаю.

— Трудно ли быть главным редактором молодежного журнала и учиться в медицинском институте? Да, трудно. А кто сказал, что легко? Учиться вообще непросто, тем более в институте, тем более в медицинском. Но многие студенты не только учатся, а ещё и работают. Старшекурсники — фельдшерами на «Скорой помощи». Ночи напролет. Что такое ночное дежурство на «Скорой помощи», рассказывать не стану. В нашем журнале скоро появится повесть молодого ленинградского писателя Александра Розенблюма, в которой главный герой, врач «Скорой Помощи», идёт по следу шпиона и отравителя, действие происходит в предвоенные годы. Сейчас, конечно, другое время, и оснащение лучше, и связь, и транспорт, но работа по-прежнему сложная, чрезвычайно ответственная. Но ведь и работают, и учатся, и занимаются комсомольскими делами, и на отдых тоже время остается. На помощь приходит умение отделить главное от второстепенного, нужное от ненужного. Эффективное мышление — огромное подспорье для каждого, кто хочет трудиться на благо страны.

— Выключи телевизор, — попросила настоящая Ольга.

Мы смотрели повтор телепередачи Чернозёмского телевидения «Время, вперёд!», в которой Ольга и Надежда рассказывали о новом журнале, о нашем институте, о поездке в Америку, о матче с Фишером, обо всём. Итоги прошлого года. Звучало заманчиво. Хотелось тут же подать заявление в приёмную комиссию Чернозёмского государственного медицинского института имени Николая Ниловича Бурденко, в котором у студентов столько возможностей!

Конечно, кое-что осталось за кадром. То, что эти студентки сначала ходили в школу, где иностранные языки были на первом месте. И не просто ходили, а учились отлично и всерьёз. То, что отец одной из студенток — член ЦК КПСС и первый секретарь нашего обкома. Что на журнал пошло триста тысяч долларов, заработанных в той самой Америке. И много чего ещё осталось за кадром.

Что ж, выключить телевизор не трудно. Встал и выключил.

Ведь видели же. Однако если прежде передача шла из нашего Чернозёмского телецентра, то теперь её смотрит вся страна. Та её часть, что смотрит телевизор в десять утра.

Почему смотрим мы? Потому что ленимся. Отдыхаем.

Принуждаем себя ничего не делать. Хотя и не просто.

В Приокском заповеднике мы побыли недолго. Только-только раздышались.

И захотелось продолжить. Но сначала сдали сессию, девочки выпустили второй номер «Поиска», организовали допечатку первого номера (журнал расхватывают, как драники в голодный год), зарядили третий и составили концепт четвёртого, я же всё больше хандрил, хотя и внес посильный вклад в книгу «Мой матч с Фишером», который писал преимущественно Антон, вставляя репортажи Ольги, Надежды и свои. Те самые, что диктовали из Лас-Вегаса.

Книгу я ещё в декабре отдал в издательство «ФиС», но, как оказалось, в план её поставят на тысяча девятьсот семьдесят седьмой год! То ли кто-то подгадил, то ли просто неразворотливость, но кому будет нужен этот матч в семьдесят седьмом?

Но тут на нас, точнее, на Ольгу, вышли правдисты (или Ольга вышла на правдистов), и ура-ура, книгу взяло издательство «Правда», которое выпустит ее в последних числах февраля, чтобы в киоски «Союзпечати» попало за месяц до матча Карпова с Фишером. И тираж хороший, начальный сто тысяч экземпляров, с пролонгацией до миллиона — если продажи пойдут хорошо.

Посмотрим, посмотрим. Но этот штурм — сессия, журнал и книга — вымотал меня, да и девочки утомились. Вот и решили отдохнуть безо всяких полезных побочных дел. Просто отдохнуть.

И вот, отдыхаем. В Доме Творчества Чехова, что в Ялте. Вчера прилетели в Симферополь, на троллейбусе доехали до Ялты (можно было, конечно, взять такси, но междугородный троллейбус — это здорово!), и к вечеру мы уже отдыхали.

Теперь апартаменты были у девочек, а я так, сбоку припёка, в скромном одноместном номере. Конечно, после Лас — Вегаса апартаменты не потрясали, но какие уж есть. В них останавливались и Гайдар, и Симонов, и Пабло Неруда, и Джанни Родари, и Пристли, да много кто ещё. Теперь, значит, мы. То есть они, Лиса и Пантера.

Как водится, номера были смежными, с дверью в стене, прикрытой шкафами.

Шкафы мы переставили, засовы отодвинули, и получилась небольшая трёшечка, зато с двумя санузлами, да.

Утром позавтракали в полупустой столовой (писатели завтрак часто пропускают, такой у них обычай), а потом вернулись к себе, обсудить и выбрать, что делать. Не в смысле работать, а как отдыхать. Непривычные мы к этому делу, как оказывается. Никаких выступлений, никаких лекций, никаких сеансов. Покой и жизнь для себя.

— Давайте просто пройдем на набережную, — предложила Ольга. — Подышим морским воздухом, окислимся, восстановимся. Там и сообразим, на местности.

Других предложений не было.

Оделись по погоде (плюс восемь, ветер легкий до умеренного, солнечно) и стали спускаться с горы. Не совсем, конечно, горы, но высоко живем. Холм Дарсан. Дача барона Энлагера. А теперь вот Дом Творчества. Ну, мы все тут творим понемножку. Что же это вы тут творите, сказала бы наша классная руководительница, если бы видела. Историю, ответили бы мы.

Набережная, должно быть, летом прекрасна. Но в январе… да хоть и в феврале… Впрочем, дышится хорошо. Воздух целебный, ионы йода так и снуют из моря в воздух и обратно. Или это пахнут разлагающиеся на берегу водоросли? Тоже полезно.

Одинокий фотограф-пушкарь при виде нас страшно обрадовался. Страшно — буквально, он даже полиловел. То ли от волнения, то ли с утра что-то плодово-ягодное принял. А, может, даже и «Массандру» — мы же в Крыму.

Он просто упросил нас сфотографироваться. Три плёнки извёл, стодвадцатой, у него была «Москва», средний формат. На штативе. Была и «Лейка», ещё довоенная, но пушкарь её и не доставал. Только «Москва», только шесть на девять.

А девочки и рады. Веселятся, улыбаются, дурачатся. Эх, темнота! Фишер бы за каждый снимок кучу денег бы затребовал, а эти и сами платить рады. Кстати, о плате: в Доме Чехова мы поехали за счёт «Поиска». Называется это творческой командировкой. Вложенные деньги начали приносить отдачу. Да, маленькую. Так и Москва, говорят, началась с шатра Юрия Долгорукого.

Освободившись, наконец, от пушкаря (он сказал, что каждый день в двенадцать и пять вечера стоит у почтамта, можно посмотреть пробники) мы пошли дальше. Курортное место. Может, сюда нацелиться после института? Попросить союзное распределение, иначе не получится. Всё-таки другая республика.

Свернули к городу — уж слишком у моря свежо. Дошли до научно-исследовательского института виноделия — тоже хорошее место работы. Но внутрь не пошли, да нас и не звали. Да и закрыт институт, суббота, выходной день.

Решили посмотреть на Белую Дачу, дом Чехова. Гулять, так гулять. Но на такси.

Ялта не Лас-Вегас, в котором стоило только подумать о такси, как рядом возникал жёлтый Чекер.

Но зачем нам Чекер, зачем нам такси, если на призывный взмах руки девочек остановился «Москвич», пусть и не первой молодости, и даже не второй.

За малую мзду бомбила довез нас до Белой Дачи. Сначала-то он хотел мзду большую, потом мзду среднюю, но Лиса была непреклонна.

— Мы, приезжие, конечно, дичь, но по ружью и рябчик, — сказала она, расплачиваясь с водителем. Тот тут же записал чернозёмскую пословицу в блокнот. Тоже, поди, творческая личность, писатель или художник. На юге их много, творческих личностей. Да почти все — творческие личности. Энергия от Солнца огромная, заряжает.

Подошли мы удачно: первая, утренняя волна туристов уже схлынула, а вторая, предобеденная, ещё не началась. Купили билеты, и тут из комнатки вышел экскурсовод, чеховского вида старичок, правда, носил он не пенсне, а обыкновенные очки в круглой оправе.

— О! Это вы! — воскликнул он театрально.

Я уж было приосанился, но оказалось, это не мне. Это Лисе с Пантерой.

— Да, это мы, — не стали отпираться девочки.

— Я вас сегодня уже видел. В телепередаче, — объяснил лжеЧехов.

Ну да, в комнатке приглушенно бубнил телевизор.

— К нам часто большие люди ходят. Твардовский бывал, Полевой, Холопов, Алексеев, да многие. Но такие красавицы — редкость. А чтобы работать в журнале двадцать лет, да не просто работать, а главным редактором, исполнительным директором — так не бывало никогда.

— Бывало. В двадцатые годы.

— Ну да, ну да. Но как вы сумели…

— Мы, собственно, сюда пришли не о себе говорить, — перехватила инициативу Лиса. — Мы пришли посмотреть, как жил Чехов.

— Разумеется, — и лжеЧехов начал рассказывать и показывать.

Предмет свой, нужно отдать должное, знал он туго. Не повторял школьные учебники.

Оказывается, Чехов был человеком вполне состоятельным. Обеспечил старость он тем, что продал имущественные права на свою прозу Адольфу Марксу (легко запомнить, не правда ли?), выручив за это в пересчете на золото столько, сколько весил сам Чехов. Отчисления за постановку пьес составляли, опять — таки в пересчете на чистое золото, несколько килограммов в год (а я-то гордился своим богачеством! Знай место! Хотя…). И очень не любил, когда из него делали икону. А что любил? Вино любил, пиво и водку тоже. Женщин любил, многих, да. И деньги любил тоже. С гимназических лет семья возложила на Антошу заботу о себе, любимой. Требовали с него денег, денег и денег. А семейка немаленькая: мать, отец, сестра и двое младших братьев. Ну, и прислуга, куда ж без прислуги. И всех должен был обеспечивать Чехов-гимназист, Чехов-врач и Чехов-литератор. Так что когда Ольга Книппер женила Чехова на себе, семья поднялась на дыбы. Как жена? Какая жена? Зачем жена? А мы? А нас кормить? Собственно, и Мелихово Чехов покупать не хотел. Он хотел купить хуторок в теплых местах, в Малороссии. На берегу реки, чтобы можно было ловить рыбу: Чехов любил посидеть на берегу с удочкой. Но семья воспротивилась: им Малороссия не нравилась. И Чехов приобрел в кредит Мелихово. Почти двести пятьдесят гектаров земли. Но в доме, не очень большом, но и не маленьком, ему места не нашлось, и он построил флигель в сторонке. А после смерти отца и вовсе решил уехать: не нравилось ему Мелихово. Речки не было. И вообще, гости надоели. Москва-то рядом, вот они и наезжали без меры. Тут и здоровье серьёзно ослабло. И братья выросли и стали жить самостоятельно. И сестра Маша тоже. Вот он и выбрал Ялту. Ялта тогда была городком невеликим. Курортное, но на малый достаток. Люди с большим достатком ездили в Ниццу, на Ривьеру, на Капри — это если море было показано. А так — Баден-Баден, Карлсбад, Эймс, Спа… Там и врачи заграничные.

Купил участок, заказал архитектору проект, и дом построили за десять месяцев. Чехов считал, что строили долго. Чувствовал, что время истекает. Но уж так получилось. Встал дом, и стал Чехов его обживать. Любил деревья сажать, кусты, цветы. Лавровое дерево посадил и шутил, что лаврами он теперь обеспечен навсегда. Завёл прислугу из местных, приходящую. Кухарку, горничную и мужика на все руки. Кухарка была хороша настолько, что мамаша, приехав к сыну пожить, уезжая, забрала её с собой. А сын что, сын обязан мать почитать. Мамаша жила то у детей, то сама по себе, но Крым ей не понравился. Не столица. И она, на счастье Чехова, уехала. Почему на счастье? Потому что завела свои порядки: чем питаться, как жить. А матушкина диета была для Чехова нехороша. Совсем.

После того, как Книппер женила на себе Чехова, тот продолжал жить один: жена, театральная прима, играла на московской сцене. Чехов оплачивал её наряды, её квартиру, прочие расходы, в общем, всё как обычно. И да, жила Ольга Леонардовна не с Антоном Чеховым, а с его сестрой. Не подумайте ничего плохого…

— А что в этом может быть плохого? — перебила Лиса с угрозой.

— Вот я и говорю — ничего, — вывернулся лжеЧехов, и продолжил рассказ. Странное дело, общеизвестно, Антон Павлович долгие годы болел туберкулёзом, что и привело его к смерти на сорок пятом году жизни. Но ни сестра, ни братья, ни родители, ни, наконец, жена туберкулезом не заболели. Как так получилась, современная медицина ответить не может.

Рассказывая, лжеЧехов показывал нам то любимый письменный стол Чехова, то любимый стул Чехова, то любимый шкаф Чехова, да, да, тот самый, многоуважаемый. И посоветовал вернуться сюда летом, когда сад будет во всей красе.

И на прощание, уже снаружи, у лаврового дерева, вручил Лисе и Пантере по конвертику вощаной бумаги, а в конвертиках были листки лавра. С дерева Чехова. На память, как талисман.

Мне он ничего не вручил. Я для него был… да никем я для него не был. Был чем. Мебелью при девушках.

— Не переживай, Чижик, мы с тобой поделимся, — сказала Ольга.

— Я не об этом думаю.

— А о чём?

— О рецептах. Там рецепты выставлены, лекарства, которые получал Чехов. Опий, морфий, героин…

— В те времена его, морфий, назначали налево и направо, — объяснила Лиса. — А героин считали безопасной заменой морфию.

— Но, получается, последние годы Чехов постоянно вводил себе опиоиды. И «Вишнёвый сад» был написан под воздействием героина, ну, или морфия. Или и того, и другого. Любопытная ситуация. Просто тема для диссертации: «Влияние опиоидов на творчество Чехова». Как раз для медика, не чуждого литературе.

— Если до сих пор никто такую диссертацию не защитил, значит, на то есть причина, — рассудительно сказала Ольга. — Не примут такую диссертацию к защите. Чехов — наша гордость. А наша гордость и героин — сочетание невозможное. Значит, этого не было, потому что не могло быть никогда. И если есть рецепты, тем хуже для рецептов. Так что помалкивай, Чижик.

Весь обратный путь мы говорили на высокие литературные темы. Бомбилы не попадались, да и идти, в общем — то, недалеко. Что такое три километра для комсомольцев? Не в гору, а под уклон.

Пришли за полчаса до обеда. Поесть можно и в городе, но добрые люди ещё в Чернозёмске предупредили, что рестораны в Ялте ненадёжны. Вот так поешь, а потом три дня будешь рвать и метать. Может, и перестраховка это, но я, памятуя свой первый чемпионат СССР, рисковать не хотел. Тем более, что столовая в Доме Писателей стоит любого ресторана. Как по форме, так и по содержанию. Красота что снаружи, что внутри, что на тарелках. Лучше, чем в Лас-Вегасе. Чувствую, что долго буду сравнивать всё с Лас-Вегасом, ну, так что ж.

На входе бабушка продавала билеты на местные развлечения. Мы взяли. Сегодня пойдем на концерт Аиды Ведищевой, потом — Аллы Йошпе и Стахана Рахимова, и перед отъездом успеем сходить на Вадима Мулермана.

— А Лариса Мондрус в Ялту не собирается? — спросил я невинно.

— Лариса Мондрус уехала в Германию, — ответила распространительница билетов. — Так что вряд ли.

— Гора с горою не сходится, а человек с человеком, глядишь, и встретится, — заметил я, и мы прикупили билеты в цирк. В цирк я могу ходить хоть каждый день, не наскучит, но девочкам хватит и одного раза. Плюс в театр, здесь гастролирует МХАТ. Второй состав, конечно, если не третий, но быть в Ялте и не посмотреть мхатовскую постановку «Вишневого сада» и «Дамы с собачкой» — на это я пойти не мог. В смысле — не пойти.

Прошли в зал, сели, ждём официантку. Люди на нас поглядывают. Я к этому привык: сначала публикации в «Огоньке», потом, после победы над Фишером опять в «Огоньке» и во многих газетах — как не стать знаменитым и узнаваемым? Но привык я и к тому, что внимание сосредоточено на мне. А здесь, в Доме Писателя, смотрели на девушек. Меня тоже замечали, но смотрели почти сквозь. Будто я — едва видимый призрак.

— Охмурять будут, — пояснила Лиса.

— Ага. Предлагать рукописи, — добавила со вздохом Ольга.

Ну да, журналов у нас много, но писателей — гораздо больше. Вокруг каждого журнала сложился свой круг, и пробиться в него трудно, очень трудно. Зато, пробившись, можно быть уверенным, что каждое твоё творение встретят со всем вниманием. И опубликуют быстро. Через пару лет, или даже раньше. В зависимости от статуса автора.

А «Поиск» — журнал новый, постоянных авторов пока не имеет, и всякому хочется им стать — постоянным автором. К тому же политика хозрасчета позволяет платить возвышенные гонорары (так во времена Чехова писали: «гонорар возвышенный»), а писатели те же люди. Хотят денег. Как можно их упрекнуть? Я и сам их хочу страстно. Ладно, уже не так и страстно, но желание не умерло. У меня много проектов, требующих денег. Два или три.

— Мы на отдыхе, — напомнил я.

— Но как откажешь уважаемым людям в разговоре?

— Легко. Предоставьте это мне. Я, как-никак, Первый Читатель и редактор-консультант. Вот их и проконсультирую.

И когда на выходе из столовой к нам подошел уважаемый человек, я сказал ему, что насчет рукописей, гонораров и прочих профессиональных дел я, как редактор-консультант журнала, проведу встречу для интересующихся в понедельник. С шестнадцати до шестнадцати пятнадцати. Готовьте вопросы в письменном виде.

— Но я только спросить, — возмутился уважаемый человек.

— Вот именно, — ответил я. — А теперь, уважаемый, позвольте пройти.

И я прошёл.

— В 1926 году в Москве создали первый в мире научно-практический Институт переливания крови. Директором назначили Александра Богданова, врача, революционера, близкого соратника Ленина, который, впрочем, резко раскритиковал идеалистические и мистические концепции Богданова в краеугольном труде современной философии «Материализм и эмпириокритицизм». Богданов обиделся, от революционных дел отошёл, и, вернувшись в Россию по романовской амнистии, занялся врачебной деятельностью. В четырнадцатом году добровольцем вступил в армию, в качестве врача участвовал в боевых действиях, в частности, в Карпатской операции. В том же девятьсот четырнадцатом году он пишет рассказ «Праздник бессмертия», в котором описывает общество, где, благодаря открытиям медицины, люди живут очень долго.

К вопросам продления жизни он вернулся уже после революции, выдвинув теорию обменного переливания крови. Согласно этой теории, кровь молодых людей, введенная в организм пожилого человека, способна продлить его жизнь. Эта теория привлекла внимание видных большевиков, в частности Бухарина, Красина, Сталина, Зиновьева и Каменева. Поэтому и был создан научно-практический Институт переливания крови, целью которого стало достижение долголетия для выдающихся людей.

Любопытно, что еще до революции Богданов написал роман «Красная Планета», в котором заочно полемизировал с Уэллсом: у английского писателя марсиане — злобные кровопийцы-агрессоры, а у Богданова — высокоразвитые обитатели планеты победившего коммунизма, несущие в другие миры свободу, равенство и братство.

Богданов собственным примером пропагандировал теорию продления жизни через молодую кровь, неоднократно совершая обменные переливания. В качестве доноров он выбирал молодых и здоровых студентов, красноармейцев и воспитанников детских домов. Два года спустя после открытия Института Крови, во время одного из обменных переливаний, одиннадцатого по журналу Института Крови, он умер при невыясненных обстоятельствах. Было проведено расследование, по результатам которого тело Богданова было сожжено, а теорию обменных переливаний признали недостаточно обоснованной.

В середине тридцатых годов советские ученые разработали и внедрили метод переливания трупной крови, полученной от здоровых людей — здоровых до момента смерти, конечно.

Сегодня основное показание переливания крови — это восполнение массивных кровопотерь. Тем не менее, до сих пор сохранилась практика дробного переливания крови для поддержания жизнедеятельности ослабленных возрастом или болезнями организма, снижение интоксикации и в качестве питательного субстрата.

У меня всё.

Суслик закрыл папку с листками реферата на тему «Переливание крови». Задание от препода за пропущенное занятие. Вот и выполнил.

— А… Список литературы?

— Прилагается. Восемь источников.

— И… про кровь молодых людей — это откуда?

Суслик запнулся.

— А то у вас, Виталий, Александр Александрович Богданов получается просто каким-то вампиром: Карпаты, вечная жизнь, молодая кровь, сожжение трупа.

Суслик снова открыл папку:

— Теорию обменных переливаний крови с целью достижения долголетия Богданов провозглашает в своей работе «Теория организационной науки», изданной в тысяча девятьсот двадцать второго года в Берлине.

— И вы держали в руках эту книгу?

— Вы можете проверить. Она есть в специальном отделе Ленинской библиотеки.

— А… Сожжение?

— Материалы следствия хранятся в архиве. Если нужно, я сообщу вам детали.

— Но вы-то откуда знаете?

— Из мемуаров дедушки.

— А дедушка у нас кто?

— У меня дедушка, Андрей Александрович Кирик, первый заместитель генерального прокурора СССР, советник юстиции первого класса, в переводе на воинское звание — генерал-полковник. Сейчас — персональный пенсионер союзного значения. А кто дедушка у вас — не знаю. Могу выяснить, дедушке это — телефонную трубку поднять.

Препод, нужно сказать, не испугался. Так, самую малость.

— Это шуточное выражение, «кто у нас дедушка». Я пошутил.

— А я нет, — но продолжать Суслик не стал. Опять закрыл папку, передал её преподу. — Занятие отработано?

— Да, да, конечно. Перерыв.

— Что-то ты жестко с Натанычем, — сказал Простой Человек Женя.

— Совсем нет. Сомневаться в словах студента без особой на то причины невежливо. Вот я и поправил его, как сумел.

— Ну… У тебя получается, что этот Богданов и вправду вампир какой-то.

— Так вампир и есть. Не в мистическом смысле, а в материалистическом. Он не оборачивается летучей мышью, да, но питается человеческой кровью с целью продления жизни. Пусть питание внутривенное, хотя есть сведения, что поначалу он пробовал внутрь. Как томатный сок. Ещё в Карпатах, в пятнадцатом.

— А вот насчет трупной крови, — спросил Игнат. — Трупная кровь, полученная от здоровых людей. Это как понимать?

— Ты бы, Игнат, не немецкие учебники штудировал, а нашего товарища Стручкова. Про трупную кровь у него и написано. Достижение советских учёных, я от себя ничего не добавил.

— Но если человек здоров, почему он стал трупом?

— В тридцатые-то годы? Автомобили появились массово, трамваи пустили. Зазевался человек, переходя улицу, и — под машину.

— Ну, разве что под машину…

В учебную комнату вернулась Гурьева.

— Родила!

— Поздравляю! Но как, Нина? За десять минут?

— Ты, Сеня, не остри. Я звонила. Ленка родила. Девочка, два шестьсот.

Аплодировали все. Ну да, первый ребёнок в группе.

— Восторгами сыт не будешь. Давайте на коляску скидываться! — сказала Лена.

Ну, скинулись. По три рубля. Для студента три рубля — сумма немаленькая. И на коляску хватит.

— Ты, Чижик, тоже три рубля вносишь!

— Три, только три! — и подмигнул немножко.

Нина поняла. Девушки, они только с виду наивные, а так — очень даже сообразительные.

После общей хирургии мы из третьей городской больницы возвращаемся в институт. Исторический материализм важнее ста ракет. Я возвращаюсь, девочки же — в редакцию. Работать.

Едем втроем, без пассажиров.

— Ты, Чижик, что там насчёт трёх рублей запел? — спросила Лиса.

— То и запел, — и я в самом деле запел:

— И что означает это вокальное упражнение? — вопрос Ольги не дал перейти ко второму куплету.

— Именно то, что я спел: до конца жизни я буду беднее на три рубля.

— Чижик и романс о трех рублях, это сильно. А если серьезно?

— А если серьезно, я не хочу играть в доброго волшебника. И вам не советую. Вы уже видели: раз помогли — большое спасибо. Десять раз помогли — принимают как должное. Двадцать раз помогли — почему так мало?

Конечно, я могу дать больше. Например, сто рублей. Могу и дам. Могу и тысячу — но не дам. Человека в сложную минуту нужно поддержать, тем более хорошо знакомого человека. Поддержать, но не брать на содержание. Человек принял решение — человек несет всю ответственность за то, что принял.

— То есть сто рублей ты всё-таки дашь?

— Дам. Но не сам. Через вас. Вы, поди, тоже решили… поддержать? Вам можно.

— А тебе, значит, нет?

— Тебя, Надя, точно не запишут отцом ребенка. А меня очень даже могут.

— Ты думаешь, Ленка способна на это пойти?

— Мать на многое способна пойти ради блага ребенка. Как она это благо понимает. Или родители подскажут. Или отец ребенка. Мол, с Чижика не убудет алименты платить. На суде спросят: поддерживал материально? И если будут свидетели, что да, поддерживал, дал за три, скажем, года, три тысячи рублей, то наш суд, самый гуманный суд в мире, решит: пусть платит. Да что три тысячи, и трехсот хватит. Даже за сотню зацепиться могут. В интересах ребенка, да. И не убудет.

А с Чижика очень даже убудет. Даже не потеря репутации. Просто не хочу и не стану.

И да, сколько там наше государство решило выплачивать одиноким матерям? Двенадцать рублей в месяц? Сто сорок четыре рубля в год, получается. Вот давайте этой суммой ограничимся и мы. Удвоим помощь. Мало? Пусть Ленка требует алименты с настоящего отца. Знаете, то, что она его не называет, тоже заставляет быть осторожным.

— У тебя, Чижик, паранойя. Ты от Фишера заразился, во всём подкопы видишь — сказала Пантера.

— Нет никакой особенной паранойи у Фишера. Америка — полицейское государство, и за Фишером следить могут с пелёнок. Потому что выделяется, потому что мать училась в России, да много причин. Ну, а у меня…

— Ты знаешь, он прав. Раз поможешь, пять поможешь, а потом садятся на шею, и погоняют. Вот как у Чехова с роднёй вышло, — сказала Лиса.

Дело, конечно, не в чеховской родне. У Лисы своя родня. И смотрят они на Надежду, как на дойную корову. Мы-де тебя вырастили, давай, отрабатывай теперь. Больше, больше, еще больше. Братьев нужно поднимать, они-то несчастные, а ты в Америку летаешь, на машине разъезжаешь, то и сё. Тут еще «Поиск» — зарплата Лисы, как исполнительного директора, была больше, чем у всех остальных Бочаровых, вместе взятых. Заметно больше. Проблема, да. Но Лиса справится.

Тут мы приехали. В редакцию «Поиска». Девочек я высадил, им работать, а сам поехал в институт. Лекция из числа необязательных — для нас, но я решил послушать. Успел, даже десять минут запаса осталось, заскочить в молочный магазин, что рядом с институтом. В магазине делали коктейль, мороженое с молоком. И калории, и сахара, и просто вкусно. Как раз то, что нужно перед лекцией. И мозгам, и мышцам, и желудку — всем прекрасно.

Я обычно сажусь наособицу, в левый дальний угол Большой Аудитории, и, если лекция интересная, слушал, а нет, так пачкал бумагу поправками ко второму изданию «Моего матча с Фишером». Подошла Наташа Гурьева и попросила принести «Патоморфологию» — книгу, что я привез из Америки. Нужно кое-что посмотреть. Если можно.

— Можно, — ответил я. — Конечно, можно. Интересуешься?

— Мне тему дали на кафедре патанатомии. Закрытую.

— Тогда умолкаю.

— Ну, — она оглянулась. Совсем уж рядом никого, но она снизила голос: — космические исследования. В институт привозят крысок, которые долго пробыли в космосе, и сравнивают изменения в органах по сравнению с контролем. С крысками, оставшимися здесь, на Земле.

— Понятно. То есть непонятно, в чем секрет-то? Дело нужное, интересное.

— Часть крысок в анабиозе. Анабиоз — вот в чем секрет. Только ты никому, пожалуйста.

— Тогда и ты никому. Ни-ни.

Потихоньку народ собрался, началась лекция. Доцент Сидоров читал разно. Иногда бубнил заученный текст, иногда же уходил в дальние дебри, выискивая связь между Парижской Коммуной, восстанием Пугачёва и островом Рапа-Нуи. Тогда его слушали с интересом. А иногда и вовсе вспоминал узника Шлиссельбурга, народовольца, пилота, снайпера, академика Морозова, утверждавшего, что буржуазия фальсифицировала историю, и что весь древний мир с пирамидами, спартанцами и слонами Ганнибала — выдумка попов. Не было никакого древнего мира, а Ганнибал — это искаженный литовский князь Гедеминас, который на самом деле искаженный киевский князь Владимир, который крестил Русь, но не в десятом веке, а в шестнадцатом. Но, конечно, теория Морозова не является общепризнанной. Возможно, лишь причудливая игра ума. Двадцать пять лет Шлиссельбурга, даже и с газетой «Таймс» — штука не простая.

Но сегодня Сидоров был вял, рассеян, и ограничился пересказом учебника. Я думаю, что дело в первитине. То есть в его отсутствии. Его, кстати, собираются запретить вовсе, и что тогда будет с нашими лекциями?

Что-нибудь, да будет.

После перерыва аудитория ополовинилась. Заскучал народ, разбегается.

А я всё думал о тёмной стороне медицины, той стороне, которую затронул в своём реферате Суслик.

Врачебная тайна первоначально, в средние века и раньше (если Морозов не прав, и «раньше» действительно было) касалась не только и не столько сведений о больных. Прежде всего, это была тайна профессии, тайна ремесла. Акушерские щипцы, к примеру, оставались фирменной тайной семейства Чемберленов более ста лет. Составы снадобий тоже были величайшим секретом, недоступным для профанов. И не только были: почему у нас открывали то пенициллин, то стрептомицин, то еще что-нибудь, открытое много раньше? Потому что технология производства являет собой секрет, которым не делятся. Вот и сегодня — анабиоз крысок. Может пригодиться для полетов к далеким планетам, а может для выживания в атомной войне. Тайна! Ну, не такая и тайна, раз её доверяют студентам, но всё-таки… А, главное, зачем для исследования крысок руководство по патоморфологии человека, а?

Всё кончается, кончилась и лекция. Народ разбредался неспешно, а у дверей меня перехватил Сашка Горелик, пятикурсник. Ну, теперь-то на пятикурсника смотреть можно почти как на ровню, все-таки третий курс это кое-что. Не то, что зеленый первокурсник.

Сашка теперь возглавил «МедПункт», институтский ВИА. Круговорот состава на практике: одни оканчивают учебу, другие начинают. Третьи, как Сашка, выдвигаются на командные позиции. И, как всякий толковый командир, Горелик мечтает усилить и развить своё подразделение, сделать его лучшим. А что для этого нужно? Для этого нужно обновить парк инструментов. Гитары, синтезатор, барабаны, тарелки, усилители, электроприблуды. Это на скрипке Страдивари можно триста лет играть, с электроинструментами такое не проходит. То, что пять лет назад было желанной новинкой, сегодня разве что для колхозного клуба годится. А где хорошие инструменты? Там хорошие инструменты. За границей. А кто у нас ездит за границу? Чижик у нас ездит за границу. И валюты у него вагон. Или три вагона. Но Чижик, скажем мягко, жлоб. Чижик запросто с деньгами не расстаётся. Потому и денег много, что не расстаётся. Но если его, Чижика, затащить в «МедПункт», солистом, гитаристом, клавишником, тогда он наверное расщедрится и купит всем сестрам по мере потребностей. Вот Сашка и не прекращает попыток приобщить меня к музыкальной жизни мединститута.

Ну, я в ней участвую. В музыкальной жизни. Но не в составе «Медпункта», а привычной компанией: я коренник, Лиса и Пантера в пристяжке. Одну песню к восьмому марту готовим. Никаких «тили-тили», репертуар у нас классический. К восьмому марта — «Гори, гори, моя звезда». Спеть нужно так, чтобы каждая девушка считала, что она моя звезда и есть. Сверхзадача артиста, да. А Сашка будет аккомпанировать, потому что играть на рояле и одновременно петь ну никак нельзя.

Вот мы и прорепетируем сегодня немножко. Чуть-чуть. Минут двадцать. Без девочек. Сначала я показал, как играть. Потом Горелик играл, а я пел. Потом… потом… потом… Репетиция не репетиция, если потом не изойдешь. Не то, чтобы изошел, но вспотел, не без того. И Сашка тоже. Не трали-вали играет, а классический роман, почувствуйте разницу. Нет, технически это не трудно, но я строг и придирчив. Терпит. Потому что верит и надеется на новый синтезатор.

А после репетиции я опять поехал в редакцию «Поиска». Она, редакция, это три комнатки, которые нам уступила «Степь» Не за красивые глаза уступила, но оно того стоит. Дом Шкляревского и расположен удачно, и сам по себе симпатичен. Ну, и главное богатство — это люди. Кое-кто из «Степи» подрабатывает у нас. Да многие. Начиная с главного редактора этой самой «Степи». Потому что «Степь» на дотации, а мы — на хозрасчете. Не вся прибыль остается у нас, далеко не вся, но и того, что остаётся, достаточно, чтобы зарплата наша была много больше, чем у соседей. В иных условиях это породило бы распри и неприязнь, но девочки поступили просто: взяли степняков в сотрудники. Кого на полставки, кого на четверть, кого вообще на разовые договоры. Недовольные остались (почему мне четверть, а Петрову половина?), но кусать кормящую руку дураков пока нет. И да, зря денег «Поиск» не платит, нужно работать и работать.

Мы сгоряча объявили конкурс фантастического рассказа, и вот теперь расхлёбываем. Рассказы посыпались, как американцы во Вьетнаме. Отовсюду. Нет, мы сами их не читаем, разве что отправитель известный. Читают участники литобъединения, и лучшие рукописи, по их мнению, передают нам. Ну, а мы проглядываем. Первая страница, последняя страница. Да-да, если кто пишет — учтите. Все силы вкладывайте в эти заветные страницы. Нет, бывает, что после первой страницы хочется прочитать и вторую, но редко. Чаще и первую-то читаешь через силу.

«На краю города гордо высился космический корабль, ярко освещенный альфа, бета и гамма-лучами», да, сильно сказано.

Но всё, прием рукописей закончен. Хотя, конечно, будут писать и присылать, невзирая на предупреждение «рукописи не рецензируются и не возвращаются».

Весенний дождь — это не летний. Особенно в марте. Петь и радоваться не хочется вовсе, да и знакомых лиц в толпе не разглядеть. Собственно, и толпы никакой нет. Поток людей, и то не бурный, а так… на троечку. Даже по нашим чернозёмским меркам. А для Москвы и вовсе малолюдье. Будни, утро, плохая погода. Трудящиеся трудятся, учащиеся учатся, малые дети в яслях и садиках манную кашу кушают, а дедушки с бабушками пьют дома чай со сливками и московскими баранками.

Одни приезжие, вроде меня, шатаются по непогоде. Командировочные, или просто — выбрались столицу посмотреть. Уж когда сумели, тогда и выбрались.

Среди капель стали попадаться снежинки и даже льдинки. Чичер какой-то, а не весенний дождь. Но я уже добрался до цели, магазина медицинской книги. Зашел. Сразу стало веселее: тепло, уют и книги.

Я не спеша прошел вдоль прилавка. Слева направо, справа налево. Еще и еще.

Нет, избаловался я. Определенно. Все эти заграницы приучили к изобилию, к осетрине первой свежести. А здесь, даже в Москве, с книжным изобилием не очень…

Мы, разумеется, в нашей чернозёмской медкниге сделали предварительные заказы на то, что было в планах издательств, но теплилась надежда на внеплановые книги. Но пока их, внеплановых, нет. А те, что в плане — ну, почитаем, почитаем… Просто это зачастую «издание четырнадцатое, стереотипное». Тех же щей, да пожиже влей. Есть и переводные книги, но оригиналы вышли хорошо, если три года назад. Чаще пять, восемь и дальше.

Что печальнее, сами оригиналы запросто не купишь. Это в Хельсинки, Вене и Дортмунде рядышком лежат новинки со всего мира — те, что пользуются спросом. Обеспечьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применение, в том числе и завезти новую медицинскую книгу из Парижа в Вену.

А у нас… Частному лицу ходу нет вовсе. А учреждение… теоретически подает заявку и, если её утвердят и выделят валюту, то внешнеторговые организаторы купят и привезут. Но как долго будет длиться процесс, неизвестно, потому что выделяют валюту нечасто, а нашему институту не выделяют вовсе. Так что либо иди в Дом Книги на проспекте Калинина — куда завозят инициативно, либо жди случая, поездки за границу или что-нибудь вроде того. И наши ученые, участники международных встреч, всегда перед выбором, что привести домой: джинсовый костюм или книгу. Хотелось бы и того, и другого, но получается редко, уж больно мало денег меняют, рублей на валюту. Ну, и книги в заграницах, особенно медицинские, дороги.

Мы с девочками как-то в порядке бреда прикидывали, можно ли основать хозрасчетное медицинское издательство. Получалось, что нет. Почему? Потому что как ни считай, книга, изданная по западным стандартам — чтобы и полиграфия хорошая, и скорость издания, и авторы с мировым именем, и материалы современные — будет стоить рублей двадцать пять. Минимум. То есть начинающий советский врач должен будет заплатить за книгу недельный заработок. Что неприемлемо. Не наберется покупателей, оправдывающих тираж. Заграничные доктора тоже считают, что книги недёшевы, но они-то отдают за ту же книгу не недельный заработок, а часовой, двухчасовой. Разница есть. Так что нам книги попроще нужны, зато и подешевле. С чем уже существующие издательства худо-бедно справляются. Получая государственную дотацию.

Ладно, пусть. Я, собственно, сюда зашёл только потому, что бездельно гулять по Москве как-то стыдно. А время нужно занять.

Я еще посмотрел с надеждой, вдруг и найду что-нибудь интересное. И — нашел. В букинистическом отделе. «Кавказскія минеральныя воды какъ великое подспорье въ лѣченіи болѣзней органовъ дыханія», за авторством профессора Царьградского, издание 1897 года, Санкт-Петербург.

Купил, пусть будет. Вдруг и в самом деля я стану доктором в Кисловодске? Вероятность хоть и мизерная, но не нулевая. Иногда мне, для разнообразия, снятся приятные сны. Сны, в которых я прогуливаюсь по Кисловодску в чесучовом костюме, соломенной шляпе, здороваясь с дамами и господами из чеховских пьес, а в руках ещё пахнущее типографской краской «Кисловодскіе вѣдомости» за тысяча девятьсот первый год.

Дождь тем временем прекратился, даже солнце выглянуло на пару минут из-за туч. Выглянуло, посмотрело на Москву, и решило, что вид ему не нравится. Солнцу то есть. Вот когда деревья зазеленеют, земля травкой покроется, птички запоют, а москвички сменят пальто на что-нибудь лёгкое и воздушное, тогда…

Я решил спрятаться тоже. Только не за тучу, а под землю. В метро.

Внизу было пустынно. Пять, шесть, много десять человек поднялись наверх, пока лестница-чудесница вела меня вниз. Я минут десять посидел на скамейке, любуясь инфернальным великолепием, а поезда, как гигантские черви, сновали туда-сюда под городом.

Еще в школе я прочитал книгу американского фантаста о стране, населенной огромными червями. Книгу студент из Англии привез, ну, и дал почитать. В интернациональном клубе университета. Думаю, того писателя вдохновила нью-йоркская подземка. Вот так сидел он в подземке, смотрел на поезда, смотрел, смотрел — и придумал историю. Правда, черви ползали не под городом, а в пустыне. Почему пустыня? Потому что Нью-Йорк. Человек человеку волк. Не то, что у нас.

Посмотрел на часы. Времени достаточно, но я решил вернуться в гостиницу. Хватит, нагулялся по Москве, будет. И замерз, да.

И я сел в поезд метро. У того писателя люди тоже ездили, только не в червях, а верхом. Ясно, что внутри червя было бы некрасиво. Как входят, а, главное, как они из червя выходят, а?

За окнами тьма ревела, шипела, свистела, кабели, что тянулись вдоль тоннеля, казались преследующими нас пиявками.

Но не догнали.

Сошёл на Театральной. Хорошо, что вчера сумел попасть в Большой. Хотя и на свою оперу. Идёт родная, идёт, милая. И москвичи её слушают вместе с гостями столицы. Зал полон. Ну, чтобы Большой не был полон, должно случиться что-то необыкновенное. Нашествие марсиан. Или черви, те, что под городом, вздумают вылезти наружу.

В номере я, переодевшись, позвонил, сказал, что на месте, что всё идет по плану, и жду машину к четырем. А сейчас всего лишь двенадцать. Четыре часа впереди, что делать? Все говорят — Москва, Москва, но днем в будний день чувствуешь себя совершенно никчемным, выключенным из созидательной жизни общества ленивцем.

Это так приятно!

Еще в декабре, по окончании чемпионата СССР, возникла идея провести встречу между чемпионом мира среди шахматных программ «Каиссой» и чемпионом Советского Союза Чижиком.

Я не возражал, авторы программы тоже. Два с лишним месяца утрясали организационные сложности: встречу должно было освещать телевидение, и, более того, решили снять документальный фильм, короткометражку на двадцать минут. Для зарубежного показа. С одной стороны — пропаганда достижений советской науки, с другой — пропаганда советского спорта. То есть — нашей страны в целом. Победителя Фишера знают во всём мире. А если и не знают, то благодаря фильму узнают, что молодым везде у нас дорога. В отличие от.

И вот сегодня в семнадцать ровно начнется историческая партия. Впервые встретятся два чемпиона, электронный и белковый. Возможно, это станет традицией.

Но счастье ничегонеделания длилось недолго. Зазвонил телефон, дежурный спросил, жду ли я некоего Мицкевичуса. Пана Мицкевичуса, — дежурный был не чужд чувства языка.

Конечно, жду!

И через пять минут Анатолий Петрович был у меня в номере.

— Ну, как? — спросил он без предисловий. Ни о погоде, ни о самочувствии говорить не стал.

— «Поиск» берет ваш рассказ, — я тоже не стал ходить вокруг да около.

— Когда?

— Думаю, в августовском номере. Аванс по подписании договора, — я из папочки достал стандартную форму. Два экземпляра. Один журналу, другой автору. Сумму проставил от руки.

— Я ожидал большего, — сказал пан Мицкевичус, читая договор.

— Я тоже. Напишите для нас повесть листа в три, в четыре. Что-нибудь подобное «Песчаному богу» — и будут совсем другие деньги.

Анатолий Петрович вздохнул и поставил в нужном месте подписи.

Сумма была не мала. Напротив, сумма была велика. Вдвое выше, чем заплатила бы «ТМ». Но автор не должен останавливаться на достигнутом. Просто обязан не останавливаться.

— И… — вопросительно посмотрел на меня Мицкевичус.

— Завтра-послезавтра я вернусь в Черноземск, сдам договор в бухгалтерию, и она отправит почтовый перевод. Думаю, на следующей неделе вы получите гонорар. Но это зависит и от почты Москвы.

Мицкевичус еще раз вздохнул.

— Не разделите ли со мной обед? — спросил я. Перед игрой я обычно много не ем, но ради автора можно сделать исключение.

Мицкевичус согласился, и мы спустились в ресторан.

Потихоньку я становлюсь завсегдатаем. Столик у пальмы, бутылка «боржома», овощной салат «а ля Мытищи». Память у официантов хорошая. Ну, и я знаменитость, победитель Фишера. Надолго знаменитость? Пока в Советском Союзе любят шахматы, и пока Фишера не победит кто-нибудь другой.

— Не стесняйтесь, Анатолий Петрович, заказывайте. «Поиск» платит, из представительских.

Мицкевичус стесняться не стал. Заказал другое, третье, пятое. И водочки. Впрочем, водки подали сто граммов. В графинчике. Такие здесь правила. Коньяк можно хоть литр заказать, а водку только сто граммов на человека. Во избежание.

Мы неспешно ели, точнее, вкушали, перемежая блюда разговорами. Говорил Мицкевичус, я слушал. Сначала с интересом, потом из вежливости. Сто граммов только раззадорили Анатолия Петровича, он дважды подзывал официанта, тот вопросительно смотрел на меня, я изображал недоумение, в дополнительной порции «Столичной» Мицкевичусу отказывали. И он не выдержал, сорвался, наговорил грубостей, обозвал меня жлобом, и ушёл.

Мдя.

С писателями это бывает. Равно как и со всеми другими. Потому-то и гонорар он получит по почте, хотя я мог бы заплатить и сразу, наличными, такие деньги при мне были. Но наличные… не факт, что он бы донёс их до дома. Душа меры не знает. А почтовый перевод даёт шанс, а главное, снимает с меня ответственность.

Рассказ из потока конкурсных выудила Ольга. Мицкевичус был в большом почёте лет пятнадцать назад, последнее время писал мало, но вот, прислал.

Рассказ по меркам Мицкевичуса средненький, но — пусть будет, решила Ольга. И я, памятуя о «Песчаном боге», повести Мицкевичуса, которую прочитал в пятом классе и которую помню почти дословно, вызвался встретиться с Анатолием Петровичем. Всё равно, мол, буду в Москве. Вдруг да и одарит нас произведением уровня бога. Или даже лучше.

Вдруг. Но вряд ли. Мне не понравился вид Мицкевичюса. И не в водке причина. Тут дела сердечные. Но лезть с непрошенными советами… Хотя к Андропову же я полез. И до сих пор жив. А почему промолчал сейчас? Да потому, что Мицкевичус прекрасно знает, что нездоров. Но мер не принимает. Мне о том сказали знающие люди из писательского цеха.

Вернувшись в номер, я переоделся. Режиссер фильма настаивал на классическом сером костюме, но я выбрал смокинг. Представление, так представление. Так, в смокинге, я и спустился к поджидавшей у входа «Волге».

Игра с «Каиссой» будет проходить во Дворце Железнодорожников, что на Комсомольской площади. Я уже там играл в семьдесят третьем, на чемпионате СССР.

За десять минут мы доехали до места. Внутри опять уют и тепло.

Поговорил с творцами «Каиссы». С корреспондентами газет и телевидения. С директором Дворца Железнодорожников. В буфете меня ждала тарелка с бутербродом, чёрная икра. И тут, значит, помнят. Приятно.

Режиссер при виде смокинга скривился, но смирился. Другого Чижика для вас, товарищ режиссер, у меня нет. Гример попудрил мне лицо и поправил прическу. И в пять вечера я вышел на сцену. На сцене шахматный стол и два кресла. Мне играть чёрными.

Зал переполнен. За декорацию — большая демонстрационная доска.

Бурные аплодисменты. Я кланяюсь и усаживаюсь за столик. Поправляю фигуры — это, скорее, ритуал, стоят фигуры ровно.

Оператор, тезка Михаил, делает ход за программу. Е четыре, конечно.

Я готовился. Посмотрел партии, сыгранные программой с читателями «Комсомолки» в семьдесят втором, и на прошлогоднем первенстве мира среди шахматных программ в Стокгольме. Играла программа сильно. Нет, это не гроссмейстер, даже не мастер, но на спортивный разряд тянет. Отлично видит мелкую тактику на два-три хода вперед. У программистов принято считать в полуходах, плиях. Е четыре — это один плий. Я ответил це пять — это второй плий. Программа сходила конем на эф три, третий плий. Я — конь це шесть, четвертый плий. «Каисса» пешкой на це три — пятый плий. Я пешкой на дэ пять — шестой плий. Белые побили пешкой е четыре на дэ пять — это седьмой плий. Или седьмой полуход. А так, по-человечески, четвертый. Это максимум, на что способна программа пока — считать на семь полуходов. Впрочем, дебют она не считает, дебютная книжка заложена в программу. Несколько тысяч ходов — во всех направлениях. На каждое — от трех до шести человеческих хода. В плиях звучит дольше. Если воспроизвести на бумаге, получится брошюрка в десять страничек. Самое лучшее, что знает теория.

Машины, конечно, на сцене нет. Она большая, занимает целый зал. Тезка Михаил связывается с операторами по телефону. Он, телефон, здесь же, на столике, со стороны Михаила. Договорились, что машина за час сделает тридцать ходов. Мне отведен час на всю партию. Чтобы зрители не утомились.

А зрители в зале — мечта. Понимающие. Любящие шахматы. Таких зрителей поискать. Ну, устроим зрителям представление на славу.

Нас снимают и киношники, и телевидение. Каждый на свою камеру. Им нужен свет, и мощные прожекторы заливают сцену. «Каиссе» всё равно, она далеко отсюда, в машинном зале Института Проблем Управления. Мне, собственно, тоже всё равно. Даже приятно: после утренней прогулки я никак не могу согреться. А свет, он ведь одновременно и тепло. Лампы накаливания — как печка.

Играть я старался красиво, для публики. Пожертвовал пешку, затем коня, и программа пожадничала, взяла. Взамен я получил матовую атаку через восемь ходов, шестнадцать плиев. Так далеко «Каисса» не видела, и потому ничто не мешало мне претворять планы в жизнь.

Пока машина считала варианты, я думал о другом. В смысле — о другом матче. О матче на звание чемпиона мира. Ну да, мое дело сторона. Мое дело — отобраться на следующий цикл. Но не факт, что чемпион определится в этом цикле. Во всяком случае, за доской. Похоже, да я почти уверен, что Карпова лишат возможности сыграть с Фишером. Под предлогом защиты его, Карпова, интересов.

Да, Фишер требует себе льготу: сохранение звания чемпиона при счёте девять-девять. С точки зрения детской болезни левизны, несправедливо. Хотя у чемпиона есть свои резоны. Но, настаивая на равных условиях, с водой могут выплеснуть и ребенка, то есть сам матч. Что для Карпова будет куда худшим результатом, чем играть матч на несправедливых условиях. Почему? Это очевидно.

Во-первых, Анатолий может даже при таких условиях победить.

И завоевать престол. Не гарантирую, что завоюет, но может. Сейчас он сильнее Спасского. Во-вторых, даже проиграв, он получит неоценимый опыт, который пригодится в будущем. Да вот хотя бы в следующем цикле. В конце концов, ему, Карпову, только двадцать три.

Но чиновников сама мысль о поражении страшит. Что сделают с Карповым после поражения? А ничего не сделают с Карповым после поражения. Ну, вздохнут, мол, мы на тебя надеялись, а ты не оправдал. И всё. А чиновника, да вот хоть того же Батуринского, отправят на пенсию. Как не обеспечившего. И потому чиновники будут стоять насмерть, лишь бы матч не состоялся.

Но важнее другое. Гораздо важнее. Призовой фонд матча Фишер-Карпов таков, что, даже проиграв, Анатолий заработает два миллиона долларов. Два миллиона! Гарантировано! Для чиновника это нестерпимо. Как так — Карпов получит миллионы, будет вести шикарную жизнь, а он, чиновник — прозябать в своем кабинете?

Конечно, большую часть гонорара достанется государству. Вот у меня из четырехсот пятидесяти долларов две трети ушло стране: журнал «Поиск», как не верти, казённый, и в любой момент нас всех могут попросить выйти вон. Нет, не попросят, не думаю. Но имеют возможность. А уж миллионы… И ведь как чиновник думает? А чиновник думает так: вдруг Карпов, получив миллионы, не захочет их отдавать? Просто останется на Западе? Два миллиона долларов — это серьезный аргумент. А выиграет, так и все три с половиной миллиона. И что тогда? Что тогда сделают с чиновником?

Нет, нет и нет. Никакого матча не будет. Украдут этот матч у Карпова. И всё свалят на Фишера, мол, это его раздутое эго сорвало матч, а мы отстояли честь страны. Ещё и благодарность получат.

И потому матчу не бывать!

«Каисса» не сдаётся. Нет в программе такой функции. Играет до конца. И конец наступил на двадцать четвертом ходу: я поставил программе мат. На всю игру ушёл час, зрители не успели утомиться. Вдобавок стали свидетелями комбинации, которую редко встретишь в поединке гроссмейстеров: с гроссмейстерами такие комбинации просто не проходят. Но «Каисса» пока не гроссмейстер.

Зрители, поаплодировав, начали расходиться. А нас с тёзкой опять попудрили, причесали, и мы разыграли партию уже в быстром темпе — перед кинокамерой. Для будущих кинозрителей. Пусть смотрят.

Потом буфет, фуршет, и вот меня, усталого, но довольного, везут назад, в «Москву».

Программа выполнена. Для мира шахматных любителей я к титулу победителя Фишера добавил титул победителя сильнейшей шахматной машины.

Чем богаты…

У меня зазвонил телефон. Вернее, запел соловьем. Телефон иностранный, японский, с выбором мелодии звонка. Купил недавно, в «Берёзке».

Я поднял трубку.

— Чижик у телефона, — я обычно представляюсь. Чтобы знали, куда попали.

— Это Ермолин, корреспондент «Комсомольской Правды», — представился и собеседник.

— Слушаю, Сергей — это опять я.

— Михаил, как вы прокомментируете новость о том, что Анатолий Карпов провозглашен чемпионом мира?

Провозглашен, значит. Добились, отобрали у Фишера корону, а у Анатолия матч.

— Пишите, Сергей. Цитата: Да здравствует двенадцатый чемпион мира Анатолий Карпов, восклицательный знак. Ура, восклицательный знак. Конец цитаты.

— Понял, Михаил. Спасибо, — и он отключился. Верно, будет других обзванивать.

Разговор шёл по громкой связи, японский телефон это может. И Лиса с Пантерой его слышали. Мы тут втроем готовились к завтрашнему семинару по фармакологии. И, после разговора с «Комсомолкой», собрались продолжить. Но позвонил «Советский спорт», позвонила «Правда», позвонили «Известия». Ответ был стандартным. Я его загодя придумал, ответ. Чтобы и коротко, и совершенно ясно: Чижик недвусмысленно считает Карпова чемпионом мира.

А то ведь всякие мнения бывают. Одни считают, что в случае срыва матча звание нужно разыграть между предыдущим чемпионом, Борисом Спасским и Карповым. Другие мечтают провести, как в сорок восьмом году, матч-турнир с участием пяти-шести сильнейших гроссмейстеров, чтобы в четыре круга, и кто победит, тот и чемпион. Были и сторонники матча Карпов — Чижик, хотя тут уж никаких исторических прецедентов не было вовсе, но Чижик — победитель Фишера, а Карпов ни разу. Вот хорошо бы, чтобы Карпов победил Чижика и показал сомневающимся своё превосходство.

Ну, я ответил на хотелки: Карпов — чемпион, и баста. А сомневающиеся пусть и дальше сомневаются.

Звонки прекратились, мы разобрали материал досконально. Не для преподавателей, для себя. Потом, конечно, будут новые данные, новые книги, но фундамент — это на всю жизнь. Крышу перекрасить нетрудно, и заменить соломенную на черепичную, если деньги есть, а фундамент поди, обнови…

И уже когда вечер собрался перейти в ночь, раздался ещё один звонок.

— С вами будет говорить Юрий Владимирович, — сказал незнакомец. Вернее, незнакомка — голос был женский.

Я подавил желание встать с кресла. Есть в нас такое — тянуться при виде начальства, пусть даже не своего, пусть даже не на службе.

Давить!

— Добрый вечер, Михаил! Вы можете говорить свободно?

— Добрый, Юрий Владимирович. Думаю, могу. Впрочем, вам виднее.

— Мы вас не прослушиваем, если вы об этом. Ушей не хватит всех птичек прослушивать. Теперь к делу. Вы, как я понял, на стороне Карпова?

— Я на стороне порядка. Если Фишер не вышел на матч, то поле боя осталось за Карповым. Следовательно, он — законный чемпион, да.

— А вы бы не хотели сыграть с Карповым матч?

— Вполне возможно, что и сыграю. Через три года. Если пройду отборочный цикл. А так, вне цикла — не хочу.

— Почему?

— Если я выиграю, то это бросит тень на чемпионское звание. Принизит его, обесценит. Оно мне нужно? Я на чемпионство и сам рассчитываю. Потом. В будущем. Кому нужно дешёвое второсортное чемпионство? Не мне.

— А если вы проиграете?

— А это мне и подавно ни к чему — проигрывать. Так что погожу. Шахматы, они приучают — годить.

— Ну, годи, годи, — перешел на «ты» Андропов. И повесил трубку.

— Это был Андропов? — шепотом спросила Лиса.

— Он самый. Юрий Владимирович. Только шепчи, не шепчи — одно.

— Ты думаешь, нас прослушивают?

— Думаю, нет. Невелика птичка Чижик, прослушивать его. Я и так на виду. С подозрительными людьми не встречаюсь. А прослушка больших денег стоит. И никогда не известно, что услышишь. Так что говорим в полный голос.

— Андропов шахматами интересуется?

— Не шахматами. А влиянием шахмат на массы.

— А тебе и правда хочется, чтобы Карпов стал чемпионом? — спросила Ольга.

— Тут не важно, что хочется мне. Важно то, что случилось. Карпова провозгласили чемпионом, и быть по сему. Пересуды и шатания — какая от них польза? Кому?

— Но ты неужели ты Карпову не завидуешь? Ты победил Фишера, а он нет. Но чемпион он, а не ты.

— Не завидую.

Девушки посмотрели на меня пристально. Потом ещё и ещё.

— И правда не завидуешь. Даже удивительно, какой ты правильный.

— Я обыкновенный. А завидовать мне нечему. Во-первых, я в очереди за пирожком просто не стоял. А во-вторых, пирожок оказался без начинки.

— Какой начинки?

— Денежной. Я выиграл неофициальный матч у Фишера — и заработал четыреста пятьдесят тысяч долларов. Карпов стал чемпионом, и не заработал ничего. А мог бы три миллиона — если бы выиграл.

— А если бы проиграл?

— Два миллиона. Тоже, знаете, сумма. А теперь он с короной, но без денег. А корона тоже… позолоченный картон.

— Ну, наши-то ему что-нибудь дадут.

— Именно что-нибудь. Слышал, автомобиль получит, «Волгу». Конечно, «Волга» — это звучит, но три миллиона долларов… Или два… Два миллиона — это триста автомобилей класса «Волга», только гораздо лучше.

— Ничего, на турнирах своё возьмет, — сказала Надежда, но видно было, что впечатлена. Одна «Волга» и триста — это наглядно. Девочки теперь автомобилистки, разбираются. И «Поиск» наглядно показывает роль денег в современном обществе.

— Тут опять добрые люди посчитали за Анатолия: если играть в лучших турнирах и непременно побеждать, за год можно заработать сорок тысяч долларов.

— Ну, видишь, сорок тысяч, это же деньги хорошие! — но Лиса всё поняла. Исполнительный директор. Учёт и контроль.

— Таким образом, два потерянных миллиона Анатолий вернёт за каких-нибудь двадцать пять лет, да. Только ведь другие сторониться и пропускать вперёд его не станут. Спасский, Портиш, Таль, Корчной… Да хоть бы и Чижик, Чижику тоже деньги нужны.

— Да, это печально, — согласилась Лиса.

— Самое печальное впереди, — сказал я.

— И что же такого печального впереди?

— Проходит три года. Появляется новый претендент. Допустим, Чижик. Или Таль. Или Петросян, неважно. Главное, это наш, советский претендент.

— И чему же печалиться? Это ведь прекрасно!

— Матч будет проходить в Москве. Или в Ленинграде. А призовые будут в рублях, конечно. Тысяч пятнадцать на двоих.

— Так уж и пятнадцать…

— Для вида, фиктивно, могут и двести тысяч объявить. Но реально — пятнадцать. Ладно, шестнадцать, семнадцать, двадцать. На двоих. Мол, с вас и этого довольно. Советскому человеку много денег не нужно. И в какой-нибудь фонд попросят отдать половину. Два миллиона постепенно превратятся в сон императора Пу.

— Да, перспектива…

— И это не всё, — продолжил я.

— Как? Ещё подвохи?

— Обязательно. Анатолию будут постоянно напоминать, что чемпионом его сделали чиновники. И сами чиновники, и недоброжелатели, да и простые любители тоже. И потому чиновники буду считать себя вправе решать за Карпова, когда ему играть, а когда сидеть дома. Управляемый чемпион.

— А то они все не управляемые, — сказала Ольга.

— Не все. Фишер вот не очень-то управляемый.

— Я имею в виду советских.

— Спасский тоже не очень-то управляемый. Да и Ботвинник — кремень-человек.

— Ботвинник уже вне игры. А Спасский уедет, — сказала Ольга как о решённом.

— Возможно. Даже вероятно. Процесс пошёл. И потому чиновники будут контролировать каждое движение Карпова. Выделят ему двух-трех оперативников, для сопровождения. И вообще… Завидовать нечему.

— А помнишь, ты мечтал о матче с Фишером в семьдесят восьмом? Теперь, значит, всё?

— С Фишером матч уже был. А что будет в семьдесят восьмом, посмотрим. К одной и той же позиции можно прийти разными путями.

— То есть?

— Всё только начинается! — объявил я очевидное.

Мы ещё поговорили о том, о сём, и разошлись. Устали, настроения никакого, а тут ещё звонок Андропова… Это не холодный душ, это купание в проруби на Крещёние. И не просто в проруби, а с могучим течением: зазевался, и затянет под лёд. На радость ракам и рыбкам.

На будущий год шахматная Олимпиада, кстати, будет в Израиле. Интересно, включат ли меня в команду? И поедет ли команда СССР в Израиль? Спорт вне политики — это как рыба вне воды. Может, и бывает, но очень и очень редко.

Я запер за девочками дверь, поднялся наверх. А то ведь опять придёт Коля Васин, будет проситься внутрь, погреться. Он теперь нечасто приходит, раз в неделю или около того. Я, конечно, заставляю себя забыть эти визиты. Извлечь из памяти и выбросить в бездонную пропасть.

Но он всё равно приходит. Настойчивый. И да, порой думаешь: впустить, что ли? Пусть уж скажет, что ему нужно. Но потом спохватываешься — э, нет. Впустишь, так не выгонишь. В шахматах встречаются позиции, где инициативу проявлять вредно. Стоишь и ждёшь. Полезешь вперед — проиграешь. Противник полезет вперед — он проиграет. Сюрпляс.

Так что буду по-прежнему не общаться со своей галлюцинацией. Делать вид, что всё в полном порядке. Или, по крайней мере, под контролем.

Сел за стол, начал разбирать бумаги. Прежде всего — «Школа Ч». Сейчас в ней, заочной шахматной школе, четыреста тринадцать человек. При том, что две тысячи успели отсеяться — сами. Сначала загорелись, выполнили одно-два задания, и сдулись. А четыреста тринадцать пока не сдулись, и участвовали в зимних внутрирайонных турнирах. Победители играли в областном турнире на весенних каникулах. И по результатам нужно отобрать двадцать четыре человека для летнего шахматного лагеря. Нет, сам лагерь — обычный, пионерский. Но в нем будут и отдыхать, и тренироваться лучшие ученики школы «Ч». Тренер-вожатый Антон, у него как раз практика летняя, в пединституте. Подберет напарника или напарницу.

Что требуется? Требуется организовать двадцать четыре путевки. Два раза по двенадцать, на два потока. Подключить и спорткомитет области, и областной комсомол, а понадобится — и партийные органы. Проще всего — выкупить эти путевки мне, не так и дорого станет. Но проще — не значит лучше. Не в деньгах дело, не в расходах. Я хочу, чтобы школу считали не причудой Чижика и компании, а общественно-значащим явлением. Чтобы люди говорили не «школа Чижика», а «наша школа».

Многого хочу? А хотеть и нужно многого.

Ладно, думаю, всё получится. Цели намечены, задачи поставлены. Нужно работать. В смысле — дать добро Антону. Пусть действует.

Стал смотреть почту — как старик смотрел невод. Морская трава? Ламинария — полезный и питательный продукт. Но хочется, конечно, поймать золотую рыбку.

Письма с просьбой посоветовать, как научиться играть в шахматы. Это налево, к Антону.

Письма с просьбой прислать денег на шахматы и на шахматные книги. Эти сразу в корзину. Туда же письма жалобные, с просьбами денег на лекарства, на костыли, на инвалидное кресло, на переезд из Жмеринки в Житомир. При этом я допускаю, что часть пишущих действительно нуждается и в лекарствах, и в костылях — но это не ко мне. Какой смысл делать то, что полагается делать другим? Не делают? А точно — полагается? или это просто хотелки? Если полагается, то требуй! Кричи! Создавай союзы! Не жди ангелов с небес, не думай о том, что страна может сделать для тебя. Подумай о том, что ты сам можешь сделать для себя.

А вот письмо из второго московского мединститута. Имени Пирогова. От профессора Богатикова. Не оставляет заботами, пишет, что есть возможность перевестись из нашего института к ним, в Москву.

Меня и первый московский, имени Сеченова, зовет, и эти зовут. Впору аукцион устраивать.

А я, как разборчивая невеста, нос ворочу. Не хочу в Москву. Тут у меня что? Тут у меня много чего. И кого. Лиса, Пантера, журнал, школа «Ч», дом, который после переустройства цокольного этажа насчитывает триста благоустроенных квадратных метров. Даже больше. Гараж на две квартиры, немного землицы. Институт, в котором ко мне благоволят. Как это бросить? Нет, я допускаю, что подготовка в московском институте лучше, чем у нас. Но чего я не допускаю, так это того, что буду работать врачом поликлиники ли, стационара. И дело не только в доходах (если зарплату врача можно вообще назвать доходом), но и в самой работе. Везде вторая половина двадцатого века, а в медицине только-только первая начинается. Вот она, буржуазная отрава, как действует: начитался о современных способах диагностики и лечения, и требуешь — а подайте мне ЭМИ-сканер. Кстати, ЭМИ-сканер разработали на средства, полученные от продаж пластинок «Битлз», тех самых жуков, которых бойко клеймила и клеймит наша музыкальная общественность. Заработать денег на создание новейшего аппарата не может, куда ей, а клеймить — всегда!

Нет, если честно, то и в доходах, конечно, тоже. Если человек добровольно уйдёт от дохода в тысячу рублей на доход в сто рублей — значит, он либо святой, либо побрекито.

Я точно не святой.

И опять представился Кисловодск, Эльбрус в кристально чистой дали, и я с тросточкой сижу на скамейке у Храма Воздуха. Где-то идёт Великая Война, но здесь светло и спокойно.

Только вот в тросточке у меня клинок дамасской стали.

Какие-то мечтания странные.

Ещё конверт. Иностранная марка. Югославская. Но адрес написан по-русски.

Открыл.

Запрос на интервью от Кажича. Две страницы вопросов. Как я, победитель Фишера, отношусь к идее сделать Карпова чемпионом без игры? Как я отношусь к идее сыграть матч с Карповым? Как я оцениваю Нану Гулиа? И так далее, далее и далее.

Ну, с Карповым — уже не актуально. Анатолий — утвержденный чемпион. А вот откуда Гулиа всплыла? Со времен инцидента на турнире в Дортмунде я о ней и не думал вовсе.

Отвечать? Письменно? Ага, спешу и падаю. Корчного уже подставили, еле выпутался Виктор Львович, ещё и выпутался ли. А теперь им новая добыча нужна? Нет уж. Хотите интервью — так приезжайте лично. Или не пускают? Тем более не будет интервью. То, что письмо нашло адресат, ничего не значит. Или, напротив, значит: испытание соблазном. Вот сейчас Чижик что-нибудь ляпнет такое, за что его можно будет запереть в клетке, и общественность станет на него плевать. По мановению дирижерской палочки.

Нет, не думаю. Напротив, то, что письмо дошло, есть знак высочайшей милости. И вот что любопытно: сегодня пришло письмо и сегодня же позвонил Андропов. Часто ли звонят главные чекисты шахматистам? Не знаю. Об этом не принято говорить при жизни, а, умерев, как расскажешь?

О чем говорил Андропов? По сути, ни о чём. Нет, в самом деле, к чему главе КГБ спрашивать Чижика о его отношении к Карпову? Не в том дело, что это способен сделать двадцать восьмой помощник тридцать второго заместителя, а вообще — зачем? Какое дело госбезопасности до шахмат?

В вопросе кроется ответ. Андропов позвонил мне для того, чтобы я знал: он интересуется. То есть это — только начало многоходовочки. И мне в этой многоходовочке отводят некое место. Или хотят отвести некое место. Или хотят, чтобы я сам нашёл себе некое место. То, которое меня устроит.

В общем, думай, голова, думай. Сказал, что всё только начинается, значит, так и будет.

Письмо Кажича я убрал в особую папку. Как-никак, свидетельство времени. И Кажич не просто корреспондент, он большой шахматный организатор, человек солидный. Ещё напишет. Или позвонит. В Лас-Вегас он из своей Югославии звонил мне трижды.

Я ещё просмотрел письма. Прежде мне помогали Пантера с Лисой, но сейчас у них собственной корреспонденции уйма. А я отдавать три-четыре часа на прочтения и ответы не могу. Нанять секретаря? Не хочу. Ну, и думаю, что через какое-то время число писем уменьшится. Или нет? Вот откуда знают мой адрес те, кто просит денег на лекарства и костыли? Его, мой домашний адрес, нигде никогда не публиковали, это я знал наверное. Правда, Карпов как-то сказал, что ему тоже пишут много, и он, Карпов, думает, что пишут сидельцы из тюрем и колоний. А тем дают адреса тюремщики. Потом, выйдя на волю, они продолжают писать.

Ну, не знаю. Письмо денег стоит. Хоть пятачок, а стоит. И обратный адрес нужно иметь. Вот где загадка… Союз Нищих?

И очень может быть.

Дело к полуночи. Пора и спать ложиться. Вот сейчас подышу свежим воздухом, и лягу.

Я выглянул в окно. Внизу шаталась тень. Васин пришёл.

Нет, пускать галлюцинацию к себе я не стану. А вот выйти к ней, поговорить — это можно.

И я вышел.

— Первомай, Первомай, дождик землю поливай! Там, где было пусто, вырастет капуста! — кричали детишки, бегая по лужам. Нет, бегали вокруг луж, стараясь не обрызгаться и не испачкаться. Потому что это Чехия. Богемия. Столетия и столетия культуры проживания в городах, где места мало, а людей много. Будешь свинячить — придет чума. Или полицейский оштрафует. Или за испачканный костюмчик папа выпорет.

В общем, чистенько здесь у них, в Дечине. Уютно. И даже дождик не помешал: мы просто зашли в кафе, и теперь едим кнедлики с капустой. Вкусная и здоровая пища. А капуста ещё вырастет.

В Дечине международный шахматный турнир. Мне на первое полугодие предложили на выбор либо Манилу в феврале, либо Дечин в мае. Я выбрал Дечин. Манила и далеко, и жарко, и я устал после чемпионата Союза, и просто не хотелось. А Дечин и близко, и климат хороший, и в мае силы восстановились полностью и даже сверх того.

И девочки со мной. Несмотря на занятость выбрались на недельку. Потом уедут, вернутся в Чернозёмск. Но это потом. А сейчас ходят и восторгаются. Замки — с ударением на первый слог. Улочки. Магазинчики. Кофейни, кондитерские. Пивные тоже есть. «Социалистические пивные» — звучит немного странно. На видном месте в каждой пивной портреты седовласого старика, президента Свободы. А в кофейнях портретов не видно. Похоже, президент любит пиво, а не кофе.

Мы-то не президенты. Девочки кофе хвалят. А я пью минералку, чешскую, Rudolfův Pramen. Завтра на турнире выходной день, мы поедем в Прагу и в Карловы Вары, ужо попробую знаменитую воду. Пантера, правда, говорит, что пить её — никакого удовольствия. Невкусная, горькая, ещё и горячая. Но попробовать-то можно. И просто погулять.

А сегодня — не выходной. Сегодня третий тур, в четыре пополудни играю с Тамазом Георгадзе, нашим, советским шахматистом. Советским, но грузинским. А с Грузией у меня отношения… да нет у меня никаких отношений с Грузией. С грузинской чемпионкой, Гулиа неважные, вернее, у неё со мной плохие, а у меня с ней никаких. Она как-то потребовала, чтобы я поддался и проиграл ей турнирную партию. Тамаз ничего не требовал, не просил, не намекал. И это хорошо. Сразу видно, достойный человек. Уважает и себя, и меня.

Тут ведь дело не в половинке очка. Вернее, не только в половинке. Всё большее значение приобретает рейтинг профессора Эло. У кого рейтинг больше, тот и лучше — в мировом масштабе. И помимо места в турнире среди шахматистов идет борьба за рейтинг. А подсчитывается он, рейтинг, хитро: чем он выше, тем растет медленнее. При прочих равных условиях. Антон подсчитал: если я выиграю турнир с результатом тринадцать очков из пятнадцати возможных, мой рейтинг практически не подрастет. А если выиграю все партии — то подрастет на тринадцать пунктов. Или, в пересчете на конкретную партию: если я побеждаю Георгадзе, то увеличиваю свой рейтинг на один пункт. А если проиграю, то потеряю семь пунктов или около того. А ничья с Геогадзе отберет у меня четыре пункта, но даст Георгадзе пять пунктов рейтинга. То есть в плане рейтинга это не ничья вовсе, не всем поровну. Я теряю. Вот и Гулиа требовала поражения или хотя бы ничьей, чтобы не только подняться в Дортмунде повыше, но и рейтинг нажить. Ага, ага, сейчас заверну в красивую бумагу, перевяжу ленточкой и подарю.

Почему это так? Из формулы профессора Арпада Эло. В формулах я, признаюсь, не силен, но Антон объяснил доходчиво. Сейчас, перед турниром, наивысший рейтинг у Фишера, 2.780, и покуда он не играет, ничего с рейтингом не делается, он заморожен. Второй рейтинг у меня, 2.745, третий у Карпова, 2705. А у Георгадзе 2.440, у остальных участников турнира такой же и даже меньше. То есть у меня рейтинг больше на триста с лишним пунктов, и выигрыш — это должное. Маленькая-маленькая конфетка в награду. А вот если шахматист с рейтингом 2.400 побеждает шахматиста с рейтингом 2.745, ему в награду дают пригоршню конфет. Заслужил!

Девочки допили кофе, я воду. И дождик перестал. Пора идти.

Почему я задумался о рейтинге? Потому, что решил делать сегодня ничью. Из стратегических соображений.

Мы шли по городу, любовались, дышали. Лужи куда-то исчезли, обувь нисколько не пачкалась. Даже непонятно, где грязь. Должна же после дождя быть грязь, хоть немножко?

Время от времени попадались припаркованные автомобили. «Лады», «Шкоды», даже «Москвичи». «Лады», суть троечки, смотрелись гордо, а «Шкода» так себе машиночка. Ближе к «Запорожцу». Впрочем, для Чехословакии сойдет. Расстояния здесь маленькие, дороги неплохие.

О машинах щебетали девочки, они теперь знатоки, эксперты. С бароном на дружеской ноге были и прежде, а теперь раз в месяц зовут его на техосмотр. Платят, да. И берёт, тоже да. Рыночные отношения при социализме неизбежны. С другой стороны, всё правильно. Деньги-то есть. А если денег нет, нечего и машину покупать. Кстати, Лиса хочет выкупить у меня «Ведьму». В собственность. Я ей говорю, бери так, я дарственную напишу, а она упёрлась. Лиса может быть твёрдой, когда захочет. Ну, и опять правильно, деньги-то появились, ответственный директор «Поиска» — это немало. За полугодие ещё и премии будут, журнал наш процветает. Тираж дошел до ста тысяч, больше трудно. Типография не выдерживает, хотя мы типографию не обижаем, и она наши заказы в первую очередь выполняет. Опять в порядке светлой мечты думали: может, завести свою типографию? С новейшим оборудованием? Ага, как же. Во-первых, недешево, мне нужно будет снова играть с Фишером, да только непросто всё это. Во-вторых, к типографии нужно будет завести свой целлюлозно-бумажный комбинат, потому что с бумагой повсеместная напряженка, и не всякую нашу бумагу одолеет западная техника. А к целлюлозно-бумажному комбинату завести своих лесорубов. А к лесорубам завести современную лесную технику, построить дороги, и так далее, и так далее. Это комплексная дорогостоящая и сложная задача. Под силу только государству. Ну, или крупным капиталистическим компаниям. Но крупных капиталистических кампаний у нас нет. У нас и мелких-то нет. Потому работаем с той типографией, которая есть. И да, дефицит только увеличивает притягательность нашего журнала. Так бы, может, человек и не купил бы его, увидев в киоске, но ведь редкая удача, как пройти мимо. У спекулянтов «Поиск» идёт по три и даже по пять рублей, а в киоске — восемьдесят копеек. Он толстенький, в два раза толще «Искателя». С ценой бились на самых верхах. Верхи говорили — для молодежи восемьдесят копеек дорого, полтинник красная цена. А мы — бутылка портвейна дороже, а ведь нарасхват среди молодежи. Мы — это и Тяжельников, и другие хорошие люди. Решающее слово сказал Косыгин: пусть молодёжь пробует, дерзает, а ошибётся, так есть кому поправить.

Но мы стараемся не ошибаться, чувствуя себя отчасти и сапёрами.

Заглянули и в зоопарк — он в Дечине на скалистой Пастырской стене. Как раз умеренная физическая нагрузка. Поглядел на птичек — они в зоопарке гвоздь программы. Ну, и медведь есть, как без медведя.

И уже потом, без спешки, спустились вниз. Да, да, да, к Дому Железнодорожников. Определённо железнодорожники — покровители шахмат. Хорошие люди.

Дом поменьше, нежели в Омске и Москве, так ведь и Дечин городок невеликий. На просцениуме восемь столиков, плюс судейский. В тесноте, но уместились. В зале человек пятьдесят, но зал маленький, потому малолюдье не бросается в глаза. Да и не малолюдье это. Для Дечина.

Играют все свои: восточные немцы, поляки, чехи и словаки, венгры, румыны, болгары. И мы двое из Советского Союза, я и Георгадзе. Спор спортсменов социалистических стран между собой. Но для меня это явно не прогресс. Турнир мастерский, я единственный международный гроссмейстер. Потому и рейтинг особенно поднять не удастся.

Но что мне рейтинг, я не раб рейтинга!

И потому, разыграв черными защиту Филидора, я на двадцать шестом ходу предложил ничью. Гроссмейстерскую. Зрители недовольно зашевелились, они привыкли, что там, где Чижик — там победа. Ничего, ничего, не всё коту масленица.

И в шесть пополудни мы уже сидели в вагоне. До Праги два часа езды, потому вагоны тут простенькие. Сиди, смотри в окно, читай газету, просто говори о том, о сём. Или молчи.

Девочки листали модный журнал. Я молчал. Партия, даже такая, как сегодня, забирает энергию. Её нужно восполнить, но дело это не мгновенное. И потому вопрос, сколько и как играть, не праздный.

Я почему поехал в Дечин, а не стал настаивать на турнире попрестижней — а я и мог, и настоял бы. Я поехал в Дечин потому, что захотел развлечься. Ведь игра, по определению, это приятное времяпрепровождение, потеха, а вовсе не смертный бой. Теоретически. Вот я и захотел воплотить теорию в жизнь. Поиграть в удовольствие. Даже ничью сделал — потому, что захотел пораньше уехать. И теперь под звук вагонных колес перемещаюсь в Прагу — потому, что хочу. Даже пива попью чешского, завтра же выходной. Одну кружку. Маленькую, ноль двадцать пять, в сознании меры тоже удовольствие.

Да, призовые в Дечинском турнире невелики, но требовать большие деньжищи за потеху грешно.

Стать профессиональным шахматистом? Ездить с турнира на турнир? Я немного говорил на эту тему с Карповым, у Анатолия опыт побольше моего. Карпова подобное положение устраивает. Я же в раздумьях. Мне по складу ума ближе Ботвинник, Эйве, Хюбнер — большие, даже великие шахматисты, но вместе с тем и люди, добившиеся успеха на традиционных поприщах. А Карпов вот уже седьмой год в студентах, и только на третьем курсе. Специальный график. Мне это не подходит: в медицинском и так дольше учиться, а если это растянуть вдвое — совсем нехорошо. Так что стараюсь шагать в ногу с группой. Это, на удивление, нетрудно, учёба мне даётся легко. Я бы даже предпочел идти с опережением, и пройти весь курс обучения экстерном, за пять или даже за четыре года, но в медицине подобное не принято. Значит, буду держаться вместе с Лисой, Пантерой и всей нашей первой группой.

Поезд тем временем подкатил к вокзалу. Вокзал здесь крытый, дождь не страшен, да дождя и нет.

Вышли. Багажа немного, мы ведь на воскресенье только.

— В отель Чедок, — сказал я таксисту.

По-немецки сказал. Обидно, досадно, но к немцам здесь относятся куда внимательнее, чем к русским. Внимательнее, вежливее, предупредительнее. Тяжелое наследие капитализма, да. Всю историю Австро-Венгрии чехам внушали: немцы — это господа. Вот и внушили.

«Чедок» — похож на гостиницу «Ленинград», что в Москве. Или на московский университет. Или на министерство иностранных дел. Схожий проект. Принимает преимущественно интуристов. А мы здесь интуристы. Позвонили в «Чедок», заказали номер и гида на завтра. С автомобилем.

Недоброжелатели нашей страны говорят, что русских в Чехословакии после шестьдесят восьмого года не любят, но я этого не вижу, и девочки тоже. Возможно и потому, что молодых, красивых, весёлых, спортивных и модно одетых девушек не любить невозможно. Ну, а я… Я тоже модно одет. А, главное, я Особый Гость Чехословакии — так прозвала меня пресса, освещающая шахматный турнир. И портреты каждый день в спортивных разделах газет. Всё потому, что турнир, говоря откровенно, средний, а я — шахматная звезда. Гвоздь программы. Победитель Фишера. И своим участием придаю ему, турниру, мировой отблеск: известия о победах Чижика появляются не только в местных, но и зарубежных изданиях.

Вот и в «Дружбе», то есть в «Чедоке» меня узнали и приняли радушно. Поселили рядышком, меня и девочек. В смежных номерах. С дверью в стене, да. На двенадцатом этаже. С роскошным видом из окна. Лиса позвонила насчет гида, пусть-де подъезжает завтра в восемь тридцать.

И мы стали прихорашиваться.

Гость подошел к девяти, как и договаривались.

Спустились в ресторан. Заказанный столик нас уже ждал: в Праге лучше позаботиться об этом заранее. Социализм, плановое хозяйство.

Пан Вацлав, так звали нашего гостя, прекрасно говорил по-русски. Еще бы не говорить, если родился и вырос в Советском Союзе. В Сибири. И, как водится среди русской провинциальной интеллигенции, стеснялся перейти к главному, к денежной части.

На помощь пришла Лиса, и финансовую часть уладили быстро. Пан Вацлав сегодня один из самых популярных писателей Советского Союза. Большая Литература предпочитает его не замечать, но у него миллионы читателей — без преувеличения. Скорее, десятки миллионов. Потому что «Пионерку», в которой он публикуется, читают не только пионеры. Во всяком случае, я читаю. Начиная с «Ночного орла». И, как Первый Читатель, очень хочу, чтобы пан Вацлав отдал свою новую повесть нам, в «Поиск».

И пан Вацлав хочет. Как всякий беллетрист, он любит писать, зная, что его книгу ждут настолько, что готовы заплатить аванс, и хороший аванс. Условия у «Поиска» для всех авторов простые: книга должна быть интересной и завлекательной, в книге не должно быть антикоммунистических идей в целом и антисоветских в частности, и книга должна подходить для читателей от двенадцати лет. Такова редакционная политика. И пан Вацлав идеально в неё вписывается. И потому Ольга предложила пану Вацлаву перевести для «Поиска» лучших и наиболее подходящих нашему журналу писателей Чехословакии. На его, пана Вацлава, выбор. И пан Вацлав согласился, и согласился охотно.

Подписав бумаги — тут же, между бокалами «Мельника», пан Вацлав повеселел, и стал рассказывать разные забавные истории из своей жизни в Сибири, в Праге, в Москве и опять в Праге. А потом, как всякий русский провинциальный интеллигент, перешел на политику. Он, конечно, любит Прагу, и чехов любит, а вот они его, похоже, не очень. Нет пророка в своем отечестве: в Чехословакии пана Вацлава ценят куда меньше, чем у нас. И для многих чехов он русский. Нет, до шестьдесят восьмого года это не мешало, даже напротив, но потом всё изменилось, его стали третировать, демонстративно не замечать, и он вернулся в Советский Союз. Сейчас подуспокоилось, да. И он снова в Праге. Чехи вообще спокойный народ. Словаки побоевитее, а у чехов вся боевитость израсходовалась в гуситских войнах. Теперь чехов запросто не раскачаешь: пока у чеха есть пиво и кнедлики, до остального ему дела нет. Вторая мировая? Он, Вацлав, тогда был мальчишкой, но помнит: всё прошло обыденно. Гитлер вызвал президента Чехословакии и предложил передать страну под протекторат Рейха, тот согласился. И все согласились. Один только капитан Павлик поднял свою роту на защиту Отечества. Один капитан, одна рота — на всю Чехословакию. Но, получив приказ старшего офицера, сдался. Кстати, немцы оставили и капитана Павлика, и его солдат на свободе, и только через три года Павлика отправили в концлагерь уже по совсем другому делу. Так что в войну чехи жили и с пивом, и с кнедликами. Но цены выросли, да. И рабочий день в промышленности продлили до десяти часов. И крестьянам ввели обязательные поставки сельхозпродукции. Ему, Вацлаву, такие лишения казались смешными. Он-то рос в Советском Союзе…

Сейчас же всё спокойно. Чехи узнали цену западным подстрекателям. И в Чехии отличное пиво, кнедлики, сосиски…

Я слушал, но пил минералку. Девушки — по бокалу местного красного вина, «Мельника». Вижу — нравится, но меру знают. А пан Вацлав, с нашего позволения, заказал «Столичную». С нашего — потому что платили, понятное дело, мы. «Поиск». Когда платишь, появляется множество друзей. А нам друзья нужны. А расходы, что расходы… Копейки.

Потом веселились, даже танцевали и немножко пели. Русские гуляют, да. Пусть видят.

Впрочем, всё было вполне пристойно.

— Странная история приключилась здесь. Странная и непонятная, — капитан милиции Лисицин смотрел на меня внимательно и пытливо.

— История? Здесь? — я осмотрелся.

Мы сидели в гостиной. Капитан — за столом, заполняя протокол, а я на диване.

Из уважения капитан пришёл ко мне домой, а мог бы вызвать повесткой. Или не мог?

— Не совсем здесь, но близко. В ночь с первого на второе мая сержант Лутикиов во время обхода обнаружил у вас во дворе неустановленное лицо, впоследствии оказавшееся гражданином Никторкиным Иваном Сергеевичем, тысяча девятьсот тридцать шестого года рождения, жителя Черноземска, — и он опять посмотрел на меня.

А я ничего не ответил. Что здесь можно ответить?

— Гражданин Никторкин ползал по земле и тихонько подвывал — это так в рапорте сержанта Лутикова написано. «Тихонько подвывал». На вопросы сержанта не отвечал. Вызванный наряд доставил Никторкина в учреждение четыре, где дежурный фельдшер определил у Никторкина потерю зрения и заподозрил отравление метиловым спиртом, после чего Никторкина перевели в отделение токсикологии областной клинической больницы. Там же Никторкин на следующие сутки назвал себя, отказавшись, однако, объяснить причину нахождения в поселке Сосновка. Прием метилового спирта и иных суррогатов алкоголя отвергал категорически. Был консультирован врачами областной офтальмологической больницы, куда переведен с диагнозом «токсическое поражение зрительного нерва», и где находится по настоящее время на лечении. Такие вот дела, Михаил Владиленович.

Я продолжал молчать, всем видом, однако, показывая полное внимание к собеседнику. Он ведь собеседник, не так ли?

— Поскольку гражданин Никторкин задержан на охраняемой территории, проводится расследование. И к вам есть вопросы.

— Ко мне? Впрочем, есть, так есть. Спрашивайте.

— Вам знаком гражданин Никторкин Иван Сергеевич, тысяча девятьсот тридцать шестого года рождения?

— Нет.

— Вы можете назвать причину, по которой гражданин Никторкин Иван Сергеевич, тысяча девятьсот тридцать шестого года рождения, в ночь с первого на второе мая находился на территории, прилегающей к вашему дому?

— Нет.

— Так и запишем. Нет, не беспокойтесь, к вам это не имеет никакого отношения. Просто положено. Этот Никторкин — вор-рецидивист, и мы считаем, что он хотел обокрасть ваш дом. Вас ведь не было в Черноземске?

— Не было. С двадцать восьмого апреля по пятнадцатое мая я находился в отъезде. В Чехословакии, потом в Москве.

— Вот-вот. Он, видно, узнал об этом и решил поживиться. У вас ведь в доме немало ценностей? — капитан оглянулся.

— Рояль дорогой, да. Мебель. Дедушкины картины. Но в одиночку никакой вор ни мебель, ни рояль не украдет, я думаю. А картины будет очень непросто реализовать. Так что особого интереса для воров я, думаю, не представляю. То есть для воров, так сказать, профессионалов. А мелочь, надеюсь, охрана не пропустит. Ну, и замки какие-никакие.

— А деньги в доме есть? Драгоценности? Радиотехника?

— Ну какие у меня драгоценности, товарищ капитан. Да и ни к чему они мне. Женюсь, куплю обручальное кольцо, а так… Радиотехника? Телевизор, так он опять-таки большой. Радиола «Фестиваль», большая. Есть еще магнитофон «Воронеж», но я не думаю, что он интересен вору-рецидивисту.

— Но деньги?

— Денег у меня немало, конечно. Даже много. Но деньги я храню в сберегательной кассе. В доме редко бывает более ста рублей, такое у меня правило.

— Это разумно, — согласился капитан. — И никаких пропаж вы не заметили?

— Не заметил. А он, этот Никторкин, разве проник в дом?

— Дверь была заперта, следов взлома не обнаружили.

— Ну, вот…

— Но он мог проникнуть методом подбора ключа, еще раньше, а в ту ночь прийти повторно. Поэтому и спрашиваю.

— Нет, никаких пропаж, — повторил я. — Я оставлял домоправительнице, Вере Борисовне Лассо, двести рублей — на непредвиденный случай, но деньги на месте. Так что…

— Так что? — переспросил капитан с интересом.

— Может, он вовсе не мной интересовался, этот Никторкин?

— А кем?

— Как вы знаете, я соседствую с дачей первого секретаря обкома партии, членом ЦК КПСС, товарищем Стельбовым Андреем Николаевичем. И этот Никторкин мог наблюдать за ней, за дачей товарища Стельбова отсюда, в смысле — с приусадебного участка.

— Эта версия тоже отрабатывается, — поскучнел капитан и, собрав бумаги, попрощался. Даже не дал мне расписаться в протоколе. Видно, просто опрос населения. И я не свидетель. Что я могу свидетельствовать? Был в Чехословакии. В Праге. Да и состава преступления-то нет никакого. Максимум — административное правонарушение, и то…

Капитану я немножко соврал. То есть то, что ничего не пропало — не соврал. Но в доме есть интересные вещички. Драгоценности, деньги. В хороших укромных местах, но для квалифицированного домушника, возможно, и недостаточно хороших. Теперь один домушник ослеп. Причем непонятно почему. А домушники, как и прочий люд, непонятное не любят. Так что вряд ли полезут вдругорядь.

Почему ослеп? Вдруг да и Васин пособил? Он пообещал присматривать за домом, Николай Васин. Галлюцинация, призрак в моей голове.

Но я думаю, всё проще и никакой мистики. Дачу большого человека охраняют не абы как. Какую-нибудь хитрую технику приспособили, отпугивать соглядатаев. Нетравматическую. Вспышку в глаза, например. Лазерную или что-то вроде. Да хоть и мощную фотовспышку, посреди ночи мало не покажется. Ожог сетчатки, отсюда и слепота. А поскольку сетчатку гражданам, даже гражданам-рецидивистам жечь вроде бы нехорошо, пишут, что токсический неврит. Что в органах скажут, то в больнице и напишут, сомнений у меня нет. В интересах государства.

А вот почему капитан меня насчет денег расспрашивал, драгоценностей, радиоаппаратуры импортной? Из любопытства, не иначе. Очень ему интересно, как Чижик живет. Некоторые представляют, что у меня тут магазин радиотоваров. Магнитофонов импортных три, вертушек четыре, в каждом углу телевизор и много-много японских радиоприемников.

И не сегодня, так завтра капитан Лисицын в кругу сослуживцев будет рассказывать, что самое ценное в доме Чижика — это старый рояль и телевизор «Горизонт». А деньги он хранит в сберкассе. И нечего туда ходить. Не на рояль же смотреть.

Так, не так, рядом или в сторонке, но мне пора в институт. Капитан пришёл с утра, первая пара лекция по гигиене, и я её пропустил. За лекцией следует хирургия, хирургию по учебникам не выучишь. Поэтому хирургию я посещаю непременно, и пропуски из-за турниров не нравятся ни мне, ни преподам. Вы уж выбирайте, Чижик, кто вы, врач или шахматист, говорят их глаза. А вслух — ни-ни. Я гордость Чернозёмска, победитель Фишера, лауреат премии Ленинского комсомола, из-за границ не вылезаю, с Брежневым на короткой ноге. Такому нужно улыбаться и ставить отлично. Ну, разве иногда показать полную несостоятельность Чижика в медицине. Случайно. Если получится.

У входа в больницу заметил «Панночку». Ага, девочки уже здесь. Ну, кто может ездить в третью клиническую больницу на собственном автомобиле? Три-четыре человека. Заслуженных, возрастных. И вот теперь студенты.

Нонсенс.

Или просто — времена меняются.

В учебной комнате обрадовали: меня поставили на операцию. Меня и Шишикина. Крючки держать. И потому — немедленно мыться.

Мытье в хирургии — ритуал. Моем только руки, но как моем! Со щетками, неистово, долго и тщательно. По Спасокукоцкому — Кочергину. Моем с мылом, отмачиваем аммиачным раствором, протираем спиртом, смазываем ногти йодной настойкой. Никаких ногтей, никаких маникюров! Потому в хирургии по-прежнему больше мужчин, чем женщин. Женщины о красоте заботятся: лаковые коготки, бархатные ручки, а у хирургинь руки как у прачек. Изношенные и выщелоченные. В тридцать лет — как у пятидесятилетних. Не все женщины готовы на жертвы.

А вот Игнат Шишикин о хирургии только и мечтает. Я ему отдельно привёз из Праги руководство, правда, не на чешском, а на немецком: в Праге много книг из Германской Демократической Республики. Тесные связи. Игнат всерьёз налёг на немецкий. Я как-то посоветовал, и он запомнил. Немецкий язык превыше всего!

Рядом с нами мылись настоящие хирурги, Шпильман и Савченко. Они и будут оперировать, а мы даже не на подхвате, а просто будем рядом стоять и смотреть. Дадут подержать ранорасширитель или еще что-нибудь, а общий смысл — приучить к виду операционной раны. К её запаху. К точности, ответственности, добросовестности. Хирургия небрежности не прощает.

Некоторые при виде крови даже сознание теряют, и уж точно выключаются из процесса, таким хирургия не показана. То есть будь на дворе война, гражданская или отечественная, никто бы и спрашивать не стал, но сейчас-то войны нет, выбирай, к чему душа лежит. Хочешь — в терапевты, хочешь — в акушеры-гинекологи, а хочешь — в хирурги. Ты выбираешь, тебя выбирают… Но начала хирургии знать обязан каждый. На всякий случай. Объявится война, и никто смотреть не будет, окулист ты или дерматолог. Пилу в руки, и вперёд. Почему пила? Потому, что война. Сам не хочу — войну.

Но пока мы только учимся. И всё бы хорошо, одно нехорошо: мне Шпильман не понравился. Серый, уставший, мешки под глазами и пот по лицу стекает. Он с ночи, мне Игнат сказал. Ну, то есть вчера работал, ночь дежурил, и сейчас работает. Полуторасуточная смена. В медицине — обыденное явление. Если для обычного гражданина сорокачасовая рабочая неделя — закон, достижение трудящихся, то на медиков это не распространяется. И по шестьдесят часов работают, а порой и больше. То коллеги в отпуске, в декрете, на усовершенствовании, на больничном, на сборах, то деньги нужны (это всегда), то просто по приказу.

Вот и устают люди. И Шпильман устал. Не острой, но хронической усталостью. Но если я ему скажу «Игорь Абрамович, вам бы отдохнуть месяца четыре» — он меня послушает? Он меня пошлёт, не посмотрит на лауреатство и гроссмейстерское звание. Он и сам знает, что ему бы отдохнуть, однако до пенсии далеко…

И вот мы в операционном зале, как на сцене. А зрители, наша группа и вторая, занятие совмещенное — наверху, смотрят сквозь стекло фонаря. Видно сверху, если честно, не очень, тут бы театральный бинокль пригодился. Который может сквозь спины оперирующих смотреть.

Больной уже на столе. В зале прохладно, бестеневая лампа светит мягко, кожа бледная. А мы её йодом, йодом!

Фторотан — газ без цвета и запаха, кажется так. Но я его слышу, в смысле — чую. Наркозный аппарат современный, полузакрытого типа, но всё равно в операционный зал попадает немало фторотана. Я-то ладно, проветрюсь, а вот хирурги, анестезиологи, медсестры дышат этой радостью постоянно. Анестезиологам за это копеечку доплачивают, а остальным — обойдутся.

Не мне жаловаться.

Я мельком гляжу наверх. Смотрят. И Лиса с Пантерой.

Ну, смотрите, смотрите.

Я тоже преимущественно смотрю. Только с близкого расстояния. С расстояния вытянутой руки.

Смотрю, но безо всякого интереса. Крови не боюсь, но кровь не люблю.

Сегодняшний случай — аппендэктомия. Операция считается рядовой, но это для мастера — рядовая. А вообще-то штука сложная и обманчивая. Аппендикс — он то тут, то там, то вообще не поймешь где.

Но в нашем случае — на месте. Студенческая классика. Игорь Абрамович удаляет явно воспалённый отросток, и тут всё идёт не по плану. Скальпель причудливой траекторией впивается в крупный сосуд брыжейки, кровь толчками выходит из поврежденной артерии, заливая операционное поле, а Шпильман складывается на пол. На колени, потом садится, потом заваливается на бок.

Ассистент Савченко заметался. У больного кровотечение, у хирурга… у хирурга не понять что.

Тромбоэмболия легочной артерии, думаю. Сморю наверх, и указываю Лисе и Пантере на Шпильмана — бегом вниз, работать нужно. Указываю, как зритель на гладиаторской арене — большой палец книзу.

Савченко мечется вокруг Штильмана, а кровь тем временем прибывает и прибывает. Делать нечего, придется и самому подавать реплики. Хорошо, операционная сестра сохранила хладнокровие. Анестезиолог же следит за больным, не замечая ничего вокруг. Фторотан, он такой…

— Работаем, — это я Игнату. — Аспиратор!

Игнат удаляет кровь, я пережимаю сосуд, потом перевязываю его. Смотрю, нет ли иных источников крови. Промокаю рану, выжидаю. Нет. Ну, и хорошо. Кисетный шов на толстую кишку. Еще раз смотрю. Ничего не кровоточит. Значит, можно уходить. Как учили. Послойно. Но сначала проверить — ничего не забыли в животе? Тампоны, салфетки, зажимы? Нет, ничего. И операционная сестра посчитала. Ничего.

Ну, значит, на волю, в пампасы.

И, уже накладывая последние швы, смотрю по сторонам, что происходит в операционной.

А происходит вот что: Штильмана на носилках куда-то уносят. Должно быть, в реанимацию, поскольку Пантера показывает — живой. Сердце запустили. Ну, а дальше — уж как получится.

И тут к столу вернулся Семен Гаврилович Савченко.

— Что? Где? Почему?

Волнуется. Молодой ещё. Под обстрелом не бывал, пороху не нюхал.

Можно подумать, я нюхал.

Можно.

Я вежливо и культурно объяснил, так, мол, и так. Пришлось завершить операцию в связи с непредвиденными обстоятельствами. Подробности письмом.

Это не шутка, ход операции в подробности следует записать в историю болезни и операционный журнал. Орднунг — наше всё.

Размываемся, снимаем казённые халаты, шапочки, маски, бахилы. Я мокрый, но душа у них, похоже, нет. Да мне и переодеться не во что.

Не барин, перебьюсь.

С Игнатом возвращаемся в учебную комнату, но учёба на сегодня кончилась. Не до нас. Шпильман в реанимации, и вообще — ЧеПе.

Лиса и Пантера рассказывают о технике прекардиального удара. Все слушают, но тут слушать мало, тут нужно видеть, а потом отрабатывать до автоматизма. Нет, друг на друге такое отрабатывать не стоит. Вредно для здоровья. Очень. На манекене нужно, на трупе. Мы вот на трупе отрабатывали, да. Зимой. В морге. Шутка, шутка, у нас и прав-то таких нет. Просто прочитали, вообразили, и получилось.

Тут и на меня насели, мол, как это я сумел.

Я попытался отнекаться, всё-де уже было сделано Шпильманом, я только швы наложил, но они-то видели, сверху всё видно. Но я повторял вновь и вновь, пока не поверили: я только швы наложил.

Ну, почти поверили.

— Тебе прямая дорога в хирурги, — безапелляционно заявила Нина Зайцева. — Швы накладывать тоже уметь нужно, а ты уже умеешь. И вообще, мы не слепые.

— Нет, нет и нет. Я буду курортным врачом. Моцион прописывать, нарзан сульфатный. Или доломитный. А в хирурги не хочу.

— Это почему же?

— Я недавно с бароном виделся, с Яшей. У них в автохозяйстве как? У них в автохозяйстве водителя перед выездом обязательно фельдшер осматривает. Пульс считает, давление измеряет. После бессонной ночи никаких поездок: автомобиль есть источник повышенной опасности.

А у нас — человек сутки отработал, а его на операцию ставят. Нет, не хочу. Неправильно это. Светя другим, сгори? Я не свечка копеечная. И вы не свечки. Никто не свечка — сгорать на работе. Не война.

Тут меня вызвали в ординаторскую, и заведующая кафедрой профессор Стечкина Нина Викториновна тоже начала допытываться, что и как. Я ей сказал то же, что и группе: только швы наложил, а все сделал Игорь Абрамович. А швы, что швы… Швы всякий сможет, стоит только потренироваться.

Записал в историю: в связи с внезапной болезнью оперирующего хирурга завершил операцию студент Чижик. И описал операцию, как это положено. Только и гемостаз, и остальное в моем описании выполнял Шпильман, а не я. Он и не вспомнит ничего, Шпильман. Если жив останется. А мне лишние хлопоты ни к чему: не положено студентам делать такое. А я и не делал. Только швы наложил, и то — последние.

Все с этим согласились, потому что это всех устраивало. Врач Шпильман И.А. завершил операцию, и только после этого с ним случился… А что с ним случилось-то?

Тромбоэмболия легочной артерии. С хирургами это бывает. Работа на ногах — варикозное расширение вен нижних конечностей — тромбофлебит — ТЭЛА. Такая вот комбинация. Ну, я так думаю. А вы доктора наук, кандидаты, вам виднее.

Но ТЭЛА тоже всех устроила. Со всяким случиться может, виноватых нет.

И меня отпустили с миром.

Один Игнат не поверил. Он-то стоял рядом.

— Ты не крути, я же видел. Где научился оперировать?

— Строго говоря, я не оперировал. Я только завершил операцию.

— Не виляй. Где?

— Да здесь, где же ещё? Смотрел, представлял себя на месте хирурга, мысленно повторял его движение. Эффективное мышление плюс развитая мелкая моторика. Я ведь пианист, каждый день играю на рояле по часу, вот и пальцы слушаются, — для наглядности я показал Игнату пальцы.

Они не дрожали.

Таль на игру не вышел: Латвия выставила запасного.

Имеют право.

И вот вместо Михаила Нехемьевича я играю с Айварсом Петровичем. Тоже сильный шахматист, но не Таль. Если победа над Талем принесла бы мне шесть пунктов рейтинга, то над Гипслисом — только три. Или два. Точно не скажу, обсчитываются не отдельные игры, а результат турнира в целом.

Ну, буду стараться выиграть у Гипслиса. Не корысти ради, а токмо во славу России. Потому что играю в первенстве СССР среди команд союзных республик, в рамках Спартакиады Народов СССР.

Играю на первой доске и, теоретически, должен встречаться с сильнейшими шахматистами страны. А они, сильнейшие шахматисты, как один вдруг сказываются больными, уставшими, или просто без указания причин меняются на запасных. И Таль, и Петросян.

Ну да, Таль и Петросян устали. Потому что в Ригу приехали прямиком из Милана. В Милане проходил очень солидный турнир. Лучшие игроки мира: Карпов, Ларсен, Портиш, те же Таль и Петросян, да и другие им под стать. По сути, из сильнейших отсутствовали только двое: Фишер и я. Но если Фишера, собственно, уже и не ждали, то я… Я бы поехал, да. Однако Спорткомитет решил иначе. Карпов — действующий чемпион мира, Таль и Петросян — чемпионы прежних лет, а вам, молодой человек, следует быть скромнее. Вы только что сыграли в Чехословакии. Отдохните. Впереди командное первенство!

Я понял. И запомнил. И вот теперь возглавляю сборную РСФСР. Играем хорошо и сильно, опережаем не только Украину, но и Москву, и Ленинград. Да, Москва и Ленинград выставили собственные команды. Сильные. В Ленинграде, к примеру, на первой доске Корчной, в Москве Петросян. А толку-то, если они при моем виде просят замену?

Но дело не в заменах. Дело в том, что на первой доске Ленинграда ждут Карпова, а его всё нет и нет.

В Милане Анатолий победил. Доказал, что чемпион он настоящий, а не бумажный.

И вот Таль здесь, Петросян здесь, а где Карпов?

Все в ожидании.

Он вообще вернулся в СССР, Карпов?

Об этом и говорят в кулуарах Дворца пионеров, где мы играем. Я даже спросил, почему не в Доме Железнодорожников. Хотели, ответили мне, но строители не успели. Он еще только строится, новый Дом Железнодорожников. Приезжайте на будущий год, будет отличный шахматный турнир, «Янтарное море — 1976».

Но и здесь неплохо. Во Дворце пионеров. Старинное здание, даже есть Башня Духа, уцелевшая с рыцарских времен.

Мы играем. А пионеры смотрят. И пенсионеры. Потому что партия начинается в три часа пополудни, когда весь рижский трудовой народ работает. Но к завершению партий многие подходят — поддержать Таля, к примеру. Или посмотреть на Чижика. Сегодня думали совместить, но Таля нет.

Они, зрители, и принесли новость. В зале зашумели, судье пришлось воззвать к тишине.

— Карпов не вернулся, — крикнул кто-то, после чего и мы, игроки, стали шушукаться.

Но вернулся, не вернулся, играть нужно. Гипслис играет сильно, но мне все-таки удается получить отдаленную проходную, после чего остальное стало технической задачкой для третьего разряда.

Гипслис это понимал не хуже меня и сдался.

В буфете обсуждали новость. Так себе новость, из сомнительного источника: кто-то что-то слышал на вражьих волнах. То ли по Би-Би-Си, то ли по «Голосу Америки» передали, что Карпов и Фишер выступили с совместным заявлением: между ними будет проведен матч на звание «Чемпиона среди шахматистов-профессионалов».

Обсуждали не особенно горячо. Шахматы приучают к спокойствию и терпению, без этих качеств гроссмейстером стать трудно. Два вопроса интересовали шахматистов: что будет с Карповым, и что будет с ними. То есть нами.

Ни друзей, ни даже приятелей в шахматном высшем свете я пока не завёл. Сложное это дело — приятельствовать с тем, с кем сражаешься не на шахматную жизнь, а на шахматную смерть. Нет, среди любителей это вполне возможно, потому они и любители — любят играть. А мастера, тем более гроссмейстеры любят побеждать. Есть разница. Мы тут конкуренты. Хотя если соперника конкурентом не считаешь, тогда да, тогда можно и приятельствовать. До той поры, пока не сведет судьба в поединке главном, поединке решающем. Но ведь бывает и так, что за всю жизнь этого поединка и не будет. Или не разглядишь, что вот этот поединок тот самый, определяющий судьбу, и профукаешь и игру, и жизнь.

Но общаемся корректно. Можем поговорить и о погоде, и о турнире, и о делах, связанных с профессией. О последнем не просто можем — должны. Но разобщение велико.

В буфете я взял пирамидку кефира, четверть литра, и стакан. С меня довольно. Осмотрелся, где бы пристроиться.

— Михаил! Миша! Идите сюда! — позвал меня Таль.

Я подошел, уселся.

— Я думал, Михаил Нехемьевич, вы болеете.

— Ну нет, я бы ни за что не пропустил возможность с вами сыграть, — ответил Таль.

— Но ведь пропустили.

— Не по своей вине. Меня вызвали туда, — он указал на потолок, — и долго расспрашивали.

— О Карпове?

— Именно. Не говорил ли он мне о своих намерениях, не делился ли планами, не спрашивал ли совета.

— А вы?

— Не был, не участвовал, не состоял. Карпов не из тех, кто делится планами. Он сначала сделает, а уж потом… — он взял с подноса рюмку черного напитка. — Рижский бальзам, рекомендую взять пару бутылочек. Знаю, знаю, вы не пьете и не курите, но бальзам — это бальзам. Для души.

— Для души я ухаживаю за картошкой. Способствует спокойствию и уверенности в завтрашнем дне, — ответил я, и стал пить кефир. Как учит Лиса — маленькими глотками, стакан кефира следует пить не менее десяти минут. Лучше — пятнадцать.

— Что вы думаете о фортеле Карпова? — спросил Таль, пролив бальзам на душу.

— Ничего. Нет данных.

— Кое-какие данные есть. Карпов сумел связаться с Фишером, обсудить условия матча и подписать договор. Матч будет проходить там же, где и ваш, Миша, матч. В Лас-Вегасе. Начнется в сентябре. Но играть будут до шести побед. Ничьи не в счёт. Кто победит, тот и чемпион. Среди профессионалов. То есть абсолютный.

— А ФИДЕ?

— А ФИДЕ, как и в вашем матче, остается в стороне. Собственно, ваш матч, похоже, был генеральной репетицией. Прикидывали, считали. Теперь организатором будет — вы не поверите, Миша! — компания, образованная тремя студиями: Дисней, Уорнер Бразерс и Коламбия Пикчес. С этой компанией и подписан договор. Призовой фонд девять миллионов долларов. Шесть победителю, три — проигравшему. Уплату налогов в США берет на себя фонд, то есть для гражданина США это чистые деньги.

— Для гражданина США… — сказал я, осмысливая.

— Или лица, находящегося на территории США с видом на жительство или ином законном основании, — уточнил Таль.

— Налоги — это святое.

— Конечно, просто за участников матча их заплатят организаторы. У вас ведь так же было, с Фишером?

— Я не гражданин США. Платил налог нашему государству.

— Если бы только налоги, — вздохнул Таль. — С нас взяли на восстановление Вьетнама. С вас не брали?

— Нет. Да там и брать-то нечего. Я ведь не в Милане играл, а в Дечине. Призовые скромные, да я их там и потратил, — о том, что потратил их я преимущественно на гонорар пану Вацлаву, уточнять не стал. Это редакторское дело, не публичное.

— Между нами, Михаилами, Карпов пару раз отлучался из расположения нашей команды. Часа на три. И руководитель в штатском очень был недоволен. Отчитывал Толю, как мальчишку, кричал, что больше за границу его не выпустят. При всех отчитывал, чтобы и мы поняли и осознали. А Карпов только побледнел немного, закусил губу и кивнул. Мы-то решили, что это в знак раскаяния, а это, видно, был совсем другой знак. Себе.

Я допивал кефир. Неспешно. Куда торопиться? Здесь я один, и номер отеля не манит. Но деться-то некуда. Завтра последний тур, а послезавтра самолет до Черноземска, полтора часа лёта, и дома.

— Позвольте представить — Владимир Михайлов — Михаил Чижик, — Таль знакомил меня с немолодым джентльменом, подошедшем к столику.

— Да мы уже знакомы, заочно, — сказал новопришедший.

— Тем лучше. Ну, не буду мешать, пойду. А то получается как в сказке. Три медведя. Два Михаила и один Михайлов. Можно загадывать желание.

С Михайловым мы знакомы по журнальным делам. Владимир Дмитриевич и сам работает в разных изданиях, но нам интересно то, что он пишет остросюжетную фантастику. Мы и созвонились, мол, не желаете ли дать нам рассказ, повесть, а уж если будет роман, то лучшего и желать нельзя. Он прислал рукопись. Прочитали, и решили — берём!

И вот теперь я, как иностранный шпион, заманиваю автора в сети «Поиска». Чтобы он и впредь сначала обращался к нам, в «Поиск», а уж потом в «Науку и технику» или «Химию и жизнь».

А его интересует, как нам удалось создать журнал. Видно, сам тоже хочет.

Ну, секрета большого нет. Благоволение властей, без этого никуда. Потребность времени, без этого тоже никуда. Триста тысяч долларов изрядно помогли. Вот три источника и три составные части.

Владимир Дмитриевич подписал договор на роман, и ушел в задумчивости. Триста тысяч долларов искать, или благоволение властей? Потребность времени у него есть. Она в воздухе звенит, потребность времени в новом. Не все, правда, слышат эту потребность. Уповают на старое и проверенное.

Я посмотрел на часы. В цирк уже опоздал, так что придется идти в гостиницу.

Гостиница новых, советских времен, «Рига». Выглядит добротно, хотя и тяжеловесно.

Поднялся на третий этаж. Обычный ритуал: упражнения физические, упражнения дыхательные, упражнения ментальные, душ, телевизор… И так всю жизнь? Странствующий шахматист, кочующий с турнира на турнир? Вот как-то не тянет.

Программа «Время» о Карпове не сказала ни слова. Обрел независимость Мозамбик, в Нью-Йорке разбился «Боинг», в Индии пытаются отстранить от власти Индиру Ганди, а о Карпове молчок.

Я взял свой турнирный «Грюндиг». Настроился на «VOA». Опять авиакатастрофа, опять Индира Ганди. А, вот. Да, совместное заявление чемпиона мира по версии ФИДЕ Анатолия Карпова и Джеймса Роберта Фишера. Через десять минут обещают подробности.

Послушаем. В подробностях суть.

И я опять занялся дыханием. Медленно, плавно, гармонично. Пять вдохов в минуту.

На шестьдесят втором вдохе (не очень-то они пунктуальны) слово предоставили шахматному обозревателю «Голоса Америки» гроссмейстеру Леониду Шамковичу.

Гроссмейстер Шамкович призвал всех любителей шахмат радоваться — матч века состоится! Добавил, что ФИДЕ уже объявило, что результаты матча не признает. Но и устроители матча с самого начала дали понять, что ФИДЕ — в стороне. И двадцати процентов от суммы призовых отчислять ФИДЕ не будут. С чего бы это вдруг? ФИДЕ в ее сегодняшнем виде — малоэффективная бюрократическая организация, заботящаяся исключительно о собственном благе и не способная обеспечить достойный уровень вознаграждения ведущим шахматистам мира.

Вот тебе и весь сказ.

Я выключил приёмничек.

Вовремя: требовательно зазвонил телефон.

— Чижик слушает, — сказал я.

— С вами будет говорить товарищ Андропов, — на этот раз голос был мужской, хотя и высокий.

Я стал ждать. Минута, вторая, третья. Жду и дышу. Не мои деньги тратятся.

— Что скажете, Михаил?

— Добрый вечер, Юрий Владимирович!

— А по делу?

— Всё хорошо.

— Хорошо?

— Конечно. Михайлов отдал роман «Поиску», а это удача.

— Ты испытываешь мое терпение, — но голос сухой, ровный. Не гневается, а констатирует.

— Если вы, Юрий Владимирович, о Карпове, то ведь всё только начинается.

— Ты ожидал это от Карпова?

— Не так быстро. Думал, это случится в августе, после второго победного турнира Анатолия. Но ведь ему пригрозили, что сделают невыездным, потому ничего удивительного, что он не стал дожидаться.

— Ему пригрозили? Кто?

— Вы меня спрашиваете?

— Ага, понял. Значит, пригрозили. Ну, ну, — и, не прощаясь, Андропов разорвал связь.

То ли с воспитанием у него не очень, то ли нарочно — ставит на место.

А я и так на месте. На своем месте.

Не отходя от телефона, позвонил в Чернозёмск. В Сосновку. Соединили сразу, видно, на то у них был приказ: Чижика — соединять.

Немного поговорил с девочками. Порадовал приобретением романа, можно готовить к печати. Начнем в сентябре, закончим в декабре.

Потом лег спать. Режим — всему голова.

Здесь, в Риге, спится отменно. То ли море тому причина, то ли просто город хороший. Хотя теней изрядно, но им до меня дела мало. Незначащий чужак я для местных теней.

Итак.

Итак, Анатолий решился на контргамбит. Смело. Но и вынужденно.

Сначала гамбит разыграл Фишер — пожертвовал Карпову звание чемпиона мира. Крупная жертва, чего уж там. Но Фишер уточнял: он отказался от звания не просто чемпиона, а чемпиона ФИДЕ. Здесь тонкость, традиционно ФИДЕ считается организацией шахматистов-любителей. И мы все как бы любители. Не за деньги играем, а исключительно из интереса к шахматам. Нет, нам платят призовые, но, во-первых, они несравнимы с призовыми гольфистов, теннисистов, боксеров и прочих профессионалов, а, во-вторых, прежде и этого не было. Советским шахматистам не разрешали брать призовые, мы-де играем чтобы показать превосходство социализма. А на буржуйские деньги плюем.

Сейчас разрешают, но чиновники считают эти деньги своими, а гроссмейстеры — вроде оброчных мужичков. Мол, мы их отправляем на турнир на заработки, где они просто обязаны побеждать и везти денежки нам. Ну, и мужичкам кое-что перепадает. Но профессиональный статус шахматистов — как и иных спортсменов — скрывается. Советские люди — любители. Таль — журналист, Ботвинник — учёный, Гипслис — экономист, и так далее.

Да и западные шахматисты часто имеют кормящую профессию. Жизнь штука дорогая, игра же непредсказуема.

А Фишер хочет, чтобы шахматы стали профессией. Высокооплачиваемой профессией. Не для всех, конечно, но чтобы первая сотня шахматистов могла с игры жить, и жить хорошо. Но тут остальные шахматисты, а, особенно, чиновники завопят, как родные Чехова — а мы? А нам? Не позволим! Поскольку в ФИДЕ голос какой-нибудь Швумшвумбазии, где всех шахматистов парочка перворазрядников, весит столько же, сколько голос Советского Союза или Великобритании, ФИДЕ согласится на профессиональный статус шахматистов только если они, профессиональные шахматисты, будут отдавать львиную долю ФИДЕ. На развитие шахмат в швумшвумбазиях, да. Повышать уровень жизни шахматных чиновников.

В общем, Фишер провоцирует раскол. По принципу «От каждого по способностям, каждому по результату».

Не только Фишер, конечно. Те, кто стоит за ним. Потому что если в матч вкладывают девять миллионов, даже больше, с сопутствующими расходами, то рассчитывают на прибыль. Без прибыли капитализм не работает. Видно, наш матч в Лас-Вегасе себя оправдал, и теперь нас ждет уже полномасштабная версия.

И Карпов тоже жертвует — своим положением в СССР. Не подчинился руководству команды, не вернулся в страну. Что дальше? Лишение гражданства? Всеобщая ненависть и презрение трудящихся? Или постараются спустить дело на тормозах, выпишут длительную командировку?

Думаю, наверху и сами ещё не определились. С одной стороны… С другой, прояви только слабину, и невозвращаться (да, именно так, слитно, неологизм) станут десятками, сотнями и тысячами. Хоккеисты и рыбаки, ученые и музыканты, инженеры и врачи. Потому что это врожденное свойство организма — искать, где лучше. Идти от бедности к богачеству.

Маменька рассказывала, что её гонорар в опере «Дама с собачкой» на сцене США — сорок пять долларов за спектакль. Это немало, учитывая что рядовой состав получает по пять долларов. Но вот хозяин собачки, американец, получает семьсот долларов.

Может, и шутит маменька.

Может, и нет.

— Чижик, тебя зовут на плохие вены, — сказала Наташа.

— Нет плохих вен, есть плохие танцоры, — ответил я, вставая с дивана.

Диван размещался в ординаторской, ординаторская — в терапевтическом отделении городской клинической больницы номер три. Места нашей сестринской практики. После третьего курса полагается сестринская практика. Чтобы опыту набирались, и уму-разуму.

Первую группу и прикрепили к третьей больнице. Как одной из лучших в городе. Остальных кого куда. Многих в ЦРБ, а некоторых даже в участковые больнички. Но нас сюда. В больницу номер три.

Студентам разрешили базироваться в ординаторских, а не в сестринских. Может, видели в нас коллег, а, может, неудобно было загонять в сестринскую лично нас, Чижика, Лису, Пантеру. А с нами и остальных.

Впрочем, мы в ординаторской не отсиживались, а занимались важной работой. То таблетки раскладывали в соответствии с листами назначения, то сифонные клистиры ставили, опять же в соответствии с листами назначений, а пуще всего делали инъекции. Подкожные, внутримышечные, внутривенные. И капельницы. Капельница — это чудо-средство наших больниц.

И если подкожные и внутримышечные инъекции все делать научились легко, то с внутривенными получалось не всегда. Тут навык нужен. А где его взять, если не опытным путем? Но если пять раз не вышло, десять раз не вышло, недолго и запаниковать. Да и больные всякие попадаются. Некоторым не нравится, когда их по десять раз студенты протыкают толстой иглой, а потом всё равно зовут сестру. Но иначе не научишься.

У меня же получилось с первого раза, и прекрасно получилось. И второй, и третий, и десятый разы. И даже у больных «с плохими венами», где опытные больничные медсестры испытывали трудности, я те трудности превозмогал без особого труда. И теперь, если что не так, звали меня. Считали — легкая рука. Рука музыканта. Вот и теперь зовут.

Сходил. Сделал. Теперь больной будет полтора часа смотреть, как в вену по капле нисходит пятипроцентный раствор глюкозы.

— И как у тебя так ловко получается? — в который раз спросила Наташа.

— Мелкая моторика, — я пошевелил пальчиками. — Рояль, гитара, балалайка. Всё сгодиться. Или вязание, если нет склонности к музицированию. Вышивать крестиком тоже полезно.

— Ага, крестиком. На пяльцах.

— Именно. Из вышивальщиц, кружевниц, златошвеек получались прекрасные сестры милосердия в Первую мировую войну.

— А потом?

— Ну какие потом златошвейки? Потом даже генералиссимус надевал скромный китель за восемьдесят послевоенных рублей, восемь нынешних. Но ладно, иди со мной в следующий раз. Открою секрет.

Следующий раз случился через десять минут: заглянула медсестра и сказала, что больной настаивает, чтобы инъекцию делал я.

— Настаивает — сделаем. Идем, Наташа, может, полезный опыт получим — и мы с Гурьевой пошли в палату.

Палата и палата. У кровати на стене панелька: кнопка вызова медсестры, розетка электрическая, розетка радио, тумблер надкроватного плафона и кислородный выход. Только вот панелек таких прикроватных в палате четыре, а кроватей восемь. То есть планировали палату на четверых, а лежат ввосьмером. Ну, не в панельках счастье, всё равно они декоративные: кислородной подводки нет и не было никогда, нельзя кислород и электрическую розетку рядом помещать. Пожар может быть. Электричества тоже нет — ещё убьет кого. И радио нет тоже, уж не знаю почему. Ну, и жми кнопку вызова медсестры, не жми — одно. Кнопка-то без проводки.

Откуда знаю? Люди деятельны и любознательны. Полежав немножко в больнице, начинают нажимать кнопочки. А потом пытаются поправить ситуацию. Снимают панельки и видят, что под ними — ничего. И не торопятся назад эти панельки возвращать.

Мол, зачем?

А для красоты! Красота спасает!

Больной, тучный, килограммов на сто десять, лет сорока.

— Вот, — сказал он, протягивая руки. — Восемь раз кололи, ни разу не попали.

И в самом деле, картина неприглядная. Попасть-то попали, все восемь раз. Но проткнули вену насквозь, со всеми вытекающими. Буквально вытекающими.

— Где восемь, там и девять, сказал я. Резиновый жгутик на плечо, работа кулаком, вена наполнилась кровью.

— Видишь вену? — говорю Наташе.

— Нет.

— Тогда пропальпируй. Легко, чуть-чуть, пальцы, они почувствуют.

Они почувствовали.

— Теперь видишь?

— Теперь вижу.

— Тогда бери шприц — и вперед.

— Я не хочу, чтобы она! — заволновался больной. — Я хочу, чтобы ты!

— Не хочешь?

— Нет!

— Ну, как знаешь. Идем, Наташа.

И мы ушли.

— Эй, а я? А ты? А кто мне будет?

— Не оглядывайся, — сказал я Гурьевой.

— Но как же он… Ему же нужно…

— Медсестра сделает. А не сумеет, то и не страшно. Что ему назначено? Раствор глюконата кальция?

— Да.

— И славно.

Мы вернулись в ординаторскую. Врачи? А у врачей выходной. Сегодня воскресенье. Есть дежурный врач, он в другой ординаторской, другого отделения.

— Жаль, что не удалось… — вздохнула Гурьева.

— Гораздо важнее то, что удалось. Врач, сестра, вообще любой человек работает не для удовлетворения чужих хотелок. Больной — вменяемый совершеннолетний белый мужчина. Отказался от медицинской процедуры. Отказ не несет непосредственной угрозы жизни и здоровью, потому нечего и волноваться. К тому же к тебе у него претензий нет и быть не может. А ко мне — так я разберусь. Идем в женскую палату.

И мы пошли в женскую палату, затем в другую и третью. И Наташа сделала семь внутривенных инъекции.

— Это совсем не трудно, — сказала она, когда мы вернулись. — Почувствовала, увидела, сделала.

— Именно. Так что дежурство прошло не зря. В некотором роде.

— Почему в некотором?

— Все эти препараты — хлористый кальций, глюконат кальция, глюкоза, папаверин с дибазолом, всё, что мы делали, требуют внутривенного вливания крайне редко. Если больной в коме, например. А если такие, как сегодня… Вот капельница с глюкозой. Двести миллилитров пятипроцентной глюкозы капаем в вену — зачем? Глюкоза превосходно всасывается в кишечнике. Выпей стакан того же пятипроцентного раствора, если вдруг нужна организму глюкоза. А лучше виноградного сока — там и глюкоза, и витамины, и много чего еще полезного.

— А зачем капают? — спросила Наташа.

— Визуализация процесса. Больной лежит под капельницей и видит, что его лечат, что о нём заботятся. Соответственно, организм, ободренный лечением, включает механизмы саморегуляции и самовосстановления, и больной идёт на поправку. Эффект плацебо. То ж и с другими препаратами. Глюконат кальция и хлористый кальций можно принимать внутрь, папаверин с дибазолом, много чего. И, кстати, какой диагноз у отказника?

— У кого?

— У мужичка, что отказался от инъекции.

— Вегетососудистая дистония.

— Такой болезни западная медицина, между прочим, даже и не признаёт. И уж тем более не лечит в стационарах за счет налогоплательщиков. Сколько тут он лежит? Вторую неделю? И будет лежать дальше. Вот его и того… горячими уколами пользуют. Больные любят горячие уколы, ну, так давайте назначим. Дёшево, сердито, и больной доволен.

— Что в этом плохого?

— Шаманство это, а не медицина. Есть такая книга, тоненькая, но стоит толстых. Effectiveness and efficiency, автор некто Кокрейн. Хочешь, дам почитать. Суть — рассматривать лечение не как искусство, а как науку. Строго на основании научных данных, а не потому, что кому-то кажется, будто хлористый кальций помогает при вегетососудистой дистонии.

— Ты считаешь, что западная медицина лучше нашей?

— Я считаю, что нельзя построить коммунизм, не овладев современными научными знаниями, — ответил я.

Мы говорили, а шприцы варились в кипятке, распространяя особый медицинский запах.

— Взять хоть инъекции. Мельчайшие частицы крови всё равно остаются на иглах и шприцах, как не обрабатывай, и кто знает, что попадает больным вместе с глюконатом кальция и глюкозой. Шприцевой гепатит, он штука смертельная.

— Но мы же спрашиваем больных, был у них гепатит, или нет.

— А если больной не знает? Да и откуда ему знать? Есть такие гепатиты, ни А, ни В, их никаким анализом не определишь, а потом бац — и пора умирать.

— Так что же делать?

— На разовый инструментарий переходить. Разовые шприцы, разовые иглы, разовые системы для капельниц. Сделал инъекцию — и в утилизатор. Ну, или в мусорное ведро, если живешь в отсталой деревне.

— Но ведь дорого!

— Не так и дорого. Стоимость шприца всяко дешевле стоимости препарата, если это не водичка на киселе. Ну, а хоть и дорого, так ведь здоровье и должно быть самым дорогим у человека, разве нет? Будут и у нас разовые шприцы, мы доживём. Не сразу, но будут. А пока нужно поменьше назначать инъекций той же глюкозы, глюконата кальция или всяких витаминов.

— Тебе, Чижик, и витамины не угодили?

— Не мне, а науке. Назначение тиамина и пиридоксина при вегетососудистой дистонии ничем не обосновано — факт. Ну, разве что больной как сядет, так и вспомнит, что его лечат. Взять хоть тиамин. Суточная потребность — один миллиграмм. Хлеб, каша, овощи доставляют его достаточно. В одной ампулке — пять миллиграммов. Вводить пять миллиграммов тиамина человеку — все равно что наливать литр воды в уже наполненный стакан. Одно безобразие.

— Так что, наше лечение не помогает?

— При вегетососудистой дистонии? Помогает. Отдых. Полежит здесь больной, и ему станет лучше. Рабочий отдохнёт от станка, колхозник от трактора, домохозяйка от кухни. Еще воздержание от водки, по большей части. Ну, и мы ж не одними витаминами лечим.

— Ты, Чижик, конечно… Умный, книжки немецкие читаешь, журналы английские. В Америке побывал, в загранице. И твои рассказы… извини, но это то ли сказка, то ли дразнилка. Нам работать здесь, а здесь назначают витамины и глюкозу. И шприцы хорошо если не битые, и иглы тупые. И зарплата тупая тоже.

— Могу не рассказывать.

— Нет, рассказывай. Только пойми: для нас это как луна в небе. Смотри, не смотри, не достанешь.

— Достанешь, Наташа. Достанешь! Нет, не сегодня и не завтра, но жизнь только начинается. Будет у нас всё, и научные рекомендации, и другое. Не сразу. Когда — и от нас зависит.

А пока — выше знамя советской науки! Ты вот с крысами занимаешься, тоже, значит, двигаешь её вперёд, науку.

— Тише, — Наташа оглянулась. А чего оглядываться, пустая процедурная, только вода в стерилизаторе булькает. — Нас предупредили и подписку взяли. Никаких опытов, никаких крыс!

— Хорошо, просто чистая наука. Так можно?

— Лучше вообще никак.

— Договорились. Никак, так никак.

Время стерилизации истекло. И время дежурства подошло к концу. Сейчас придет смена, а мы пойдем домой.

Смена пришла. Мы попрощались с настоящими медсестрами, доложились дежурному врачу и пошли на выход. Восемь вечера, двенадцать часов как корова языком. Я, невзирая на слабые возражения, довез Наташу до подъезда, всё-таки вечер, троллейбусы ходят редко. Попрощался и — домой, в Сосновку.

Наташа отчасти и права. Бытие определяет сознание, а у нас с ней бытие разное, как ни смотри. Да вот взять то же дежурство: я ведь могу на дежурство и не ходить. И вообще не ходить, практику подпишут и мне, и Лисе с Пантерой. Об этом объявили во всеуслышание, мол, мы во время происшествия в операционной проявили себя с лучшей стороны, показав владение приёмами и навыками, потому практику нам засчитают автоматом. А Наташе нужно ходить и работать. Но это, конечно, пустяк. Работы никто не боится, а учиться новому — это и не работа даже. Главное — что я человек с большей степенью свободы, чем большинство. Благодаря и деньгам, да. Я могу не бояться остаться без стипендии за невыход на субботник. Наташу после института могут направить по распределению в Гнилые Глушицы, а меня, если захочу, возьмут в аспирантуру. И так далее, и так далее, и так далее.

И совершенно неважно, что я субботники не пропускаю, а в аспирантуру не хочу и не пойду. Важно, что я могу. Смею. А она нет.

Но я стараюсь. Сегодня Наташа освоила внутривенные инъекции, что сделает её хоть немного, но увереннее. И о витаминках тоже задумается, и о пользе капанья в вену сладкой или соленой водички, и о другом. О собственном положении в обществе. Рано или поздно скажет, а почему, собственно, не я? А потом…

Ладно, посмотрим.

Я вернулся в Сосновку.

Девочки далеко, девочки в Сочи. Там всесоюзное совещание по вопросам современной литературы в свете подготовки к двадцать пятому съезду КПСС.

Оно начнется завтра, совещание. Завтра же поступит в продажу и начнет доставляться подписчикам седьмой, июльский номер «Поиска». Обычно мы старались, чтобы он выходил за два-три дня до начала объявленного месяца, но тут случай особый. И тираж не сто тысяч, а сто двадцать, и еще столько же выйдет на протяжении двух недель.

Войдя в дом, я принял душ (в третьей больнице с этим непросто), переоделся в свежее, поужинал вечерним салатом, свекла со сметаной, и только потом раскрыл пакет с новым номером журнала. Его, пакет, мне принес посыльный утром, прямо в больницу. Но я терпел, не смотрел. Выдерживал характер. Да и зачем смотреть, я же и макет видел, и вообще… приложил руку.

Хотя основную, главную работу сделали девочки. Лиса и Пантера.

Вот он, журнал! Пахнуло типографской краской.

Открывал номер материал, который завтра взбудоражит не только совещание, а всю литературную жизнь страны.

Повесть «Военное лето». Остросюжетная, хоть и документальная. Точнее, мемуарная. Воспоминания Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. Два с половиной авторских листа. Две фотографии, четыре иллюстраций. И цветная вклейка, репродукция картины народного художника СССР Чижика И.П.

Ну да. Пока я играл в шахматы, Надежда и Ольга работали с Леонидом Ильичом. Расспрашивали, уточняли, записывали, обрабатывали, снова записывали, потом переписывали. Три месяца напряженной работы.

И Леонид Ильич одобрил. И Галина Леонидовна одобрила. Значит, одобрят все.

Пусть только попробуют не одобрить!

Чтобы не перехватили идею, а потом не мешали, мы всё держали в секрете. Я действовал через Галину. Сказал, что молодежь ждёт рассказа Леонида Ильича. Что этот рассказ нужен ей, чтобы понять цену сегодняшнего мира. И Брежнев согласился.

Девочки свою работу знали. Ольга писала, Лиса тормошила Брежнева, дядю Лёню, как под конец просил называть его Брежнев, направляла разговор, выпытывала секреты, из тех, конечно, которые можно выпытывать. Получилась не просто очередная история о войне, а то, что в Америке зовут триллером. Июль сорок первого, комиссар Брежнев возглавляет Группу Особого Назначения. Группа борется со шпионами, диверсантами, паникёрами и предателями. А предатели оказались на самых высоких должностях…

В общем, интересно получилось. Не оторваться. И я не оторвался, пока не дочитал.

Позвонили девочки. Поговорили. Волнуются, конечно. Я тоже волнуюсь. Но всё будет хорошо. И даже лучше.

Еще звонок. Спасский. Зовет в Москву, к Батуринскому, на собрание, во вторник. Почему не сам Батуринский звонит? А кто ж его знает, Виктора нашего Давидовича. Хорошо, буду. Если смогу. Практика…

Попрощавшись, я встал перед открытым окном. Ноги на ширину плеч, ходьба на месте. Поклоны. Вращения. Упражнения с отягощением. Дыхательные упражнения. Опять душ. Махровый халат. Лунная соната. Аппассионата. К Элизе.

С Карповым пока непонятно. Анатолий от советского гражданства не отказывается, убежища не просит. Просто взял, да и остался на время в Европе, осуществляя гарантированное конституцией право на труд, на отдых, на свободу передвижения. Ведёт переговоры с Либерзоном и Шамковичем — приглашает в помощники на время матча с Фишером. Фишер тоже дал два интервью. Говорит, что извлёк урок из поединка с Чижиком, и в новом матче мир увидит нечто необыкновенное. И еще — что он планирует организовать Профессиональную Шахматную Лигу. Детали пока раскрывать рано, но шахматы ждут новые времена. А ФИДЕ — это клубок бюрократов, погрязших в политиканстве.

Что ж, посмотрим, зачем меня зовет Батуринский. А что, и поеду.

Я ведь и есть фактор, заставивший Карпова решиться. Потому что через три года высока вероятность, что на Карпова выйду я. Матч будет внутренний, с небольшими призовыми. И, если я выиграю, то Анатолия ждет судьба Бронштейна или Корчного. Почтенных и уважаемых гроссмейстеров, но не более того. Гроссмейстеров, упустивших шанс. Зависящих от Батуринского и прочих чиновников. Захотят — выпустят в Милан, захотят — в Дечин, а захотят — никуда не выпустят.

Потерять верные три миллиона? Отказаться от матча века?

Нет. Карпов боец. И он вступил в бой.

— У нас право… Погодите, Евгений Михайлович, уж больно длинное слово… — я достал записную книжку, раскрыл. — У нас право не-экс-клю-зив-ное. То есть неисключительное. Мы можем публиковать повесть в «Поиске», что и сделали. А договор с автором на издание повести отдельной книгой волен заключить всякий. Если, разумеется, автор пойдет навстречу. За нами первая публикация, и только, но мы расцениваем её как несомненный успех журнала.

— За нами, за нами. Но нам потребуются миллионы экземпляров, а «Поиск» сколько даст?

— Тираж наш известен.

— Ну вот. А нужно миллиона два, три.

— Скорее пять-шесть. Если у вас есть мощности, так что ж… Заключайте договор, и печатайте отдельной книгой.

— До этого мы и сами додумались, Михаил. Но Леонид Ильич не даёт добро, — и посмотрел на меня выжидающе.

А я на него.

Если Тяжельников думает, что я могу повлиять на Брежнева, то пусть и дальше так думает. А я помолчу. Не буду говорить ни да, ни нет.

Почему Брежнев не даёт добро, я знаю. Потому, что волнуется. Не знает, как примет повесть читатель. И не хочет миллионных тиражей просто так, в силу служебного положения. Другое дело, если понравится… А повесть хороша. Брежневу есть, что рассказать, а Пантера эти рассказы превратила в то, чем наш журнал и живёт — в остросюжетную историю. История, которая захватывает читателя и не отпускает до последней страницы. И даже дальше.

— Если бы можно выпустить отдельно… — начал Тяжельников и остановился.

— Мы вправе публиковать повесть только в составе журнала. Если есть возможность — то нужно отпечатать дополнительный тираж номера целиком. Иной возможности я не вижу, — сказал я.

— Весь журнал?

— Да, все триста сорок восемь страниц.

— Но повесть занимает всего…

— Шестьдесят четыре страницы, да. И что с того? Бриллиант нуждается в оправе. Остальные страницы — это оправа. Со своими камешками, пусть и поменьше. Дайте нам бумагу, и будет дополнительный тираж. Без бумаги, сами понимаете, никак. У нас не капиталистический рынок, бумагу запросто не достанешь.

— Мы посмотрим, что можно сделать, — сказал Тяжельников.

— Сделать? Запустить обсуждение повести в комсомольских изданиях. Центральных — «Комсомолке» и «Пионерке», областных и прочих. Радиостанция «Юность», телевидение. А там, через месяц, выйти с ходатайством к Леониду Ильичу: комсомол требует вашу повесть!

— Интересно, — но видно было, что не очень-то и интересно. Что он ждал другого. Ага, ага. Волшебные палочки — это предмет сугубо индивидуального пользования. С ограниченным числом исполнения желаний.

— Сделать-то мы сделаем, — продолжил после короткого размышления Тяжельников. — Но, получается, мы одновременно будем продвигать и «Подвиг».

— Именно.

— А не слишком ли это… деловито? Запрячь комсомол в телегу журнала?

— Скорее, наоборот. Это «Поиск» — дополнительный мотор комсомола.

— Но прибыль-то идет вам!

— Помилуйте, Евгений Михайлович! Какое нам? Прибыль идёт в первую очередь государству и учредителям. А кто у нас учредитель? Центральный комитат ВЛКСМ. Редакционные расходы составляют не более полутора процентов от стоимости номера. Причём в эти полтора процента входит всё: зарплата сотрудников, гонорары авторов, содержание помещёния, командировочные и транспортные расходы, в общем — всё.

— Но мне жалуются, что у вас огромные премии!

— Я бы понял, если бы жаловались на маленькие премии, а так… Кто ж это жалуется?

— Жалобщики всегда найдутся.

— Те, кого мы уволили за неспособностью? Или вовсе посторонние? Завистники?

— Есть сигналы, — уклончиво ответил Тяжельников. — И вообще, вокруг «Поиска» замечен нездоровый ажиотаж. Спекулянты продают номера по два, три, а порой и по пять рублей.

— Значит, мы работаем хорошо. Завидуют ведь тем, кто впереди. Тем, кто плетется в хвосте, не завидуют. Никто ведь не отдаст кровный трояк за дрянь. Нужно бороться не с журналом, а со спекулянтами. Устанавливать тираж соответственно спросу. Человек подпишется на журнал, и никакой спекулянт на нём не наживётся. Я думаю, подобные жалобы нужно рассматривать всесторонне. Чего добиваются жалобщики, пытаясь вставить палки в колеса журналу советской молодежи? Что ими движет? Ненависть к нашим успехам? К нашим авторам?

— Ну, это вы, Михаил, перегнули.

— Не знаю, не знаю, — но дальше развивать тему не стал. Не время.

— Ну, хорошо, — решил подвести черту Тяжельников. — Мы изыщем резервы бумаги в самые ближайшие дни. Можно сказать, в ближайшие часы. Печатайте, сколько сумеете. Возможно, удастся припрячь и пару-тройку типографий.

Я промолчал. Будет бумага — напечатаем. Будут типографии — хорошо. Не будет — всё равно задача выполнена. Мы и сами нашли способ на дополнительный тираж. Небольшой, но лучше, чем ничего. А в седьмом номере много интересного и увлекательного. Прочитают, глядишь, и подпишутся. Если сумеют.

— Теперь следующий вопрос, — не дал мне расслабиться Тяжельников. — Что ты думаешь о Карпове?

В шахматах Тяжельников чувствовал себя увереннее, чем в случае с повестью Брежнева, и потому перешёл на генеральское «ты».

— В смысле?

— В прямом смысле.

— В прямом смысле я думаю, что думать преждевременно. Сначала мне нужно отобраться в межзональный турнир, оттуда — на матчи претендентов, и только после успеха, если таковой случится, я выйду на Карпова. Тогда и буду о нём думать. С какого боку зайти, чтобы победить. Но это будет тогда. Сейчас у меня иные заботы.

— Нет, я о решении Карпова остаться на Западе.

— О таком решении мне ничего не известно. Откуда? Наше радио и наши газеты молчат. Иностранные из доступных говорят неопределенно.

— Но матч с Фишером дело практически решенное.

— Матч с Фишером не означает, что Карпов непременно останется там. Почему?

— Потому что ему, Карпову, отправлен ультиматум: либо он немедленно возвращается в Советский Союз, либо будет лишен советского гражданства.

— И давно отправлен этот ультиматум?

— В субботу.

— По почте?

— По особым каналом.