Стою в холодном подъезде, дети рядом со мной, а на пороге квартиры, что вот уже десять лет принадлежит нашей, как я думала, семье, стоит довольно симпатичная девушка.

— Серёжа, это к тебе, — её голос звучит совершенно спокойно.

Она даже не спрашивает, кто я. А усмешка на губах и дерзкий взгляд говорят, что она всё-таки прекрасно знает, кто я такая. На ней вечернее платье ярко-синего цвета, в пол, вечерний макияж, высокая причёска на блондинистой голове, а рядом жмётся маленький мальчик лет трёх-четырех.

— Кто там, крошка? — слышу ласковый голос мужа и внутренне содрогаюсь. — Мария?! Ты что здесь делаешь? Какого хрена? — а вот я, как оказалось, такого обращения не заслужила

— Милый, не при детях, — эта девушка слишком жеманно и даже наигранно закатывает глаза и прикрывает уши мальчику. — Разберись здесь, — она кивает в нашу с моими детьми сторону, — и нам пора собираться.

Но Сергей ничего не отвечает. На нём надет костюм, который я ему заказывала у портного, чтобы он подчёркивал его красивую фигуру. И года не прошло, как я с детьми подарила его ему. На шее бабочка в цвет платья девушки, что скрылась в квартире, а у меня перед глазами, словно на быстрой перемотке, мелькают наши совместно прожитые годы.

— Я вопрос задал, — его голос звенит злостью. — Ты что здесь делаешь? И детей ещё притащила!

— И тебе, папуля, привет, — Дашка первой берёт себя в руки. — Нормально тебе здесь живётся, смотрю.

— А ну, рот закрыла! Не доросла ещё…

— Сейчас рот закрываешь ты, Воронов, — перебиваю зло мужа. — Ещё раз так позволишь себе с дочерью разговаривать, я тебе… — но останавливаюсь недоговорив, потому что Гоша, мой сын, с другой стороны берёт меня за руку.

— Мам, не нужно, — его голос ничем не уступает сейчас по накалу Воронову. — Поехали лучше отсюда.

— Я тебе сколько раз говорил, что не люблю сюрпризы, — а вот мой муж не остывает. — Ты что, не могла позвонить? Или у тебя с руками проблемы?

— Ты решил найти козла отпущения? — вскидываю бровь в удивлении. — Тебе не кажется, что злиться сейчас должна я?

Но Сергей не успевает ответить. За спиной открывается дверь лифта, и звучный, довольный голос свекрови, которая спешила уехать на новогодние каникулы к хорошим друзьям, раздаётся на весь подъезд:

— Ой, там так метёт, что наутро все дороги будут засыпаны снегом. А они что здесь делают? — слишком громко взвизгивает она. — Серёженька! Что она сделала?

— Мама, иди в квартиру, — Сергей бросает на неё строгий взгляд. — Я сам разберусь.

— Давно нужно было, — фыркает свекровь, брезгливо посмотрев на меня и моих детей. Её же внуков! — И нечего её жалеть!

— Мама! — рычит Сергей, а в коридор за спиной мужа выскакивает девочка лет шести-семи.

— Бабуля, ты вернулась, — радостно кричит она.

— Да, моя бусинка, — Зинаида Дмитриевна сразу превращается в милейшее создание и даже присаживается на корточки перед малышкой, позабыв о больных коленях. — Я так соскучилась за тобой, внученька моя.

А вот теперь больно! Мои дети таких слов не слышали от неё, даже когда были маленькими. И это ранит намного больнее, чем предательство мужа.

— Поезжай домой, Мария! Я приеду после праздников, и мы всё решим, — строго говорит Сергей.

— А зачем откладывать, — улыбаюсь я, пытаясь заглушить боль в груди. — Я уже сама всё решила.

— Что ты там решила? — фыркает он с таким видом, будто я глупый ребенок, а он чуть ли не создатель мира. — Хотя это и к лучшему, что ты сейчас всё узнала. Устал я, — добавляет он и таким привычным движение зарывается рукой в волосы.

— Как замечательно, — нервный смешок срывается с моих губ. — И это от усталости ты решил завести вторую семью? Не нужно спектаклей, Воронов.

— Маша, не создавай проблемы, — голос Сергея снова наполняется сталью. — Домой поезжай. И не устраивай сцен.

Смотрю на мужа несколько секунд в шоке. Я даже не знаю, что ему ответить, слов просто нет, а мыслей слишком много, и они-то и не могут сложиться в нормальную речь.

— Мам, я вызвал лифт, — голос сына вырывает из оцепенения.

Я молча разворачиваюсь, подхватит сумку с нашими вещами, и иду к сыну.

— И всё? — слышу в спину удивлённый голос мужа.

— Да, — уверенно, даже не задумываясь, отвечаю я. — Как ты там сказал, всё к лучшему? Согласна на все сто.

— Мария, — Сергей угрожающе зовёт меня, но я вхожу в лифт за детьми и нажимаю кнопку первого этажа.

Дверь закрывается как раз в тот момент, когда рядом появляется Воронов. Я замечаю его растерянный и одновременно злой взгляд, но внутри пустота.

— Мама, — Даша зовёт меня тихо, а я только сейчас начинаю соображать, что на улице тридцать первое декабря, вечер, а я с детьми на улице в чужом городе.

— Даш, — Гоша голосом останавливает сестру, а я не знаю, что сказать собственным детям.

Но пустота внутри только сильнее разрастается, и с такой скоростью, что мир просто исчезает. Только тепло тел детей, что стоят за спиной, тихо говорит, что я жива и что это логичный финал всего, что меня окружает последние десять лет.

Мы выходим на улицу, а тут и правда метёт. И неизвестно, найдём мы сейчас ночлег или хотя бы столик в кафе. Мне нужно взять себя в руки. Я не одна. Мне нужно думать о детях.

В кармане начинает звонить мобильный, вырывая меня из нового водоворота панических мыслей. Достаю его и принимаю вызов не глядя.

— Мария, с Наступающим тебя. Скажи, ты можешь выслать мне один отчет сейчас. Пять минут, и я отпущу тебя за праздничный стол, — голос босса бодрый и деловой. Всё как обычно, вот только я не знаю, что ему ответить. Впервые за четыре года, что я с ним работаю. — Мария? — голос Гордея Захаровича меняется, а я всё молчу.

— Я не могу вам выслать отчет, Гордей Захарович, — отвечаю я на удивление ровно.

— Где ты? — О, я знаю этот тон.

Сейчас Соколовский не потерпит неточности, и ему нужен полный и исчерпывающий ответ. Вот это как раз и злит сейчас. Что-то слишком много мужиков вокруг.

— Далеко, Гордей Захарович. Приехали с детьми сделать сюрприз мужу. Сюрприз удался, теперь нам нужно срочно найти место, где бы остановиться. Так что, если вас не затруднит, я вам вышлю всё, как только доберусь домой, — отвечаю я ровным голосом и отключаюсь.

Смотрю на потухший экран мобильного и, развернувшись к детям, выдавливаю из себя улыбку и нежно говорю:

— Такого Нового года у нас ещё не было, родные.

— Да уж, — вздыхает Даша, посильнее натягивая шапку на лоб. Ей почти семнадцать.

Гоша на полтора года младше сестры, но не это меня сейчас пробивает ознобом и страхом. Я ведь даже не могу придумать для них какую-то историю, почему так папа поступил. Современные дети понимает намного больше и знают уже всё в подробностях.

— Предлагаю поехать в аэропорт, — стараюсь оценить все варианты, но этот мне кажется самым нормальным. — И там дождаться ближайшего рейса домой.

И именно в этот момент мне становится так обидно и больно, что глаза затягивает слезами. А больше всего обидно за детей. Они и так не знали толком отца, а сейчас оказалось, что у него семья новая и явно любимая.

В аэропорту почти никого. Только немногочисленный персонал и пассажиры, которые, так же как и я с детьми, ждут свой рейс. Вот только они сами выбрали такое времяпрепровождение, а я… выбор сделали за меня.

Даша уснула у меня на плече, Гоша пытается не закрыть глаза, но голова то и дело дёргается. Вот только у меня сон не приходит. Что-то сломалось внутри. И нет, не я, а какие-то установки просто рассыпались в пепел. И даже слёз нет. Одна пустота.

На удивление, мы быстро поймали машину до аэропорта и даже смогли взять билеты на утро. Главное, чтобы погода наладилась. И теперь я стараюсь думать о чём угодно, только не о муже и его семье, но не выходит.

Мысли постоянно возвращаются к Сергею, его женщине, детях и о годах, прожитых вместе. Он сейчас развлекается где-то, а я сижу на неудобных скамейках аэропорта и жду рейс.

Восемнадцать лет. Восемнадцать! И ведь даже мысли ни разу не закралось изменить ему, а у Воронова, как оказалось, не просто закралось. И что теперь?

А что ты хотела, Маша? Сама же прекрасно догадывалась, что что-то не так. Но продолжала жить, продолжала звонить, продолжала терпеть его маму, что ни разу не упустила возможности сказать, какая я бессовестная, оставила её сыночка одного на Севере зарабатывать, и живу, ни в чём себе не отказывая.

Смотрю перед собой и пытаюсь понять, почему же так больно. Чувства? Как оказалось, их и нет. Но в груди же болит!

— Маша, — участливый голос раздаётся рядом, заставляя меня вздрогнуть и вернуться в реальность.

Передо мной присаживается мой босс! Мать моя женщина, да откуда он здесь? Чёрное пальто на плечах, модная небритость, расстёгнутая на груди рубашка, дорогие кожаные туфли. Идеальные рубленые черты лица, в меру сочные губы. А ещё запутавшиеся снежинки в волосах, что так и просят, чтобы их стряхнули.

Фокусируя на нём взгляд, надеюсь, что мне всё это только снится. Я задремала, и, вот же зараза, именно Соколовский мне явился во сне. Зажмуриваюсь крепко, медленно открываю глаза и тяжело вздыхаю:

— Не сон. Рубашку нужно застёгивать, Гордей Захарович, — добавляю я строго и киваю на его мощную шею, где дёргается кадык.

— Если твой сарказм на месте, значит, не всё потеряно, — довольная улыбка касается губ босса, вот только взгляд не меняется.

Изучающий, с характерным прищуром, даже, можно сказать, сканирующий. И я представляю, как выгляжу сейчас, и это раздражает.

О боже, Маша, тебе муж изменяет! Даже хуже, у него другая семья, а ты сейчас думаешь о том, как выглядишь?

— Вы что здесь делаете, Гордей Захарович? — спрашиваю я, раздражаясь от его идеального вида.

Он старше меня, но здесь дело даже в другом — он невероятно красив и сексуален. Нельзя не замечать очевидных вещей, как любит говорить моя подруга Яся. Я слишком давно работаю на этого человека, чтобы не понимать, что он здесь не просто так. И дело не в отчёте.

— Новый год наступил, а вы находитесь не в своей постели, — стараюсь говорить ровно, но голос подрагивает. — Вам нечем заняться? Или очередная дама сердца решила, что в этот раз камушек не такой большой?

— Машенька, — улыбка Гордея теперь напоминает оскал, а вот в глазах вспыхивает опасный огонь, — я не готов потерять своего самого ценного сотрудника. Никто кроме тебя не выдерживал меня столько лет. Да и лететь всего четыре часа. А теперь поднимайся, у нас скоро посадка.

— Сама знаю, — огрызаюсь я, и только сейчас мой мозг начинает вопить.

Маша! Перед тобой твой босс. Человек, которого боятся, уважают, хотят быть на него похожими и лежать под ним, а ты его личный секретарь. Очнись!

И только теперь я понимаю, что уже утро. Ну, по крайней мере, здесь. Дети смотрят на меня удивлённо, а вот Соколовский, наоборот, довольно улыбается.

— Дарья, Георгий, поднимаемся, — его спокойствие просто добивает. — Наша посадка уже начинается. Не будем опаздывать.

— Мам, — Гоша напряжённо смотрит на меня, но всё-таки поднимается с места.

— Гордей Захарович, мы сами, — устало говорю я, поднимаясь с кресла. — И билеты у нас уже куплены.

— Да кто же спорит, Машенька, — спокойно отвечает Соколовский. — Только я вас провожу на ваши места. Мне так спокойнее будет.

— Гордей Захарович, а правда, что вы здесь делаете? — Даша сама простота.

Вот дочь у меня за словом никогда в карман не лезла.

— Не могу же я оставить лучшего сотрудника компании в трудную минуту, — Соколовский подмигивает моей дочери, а я хочу его стукнуть.

— А, это теперь так называется, — улыбается Дашка и с умным видом качает головой, а я шокировано смотрю на дочь.

— Дарья! — шепчу я. — Прекрати немедленно.

Но дочь только шире улыбается, а я тихо выдыхаю и радуюсь, что Гоша тоже подключается к разговору с Соколовским. И вот здесь происходит ещё один сбой моей внутренней системы.

Я плетусь за Соколовским и моими детьми и ловлю себя на мысли, что совершенно чужой человек сейчас идёт рядом, а родной отец даже в квартиру не пустил. Это где же я так согрешила?

Тяжёлые мысли затягивают в омут. Я ведь понимаю, что это не конец. Но внутри какая-то наивная часть меня надеется, что у Сергея хватит совести просто развестись и жить себе дальше.

И опять картинка того, как свекровь общается с маленькой девочкой. Почему же мои дети не заслужили такого общения?

Вытаскивает меня из мыслей, что я гоняю по кругу, прикосновение к животу. Соколовский сидит рядом и пристёгивает меня ремнями. Быстро осматриваюсь и замечаю детей через проход.

— Мне кажется, мы поменялись местами, Машенька, — и снова он улыбается, а в тёмных глазах видно отблески света. — Теперь я ухаживаю за тобой.

— Не дай бог, Гордей Захарович, — говорю я хрипло. — Я на ваше место не претендую. И вам на своё не советую.

— А рядом? — неожиданно спрашивает Соколовский, сканируя меня взглядом, а я воздухом давлюсь от его слов.

Это что сейчас было?

— Спасибо за то, что помогли, Гордей Захарович, можете быть свободны, — говорю я устало, смотря в коридор моей квартиры, где, быстро раздевшись, исчезли дети.

— Машенька, вы забыли главное правило, — неожиданно нежно говорит Соколовский и подталкивает меня внутрь. — Проходите, раздевайтесь, у меня есть вкусный чай, — всё это он говорит под мой ошарашенный взгляд и закрывает дверь за собой.

— Гордей Захарович, у вас голова замёрзла? — спрашиваю я и снова чувствую волну злости.

— Машенька, я не могу тебя оставить одну в таком состоянии, — слишком спокойно говорит босс. — Да и чай я твой никогда не пил.

— Что вы говорите? — вскидываю бровь и складываю руки на груди. — А кто вам чаи таскает в кабинет каждый час?

Чтобы смотреть ему в глаза, мне нужно задрать голову. Даже когда я на каблучке, он всё равно выше меня.

— Это не тот чай, — Соколовский само спокойствие, а я снова злюсь. — Я твоего хочу. И надеюсь, что ты выдохнула и погрызла себя нормально за время перелёта, так что давай ты мне сейчас расскажешь, что произошло.

Мне кажется, я просто разучилась разговаривать доступным языком, ну или у меня отключился инстинкт самосохранения. Потому что дальнейшие мои действия назовёшь не иначе как самоубийство репутации лучшего сотрудника.

— Сейчас будет некрасиво и совсем не воспитано, как любит говорить моя Яська, но валите нахрен, Гордей Захарович, — выговариваю каждое слово чётко, чтобы не запнуться, а то мне кажется, что от собственной наглости язык у меня сейчас к нёбу прилипнет.

— Ну нет, — качает головой Соколовский, и губы у него растягиваются в довольной улыбке. — Я туда не хочу. Но замечу, что вот такой ты мне нравишься намного больше.

— А я не хочу вам нравиться, — вот теперь раздражение я не могу сдержать. — Я хочу побыть дома, со своими детьми. Переварить полученную информацию и построить план своей жизни на ближайшие пару лет.

— Согласен принять непосредственное участие в постройке плана, — Соколовский делает быстрый шаг ко мне, ловко разворачивает меня вокруг себя и стаскивает с плеч куртку. — Но от чая не откажусь, Воронова. Не выгоняй босса в первый день Нового года. Плохая примета.

— Ой, мам, да пусть уже проходит! — громко кричит Дашка с кухни. — Чай я уже сама заварила. И поесть бы не мешало.

— Да, мам, — Гоша выглядывает в коридор, где стоим мы с Соколовским. — Гордей Захарович приехал за нами, хотя и не вижу смысла в его рыцарском поступке, — последнее уже тише добавляет сын. — Но накормить его всё же нужно.

— Устами младенцев, — довольно произносит за спиной Соколовский, а я чуть ли не задыхаюсь от возмущения.

Но просто молчу и иду в ванную. Ничего не хочу говорить. Закрываю дверь за собой и прислоняюсь спиной к ней. Слышу спокойные голоса детей и уверенные фразы Соколовского, но не понимаю, о чём они говорят.

Осматриваю это кафельное помещение, и мне кажется, что даже тёплые полы не согревают сейчас меня. Всё давит. И не только стены снаружи, но и внутри давит.

Делаю два шага и становлюсь перед зеркалом, включаю на нём подсветку и смотрю на себя огромными карими глазами, в которых пустота. Тёмные волосы собраны в высокий небрежный пучок, пуловер бежевого цвета, светлые джинсы, прикушенная нижняя губа слишком распухла.

По щеке скатывается слеза. Слишком горячая, слишком обжигающая! За ней спешит вторая, третья, а я только успеваю включить воду и закрыть рот ладошкой, чтобы заглушить всхлип.

Больно. Очень больно! Слёз столько, что я перестаю что-либо видеть. А ещё не могу понять, почему плачу.

Потерянные годы? Несправедливость? Обидно за детей? Или за себя? А может, всё вместе? Мне тридцать шесть, а я…

— Машенька, — в дверь раздаётся аккуратный стук, но вот голос босса звучит слишком настойчиво.

Да чтоб тебя?!

— Мне нужно уехать, но я очень надеюсь, что, когда я тебе позвоню, ты ответишь, — продолжает он, будто зная, что я его сейчас пошлю на небо за звёздочкой.

Хочу что-то ответить, но не выходит. Голоса просто нет. А опозориться ещё больше и начать хлюпать носом перед боссом — это уже край.

Слышу, как он уходит, как закрывается входная дверь, и слёзы заканчиваются в один миг. А с ними и силы.

Умываюсь холодной водой, стаскиваю вещи с себя, бросая всё в корзину для грязного белья. Быстро принимаю душ и выхожу.

Дети тихо разговаривают на кухне, но я не слышу ничего, вот только стоит мне войти, как они замолкают. Оба смотрят на меня слишком внимательно, слишком пытливо.

— Мам, мы здесь подумали, — начинает Даша, но Гоша её перебивает:

— Мы же столько лет и так жили сами. А тебе вообще ещё раньше нужно было развестись, — грозно говорит мой пятнадцатилетний сын. — Отец на две недели раз в три месяца — это даже не муж на час.

— Не говори так, — останавливаю сына, а груди дыра разрастается со скоростью света.

— Мамочка, всё будет хорошо, — ко мне подходит Даша и прижимается с одной стороны. — Теперь хотя бы всё по-честному будет.

Гоша тоже подходит к нам. Я сжимаю детей в объятиях и пытаюсь убедить себя, что оно и к лучшему, что Новый год начался вот так. Вот только никто не ожидает того, что ровно через три часа наше раннее утро начнётся с треша, как любят говорить мои дети.

— Сокол, да я тебя таким не видел… Никогда! — Макс сидит напротив меня и ржёт. — Ты что, выиграл очередной тендер? Или у тебя прибавился нолик на счету в банке.

— Не в бабках счастье, Макс, — отвечаю другу, а сам чувствую, что губы сами растягиваются в улыбке.

— Не в бабках, а в детках? — хохочет друг, а я подхватываю.

— И в детках, и в конфетках, и в женщинах, — отвечаю Максу и уже сам ржу в голос, потому что этот идиот подавился глотком вискаря.

— Ты дебил? — спрашивает он, пытаясь откашляться.

Да! И это уже бесповоротно. А ещё я сорвал куш, и главное, теперь его удержать в руках. Точнее, её.

Делаю глоток обжигающей жидкости и откидываю голову на спинку кресла. В кабинете уже стемнело. Через час наступит второй день Нового года, а я… радуюсь и готов убивать.

— Не хочешь объяснить? — спрашивает Макс, успокоив кашель. — А то я начинаю сомневаться в твоей адекватности. Сорвался куда-то за час до боя курантов. Поднял на уши парней из охранного агентства. Слетал в другой часовой пояс, а теперь сидишь и лыбишься будто ты трахался всю ночь, а не в небе зависал.

— Макс, ты меня сколько лет знаешь? — спрашиваю в ответ у друга, не открывая глаз.

— Такие цифры не принято называть, — снова смеётся он.

— Я когда-то делал что-то просто так? — задаю ещё один вопрос, на который мы оба знаем ответ.

— В этом всё и дело, — голос Макса становится уже более сосредоточенным. — И, ты знаешь, я бы мог сказать, как моя бывшая, «седина в бороду — бес в ребро», но тебе-то и кризис не от кого иметь, ты женат был настолько давно, что это больше в легенду превратилось, чем правда.

Да-а-а. Был у меня когда-то опыт. Можно было бы сказать печальный, но любой опыт нам нужен для того, чтобы чему-то научить и показать, как делать не нужно.

Я научился и жил себе спокойно под слоганом: «Я имею всё, что продаётся». А в наше время продаётся всё и все. Я так думал.

— Либо ты говоришь, что происходит, либо я тебе сейчас вмажу, чтобы твои думательные функции вернулись в нужное русло, — уверенно говорит Макс, привлекая внимание.

Поднимаю на него взгляд и усмехаюсь. Он склонился вперёд, упёр руки в колени и слишком внимательно смотрит на меня. Слишком внимательно смотрит.

— А хочешь, я угадаю, что произошло? — снова спрашивает Макс, а я киваю ему в ответ, молча давая согласие на его предположения. — Ты добился своей Марии-Премудрой, она тебе дала, и ты поехал бить морду её муженьку.

А даже не понял, когда начал ржать: а Макс-то, оказывается, слишком проницательный.

— Почти, — посмеиваясь отвечаю. — Я поехал забирать свою Марию-Премудрую из аэропорта, где она ждала рейс домой. Её мудак завёл себе вторую семью, а Маша с детьми оказалась не нужна.

— Них… я хотел сказать, что нормальный подарок на Новый год, — Макс ошарашенно смотрит на меня, а я чувствую, как чёрная ярость снова поднимается внутри.

Я не знаю, зачем позвонил ей вчера. Сидел в ресторане, крутил мобильный в руках и думал о ней.

Я ведь уже привык, что эта женщина, а по-другому и не назовёшь её, обворожительная, притягательная, шикарная женщина не покидает моих мыслей и снов уже слишком давно. Никогда не думал, что у меня такая выдержка.

Я даже девочек выбирал себе по типажу, похожему на неё! Но в последние полгода превратился в конченого малолетку. Да если кто узнает, чем Соколовский занимается поздними вечерами в душе, после трудовых будней, у виска покрутит пальцем!

А вчера ничего лучше не придумал, как позвонить ей. И даже придумал, какой отчёт мне нужен именно сейчас. Но никак не ожидал, что моя Машенька, мой личный секретарь, с железными нервами и стальной выдержкой, кротким характером и внимательная, будет говорить со мной дрожащим голосом.

Через десять минут у меня уже были данные её местоположения, а через двадцать минут у меня был билет на рейс. Пока летел, убедил себя в том, что я не имею права никого убивать, пока меня об этом не попросят, но желание запредельное.

— Либо ты говоришь, либо я тебе и правда вмажу, — серьёзно сказал Макс.

— Этот мудак завёл себе новую семью, — ответил я, чувствуя, как желчь поднимается к горлу. — А Машеньку с детьми даже на порог не пустил.

— Откуда информация? — голос серьёзный. Ни весёлости, ни улыбки. Яровой уже всё просчитывает.

— Дети рассказали, — отвечаю я зло и бросаю взгляд в окно.

Ночь на улице. Отблески огней сейчас напоминают её глаза, в которых стояли слёзы. Но ни единая не упала.

— Пиздец, — выдыхает Яровой.

— В точку, — усмехаюсь я зло.

— Только не натвори дел, Сокол, — слишком быстро добавляет друг.

— Да когда я творил? — бросаю удивлённый взгляд на друга и получаю в ответ скептический взгляд. — Я же только заберу то, что не оценили, не любили и было в недостойных руках.

— Ты сначала у Премудрой своей спроси, нужен ли ты ей, — хмыкает Макс и разливает нам ещё по порции янтарной жидкости. — Что-то мне подсказывает, что она тебя пошлёт быстрее, чем ты подкатишь к ней. Она та женщина, кто знает о тебе слишком много.

— Значит, быстрее привыкнет, — нагло улыбаюсь, но понимаю, что в словах друга есть доля правды.

Нужен план действий. Главное, чтобы помогло. Но кто же знал, что осуществлять ещё не созданный план придётся намного быстрее и самым кардинальным образом.

Засыпала я на удивление спокойно. Два дня, проведённые с детьми вместе, поход по магазинам, на новогоднюю ёлку на площади, на каток и в пиццерию стали тем самым лекарством, а ещё ступенькой к принятию того, что Даше и Гоше не особо-то и сложно.

Мне бы ещё рассказать моим подружкам, что случилось, но я только скинула несколько сообщений в наш общий чат, и на этом всё.

Да и не нужно им всё это. Они меня любят, как и я их. Вот только у Яси сейчас пошёл сумасшедший конфетно-букетный период с её бандюком, а Никуля…

Ах да, совсем забыла. Моя Дикая Ника решила спрятаться от всего мира в тёплых краях. Надеюсь, у неё вышло. Я вот, наоборот, ехала, где холоднее, а получила шок-контент.

На развод я подала на следующий день. Через Госуслуги вообще без проблем теперь. А дальше…

Грохот в коридоре заставляет подскочить с кровати и ринуться к входной двери. Дети выбегают за мной из своих комнат, и мы замираем в шоке.

— Ага, значит, не съехала! — голос Зинаиды Дмитриевны пропитан презрением и злобой, а на часах ведь только восемь утра.

— А что вы здесь делаете? — первое, что пришло на ум, то и спрашиваю.

— Приехала контролировать тебя, — шипит свекровь и закатывает по коридору большущий ярко-оранжевый чемодан.

— Что вы приехали делать? — переспрашиваю, а то мне кажется, что я не проснулась ещё, и это очередной дурной сон.

— Контролировать! — Зинаида Дмитриевна бросает на меня презрительный взгляд и, осмотрев вешалку для курток, берёт мою и скидывает на пол. — Буду жить здесь до развода. Чтобы ты себе ничего не оттяпала лишнего.

Вот теперь я даже не могу слов подобрать. Я понимаю, что за моей спиной стоят дети, а передо мной моя свекровь, почти бывшая, но вот почему-то её слова не складываются в нужный пазл.

— Чтобы что я не сделала? — переспрашиваю я снова.

— Ты что, отупела? — выкрикивает она. О да, это её любимое занятие — разговаривать на повышенных тонах и всё время утверждать, что это у неё тембр голоса такой. — Я приехала сюда жить. На законных основаниях.

— У вас в квартире что-то сломалось? — задаю очередной вопрос, начиная понимать, что здесь происходит.

И от этого понимания в груди зарождается буря из злости, обиды и полного непонимания.

— Ты на мою квартиру рот не открывай! — взвизгивает она. — Мне её сын подарил.

— На наши деньги, — сразу добавляю я.

— На его! Ты смотри, какая! Ты что, здесь зарабатываешь? Задницей крутить перед мужиком, да, наверное, ещё и спать с ним — много ума…

— Бабушка! — Гоша не выдерживает первый.

— А рот на бабушку не открывай! Засранец мелкий, — её взгляд наполняется совершенно не любовью, когда она смотрит на моего сына.

Делаю шаг к ней и не даю пройти дальше. Смотрю на эту женщину, что за восемнадцать лет совместной жизни с Сергеем никогда слова доброго не сказала, и пытаюсь в очередной раз найти что-то доброе в себе, чтобы не послать её. Но, к счастью, лимит доброты закончился на пороге квартиры в далёком городке на Севере.

— И что ты сделаешь? — спрашивает она так, будто не я хозяйка этой квартиры, а она.

— Вы сейчас забираете свой чемодан, Зинаида Дмитриевна, и едете к себе домой, — стараюсь говорить ровно, но слышу, как от напряжения мой голос дрожит. — Иначе я вызову наряд полиции, и всей нашей примерной семьёй устроим представление для соседей.

— Я всегда говорила Серёженьке, что ты и мизинца его недостойна! — она уже не говорит, откровенно шипит в мою сторону. — Меркантильная особа. Непонятно ещё, от кого ты этих родила. Ни один не похож на моего сыночка.

— Вы что себе позволяете? — мой голос уже не дрожит, а вот шок выключает все заложенные установки, что пожилых людей нужно уважать. — Какое имеете право вести себя так в моём доме и при моих детях?

— Я имею полное право, — брызгая слюной и зло выплёвывает моя свекровь. — А ты, приживалка, собрала все свои вещички и съехала. А не то…

— А не то что? — холодный, даже больше подойдёт слово ледяной, голос раздаётся из коридора, привлекая внимание всех собравшихся.

Смотрю на стоящего в дверях Соколовского и внутренне вою. Это просто позорище. Не мокрые трусишки, как загадывали мои подруги перед Новым годом, а полная противоположность всему, да еще и с дурно пахнущими последствиями.

— Что и требовалось доказать, — довольно и даже с ехидной улыбкой заключает Зинаида Дмитриева. — Вот и пожаловал твой начальник.

Боже, какой позор. Я так себя не чувствовала… никогда.

— Очень вкусный омлет, Дарья. Твой будущий муж будет счастливчиком, — заявляет Гордей Захарович, сидя напротив меня за столом, а у меня сердце пропускает удар после его слов.

Хочется кричать, что от мужиков одни проблемы и беды. И держаться нужно от них подальше, но я затыкаю себя. Если у меня вышло вот это, то я должна достучаться до разума и быть благодарна Воронову хотя бы за то, что у меня есть дети. Главное, чтобы мой разум не убегал в панике от бушующих нервов.

Руки ещё подрагивают, в голове шум, и я снова проигрываю события часовой давности.

Зинаида Дмитриевна орала так, что все соседи вышли посмотреть, кого же убивают. Причём в прямом смысле слова.

По словам свекрови, её убивали, издевались, а в конце даже насиловали! И только наш сосед с первого этажа, Игнат Валерьевич, дедушка, что помогает всему подъезду, если вдруг что-то сломалось, громко присвистнул:

— Ну не-е-ет, даже я не поведусь на такую, чтобы насиловать!

Свекровь удрала с невероятной скоростью, вот только опозорила на весь подъезд. Эти снисходительные взгляды, даже понимающие, но есть и те, кто за спиной перемоют все кости. Да ещё и босс явился с самого утра. Кстати, о Соколовском.

Поднимаю взгляд на Гордея Захаровича, который увлечённо разговаривает с моим сыном, и только сейчас понимаю, как он инородно выглядит на моей кухне. Слишком идеальный, слишком дорогой, слишком… Даже не могу подобрать слов. И это бесит.

Детям я запретила выходить из квартиры, когда свекровь устроила представление, а вот Соколовский наблюдал всё, стоя рядом со мной.

Но пока в подъезде происходило бесплатное представление драматического театра, дочь, как оказалось, приготовила завтрак.

И вот теперь мой босс сидит за моим столом и есть омлет, приготовленный моей дочерью.

— Гордей Захарович, что вас привело ко мне в выходной и с самого утра? — спрашиваю я, стараясь не казаться грубой.

— Сердце, Машенька, — отвечает, не задумываясь, мой босс.

Мои глаза округляются, вероятно, очень сильно, а мысли уже готовы перейти в речь русскую народную, как Соколовский начинает смеяться тихим бархатным голосом и вскидывает руки в жесте «сдаюсь».

— Только без рукоприкладства, Воронова, — посмеивается он.

И я снова ловлю себя на мысли, что не привыкла видеть своего босса вот таким. Улыбающимся, шутящим, счастливым. Без напускной строгости и брутальности, от которой течёт половина нашего офиса. Вторая физически не может этого делать, так как это мужчины. Но сегодня что-то другое.

— Не-е-е, — рядом неожиданно звучит весёлый голос сына. — Мама не умеет бить. Она только может смотреть так, что сразу начинаешь делать то, что ещё и не говорили.

— Сынок, — бросаю предупреждающий взгляд на сына, и сразу же возвращаюсь к Соколовскому. — А вы, Гордей Захарович, не увиливайте. Что вам нужно?

— Идём, Гошка, там сейчас фильм интересный будет, — неожиданно предлагает дочь и тянет брата из-за стола.

Я не успеваю даже слова вставить, как дети исчезают из кухни. И в тот же миг воздух вокруг становится тяжелее, напряженнее, хотя выражение лица Соколовского не изменилось, но что-то не так.

— Всегда удивлялся, как ты успеваешь и работать, и быть замечательной матерью, — голос Соколовского звучит завораживающе, приглушённо, запуская странные мурашки по коже.

— Гордей Зах…

— Просто Гордей, Машенька, — перебивает меня Соколовский, склоняясь чуть вперёд и укладывая локти на стол. — Я хочу, чтобы ты называла меня Гордей. Мы не на работе.

— Гордей Захарович, вы зачем пришли? — вот теперь он начинает раздражать. — Или у вас случился кризис на личном фронте? А может, вы решили сыграть в благородного рыцаря? — и с каждым вопросом я всё больше раздражаюсь.

— А кто тебе нужен? — неожиданно серьёзно спрашивает Гордей Захарович в ответ.

— Никто, — шиплю я. — Я замечательно чувствую себя так, как есть. Сейчас статус изменю окончательно и стану счастливой.

— Маша, — Соколовский тяжело вздыхает и качает головой, будто разговаривает не с той, кто знает, сколько раз на день ему должны позвонить, или когда и насколько он должен лететь в командировки, а с малолетним ребёнком. — Ты же умная женщина, хотя в этой ситуации это больше проблема, чем достижение.

— А вы, случайно, ничего не перепутали? — закипаю я.

— Твоя свекровь — это же только начало, — Соколовский будто не замечает, что я уже на взводе. — А если отталкиваться от той информации, что поступила мне, твой… как бы его назвать-то поприличнее? — он кривится, будто от зубной боли. — Воронов, в общем. Он тоже скоро заявится.

— Вы пробивали информацию о моей семье? — шокировано смотрю на босса.

— Нет, — спокойно отвечает Соколовский. — Только об отдельном инциденте в твоей жизни.

— Это не этично, — стараюсь говорить ровно, но голос снова дрожит. — Кто вам разрешал?

— Машенька, я ведь не могу оставить прекрасную даму в беде, — голос босса звучит слишком участливо. — Тем более эта прекрасная дама, — он обводит меня рукой, — лучшая женщина в моей жизни.

Я знаю его слишком давно, чтобы не насторожиться. Такой голос босс использует с предполагаемыми партнёрами, когда ему нужно, чтобы всё было так, как выгодно ему. А его слова снова заставляют меня замереть. Даже зависнуть, если можно так сказать. Какая я там женщина?

— Тебе нужна помощь, Машенька. Не нужно быть сильной, когда рядом есть тот, кто может решить твои проблемы. Да и сколько раз ты спасала меня? — добавляет он. — И я обещаю, всё будет в рамках приличия.

— Гордей Захарович, а рамки приличия будут ваши или мои? — уточняю на автомате. — Потому что вы уже перешли все возможные.

— Маша, я ещё даже не переступал черту, — он снова улыбается, а мне кажется, что я иду в ловушку.

— Вы снова увиливаете, Гордей Захарович, — встряхиваю головой, отрывая себя от созерцания его губ. — Что вы узнали о моём муже?

— Бывшем, — слишком резко поправляет Соколовский, но в этот раз без улыбки уже.

Сижу в тёмной комнате на диване и смотрю в окно. Шторы отодвинула, чтобы лучше видеть зимнее ночное небо. Оно сегодня как нельзя лучше отражает моё внутреннее состояние.

— Я не буду ничего предлагать, пока ты не согласишься, — снова на повторе звучат слова Соколовского.

— А вам не кажется, что это наглость, Гордей Захарович?

И да, я прекрасно осознаю, что специально грубила сегодня Соколовскому.

Вот хотя бы где-то я могу побыть неидеальным сотрудником!

— Нет, Машенька. Наглость — это изменять такой женщине, как ты. А я всего лишь хочу предложить выгодное сотрудничество.

И почему же меня так ранили его слова? Потому что я прекрасно знаю его натуру. Соколовский — шикарный мужчина. Даже очень. И точно не для таких, как я. Я его не потяну. И нечего пробовать.

Прикрываю глаза, и тяжёлый вздох срывается сам собой с губ. Сейчас бы вспомнить свою бунтарскую юность и закурить. Но подсознание сразу подкидывает фантомный запах дыма сигарет, и я кривлюсь.

Заглядываю внутрь себя и пытаюсь снова проанализировать всё, что произошло. Страшно ли мне? Нет. Я ведь всё это время справлялась со всем сама. Дети, школа, кружки, работа, ремонт, болезни, аллергии, нехватка денег, поездки в санатории, даже элементарный отдых где-то на речке. Всё это я делала сама.

А Сергей позволял себе открыть фото, которые я отправляла ему, только лишь через несколько дней, а в итоге написать, что не нужно ему слать столько одинаковых фото. У него памяти не хватает на телефоне.

Больно? Однозначно!

Больно за потерянное время, за детей, за то, что я ведь и правда любила его, а он…

Любила же? А он любил?

Ой, бли-и-ин. Сейчас бы моя Яська сказала, что я слишком философствую на ночь глядя.

Кстати, нужно написать моим дорогим девочкам, что со мной всё хорошо. Яся с Никой взяли с меня обещание в нашем чате, что я буду писать каждый день хотя бы слово.

Да, мои подруги — это те, с кем мы дружим уже столько лет, что такие цифры неприлично называть в голос. Нам всем нужна разгрузка хотя бы раз в месяц. Собраться за бокальчиком вкусного вина, потанцевать, скинуть с себя всё, что накопилось, и прийти домой довольными, пьяненькими и опустошёнными.

И если мои девочки, Яся и Ника, свободные дамы, то я всё равно каждый раз старалась держать себя в руках. Хотя стоп. Яся больше не относится к кругу свободных. Но то, что досталось ей, лучше обходить десятой дорогой.

И как по мановению волшебной палочки, в наш чат приходит сообщение от Ники.

«Послезавтра у меня. Хочу вас видеть, обнять, выпить и помолчать». — Чётко и по пунктам. В этом вся Ника Дикая.

«Как строго. А что пить будем?» — сразу прилетает вопрос от нашей рыжей красотки Яськи.

«Всё, что на «ш»: шпирт, шамогон, шампанское!» — отвечает Ника, и рядом ржущие смайлики.

«Я буду "Шантане"» — отвечаю я, добавляю улыбочки и закрываю чат.

Понимаю, что улыбаюсь, и тихо благодарю своих подруг. Они умеют чувствовать, когда плохо друг другу. Мы все такие. Каждая переживала пиздец одной из нас совместными усилиями. Не убегали, не прятались. Были рядом.

Уже поднимаюсь, чтобы идти спать, как мне на мобильный снова приходит сообщение, но это не от девочек.

Открываю сообщение и даже не верю сначала своим глазам. На экране отображаются две фотографии. На обеих обручальные кольца, только абсолютно разные. Одно в нежно-розовом футляре, второе — в белом. И камни разные, да даже само выполнение работы разное.

И снизу подпись:

«Машенька, какое тебе больше нравится?»

«Это какая-то шутка, Гордей Захарович?» — задаю я вопрос в ответ.

«Нет. Всего лишь право выбора. Так какое?»

Закрываю чат и ничего не отвечаю. Нужно спать. А это всё… я даже не знаю, как назвать.

Отключаю звук на мобильном и иду спать. Утро вечера мудренее. Так же говорят?

И правда, утро и день проходят вполне себе хорошо. Вызвала мастера, чтобы сменить замки в квартире. Я бы и дверь сменила, но это уже крайность. На удивление, мастер приехал очень быстро и работу сделал хорошо.

Даже вечер прошёл у нас с детьми спокойно и весело. Но вот внутри нарастает какая-то тревога. К чему бы это? Может, к тому, что свекровь моя прекрасная так и не заявила о себе?

А вот следующий день принёс много нового. Я договорилась с соседкой, чтобы она присмотрела за детьми. Отдала ей запасной комплект ключей, хотя Даша с Гошей и смотрят на меня с обидой. Они же взрослые, а я им няньку оставляю. Но мамину чуйку не обманешь.

Я уже собралась выходить, так как с Яськой и Никой договорились, что встретимся пораньше.

Звонок в дверь прозвучал неожиданно. Бросила взгляд на мобильный, не приехало ли такси. Но нет. Да и таксист бы не поднялся к квартире.

Открываю дверь и смотрю шокировано на двоих полицейских в форме и нашего участкового, небольшого щупленького мужичка, что мнётся за этими двумя молодцами.

— Воронова Мария Викторовна? — спрашивает один из полицейских, быстро осматривая меня с головы до ног.

— Да, — киваю я. — Антон Петрович, а что происходит? — обращаюсь к участковому, смотря на него через плечо одного из полицейских.

— На вас поступило заявление, — говорит второй, открывая кожаную папку и доставая заявление, написанное слишком знакомым размашистым почерком. — О нападении, причинении вреда здоровью и незаконном проживании на жилплощади заявителя.

— Машенька, я сам ничего не понимаю, — участковый пожимает плечами, нервно вытирая лоб белым платочком.

— А кто заявитель? — спрашиваю я чисто для формальности, но уже сама знаю ответ на вопрос.

— Воронова Зинаида Дмитриевна, — отвечает один из полицейских и в этот раз слишком демонстративно окидывает меня взглядом.

— Всё чудесатее и чудесатее, — нервно усмехаюсь я и пытаюсь сразу построить порядок действий.

— И на чём основывается обвинение? На словах? Или имеется ещё что-то, более весомое, чем вот эта бумага? — задаю каждый вопрос по очереди, чётко и с расстановкой, и указываю пальцем на заявление моей дорогой свекрови.

И даже смешно становится от того, как эти двое из ларца, наш участковый не считается, перестают улыбаться и напрягаются.

— Гражданочка… — начинает один из полицейских, но я перебиваю его:

— И вы не представились, мальчики. Или я должна на слово поверить, что вы действительно полицейские? В наше-то время? Антон Петрович, а вы знаете этих товарищей, которых привели ко мне? — снова обращаюсь к нашему участковому, игнорируя уже пыхтящих полицейских.

— Мария Викторовна, вам не кажется, что вы забываетесь? — второй всё же соображает быстрее. — Мы ведь можем предъявить вам сопротивление?

— Товарищи полицейские, — складываю руки на груди и обращаюсь уже совершенно другим тоном, но улыбку надеваю, — я вам поставила конкретные вопросы, но ответов не получила. А вот теперь посмотрите, пожалуйста, направо, — из квартиры не выхожу, но рукой указываю в нужную сторону. — У нас на каждой площадке теперь существует всевидящее око, то есть камеры видеонаблюдения. И скажите мне, что будет, если я сейчас возьму записи, которые находятся на нашем домовом сервере, и отправлю их в соответствующие органы?

— Мария Викторовна, мы пришли по конкретному заявлению и должны выяснить всё, — первый из полицейских становится более мягче, а вот второй начинает нервно осматриваться.

— Где согласие на ведение видеосъёмки? Это нарушение…

— Блюстители порядка, добрый день, — раздаётся весёлый голос Соколовского за спиной сотрудников полиции, а я вздрагиваю. — Что вас привело в законные выходные к добропорядочной гражданке, можно узнать?

— А вы кем являетесь гражданке Вороновой? — уже со злостью спрашивает тот полицейский, что был нервным ещё минуту назад.

— Непосредственный руководитель, работодатель и неравнодушный гражданин, — с усмешкой говорит Соколовский и, подойдя к входной двери, становится так, что я оказываюсь за его спиной. — Так что вас привело сюда?

— Машенька, — громко зовёт меня Антон Петрович. — Это кто?

— Соколовский Гордей Захарович, — произношу чётко, смотря в напряжённую спину босса. — Мой непосредственный начальник.

— Вопрос закрыт? — спрашивает босс, а мне так и хочется ему поджопник дать.

Да что же это такое? Откуда он здесь берётся каждый раз, как только начинаются приключения?

Опускаю голову вниз, смотря на то самое место, что так и просит пенделя, и слышу нервный голос полицейских:

— Мы пришлём вам уведомление. Нужно будет явиться для разбирательств.

— Ну нет, ребята, так дела не делаются, — а вот теперь голос Соколовского приобретает совершенно другой оттенок.

Опасный, властный, предупреждающий.

— Заявление предоставьте, — говорит он спокойно. — Я не заберу, не волнуйтесь. Но фото сделаю. И номер его тоже нужен, чтобы сравнить с датой занесения в ваш журнал фиксации. Так же вроде называется у вас всё?

Слышу, как кто-то слишком шумно сглатывает, и злюсь. Я бы и сама всё это сделала. Зачем лезть? Да и кто просил Соколовского вставлять свои пять копеек?

Но предупредительно молчу, потому что понимаю: если открою рот, будет снова много некрасивых слов.

Срабатывает затвор камеры на мобильном телефоне, и он приводит меня в чувства.

— Как всё оформите, не забудьте также приложить все справки, где будет зафиксировано нанесение телесных повреждений. И фото тоже, — произношу строго.

Хватаю Соколовского за руку и завожу в квартиру, чтобы закрыть дверь.

А ведь хорошее же настроение было. И планы были шикарные.

— Машенька, я тебя не узнаю, — голос Соколовского снова становится мягким и участливым.

— Гордей Захарович, вы за мной следите? — моё предположение до того неожиданное, что я и сама не верю, что спрашиваю это.

Но такой вариант событий первым пришёл мне на ум. Ну а как иначе объяснить, что Соколовский второй раз оказывается рядом, когда у меня начинается бесплатный театр?

— Машенька, вы что, такого низкого мнения обо мне? — удивлённо спрашивает Соколовский, но его дальнейшие слова заставляют замереть. — Всего лишь дал задание ребятам из службы безопасности.

Смотрю на Соколовского, заставляю себя моргать и думать о радугах и единорогах, чтобы не представлять казнь этого наглого босса.

— Гордей Захарович, а вы, случайно, не обнаглели? — спрашиваю я и слышу, как приглушённо звучит мой голос.

— Машенька, мы опустим моё внутреннее состояние и начнём лучше с твоего, — он делает шаг ко мне и, нежно обняв за талию, ведёт меня вглубь квартиры. — Во-первых: куда ты такая невероятно прекрасная собралась? И, во-вторых, твоя квартира оформлена не на тебя?

Ну нет! Это уже верх наглости! На подсознании подмечаю, что дети в комнатах и явно заняты своими мобильными телефонами или играми, и очень надеюсь, что в наушниках. Бросаю взгляд на Соколовского и не решаясь ничего сказать.

Скидываю его руку с талии и иду в комнату. Нахожу документы, что лежат в волшебном ящике в дальнем углу шкафа, Нахожу документы достаю бумаги на право собственности жильём и быстро всё листаю.

Квартира покупалась на мужа, но, когда мы окончательно переехали сюда с детьми, я настояла на том, чтобы переоформить её на всех четверых. И сама лично занималась документами, потому что Сергей тогда отмахнулся от всего и назвал это блажью.

Всё на месте. И нет ни малейшего намёка на то, что Зинаида Дмитриевна могла написать заявление.

— Долевое имущество, — раздаётся над головой. — Умно. Но можно мне посмотреть? — и рука босса зависает рядом.

Он ждёт, что я сама вложу ему документы, а я… Почему-то не хочу его пускать ближе. Соколовского и так слишком много становится. А его двусмысленные намёки начинают нервировать посильнее предстоящего развода.

— Машенька, я всего лишь пробью по базе всё, что может стать интересным для вас, — его голос снова звучит завораживающе, успокаивающе, слишком нежно, и документ на право собственности перекочёвывают в руки Соколовского. — А ты мне пока ответишь, дорогая моя, куда же ты собралась такая красивая?

Есть такое замечательное выражение: думала, что дно, но снизу постучали. Вот это моя история.

Да, Маша, это только ты можешь быть такой счастливицей! У других не хватит мозгов так беспечно вести себя.

Босс вызвался меня отвести к Никуле, хотя я бы не ехала. Особенно после того, что узнала. Но ведь такого быть не может! Хотя моя тёмная сторона уже подняла голову и тычет мою светлую, как паршивого котёнка, носом в то самое, что дурно пахнет, и проговаривает, что она предупреждала.

Дети всё же остались с соседкой, но только на два часа. Да и отдыхать после последних новостей, нет никакого желания.

— Машенька, я прошу тебя успокоиться. Ты слишком бледная, — голос Соколовского снова вырывает меня из тяжёлых мыслей. — Пока ты будешь отдыхать душой, я всё выясню более подробно. И вот потом решим, что с этим всем делать.

— Гордей Захарович, скажите, я заработную плату получу в этом месяце? — спрашиваю я, но голос звучит сухо и безразлично.

— Вопрос странный, но я бы послушал, к чему он задан, — слышу улыбку в голосе Соколовского и раздражаюсь.

Отворачиваюсь к окну, смотрю, как мимо проезжают машины, спешащие в разные стороны, и отвечаю:

— Вы же решили взять на себя обязанности моего помощника. И вот теперь я думаю, что у меня не хватит денег заплатить вам за услуги.

Его бархатный грудной смех наполняет салон автомобиля, и я чувствую, как по телу в разные стороны устремляются мурашки. Такие горячие, что места, где они пробегают, пощипывает.

— Я беру другой валютой, — продолжая посмеиваться, отвечает Соколовский.

Резко разворачиваюсь к нему и натыкаюсь на потемневшие глаза. На губах улыбка, а вот в глазах тьма и блики чего-то опасного.

— Я такой не обладаю, — отвечаю я, стараясь говорить ровно.

— Не согласен, Машенька, — качает головой Соколовский.

— Гордей Захарович…

Но договорить мне не дают, перебивая:

— Маша, скажи мне, сколько лет ты на меня работаешь? — И вот сейчас бы понять, с подвохом этот вопрос или нет, но я отвечаю:

— Больше пяти.

— Вот именно, — кивает он, внимательно смотря на дорогу. — И за столько лет ты не изучила меня?

— Слишком хорошо, — снова отвечаю, но теперь уже с долей сарказма.

— И здесь я согласен, но почти, моя дорогая, — и снова эта улыбка и быстрый взгляд тёмных глаз. — Ты меня знаешь только с одной стороны.

— С другой не хочу, — не даю закончить Соколовскому его речь, быстро вставляя свою.

— Поздно, Машенька, — а вот теперь его голос становится ниже и опаснее. — Мы приехали, — Соколовский резко меняет тему и кивает куда-то вперёд.

Усилием воли отрываю от него взгляд и смотрю в сторону, куда указывает Соколовский. Мы стоим у подъезда Ники. Нужно просто выйти из машины и всё-таки послать Соколовского куда подальше. Но я сижу на месте и ощущаю как живой взгляд Соколовского на себе.

Хлопок двери заставляет вздрогнуть. Я смотрю в лобовое стекло и вижу, как босс обходит машину спереди в направлении моей двери.

«Гордей», — мысленно произношу я и вздрагиваю. Я чего-то в упор не видела? Или и сейчас я слепа?

Хотя вполне возможно, что так и есть, потому что как я могла пропустить момент, что часть квартиры, которая была записана на мужа, вдруг оказалась переоформлена на его маму? А ведь в документах, что я делала десять лет назад, чётко написано, что владельцев четверо, и это все члены моей семьи, но никак не свекровь.

Дверь открывается, и Соколовский протягивает мне руку.

— Смелее, Машенька, — подталкивает он меня. — Я не кусаюсь.

А я смотрю на его руку и понимаю, что если сейчас вложу в неё свою, то всё изменится.

— Маша, — Соколовский склоняется чуть вперёд, так, чтобы я могла видеть его глаза. — Тебя ждут девушки, а я хочу успеть всё узнать. Давай, дорогая, смелее. Ты не пожалеешь.

— Где-то я это уже слышала, — вздыхаю я тихо и, зажмурившись, протягиваю свою руку Соколовскому.

Мгновение, и я уже стою прижата к сильному мужскому телу. От Соколовского пахнет хвоей, бергамотом и чем-то ещё. Необычно и страшно. А ещё больно за себя. Я давно не обращала внимания на мужчин. Да и запретила себе это строго-настрого. У меня муж, дети, дом и работа. Я счастлива. Но так делала, по всей видимости, только я.

И пока я загоняю себя в очередной круговорот мыслей, Гордей Захарович разворачивает меня и ведёт к подъезду. Мы поднимаемся на этаж к Нике, и всё это время Соколовский стоит слишком близко, будто окутывая собой.

Звоню в звонок на двери и замираю. Вот сейчас мне должно стать полегче. Дверь так резко открывается, что я только успеваю натянуть на губы улыбку.

— Маш, — зовёт меня Ника взволновано. Наша снежная королева и одна из тех, кто всегда поможет.

— Никуля, привет, моя дорогая, — делаю шаг к подруге и сжимаю её в объятиях. Понимаю, что слишком долго стою на месте, но мне сейчас должно стать легче. — Это, — вспоминаю о Соколовском, что так и стоит за спиной, привлекая внимание моих ошарашенных девочек, — мой босс. Он любезно подвёз меня к тебе.

— А у босса нет языка? — спрашивает Яся, рыжая бестия и та, что за словом в карман никогда не полезет. Боевой взгляд и лёгкая кровожадная улыбка на губах говорят, будто она сейчас выпытает всё, что её интересует, и даже больше.

— Здравствуйте, дамы, — Соколовский здоровается с девочками, а я спиной слышу, как он делает шаг ближе ко мне. — Мария немного расстроена, но всё поправимо. Я надеюсь, вы сможете её развеселить. Маш, я заеду за тобой через два часа, — последнее он добавляет уже мне, положив руку на талию и заставляя меня посмотреть на себя.

Молча киваю в ответ и смотрю, как Соколовский быстро уходит.

— Маша, а дети где? — неожиданно спрашивает Яся, когда уже и шаги Гордея стихают.

— Дома с соседкой остались, — тихо отвечаю.

— Я так понимаю, сюрприз удался, — Ника уточняет, а я даже не знаю, как быть дальше.

— Ага, — киваю я и разворачиваюсь к девочкам. Закрываю дверь в квартиру и пытаюсь понять, какие сюрпризы удались-то? — И я не знаю, плакать мне или радоваться.

— Предлагаю начать плакать, а потом вместе порадуемся, — говорит Яся и, подхватив меня под руку, уводит в гостиную.

— Маша, дерьмо всегда всплывает, — спокойно говорит Яся. — И, поверь, я это знаю не понаслышке.

Да, девочки могут рассказать свою историю о «долго и счастливо». Вот теперь и я пополнила их ряды.

— Только ты не вздумай винить себя! — а вот голос Ники звучит строго. — Не ты ему изменила. И не ты семью построила на стороне. Хотя я вот одного не пойму, если эта коза поняла, кто ты такая, то как она всё это время жила?

— Припеваючи, — зло говорит Яська.

И я вижу, как в её глазах мелькает злость.

— Не знаю, — отвечаю я честно. — Я вообще ничего не знаю сейчас. Только с каждым днём всё больше и больше интересного узнаю, — вздыхаю я, покручивая в руках бокал с вином. Так и не смогла сделать ни одного глотка. — Квартира наша, как оказалось, теперь в доле с его мамой, а не с Сергеем. И это учитывая то, что свекрови мы покупали квартиру, так как маме было слишком тяжело в пригороде, — последнее я говорю уже язвительным голосом.

Как сейчас помню, как Сергей мне объяснял, что маме нужно жильё поближе к внукам. Что в городе и медицина лучше, и я рядом.

Боже, какая дура!

— Ага, — кивает Яся и брезгливо кривится. — И все деньги ты тогда вытащила из своего сберегательного счёта и вложила в квартиру мамы!

— Ну вот, — соглашаюсь я, а во рту собирается горечь от осознания идиотизма. — А теперь оказалось, что даже на севере квартира не наша, а его любовницы.

— Ты что, прикалываешься? — взвизгивает Ника.

— Если бы, — отвечаю я. — Я же и не лезла туда, так как была уверена, что у детей есть крыша над головой. А теперь…

— Маш, с этим нужно что-то делать, — взволнованно говорит Яся.

— Вот я и делаю, — вздыхаю я.

Мы молчим. Да, у нас много чего было в жизни. Но если мы собираемся и молчим, значит, все вместе переживаем чей-то трындец.

И это молчание успокаивает, исцеляет, наполняет силой.

— Хм, — громко хмыкает Ника и, сделав большой глоток вина, добавляет: — Не все девочки папины принцессы. Некоторые мамины воины.

— Ну здесь если есть мама, — горько усмехается Яська.

У неё только папа остался. Генерал Макаров. Золотой человек, вот правда. И отец, и дедушка. А какая у него сейчас война идёт с будущим мужем Яси! Да, наша Яся решила попытать счастья ещё раз. И я искренне рада за неё, но не за её Стальнова.

— Мне мама всегда говорила, что женщина должна быть мудрой, покладистой, заботливой, — вспоминаю слова своей матери. — Особенно когда я пришла в восемнадцать и сказала, что выхожу замуж. Она была просто безумно счастлива, но столько наставлений было… И вот почему же мне только сейчас дошло, что всё это было бредом?

— Не знаю, — отвечает Ника, бросая взгляд в окно, где уже начинает темнеть. — Мне иногда кажется, что у наших родителей было искажённое понятие семьи, любви, верности. Папа Илюша не считается, — быстро вставляет она последнее предложение и разворачивается к Яське.

— Папа вообще говорит, что девочек нужно не просто любить, их нужно обожать, — вздыхает Яська и улыбается, глядя на нас по очереди. — А ещё всё время говорит, что поздно понял это со мной. Теперь вот на внучках отыгрывается.

И тут мы засмеялись все. Да, у Яськи девочки-близняшки. Аля и Лика. Двойное комбо, как любит говорить она. Красотки, хитрюги, а одна ещё и слишком умная.

— Я не знаю, что мне делать, девочки, — Вот! Я это сказала. — Я даже не представляю, что меня ждёт дальше. А ещё не понимаю, зачем он всё это сделал? Неужели ему не противно было?

— Не противно, Маш, — отвечает Ника серьёзно. — Им не бывает противно, если у них всё было не по-настоящему. Это мы, как дуры, отдаёмся в отношения с головой. Ныряем в них, закрываемся от всего мира, лишь бы сделать свой собственный, идеальный мир. Забывая чаще всего, что в одиночку такие миры не строят.

— Но мне вот что-то подсказывает, а это моя чудесная попа, что всегда чувствует приближение перемен, — довольно говорит Яська, начиная улыбаться, — что и на твоей улице перевернулся камаз с мандаринами. Так что не упусти шанс, Машка.

— Ой нет, — засмеялась я, понимая, на кого намекает подруга. — Мне такой мандарин не нужен.

— Ну что ты такое говоришь, Ярослава! — выкрикивает Ника, но по её нахальной улыбке понимаю, она тоже сейчас что-то выдаст. — Это же самый настоящий сицилийский апельсин. А мандарины, слава богу, мимо пролетели.

— Ой, девки, дуры вы, — не выдерживая, уже хохочу вовсю.

Но не могу не согласиться. Я не знаю, что будет завтра, но сегодня я хочу выдохнуть всю ту дичь, что новой волной навалилась сверху.

Мы сидим ещё немного с девочками, пока Ясе не звонят на мобильный.

— Так, рыбки мои золотые, мой Стальнов уже ждёт внизу, — говорит Яся, убирая телефон и поднимаясь с дивана. — Так что я собираюсь. Не буду драконить дракона, — коварно улыбнувшись, добавляет она.

— И я буду собираться, — встаю за подругой под задорный смех Ники. — У меня дети дома. Да и нужно брать себя в руки и показать зубки, что ли.

— Вот это по-нашему! — довольно заключает Ника. — Но ты не пропадай, слышишь? А то знаем мы тебя, — строго смотрит на меня, поднимаясь и притягивая в объятия. — Всё сама, всё смогу. А на деле зубы стираются в порошок от боли и безысходности. Мы же всегда рядом.

— Я знаю, — отвечаю я, обнимая Нику в ответ.

Я безмерно благодарна девочкам за то, что они есть у меня. А ещё понимаю, что со всем можно справиться, как бы всё ни казалось печально.

Мы с Яськой выходим на улицу и замираем у подъезда. Напротив двери стоят две машины. Одна — Стальнова, Ясиного бандюка и, как оказалось, будущего мужа. Вторая — Соколовского.

Но самое странное, что эти двое стоят между машинами и о чём-то разговаривают. Лица напряжённые, но голоса ровные. Никто не ругается, не выясняет отношений. И это странно.

— Слушай, а я и не знала, что твой босс знает моего Стальнова, — шепчет мне Яська на ухо.

— Сама в шоке, — отвечаю подруге.

— Ой, я поняла, кого он мне напоминает, — пищит довольно Яська. — Горыныча! Вот как пить дать змей он у тебя. И ты глянь, как смотрит.

И правда, оба мужчины замечают нас и вмиг превращаются в улыбчивых, брутальный и одновременно довольных кошаков. Вот только размерчики у них явно не кошачьи.

— А я говорила тебе, что твой босс на тебя смотрит, как кот на сметану, — добавляет Яська и, подхватив меня под руку, тащит к машинам.

Вхожу в приёмную босса, где находится моё рабочее место, и сразу же замечаю на столе высокий бумажный стаканчик из местной кофейни с латте.

Вздыхаю и, отодвинув его на край, решаю отдать кофе настырному боссу, а сама поднимаю крышку ноутбука и нажимаю кнопку включить.

— Ну я же говорил, что не возьмёт, — слышу весёлый голос Максима Ярового, лучшего друга Соколовского, и закатываю глаза. — А ты всё «Машенька у меня лучшая», «Машенька сама деликатность». Не для меня, друг, не для меня.

И такой тяжёлый вздох, что его даже жаль становится. На мгновение. Но не больше. Я его знаю столько же, сколько и Соколовского, и этот гражданин ещё больше кобелина, чем его друг.

— И вам доброе утро, Максим Валерьевич, — говорю я, надевая на губы дежурную улыбку, и разворачиваюсь к нему.

В дверях кабинета стоят оба: Максим Яровой и мой босс, Гордей Захарович. Оба либо ещё не успели раздеться, либо уже надели верхнюю одежду. И если Максим Валерьевич улыбается, как наглый кот, то Гордей… Он смотрит так, что я внутренне вздрагиваю, и где-то в груди разливается что-то тёплое.

— Доброе утро, Гордей Захарович, — здороваюсь и с боссом, на что получаю тёплую улыбку в ответ.

— Как ты себя чувствуешь, Машенька? — Соколовский подходит ко мне ближе и пододвигает стаканчик с латте. — Это я купил сегодня. Он ещё горячий.

— Спасибо, не стоило, — отвечаю я дежурную фразу.

Да, мы это уже проходили, как только я устроилась на работу к Соколовскому. Он так же покупал мне кофе первые полгода, а я демонстративно его не пила. Потом Гордей успокоился, и вот снова!

— Стоило, — он не повышает голос, но что-то меняется в нём. — Мы сейчас съездим на одну встречу с Максом. Он поможет мне решить пару дел. И тебе пришла полная выписку из ЕГРН? Скинь и мне копию на личную почту.

— Гордей Захарович… — начинаю я, но меня перебивают.

— Машенька, я же говорил, что тебя это ни к чему не обязывает, — улыбается он и будто бы невзначай кладёт одну руку на мою. — Я забочусь о своих сотрудниках, и ты это знаешь.

— Знаю, — киваю я в ответ для большей убедительности. Но это не та забота, которую Соколовский проявляет к другим сотрудникам.

— Я хочу, чтобы ты приходила на работу счастливая и уходила тоже… счастливая, — эта заминка слишком выразительна. Слишком много скрыто в ней, и я не хочу разбираться сейчас в словах Соколовского.

— Спасибо, — выдавливаю из себя, на мгновение прикрыв глаза, и, дав себе обещание, что это ни к чему меня не обяжет, протягиваю руку к стаканчику с кофе и улыбаюсь Соколовскому. — И за латте тоже спасибо.

Взгляд Гордея меняется слишком резко. Из участливого он становится хищным. И улыбка на губах больше напоминает теперь предвкушающую, чем просто формальность.

Яська права: Соколовский — не птица, Соколовский — змей. Как тот самый Горыныч, что только и ждёт, как уволочь в свою пещеру новую жертву.

— Ой, хорош, — голос Ярового вытаскивает меня из мыслей. — Потом будешь любоваться своей Машенькой. Нам пора.

Максим Валерьевич подходит к Соколовскому и, стукнув его по плечу, идёт на выход.

— Никуда она не денется, Сокол, — нагло добавляет Яровой. — А вот наше дело ждать не может.

Соколовский бросил злой взгляд в спину друга и слишком неожиданно подхватил мою руку, прижимаясь губами к тыльной её стороне.

От его прикосновения я вздрагиваю. Это дико, непривычно и опасно! Так нельзя.

— Я на связи, Машенька, — говорит он, отрываясь от ладони, но несколько раз проводит по внутренней стороне запястья горячими пальцами. — И ты мне позвонишь, если что-то случится.

Киваю. Говорить не могу. Почему-то язык приклеился к нёбу. Я вообще себя не понимаю. Никогда не была такой дурой расслаивающейся. А может, сейчас срабатывает условный рефлекс, выработанный годами работы, что здесь Соколовский мой босс и субординация превыше всего? Так куда же подевалась субординация самого Соколовского? Пала на поле брани? Или…

Додумывать не хочу, да и не буду! Останавливаю сама себя и утыкаюсь в экран ноутбука. Работы много накопилось за каникулы, и её никто не отменял. Но стоит закрыться двери в приёмную, как я бросаю настораживающий взгляд на стаканчик с кофе.

Почему-то мне всегда казалось, что он похож на удава. Если я его возьму, то он сразу сожмёт мою руку и раздавит все мои установки, что мне делала мама, да и сама в них свято верила.

Если ты замужняя женщина, то веди себя соответствующе. Ты не имеешь права нигде появиться в дурном свете. Дети должны быть всегда ухожены, в доме идеальный порядок. И даже если муж далеко, это не означает, что ты не должна его встречать с радостью, потому что он глава семьи и зарабатывает деньги, а я жена. И если что не так, то терпи, значит, сама виновата.

Содрогаюсь от этих мыслей и, чтобы заглушить привкус желчи во рту, хватаю стаканчик и делаю глоток латте. Сладкий, ванильный, с густой пенкой… я всегда пью такой латте. Люблю, чтобы было сладко, но откуда об этом узнал Соколовский?

— Так, Маша, уйми свою фантазию! — злюсь сама на себя. — Работай! За тебя никто не сделает это. А вечером уже будешь разбираться.

Но ближе к обеду мне позвонила взволнованная соседка, тётя Катя. Хорошая бабушка, которая помогает мне присматривать за квартирой вдруг чего, да и с детьми она сидит время от времени. А я ей помогаю с магазинами, покупаю продукты. Взаимный бартер у нас.

— Машенька, — её голос дрожит, — здесь приехал твой и приволок слесаря нашего. Они дверь тебе выламывают!

— В смысле выламывают? — подскакиваю с кресла, не веря своим ушам.

— Шум стоит на весь подъезд, — голос тёти Кати срывается от напряжения. — Он ещё и ко мне ломился, чтобы я ключи ему отдала!

— Я сейчас буду, — отвечаю быстро и, отключившись, хватаю свою куртку и бегу на выход.

— Мария, а что происходит? — голос Сергея раздаётся из гостиной, как только я открываю раскуроченную дверь. — Что за представление с заменой замка?

— Это ты у меня спрашиваешь? Ты что здесь устроил? — отвечаю вопросом на вопрос.

В квартире прохладно, всё тепло уходит в подъезд. В коридоре натоптано. И мой воспалённый мозг уже просчитывает, сколько нужно будет вложить денег, чтобы теперь всё это починить, а плюсом ещё и сил, чтобы убрать. А скоро дети вернутся из школы.

Прохожу в гостиную и замечаю своего ненаглядного мужа, который сидит на диване, раскинув руки по спинке, нога на ноге, в пальто и обутый.

— Воронов, а ты не обалдел? — спрашиваю я зло. — Тебе кто дал право устраивать погром в квартире?

— Ты, — кивает он мне в ответ и растягивает губы в противной улыбке.

Почему-то раньше мне она не казалась такой.

— А ты его отнял у себя, когда завёл себе вторую семью, — огрызаюсь я. — Теперь собрался и ушёл отсюда.

Внутри всё кипит от злости, но я всё же пытаюсь найти золотую середину. Хотя сама же у себя спрашиваю: «а зачем»?

— Я смотрю, ты зубки отрастила, — Сергей поднимается с дивана и медленно идёт ко мне. — Я даже не знал, что ты можешь быть такой.

Смотрю на Сергея и не понимаю, что я могла в нём найти? Нет, он был красивым, такой мужской красотой. Ухаживал за мной, хотя и был старше на четыре года. Но всё было так красиво и слишком слащаво, что я повелась на это.

А сейчас я смотрю на Воронова и не вижу того, за что любила его. Противно от того, что он сейчас, вероятно, думает, будто напоминает брутального самца, но нет. К счастью.

Его типа хищная походка больше напоминает прихрамывающего пингвина. Небольшое пузо, что появилось у него с возрастом, слишком обтянуто рубашкой, хотя я ему такие не покупала. И эта модная лёгкая небритость никогда ему не шла, потому что складывается впечатление, что у него лишай.

Но я же была примерной женой и никогда себе не позволяла сказать так мужу. Только говорила, что когда он побреется, то выглядит даже моложе меня.

— А ты никогда не интересовался, какой я могу быть, — приподнимаю голову вверх, чтобы смотреть ему в глаза. — Но сам не плошал.

— Мария, ты забываешься, — он растягивает губы в улыбке, а мне противно становится. Как пёс, что скалится.

— Хм, — громко хмыкаю я. — Забылся здесь ты и твоя мама, Воронов. И все ваши схемы и махинации не помогут при разводе.

— Ах да, ты же уже подала на развод, — усмехается он и засовывает руки в карманы.

Он всегда так делает, когда злится. Это первый сигнал, что ему что-то не нравится, и я всегда спешила успокоить мужа. Дура!

— А ты думал и дальше продолжать кормить меня и детей ложью? И тебе не противно было, Воронов? Спал с одной, а потом ехал к другой и там жил, ел, спал… — сама себя останавливаю, чувствуя, как тошнота подбирается к горлу.

— А ты на что рассчитывала? Я мужик! Имею полное право жить, как я хочу. Бабло тебе кто присылал? — муж, уже почти бывший, нависает надо мной, а я теряюсь от последней его фразы.

— Что ты мне присылал? На что ты там имеешь право? — переспрашиваю и понимаю, что вопросы звучат глупо.

— Ты не придуривайся, Маша, — фыркает он и расставляет руки в стороны. — Всё, что есть в этой квартире, куплено на мои деньги. И если я захочу, ты отсюда вылетишь как пробка!

От этого вранья и наглости я просто задыхаюсь, а внутри поднимается новая волна злости.

— Слушай сюда, Воронов, — закипаю я и радуюсь, что дети в школе. Не нужно им слушать бред того, кто их родил. — Я от тебя ни копейки не получила за последние пять лет. Всё, что здесь, — тычу пальцем в пол, — находится, куплено на мои деньги. И дети наши одеваются за мой счёт. Так что проваливай к своей второй семье и не смей сюда больше являться! На развод я уже подала! Остальное тебя не касается. Ах да, за то, что ты незаконно переоформил свою часть квартиры на Зинаиду Дмитриевну, тебе не поздоровится, — добавляю зло и делаю шаг в сторону, указывая в направлении двери.

— Ты что, смелости объелась? — Сергей неожиданно дёргает меня за ворот куртки к себе, что я чуть ли не теряю равновесие. — Хочешь развод, будет! Хотя нужно было раньше тебя встряхнуть, такой ты мне больше нравишься. А то была как бревно.

Внутри поднимается липкий страх и понимание, что я-то и не знала своего мужа совсем. Вот это, что стоит сейчас передо мной, совершенно нельзя назвать мужчиной.

Рука сама взметается к его щеке. Удар получается звонкий, горячий, аж ладонь загорается огнём.

— Убрал от меня руки! — шиплю ему в лицо.

— Ах ты, сучка! — он дёргает меня, вжимая в себя.

— Пусти! — кричу я, пытаясь вырваться из его захвата.

Его руки слишком сильно сжимаю запястья, синяки будут. Но пугает не это. Сергей позволяет себе такое поведение.

— Ага, — скалится Сергей. — Только трахну тебя напоследок. Покажу, как мне нравится.

— Напоследок тебя трахну я, — леденящий душу голос разрезает пространство квартиры, и в следующий миг Сергей отлетает меня.

Меня трясёт так, что внутри всё сворачивается в узел, и снова эта отвратительная тошнота. Передо мной вырастает стена. Широкая мужская спина, а дальше я слышу глухие удары и вой Сергея.

— Урод, ты что творишь? Ты хоть знаешь, кто я? — вопит мой муж, и меня снова будто ледяной водой окатывает.

— Тот, кому я сейчас оторву яйца и заставлю сожрать, — совершенно ровный голос, выговаривающий каждое слово чётко и с расстановкой.

— Да кто ты такой? — гундосит Сергей, а я замечаю, как Соколовский снова замахивается.

— Гордей, — зову я.

Кричать не могу, голос пропадает. Но и его имени, сорвавшегося с губ, достаточно, чтобы Соколовский замер. Он не оборачивается, всё так же нависая над Сергеем, что закрывает свой нос, а сквозь пальцы течёт кровь.

— Если я сейчас увижу на ней хотя бы царапину, тебя вынесут отсюда вперёд ногами, — он понижает голос так, что у меня волосы начинают шевелиться на затылке. — Так что лежи, не дёргайся.

— Она моя жена! — выкрикивает Воронов, а я зажмуриваюсь от боли.

Не физической. Внутренней. Что-то сломалось окончательно во мне. Нет, я никогда не идеализировала мужа, нашу семью или отношения человека к человеку. Нельзя быть уверенным на сто процентов в человеке, если ты с ним не сожрал бочку дёгтя.

— Гордей, пожалуйста, — шепчу я, а через секунду чувствую на своих плечах руки.

— Машенька, — его голос другой. Не такой, каким он разговаривал с Сергеем только что. Нежный, заботливый. — Что он тебе сделал?

— Потаскуха! — выкрикивает Воронов, поднимаясь на ноги. — На меня она рот открыла. А сама здесь таскаешься…

— Мамочки, — взвизгиваю я и закрываю лицо руками, а Сергея отбрасывает к дивану, на котором он ещё двадцать минут назад сидел вольготно.

У него не выходит поймать равновесие, и он переваливается за диван.

И это всего лишь один удар!

— Ты почему уехала без меня? Почему не позвонила? — вопросы вроде должны звучать с упрёком, но в них слышится страх. — Я чуть с ума не сошёл, пока мчал сюда, нарушая все мыслимые и немыслимые правила.

— Спасибо, — отвечаю я тихо, но только Соколовский дотрагивается к моим запястьям, как я шиплю. — Всё в порядке, — слишком резко говорю я, хватая его за руки.

Мне страшно. И не потому, что меня мог изнасиловать человек, с которым я прожила восемнадцать лет. Мне страшно потому, что я не привыкла видеть Соколовского вот таким.

Странно то, что я боюсь за Гордея. Боюсь, что он сейчас только проблем себе наживёт.

— Лучше не поднимайся, мужик, — довольным голосом говорит Максим Валерьевич, и я только сейчас замечаю его, опирающегося на угол стены, выходящей из коридора. — Хотя мне понравилось шоу, но не стоит испытывать судьбу.

— Боже, какой позор, — стону я, прикрывая рот ладошкой.

— Я тебя посажу, — хрипит Сергей, вылезая из-за дивана. — И тебя по миру пущу, Машенька.

А вот эти слова приводят в себя!

— Пошёл вон отсюда! — шиплю на Сергея, разворачиваясь к нему. — А я ещё и побои сниму пойду. Напишу заявление на тебя и приложу к заявлению на развод. И причинённый вред имуществу тоже приложу к делу. Свидетелей полный подъезд.

— Ты что, Машенька, самостоятельной себя почувствовала? — Сергей гундосит, фыркает, но ближе не подходит. — Так я тоже твоего хахаля посажу, поняла? И компенсацию мне всю жизнь выплачивать будешь!

— Машенька, побудь здесь, милая, — Соколовский резко разворачивает меня к себе лицом, так как всё это время стоял у меня за спиной.

Улыбка, ласковый взгляд, а дальше снова удар и стоны Сергея. Мне даже страшно предположить, что теперь начнётся, но меня трясёт до сих пор, и это добивает.

Осматриваюсь вокруг себя и чувствую, как силы просто заканчиваются. Будто кто-то нажал кнопку «выкл», и меня затаскивает в какой-то омут.

— Вот теперь скажи мне, зачем ты поехала одна? — Соколовский вырастает передо мной неожиданно, что я даже отшатываюсь. — А если бы я не успел?

— Зачем вы приехали? — спрашиваю в ответ.

— А не нужно было? — вот теперь я вижу, как скулы Соколовского напрягаются, делая его выражения лица жёстче. — Нужно было позволить этому уёбку сделать с тобой всё, что он грозился?

— Пожалуйста, — всхлипываю я, больше не в силах сдерживать всё напряжение внутри, понимая, что Соколовский прав.

Сильные руки сгребают меня в объятия, а горячие слёзы обжигают щёки. Что ни день, то новое открытие в моей жизни.

— Не плачь, Машенька, — шепчет Гордей, поглаживая меня по спине, а я не могу успокоиться. — Я тебя больше ни на шаг не отпущу от себя.

— Я… я замужняя женщина, — заикаясь, отвечаю я.

— Уже почти нет, — уверенно говорит он. — Да и жить вы переезжаете ко мне. А здесь пока всё в порядок приведут.

— Нормально так у вас здесь веселье, — голос Даши звучит шокировано. — И без нас?

Отскакиваю от Соколовского, быстро вытираю глаза и бросаю взгляд на часы, что висят на стене.

— Дочь, это не то, что ты думаешь, — пытаюсь говорить ровным голосом, но выходит плохо.

— Мама, это звучит странно, — хихикает Дашка, переводя взгляд с меня на Соколовского.

— Дарья, просто я приглашаю вас пожить у меня, пока у вас здесь сделают ремонт, — Соколовский влезает в разговор, что только пугает.

— Тогда поехали, — а вот и Гоша влезает в разговор. — Потому что я есть хочу. А здесь нас точно сегодня кормить не будут.

— Ну вот, Машенька, вопрос и решён, — Соколовский смотрит на меня так, будто выиграл очередной тендер.

Но что-то мне подсказывает, что это плохо закончится.

— Так и не дала, — ржёт как конь Макс в трубку, а я его придушить готов, хотя всё равно счастлив.

— Мы же завтра встретимся, друг, — усмехаюсь я.

— Завтра тебя твоя ненаглядная Машенька накормит вкусным завтраком, и ты будешь добрый, — не унимается Макс. — А ты потом ей и звезду с неба, и так далее по списку.

— Ты точно дебил, Макс, — тихо смеюсь я в ответ, но всё же спрашиваю то, что меня больше всего сейчас интересует: — Ты договорился с адвокатом?

— Да, завтра она будет ждать вас в ресторане «Меридиан» в двенадцать часов, — уже серьёзно отвечает Макс. — Только ты не вздумай говорить своей порядочной и правильной Маше, сколько стоят её услуги.

— Не волнуйся, — язвлю я в ответ. — И спасибо, — добавляю на полном серьёзе.

— Дерзай, друг, — отвечает Макс. — Может, в этот раз тебе повезёт.

— Мне уже повезло, — улыбаюсь я и, попрощавшись с Яровым, убираю мобильный в стол.

Не хочу больше отвлекаться. Хочу тишины и ощутить в полной мере, что я не один сегодня здесь. Мой пентхаус никогда не видел женщины. Да и тем более с детьми. Но всё меняется, и сегодня как раз такой день.

А ведь когда-то я был уверен, что больше ни одна не войдёт в мой дом. Что я понимаю с первого раза.

Прикрываю глаза, откидываю голову на спинку кресла, а перед глазами всплывает картина того, как увидел Машу впервые. Я же прожжённым циником был, никакой любви нет. Нет ничего, что так любят придумывать девочки, а потом сами же рыдают.

Я верил только в то, что могу потрогать руками, ну и для полного комфорта поиметь.

А потом появилась ОНА!

Маша пришла устраиваться ко мне в компанию. Нам требовался администратор на ресепшен, дорожный указатель, как я чаще всего называл всех тех, кто сидели при входе.

Я шёл со своими юристами, которые пытались мне объяснить, что документы сделаны неправильно, и что нам прилетит по первое число. Нужно срочно что-то делать… в общем, наводили панику, а я злился.

Маша стояла боком ко мне, внимательно слушая слишком вызывающе одетую, накрашенную и перекачанную всеми мыслимыми современными технологиями куклу.

Я не знаю, что меня привлекло, даже не могу сейчас вспомнить, почему посмотрел в ту сторону. Но стоило только увидеть её, и я пропал.

Стоял на месте, как идиот, кивал под общий шум голосов и повторял одну фразу:

— Сейчас всё решим.

Маша окинула меня тогда строгим, внимательным взглядом, будто учительница в школе. Ни слова не сказала, но чувство, что пиздюлей получил. Вот и меня тогда приложило знатно.

Вечером я узнал, что её не взял отдел кадров, потому что у неё слишком большой перерыв в работе, двое детей, и вообще, нам нужно представительное лицо, как тогда выпалила ещё одна кукла передутая.

Откуда я их набрал, бляха!

Утром я заменил руководителя отдела кадров на мужика, Макс давно предлагал толкового парня. Вот и подвернулся случай. А на следующий день у меня уже была новая помощница.

Я не верю в любовь, но не могу объяснить, что чувствую к ней, по-другому. А сколько раз я подкатывал к ней… Не счесть, и каждый раз получал только вежливую улыбку и строгий отказ. Никаких подарков она не принимала от меня. Ни разу не опоздала, и ни единого намёка на то, что я ей интересен.

Это была жесткая ломка в течение года. Но я каждый раз останавливал себя, когда уже готов был переступить грань и забрать её к себе. И каждый раз приходился именно на те моменты, когда она разговаривала с детьми или с этим недомужиком.

И я вроде даже успокоился. Отпустил. Решил, что, значит, не моё. Не дано мне быть с такой женщиной. Только вот эта бутафория, что окружает. А сейчас…

В тишине квартиры слышу, как что-то падает и разбивается.

— Зараза такая! — слышу голос Машеньки и быстро иду на выход.

Подхожу к кухне и замираю. Маша стоит на четвереньках и вытирает что-то на полу, а вокруг неё осколки.

— Ой, — пищит она и дёргает рукой.

Осознаю, что держу её на руках, когда натыкаюсь на её огромные глазищи.

Дыши, Соколовский. Просто дыши и сильно не прижимай Машу к себе. Нечего пугать прекрасное создание раньше времени.

— Маша, а для кого веник? — спрашиваю, но голос хриплый.

— Меня можно поставить, — отвечает в тон мне Маша, а я готов взвыть от удовольствия, что она тоже нервничает. — Это всего лишь царапина.

Ставлю Машу с другой стороны кухонного островка и не отхожу. Вдыхаю её нежный запах и… столько всего я хочу с ней сделать.

— Можно отходить, Гордей Захарович, — шепчет Маша и аккуратно упирается в торс рукой.

Горячая ладонь через тонкую ткань домашней футболки действует как электрошок. Дрожь пробегает по телу, от макушки и до самых яиц.

— Маша, — выдыхаю я её имя, а через секунду она уже стоит в метре от меня и растягивает губы в дежурной улыбке.

— Чаю, Гордей Захарович? — спрашивает и такими огромными глазами смотрит на меня, что можно подумать, будто у меня на голове чудище.

А нет, паук! Маша их боится, это я запомнил с первого раза, когда на голове у Ярового оказался поднос с печеньем и чаем.

— У меня что-то на голове? — спрашиваю я, нервно усмехаясь.

— Нет, что вы! — Маша качает головой, но вот нервная улыбка не исчезает, да и взгляд направлен вот точно куда-то мне в лоб. — У вас… как бы это поприличнее сказать… — пытается придумать Маша, а потом выдаёт на одном дыхании: — Стояк у вас, Гордей Захарович. Вам бы опустить дубинку. Ну или бельё надеть.

Я давно так не ржал, ей-богу.

— Мария Викторовна, вам теперь нужно собрать весь пакет документов, — Аделина Святославовна, она же одна из самых знаменитых адвокатов города, сидит напротив меня с просто идеальной выправкой и дежурной улыбкой и рассказывает мне, что я должна сделать. — Также уточнить, кто из соседей и знакомых сможет подтвердить все ваши слова. Дети тоже могут быть ответчиками. Только с помощью судебного психолога, чтобы не было давления.

— Я вас поняла, — киваю я и стараюсь, помимо того, что записываю, ещё и запомнить всё, что мне говорят.

— Также я уточнила некоторую общедоступную информацию и поняла, что ваш муж уже давно планировал всё это. Ваше имущество хоть и сложно, но возможно будет оставить за вами. Хочу сразу предупредить вас, — Аделина складывает руки перед собой в замок, и её взгляд становится напряжённым, — это будет сложный и долгий процесс. И это не потому, что я плохой адвокат, а потому, что такие люди, как ваш муж и его мать, не отдают ничего и никому просто так. Они будут делать всё, чтобы вы остались ни с чем. И методы их будут самые разные.

— Я даже не сомневаюсь, — горькая улыбка касается моих губ, и снова к горлу подступает тошнота.

Через столик от нас сидит Соколовский и с кем-то разговаривает по телефону. Я так и не поняла, зачем он поехал со мной, но самое удивительное, что после нашего ночного рандеву, от которого я не могла уснуть до самого утра, Гордей за завтраком расписал нам всем распорядок дня, что ввело меня в шок.

Дети только рады, что их теперь будут доставлять в школу и на тренировки, а после всего — домой. Но меня это не устраивает.

— И можно ещё один совет, как женщина женщине? — спрашивает Аделина и, дождавшись моего кивка, говорит: — Вам бы сейчас не находиться в компрометирующем обществе мужчин. Пускай этот мужчина трижды ваш босс. Не стоит давать лишний повод для того, чтобы ваш муж решил давить на ненужные рычаги.

— Как странно, — усмехаюсь я, но прекрасно понимаю, о чём говорит Аделина. — Изменяли мне, а компрометирующее общество могу завести я.

Аделина отвечает такой же горькой улыбкой и даже на мгновение превращается в обычную уставшую женщину.

— Вы знаете, я так давно работаю с разводами, что иногда мне кажется, что брак — это самая страшная ошибка, которую могут совершить люди, — говорит она совершенно другим уставшим голосом. — Хорошее дело ведь браком не назовут.

Да, очень интересное замечание, и я даже не могу ничего ответить в противовес.

— Но благодаря этому мы можем быть матерями, — решаю хоть что-то сказать в защиту, но понимаю, как же жалко это звучит.

— Вам просто повезло, Мария, — отвечает Аделина. — И, судя по всему, дети у вас и правда замечательные.

Посидев в тишине несколько минут, каждая из нас что-то поняла для себя. А я убедилась в очередной раз, что в любой профессии можно получить выгорание. И мне даже жаль Аделину, что ей приходится сталкиваться только с мрачной стороной этого мира.

Развод — это всегда чья-то боль. Обиды, нервные срывы, и чаще всего — это женщины.

— Даже странно, что Соколовский решил снова обратиться ко мне, — уже собирая свои вещи в портфель, как бы невзначай бросает Аделина.

— Почему? — спрашиваю на автомате и совсем не ожидаю её ответа.

— Когда-то я занималась и его разводом, — отвечает Аделина, вгоняя меня в шок. — И это было одно из самых ужасных дел, что я когда-либо вела. Да ещё и выиграть его так и не смогла. Гордею пришлось отдать своей бывшей добрую долю всего, что у него было. А ведь это она ему рога наставляла на регулярной основе.

— Это ужасно, — произношу я севшим голосом и перевожу взгляд на Соколовского, что как раз в этот момент смотрит на меня.

— Всё бывает, — говорит спокойно Аделина. — Тогда мы договорились. Я сама займусь передачей всех документов в суд. От тебя только требуется, чтобы ты мне всё вовремя высылала на почту. До встречи, — она прощается со мной и, махнув Соколовскому, уходит из ресторана.

А я пребываю в каком-то лёгком шоке. Я же даже никогда не интересовалась личной жизнью Соколовского. Для меня он холостяк, который уже и не изменит своих устоев. А все его похождения — это блажь.

Мама всегда тыкала в то, что если мужчина до сорока лет не женат, то это не проблема женщин, это проблема мужчины. Значит, с ним что-то не так.

Но получается, что у Соколовского был такой опыт. И не просто опыт. А ведь я думала, что он ничего даже понять не может. И все эти Кати-Вали-Гали только его загоны. Не может он быть верным. Не заложена в нём эта функция.

Да и как на мужчину я на него просто не смотрела, как бы девчонки мои не подкалывали меня. Все те мысли, которые где-то зарождались ещё с начала моей работы на Соколовского, жестоко обрубала. И ведь я убедила себя, что счастлива.

Самовнушение — это не панацея! Теперь я могу это смело заявить. Нельзя жить только на том, что сама себе нарисовала. Ничего не получится из этого. Вся картинка со временем потрескается, и кусочки её ранят. Причём ранят всех и сразу.

— Машенька, ты пообедала? — спрашивает Соколовский, слишком неожиданно оказываясь рядом.

Я настолько погрузилась в свои мысли, что не услышала, как он подошёл.

— Я не хочу, спасибо, — улыбаюсь Соколовскому, смотря на него совершенно другим взглядом.

— Ну нет, — качает он головой, присаживаясь рядом. — Мне нужно, чтобы ты была полна сил и энергии.

— Гордей Захарович, вы меня простите, но я вынуждена буду просить вас, чтобы вы меня отпустили домой пораньше, — и пока я всё это говорю, выражения лица Соколовского превращается из расслабленного в напряжённое.

— Машенька, что-то не так? — спрашивает он серьёзно.

— Всё нормально, — отвечаю я. — И я благодарна вам за то, что вчера забрали нас к себе. Но сегодня мы поедем с детьми домой.

— Машенька, — Соколовский напряжён так, что даже воздух вокруг нас меняется, — сегодня вы точно никуда не поедете. И не потому, что я тиран и не выпускаю прекрасных девушек из своей башни. Ваша квартира ещё не приведена в порядок.

— Гордей… — но договорить мне не дают, перебивая, да ещё и накрывая мою руку огромной мужской ладонью:

— Машенька, я не маньяк и насильно никого удерживать не буду, — голос ровный, но напряжение не уходит. — Но мне так спокойнее. Да и тебе, как заботливой маме, нужно в первую очередь подумать о детях.

— Я о них и думаю, — вставляю я нервно. — Что они подумают обо мне? Какая же я мать, что привела их в чужую квартиру…

— Ну квартира, может быть, и чужая, а вот я твоих детей знаю намного лучше, чем твой муженёк, — отвечает Соколовский, снова перебивая.

А вот это больно. И не пойму, почему я чувствую это. Хочу выдернуть руку, но Гордей не отпускает. Его взгляд какой-то странный, или я просто не привыкла замечать на себе их.

— Гордей Захарович, мой муж…

— Бывший! — снова перебивает он.

— Да перестаньте меня перебивать, — злюсь я. — Он ещё не бывший, хотя смотря с какой стороны посмотреть, — добавляю и сама понимаю, что права. — Каким бы он ни был, он отец моих детей.

— Биологический, — и снова эта раздражающая вставка.

— Соколовский, — не выдерживаю я и впервые позволяю себе назвать босса при нём же по фамилии.

— Давай сыграем в игру: я тебе сейчас называю пять фактов о Даше и Гоше, а потом ты уточняешь их у своего… бывшего, — со злостью произносит босс, но злость эта появляется в его голосе только при упоминании о Сергее.

— Не нужно, — шепчу я, и не потому что боюсь.

Точнее, я боюсь! Боюсь того, что Гордей и вправду знает обо мне и моих детях намного больше, чем Сергей.

А внутри от осознания, что я столько лет жила с человеком, которому абсолютно всё равно на меня, на детей, на семью, всё покрывается ледяной коркой. Сергей жил только для себя. И сейчас продолжает так делать.

— Давай пообедаем, Маш, — не приказывает, не утверждает, а именно просит Соколовский.

Смотрю на него несколько секунд и наконец-то заставляю себя кивнуть. Соколовский расплывается в такой улыбке, что у меня сердце удар пропускает. А так вообще может быть?

Он подхватывает мою руку и целует её тыльную сторону, не сводя с меня взгляда. Всё слишком сложно и странно. Но я ведь просто пообедаю. Это же не нарушает рамок приличий.

Время — очень относительное понятие. Я никогда не задумывалась над этим. Да и времени не было. Парадокс, ничего не скажешь. Но сейчас, когда хочется, чтобы оно пробежало быстро или вообще перенесло меня в тот момент, когда весь этот ад закончится, время не ускоряется, а наоборот — замедляется.

Мы уже неделю как вернулись с детьми домой, но кто бы знал, какой это был бой. Соколовский не хотел нас отпускать, каждый раз ударяя новыми аргументами по моим нервам все три дня, что мы жили у него, пока он сам лично не убедился в том, что дверь у нас в квартире заменили. Замки, целых два, поставили. И весь подъезд предупреждён, что Сергей не имеет права сюда являться.

И вот сейчас я сижу на кухне, освещённой только светом из окна, и не знаю, что делать со всем тем, что творится у меня в голове.

Чай давно остыл, а вот я, кажется, скоро взорвусь. Перебираю в голове всё, что происходит вокруг, и прихожу только к одному выводу: это мне месть за слишком спокойную молодость.

Я никуда особо не ходила. Да и в детстве была настоящим гадким утёнком. Точь-в-точь как в сказке. Вот есть подростки красивые, но во мне этого не было. И только становясь старше, в шестнадцать, семнадцать лет, на меня начали обращать внимание парни.

Но проблема заключалась в том, что эти же парни всю мою подростковую жизнь унижали и обижали меня. Я не ходила на дискотеки, не любила сборища, где будут только королевы школы. Да и вообще, для меня оказалось слишком сложно сближаться с людьми.

А потом появился Сергей. Он пришёл из армии, а я заканчивала школу. В один из дней шла домой после дополнительных занятий и наткнулась на компанию одноклассников, которые решили не просто поуговаривать меня, а пойти уже совершенно другим путём.

Сергей спас меня тогда. Такой рыцарь в темно-зелёной форме с белым аксельбантом и беретом на голове. Сергей проводил меня до дома, а на следующий вечер пришёл пригласить погулять, а я не пошла.

А он всё ходил и ходил… Пока на выпускной не пришёл с огромным букетом. Это стало шоком. И не только для меня. Для всех.

И когда все пошли встречать рассвет, он пошёл со мной и сделал предложение. Сергей собирался уезжать на север. Ему предложили отличную работу с перспективами в нефтяной компании, и он согласился. Но сказал, что не сможет уехать без меня.

Встряхиваю головой, отгоняя морок воспоминаний.

— Вот тебе и рыцарь, Маша, — горько усмехаюсь я. — Как у меня вообще смелости хватило настоять на том, что я пойду учиться. Пускай и только один год, а остальное заочно.

Да, Маша, ты всю жизнь шла только вперёд. Несмотря ни на что. И только благодаря этому я не ною сейчас.

— Ноешь, — сарказм так и прёт из меня.

Но себе поныть-то можно!

— Мам, ты спать идёшь? — сонный голос дочери вытаскивает из тяжёлых мыслей.

— А ты почему не спишь? — спрашиваю в ответ.

— Я попить пришла, — улыбается Даша. — А тебе пора взять себя в руки, мамуль. Ты же всегда была примером для меня. Не нужно превращаться в истеричную дамочку.

— Дарья! — взвизгиваю я, замечая, как дочь улыбается, стоя со стаканом воды.

— Мам, ну правда, — она подходит ближе и обнимает меня за плечи. — Мы тебя любим. Не ты та, кто бросила нас. Я, если честно, даже не помню, чтобы папенька хотя раз за всё время интересовался нами. И да, мне уже не расскажешь сказку, что папочка только вечером освободился с работы и вспомнил о моём дне рождении, но я спала. Я прекрасно знаю, что ты ему обо всём напоминала.

— Даша, — мой голос садится от правдивости слов дочери.

И снова так паршиво становится, хоть вой. Сергей сделал тогда один рыцарский поступок, а я, как дура, повелась. Все остальные поступки в нашей семье делала я. И это просто ужасно.

— Идём спать, — шепчу своей девочке и поднимаюсь с табуретки.

Обнимаю её и подталкиваю на выход.

— И знаешь, мам, твой Соколовский и правда очень хороший, — неожиданно говорит дочь, когда я целую её в щеку у двери в комнату.

— Дарья, прекрати!

— Он и правда всегда был рядом, — она пожимает плечами, но жаль, что я не вижу её выражения лица. — Незаметно так, ненавязчиво. И вот он-то ни разу не забывал о наших с Гошкой днях рождения.

Даша закрывает за собой двери комнаты, а я стою, как пришибленная. Сказать, что дочь придумывает — нет никакого смысла. Она ведь права. Даже сейчас Соколовский настоял на том, чтобы водитель забирал нас каждое утро и развозил всех, куда кому надо. Потом же этот водитель доставляет детей домой.

И как-то слишком странно всё. Официально замужем за одним была, а отцом в доме был совершенно другой человек.

Захожу в комнату и быстро прячусь под одеяло. Обещаю себе, что завтра разберусь со всем, тем более обещала зайти к Ясе в магазин. Вот она-то точно сможет вправить мне мозги.

Но никто не ожидал, что моё утро начнётся с нового трындеца.

Удары в дверь звучали так, будто с той стороны стоят не меньше троих человек и без перебоя тарабанят.

Сонная, я быстро открыла дверь и застыла в шоке. На пороге стоит нагло ухмыляющаяся свекровь, а за ней двое мужчин азиатской внешности и со спортивными сумками в руках.

— Отходи давай, что уставилась, — шипит Зинаида Дмитриевна. — Я привела квартирантов.

— Кого? — спрашиваю я ошарашенно, но с места ни ходу. Мне здесь только этих не хватало.

— Кого нужно, того и привела, — свекровь вскидывает подбородок и смотрит на меня так, будто она не меньше миллиарда выиграла.

— Зинаида Дмитриева, а вы случайно ничего не перепутали? — задаю ещё один вопрос, но совсем не ожидаю того, что она начнёт меня толкать.

— Отошла, сказала! — завизжала она, будто это её толкают.

А я даже не знаю, что мне сделать или сказать. Зато двое из ларца, что появляются за спиной этих двух неожиданных квартирантов и Зинаиды Дмитриевны, знают.

— Ты знала, да? — спрашиваю я у Яси серьёзно, но она только улыбается.

— Нет, и больше не отвечаю на этот вопрос. Это тебе у босса своего уточнить нужно, — подмигивает эта рыжая ведьма. — Мне и самой страшно интересно, но я не лезу к Дану с расспросами. Но самой интересно, откуда они знаю друг друга.

— Странный вопрос, Ясь, — теперь пришла моя очередь улыбаться. — Учитывая, что твой Стальнов — личность, известная во всех слоях населения, то не удивительно, что они знают друг друга с Соколовским.

— Ну здесь не поспоришь, — кивает Яська и садится поближе, обнимая меня за плечи. — Но ты скажи мне, что же твоя свекровушка в этот раз орала?

И если бы я не знала Ясю, то можно было бы предположить, что она хочет помыть кости кому-то. Но я знаю её. Слишком давно и слишком близко. И я понимаю, зачем она задаёт мне этот вопрос, но не могу ничего сказать.

Я одного не понимаю, как могла терпеть отношение Зинаиды Дмитриевны все эти годы. Я ведь и правда максимально ограждала детей от неё. Не оставляла с ней никого. Точнее, мне хватило одного раза. Дети ещё были совсем малыши. Даше — два, Гоше — полгодика. Я попросила посидеть с ними, пока схожу на рынок, потому что на улице был мороз.

Когда я вернулась через час, Гоша рыдал на всю квартиру, лёжа в кроватке, Даша тихо плакала, стоя в углу, а Зинаида Дмитриевна смотрела телепередачу.

Тогда я начала ругаться с ней, за что получила выговор, но стоило вернуться Сергею домой, как мне устроили вынос, что с мамой так нельзя, и она вообще-то приехала помогать, а не делать за меня всю работу.

— Ясь, ты знаешь, я вот сейчас сижу и думаю, как могла спокойно терпеть столько лет? Я ведь терпела, — перевожу взгляд на подругу. — А когда Сергей перестал присылать деньги, даже ничего не сказала.

— Кстати, а почему он перестал посылать тебе деньги? — спрашивает Яська щурясь.

— Я вышла на работу уже. И Соколовский предложил мне хорошую зарплату, — вспоминаю, когда же он перестал. — Мы с ним разговаривали по поводу моей работы. Он начал снова возмущаться, что может обеспечивать, а я сказала, что у меня зарплата теперь ненамного меньше, чем у него. Он ничего не ответил тогда…

— Но деньги присылать перестал, — закончила за меня Яся.

А я только кивнула. И снова промолчала. Мне стало комфортно жить в статусе замужней женщины, но без мужа. Я привыкла, что на любой подкат я всегда отвечала — замужем.

— Ты же помнишь, как я осталась с девочками одна? — неожиданно спрашивает Яся, поднимаясь со своего места, чтобы подойти к столику, где у неё стоит кофейный аппарат.

Мы сидим в её кабинете в супермаркете, а точнее сказать, я прячусь от сумасшествия этого дня. Но прекрасно помню, как Яся разошлась с биологическим отцом своих девочек-близняшек.

Мы тогда ещё жили на севере, но здесь уже купили квартиру и как раз и познакомились с Ясей так. Жили в одном подъезде, да и как-то сдружились слишком сильно.

— Так вот, я не смогла вынести его полного безразличия. Хотя он был просто рыцарь, мать вашу, когда ухаживал, — кривится Яся, и я повторяю за ней. Да, мой тоже был рыцарь. — А потом всё резко исчезло, и появилась его мама…

— И на этом ваша жизнь закончилась, — вздохнула я, понимая, что Яся не я. Она не терпела. Первый косяк, и все пошли лесом, ёжиков собирать.

— А ты… Ты просто слишком правильная, Маш. Слишком воспитанная, слишком…

— Слишком часто слышала в детстве фразу, что если вышла замуж, значит, терпи, — горькая усмешка коснулась губ.

— И где твоя мама теперь, с такими установками, Маш? — спрашивает Яся, прекрасно зная ответ на этот вопрос.

Уже восемь лет, как она умерла. Причём это случилось так неожиданно, что никто и не понял ничего толком. Она попала в больницу, а когда мы приехали к ней, точнее, я и дети, потому что мама наотрез отказалась переезжать в город, доктор сказал, что маме осталось месяц, а может, и меньше.

— Мне кажется, твоё счастье только в том, что твой Воронов жил последние годы отдельно. И хрен с ним, что он там семью строил. Пусть и дальше строит, — фыркает Яська. — Тебе теперь нужно развестись с ним побыстрее, а там и своё можно строить.

— Яся, ты мне так и не сказала, — вспоминаю свой первый вопрос. — Знала, что твой Стальнов поселил в наш подъезд своих парней?

Яська захохотала уже в открытую с каким-то восторгом.

— Не знала, — посмеиваясь, ответила она, снова ставя предо мной чашку с капучино. — Но с удовольствием посмотрела бы на этих гастарбайтеров во главе с твоей шизанутой свекровью.

— Ты знаешь, что меня больше всего шокировало в этой ситуации? — спрашиваю я, но не жду вопроса в ответ. — Она даже не задумалась о том, что в квартире её внучка.

— Ну за это я бы сама ей волосы повыдёргивала, — зашипела Яся.

— И ты знаешь, что я решила? Они отдадут мне всё, что гребли себе. Аделина, мой адвокат, сейчас собирает все выписки мои. А также все переводы, — говорю уверенно, но внутри всё дрожит. Не понимаю себя, но больше ничего не отдам. — И самое смешное, что последние годы я переводила деньги свекрови, когда у неё случился очередной форс-мажор. И Сергей ей переводил деньги.

— Дура ты, Машка, — вздыхает Яська и садится рядом. — Но знаешь, что радует. Тебе дошло, что так жить нельзя. Лучше поздно, чем никогда.

Киваю на слова подруги, и мы ещё некоторое время сидим вместе. Смотрю на часы, пора уже идти на работу. Обед давно закончился, но я с утра всю работу сделала. Да и Соколовский уехал куда-то, дав мне сегодня отгул после обеда. Но мне бы проверить ещё некоторые документы, и можно домой.

Когда я добираюсь домой, уже темнеет, но я совсем не ожидаю, что у нас дома гости. Я не выдержу больше!

Открываю дверь и вхожу в квартиру, замечая две пары чужой обуви. Снимаю куртку и, развернувшись, натыкаюсь на внимательный взгляд Соколовского.

— Очень интересно, — голос сел, но я другого ничего не могу сказать. — А что вы здесь делаете, Гордей Захарович?

— Сейчас всё узнаешь, Машенька, — улыбка касается его губ, а у меня дыхание прерывается.

Страшно и дико отпускать себя, но что-то неумолимо меняется.

— Пойдём, — Соколовский подходит и, взяв меня за руку, ведёт в сторону кухни.

— Мне начинать бояться? — спрашиваю я тихо.

— Мама! — мне навстречу выбегает Гошка, довольный, улыбающийся, глаза горят. — Идём скорее, мы тебя познакомим.

Я даже рот не успею открыть и спросить, с кем меня знакомить собрались, как меня заводят на кухню, где всё в муке, пирожках и… счастье?

— Ой, какая прелесть! — ко мне разворачивается довольно симпатичная женщина лет шестидесяти.

Блондинка, кудрявая, хотя волосы и спрятаны под косынку. На ней мой передник, а под ним шерстяной костюм тёмно-синего цвета.

— Горюшка, это она, — не спрашивает она, а выдыхает удовлетворённо. — Маша, ну что ты как не родная? — а вот теперь вопрос, а я даже не знаю, что делать.

— Машенька, познакомься, — Гордей Захарович стоит за моей спиной, подталкивая меня ближе, но я что-то боюсь. — Это моя мама, Василиса Леонидовна.

Мать вашу! Ещё одна мама?

— Сокол, вот скажи мне, ты идиот? — и снова ржёт Макс. — Ты зачем Василису Леонидовну привёз к Маше?

— Не твоего ума дело, — отвечаю другу, а сам перебираю документы, что он мне привёз.

— Ну скажи мне, Василиса Леонидовна счастлива? — не унимается Макс.

— Макс, — поднимаю взгляд на друга и не могу сдержать улыбку. — Вот ты хуже баб, — вздыхаю я. — А если хочешь узнать, довольна она или нет, заезжай в гости. Она сама тебе всё расскажет.

— Ну не-е-ет, — сразу отпирается Макс. — Ты знаешь, чем закончится мой приезд. Она не слезет с меня. Всё ей не терпится женить меня, точнее, как любят говорить они с моей мамой, замуж меня выдать, мать вашу!

А вот теперь пришла и моя очередь ржать. Да, наши мамы дружат, отсюда и наша дружба с Максом, хотя, если честно, пока мы росли, готовы были убить друг друга.

Но Тамара Петровна, мама Макса, часто говорит ему, что замуж отдаст его, а не женит. Потому что ему нужна такая жена, которая скрутит его, закинет на плечо и утащит в ЗАГС. И будет тогда Яровой точно с женой.

— Это всё отлично, что настроение у тебя на высоте, но я всё же не пойму, что мне делать со всей информацией, — снова перекладываю бумаги и в конце папки натыкаюсь на фотографию этого Воронова.

— Давай его случайно потеряем где-нибудь, — совершенно спокойно предлагает Макс.

Вскидываю бровь и смотрю на друга уже по-другому.

— Слушай, ну ладно, если бы мне это Стальнов предложил, но ты!

— А что я-то? — усмехается Макс. — Это всего лишь предложение. Заметь, судя по тому, что я собрал, никто даже не заплачет.

— Мы не работаем так, Яровой, — говорю серьёзно. — Он сам себя закопает.

— Эта его новая жена, как оказалось, дочь его начальника, — Макс слишком кровожадно улыбается, говоря всё это. — И пока Воронов там заместитель, она его и окучила. Вот только, как оказалось, этот и повёлся.

Слушаю Макса, а сам более внимательно перечитываю документы.

— Это бы приложить к делу. Кинь Аделине, пусть займётся, — прошу Макса, на что получаю смешок.

— Обижаешь! Я уже всё отправил ей. Аделина просто в восторге. Она его раскатает, — довольно отвечает Макс. — За нашу Машу я бы его лично где-нибудь бы прикопал, но, думаю, ты и сам справишься.

— Не нервируй меня, Макс, — останавливаю Ярового, а он снова хохочет.

Знает же, как я реагирую на всё, что связано с Машей, и всё равно доводит. От мамы приходит сообщение, что она уже дома и хочет поговорить со мной.

И если до этого у неё всегда такие сообщения сопровождались кучей разных смайликов, то в этот раз просто голый текст.

— Что тебе там пришло? — спрашивает Макс, замечая мой вид.

— Да я даже не знаю, что делать, — говорю ему и разворачиваю мобильный, чтобы он сам прочёл.

— Ну здесь два варианта: либо сразу каяться, и без разницы в чём, либо в церковь за священником. Будем тебя по ходу действия отпевать, — и снова его смех выводит.

— Вот ты идиот, — улыбаюсь ему в ответ.

Макс уходит, а я продолжаю изучать всё, что он достал. И с каждой строчкой понимаю, что предложение Макса не кажется мне таким уж и плохим.

За столько лет жизни, да и имея свой собственный печальный опыт семейных отношений, я понял, что люди делятся на несколько типов.

Есть те, кого ты и не замечаешь, такие себе невидимки. Они нужны для общей массы и обычной работы. Есть те, кто вспыхивают в твоей жизни ярко, но также быстро исчезают. Есть те, от которых несёт за километры дерьмом. А есть такие как Машенька. Она будто свет, такой тёплый, который хочется присвоить себе и никогда никому не отдавать.

Напоминаю себе жадного гнома, даже смешно от этого! Но я рад, что мама так неожиданно решила навестить меня. Она редко выбирается из своих виноградников, но этот приезд точно станет запоминающимся.

Да и дети Машины, смотрю, приняли маму с радостью. Одни только пирожки чего стоят. Да и все свои заготовки она оставила у них.

Бросаю взгляд на часы, нужно уже ехать. Я и сегодня отпустил Машу как личного помощника, она сопровождала маму в походе по магазинам. Но судя по тому, какое сообщение мне пришло, мама уже дома.

Домой приезжаю довольно быстро, и стоит мне войти в холл, как сразу натыкаюсь на сканирующий взгляд мамы.

Она всегда умеет держать невозмутимое лицо, но взглядом уже четвертовала всех и вся. Невероятная сила воли, только благодаря которой она смогла восстановить запущенные до плачевного состояния виноградники деда.

Когда-то она тоже осталась одна, но, вместо того чтобы впустить в свою жизнь другого мужчину, сказала, что у неё уже есть один. Вот он и будет её опорой. Впрочем, так всё и вышло. Опорой я стал для мамы, но до сих пор не перестаю получать от неё по шее периодически.

— Я так понимаю, мне нельзя было отказываться от предложения Макса, — улыбаюсь и, подойдя к маме, чмокаю её в подставленную щеку.

— Сынок, я всегда думала, что ты у меня очень умный мальчик, — начинает мама, когда я уже помыл руки и уселся напротив неё. — Но сегодня поняла, что ты идиот.

— Интересный вывод, — хохотнул я. — И откуда такое заключение?

— Эта девочка работает на тебя уже больше пяти лет, а ты не смог её отбить? — и столько возмущения в голосе мамы, что я даже теряюсь.

— Нормальное предложение, — смотрю на неё шокировано, но жду продолжения. Вот сейчас точно что-то будет.

Давно я не получал моральной порки от прекрасной женщины, что меня родила.

— Не смотри на меня так, будто я сейчас поору, поору и успокоюсь, — мамин тон не обещает ничего хорошего, но меня так это забавляет, что я еле сдерживаюсь, чтобы не заржать.

— Мамуль, я вот ничего не понимаю, но мне страшно интересно, — отвечаю я улыбаясь.

— Гордей, ты же взрослый, состоявшийся мужчина, — вздыхает мама. — У тебя опыта столько, что впору пособие писать для идиотов. Ну или, как это сейчас модно, становиться коучем.

— Мам, перестань, — я уже смеюсь. — Те, кто хотят что-то узнать, им коучи не нужны.

— Я не к этому веду сейчас, — фыркает мама. — Рядом с тобой столько лет находится сокровище, а ты… баран ты, сынок!

Зажимаю переносицу пальцами и, прикрыв глаза, тихо ржу. Громко нельзя, мама меня тогда точно чем-то огреет.

— Сынок, вот скажи мне, почему ты ничего не предпринял за столько лет? — мамин тон не потерпит сейчас моего игнорирования.

Поднимаю на неё взгляд и стараюсь сделать самое обаятельное выражение лица.

— Мамочка, Машенька замужем. Была. Ну и кто я такой, чтобы развращать замужнюю женщину? — спрашиваю я.

— Идиот, — стонет мама и поднимает взгляд к потолку. — И ты ни разу не обратил внимания, что она несчастлива?

— Мама-а-а, — теперь моя очередь стонать. — Ты Машу видела? — спрашиваю и получаю в ответ вскинутую идеальную бровь. — Вот ты скажешь по ней, что у неё в жизни всё плохо?

Мама смотрит на меня так, будто в её глазах я превратился из простого идиота в долбодятла. Даже немного обидно, но я терпеливо жду, что она сейчас переварит всё в себе, несколько раз выдохнет и продолжит своё поучительное путешествие по тонким сердечным натурам женщин.

Мне всегда казалось, что мама тоже была счастлива, за исключительными моментами, когда я находил её на террасе, в стареньком кресле-качалке, где она сидела и смотрела на солнце, что пряталось за горы, и тихо пила вино.

— Сынок, — голос мамы стал тихим, что напрягает. — Самые улыбчивые люди — самые несчастные внутри. Самые заботливые — никогда не видели заботы к себе. Самые внимательные — никогда не получали внимания. А те, кто молчат… — мама не договаривает.

Медленно и, как всегда, элегантно поднимается с дивана и подходит к окну. И почему мне именно в этот момент кажется, что я многого не знаю о своей маме?

— Мам, — зову её и сам поднимаюсь следом. — Мамочка моя, — знаю, что она любит, когда я её так называю. — Мамуль?

Подхожу к ней, обнимаю за плечи и удивляюсь, что, оказывается, мама мне по плечо. Даже интересно, почему не замечаешь, как быстро всё меняется в жизни. Вроде недавно я танцевал с мамой на собственной свадьбе, хотя и после развода мама затащила меня в ресторан вместе с Максом и его мамой, Тамарой Петровной, где мы тоже танцевали с ней. А утром мама мне сказала, чтобы больше никаких сучек в этом доме.

Сучек и не было, ну разве что для одноразового использования.

Но сейчас явно что-то не так!

— Мамуль, ну что не так? Я даже не знаю, что мне делать, — говорю я улыбаясь. — Просить прощения или сразу подписывать себе приговор.

— Ты меня зачем познакомил с её детками? — тихо спрашивает мама, а я слышу, как сел её голос.

— Потому что её дети не знают, что такое охрененная бабушка, — ответ пришёл сразу, даже не задумываясь. — Они классные у Машеньки. Дашка, конечно, оторва ещё та, а вот Гошка — защитник.

— Сынок, ты делаешь только хуже, — шипит мама и разворачивается ко мне. — Я тебя сейчас ремнём отхожу! Никогда и пальцем не трогала, но вижу, что нужно было.

— Ты можешь мне объяснить прямо, почему так завелась? — уже вздыхаю я.

— Когда-то давно, когда я была молодая, красивая, разведена и в полной уверенности, что в моей жизни кроме тебя больше никто не появится, всё пошло не по моему плану, — мамин голос задрожал, а я напрягся. — Появился мужчина. Когда я загибалась на виноградниках, разрываясь между ответственностью перед тобой, перед данными мной обещаниями и простым желанием выспаться.

Мама обходит меня и медленно подходит к небольшой барной стойке, что разделает гостиную на две части. И именно в этот момент мне кажется, что мама настолько уязвима, что я даже дышу через раз.

Она достаёт виски, рокс, лёд и, плеснув себе немного, выпивает залпом.

— Такой благородный рыцарь, — в её голосе появляется улыбка, но что-то не нравится она мне. — Он ничего особо не делал, просто взял и решил многие мои проблемы. Я не просила, но, как оказалось, его и не нужно было просить, — и ещё один смешок. — Он приглашал меня в рестораны, а я отказывала. Все мы взрослые люди, прекрасно знаем, чем заканчиваются такие походы. А я не хотела снова страдать. Гордая была.

Мама снова замолкает и ещё немного наливает себе. Дышит тяжело, что пугает, но я не двигаюсь. Она стоит спиной ко мне, а я не решаюсь подойти. Знаю, что в глаза она не продолжит ничего рассказывать.

— Он несколько лет брал меня осадой. Хотя и соблюдал определённые условия. Никогда не появлялся там, где был ты или мои знакомые, — горечь её слов ранит, заставляя меня спрятать руки в карманы, сжав их в кулаки. — Но, когда я однажды не устояла, он сказал, что больше не отпустит. А я… а я просто ответила, что и держать некого было. Мы оба получили всё, что хотели. Хотя там было ещё много чего сказано, но итог стал таким, что он уехал, — мама задышала тяжело. Даже слишком. — А через месяц я узнала, что самолёт, на котором он летел, разбился. Самый безопасный вид транспорта!

Голос мамы задрожал. Она выпила ещё одну порцию виски и обернулась.

— Ты знаешь, сын, — по родным щекам текли слёзы, шокируя меня. — Женщина — такое странное создание, что я вообще не представляю, как с нами жить. Но когда у нас появляются дети, их мир становится нашим. И неважно, от кого мы рожаем, — мама дёргает губами в подобии улыбки, но дрожит. — Но когда мы встречаем любовь, всегда сопротивляемся. А сильные женщины — сопротивляются сильнее других. Не дай ей шанса на отказ, слышишь? Не только поступками нужно действовать, — мама напряжена как струна, и я не выдерживаю.

Несколько шагов, и она уже в объятиях моих, дрожит и тихо плачет. Хрупкая, раненая… маленькая, но такая сильная женщина. Даже странно, что я никогда её такой не видел.

Не знаю, сколько мы так стоим, но в какой-то момент мама отстраняется и, подняв на меня взгляд, берёт лицо в ладони и твёрдо говорит:

— Вот сейчас как никогда актуален метод наших предков: дубинкой по голове, на плечо и в берлогу. А дети сами прибегут!

— Мама-а-а! — вот теперь я уже ржу, выпуская всё напряжение. — Мне нужно выпить, — выдыхаю я и, отпустив маму, достаю и себе рокс.

Интересно, почему же после упоминания дубинки мне хочется совершенно другого?

Месяц. Целый месяц ужаса. И только дети и, как ни странно, Соколовский и Василиса Леонидовна помогают мне не сойти с ума окончательно.

Сижу в кафе возле офиса и пытаюсь засунуть в себя обед. Гоша в школе, Даша готовится к ЕГЭ. А у меня голова занята тем, что моя почти бывшая свекровь не перестаёт творить гадости.

Скоро весна, а я просто раздавлена. Мне ничего не хочется. И я бы рада всё закончить побыстрее, но, как оказалось, Воронов вместе со своей мамой решили устроить мне ад.

Прикрываю глаза и снова слышу его слова, что он сказал на последнем заседании суда:

— А ты что думала, что я просто так тебе всё отдам? Пусть твой мужик тебя всем обеспечивает! А такая святая была.

И столько желчи, унижения, пренебрежения в его действиях и словах. Его адвокат откопал старые фотографии, где Соколовский водил меня и детей в ресторан. И это был день рождения Даши!

Да ещё и судья начала говорить о каких-то трёх месяцах!

— Сидишь здесь, змея! — за спиной раздаётся злобный голос Зинаиды Дмитриевны, а меня пробирает дрожь.

Передо мной на стол резко опускается огромная коричневая сумка, с которой Зинаида Дмитриевна не расстаётся никогда, и вот я уже лицезрю ему саму.

— Что уставилась? — слишком громко говорит она, а я делаю медленный вдох-выдох.

Нельзя грубить пожилым людям. Не воспитанно это. Я росла в то время, когда старушкам уступали места в трамвае и помогали перейти через дорогу. А учитывая паническую боязнь моей мамы «что люди подумают», так могла ещё и получить по шее за то, что кому-то не помогла. А этот кто-то всегда находил время дойти к маме на работу и рассказать, что видел меня, а я даже не соизволила поинтересоваться, нужна ли помощь.

— Испортила жизнь моему Серёже, — выплёвывает Зинаида Дмитриевна. — Бросила его, а теперь ещё и отобрать всё решила? Змея! — последнее она уже орёт.

— Зинаида Дмитриева, а что вы делаете в другом конце города? У вас же больные суставы? — спрашиваю я, стараясь говорить спокойно.

— Ты за мои суставы не переживай, ведьма! Я тебя выведу на чистую воду! Я всем покажу, какая ты на самом деле. Да ещё и не известно, от кого ты родила своих детей! — А вот это удар ниже пояса, а точнее, в самое сердце.

— Машенька, добрый день, — вновь голос за спиной, только этот звучит доброжелательно и точно принадлежит человеку, перед которым я не готова так позорится.

Но, вероятно, сегодня не мой день.

— Добрый день, Василиса Леонидовна, — шепчу я и хочу куда-то сбежать.

— Я присяду, девочка моя, — она вроде и спрашивает, но уже садится рядом со мной. — Смотрю, у тебя такая компания интересная. Познакомишь?

Зинаида Дмитриевна осматривает маму Соколовского так, будто сканером проходится по ней. Взгляд прищуренный, губы сжаты в тонкую линию и дёргаются немного, и непонятно: она хочет улыбнуться или укусить.

— Василиса Леонидовна, если вы ищете Гордея Захаровича, то он уехал на переговоры. Будет вечером, — начинаю я, пытаясь дать понять этой прекрасной во всех смыслах женщине, что ей лучше не находиться здесь.

— Ну что ты, — она улыбается самой тёплой улыбкой. — Гордей мне сказал это. Я тебя искала. Хотела предложить вместе с Дашей и Гошей прогуляться по магазинам. Скоро весна, всем нужно обновление.

Боже, ну за что мне всё это? И я вроде понимаю, что Василиса Леонидовна действует только из добрых побуждений, но чувствую, что сейчас будет настоящий концерт для всех посетителей кафе.

— А ты кто такая? — нагло спрашивает Зинаида Дмитриевна.

— Бабуля, я разговаривала не с вами. И не тыкала, заметьте, — Василиса Леонидовна слишком спокойно смотрит на Зинаиду Дмитриевну, вот только от её доброжелательности, что только что была на её лице, не осталось ни следа. — И вас здесь больше никто не задерживает. Можете быть свободны.

— Да хоть знаешь, кто я такая, карга старая? — Зинаида Дмитриевна подскакивает со своего стула, похожая на базарную бабу, а не женщину в возрасте. — Ты знаешь, кто мой сын?

— Гей? — спрашивает совершенно невозмутимым голосом Василиса Леонидовна, заставляя Зинаиду Дмитриевну выпучить глаза так, что ещё миг, и они у неё выскочат и побегут отдельно от хозяйки.

— Что? — хрипит моя бывшая свекровь.

— Ну а как можно назвать создание, которое не понимает ценности женщины в жизни? Я, конечно, знаю и другие словечки, но, думаю, окружающие нас люди не поймут, если воспитанная женщина начнёт прыгать вокруг на манер престарелой козы и орать, будто её под хвост… ну вы поняли, бабуля, — и всё это Василиса Леонидовна сопровождает таким великолепным тоном, что у меня челюсть готова отвиснуть.

— Ах ты, сучка крашенная! — заорала Зинаида Дмитриевна задыхаясь. Потом резко схватилась за грудь, упала на стул.

— Ну не будем опускаться до такой банальности, — хохотнула Василиса Леонидовна.

— Да я тебя засужу! За моральный ущерб и оскорбление! Ой, сердце! — и всё это сопровождается охами, стонами, визгом Зинаиды Дмитриевны.

— Машенька, пойдём, дорогая. Здесь театр одного актёра. Попросим бариста, чтобы вызвали ноль три, — Василиса Леонидовна аккуратно поднялась с места и достала из аккуратной сумочки пятитысячную купюру. — А это на булочку с кефиром. Нужно следить за своим здоровьем. Говорят, кисломолочка хорошо яд выводит из организма, — добавила мама Соколовского и, подхватив меня под руку, повела на выход.

— Что?! — завопила Зинаида Дмитриевна, но мы уже не обернулись.

Молча вышли на улицу и не спеша пошли в сторону офиса, но, пройдя половину пути, Василиса Леонидовна совершенно спокойным тоном произнесла:

— Никогда и никому не разрешай себя унижать. Никто не имеет никакого права даже рот свой открывать в твою сторону. Ты же просто непревзойдённый сотрудник, Машенька. На место можешь поставить кого угодно, вот и смотри на это, — она кивнула в сторону кафе, — как на работу. Пускай хоть подавятся собственной желчью. Ты должна, в первую очередь, быть счастлива сама. И тогда все вокруг тебя буду счастливы.

— Спасибо, — только и смогла я выдавить из себя тихо, понимая, что если скажу громче, то заплачу.

— Не за что, моя девочка. Это всё проходящее, — Василиса Леонидовна посмотрела на меня внимательно, нежно улыбаясь. — После чёрных полос всегда идут белые. Помни об этом. Ну и насчёт прогулки по магазинам подумай. Я давно не была нигде.

— Василиса Леонидовна, — не выдержав, захохотала я. — Только несколько дней назад полдня гуляли по развлекательному центру.

— Да? А я думала, что это было недели две назад, — непринуждённо отмахнулась эта невероятная женщина. Мне нравится проводить время с Дашей и Гошей. Они у тебя просто волшебные.

И я даже ни на секунду не усомнилась в правдивости её слов. Я и по детям вижу, как они тянутся к Василисе Леонидовне.

В груди снова поднимается тёмная обида на свою мать и на свекровь за то, что ни одна не смогла дать моим детям такой любви, но я быстро отгоняю её и соглашаюсь на предложение Василисы Леонидовны.

Как странно понимать, что ты почти всю жизнь жила по чьей-то указке. Даже когда принимала собственные решения, они всё равно были связаны с чьей-то выгодой. Не твоей собственной, а именно чужой.

Сейчас я понимаю, что, когда выходила за Сергея, я же видела в нём спасителя, целенаправленно опуская моменты, что он постоянно был руководим своей мамой.

Когда я пошла учиться — это было только ради того, чтобы снова угодить маме. Радует, что хотя бы направление я выбрала сама.

С переездом тоже было всё однозначно, потому что детям не подошёл климат. И даже когда Сергей сказал, что он не собирается ради «моих хотелок» бросать свою работу, я молча согласилась, что и так справлюсь.

И я ведь справилась. Даже когда выбор встал с работой, тоже справилась. Но сейчас…

— Мам, ты снова слишком задумчивая, — голос дочери вытаскивает из размышлений.

— Немного устала, — поворачиваюсь к ней и улыбаюсь.

Гоша пошёл чуть вперёд. Мы решили сегодня прогуляться. Весна всё-таки. Хочется больше находиться на свежем воздухе. Ну или это я уже до такой степени привыкла к определённому распорядку, что не хочу ничего менять.

— Каникулы скоро, — продолжает Даша. — Давай съездим куда-нибудь?

— Куда? — спрашиваю и смотрю на дочь удивлённо.

Она редко когда предлагает такие решения. Вот Гоша, тот лёгкий на подъём. Только что-то услышал или увидел, сразу готов ехать.

— Куда захочешь, — пожимает дочь плечами и опускает голову вниз.

Выдыхаю, а губы растягиваются в улыбке. Вот теперь я узнаю свою девочку. Не хочет она ехать никуда, но готова предложить, лишь бы что? Чтобы я перестала грузиться? Но это, как оказалось, очень сложно.

— Моя девочка, давай лучше проведём эти каникулы дома, — предлагаю я.

Даша довольно кивает, а я строю планы, что мы будем делать, а у самой желание сидеть, ничего не делать, и чтобы меня никто не трогал. Но стоит нам подняться на наш этаж, как Гоша замирает перед дверью нашей квартиры, которая оказывается приоткрытой.

— Не входи, — шепчу я, притягивая дочь к себе за руку, а второй пытаюсь поймать сына.

Мы стоим втроём, смотрим на это, и я не понимаю, почему всё не может прекратиться? За что я заслужила вот такое отношение.

За спиной раздвигаются створки лифта, заставляя нас вздрогнуть. Я оборачиваюсь и смотрю на соседку тётю Катю, что идёт к нам улыбаясь.

— Маша, здравствуй, — подходит она ко мне, но тут замечает, куда мы смотрим, и хватается за грудь. — Батюшки, что делается? Маша! Горе-то какое! Как же так?

— Тёть Кать, всё в порядке, — пытаюсь успокоить женщину. Не хватало мне ещё, чтобы ей плохо стало. — Вы только не волнуйтесь. Можете детей к себе забрать пока? — спрашиваю я, но уже сама подталкиваю всех к квартире соседки.

Она кивает, но не перестаёт причитать. Дети смотрят на меня испуганно. Я пытаюсь им улыбаться, даже что-то говорю подбадривающее, но сама понятия не имею, что делать.

Как там Яся говорила? Хочу я мужика? Я бы тоже сейчас хотела… но с одним развожусь, а со вторым… он просто мой босс.

Достаю мобильный и иду к своей двери. Толкаю её и замираю в шоке. Всё, куда достаёт взгляд, перевёрнуто, разбросано, натоптано. Вскидываю голову вверх, где у нас в подъезде висит камера, и понимаю, что она разбита.

Набираю номер полиции и сообщаю об ограблении. Пытаюсь сообразить, что мне нужно сделать ещё, но в голове только пустота образовывается, с противным словом на повторе «как».

Только собираюсь сделать шаг в квартиру, как чья-то рука обвивает меня за талию и дёргает назад. Мой визг разносится вокруг звонким эхом, а голос над головой раздражённо говорит:

— А я тебе говорил, что нечего делать одной, да ещё и с детьми, здесь.

— Нельзя! — выкрикиваю на эмоциях, сердце не успокаивается, но я заставляю себя замолчать. Прикрываю глаза и, сделав глубокий вдох, пытаюсь выкрутиться из захвата, чтобы увидеть глаза этого наглого босса, но он не отпускает.

— Гордей Захарович, — вздыхаю я и говорю уже тише. — Нельзя так пугать.

— Мне кажется, здесь и так постарались, — раздражённо говорит он. — Справились на отлично.

— Я… — начинаю говорить, но замолкаю.

Оказывается, сложно просить помощи. Ужасно сложно!

— Предлагаю детей отправить домой, а мы займёмся решением этого недоразумения, — совершенно спокойно говорит Соколовский, а я теряюсь.

— Спасибо, — выдавила из себя и чувствую, как на животе чуть сильнее сжимается его рука.

Сильная, горячая… надёжная. Странно и дико чувствовать спокойствие рядом с человеком, который… А кто он мне?

Соколовский разворачивает меня в объятиях, его руки уже на талии, а глаза смотрят слишком внимательно.

— Я правда очень благодарна… тебе, — последнее уже выговариваю совсем тихо. — Но я не понимаю, как ты умудряешься появиться рядом в нужные моменты.

— Будем считать, что я твой рыцарь, — улыбается Соколовский, но вот глаза остаются серьёзными.

— Ну нет, — нервно хохотнула я. — С меня рыцарей достаточно, — отвечаю с горькой иронией.

— Моя милая Машенька, — Соколовский приподнимает мою голову за подбородок, и контраст его горячих пальцев на месте соприкосновения запускает странные мурашки по коже. — Ты видела только шутов. Рыцаря рядом с тобой ещё не было.

Его слова что-то задевают внутри, болезненное, неприятное, но я молчу. Принимаю эту ужасную, горькую правду и молчу.

— Давай решим вопрос с этим недоразумением и поедем домой, — решает Гордей, а я только киваю.

Именно сейчас я понимаю, что ничего не хочу решать. Я так вымоталась и устала, что силы просто заканчиваются. Этот развод, что не даёт мне покоя, Зинаида Дмитриевна, которая не перестаёт напоминать о себе, да теперь ещё и тест на отцовство затребовала. И Сергей, который решил, сволочь, что если дети его, то он будет бороться за них.

У меня чувство, будто они все получают удовольствие от того, что делают мне больно!

— Давай решим, — киваю я в ответ Гордею и снова бросаю взгляд в сторону разгромленной квартиры.

Может, и правильно, что всё так вышло. Нужно всё сначала снести, убрать и только потом построить новое. А переделывать — это слишком сложно и неправильно.

Никогда не думал, что буду получать удовольствие от простой езды на отдых. Хотя когда-то же получал. Да и любил я это дело. Но сегодня атмосфера совершенно другая.

Машина мчит по пустой трассе, Даша с Гошей уснули на заднем сиденье, а вот Маша… Она молчит почти всё время и смотрит в окно. Я не вижу её лица, и это нервирует.

Но не при детях же выяснять, в чём дело.

Ограбление сыграло на руку сразу в нескольких моментах. Аделина приехала почти сразу с полицией, и, как оказалось, не зря. Сразу выяснилось, что часть квартиры была не застрахована. И каким же удивлением оказалось, что именно часть этого недомужика и его мамаши.

Всё время, что мы были в квартире Маши, она находилась в какой-то прострации. Я не трогал, но и не давал возможности ей участвовать во всём этом бардаке. Вызвал ребят, которых оставил в квартире, дал распоряжение заменить дверь и замок, а потом просто сгрёб эту упёртую женщину и увёз домой.

Когда мы приехали, дети уже давно спали, а я ничего лучше не придумал, чем усадить Машу перед собой за стол, достать остывший ужин, вино и напоить её.

Так я уговорил её поехать отдохнуть на все выходные, но перед этим всё же слетал в однодневную командировку.

Но об этом позже, а пока я всё же хочу посмотреть на эту невероятную женщину. Кладу руку ей на коленку и слегка сжимаю.

Маша дёргается так, будто её током ударило. Резкий поворот головы, рука, что ложится поверх моей, немного подрагивает, и огромные глаза, в которых хочется утонуть.

— Здесь дети, — шипит Маша, но голос дрожит, а мне так смешно становится.

— Они спят, — киваю назад.

— Гордей, это неприлично, — она пытается скинуть мою руку, но я не могу.

Не хочу её больше отпускать. Эти несколько дней только подтвердили мне, что я прав. Во всём! Когда Маша с детьми была у меня первый раз, это была какая-то эйфория. Сейчас же я только убедился, что мне всё равно, но и эта женщина, и эти дети — они давно уже мои.

— Неприлично накручивать себя и работать за десятерых, а у нас всё более чем по-пионерски, — улыбаюсь я и наслаждаюсь её смущением.

— Нужно было не соглашаться на это предложение, — вздыхает Маша, но не бросает попыток убрать мою руку.

Чувствую её дрожь и завожусь. Я не просто хочу эту женщину. Я вижу её только своей! С ума схожу, когда она не рядом, поэтому круглосуточно за ней ездит охрана. Да и Стальнов помог неплохо, поселив рядом с Машенькой своих парней.

— Поздно отказываться, когда мы уже почти приехали, — улыбаюсь я.

— Гордей, — вздыхает Маша, а я готов луну ей достать с неба за то, как она произносит моё имя. — Я правда очень благодарна тебе. Но я понятия не имею, как смогу рассчитаться с тобой. Это… слишком много.

— Этого слишком мало, Маш, — отвечаю я и замечаю наш поворот. — А рассчитываться со мной не нужно. Я уже знаю, что попрошу у тебя взамен.

Маша слишком быстро покрывается румянцем, а я снова балдею. Оказывается, это просто невероятное ощущение — знать, что женщина, сидящая рядом с тобой, теперь только твоя. И я готов ждать столько, сколько нужно будет.

— Я… — смущённо произносит Маша.

— Ты, — киваю я в ответ.

И мне совершенно без разницы, что она имела в виду или что хотела ещё сказать.

— Я не могу так, — тяжёлый вздох, и Маша прикрывает дрожащие веки. — Я даже не разведена.

— А я и не спешу никуда, — усмехаюсь я. — Мы движемся в нужном направлении. Я просто не дам тебе шанса передумать.

Бросаю взгляд на шокированную Машеньку, подхватываю её руку и целую тыльную сторону. Не позволяю себе большего, но и не прикасаться к ней больше не могу!

— Пожалуйста, — шепчет она, но не продолжает.

Я смотрю, как дёргаются её губы, как она смотрит на наши руки, и как кончик её языка пробегает по губам.

— Лучше закончи своё предложение, — голос мой садится. Я вижу, что она меняется, но её держит ответственность или рамки приличий, а я схожу с ума каждый день без неё.

Но Маша только смотрит на меня, а вот в её глазах появляется что-то новое.

— Мы приехали, — решаю не мучить её и, отпустив руку, заезжаю на парковку.

Маша нервно смахивает несуществующие пылинки и оборачивается к детям.

— Дети, мы на месте, просыпайтесь, — зовёт она их нежно, заставляя меня ещё раз убедиться, что она невероятная.

Меня утешает то, что Маша перестаёт прятаться от меня. Перестаёт сопротивляться и позволяет быть рядом. Что бы она ни придумала себе, я дождусь развода, а потом докажу ей то, в чём сам уже уверен наверняка.

Нас встречают почти сразу и как только провожают к домику, что я снял, первым в восторг приходит именно Гошка. Я помню, что парень любит рыбалку. И сегодня мы сможем здесь порыбачить с берега.

— Мама! — кричит он, выходя на террасу, которая спускается прямиком к воде. — Мама, посмотри, как здесь классно.

— Давайте по комнатам, полчаса отдыха, а потом у нас по плану обед и рыбалка, — громко говорю, занося мою и Машину сумки в домик.

— Рыбалка! — кричит довольно Гошка, забегая в дом и бросая на меня восторженный взгляд.

Он выскакивает снова на улицу, за ним идёт весело смеющаяся Даша, снимая всё на видео, а Маша стоит посреди домика и смотрит на меня.

— Спасибо, — произносит одними губами, а я больше не могу себя сдерживать.

В два шага оказываюсь возле неё, сгребаю в объятия и накрываю самые желанные губы поцелуем.

Я не знаю, что мне придало сил. Не могу объяснить, как смогла пережить весь этот ужас, но понимаю, что если бы не Гордей, со своим маниакальным желанием помогать и постоянно быть рядом, не Яся, которая и так сама беременная, но не оставляла меня, не дети, что с невероятным усилием воли пережили всю дичь, что творили Воронов и его мать, то было бы всё намного хуже.

Сейчас я сижу в зале суда и смотрю на адвоката, который представляет Воронова. На это заседание он даже не явился.

Больше трёх месяцев ужасного издевательства, но, вместо того чтобы чувствовать себя брошенной или разбитой, я вспоминаю, как Соколовский меня сегодня провожал в суд.

— Это тебе для усиления желания получить свидетельство о разводе, — Гордей прошептал в губы, прижимая меня к двери кабинета, и накрыл их поцелуем.

Я чувствую себя неправильно рядом с ним! И мне даже немного стыдно, но нет понимания, откуда берётся этот стыд.

— Маша, сейчас моя очередь говорить слово, — шепчет мне на ухо довольная Аделина, а я бросаю на неё растерянный взгляд. — Ну а ты сделай вид не такой довольный, пожалуйста, — подмигивает она мне, заставляя покраснеть.

Я, конечно, постараюсь, но не обещаю. Всё, что я слышала сегодня, полный бред. И для меня главное, что мои дети выступали в прошлый раз, и их показания не изменились. Они не хотят жить с отцом, а я… я даже на алименты подавать не буду.

Зинаида Дмитриевна имела неосторожность заявить адвокату в прошлый раз, что раз я, то есть, по её словам, змея и приживалка, решила забрать у Серёженьки квартиру, то пускай так и будет. Но потом «эти дети» будут обеспечивать старость её мальчика.

А ещё я точно знаю, что у Воронова начались проблемы на работе. Неожиданно выявился факт мошенничества, который систематически повторялся, и теперь у него идёт служебное расследование.

— У меня обычный вид, — отвечаю спокойно Аделине, на что получаю скептический взгляд и снисходительную улыбку.

Я уже привыкла к ней. Она и вправду лучший адвокат в своей сфере. Как мне сказала Яся, я могла бы ещё год таскаться с этим разделом, да и со всеми остальными решениями. Но Аделина не просто решила многие проблемы, но ещё сделала так, что большинство сделок Воронова признали недействительными, кроме квартиры, что он подарил своей любимой женщине.

Когда я успокоилась? Наверное, тогда, когда мы с детьми провели выходные с Гордеем на озере.

Счастье на лицах детей. Вечер у костра и полнейший шок, когда Соколовский притащил откуда-то гитару и играл нам простые мотивы.

Рыбалка с Гошей, особенно когда он сначала поймал рыбу, а потом палец Гордея. И ещё один поцелуй.

Я, кажется…

— Маша-а-а, — шипит на ухо Аделина. — Ты меня не слышишь. — Резко разворачиваюсь к ней и не вижу раздражения на её лице. — Судья ушла для принятия решения по твоему делу.

— И ты довольная, — улыбаюсь я и получаю кивок в ответ.

— Потому что кто-то, — она бросает взгляд на адвоката Воронова, — снова облажался.

— Ты знаешь, мне уже ничего от них не нужно, — отвечаю я спокойно. — Просто пусть вернут моё и больше не появляются в нашей жизни.

— Ну здесь, — вздыхает Аделина, — могу сказать по собственному опыту: они ещё объявятся. Главное, тебе никогда не забывать, что такие люди не меняются. Они слишком алчные и всегда будут идти туда, где есть слабость. Тебе нельзя её больше проявлять.

— Я и не собираюсь, — уверенно отвечаю я, на что получаю тёплую улыбку.

— Ну а теперь расскажи, как там наш Соколик поживает? Ещё держится? — спрашивает неожиданно Аделина и дёргает одной бровью вверх-вниз.

А мне так становится неловко, что я чувствую, как краснеют даже уши. Аделина тихо хихикает, заставляя вспомнить каждое мгновение, проведённое с Гордеем наедине.

Я никогда не чувствовала себя такой… нужной. Нет, дальше поцелуев, откровенных, горячих, страстных, нежных, у нас ни разу не зашло. Но его дубинка, что когда-то испугала своим напором, очень часто пульсирует рядом с моим животом, запуская желание, которое очень сложно погасить.

Я ведь не девочка и прекрасно понимаю, что всё это время, что Соколовский находится рядом, я не видела ни одной дамы возле него. Но даже не могу представить, как он сбрасывает напряжение.

Иногда хочется, чтобы он свои принципы и воспитанность выключил!

Хотя, как сказала моя Яська:

— Такие мужики не умеют делиться, Маш. Если женщина их, то это должно быть не только физически, но и фактически. И только ты получишь на руки свою долбанную бумажку, он тебя утащит в логово, и ты уже не выберешься из пещеры этого Горыныча.

— Маша, я хочу, чтобы ты сейчас меня внимательно выслушала, — Аделина резко становится серьёзной. — Сейчас судья вынесет приговор, и я уверена, что мы выиграем, но тебе придётся ехать в ЗАГС, чтобы получить свидетельство. А уже после можно и отмечать.

Я киваю на каждое слово и тихо молюсь, чтобы у нас всё получилось. Я не хочу больше, чтобы дети находились здесь. Не хочу, чтобы они видели этот дешёвый спектакль, который устраивала Зинаида Дмитриевна. Я хочу, чтобы они спокойно провели это лето.

О господи, мне только дошло, что уже лето на улице!

Помощник судьи объявляет, что суд готов вынести приговор, и мы все поднимаемся. С каждым прочитанным словом я будто оживаю. В груди не хватает места для того, чтобы вместить всю радость, а сердце готово выпрыгнуть.

— … Брак прекращается со дня вступления решения в законную силу. Решение может быть обжаловано в районном суде в течение месяца со дня вступления его в законную силу, — заканчивает судья, а я понимаю, что даже не дышала.

— Маша, у нас получилось, — довольно говорит Аделина, но на её лице не дрогнул ни один мускул.

Дальше всё идёт на автомате. Забрать, подписать, получить, выйти. Смотрю на свои руки — дрожат. Осознаю себя, стоя на улице, под тёплым солнцем, и понимаю, что ещё никогда оно не светило для меня так ярко.

Прикрываю глаза, а в следующий миг чувствую уже такой родной аромат и сильные руки на талии.

— Едем в ЗАГС, Машенька, — хриплым голосом приказывает Гордей.

— Поздно, — хихикаю я, находясь в какой-то эйфории.

— Ну нет! — он растягивает губы в натянутой улыбке. — Как раз нормально. Я уже договорился. Нас примут, и ты увидишь эту свою заветную бумажку. А потом, — он склоняется к моим губам, но не дотрагивается, — ты моя.

— Дети дома, — выдыхаю я, чувствуя, как сердце колотится в груди.

— Мама прилетела сегодня, так что они с ней, — уверенно заявляет Гордей и ведёт меня к машине.

— Куда мы едем? — спрашиваю у Гордея, понимая, что его квартира находится в другой стороне.

Соколовский бросает на меня быстрый взгляд, но сразу возвращает его на дорогу. Руки напряжены, как и он сам. Тронь — и зазвенит.

А меня потряхивает. На коленях лежит папка с заключением суда, а ещё… свидетельство о разводе. Я свой экземпляр забрала, а вот Воронов пускай как хочет. Но волнует меня не это.

— Гордей Захарович, — говорю я тихо и понимаю, что голоса почти нет. Ловлю удивлённый взгляд Соколовского и исправляюсь. — Гордей. Давай поедем домой. Ой, — понимаю, что снова говорю что-то не то. — Давай ты меня отвезёшь к детям. Мы посидим, поужинаем, а потом…

— Машенька, остановись, — он кладёт свою горячую руку на мою, что лежит на колене, и сжимает её.

Мы останавливаемся у светофора, Гордей разворачивается ко мне и второй рукой касается щёки.

— Это неправильно, — произносят мои губы, а мозг так вовремя подкидывает мне мысли, которые ещё утром роились в моей голове, что Соколовский слишком воспитан.

— Теперь, Маша, — Гордей усмехается, а я замечаю, как тяжело он дышит, — всё правильно. Сегодня так вообще как никогда правильный день.

От его слов, взгляда, прикосновений во рту собирается слишком много слюны. Я сглатываю её, но выходит громко и… жадно. Глаза Гордея темнеют, а ноздри двигаются, будто он уже чувствует то, что творится у меня внутри.

Сигнал светофора переключается на зелёный, и Соколовский возвращает руки на руль, а я снова открываю рот. Кто бы мне его заклеил!

— Я не готова, — тихо произношу.

Скажу громче, будет похоже на писк!

— Тебе это только кажется, — уверенно отвечает Гордей и снова бросает взгляд на меня.

Голодный, пожирающий, горящий взгляд, от которого внутри всё закипает. Интересно, он всегда на меня так смотрел, или это только сегодня, чтобы получить желанное тело?

Снова мысленно оцениваю себя. Я ведь не молодая, и рожала, да и тело, пускай и подтянутое, но уже не такое упругое, как хотелось бы. А Соколовского я видела сверху и чувствовала снизу. И это…

— Маша, прекрати себя накручивать, — голос Гордея уверенный, немного хриплый и… я не знаю, как его назвать. — Я тебя не съем, — вот только его улыбка говорит мне об обратном.

— И почему я тебе не верю, — нервно усмехаюсь я.

— Просто ты привыкла видеть меня только с одной стороны, — отвечает Гордей, а я замечаю, как он чуть сильнее сжимает руль, и тот издаёт характерный скрип.

— Может, помолчим? — предлагаю я нервно.

— А ты обещаешь, что не сбежишь? — вопросом на вопрос отвечает Соколовский.

Молчу. Я не знаю, что ответить ему, но понимаю, что я боюсь так, будто это вообще мой первый раз будет.

И меня только сейчас осеняет, что кроме мужа у меня не было больше мужчин, да и не стремилась я к этому. Не интересовало меня ничего, тем более после рождения детей.

А сейчас я понимаю, что хочу этого мужчину и боюсь его одновременно. Я не знаю, что меня сегодня ждёт, но понимаю, что по-старому больше не будет.

Мы заезжаем в частный сектор, который, судя по всему, только строится, и проезжаем в самый конец улицы.

— Что это за место? — спрашиваю я тихо. — Ты меня решил украсть?

— Нет, — Гордей начинает смеяться. — Я тебя привёз в свой дом.

От этих слов меня пробирает дрожь. Что-то внутри начинает загораться странным огнём, не давая мне сделать полноценный вдох. Гордей подаёт мне руку и помогает выйти из машины. Мы на огороженной территории, где посредине участка стоит одноэтажный дом. Большой, светлый, с огромными окнами. А из-за угла видно террасу.

— Я не понимаю, — шепчу я, осматриваюсь вокруг.

— Сейчас всё будет понятно, — усмехается Гордей и ведет меня в дом.

Он оказался пустой внутри. Только отделка и кухня.

— Здесь готова только комната, — говорит Гордей за спиной. — Наша.

— Гордей, это слишком, — задыхаюсь я и резко оборачиваюсь к нему.

— Это всего лишь начало, Машенька, — отвечает он низким, хриплым голосом и, подхватив меня на руки, несёт вглубь дома.

Он толкает дверь, и мы входим в комнату, а я боюсь. Боюсь того, что не захочу отсюда уезжать.

— Мы примем душ позже, моя милая Машенька, — Гордей ставит меня на пол и стягивает через голову рубашку.

Я резко отступаю от него, но через шаг понимаю, что ноги упираются в кровать. А Соколовский щёлкает ремнём и в следующий момент скидывает брюки.

— Ой, нет! Я передумала! — пищу я, смотря на Соколовского во всей красе.

Мне кажется, что я просто не дотягиваю до него. Не смогу, и всё! Я вообще не понимаю, как можно так быстро раздеться.

— И вообще, у меня там утюг… плита… чайник? — последнее уже спрашиваю пища, потому что Соколовский медленно склоняться ко мне, закрывая весь божий свет своими габаритами.

Голос исчезает, а тело покрывается мурашками. Такими огромными, даже крокодильими.

— Маша, — Соколовский выдыхает моё имя в губы, а меня будто током бьёт. — Да будь там хоть конец света, ты отсюда больше не уйдёшь.

Я сглатываю слишком большое количество слюны, что скапливается во рту, а дальше…

— М-м-м, — мычу я, а Гордей уже атакует мои губы с рыком.

Её тело не просто манит, я не могу насытиться. Прикасаюсь и думаю, что где-то что-то пропустил. Мне мало времени с Машей. Мало её стонов, её ответной реакции, которая только сильнее разгорается.

Я хочу вот так всегда!

Никогда не думал, что могу быть таким романтиком. Всегда видел себя в роли реалиста. Хотя Яровой вечно ржёт надо мной, когда рядом появляется Маша. Впрочем, только ему это и позволяю.

Прижимаю Машу к себе и разворачиваюсь на кровати. Усаживаю её верхом и сжимаю за талию.

Я не знаю, сколько времени мы здесь, но готов спрятать её и больше не показывать миру. Сейчас я готов покаяться и осознать то, что никогда не занимался любовью! И в моём возрасте уже странно в этом признаваться, но я готов.

Мы приняли душ, в который я отнёс Машу на руках, прижимая к себе и наслаждаясь моим запахом на её коже.

И нам абсолютно всё равно, что в доме готова только одна комната! Этот дом её! И всё в нём, включая меня, теперь только её!

Приглушённого света, что остался в комнате, достаточно, чтобы увидеть, как она покраснела. Её смущение заводит ещё сильнее.

Сжимаю её талию и трусь о промежность вздыбленным членом. Нет, я не герой и не тот, кто может заниматься сексом до утра. Вот только сейчас что-то сломалось.

Мне мало её!

— Гордей, — севшим голосом шепчет Маша. — Я так не могу.

Я вижу, что она не знает, куда деть руки, что сделать, и снова напрягается, теряя всю расслабленность.

— Тихо, не нервничай, — беру её руки и чуть дёргаю на себя, чтобы она легла сверху. — Я хочу видеть тебя. Хочу смотреть, как ты будешь садиться верхом на мой член, и понимать, что так будет всегда, — шепчу ей на ухо и чувствую, как под ладонью рассыпаются густой пеленой мурашки по нежной коже.

Член болезненно дёргает, а Маша охает. Её дыхание обжигает шею, а руки нервно сжимаются на груди.

— Ты невероятная, — голос садится ещё ниже, а желание оказаться в ней становится невыносимым. — Та, что забралась в душу и медленно отбирала часть за частью, пока не стала полноправной владелицей.

— Гордей, — дрожащим голосом выдыхает Маша и смотрит на меня огромными глазами.

Одной рукой приподнимаю её попу, а второй направляю член туда, где ему самое место!

Маша задерживает дыхание, но взгляд не отводит. Мы будто учимся видеть друг друга. Учимся быть теми, кем и должны были быть.

Внутри Маши тесно, горячо, желанно. Она закусывает губы и прикрывает глаза, откидывая голову чуть назад, выгибаясь в пояснице.

— Это просто кайф, — рычу я и провожу языкам по её шее, аккуратно покусывая подбородок. — А теперь двигайся, — приказываю и подталкиваю, чтобы Маша сама села полностью.

Никогда не любил секс, когда девушка сверху. Но именно сейчас, именно с этой женщиной я готов быть у её ног! Готов отдать ей всё, что она попросит, лишь бы вот так наслаждаться каждой частичкой её тела и души.

Маша упирается руками в грудь и поднимается. Её волосы свисают, прикрывая грудь, и это заставляет член дёрнуться внутри Маши.

— Боже, — вырывается у неё из груди нервное.

— Я всего лишь Сокол, — улыбаюсь ей в ответ и, понимая, что она боится, беру её за бёдра и помогаю сделать первое движение.

— А-а-а, — громко выдыхает Маша и закидывает голову назад.

Грудь подскакивает, маня сжать её руками, ну и кто я такой, чтобы отказать себе в удовольствии.

Ещё толчок, и Маша сама начинает постепенно подпрыгивать.

Я теперь понимаю, почему художники так любят рисовать натуру! Готов сам рисовать эту натуру. Всегда!

Приподнимаюсь и всасываю один сосок в рот, пока второй сжимаю пальцами!

— Гор… Гордей, — взвизгивает Маша, но её руки делают совершенно другое.

Аккуратные пальчики зарываются в мои волосы и прижимают ближе. Рычу и понимаю, что больше не отпущу её.

— Пожалуйста, — шепчет Маша и начинает ускоряться.

— Всё будет, моя малышка, — рычу я и, обхватив её за талию, начинаю насаживать на себя. — Теперь так будет всегда!

Стон Маши разносится по комнате самой желанной мелодией. Движения становятся более резкими, а ноготки желанных рук проходятся по спине, запуская новую волну ещё большего возбуждения. Обхватываю одной рукой шею Маши и фиксирую.

— На меня смотри, — рычу ей в губы. — Ты только моя, Машенька!

Член болезненно напрягается, сжимаемый её стеночками. Со стоном накрываю её губы, и Маша отвечает. Кусает, посасывает, царапает кожу головы и привязывает меня к себе ещё сильнее.

— Гордей! — выкрикивает Маша и начинает сокращаться вокруг члена.

Я чувствую её оргазм и в этот раз не собираюсь вынимать, как в первый просила Маша. Больше ни на шаг от меня!

Мы кончаем вместе. Я дышу ею. Маша дрожит в руках, обхватив меня на шею. Я слышу, как её сердце стучит в унисон с моим. Чувствую каждую мурашку на её коже. И понимаю, что вот это по-настоящему. Этого стоило ждать.

— Гордей, прошу тебя, я хочу спать, — выдыхает Маша, а я нервно смеюсь, сгребаю её в объятия и укладываю рядом. — Но сначала в душ, — добавляет она.

— Ну нет, — теперь моя очередь смеяться. — Сегодня ты будешь пахнуть только мной, Мария Викторовна. И так будет всегда. Да и принимать душ дважды за ночь, это спровоцировать мужчину на ещё одно приставание.

Маша хихикнула мне в грудь, пряча лицо, а я снова сжал её.

Верю ли я, что она теперь моя? Да! И изменить это не дам никому!

Полгода спустя…

— Стоять! — произношу громко и чётко, понимая, что эта… даже не знаю, как её назвать, разворачивается и уходит.

— Это ты мне? — новая жена моего бывшего мужа замирает и медленно оборачивается.

— Ну не себе же, — отвечаю дерзко. — Это что? — указываю пальцем на Воронова и пытаюсь засунуть свою совесть, которая сразу начинает поднимать голову, куда подальше.

— Машенька, — севшим голосом произносит Сергей, и я наконец-то смотрю ему в глаза.

Похудевший, осунувшийся, небритый. Под глазами синяки. Видно, что ему больно, но… Как бы дико ни звучало, меня это не трогает. Больше не трогает. И этот его взгляд побитого пса, который вернулся в дом, где сам же откусил руку хозяину, за милостыней.

— Я Мария Викторовна, — говорю ему уверенно и спокойно. — Машенькой я перестала быть для тебя тогда, когда ты перестал быть для меня мужем. И это случилось задолго до официального развода. Так что теперь, — я обхожу коляску, разворачиваю её к этой разодетой даме, — это твоя забота. Захотела чужого мужа, должна теперь понимать, что хотеть тебе с ним всё. Где выход из подъезда, ты знаешь.

Разворачиваюсь и иду в квартиру.

— Это и моя квартира тоже! — вопит Сергей. — И по закону я теперь могу в ней жить.

Оборачиваюсь к нему и не вижу в Воронове ничего, что могло бы вызвать хотя бы долю уважения и жалости.

— По закону ты можешь претендовать на место в доме инвалидов. Хотя о чём это я, — хлопаю себя по лбу и откровенно язвлю. — У тебя есть прекрасная мамочка, которая всегда любила и желала сыночке только лучшего. Вперёд.

— Она выгнала меня! — уже истерично орёт Сергей, а мне так противно становится.

— Я тебя поздравляю, — улыбаюсь ему, совершенно не удивленная его словами. — Теперь ты на собственной шкуре испытал всё то, что испытывала я все эти годы.

— Ты что, больная?! — вот теперь вопит уже и эта белобрысая курица. — Ты оставишь мужа в подъезде?

— А это не мой муж, — бросаю через плечо и вхожу в квартиру, быстро закрывая дверь.

Трясущимися руками беру мобильный и набираю Даше, чтобы она не вздумала сюда ехать. Не хватало ещё и дочери вот этот позор увидеть!

Дочь быстро берёт трубку и без лишних вопросов говорит, что тогда едет сразу домой. Она слишком повзрослела после всех событий, что произошли в нашей жизни последние годы.

В голове шумит, тело подрагивает, а мысли разбегаются в разные стороны. Всё же очень сложно вытравить из себя заложенные воспитанием правила, что слабым нужно помогать, нужно прощать, нужно… Только кому это нужно? Мне? Сомневаюсь.

Но почему же тогда так плохо?

Оборачиваюсь, смотрю в глазок и застываю шокировано. Коляска с Сергеем стоит посреди пустой лестничной площадки. Его голова опущена. Руки просто лежат на коленях. А его любимой, нескучной, идеальной женщины — нет!

Заставляю себя оторваться от двери и иду на кухню. Наливаю воды в стакан и подхожу к окну. На улице дождь, а у меня внутри полное непонимание.

Хотя почему же непонимание, всё вполне логично! Всё, что сеял Воронов, то теперь и собирает. Только почему же плохо мне?

Звук входящего звонка разрывает тишину квартиры слишком неожиданно, что заставляет вздрогнуть. Подхожу к мобильному и читаю на экране имя Гордея. Смотрю, но не могу поднять трубку.

Когда экран гаснет, я осознаю, что так и не приняла вызов. Беру мобильный, чтобы перезвонить, но здесь в дверь снова раздаётся звонок.

— А ведь сегодняшний день должен был закончиться совершенно по-другому, — шепчу сама себе и иду открывать.

Но только в этот раз уже смотрю в глазок.

— Гордей, — выдыхаю я и быстро открываю дверь.

Первое, что я чувствую, это его крепкие объятия. Его запах, его дыхание на лице, его грохочущее сердце под моей ладонью.

— И почему, стоит мне тебя оставить ненадолго, как вокруг тебя всякое вороньё собирается, — шепчет Гордей, а я расслабляюсь.

— Быстро же ты нашла замену, — слышу я язвительный голос Сергея.

Замираю от этих слов и чувствую, как поднимается злость.

— Замену? — вырывается у меня вопрос.

— Воронов, а я смотрю, тебя жизнь ничему не научила, — Гордей разворачивается так, что прикрывает меня собой и не даёт выйти. — Ты столько лет делал больно своей законной семье, вытирал об неё ноги, а сейчас приполз сюда, как побитая собака, которая решила найти что? Жалость? Сочувствие?

— Это моя семья, — шипит Воронов. — А ты влез…

— У тебя нет семьи, Сергей, — перебивает Воронова Гордей. — И никогда не было. Это моя семья. Моя женщина и мои дети.

И столько уверенности и силы в словах Соколовского, что я теряюсь.

— Ты что, готов питаться объедками? — мерзко хохочет Воронов. — Б/у?

Шаг, и Гордей сжимает на шее Сергея ворот свитера.

— Не в моих правилах марать руки об инвалидов, но я готов их нарушить прямо сейчас, — голос Соколовского наполнен леденящим холодом. — Хотя, знаешь, я поступлю по-другому. Тебя проводят в ближайший дом-интернат.

— Ты идиот?! — заорал Сергей.

— Ну что ты, я тебе делаю одолжение, — Гордей отпускает Воронова и брезгливо вытирает руки о платок, что достал из кармана. — Даже могу поспособствовать оформлению пособия. Или можешь валить на все четыре стороны. Или сразу на вокзал, к таким же, как и ты.

Я смотрю на всё это и не могу сказать и слова. Почему, когда рядом Гордей, я перестаю соображать? Он будто отключает во мне какую-то функцию.

— Ты себя решил почувствовать благородным за счёт меня? — язвит он.

— О нет, — усмехается Гордей и разворачивается ко мне. — Я не хочу, чтобы моя любимая женщина думала о ком-то, кроме меня. Слишком уж воспитанная и слишком правильная она у меня.

Слов нет. Нет даже возможности что-то сказать или сделать. Я просто сижу в квартире и жду, когда вернётся Гордей. Смотрю в окно и пытаюсь придумать оправдание своему бездействию.

Гордей сказал, чтобы я ждала его и не вздумала больше никому открыть. А точнее, он просто забрал ключи и закрыл меня.

Сжимаю переносицу пальцами и снова пробую разложить истеричные мысли в голове, но ничего не выходит. Осуждающий взгляд Воронова задел.

А ведь это не я стала той, кто предала семью. Ни единого намёка не дала. Даже когда уезжала сюда с детьми, я принимала решение, которое будет лучше для кого-то, но не для себя. Когда Зинаида Дмитриевна начала постоянно появляться у нас и учить меня, как нужно воспитывать детей, как нужно ублажать её сына, как правильно жить и куда тратить деньги, я принимала её слова, хотя и большинство игнорировала.

А сейчас… я сижу и жду, когда за меня всё решат!

— Вот так, Мария Викторовна, на четвёртом десятке и узнают, что в жизни можно просто сесть и сказать, что я девочка, — говорю сама себе и улыбаюсь.

Но больше всего меня поразило то, что эта суперотзывчивая и заботливая девушка, отличная мама идеальных внуков и так далее по списку, просто привезла Сергея на коляске к моей двери и ушла.

Она просто оставила человека, с которым жила всё это время. И не только она. Зинаида Дмитриевна, та, что рассказывала о том, какая я тварь, а сама…

Звук входящего сообщения немного пугает, но я сразу же беру телефон, чтобы не пропустить что-то важное.

В нашем чате с девочками Ника скинула фото своего маленького Давидика. Губы сами растянулись в улыбке. И любовь к этому малышу какая-то слишком тонкая.

Я была с Никой в первые дни после родов. Особенно учитывая, что она пережила и видела, как на её глазах убивают Чернобора. Попыталась представить, что может чувствовать человек в такой ситуации, и меня пробрала дрожь.

Никому не пожелаю такого!

«Маленький ангелок», — отправила я и прикрепила целующий смайлик.

«Мне кажется, ты его заколдовала. Он теперь только под песенки спит, Маша», — отвечает Ника тоже со смеющимися смайликами.

«Пусть Чернобор учит песни. Будет компенсировать свою безухость», — добавляет Яся и тоже высылает фото, только со своей Любашей. Младшенькой доченькой.

Яся кривляется, а Люба улыбается беззубой улыбкой. А я ловлю себя на мысли, что тоже так хочу. Хочу снова ощутить запах ребёночка. Тёплый, молочный, сладкий. Услышать эти непередаваемые звуки, когда малыш сосёт грудь причмокивая. Прижать к себе крошечное тело своего собственного создания.

«А я у себя», — пишу девочкам — «Сижу и жду, когда вернётся Гордей. Мне под дверь любовница Воронова привезла его в инвалидной коляске».

«Мать твою!!», — первой соображает Яся.

«Вот примерно то же хотела написать. Ты как?», — спрашивает Ника.

«Хорошо», — и снова прикрепляю улыбающийся смайлик. — «Впервые сижу и не спешу изменить ситуацию».

«Скажи, круто ощущать себя девочкой?”, — спрашивает Яся, а я киваю, будто они могут меня увидеть.

«Да», — отвечаю и слышу, как открывается дверь.

Откладываю мобильный и поднимаюсь из-за стола. Головой понимаю, что кроме Гордея никто не войдёт, но сердце пропускает удары в груди.

Соколовский появляется на кухне, уверенный, строгий, мужественный, все движения чёткие и отточенные. Он останавливается в дверях и смотрит на меня слишком внимательно, будто сканирует.

— Накрутила себя? — спрашивает он, а его такие манящие губы дёргаются в подобии улыбки.

— Старалась сдержаться, — ответила я и нервно поправила волосы.

Два шага, и я снова утонула в объятиях, что стали для меня уже родными. Терпкий запах проникает в лёгкие, и всё напряжение будто по велению волшебной палочки исчезает.

Гордей прижимает меня к себе так, что между нами не остаётся и миллиметра, но мне тоже мало.

— Я тебя больше никому не отдам, Маша, — Гордей сказал тихо, но для меня эти слова прозвучали так громко, будто их в рупор прокричали.

Оказывается, любая девочка мечтает услышать их. Просто, когда девочка вырастает и входит во взрослую жизнь, это желание она прячет очень глубоко и больше не разрешает ему всплывать в мыслях. Слишком больно от этих, казалось бы, простых слов.

— Поехали домой, — Гордей немного отстраняется и, дотронувшись пальцами к лицу, нежно проводит по контуру. — Нас там уже заждались.

— Ты мне расскажешь, что сделал? — спрашиваю я, но в ответ получаю только хитрый прищур.

— А что я получу взамен? И можешь передать мадам Стальновой, что Горыныч благодарит за привет, принимает, но никого не утащит в пещеру. Нас ждут дети, — неожиданно добавляет Гордей и кивает мне за спину.

Я сначала теряюсь, но, обернувшись, понимаю, что на экране мобильного светится сообщение от Яси.

Наш смех наполняет мою небольшую кухню, растворяя остатки напряжения вокруг нас.

— Ну наконец-то! — мы только входим в дом, как сразу попадаем под пристальный взгляд Василисы Леонидовны. — Что так долго?

— Мамуль, всё в порядке, — улыбается Гордей и, поцеловав её в лоб, идёт в ванную.

— Маша! — Василиса Леонидовна переводит взгляд с Гордея на меня и обратно.

Я понимаю, что она ждёт подробностей, но разговаривать совершенно нет желания. Подхожу к ней и просто обнимаю, получая в ответ не менее крепкие объятия.

— Всё хорошо, — отвечаю тихо и чувствую, как Василиса Леонидовна гладит меня по спине. — Теперь всё точно хорошо.

— Ну хватит уже, — голос Гордея, а следом и его объятия, окутывает нас. — Я голодный как волк, а вы здесь обнимаетесь.

— Уйди, — отмахивается от него Василиса Леонидовна. — Иди, Даша тебя покормит, а девочкам нужно постоять минуточку.

— Только рядом со мной, девочки, — не отступает Гордей и ведёт нас в столовую.

Мы входим, а Гоша с Дашей стоят рядом и довольно смотрят на нас. Подхожу к ним и, крепко обняв, целую каждого в щеку.

В доме становится просто невероятное тепло. Густой, тягучий запах счастья пьянит так, что даже страшно. Немного непонятно, почему я так радуюсь, но мне однозначно нравится это состояние.

— Мама, тебе нужно переодеться, — уверенно заявляет Даша, а я замечаю, что дочь немного нервная.

— Зачем? — не понимаю я, но дочь уже тащит меня в комнату.

— Мама, я всё приготовила, тебе нужно только надеть, — говорит Даша и показывает платье, которое лежит на кровати. — Вот, — гордо заявляет дочь, заставляя меня замереть.

— Красное, — выдыхаю я. — И это не моё, — добавляю, но платье и правда просто волшебное.

Вроде простое, но элегантное, и я уверена, что это мой размер. Аккуратный вырез и разрез до бедра.

— Даша, говори, зачем это, — бросаю взгляд на дочь, но она уже убегает, оставляя меня наедине с самыми разными мыслями.

Я прекрасно понимаю, что всё это не просто так. И приезд Василисы Леонидовны, и ужин, который дети сами накрывали, и Гордей, что так рьяно защищает меня в последнее время от всего, но почему же мне так страшно?

— Ты не готова, — в комнату входит Василиса Леонидовна, пугая меня.

— Простите, слишком напряжённый день выдался, — улыбаюсь ей нервно.

Мне неудобно. Я подсознательно жду, что она сейчас начнёт попрекать или рассказывать, что я вообще не имею права на её сына, но я быстро обрываю все эти тяжёлые мысли.

За полгода я уже хотя бы раз, да услышала бы эти слова, если бы такая женщина, как Соколовская, думала что-то подобное.

— Очень страшно начинать новое, не успев отойти от старого, — Василиса Леонидовна подходит ко мне и, взяв за руки, подводит к кровати. — Очень красивое платье, — улыбается она, нежно, смотря на наряд. — Гордей сказал, что именно это он хочет видеть на своей любимой женщине. Видела бы ты, как на него смотрели эти консультантки, чтобы им пусто было, охотницы, блин, — Василиса Леонидовна шипит, а меня дрожь пробирает.

— Гордей сам его выбирал, — не спрашиваю, просто констатирую факт.

— Ты знаешь, Машенька, очень сложно переключиться и в один момент перестать быть сильной женщиной, — взгляд Василисы Леонидовны будто обнимает. — Но только по-настоящему сильные могут себя усмирить и позволить находящемуся рядом мужчине показать, насколько он им дорог.

— Я начинаю нервничать, — говорю я тихо.

— И это правильно, — Василиса Васильевна делает ко мне шаг ближе и берёт за плечи. — Ты просто сокровище, Машенька. Сокровище, которое мой сын так долго искал. А я… я просто не могу налюбоваться на внуков, которых ты уже подарила мне. И не перестану повторять, что благодарна судьбе за тебя.

— Ну всё, я нервничаю, Василиса Леонидовна, — отвечаю хрипло. — Я… я не готова, — добавляю я совсем тихо.

— Тут уж не моя забота, — улыбается эта женщина. — Но хочу тебе сказать, что, даже если ты будешь сопротивляться, я всегда подскажу сыну, как не дать тебе сбежать от него.

И вроде слова звучат как угроза, но в выражении лица Василисы Леонидовны столько тепла и доброты, что это просто невозможно подделать.

— А теперь переодевайся и выходи, тебя уже заждалась семья, — Василиса Леонидовна обнимает меня, притягивая в крепкие объятия. — И я очень буду рада, если ты сможешь называть меня мамой, — добавляет она совсем тихо, а я не могу сдержать больше рвущихся наружу эмоций.

Слёзы сами стекают по щекам. И нет даже желания сдерживаться. Иногда нужно пройти многое в жизни, чтобы услышать вот такие простые, казалось бы, слова, но которые так глубоко проникают в сердце.

Через пятнадцать минут я выхожу в столовую и смотрю на напряжённых и самых дорогих мне людей.

Дети счастливо улыбаются, Василиса Леонидовна сидит рядом с ними и держит за руки, а вот Гордей стоит у края стола и смотрит на меня.

Я думала, что знаю любой его взгляд. И каждый могу угадать и предугадать, но сейчас что-то не так.

— Маша, — начинает Соколовский, но, откашлявшись, замирает снова, осматривая меня с головы до ног. — Машенька, ты просто невероятная, самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел и знал, — он делает ко мне шаг, и я поднимаю голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Смотреть на тебя все эти годы и понимать, что ты не моя, было каторгой. Но если бы мне предоставили выбор, я бы снова прошёл это только ради того, чтобы испытать всю полноту ощущений, которую испытываю сейчас.

— Гордей, ты слишком странно говоришь, — голос сел, не слушается, но я пытаюсь шутить.

— Мама, не перебивай, — неожиданно шикает Гоша на меня, посылает воздушный поцелуй и добавляет: — Продолжай, дядя Гордей.

— Спасибо, Гош, — Гордей подмигивает моему сыну и, взяв меня за руки, чуть склоняется. — В общем, я здесь решил, что больше вас никому не отдам. Не готов я на такие жертвы. Слишком жадный. И… предложение я тебе делаю, Машенька, но отказаться варианта нет.

— Боже, сынок, ты идиот, — слышу тихий вздох Василисы Леонидовны и смех Даши.

— Мама, соглашайся, — подсказывает дочь. — Это и правда судьба.

— Судьба, — произношу только губами, но взгляд не отвожу. — Гордей Захарович, а на что я соглашаюсь хотя бы? — спрашиваю я, нервно улыбаясь.

— Стать моей женой, любимой женщиной, подругой, помощницей. Стать моим всем, — перечисляет Гордей.

А смотрю на него и начинаю вспоминать слова моей подруги Яси, когда она нам загадывала всем желания, желая такого, чего мы никогда не испытывали.

— Я согласна, — отвечаю спокойно и вот именно сейчас осознаю, что я действительно честна с собой.

И как бы моя гиперответственность не вопила внутри, что всё не то, чем кажется, но я согласна. За эти полгода, что мы вместе с Гордеем, я испытала счастья намного больше, чем за всю жизнь с Вороновым. И это не сравнение. Это факт!

— Моя девочка, — Гордей сгребает меня в объятия, а аплодисменты нашей маленькой семьи только наполняют сердце уверенностью.

— Но у меня будет предложение. Ещё одно, — Гордей отстраняется от меня, но не выпускает полностью из объятий. — Если ты не согласна, то ничего не будет, но я предлагаю переехать на несколько лет на юг, — как снег на голову произносит Гордей.

— Куда? — спрашиваем мы с Василисой Леонидовной в один голос.

— Только после окончания учебного года, — сразу добавляет Гордей.

— И мы согласны, — отвечают дети в один голос, а я…

Я… смотрю на них всех, на счастливые улыбки, на сияющие глаза и только и могу, что кивнуть в ответ.

2 года спустя…

20 лет спустя…