Эту новеллу можно читать как самостоятельную историю, но она также служит мостиком между трилогией «Разрушительная любовь» и началом трилогии «Времена кровавой жатвы». Так что, если вам по душе этот тёмный, мрачный, но местами дико смешной мир — добро пожаловать в серии «Разрушительная любовь» и «Времена кровавой жатвы»!

«Любовь и другие убийцы» — это тёмная романтическая комедия (хоть и короткая!), и, надеюсь, сквозь всю бойню вы будете смеяться. Но помните: тут всё ещё очень мрачно. Читайте на свой страх и риск.

Куры, которые едят то, что, вероятно, не стоит.

Упоминания похищения и принудительного удержания.

Глазные яблоки. Куда же без них? Кажется, я не могу перестать мучить ими ни вас, ни себя (не волнуйтесь, мне самой противно).

Намёки на случайный каннибализм! Полный круг, детка!

Упоминания определённого вкуса мороженого — и да, мне до сих пор ни капли не стыдно.

Нецензурная лексика.

Размытые отсылки к детской травме/сексуальному насилию в прошлом (прямых сцен нет).

Расчленённые тела.

Неразумное использование бытовой техники и мебели.

Украшения из кожи и костяные безделушки.

Самодельные швейные проекты… только с криминальным уклоном.

Подробные описания сексуальных сцен.

Оружие и жестокие убийства. Всё-таки это история о семье серийных убийц, которые живут на полную катушку!

СПЕКТР

Вскорми ворона — и он выклюет тебе глаза. Я улыбаюсь про себя, забирая бутылку виски у человека, которого скоро убью.

— От этого у тебя волосы на груди отрастут, — говорит он, обнажая кривые пожелтевшие зубы.

Я едва сдерживаю стон. Кое-как.

— Как раз то, о чём я всегда мечтала.

В его взгляде есть какая-то пустота, даже когда ухмылка растягивается ещё шире. Такое я уже видела. Разлад между маской и тем, кто скрывается под ней.

— Бери одну — вторую со скидкой, — он указывает на стол с бутылками разного калибра, явно пережившими не одно перерождение. Стёкла поцарапаны, замутнены. Я наклоняю бутыль в руке, наблюдая, как янтарная жидкость обволакивает стенки, и хмурюсь. Когда поднимаю взгляд, морщусь.

— Думаю, одной хватит, спасибо, — протягиваю ему купюры.

Его улыбка меркнет. Левый глаз дёргается.

Его я заберу первым.

Пара пьяных ковбоев проносится мимо, едва не сбивая нас с ног, под грохот «Luke Combs», гулко раздающийся из колонок по всему амбару. Мюнстер бросает им взгляд, который мог бы сойти за равнодушный, если бы не лёгкое раздражение — сведённые седые брови, морщинки у глаз. Он поправляет кепку, прикрывающую короткие сальные волосы. От него пахнет аммиаком. «Ферма Мюнстер и сын» — выцветшая вышивка на кепке, а над ней — петух.

Попался.

— Кэрри Уинстон, — представляюсь я, вытаскивая из памяти очередной псевдоним (этот — дань уважения моему очаровательному-беспощадному коту), и протягиваю ему руку.

— Аллан Мюнстер, — он пожимает мою ладонь. Его пальцы в мозолях и машинном масле, под ногтями чёрная грязь. — Вы приехали в гости?

Пожимаю плечом.

— Проезжаю мимо.

— Нравятся танцы? — кивает он на местных, которые носятся по амбару или стоят вдоль стен с пластиковыми стаканчиками пива и банками ярко-голубого «Kool-Aid». Звучит «Прощай, Эрл» от The Chicks, и я подавляю смешок, который вот-вот превратит моё выражение лица в нечто восхитительно угрожающее.

— Ничего так, ага, — делаю вид, что улыбаюсь. — Чем-то же надо убивать время, верно? Можете что-то посоветовать, если я задержусь в округе?

В его глазах вспыхивает искра.

— Любите походы?

— Еще бы.

— Тогда сходите в Государственный лес Спрул. Там хорошие тропы. По пути есть антикварная лавка «Риверсайд Антиквариат» — если любите старьё. А если передумаете насчёт виски, — стучит по кепке, — заезжайте ко мне на Вэлли-роуд. Ферма Мюнстеров. В основном куры, но вот балуюсь самогоноварением.

Разглядываю этикетку: «Самодельный премиум виски от Мюнстера». Какая-то бредятина. Содержимое больше похоже на дешёвую настойку, чем на виски. В жидкости плавают какие-то хлопья — вряд ли это часть технологического процесса. Хотя я не эксперт. Зато знаю точно: мой милый муженёк опрокинет эту дрянь и через пару часов будет пьяно орать «Дорога в Дублин», а его старший брат Лаклан не выдержит и присоединится — и оба завтра будут настолько помирать от похмелья, что наш ежегодный конкурс по отлову серийных убийц снова отложится. У всех должно быть хобби, даже если это охота на отбросов человечества. И я намерена сохранить титул чемпионки Ежегодного Августовского Поединка.

На секунду задумываюсь о второй бутылке, но я тут, чтобы выиграть, а не прикончить Роуэна в процессе.

— Поняла, — наконец говорю.

— Хотите попробовать? — предлагает он.

— Не, спасибо.

— Что, для городских не годится? — улыбается, будто шутит, но дёргающийся глаз выдаёт раздражение. В морщинах на его лице читается что-то зловещее. Уверена, он был бы удивлён, узнав, как мне это нравится. Но я не подаю вида.

— Мне пора. Вы же знаете, что говорят про ту штуку, которая живёт в здешних лесах? Лучше не терять бдительность на незнакомых дорогах. Но эй, — поднимаю бутылку в его сторону, — может, как-нибудь загляну на ферму.

Его лицо оживляется, но взгляд остаётся пустым. Интересно, какие тайны скрываются за этими глазами? Если вскрыть его череп, увижу ли я аномалии в мозгу, которые лишили его эмпатии? Которые притупили страх? Будет ли в Мюнстере физическое подтверждение жизни, полной пыток и убийств?

А если те же черты есть во мне?

«Нет», — мысленно говорю я и киваю головой, забирая бутылку. Мы с ним не похожи. Он охотится на невинных.

А я охочусь на таких, как он.

Отхожу от стола, но остаюсь достаточно близко, чтобы видеть его краем глаза. Перекидываю длинные чёрные волосы на одно плечо — так удобнее следить. Как только Конор сказал, что в этом году Ежегодный августовский Поединок пройдёт в Линсморе, у меня появились догадки, кого мы ищем. Спектр леса Спрул. Не криптид¹, как гласят легенды, а тварь, что охотится в лесу на людей. Мужчина.

Я никогда не верю городским мифам. Но если в них замешаны убийства — они безумно меня увлекают. Самые страшные монстры — это люди. И я обожаю выслеживать убийц, которые прячутся за мифами.

Оглядываю толпу под гирляндами, свисающими с балок амбара. В воздухе витает запах опилок и пота. Люди болтают, смеются. Танцуют, пьют. Интересно, потерял ли кто-то из них близкого из-за Аллана Мюнстера? Друга, родственника, которого забрал Спектр. Или он охотится только на таких, как я — случайных чужаков, забредших на его территорию. Редкое лакомство.

Может, поэтому я чувствую тяжесть его взгляда на себе, пока делаю вид, что наблюдаю за танцами. Когда поворачиваюсь — он смотрит на меня, как я и предполагала. И теперь я точно знаю: этот человек — убийца. Он считает меня добычей. Но не понимает, что сам — насекомое, попавшее в мою паутину.

Потому что я тоже убийца.

Подмигиваю ему левым глазом — и выхожу из амбара.

ВЕСЫ

— Я точно знаю, кто он, — шепчу я Роуз и Ларк. Мы бросаем взгляд на братьев Кейнов, которые шумно обсуждают что-то вокруг бутылки самогона — три вариации одних и тех же сильных генов. Темные волосы. Квадратные челюсти. Пухлые губы, голубые глаза. Но каждый уникален. Лаклан — грубоватый, мощный, с татуировками и серебряными кольцами, одно из которых постукивает по стакану виски. Роуэн с его точеными чертами, дерзкой ухмылкой и шрамом, пересекающим верхнюю губу. И Фионн, самый высокий из троих, который выглядит именно так, как и должен — молодой, красивый профессионал, начинающий вырываться из оков размеренной жизни. Его волосы чуть длиннее, чем в прошлый раз, а щетина — гуще. В груди теплеет, когда я вижу, как они смеются и подкалывают друг друга. Так давно они не собирались вместе — будто недостающие кусочки пазла наконец встали на место. Хотя мы с Ларк знали, что Роуз и Фионн приедут сегодня на Ежегодный Августовский Поединок, Лаклан и Роуэн были не в курсе. И если их воссоединение по поводу нашей кровавой игры в основном трогательное (хоть и немного мрачноватое), то для меня, как для человека азартного, это еще и отличное преимущество.

Я широко улыбаюсь. Потому что эти ирландцы скоро напьются до зверского похмелья.

— Вижу твою ямочку, любимая. Знаю, ты задумала что-то недоброе, — кричит Роуэн, и я машинально прикасаюсь к уголку губы, прежде чем скорчить ему рожицу. Он проводит рукой по темным волосам, специально демонстрируя рельефные мышцы руки, а его полные губы растягиваются в ухмылке. — А теперь ты краснеешь.

— Ничего подобного.

— Вынужден согласиться с братом, — Лаклан обхватывает Роуэна за шею и трется татуированными костяшками о его голову, пока тот пытается вырваться. — Ты реально покраснела.

— Ты милая, — сквозь зубы говорит Роуэн, отбиваясь от Лаклана. — Особенно с этими своими веснушками.

— Она не милая, — вмешивается Ларк, ее ледяные голубые глаза сверкают, как осколки стекла. — Она убийственная.

— Ты ужасен, — подтверждаю я.

— Но ты все равно меня любишь, — говорит Роуэн. И он прав, конечно. Я люблю его вопреки всему. Может, даже люблю из-за его склонности дразниться и строить козни. Вся эта тщательно продуманная игра «Ежегодный августовский поединок» — его идея, и без этого я бы не обрела семью. Я бы до сих пор пыталась убедить себя, что мне достаточно одной Ларк. Но правда в том, что до Роуэна я не жила — я пряталась. И чувствовала себя одинокой.

Хотя братья продолжают перебрасываться колкостями, Ларк оттаскивает нас в сторону, и вскоре мужчины переключаются на взаимные поддразнивания.

— Ну и? Кто он? — спрашивает Роуз, сдувает прядь со лба и поднимает свою енотиху Барбару, чьи блестящие глазки перебегают с одной на другую, будто она тоже горит желанием выиграть в этом году.

— Аллан Мюнстер. У него куриная ферма неподалеку. Через холм, примерно в двух милях, — киваю в сторону троп за окном. — Я проверила карту. Доберемся за час, если не будем тормозить.

За нашей спиной раздается громкое «Sláinte!» — братья чокаются рюмками и выпивают мутную янтарную жидкость. Все трое тут же начинают кашлять.

— С такими темпами завтра им будет очень плохо, — говорит Роуз. В ее карих глазах нет и капли сочувствия — только хищная решимость. И хотя я не думала, что смогу любить ее, Ларк (ну ладно, братьев тоже, раз уж я вышла за одного из них) сильнее, чем сейчас, я все равно обожаю своих девочек за их жгучее желание победить в нашей первой семейной версии игры.

— Мне почти их жаль, — притворно надувает губы Ларк, перебрасывая длинные светлые волосы через плечо. — Почти.

Я фыркаю, мельком глядя на Роуэна и тут же отводя взгляд, чтобы он не заметил, как я разглядываю его позеленевшую кожу.

— Мне — нет. Хотя бы за тот позорный косплей на Сола из краски для плакатов. Гляньте на него, он, блять, до сих пор зеленый, — мы втроем поворачиваемся к нему, и на этот раз он ловит наш взгляд.

— Чего?

— Ничего, — машет рукой Роуз. — Давай назад к своему самогону, мусорный гоблин.

Хотя он хмурится и ворчит, мы игнорируем его, сбиваясь в тесный круг.

— Так вот, — продолжаю я, — Роуэн — самый невыносимый победитель на свете. Если парни выиграют в этом году, он будет пихать это нам в лицо каждый день следующие двенадцать месяцев. Нам нужно добраться до фермы первыми.

— Так и будет. «Банда звездных сучек» играет на победу, — Роуз чокается бокалом красного вина с Ларк, потом со мной, и мы делаем глоток. Я улыбаюсь этому прозвищу — отсылке к привычке Ларк раздавать золотые наклейки-звездочки. Теперь, когда Роуз наконец с нами, еще один пазл встал на место. И в глазах этой «детали» горит почти такой же хищный огонек, как и у енота у нее на руках. — Я зарежу этого ублюдка.

Ларк фыркает, едва не расплескав вино.

— Роуз, я тебя люблю, но тебя же тошнит от вида крови.

Я усмехаюсь, потягивая «Кьянти». Роуз может быть серийной убийцей с десятком жертв за плечами, но это не значит, что она особенно хороша в своём деле. По её собственному признанию, желудок любит напоминать ей о том, что она брезгует кровью и внутренностями. Но она полна решимости попробовать.

— Я подготовилась, — торжествующе говорит Роуз, доставая из внутреннего кармана кожаной куртки флакон с таблетками. — Привезла лекарства. И даже браслет от укачивания на всякий случай.

Ларк неплохо скрывает сомнения, но я хорошо ее знаю, и вижу их в ее неуверенной улыбке.

— Ну, тогда не забудь взять их завтра. Нам придется выдвигаться пораньше, — она поворачивается ко мне, и между ее бровей появляется легкая складка беспокойства. — Ты успеешь подготовить свою паутину?

Стучу по краю бокала ногтем кровавого-красного цвета. Обычно у меня больше времени на подготовку — я тщательно размечаю слои лески, создавая основу для своих жутких инсталляций. Но теперь придется спешить, если братья объединятся. И, судя по их перешептываниям и жестам за нашей спиной, они уже вышли на след Мюнстера.

— Мы поможем, — говорит Ларк. — Ты же знаешь, как я люблю рукодельничать.

Роуз фыркает. Барбара что-то пищит без умолку.

— Буду благодарна. Иначе вряд ли успею все подготовить.

— Договорились, — Роуз уже собирается что-то добавить, но резко замолкает, и ее улыбка исчезает. Взгляд прикован к чему-то за моей спиной. Я оборачиваюсь и вижу приближающегося Лаклана.

Он останавливается рядом, перекидывая руку через плечи Ларк.

— О чем чирикаете, пташки?

— Что, нарочно делаешь ирландский акцент, чтобы выведать мои секреты? — она переплетает пальцы с его, теребя серебряные кольца на татуированных костяшках.

— Раньше срабатывало, разве нет, Герцогиня?

— Для моей мамы, сестры и тетушки Этель — может быть. Но я непробиваема.

— Правда? — Лаклан глухо смеется, его взгляд прилипает к ее губам. В ответ щеки Ларк вспыхивают румянцем. — У меня сложилось другое впечатление в ту ночь, когда мы...

— Заткнись, Бэтмен Недоделанный. Ни слова больше.

— Ладно, я просто хотел предложить объединить усилия.

— Это лишает игру смысла, — вставляет Роуз.

Лаклан криво ухмыляется.

— Мы дадим вам пару подсказок, а вы — нам.

— Спасибо, но мы справимся сами, — Ларк снимает его руку с плеча, похлопывает по бицепсу и разворачивает в сторону братьев, которые наблюдают с интересом. — А ты иди послушай, как Роуэн орет «Дорогу в Дублин».

Едва она произносит это, как лицо Роуэна озаряется, и он хватает бутылку самогона, опережая Лаклана. Пошатываясь, он встает на старый диван в полоску и после долгого глотка напевает «Дорогу в Дублин» фальшивым голосом. Ларк тут же подхватывает — просто чтобы позлить Лаклана еще сильнее. Фионн и Роуз быстро присоединяются, хотя Роуз, похоже, не знает слов и просто мычит что-то свое. Даже Барбара «поет», пища и извиваясь, пока Роуз не ставит ее на пол, и та несется прямиком на кухню. Эта бешеная маленькая мусорная енотиха удивительно вписалась в нашу компанию. А я просто стою в стороне и наблюдаю, не замечая своей улыбки, пока Роуэн не ловит мой взгляд и не подмигивает.

Моя семья. Я никогда не думала, что она у меня будет. Пока Роуэн не нашел меня в клетке. Но даже тогда потребовались годы, чтобы поверить, что я достойна этого. После всего, что я сделала, всех жизней, которые отняла — почему такая, как я, могла заслужить такую любовь? Если взвесить на весах мои хорошие и плохие поступки — перевесит ли хоть что-то? Как измерить жизни, которые я могла спасти, и души, за которые отомстила, против тех, что оборвала? Против страданий, что принесла?

Я не знаю, заслуживаю ли своего красивого (хоть и слегка зеленого) мужа, его братьев, которые стали моими братьями, или этих двух убийственно крутых женщин, которые больше чем подруги — они мои родственные души. Даже эту чертову енотиху, которую Фионн только что заметил на кухонном столе, разрывающей пакет с орехами и рассыпающей их по полу. Должна ли я так сильно смеяться, когда он пытается поднять ее, а она отбивается ловкими лапками? Наверное, нет. Но я буду наслаждаться каждой минутой этой радости — незаслуженной, но завоеванной.

Пока компания начинает ту же песню по второму кругу, я иду в спальню за рюкзаком и раскладываю припасы на кухонном столе: латексные перчатки, полиэтилен, катушки лески, клей, нитки, кусочки окрашенной ткани. Параллельно ищу на телефоне карты местности и имена последних жертв Спектра. Музыка в колонках перекрывает пение Роуэна, и он отправляется помогать Фионну убирать бардак за Барбарой и готовить ужин. Постепенно остальные присоединяются к работе: расстилают пленку, отмеряют леску, завязывают узлы. Мы делаем перерыв на стейки с пюре и салат, а потом возвращаемся — раскладываю паутину именно так, как я задумала, пока все не будет готово к завтрашней охоте.

Где-то за тем холмом моя жертва проводит последнюю ночь на земле. И неважно, чья рука его настигнет — моя или моей семьи — мир скоро узнает, что настоящие монстры куда страшнее любых мифов.

Я смотрю на сложную паутину вокруг — лучшее произведение искусства, которое я когда-либо создавала, потому что мы создали его вместе. Осталось только добавить последние штрихи — кусочки Мюнстера, которые я развешу на этих нитях.

Роуэн останавливается рядом, обнимая меня за талию. Я провожу пальцами по татуировке, скрывающей его шрам — первому цветному рисунку, который я сделала после самых темных дней в Эшборнском институте. Прижавшись головой к его груди, я вспоминаю тот момент, когда снова готова была использовать цвета. И хотя сердце тогда бешено забилось при первых касаниях иглы — это был не страх. Это был первый удар возвращения к жизни.

— Очень красиво, любимая, — говорит Роуэн, упираясь подбородком мне в плечо и глядя на сверкающую сеть нитей и ярких лоскутов перед нами. — И ты заслуживаешь этого.

Я улыбаюсь.

— Чего, победы?

— Нет, — он крепче обнимает меня, целуя в шею. — Ты заслуживаешь всего.

КИНЦУГИ²

Я закатываю глаза. Скрещиваю руки на груди. Пытаюсь вложить всю остроту клинка у бедра в свой ледяной взгляд.

— Ты что здесь делаешь?

Мы с Роуэном стоим друг напротив друга, будто перед схваткой. За его левым плечом — Лаклан, жесткий взгляд скрыт за черными очками, справа — Фионн, который выглядит немного неуверенно, но это лишь делает его опаснее. Он вырос в тени своих братьев, да, но внутренняя тьма для него нова. Он непредсказуем, и я бросаю на него предупреждающий взгляд. Он не отводит глаз, и раздражение во мне вспыхивает ярче.

Но я не позволю братьям Кейн запугать меня на моем же поле. Не когда со мной Банда звездных сучек.

Позади — Ларк, так близко, что ветерок доносит ее цитрусовый аромат. Сегодня она выглядит как настоящая инди-певица: светлые волосы убраны под пестрый платок, а потертый комбинезон украшен нашивками с музыкальных фестивалей. Она милашка, но я знаю, что в ее огромной сумке не только еда на несколько дней, но и инструменты для превращения жертв в арт-объекты. С другой стороны — Роуз, уже принявшая таблетки от тошноты и готовая, как она сама сказала раз десять с утра, «разделать этого ублюдка». С нами даже Барбара, потому что «оставь ее одну — она взломает холодильник, и нам придется промывать ей желудок». Она рычит, когда Роуэн делает шаг в нашу сторону.

— То же, что и ты, Черная птичка, — отвечает Роуэн, самодовольно улыбаясь. Его покрасневшие глаза скользят к обрыву, за которым скрывается наша цель — куриная ферма Аллана Мюнстера.

Я фыркаю, вспоминая нашу второй Ежегодный поединок. Тогда Роуэн ходил за мной по пятам, вынюхивая зацепки. Это бесило. И очаровывало, хоть я и не признавала этого. Я не верила, что такой, как он, может полюбить такую, как я — сломанную. Одинокую. Я потратила кучу времени, убеждая себя, что не заслуживаю этого, а значит, это ненастоящее. Теперь я знаю правду и люблю мужа всем сердцем, которое когда-то не верило, что способно любить вообще. Но я все равно хочу разгромить его в этой игре. Безжалостно.

— Ты жульничал, — бросаю я.

— Это ты жульничала. Пошла на танцы в амбаре ради разведки.

— А ты предложил снять домик с джакузи, красавчик. Не моя вина, что мы все узнали локацию на день раньше. Да и в правилах нет запрета на посещение чертовых танцев.

— Она могла бы взять тебя с собой, если бы ты не выглядел как мусорный гоблин, — вставляет Роуз. Ухмылка Роуэна гаснет, он трогает щеку — кожа все еще зеленовата от краски, которой он вчера измазался, пытаясь повторить косплей на Сола.

Фионн хихикает.

— Попала в точку.

— Заткнись, поедатель птичьего корма, — Роуэн замахивается, чтобы ударить Фионна по руке, но его младший брат оказывается проворнее и уклоняется от удара. Фионн, в свою очередь, наносит удар Лаклану.

— Ты мелкий гаденыш. Это за что?

— За то, что придумал «поедатель корма». Ты не заткнул Роуэна, и он теперь будет припоминать это вечно. И я выше тебя, кстати. Засранец.

— Мы пришли первыми, — прерываю я их перепалку, делая шаг вперед. — Убирайтесь.

Роуэн делает обиженное лицо, но глаза сверкают весельем.

— Персик...

— Я отрежу тебе яйца, Роуэн Кейн...

— Черная птичка. Любимая, — он сокращает дистанцию и берет меня за локти. Я пытаюсь злиться, но это сложно, когда он смотрит на меня с такой теплотой. Его шрам светлеет, когда улыбка растягивает кожу. Боже, он чертовски красив. — Мы можем поделиться.

Я пытаюсь нахмуриться. Судя по его улыбке, плохо получается.

— Я хочу победить, а не делиться.

— О, я знаю.

— Тогда что мы получим от этой сделки, а? — прижимаю ладонь к его груди, сжимаю ткань в кулаке и притягиваю ближе, медленно скользя взглядом от его губ к глазам. — Нам нужна хоть какая-то польза, красавчик.

Он пытается казаться невозмутимым, но кадык вздрагивает. Видно, как он хочет отступить, но не может.

— К-какая... например?

— Хотя бы небольшая фора, — мой взгляд задерживается на его губах. Под зеленоватой кожей проступает румянец.

Лаклан хлопает его по плечу.

— Йибучий идиот. Не ведись…

— Отстань, Недоделанный Бэтмен, — сладким голосом говорит Ларк. — Это их игра, а мы всего лишь зрители. Пусть счастливая парочка договорится.

Я улыбаюсь, не отводя глаз от Роуэна, пока Лаклан бормочет ругательства и отходит. Провожу пальцем по его груди — он вздрагивает.

— Думаю, час форы — справедливо, раз мы первые.

— Да хер там, — рычит Лахлан. — Ни минуты.

— Полчаса…

— Черная птичка, — Роуэн накрывает мою руку своей и слабо пытается высвободиться. Кивает в сторону Лаклана. — Этот мудак врежет мне по горлу. Я не хочу по горлу.

— Двадцать минут, — прижимаюсь бедром к его напрягающемуся члену. Он прикрывает стон кашлем.

Лаклан закатывает глаза.

— Господи Иисусе...

— Ладно, Черная птичка. Двадцать минут, — сдается Роуэн под аккомпанемент братских ругательств и торжествующих смешков моих подруг. Я отпускаю его с победоносной ухмылкой, а он поправляет джинсы, пытаясь скрыть стояк. — Но мы все равно выиграем.

— Конечно-конечно, — похлопываю его по плечу и поворачиваюсь к Роуз и Ларк, доставая бинокль из рюкзака. — Раз уж так, давайте посмотрим вместе.

Мы идем к краю обрыва, где можно присесть под тяжелыми ветвями и заглянуть вниз, в долину. Присев на колени, видно всё: ухоженный дом, машинный сарай с тракторами и утилитарными машинами, и курятники под брезентом. Я поднимаю бинокль, медленно осматриваю территорию, потом передаю Роуз.

— Ты уверена, что это он? — она медленно осматривает ферму.

— Абсолютно.

— Тогда разнесем его нахуй.

Барбара рычит.

— Может, сначала проверим, дома ли он? — предлагает Фионн, принимая бинокль. Она закатывает глаза — с идеальной смесью язвительности и нежности. — Разведаем территорию.

— «Разведаем»? — фыркает Роуэн. — Ты кто, блять, Джейсон Борн³? Тупоры…

— Заткнись, — Лаклан выхватывает бинокль и всматривается вниз. — Это он.

Я слежу за его взглядом и замечаю мужчину, идущего от дома к сараю. Через мгновение рев дизеля разрывает тишину — старый пикап выезжает и мчится по гравию, оставляя за собой шлейф пыли.

Роуэн толкает меня в бок.

— Он один живет?

— А что, не знаешь?

— А ты?

Я сужаю глаза. Он ухмыляется.

— Чего так лыбишься?

— Как?

— Вот так, — вожу рукой перед его лицом. — У тебя рожа «я-что-то-замыслил».

Роуэн якобы равнодушно пожимает плечами.

— Не знаю, Черная птичка, — отвечает он, вытягивая руку мимо меня, чтобы забрать бинокль у Лаклана. — Может, я кое-что знаю о Мюнстере. Например, что он живет один. Разве не тебе стоило это выяснить?

Я чувствую, как краснею. И он это видит. Его ухмылка растет.

— Ты ужасен.

— Но ты все равно меня любишь, — он целует меня в пылающую щеку и поднимает бинокль. Я толкаю его плечом — просто чтобы почувствовать его тепло. Не смотрю на него, но чувствую его взгляд на себе. — Я тоже люблю тебя, Черная птичка, — шепчет он, и на этот раз я краснею уже по другой причине.

ДИВЕРГЕНЦИ

Я думаю об Отэм, пока мы спускаемся по склону в долину. Не понимаю, как она нас нашла. Последний раз я видела её, когда она бежала мимо меня и Роуэна, словно нас и не существовало. Бежала, спасаясь от безумца с бензопилой. Но, должно быть, она спряталась, когда мы прикончили того ублюдка в его же сарае. Может, даже видела, как мы его убивали, и наблюдала достаточно долго, чтобы собрать улики, сложить вместе и понять, кто мы такие. Интересно, следит ли она за нами сейчас. Что думает об этой ферме. Напоминает ли ей это о том аду, из которого она сбежала, выбравшись из подвала Харви Мида.

После того, как мы уехали из Техаса, я следила за делом Харви — так же, как слежу за всеми своими жертвами. И всё это время была уверена, что Отэм тогда просто убежала дальше из сарая, крича.

Может, я ошибалась.

Да, я считала удачным совпадением, что она не рассказала прессе о нашей встрече. Но я никогда не думала, что она могла следить за нами или ждать возможности поблагодарить по-своему. Чем она занималась все эти годы? Почему решила нас защитить? И почему не осталась хоть на минуту дольше — чтобы я успела сказать ей, что мне жаль. Что я вернулась бы за ней. Что я рада, что она нашла свой путь. Или хотя бы, что я благодарна за то, что не была одна, когда меня бросили в тот темный и жуткий подвал.

Я смотрю на гребень холма — её там нет. И, думаю, я уже никогда не узнаю ответы.

— Всё в порядке, любимая? — спрашивает Роуэн, вырывая меня из раздумий о холме, откуда мы недавно наблюдали ферму Мунстера через бинокль. — Ты что-то увидела?

— Нет, — моя улыбка мимолётна и вряд ли убедительна. Но я стараюсь, хотя Роуэн явно не успокаивается. — Нет, просто задумалась.

Он берёт меня за руку, и мы идём рядом по тропе, которая расширяется, огибая край владений Мунстера.

— О чём задумалась?

— Ну… о том, как убить этого парня, — пожимаю плечами. — Может, думаю о том, что ты о нём знаешь.

Роуэн издает смешок, и я поднимаю взгляд, когда шрам на его губе чуть светлеет от улыбки. Он подносит мою руку к губам и целует костяшки пальцев.

— Черная птичка, я же не могу раскрывать тебе все свои секреты, — он склоняется ближе, от него пахнет шалфеем, пряностями, и лёгким шлейфом вчерашней самогонки. — Но могу сказать, что Аллан Мюнстер правда живёт один. И каждое воскресенье он уходит в церковь в девять тридцать и возвращается примерно к часу.

Я прищуриваюсь, глядя на улыбку, что всё ещё играет на его губах.

— Ты мухлюешь? Это тебе Конор сказал?

— Нет. Ты ранишь меня, птичка.

— Это, между прочим, довольно серьёзная подсказка, — говорю я, а он пожимает плечами. — Почему ты мне помогаешь?

— Может, потому что знаю, что всё равно выиграю?

Я стону и шлёпаю его по руке, но он только смеётся.

— Ты ужасен. И у меня ещё двадцатиминутная фора.

— Не думаю, что это что-то изменит, учитывая, что его не будет дома ещё часа три.

— Тогда двадцать минут форы после часа дня.

— Не пойдёт, любимая. И я тебе говорил, что ты очаровательна, когда злишься?

Мой мрачный взгляд только забавляет моего неугомонного мужа.

— А я-то думала, что ты так легко согласился, потому что я прижималась к твоему члену, а на самом деле — потому что ты знал о своём преимуществе по времени.

Роуэн разражается смехом, и, хотя Ларк нас не могла слышать — она идёт далеко впереди с Лакланом, — всё равно бросает нам через плечо улыбку с блестящими сердечками в глазах. Моя вечно романтичная подруга.

— Точно из-за члена, — говорит Роуэн. — Тут всегда гарантия.

Наши голоса становятся тише, когда мы приближаемся к ферме. Даже если Мюнстер живёт один, все понимают — у него может быть система охраны. Мы двигаемся медленно. Осторожно. Обходим владения и оказываемся у дальнего края участка, у задней стороны первого тентового строения.

— Жесть, — морщится Ларк, глядя на вытяжной вентилятор под самой крышей, через который тянется запах аммиака и комбикорма. За запачканным белым полотном слышно, как шумят сотни птиц. — Думаю, начнём с худшего и дальше будет только лучше.

Я киваю и смотрю на Роуз, пока Барбара ёрзает и рычит. Эта меховая злюка уставилась на курятник с таким рвением, что я уверена — с радостью устроила бы внутри кровавую баню.

— Держи Барбару, — говорит Роуз, пихая сердитого енота Фионну. — Я и так тащила её несколько километров.

— Знаю я этот взгляд, — он хмурится. — Такой же, как тогда, когда она добралась до кодеина. Она не в духе, — он и не тянется, чтобы взять её, и Барбара, похоже, тоже не в восторге от обмена. — Глянь на ее глаза. Она бе…

— Фионн Кейн, даже не вздумай сказать «бешеная»…

— Бе… сстыжая.

— Док, — вздыхает Роуз, сдувая с лица прилипшие от пота волосы, — ты же говорил, что примешь енота в лицо ради меня. А я даже не в лицо тебе её даю. Это уровень груди.

Фионн закатывает глаза, но этому мужчине не устоять перед своей невестой. Он всё-таки принимает упрямого мусорного демона на руки, и тут же ставит на землю. Барбара рвёт поводок, стремясь к вонючему курятнику.

Роуз отряхивает руки о джинсовые шорты и довольно улыбается, пока Фионн пытается вернуть енота обратно, ругаясь сквозь зубы.

— Ну всё, развлекайся. А мы прямиком на незаконное проникновение.

— Двадцать минут, жулики, — напоминаю я, проверяя часы.

— Мы не жульничали, — в унисон возражают все трое братьев.

— Как скажете, будущие неудачники.

Я показываю им средний палец, пока мы идём между курятниками к входу.

— Ты такая милая, когда злишься, — кричит вслед Роуэн.

— Да пошёл ты, Палач.

— И я тебя люблю, Персик.

Я оборачиваюсь настолько, чтобы он увидел, как я провожу ребром ладони по горлу, а затем посылаю воздушный поцелуй и скрываюсь за углом.

Мы останавливаемся у двери. Натягиваем перчатки. Достаём ножи из ножен. Обмениваемся одним молчаливым кивком.

И входим внутрь.

Жара. Запах. Аммиак, корм, грязь и опилки. По всей длине здания тянутся металлические линии, через каждые несколько футов — красные поилки, у которых толпятся белые куры, ловя капли воды. Они кудахчут, хлопают крыльями. Те, что ближе к входу, смотрят на нас с подозрением. Слева скопление птиц. Они сбились в кучу над чем-то на полу. Яростно клюют, толкаются, отвоёвывая место над тем, что их заинтересовало. Я всё смотрю, пока одна из кур не выскакивает, чтобы занять получше позицию. Перья на её груди забрызганы кровью.

Захожу в загон и иду к ним, не сводя взгляда со стаи.

— Что там? — спрашивает Ларк, идя за мной вместе с Роуз. Окровавленные куры разбегаются, когда мы приближаемся.

Но кровь не их.

Мы наклоняемся над кучей мяса и изрубленных костей. Самые смелые птицы остаются поблизости, выхватывая из кучи крошки плоти и поспешно удирая.

— Какого хрена…

— Неделю назад в лесу Спрул пропал парень по имени Мартин Джеффрис. Уже пошли слухи, что это дело Спектра, — говорю я, засовывая палец в перчатке в месиво из плоти и раздробленных костей.

Я вытаскиваю из кучи осколок кости. Человеческий — по форме частичной подъязычной, с тонкими «крылышками» и плоским телом.

— Похоже, мы его нашли.

АРАНЕОИДЕЯ⁴

— Ну, думаю, мы начали с худшего. Дальше уже только лучше, верно?.. — говорит Ларк, потирая Роуз спину, пока та блюёт среди кур. Птицы стремглав несутся на звук плеска, предвкушая корм. — Ты же сказала, что выпила таблетки.

— Не помогло, — выдавливает Роуз сквозь зубы, снова сгибаясь. Ещё больше кур собирается у её ног, и она машет рукой в сторону груды человеческих останков. — Это все из-за кур. Они омерзительны до невозможности.

— Лучше позвать Роуэна, Слоан. Пусть прихватит пару птиц на ужин. Для него это был бы почти символический момент.

Роуз поднимает на нас слезящиеся глаза, когда я сдавленно смеюсь.

— А?..

— Роуэн как-то случайно съел человека. Мне пришлось доставать у него изо рта жаркое из человеческой задницы, — пожимаю плечами.

Роуз снова сгибается от рвотного спазма.

— Но именно тогда он признался, что влюблён в неё, так что, если подумать, это довольно романтично, — вставляет Ларк.

— Лучше я не буду думать, — Роуз сплёвывает в пыль, а я протягиваю ей бутылку воды. Когда она чуть приходит в себя и я уверена, что она не грохнется в обморок, мы выходим из курятника, оставив тело позади. Но я забираю подъязычную кость.

Мы проверяем, стоят ли братья на другом конце фермы, и, удивительно, они там. Роуэн постукивает по часам, медленно улыбаясь. Ублюдок. Лаклан — стоит словно статуя, сложив массивные руки на груди, брови сведены в обеспокоенном прищуре, пока он следит за каждым движением Ларк. А Фионн, бормоча цепочку ирландских ругательств, пытается вырвать поводок из пасти Барбары, которая пытается перегрызть его.

Быстро показав мужчинам большие пальцы вверх, мы отворачиваемся. Ларк прикрывает ладонью глаза от солнца, оглядывая ферму.

— Ну, — говорит она, — куда дальше?

Роуз останавливается рядом, делая ещё глоток воды. Кожа у неё бледная, в тонком слое пота, но в глазах всё ещё горит решимость.

— Я за то, чтобы пропустить второй курятник. Не хочу повторения. Давайте сразу к дому.

— Согласна, — отвечаю я, и адреналин прокатывается по венам, хотя до возвращения Мюнстера ещё несколько часов. У нас всего пятнадцать минут, пока Роуэн с братьями не пойдут по нашим следам, занимая лучшие позиции для засады. — Пошлите.

Мы крадёмся к фермерскому дому — простому, но ухоженному, со свежевыкрашенным фасадом и единственным креслом-качалкой на крытой веранде. Если камеры и есть, то они спрятаны хорошо. Даже сторожевой собаки нет. У порога лежит коврик «Добро пожаловать на ферму Мюнстер и сын!», на краю стоят зелёные резиновые сапоги, рядом — пульверизатор с отбеливателем. От влажных сапог поднимается запах хлора.

Я обмениваюсь тяжёлым взглядом с Роуз и Ларк. Мы крепче сжимаем ножи, и, после единственного кивка, я тяну на себя сетчатую дверь.

Внутри дом ничем не примечателен. Он мог бы принадлежать кому угодно. Или никому. Похоже на декорацию к фильму: «Вот так выглядит фермерский дом». Пейзажи на стенах. Старое вертикальное пианино. Простая мебель нейтральных тонов.

— Фионну бы тут понравилось, — говорит Роуз, пока мы идём по комнатам. Она приподнимает угол вязаной салфетки на комоде. — Столько кружев.

Мы прочёсываем весь дом. Даже подвал — и моё сердце колотится, пока мы проверяем все тёмные уголки. Нет ничего, что выдало бы серийного убийцу.

Но он здесь живёт.

Мы заканчиваем осмотр у заднего выхода, который ведёт в такой же безликий двор. Дальше амбар и несколько сараев.

— Сколько у нас осталось форы? — спрашивает Роуз.

Я смотрю на часы и хмурюсь.

— Две минуты.

— Тогда я проверю амбар.

— А я попробую подкрасться к тому зданию, где стоял грузовик, — шепчет Ларк. — Может, удастся застать его врасплох.

— Отлично. Я спрячусь здесь, — указываю лезвием на гостиную. — Для моей паутины — идеальное место.

Обе улыбаются, хотя у Роуз это больше похоже на гримасу, и мы разделяемся. Их шаги почти не слышны, и вот я остаюсь одна.

Со вздохом разворачиваюсь и иду рыться по кухне. Ничего мерзкого в шкафах или холодильнике — к счастью. Но я нахожу банку мороженого «Сливочное печенье» и фотографирую на свой одноразовый телефон, отправляя Роуэну.

| Ах, воспоминания. Думаешь, это молоко свежее? Могу глянуть этикетку.

КАЖДАЯ ДЕТАЛЬ

— Я удивлён, что ты особо не празднуешь, — говорит Роуэн, заходя в спальню из ванной, вытирая волосы полотенцем. Другое полотенце спущено низко на бёдрах, капли воды стекают по мускулистой оголённой груди.

— Ты всё ещё зелёный, — отвечаю я, отводя взгляд от его смешного тела и смотрю на телефон в руках. — Мне кажется, было бы нечестно громко радоваться.

Он останавливается в центре комнаты и трет лицо полотенцем, затем откидывает его, рассматривая белые волокна под светом.

— Но я же сильно терся.

— Может, это и правда навсегда.

— Черная птичка…

— Ничего страшного, — говорю я, опуская телефон. — Ты все равно красивый. Всегда будешь красивым. Даже если выглядишь как тот смайлик, которого тошнит.

— Нет. Не-е-т. Я не хочу так выглядеть. Я ненавижу этот смайлик.

— Стоило подумать об этом, прежде чем рисовать на лице плакатными красками.

Я продолжаю улыбаться, когда матрас прогибается. Через мгновение Роуэн ложится у меня на коленях, глядя на меня глазами как у щенка.

— Почему ты ранишь меня, Черная птичка?

— Может, потому что ты продолжаешь называть меня «Персик»?

— Не понимаю, о чём ты…

— Ты сегодня его использовал.

— Я просто проверял, хочешь ли ты сменить прозвища, попробовать что-то новое.

— Блять, нет, спасибо, — бормочу я, возвращаясь к экрану.

Роуэн драматично вздыхает и опирается головой на моё бедро, рукой скользит по моей ноге, вызывая приятный жар внизу живота.

— Что с тобой?

— Что ты имеешь в виду?

— Я знаю свою маленькую птичку, — говорит он, рукой скользя по моему бедру туда и обратно. — Я знаю, когда ты погружаешься в мысли. Так что?

Я смотрю на телефон, на новость двухлетней давности с фотографией улыбающейся Отэм. Та же фотография, что была в прессе после нашей первой встречи, когда её называли «единственной выжившей серийного убийцы Харви Мида». Она выглядит такой беззаботной, улыбка яркая, светлые волосы развеваются на ветру. Потом заголовок: «Выжившая после серийного убийцы пропала».

— Ты помнишь женщину, что была заперта в подвале у Харви Мида? Та, что выбежала через сарай?

Брови Роуэна сдвигаются, он пожимает плечами.

— Вроде помню, наверное.

— Я видела её.

— Видела? — складка между бровями углубляется, когда я киваю, мышцы на его руке напрягаются. — Когда?

Я проглатываю комок в горле и протягиваю телефон Роуэну.

— Сегодня. Здесь. На холме с видом на ферму.

Роуэн сразу садится, паника мелькает на лице. Он смотрит на экран, но мне кажется, что история не доходит до его сознания — слишком много страхов мчится у него в голове.

— Почему ты не сказала раньше?

— Наверное, потому что ты бы её выследил и убил, даже если она ничего не делает.

— «Ничего не делает?» — повторяет он, игнорируя мою ремарку про убийство. — Она шла за нами. Наблюдала за нами. За тобой.

Я могла бы рассердиться на этот собственнический тон или на его взгляд, что не смягчается, даже когда я беру его за запястье. Но я знаю, что его опасения не беспочвенны. Для людей вроде нас достаточно малейшего сбоя, и Отэм могла бы разрушить нашу жизнь, если бы захотела. Но, как я верно почувствовала с Алланом Мюнстером, я знаю, что и в её случае мои инстинкты правы.

— Она не хочет нам навредить. Она ничего не требует. Она всё это время знала, кто мы, и ни разу не сказала ни властям, ни прессе, — говорю я, забирая телефон у Роуэна и убирая его на столик у кровати. — Думаю, она просто хотела поблагодарить нас по-своему, — я провожу рукой по его руке, затем по плечу и шее, пока моя ладонь не ложится на его щёку. Только с этим прикосновением глаза его чуть смягчаются. — Сегодня годовщина смерти Харви. Она потеряла своего парня в тот день. Наверное, многое нужно переварить, но я уверена, что она не хочет зла.

Роуэн вздыхает, закрывает глаза и прижимается щекой к моей ладони.

— Я не люблю, когда кто-то за тобой наблюдает, Черная птичка. Особенно когда мы играем. Это опасно.

— Игра сама по себе опасна, но мы не перестаём играть, — наклоняюсь ближе, ловлю его взгляд. Его глаза скользят вниз, к ямочке у моего рта, и темнеют. — И я не перестаю побеждать.

— Черн…

— Не начинай. Я победила.

— С моей помощью…

— Я. Победила.

— Но я же по голове…

— Проходимая травма. Ларк заманила его. Роуз всё равно ударила первой. А я перерезала ему горло, так что победа наша. Хватит спорить, Палач. Просто признай поражение, — притворно обижаюсь, но все равно улыбаюсь, когда слегка глажу его лицо. — Просто прими это, ты же хороший мальчик.

Перемена в Роуэне мгновенная. От осторожного интереса к абсолютному голоду. От человека к зверю. Я вскрикиваю, когда он хватает меня за талию и тащит в центр кровати одним резким рывком. Потом он нависает надо мной, ловя каждый смех с моих губ.

— Хороший мальчик, любимая? — говорит он, спуская мои шорты и бросая их на пол. — Я хоть раз трахал тебя как хороший мальчик?

Все слова теряются в моём вздохе, когда Роуэн опускается на меня, как изголодавшийся. Его язык скользит по пирсингу на клиторе, играя со штангой, пока я извиваюсь в его цепкой хватке. Он захватывает её зубами и тянет, балансируя на грани боли и удовольствия. Он раздвигает ноги, оставляя отпечатки пальцев на моих бёдрах, а взгляд не отрывается от моего. Потом он отводит язык от клитора к пирсингам вокруг моей вагины, словно помня каждую деталь.

— Ты не ответила на мой вопрос, любимая, — говорит Роуэн, дуя тонкой струёй воздуха от фуршетного пирсинга к клиторному. — Или не можешь, потому что знаешь, что я разрушал твою маленькую киску каждый раз, когда трахал. Именно так, как тебе нравится.

Он прав. Нет ничего милого или невинного в том, как он меня раскрывает и снова собирает. Но он остановится, если я дам команду. Он никогда не причинит мне боль без моего желания. Он охотник. Отслеживает каждое мгновение моего удовольствия как добычу. Пожирает меня до изнеможения, до потери дыхания, до приятной боли. Трахает, словно демон, пожирающий мою душу. И играет со мной так же.

— Знаешь, что я думаю? — спрашивает он, разводя пальцами мои половые губы, дуя ещё струёй воздуха.

Я качаю головой. Его взгляд темнеет, пока я не говорю:

— Нет.

Улыбается одним уголком губ.

— Думаю, тогда в Небраске Фионну и Роуз было мало. Может, ты хочешь, чтобы все слышали, как я заставляю тебя кричать.

Румянец разгорается на моих щеках, когда Роуэн снова опускается на меня, засовывая язык внутрь, пальцами играя с припухшим клитором. Я кусаю губу, когда он усиливает давление. Другой рукой скольжу под топ, снимаю его, бросаю на пол, и он играет с металлическим сердечком вокруг моего соска. Из меня вырывается тихий стон, но Роуэну этого мало.

Он отодвигается, встаёт на колени. Полотенце разворачивается. Он берёт член в кулак, двигает пару раз и прижимается ко мне, вводя по чуть-чуть.

— Ты странно тихая. Не хочешь крикнуть?

Я стону, когда он медленно входит, растягивая меня, наполняя. Его тепло, запах мыла, электрический ток через тело. Он задаёт ритм глубоких толчков, и я издаю ещё один стон, громче. Он улыбается.

— Вот так, — говорит он, хватая бедро одной рукой, другую оставляя на животе, чтобы фиксировать ритм. — Боже, как ахуенно, Слоан... Твоя киска. Эти пирсинги... — он выходит, сжимает член, медленно скользя головкой по титановым шарикам фуршетного пирсинга. Из меня вырывается глубокий стон, когда он снова входит. — Ебучий рай.

Толчки становятся сильнее. Пот окутывает кожу. Я изучаю тело Роуэна руками, наслаждаюсь напряжением мышц, когда он ведёт нас к краю. Его пальцы скользят по бедру, большой палец кружит по клитору с идеальным давлением. Тело сжимается, закручивается в экстазе. Закрываю глаза. И вижу вокруг звёзды.

Дикий, отчаянный стон вырывается, я разваливаюсь.

Роуэн рядом, дрожит, падает в экстазе, крича моё имя. Он на локтях, прижимает губы к моим. Поглощает мои разбитые мысли поцелуем. Как всегда, разбирает меня и собирает заново каждым касанием языка, каждой лаской.

Проходит долго, пока мы не отходим, но усталость неизбежна. Мы умываемся и снова ложимся под одеяло. Роуэн обнимает меня, прижимая как можно ближе.

— На случай, если забыл, я выиграла Ежегодный августовский поединок, — шепчу я.

Смех Роуэна согревает тьму.

— Правда?

— Да. Завтра опять напомню.

— Иного я не ожидал, — он целует мою шею, мурашки ползут по коже. — Люблю тебя, Черная птичка.

Я сжимаю его руку, лежащую на груди под сердцем.

— Я тоже люблю тебя, Палач.

С последним поцелуем мы засыпаем, два монстра в объятиях друг друга. Это наше место. Всегда.

[←1]

Крипти́д (от греч. κρύπτω — скрытый) — персонаж современной мифологии, животное или растение, существование которого считается возможным сторонниками таких псевдонаук, как криптозоология и криптоботаника, но не признано научным сообществом.

[←2]

Кинцуги, — японское искусство реставрации керамических изделий. Суть: осколки разбитой посуды соединяют с помощью лака, полученного из сока лакового дерева (уруси), смешанного с золотым, серебряным или платиновым порошком. В результате получаются не просто отремонтированные изделия, а уникальные произведения искусства.

[←3]

Джейсон Борн (настоящее имя — Дэвид Уэбб) — персонаж романов Роберта Ладлэма и ряда фильмов, бывший агент ЦРУ проекта

[←4]

Araneoidea — надсемейство пауков, включающее пауков-ткачей, пауков-нишевок и их родственников.