Возвращался домой с университетским дипломом на руках. Но не вернулся. Теперь я снова первокурсник. Вот только не в Санкт-Петербурге 2026-го года. Я очутился в Москве. Сейчас 1995 год – те самые былинные «девяностые», о которых я знаю лишь по рассказам родителей и по сериалам.
Учиться заново? Жить в общежитии? Безрадостная перспектива. Но какие варианты? Да ещё и программа «Преображение» уже загружена. Мой нынешний статус: студент
Я помнил, как улёгся на верхнюю полку в плацкартном вагоне поезда «Санкт-Петербург-Костомукша». Долго лежал с закрытыми глазами, слушал храп соседей по плацкарте и перестук колёс вагона.
Потом звуки исчезли, и я увидел надпись:
Я рассматривал застывшие перед глазами слова. Понимал, что сейчас начнётся игра. Только не представлял, какая. Обычно во снах я рубился в Контру или в Фортнайт. Но такую заставку в тех играх не видел.
Надпись застыла у меня перед глазами: золотистая на чёрном фоне. Я отметил, что цифра на ней изменилась. Подумал о том, что игры в моих снах ещё ни разу не начинались с «загрузки».
«Почему такой странный ник? – подумал я. – Моя фамилия не Клыков. Какие двадцать лет? Куда они подевали ещё четыре года? Я…»
Буквы исчезли.
Экран перед глазами зажёгся ярким желтоватым светом.
Я не открывал глаза – они уже были открыты. Ко мне будто бы просто вернулось зрение. Я увидел перед собой незнакомое лицо. Мужчина. На вид – мой сверстник. Зеленоглазый, загорелый, с мощной челюстью и с остриженными под каре светло-русыми волосами. Он пристально посмотрел мне в лицо.
– … Макс, ты как? – спросил парень.
Я моргнул – лицо парня не исчезло и не изменилось. Я вдохнул запах табачного дыма. Вспомнил, что в поезде курить запрещалось. Отметил, что нет никаких признаков того, что я сейчас ехал в плацкарте: пол подо мной не покачивался, не храпели соседи, не воняло грязными носками.
Увидел, что сижу на полу, покрытом пятнистым коричневым линолеумом: в длинном коридоре, по обеим сторонам которого находились деревянные двери. Почувствовал, что зеленоглазый парень придерживал меня рукой за плечо.
– Макс, ты слышишь меня? – спросил парень.
Я снова взглянул на его лицо и кивнул.
– Макс, сколько я показываю пальцев? – спросил зеленоглазый. – Посмотри.
Сидевший передо мной на корточках парень поднял левую руку и оттопырил на ней три пальца.
Я приоткрыл рот для ответа…
Но слова застряли у меня в горле. Потому что я снова увидел перед собой написанные простеньким шрифтом слова. Они зависли в воздухе – не на фоне чёрного экрана, а на фоне лица зеленоглазого парня.
– … Макс, ты меня слышишь? – напомнил о себе парень.
– Да, – выдавил я.
Висевшие на фоне лица зеленоглазого парня строки исчезли.
Вместо них появились два слова:
Я увидел под этими словами цифры – они сменялись, словно на таймере.
Парень едва ощутимо потряс моё плечо.
– Макс, сколько пальцев я показал? – спросил он.
Я уловил в голосе парня тревожные нотки.
Взглянул на его руку и ответил:
– Три.
Парень выдохнул, улыбнулся.
На фоне его улыбки в воздухе зажглась надпись:
Надпись провисела три секунды и растаяла. Я снова посмотрел на лицо парня. Отметил, что зеленоглазый выглядел почти ребёнком, когда улыбался; на его пухлых щеках были две глубокие ямочки.
– Как себя чувствуешь? – спросил парень.
Я тут же почувствовал боль в затылке.
Ответил:
– Голова болит. Немного.
– Встать сможешь? – спросил парень.
Я затаил дыхание, подождал реакцию игры на его слова. Игра на них не отреагировала. Я кивнул – боль в голове усилилась, словно в горевший на моём затылке огонь подбросили дровишек.
«Боль в игре? – удивился я. – Это такая виртуалка? С непониженным болевым порогом? Как в кино?»
Я нахмурился. Был уверен, что спиртное в вагоне не пил. Возвращался из Питера домой. Забрался в плацкарте на верхнюю полку. Не вспомнил, что было после того, как я уснул в поезде.
– Давай помогу, – сказал парень.
Он взял меня под руку.
С его помощью я встал на ноги. Слегка пошатнулся, опёрся о стену.
– Макс, идём в комнату, – сказал парень. – На кровати полежишь.
Зеленоглазый посмотрел на меня. Светло-русые волосы прикрыли его левый глаз. Парень дёрнул головой: привычным движением отбросил волосы со своего лица.
– Как себя чувствуешь? – спросил он. – До комнаты дойдёшь, Макс?
Я пошатнулся.
Потому что перед глазами вспыхнула золотистая надпись:
– … Макс! – окликнул меня парень. – Слышишь меня? Дойдёшь?
– Да, – произнёс я.
Прежние надписи сменились фразой:
Снова у меня перед глазами начался отсчёт времени.
Зеленоглазый парень подставил мне плечо. Я не отказался от помощи: кружилась голова, ноги заметно дрожали. Я неуверенно сделал первые шаги, снова прижал к стене ладонь.
– Ещё немного, Макс, – сказал зеленоглазый. – Соберись.
По коридору прошёл небритый худой парень с кастрюлей в руках. Он задел нас любопытным взглядом, но не остановился. «Непись», – промелькнула у меня в голове догадка.
В коридор вышел ещё один «непись». Он тоже взглянул на нас, чиркнул зажигалкой и закурил. В коридоре. Присел около стены на корточки и выпустил в потолок струю дыма.
Запах табачного дыма усилился. Я подивился его реалистичности. Снова отметил, что о подобной игре даже не слышал. Я и очки виртуальной реальности надевал-то только пару раз.
– Ещё немного, Макс, – сказал зеленоглазый.
Мы остановились около двери. Я увидел на ней номер «608», нарисованный белой краской. Парень дёрнул за ручку – дверь приоткрылась наружу, а не внутрь комнаты, как учили правила ОБЖ.
– Заходи, Макс. Осторожно: порог.
Я шагнул в комнату, увидел там три кровати со спинками из древесно-стружечной плиты, шкаф на тонких ножках, стол, небольшой холодильник. На тумбе стоял здоровенный ящик с экраном (телевизор?), из-под кроватей выглядывали сумки.
На столе я заметил грязные тарелки и чашки, на столешнице между которыми мне померещилось движение – будто бы там гонялись друг за другом насекомые. Насекомые в комнате? Похоже, это были глюки игры.
Зеленоглазый подвёл меня к кровати, установленной под окном, помог мне на неё сесть. Я взглянул поверх его головы – увидел закреплённый над дверным проёмом… чёрный женский бюстгальтер.
Парень выпустил мою руку и сказал:
– Посиди тут, Макс. Как себя чувствуешь?
Я снова взглянул на висевший над дверью бюстгальтер – убедился, что тот мне не померещился. Скрипнул пружинами кровати. Посмотрел на лицо зеленоглазого парня.
Перед моими глазами вспыхнула надпись:
– Нормально… – произнёс я.
Висевшие в воздухе золотистые надписи сменились на другие:
В комнате вспыхнул ослепительно-яркий свет. Он тут же погас. Совсем.
Я снова очутился в темноте, где светилась надпись:
Во мраке передо мной вспыхнули слова:
Их сменили другие строки:
– … Макс! Максим! – услышал я.
Открыл глаза.
Увидел лицо зеленоглазого парня и… замершую рядом с его головой надпись:
Я моргнул – надпись не исчезла. Увидел, что парень снова придерживал меня за плечо. Словно опасался, что я свалюсь с кровати (я сидел всё там же, под окном). Зеленоглазый шумно выдохнул.
– Мне показалось, что ты вырубился, – сказал он.
– Я очень медленно моргнул, – сказал я старую шутку.
Парень неуверенно усмехнулся, покачал головой. Убрал с моего плеча руку – убедился, что я не свалился с кровати… сразу. Подошёл к стоявшей на столе двухлитровой бутылке из прозрачного пластика. Плеснул из неё в кружку прозрачную жидкость.
Он протянул мне кружку и спросил:
– Воды?
Я только сейчас заметил: у меня пересохло в горле.
Кивнул и сказал:
– Давай.
Принял кружку из рук зеленоглазого (Василия Мичурина?), замер в ожидания нового задания. Мысленно сосчитал до пяти – надписи перед глазами не появились. Я поднёс кружку к лицу, принюхался.
– Вода, – сказал Василий. – Обыкновенная. Не самогон.
Он неуверенно улыбнулся. Снова показал мне ямочки на щеках. Уселся напротив меня на стоявшую около стола деревянную лавку. Понаблюдал за тем, как я сделал три глотка.
Вода мне показалась тёплой и по этой причине невкусной. Но вполне обычной, настоящей. Я опустошил кружку. Игра за этот «подвиг» меня никак не отблагодарила.
– Макс, может, это… скорую вызвать? – спросил Василий.
– Зачем?
– Ну, ты… это…
Мичурин забрал у меня кружку, словно решил: для меня она слишком тяжёлая – уроню её на пол.
– Со мной всё хорошо.
– Как твоя голова?
– На месте, – буркнул я.
Медленно наклонил голову вправо – прислушался к своим ощущениям. Боль не почувствовал. Ощутил на коже шеи дуновение ветерка – это дуло из щелей под окном.
Я осторожно провёл ладонью по затылку. Рану не нащупал, не обнаружил и гематому. Дёрнул головой. От резкого движения появилась пульсация в висках, но не в затылке.
– Что со мной случилось? – спросил я.
Мичурин пожал плечами.
– Я в коридор вышел, – сказал он. – А там… ты. На полу лежишь. Поскользнулся, наверное. Или просто в обморок грохнулся. Мне сначала показалось, что ты вообще кони двинул.
Василий усмехнулся.
– Ну и напугал ты меня! – сказал он. – Я только спать собрался. А тут… такое.
Я снова дёрнул головой – боль не вернулась. Кровь пульсировала в висках, отсчитывала секунды. Я окинул взглядом комнату. Снова посмотрел на чёрный бюстгальтер, закреплённый на стене между дверью и потолком. Усмехнулся.
Краем глаза вновь заметил движение на столе. Сместил взгляд туда – увидел пробежавшего по столешнице крупного рыжего таракана. Игровой глюк? Я тут же разглядел ещё с десяток тараканов – там же: на заставленном грязной посудой столе.
«Это что за игра такая? – подумал я. – Постапокалипсис?» Вновь поднял глаза на светившуюся золотистым светом надпись над головой Мичурина. Подумал: «Он игрок? Почему тогда уровень не указан? Непись?»
– Что это за игра? – вслух повторил я. – Мы будем воевать с зомби?
Я снова взглянул на бегавших по столу тараканов.
Мичурин тоже посмотрел на стол, усмехнулся и ответил:
– Это общага Московского физико-механического универа, – ответил он. – Здесь такие рыжие зомби – обычное дело. Ещё есть крысы и мыши. Я уж молчу о венерических заболеваниях. Привыкай, Макс.
Василий улыбнулся и добавил:
– Хотя… тебе-то что. Ты же к нам поступил после армейки. Наверняка ты в армии и не такое повидал.
Улыбка на лице Мичурина стала шире.
– Предлагаю вздремнуть часов пять, – сказал Василий. – Чтобы ночью башка соображала. Вечером к Коляну в «Ноту» поедем. Лучше перед этим хорошо отоспаться. Я в прошлый раз чуть не вырубился за компом.
Мичурин посмотрел мне в лицо.
– Макс, ты же не передумал? – спросил он. – Поедешь в «Ноту»?
Я выждал – новое задание игра мне не предложила.
Я всё же кивнул и сказал:
– Да.
Игра моё согласие проигнорировала.
– С нами ещё Персик поедет… – сказал Мичурин. – То есть, Лёха Персиков из триста пятнадцатой комнаты. Если вечером не упьётся в дрова. Рубанёмся в «Цивилизацию», как я и обещал. Крутая игрушка! Тебе, Макс, понравится.
– В «Цивилизацию»? – переспросил я. – В седьмую?
Мичурин пожал плечами.
– В обыкновенную, – сказал он. – Там на самом деле ничего сложного нет. Я тебе вкратце всё объясню. Быстро врубишься. Я так думаю. К утру за уши тебя от компа не оттащим. Точно тебе говорю. Сам такое испытал. Когда играл в первый раз.
Василий зевнул.
Он встал с лавки, посмотрел на меня сверху вниз и спросил:
– Как себя чувствуешь?
– Нормально, – ответил я.
– Ладно, – произнёс Мичурин. – Тогда я ложусь спать. Если понадоблюсь – разбуди.
Вася прошёл через комнату и завалился на ближайшую к выходу кровать поверх покрывала. Он снова громко зевнул и отвернулся лицом к стене. Я тоже улёгся на кровать, посмотрел на потолок. Решил, что самое время проверить функционал игры.
На фоне исчерченного тонкими трещинами потолка я не заметил ни одной иконки. Испробовал все известные мне команды вызова интерфейса. Уже почти задремал, когда игра всё же откликнулась. Сонливость тут же исчезла.
Я увидел перед глазами надписи:
Я пошарил глазами по потолку, но никаких других подсказок от игры там не нашёл. Снова прочёл застывшие в воздухе слова. Вновь подумал о том, что разработчики игры явно сэкономили на шрифтах.
Отметил в надписях три неточности. Фамилия «носителя» была не моя. Возраст тоже моему возрасту не соответствовал: мне уже исполнилось двадцать четыре года. Да и статус «студент»…
Я прекрасно помнил, что почти месяц назад получил диплом Санкт-Петербургского горного университета. Поэтому статут «студент» явно устарел. Я сейчас был «временно безработным».
Мелькнувшая в голове мысль заставила меня встать с кровати. Я прошёлся к замеченному на стене у выхода из комнаты овальному зеркалу. Посмотрел на своё отражение, невольно хмыкнул.
Произнёс:
– Ага…
В разукрашенном многочисленными отпечатками пальцев зеркале отражался не я. Из зеркала на меня смотрел незнакомый молодой мужчина, лет… двадцати. Худощавый, с овальным лицом и коротко остриженными русыми волосами.
«Аватар», – промелькнула у меня в голове догадка. В эту игру не оцифровали мою настоящую внешность, понял я. Меня заменили аватаром. Который на вид был действительно помладше меня. Но чуть выше и немного шире в плечах.
Я придирчиво рассмотрел в зеркале свою «игровую» внешность. Отметил, что игровой «я» не обладал моей мускулатурой (я полтора года в Питере посещал фитнес клуб). Но хлюпиком не выглядел: жилистый, с рельефной мускулатурой.
Я опустил край футболки, налюбовавшись на кубики своего нынешнего пресса (у настоящего меня они не выделались столь же отчётливо). Рассмотрел нос с горбинкой, карие глаза и изогнутые в ироничной ухмылке тонкие губы.
Пришёл к выводу, что игра наделила меня неплохой внешностью: не лучше и не хуже моей настоящей. Я вернулся к стоявшей у окна кровати, вспомнил о своём игровом статусе. Вытащил из-под кровати чёрную сумку из кожзама.
Сумка была моим игровым имуществом. Это я понял, когда отыскал в ней паспорт. В паспорте красовалась фотография моего аватара. Но не она привлекла моё внимание, а обложка самого документа.
На паспорте красовалась надпись: СССР и герб Советского Союза. Я озадаченно хмыкнул. Обнаружил, что мой аватар (по документам) был тысяча девятьсот семьдесят пятого года рождения.
Тут же подсчитал: семьдесят пятый год… плюс двадцать лет. Поднял взгляд на календарь с изображением одетой лишь в купальник симпатичной блондинки, что висел в комнате на стене. Там красовалась надпись: «1995 год».
Я пролистнул страницы в паспорте до печатей с пропиской. Увидел, что Максим Александрович Клыков выписан из города Апатиты. Зарегистрирован в Москве по адресу «ул. Студенческая д.33 корп.1» сроком на четыре года.
Срок московской регистрации истекал в июле тысяча девятьсот девяносто девятого года. Я снова посмотрел на календарь. Растерянно. Потому что заподозрил ужасную вещь: я снова был первокурсником.
– Да ладно… – пробормотал я. – Какой первокурсник в двадцать лет?
Выудил из сумки ещё один документ: военный билет. Из которого узнал, что Максим Александрович Клыков прошёл срочную службу в рядах вооружённых сил РФ. В тысяча девятьсот девяносто пятом году он уволен в запас в звании «сержант».
Я невольно подумал о том, что Клыков «пошёл по моим стопам»: я тоже отслужил перед поступлением в универ. Решил, что «отдам долг родине» до того, как стану семейным человеком. Вот только женой и детьми за время учёбы так и не обзавёлся.
«Это что ж получается? – подумал я. – Стартовые условия: двадцать лет, студент, первокурсник, девяносто пятый год… Москва. С жанром игры пока не очень ясно. РПГ? Тут есть магия? Где мои очки характеристик?»
Я снова вызвал в пространство перед собой все предоставленные мне игрой сведения о моём персонаже. Отметил, что ни активных, ни пассивных способностей у меня пока нет. Зато было одно нераспределённое очко способности.
Эта единичка говорила о том, что развитие моего персонажа всё же будет. Я тут же прикинул, кем хочу играть. Рогой? Танком? Лучником? Решил, что в данных условиях мне интересно развить магию.
Я пристально посмотрел на выделенную мне игрой за повышение уровня «единичку». Прикинул, как именно и куда её пристрою. Испробовал с десяток команд: потребовал, чтобы игра предоставила мне список доступных умений.
Всё же добился результата: надписи перед моими глазами сменились вопросом:
Я улыбнулся, потёр ладонь о ладонь в предвкушении интересного поворота событий. Бросил паспорт и военник в карман сумки. Улёгся на кровать: помнил, как потемнело у меня в глазах при повышении уровня.
– Давай попробуем, – пробормотал я.
Выждал десяток секунд – список доступных мне способностей не увидел.
«Да! – мысленно произнёс я. – Хочу».
Свет перед моими глазами погас. Стихли доносившиеся из-за окна птичьи голоса. Но пульсация крови в висах не исчезла.
На фоне черноты появились слова:
Я не понял, сколько пролежал в темноте. Хотя кровь в висках упрямо отсчитывала секунды. Я рассматривал висевшие перед глазами надписи, затаив дыхание.
Надписи исчезли. Внезапно. Словно их стёрли командой «удалить всё».
Темнота рассеялась. Я снова увидел перед собой покрытый трещинами потолок, услышал щебетание птиц за окном и похрапывание Василия Мичурина.
На фоне потолка появилась напечатанная уже привычным для меня золотистым шрифтом фраза:
Надпись мигнула и растаяла.
«Зубрила?» – мысленно переспросил я.
Будто не поверил своим глазам.
Я тут же вызвал всю доступную информацию о своём персонаже. Увидел, что в графе активных способностей появилась первая запись. Убедился, что зрение меня не обмануло.
«Студент со способностью „Зубрила“, – подумал я. – Превосходно. Начинаю с самых низов».
Я снова поискал на потолке скрытые иконки игрового интерфейса – под какофонию из чириканья птиц и храпа соседа по комнате. Потратил на это примерно пять минут. Кроме уже известных мне сведений ничего нового не обнаружил… почти.
При пристальном внимании к надписи «Зубрила» поочерёдно появились два вопроса.
Первый:
Я мысленно произнёс: «Нет».
Игра тут же задала мне второй вопрос:
На этот раз я с ответом не поспешил. Послушал, как заливался соловьём Василий Мичурин. Понаблюдал за тем, как гонялись друг за другом по оклеенной засаленными бежевыми обоями стене мелкие таракашки.
– Да, – тихо произнёс я.
Надпись поблекла и будто бы нехотя растворилась в воздухе.
На её месте засветилась другая:
– Алирбуз, – сказал я.
Три секунды игра ожидала, что я одумаюсь.
Затем уточнила:
– Да.
Игра меня тут же заверила:
Надпись провисела у меня перед глазами две секунды и исчезла.
Я вздохнул и пробормотал:
– Итак, что мы имеем…
Я пробежался взглядом по комнате. Отметил, что зрение у меня хорошее. Потому что я видел каждое жирное пятно на стенах, каждого спешившего по своим делам таракана. Графика в игре была превосходная. Никаких пикселей. Я бы не подумал, что находился в виртуальной реальности, если бы не всплывавшие перед глазами надписи.
Я в очередной раз задержал взгляд на чёрном бюстгальтере, который красовался над дверью, будто завидный трофей. Подумал о том, что его бывшая владелица обладала как минимум третьим размером груди. Отметил, что женский аксессуар прибит к стене (распят) не иначе как металлическими дюбелями – заметил блеск шляпок сантиметрового диаметра.
Решил, что бюстгальтер над дверью – главная достопримечательность этой комнаты. Вспомнил, как Василий упомянул: я нахожусь в общежитии Московского физико-механического университета. Длинный коридор с множеством дверей, тесная комнатушка. Я допустил, что моей стартовой локацией действительно стало студенческое общежитие.
«Не самая лучшая общага», – подумал я. Потому что теперь рассмотрел то, от чего меня поначалу отвлекли тараканы и бюстгальтер. Мебель в комнате, где я сейчас лежал, выглядела древней и потрепанной, словно служила уже не первому и даже не третьему поколению студентов. Да и сама комната, словно умоляла об уборке, а лучше: о ремонте.
Я снова огляделся и подытожил. Стартовая локация находилась в общаге. Это… почти наверняка. А вот о том, что это общежитие московское – я знал пока лишь со слов Василия. Прописка в паспорте моего персонажа тоже была московская. Гражданство российское. Ещё я предположил, что события игры происходили в прошлом: в тысяча девятьсот девяносто пятом году.
Тут же прикинул, что в том году мои родители ещё учились в школе. Причём, в разных городах. В Костомукшу они переехали, когда мама уже забеременела мной. Поэтому самого себя я в этой игре точно не встречу. Даже если… нахожусь не в виртуальной реальности, а очутился в реальном прошлом. Такой вариант я тоже допустил, когда вспомнил о головной боли.
Приподнялся, пошарил взглядом по столу. Дёрнулся было к замеченному на столешнице кухонному ножу. Заметил замершего на его рукояти таракана и передумал. Слез с кровати и прогулялся к настенному зеркалу: вспомнил, что видел там дешёвую китайскую зажигалку. Память меня не подвела. Хотя к зеркалу я в прошлый раз подходил ещё до того, как стал зубрилой.
Взял зажигалку в руки, почти минуту пристально её разглядывал – ждал игровые подсказки. Но игра меня не порадовала. Не подсветила название предмета, его характеристики и степень износа. Вполне реальная на вид и на ощупь зажигалка осталась без игровых пометок. Я подумал, что следивший за мной с края полки таракан покрутил бы пальцем у виска, если бы смог.
Я крутанул колёсико зажигалки – вверх к моему лицу взметнулся длинный язык огня и едва не опалил мне брови. Я отклонился, уменьшил высоту пламени. Поднёс пламя к своей ладони. Тут же одёрнул руку и выругался. Затем уже сознательно обозвал создателей игры придурками. Потому что боль в этой игре была самой настоящей, как и след от ожога на моей ладони.
Я слюной смочил покраснение на руке. Подумал о том, что лучше бы получил от игры способность заживлять раны: в этой игре она будет явно не лишней. Бросил взгляд на храпевшего лицом к стене Мичурина, снова повернулся к зеркалу. Взглянул на своё отражение – мой аватар выглядел слегка растерянным и недовольным. Я вернулся к стоявшей у окна кровати.
Снова присел около сумки, внимательно исследовал её содержимое. Признал, что очутился в игре не «с голым задом» – одежда в сумке была. Вот только выглядели эти вещи, как купленные в магазине «Шок-цена». Причём, купленные лет пять назад и все эти годы активно бывшие в употреблении. Я только теперь заметил, что расхаживал по комнате в тапках с надписью «Abibas».
– Шмот, конечно… первоуровневый, – пробормотал я. – Рваные портки и драные сапоги. Как обычно. Что там с деньгами?
Деньги я в сумке не нашёл. Пошарил в кармане висевших на спинке кровати джинсов (увидел на них… следы штопки). Обнаружил бумажник. Извлёк из него новенький пропуск в общежитие с чёрно-белым фото моего аватара. В пропуске прочёл о том, что я числился студентом Московского физико-механического университета, группа ГТ-1-95.
Пробормотал:
– Точно. Первокурсник. Опять. Это просто… пипец.
Я вытряхнул из бумажника на покрывало всю наличность. Игровые деньги походили на настоящие. Подсчитал: восемьдесят пять тысяч рублей. Прикинул, много ли это в реалиях тысяча девятьсот девяносто пятого года. К конкретному выводу не пришёл. Хотя банкнота номиналом пятьдесят тысяч рублей выглядела, как хорошо знакомый мне полтинник. Подумал о том, что у владельца заштопанных штанов много денег не могло быть по определению. Тем более на первом уровне игры.
Пластиковые карты в бумажнике я не увидел – только жетон московского метро и два презерватива в мятых упаковках.
Игра отреагировала на мои находки:
Сто тысяч рублей в первый месяц игры… поначалу показались мне немалой суммой. Но потом я опустил взгляд на купюру в пятьдесят тысяч. Сообразил, что игра имела в виду привычную для меня сотню: сто рублей. Я хмыкнул и покачал головой. Сам себе напомнил, что деньги мне в этой игре понадобятся в любом случае. И уж тем более, если я сейчас находился не в виртуальной реальности, а очутился в реальном прошлом. Боль здесь была. А значит, будет и голод.
Желудок подтвердил мою догадку тоскливым урчанием.
Я поднял взгляд на зависшие в воздухе золотистые надписи.
Произнёс:
– Да.
Увидел надпись:
У меня перед глазами начался отсчёт времени. Пять секунд я следил за ним, пока у меня не задёргалось правое нижнее веко – на нервной почве. Я удивлённо моргнул. Подумал о том, что это не лучшая идея разработчиков: целый месяц показывать участнику игры, как тает выделенное на выполнение задания время. Таймер тут же растаял в воздухе. Я снова вызвал доступный мне игровой интерфейс. Обнаружил, что в графе «активные задания» появилась запись «Заработать первые 100000 рублей» и шёл отсчёт времени.
– Прекрасно, – пробормотал я. – Так-то лучше. Осталось заработать сто косарей за месяц.
Я покачал головой и тут же добавил:
– Месяц – это немало. А сто тысяч нынешних рублей – немного. За месяц что-нибудь обязательно придумаю.
Моё внимание снова привлёк храп Василия Мичурина. Я взглянул на спящего Василия. Отметил, что игровые пояснения над ним по-прежнему располагались параллельно полу: зависли над правым плечом спящего Мичурина. Мелькнула догадка. Я улёгся на кровать и тут же получил ей подтверждение. Висевшие над Василием пояснение игры сменило положение. Теперь золотистая надпись расположилась так, чтобы я легко прочёл её, не поворачивая головы.
Я усмехнулся… и вдруг зевнул. Снова отметил, что за окном щебетали птицы и ярко светило солнце. Ощутил, как налились тяжестью веки – закрыл глаза.
Подумал, что не усну…
– … Макс, хорош дрыхнуть, – услышал я голос Василия Мичурина. – Нам скоро к Коляну ехать. Есть будешь?
Фраза «Есть будешь?» словно активировала функции игры. Я сквозь сон почувствовал аромат жареного картофеля. Ещё не открыл глаза, но уже вспомнил, что нахожусь в игре. Потому что только там существовал зеленоглазый «Василий Мичурин, 18 лет». В реальной жизни я этого парня не знал. Как не любил я в реальности и жареную картошку: переел её, ещё будучи первокурсником Санкт-Петербургского горного университета. Вот только теперь игра подкорректировала мои кулинарные предпочтения. Мой желудок сжался от голода и заверещал подобно будильнику. Рот наполнился слюной.
Я открыл глаза и тут же зажмурился от желтоватого света висевшей под потолком электрической лампочки. Скосил взгляд на окно – на улице стемнело. Услышал приглушённую стенами музыку (она звучала на одном из нижних этажей – я не слышал слов песни, но чётко уловил ритм). Увидел Василия Мичурина (игровое пояснение по-прежнему висело у него над головой). Взглянул поверх Васиного плеча на бюстгальтер – тот находился на прежнем месте над дверью, подобно рыцарскому щиту с гербом. Не исчезли и бегавшие по стенам тараканы: игра не избавилась от этих «глюков».
Василий Мичурин уселся за стол.
– Просыпайся, Макс, – сказал он. – Картоха остынет.
Я скрипнул пружинами кровати и резво переместился на лавку. Обнаружил, что грязная посуда со стола не исчезла. Она лишь сместилась в сторону, освободив место для большой почерневшей от частого использования сковородки. В сковороде я увидел золотистые кусочки картофеля, над которыми поднимался пар.
– Налетай, Макс, – произнёс Мичурин. – Чистых тарелок нет. Да и начерта они нужны? Поедим со сковороды. Или мы не студенты?
Я сглотнул слюну, поднял со столешницы сомнительной чистоты вилку, к которой уже спешил любопытный маленький таракашка. Замер, сообразив, что не почистил зубы. Вспомнил, что ещё не заглянул в стоявшую около моей кровати тумбочку (где, вероятно, и хранились зубная щётка и тюбик с пастой). Увидел рядом со сковородой (на посыпанной подсохшими хлебными крошками столешнице) порезанную на четыре части большую луковицу, пять очищенных зубчиков чеснока и толстые ломти сероватого хлеба. Мичурин привстал и щелчком пальца сбросил на пол бежавшего в сторону хлеба усатого таракана.
– Задолбали эти звери, – сказал Василий.
Он поднял на меня взгляд, усмехнулся и пожал плечами.
– Общага, – сказал Мичурин. – Здесь эти твари повсюду.
Он цапнул со стола кусок хлеба и сунул вилку в сковороду.
Я последовал его примеру (вид суетившихся на столе насекомых не испортил мне аппетит).
Вкус картофеля игра явно приукрасила. Потому что я давно уже не ел жареный картофель с таким удовольствием. Я вгрызался в мякоть луковицы, жевал хлеб. Желудок стонал от удовольствия, словно он не получал пищу как минимум пару суток. Сообщения о полученных бафах и дебафах не появлялись. В напоминание об игре светилась лишь золотистая надпись над головой Мичурина. Я слушал вполуха Васины рассказы о незнакомых мне людях и думал о странностях игры. В этой виртуальной реальности присутствовали боль, запахи и вкус пищи – вполне реалистичные. Вид засаленных обоев и тараканов вызывал вполне натуральное омерзение.
– … Талоны на жрачку возьмёшь в профсоюзе, – говорил Мичурин. – Дадут только на месяц. Зато на халяву…
Я снова взглянул на золотистую надпись и спросил:
– Вася, какой у тебя лвл?
– Что?
– Лвл у тебя какой? – повторил я.
Не увидел понимания в глазах Василия и изменил вопрос:
– Какой у тебя уровень в игре?
– В какой игре?
– В этой… как она называется…
Я развёл руками.
– А!
Мичурин улыбнулся.
– Ты про «Цивилизацию»? – уточнил он. – Я сейчас обычно рублюсь за принца. Но ты начинай с самого лёгкого: с вождя…
Василий переключился на описание компьютерной игры. Я слушал его и ел прямо из сковороды жареный картофель. Премудрости развития собственной цивилизации в игре я пропустил мимо ушей. Зато уяснил другое. Грядущую ночь Мичурин запланировал провести вне общежития: в некой редакции музыкального журнала «Нота», где подрабатывал сторожем наш сосед по комнате «Колян». Фамилию Коляна я не выяснил. Понял только, что целью ночного похода в редакцию были находившиеся там компьютеры. На них студенты Московского физико-механического университета по ночам «рубились в игрушки».
Возможность играть в игре в компьютерные игры мне показалась странной и непривлекательной. Эту идею разработчиков я не одобрил. Тем более что игры тут предлагались из разряда доисторических: Василий обронил, что почти все компьютеры в редакции музыкального журнала были оснащены монохромными мониторами. После этих слов я невольно покосился на стоявший в комнате телевизор – того же поля ягоду, что и монохромные мониторы. В моём представлении, на подобных махинах интересно было бы сыграть разве что в классический тетрис или разложить пасьянс (была такая игра у меня на смартфоне).
При мысли о смартфоне я невольно хлопнул себя рукой по карману. Тут же сообразил, что Василий Мичурин ещё ни разу при мне не воспользовался современными гаджетами. Современными. Я взглянул на стену, где рядом с полуголой девицей красовалась цифра «1995». Вновь сместил взгляд на телевизор. Вспомнил, как получил от родителей в первом классе первый мобильник – кнопочный «Nokia 3110» с цветным экраном, радио и встроенной фотокамерой. Прикинул, какие гаджеты были у людей в тысяча девятьсот девяносто пятом году. Здоровенные телефоны с монохромными дисплеями?
– … Есть два варианта победы, – вещал Мичурин. – Можно уничтожить всех врагов, или первым достичь Альфы Центавра. Я обычно…
– Вася, у тебя есть телефон? – спросил я.
Мичурин замолчал, на пару секунд «завис».
Затем он указал вилкой в пол и сообщил:
– На вахте есть. Только там сегодня опять эта грымза сидит. Лучше из таксофона позвони. Здесь, около общаги они все раздолбанные. Но я знаю один рабочий. Рядом с Арбатом. Из него обычно Коляну звоню.
Мичурин взглянул на часы и заявил:
– Через полчаса двинемся. Надеюсь: сегодня журналисты свалят домой пораньше.
После еды я узнал, что создатели совсем уж ответственно отнеслись к реализму игрового процесса. Сковорода ещё не полностью опустела, когда мой насытившийся желудок скомандовал кишечнику избавиться от шлаков. Посыл я распознал. Удивился.
Мичурин сообщил, что туалет на нашем этаже не работал. Посоветовал спуститься на пятый, если там сегодня «толчки не забились». С рулоном туалетной бумаги в руке я едва ли не выбежал из комнаты – в коридоре встретил парочку «непесей».
В туалете я увидел три разделённые толстыми перегородками кабинки, распахнутое настежь окно и… другие детали, которые обычно в играх не встречал. Вдохнул витавшие в туалете запахи и в очередной раз подивился излишнему реализму игры.
Грязную сковороду мы оставили на столе. Она органично вписалась в состоявший из немытых чашек и тарелок натюрморт. Василий предложил мне выпить по чашке чаю. Но визит в туалет окончательно лишил меня аппетита. Поэтому от чая я оказался.
Я перебрался через кровать на широкий подоконник, посмотрел за окно. Увидел освещённые светом из окна ветви деревьев, разглядел за ними тёмное небо. Я всё ещё слышал доносившиеся с нижних этажей звуки музыки.
Но птичьи голоса смолкли – в этом игра не отошла от реальности. В отражении на стекле я заметил лицо своего аватара, суетившегося в комнате Василия, громадину доисторического телевизора и растянутый над дверью бюстгальтер.
– Макс! – окликнул меня Мичурин. – Собирайся, пора.
Я обернулся и увидел, как Василий перекладывал из холодильника в невзрачный брезентовый рюкзак банки с пивом – непривычно маленькие, объёмом триста тридцать миллилитров (в реальной жизни я чаще встречал пол-литровые).
– Обычно журналисты после девяти уже сваливают из редакции, – сообщил Мичурин. – Не всегда, конечно. Надеюсь, нам сегодня повезёт. В крайнем случае, погуляем до закрытия метро.
Я невольно представил, как буду гонять одноцветные фигурки по выпуклому монитору.
Сообщил Василию:
– Никуда сегодня не поеду. Останусь в комнате.
Мичурин удивлённо вскинул брови, привычным движением убрал с лица пряди волос.
– Макс, ты чего? – спросил он. – Игрушка тебе понравится. Разберёшься, не переживай. Скоро народ в общагу подтянется. От желающих поиграть отбоя не будет. Да и учёба начнётся – по будням в «Ноту» не выберемся.
Я усмехнулся и махнул рукой.
– Сегодня нет настроения. Поезжай без меня.
Василий пожал плечами.
– Ладно, – ответил он. – Как хочешь.
Я перебрался с подоконника на кровать. Понаблюдал за тем, как Мичурин натянул на себя с виду дешманские потёртые джинсы, обулся в кроссовки от неизвестного мне производителя. Василий надел рюкзак, повернулся ко мне.
– Точно не поедешь? – спросил он.
Я покачал головой и ответил:
– Нет. Останусь. Хорошенько осмотрюсь в новой локации.
Мичурин дёрнул плечом.
– Ладно, – сказал он. – Как хочешь. Тогда до завтра, Макс.
Василий шагнул за порог, прикрыл за собой дверь. Я услышал, как щёлкнул дверной замок. Поднял взгляд на бюстгальтер: тот всё ещё виделся мне абсолютно инородным предметом в этой стартовой локации.
Перед глазами зажглась надпись:
– Что за…
Раскалённые иглы боли вонзились в мои виски и в затылок. Я содрогнулся. Выругался – от боли и от неожиданности. Схватился за голову и повалился на кровать. Надпись по-прежнему светилась передо мной на фоне потолка.
Вот только теперь она была не золотистой, а кроваво-красной. Я заскрипел пружинами кровати, заскрежетал зубами. Раз за разом перечитывал сообщение от игры. Будто бы издалека услышал собственный рык.
Разглядывал красные буквы – чувствовал, как мозг поджаривался на углях из боли. Попытался встать. Но даже не разжал челюсти. Понял, что мышцы свело судорогой. Я не закрыл и глаза – смотрел на сообщение от игры.
«Провалено скрытое задание, – раз за разом перечитывал я. – Провалено скрытое задание. Провалено скрытое задание…» Надпись у меня перед глазами моргнула. Случилось это спустя заполненную болью вечность.
Боль в голове усилилась. Это стало моим спасением. Потому что в комнате сгустились тени. Кроваво-красные надписи медленно и словно неохотно поблекли и растворились в воздухе. Вместе с остальным миром.
Комната тоже исчезла…
…Но боль в голове осталась: острая, нестерпимая, настоящая.
– … Макс! – произнёс Василий Мичурин. – Макс, ты меня слышишь?
«Слышу», – ответил я.
Точнее, попытался ответить. Но не произнёс ни звука. Лишь едва пошевелил языком.
На фоне тёмной пелены перед моими глазами вспыхнула надпись (снова золотистая):
Я открыл глаза. Позади сообщения от игры увидел лицо Мичурина. Сразу же отметил две вещи: моя головная боль исчезла, исчезла и надпись над головой Василия.
– Макс, может, всё же скорую вызвать? – спросил Василий.
Я сообразил, что лежу на кровати под окном (в прежней локации). Осторожно приподнял голову – боль не вернулась. Схватился рукой за подоконник, уселся и посмотрел на Василия.
– Не надо скорую. Всё нормально.
– Нормально? – переспросил Мичурин. – Что ты называешь «нормально»? Макс, я на минуту тебя в комнате оставил! Вернулся за проездным. А ты тут снова без сознания свалился.
– Голова разболелась, – признался я.
Провёл рукой по затылку – не нашёл там рану или отёк, не почувствовал и боль.
– Ещё болит?
Я покачал головой.
– Уже нет.
– Посиди немного, – сказал Василий. – Таблетку тебе дам. От головы. На всякий случай.
Мичурин снял рюкзак с банками, поставил его около стола. Ринулся к своей кровати и достал из-под неё клетчатую сумку. Я снова отметил, что нет игровой надписи у него над головой.
Я вызвал доступную мне игровую информацию, которую окрестил «интерфейсом». Не обнаружил в ней свой статус. Мой игровой уровень обнулился, а надпись «Зубрила» поблекла.
– Вот. Держи, Макс.
Мичурин вручил мне большую белую таблетку. Он взял со стола кружку и вытряхнул из неё на пол таракана (тот шустро побежал по паркету). Налил в кружку воды, протянул её мне.
– Не надо…
– Пей! – потребовал Мичурин.
– Таблетки не запиваю, – заявил я.
Бросил таблетку в рот, глотнул её. Таблетка с трудом, но всё же прошла через пересохшее горло. Я отметил, что игра это моё действие проигнорировала.
Василий шумно выдохнул, громыхнул кружкой о столешницу, уселся на кровать рядом со мной. Пружины кровати под ним жалобно застонали. Мичурин рассеяно взглянул на рюкзак.
– Ладно, Макс, – сказал он. – Не поеду никуда сегодня. Пусть Колян рубится в одиночку.
Василий вздохнул и тут же усмехнулся.
– Лучше так, чем ты к утру здесь окочуришься без меня.
– Не надо, – сказал я. – Вместе к Коляну поедем. Я передумал. Надеюсь, что не вырублюсь по дороге.
Василий дёрнул головой – отбросил прикрывшие его правый глаз волосы. Посмотрел на рюкзак с банками, затем перевёл взгляд на моё лицо. Нахмурил густые светлые брови.
– Макс, ты уверен? – спросил Мичурин.
– Уверен, – заявил я. – Погоди пару минут. Переоденусь.
Я всё же мысленно докричался до игры, пока натягивал на себя «стартовый шмот». Игра вновь показала последние увиденные мной игровые подсказки. Я снова пробежался по ним взглядом.
Пометил два момента: «скрытое задание» и потерянные пять очков опыта. Воскресил в памяти сопровождавшие это сообщение ощущения, невольно вздрогнул. Решил, что терять опыт больше не желаю.
Вспомнил: я получил десять очков опыта во время обучения. Заработал уровень… теперь утерянный. Прикинул, что случится, если я провалю ещё одно или два задания и потеряю еще пять или десять очков.
Будет больно – в этом я уже не сомневался. Минус пять очков, и мой опыт в игре обнулится. А что если случится минус десять очков? Что тогда? Конец игры? Смерть? Или конец игры и смерть – это одно и то же?
Ещё во время ужина я выяснил у Василия, что в игре сейчас лето. Зелёная листва за окном шелестом подтвердила слова Мичурина. Однако я всё же набросил на себя синюю джинсовую куртку: предчувствовал, что ночью в Москве жары не будет (Питер, где я учился в реальной жизни, обычно по ночам жарой не баловал даже летом). Выданные мне игрой кроссовки по удобству оказались сравнимы с деревянными колодками. Я мысленно пообещал себе, что приобрету удобную обувь, как только разживусь деньгами. Игра меня за подобные мысли заданием не наградила. Я сам себе напомнил, что здесь существовали и скрытые задания – как оказалось.
На третьем этаже общежития Мичурин заглянул в одну из комнат и одолжил у знакомого второй проездной билет – для меня. Он пояснил мне, что мы студенты, а не Рокфеллеры – тратить деньги понапрасну не будем. На проездном билете я прочёл сделанную крупными буквами надпись: «АВГУСТ 1995. ЕДИНЫЙ. Государственная компания 'Мосгортранс». Сделал в уме пометку, что сейчас в игре август месяц. Сообразил, почему не нашёл в своих вещах студенческий билет: мне его пока не выдали. Я сунул проездной в бумажник, где хранились все мои игровые деньги. Зашагал вниз по ступеням следом за Василием Мичуриным.
Ещё в общежитии мы встретили нескольких студентов. Надписи у них над головами не светились, вели парни себя вполне естественно: курили сигареты, пили пиво из бутылок и банок, сплёвывали на пол себе под ноги. Поэтому я даже мысленно уже не величал их «неписями». По пути к метро я отметил, что игровые пометки на улице отсутствовали. Дома, люди и автомобили выглядели вполне реальными (с учётом поправки на то, что в игре сейчас шёл тысяча девятьсот девяносто пятый год). Асфальт у меня под ногами изобиловал трещинами и дырами. На фасадах домов красовались пошлые надписи и сообщения о том, что «Цой жив».
Я не понял, насколько реалистично в игре воссоздали образ московский улочек. Сам я в Москве бывал лишь раз пять: переезжал с вокзала на вокзал. По спальным районам не ходил. Кроме привокзальных площадей и Красной площади почти нигде больше не был. Всё, что запомнил о Московском метрополитене – это то, что он был в десяток раз больше питерского. Схема московского метро для меня всегда выглядела невероятно запутанной. Такой же она показалась мне и сейчас, когда я увидел её на станции «Студенческая». Я лишь отметил, что нынешняя схема метро была очень урезанной версией схемы из реального времени.
По проездному я вошёл в метро без проблем. И бесплатно. Станция «Студенческая» оказалась надземной. На стенах я увидел запрещавшие курить знаки. Но заметили их не все пассажиры: двое мужчин без особого стеснения дымили сигаретами и пили из бутылок пиво. Подъехавший к нам поезд метро меня не сильно удивил: подобные древние вагоны я время от времени встречал и в современном Питере. Народу в вагоне оказалось мало – я уселся на сидение рядом с Мичуриным и с интересом пробежался взглядом по украшавшим вагон изнутри рекламным объявлениям (стены вагона походили на рекламные стенды).
Я тешил любопытство чтение рекламных объявлений (неизвестные мне фирмы продавали компьютеры и оргтехнику, некие безымянные посредники предлагали работу и московскую регистрацию). Справа от меня тем временем не умолкал Василий. Главной темой его рассказов были способы прохождения компьютерных игр. Из его рассказов я понял, что в редакции музыкального журнала студенты в основном играли в «Цивилизация» и в «Дюна-2» (в эту игру они там «рубились по сетке»). Мичурин заявил, что на одном из компьютеров запускался даже «Варкрафт»! К этому «суперкомпьютеру» прилагался ещё и цветной монитор.
Из метро мы вышли на станции «Арбатская». Несмотря на позднее время людей на улице около входа в метрополитен было немало. Тащивший рюкзак с банками Мичурин решительно свернул вправо. Я последовал за ним, озирался по сторонам. Ещё в вагоне метро у меня пропало ощущение того, что я находился в виртуальной реальности. Не вернулось оно и тут, на поверхности. Я прислушивался к звучанию человеческих голосов. Видел, как светились рекламные вывески на домах. В ночном московском воздухе кружили клубы табачного дыма. Ветер перекатывал по асфальту окурки и протаскивал по земле рекламные листовки.
Ларьки около метро ещё работали. Там продавали сигареты, пиво, шоколад. Рядом с ларьками толпились припозднившиеся покупатели. По разложенным на витринах товарам я лишь скользнул взглядом. Не присматривался к ценникам. Следом за Мичуриным я перешёл через дорогу. Порадовался тому, что прихватил джинсовку. Летняя жара сейчас не ощущалась. Пропахший выхлопными газами и табачным дымом воздух показался мне не по сезону свежим. В центре Москвы я не ориентировался, поэтому следовал за Мичуриным. В вагоне метро Василий упомянул, что цель нашего вечернего путешествия находилась в Среднем Кисловском переулке.
Со слов Мичурина я понял, что работа сторожем в редакции музыкального журнала была не очень прибыльной. Сторожам там платили по десять долларов за смену, которая длилась двадцать четыре часа. По нынешнему курсу это было примерно сорок пять тысяч рублей в сутки. Мичурин сказал, что это не зарплата, а «фигня». Ценилась работа в редакции журнала лишь потому, что она давала доступ к объединённым в единую сеть компьютерам. Василий заявил, что отработал там июнь и июль – в августе передал свою должность Коляну. Сказал, что в октябре это переходящее знамя подхватит Лёха Персиков, который с нами сегодня не поехал.
Я подсчитал в уме, что на выполнение задания «Заработать первые 100000 рублей» мне хватило бы трёх смен…
Мичурин словно услышал мои мысли и сказал:
– Тебе, Макс, такая работа пока не нужна. У тебя сейчас первый курс. Хотя бы первое полугодие отучись без прогулов. Закрой нормально сессию. В будущем это тебе поможет. Уж поверь моему опыту. Поначалу ты, Макс, работаешь на свою зачётку. Заполни хотя бы первую страницу хорошими оценками. Потом зачётка будет работать на тебя.
Я невольно улыбнулся. Потому что во время учёбы в питерском горном не раз слышал подобное утверждение. И не раз сам повторял его первокурсникам на правах «бывалого» студента.
– Поработаешь в «Ноте» зимой, – сказал Мичурин. – Если захочешь. Во время зимних каникул. Хотя бы месяц. Если, конечно, к зиме эта лавочка не закроется. Они уже сейчас задерживают зарплаты. Мне они по-прежнему сотню баксов должны. Калян о моих деньгах спросил – бухгалтерша пообещала, что рассчитается со мной в начале сентября.
Василий развёл руками.
– В прошлый раз обещали: отдадут деньги в августе. Но в августе вернули только половину долга. Надеюсь, что хоть в сентябре я с ними окончательно распрощаюсь.
Мы свернули на узкую улочку – шум проезжей части остался у нас за спиной. Я заметил, что асфальт под ногами походил на покрытую небольшими волнами водную поверхность (я точно очутился в Питере). Повертел головой. Освещённых изнутри окон на улице я заметил немного. Словно жилых квартир в этом районе почти не было, а офисные работники уже покинули рабочие места. Я отметил, что почти все подвешенные над узким тротуаром фонари оказались рабочими. Их тусклый свет отражался в тёмных оконных стёклах и в окнах автомобилей, припаркованных около домов. Покачивали ветвями спрятанные за железной оградой деревья.
Я вызвал игровой интерфейс – напомнил самому себе о его существовании. Потому что царившая сейчас в игре атмосфера (язык не повернулся обозвать её вайбом) намекала: парившие в воздухе золотистые буковки были лишь частью недавнего сна. Но «буковки» послушно вернулись. Напомнили, что я «носитель: Максим Александрович Клыков, 20 лет, 0 уровень». Я невольно задумался, что именно значило слово «носитель». Носитель чего? Что за программа «Преображение»? Напрашивался вопрос: эту программу сейчас «носил» только я? Я действительно сейчас был в виртуальной реальности некой игры? Дома и автомобили вокруг меня – это наборы пикселей?
О существовании виртуальной реальности я знал. Только не представлял, как сильно продвинулось развитие подобных технологий. Воздействуют они лишь на зрение? Или пронёсшийся сейчас в воздухе запашок тухлых яиц, запахи табачного дыма и отрыгнувшиеся только что при ходьбе лук и жаренный картофель – тоже часть виртуальной реальности? Я невольно вспомнил посещённый в общежитии туалет. Подумал о том, что воссоздать такой «вайб» могла лишь чья-то очень нездоровая фантазия. Как и создать заполненную тараканами комнату. Я внимательно следил за шагавшим справа от меня Мичуриным – на мой взгляд, тот выглядел вполне реальным человеком.
«Итак, – подумал я. – Подытожим…»
Уже не сомневался, что очутился в Москве. Потому что побывал в московском метро. В том, что сейчас тысяча девятьсот девяносто пятый год, я тоже почти не сомневался. Убедился в этом там же: в метрополитене. Во-первых, я сразу отметил: ни один из пассажиров в вагоне не прожигал взглядом экран смартфона. Зато я увидел в руках пассажиров газеты: настоящие, бумажные. В питерском метро я изредка встречал читавших бумажные книги людей. Но пассажиров с газетами в руках я там не видел уже… никогда не видел. Даже не поверил сначала, что кто-либо использует газеты не для просушки промокшей обуви, как мои родители.
Второй признак перемещения в прошлое я заметил на рекламных объявлениях. В том же метро. Ни в одном из многочисленных рекламных предложений не разместили двумерный штрихкод. Не увидел я в современных объявлениях и ссылки на страницы в социальных сетях, не заметил там даже банальные адреса электронной почты. Отметил, что телефонные номера для связи в рекламе не начинались с «+7». Не мелькал в этих номерах и код Москвы «095». Ни один из пассажиров при мне не вынул из кармана мобильный телефон – даже простенький кнопочный «Nokia», подобный тому, какой был у меня в детстве.
С учётом моих наблюдений в метро, мысли о попадании в прошлое просто напрашивались. В подобное перемещение несложно было поверить после того, как я увидел своё нынешнее отражение в зеркале. Мой новый облик почти прямо говорил: я либо стал частью некой игры (в правилах которой пока не разобрался), либо переместился в прошлое и очутился в теле другого человека (другого, потому что моё тело в этом девяносто пятом году пока не существовало даже в виде сперматозоида). Вот только во втором случае я при переходе в прошлое «подхватил» некую программу – эдакий мутировавший под воздействием цифровых технологий коронавирус.
Я слушал рассказ Мичурина о сдаче первой в его жизни сессии и прикидывал: какой из двух вариантов реальности кажется мне наиболее вероятным. Я попаданец в прошлое или игрок? Возможен ли третий вариант, при котором я – тот и другой одновременно? Насколько реалистичны будут события в этой версии девяностых годов? Я озадаченно почесал затылок. Потому что сообразил: единственным привязанным к конкретной дате фактом из этого времени для меня была смена президента Российской Федерации в новогоднюю ночь с тысяча девятьсот девяносто девятого на двухтысячный год. Я даже видел то новогоднее обращение в интернете.
В десятом и в одиннадцатом классе я готовился к сдаче ЕГЭ. Зубрил в школе и с репетиторами физику, русский язык и математику. На изучение истории времени я почти не тратил. Историю, биологию и прочие «гуманитарные» предметы считал ненужными для моей будущей профессии. Поэтому о событиях девяностых годов я знал лишь поверхностно и приблизительно: из случайных упоминаний в интернете, наспех прочитанных параграфов в учебнике и из воспоминаний моих родителей. Ни одно из известных мне событий я так и не привязал к конкретной дате. Сообразил, что вряд ли замечу, если эти события произойдут не вовремя или не произойдут вовсе.
«Итак, – мысленно повторил я. – Что мы имеем…»
Локация начала игры или моего попадания в прошлое – Москва тысяча девятьсот девяносто пятого года. Сейчас август – учёба пока не началась, поэтому в общежитии сейчас немноголюдно. Я теперь: двадцатилетний Максим Александрович Клыков, студент первокурсник Московского физико-механического университета, группа ГТ-1-95. Со слов Мичурина, я появился в общежитии недавно. В комнате помимо меня сейчас проживали два второкурсника: Василий Мичурин и пока незнакомый мне Колян. В прошлом году их сосед по комнате получил диплом – меня заселили на его место. А ещё у меня в голове загрузилась некая программа «Преображение».
О назначении программы я пока имел лишь поверхностное представление. Она выдавала мне задания и награждала очками опыта, ценность которых я пока не осознал. На первом уровне программа (игра) мне подсказала имя и возраст соседа по комнате и наградила некой пока не освоенной способностью «Зубрила». Первый уровень я благополучно потерял. Потому что у игры оказались и скрытые задания, один из которых я провалил. При этом я потерял пять очков опыта – эта потеря оказалась болезненной. Она мне подсказала, что проваливать задания игры нежелательно. Сейчас у меня (в теории) остался запас в пять очков опыта. Если профукаю их… как минимум, будет больно.
– Макс, давай-ка свернём туда, – сказал Мичурин.
Он указал рукой влево, где над крышами домов зависла луна.
– Вон тот таксофон рабочий, – сообщил Василий. – На прошлой неделе он точно работал. Звякнем Коляну в редакцию, прозондируем почву. Сегодня суббота. Журналистам этим вечером в редакции делать нечего. Бухают уже, небось: кто дома, кто в клубе. Хотя… кто их знает. Может, и работают. Может, у них там «сроки горят».
Мичурин пожал плечами и тут же пояснил:
– Если трубку снимут – значит ещё сидят в редакции. Тогда подождём. Колян к телефону не подойдёт.
Василий направился к закреплённому на стене дома козырьку, под которым висел прямоугольный металлический ящичек с кнопками и с телефонной трубкой. Стационарные телефоны я видел и раньше: в детстве такой стоял и у меня дома. Видел я телефонные кабинки и на улицах Санкт-Петербурга. Я понаблюдал за тем, как Василий снял с ящика трубку и набрал номер. Мимо нас по узкой дороге проехал белый автомобиль (ВАЗ-2105). Он громыхнул кузовом, провалившись колесом в ямку, мазнул по дороге и по фасадам домов ярким светом фар. Мичурин замер спиной к дороге, прижал к уху динамик громоздкой телефонной трубки.
ВАЗ-2105 не доехал до поворота, остановился. Словно его водитель понял, что выбрал неверный маршрут. Автомобиль подал назад: снова проехал мимо таксофона, разогнал светом фат сгустившиеся на улице тени. Вновь провалился колесом в ямку, скрылся у меня за спиной. Я посмотрел на Василия, чуть согнувшегося под тяжестью рюкзака с пивом. Заметил, как Мичурин кивнул головой. Он улыбнулся и сообщил мне, что «телефон работает». Я сунул руки в карманы джинсовки, чуть поёжился от порыва ветра. У меня над головой громыхнула форточка, задребезжали оконные стёкла. Краем глаза я заметил движение справа от себя…
…Незнакомый мне мужчина шагнул из-за моей спины к таксофону. Я мельком взглянул на его лицо – молодой парень, не старше двадцати лет. Увидел кривую ухмылку на пухлых губах и пьяный блеск почти чёрных глаз. Незнакомец вскинул руку и направил на Васин затылок ствол чёрного пистолета. Я затаил дыхание и будто бы оцепенел. Заметил, как Мичурин перешагнул с ноги на ногу. Пистолет в руке незнакомца дёрнулся. Я вздрогнул от резкого грохота: выстрела. Словно при замедленном показе понаблюдал за тем, как рука с пистолетом пришла в движение. Ствол прочертил в воздухе невидимую черту и указал на моё лицо.
Мои глаза зафиксировали картинку: направленное мне в лицо дуло пистолета и растянутые в ухмылке пухлые губы. Я будто бы неспешно рассмотрел коротко остриженные волосы незнакомца, белую полосу шрама на его левой брови, массивный чёрный пистолет в его руке и уставившееся мне в лицо снабжённое рассекателем пистолетное дуло. Движения в этой сценке не было. Мне словно показали фотографию. Краем глаза я заметил повёрнутого лицом к стене Василия: неподвижного, сжимавшего в руке телефонную трубку. Сердце в моей груди замерло. Но биться оно не перестало – это будто бы остановилось время.
Я тут же сообразил: время не остановилось – замедлилось. Второй выстрел прозвучал через две секунды после первого. Такой же громкий и хлёсткий. Моего лица к тому времени на линии выстрела уже не было: тело среагировало на ситуацию и сместило центр тяжести. Вспышку выстрела я увидел сквозь веки. Потому что закрыл глаза. Срисованная мгновение назад картинка не исчезла. Я видел и ухмылку на губах парня, и пистолет в его руке, и его горделиво приподнятый подбородок. Левое ухо оглохло. В нём громыхнул колокол. В висок точно плеснули кислотой. Я распрямил ногу. Бросил вперёд заряженную на удар правую руку.
Не увидел, но почувствовал: попал точно в цель. Всё же открыл глаза и сделал скан ситуации – до того, как в них будто бы полыхнуло огнём. Увидел, как парень взмахнул рукой и выронил пистолет. Я нанёс второй удар: снова угодил кулаком в челюсть. Парень закатил глаза и повалился на землю. Поверх пистолета. Согнулся пополам Василий, будто бы под тяжестью рюкзака с пивом. Он потёр глаза, закашлял, сплюнул. Я дёрнул его за рукав: вывел из-под козырька. Мичурин послушно отшагнул в сторону. Там до него добрался ветер. Он бросил в Василия порцию ночного воздуха, отогнал от его лица пропитанное едким газом облако.
Я смачно сплюнул себе под ноги, смахнул с глаз слёзы. Увидел замерший на дороге автомобиль (белый ВАЗ-2105) – в тот самый миг, когда из него выбрался коренастый светловолосый водитель. Я оттолкнул Василия к себе за спину. Перешагнул через ногу стрелка. Светловолосый обошёл автомобиль. Лицо его я почти не видел. Сквозь толстую линзу из слёз я заметил блеснувший в руке водителя нож. Снова кашлянул Мичурин – там, у меня за спиной. Я почувствовал: сердце в груди билось. Но мозг сейчас будто бы не работал. Он словно решил, что будет лишним звеном в цепочке глаза-руки. Я шагнул навстречу светловолосому.
Водитель грозно рыкнул, взмахнул коротким острым клинком. Мы рванули друг другу навстречу. Я затаил дыхание: сдержал кашель. Отмахнулся от мелькнувшей в голове мысли. Время для разбора полётов ещё будет. Я дважды моргнул – линза на глазах стала тоньше, по щекам скользнули слёзы. На лице-маске светловолосого я увидел очертания глаз, носа, губ. Они были нечёткие, словно размытые. В моём левом ухе не стихал звон. Я не различил сквозь него звуки шагов. Но услышал, как выругался у меня за спиной Мичурин. Шаг, ещё один. Светловолосый грозно вскинул руку. Я уклонился от ножа и дважды пробил водителю в челюсть: по-боксёрски.
«Боксёр – не каратист», – промелькнула в голове мысль. Её смысл я уловил. Но отбросил его в кладовую памяти. Сместился к стене здания. Провёл ладонями по лицу. Часто заморгал – омыл слезами будто бы обожжённые глаза. Взгляд на мгновение прояснился. Я отметил: людей в салоне автомобиле не было, а стрелок и водитель лежали на тротуаре. Водитель – неподвижно. Стрелок пошевелился, повернулся на бок. Мичурин опередил меня. Он шагнул к своему обидчику и хлёстко пробил ему носком кроссовка в живот. Стрелок резко выдохнул, скрючился. Получил ещё два удара в бок. Я видел: Василий пошевелил губами. Звон в ухе заглушил его ругательства.
Я подошёл к Мичурину и придержал его за плечо.
– Хватит, Вася! – крикнул я. – Хватит с него!
Василий меня услышал. Он запрокинул голову и взглянул на моё лицо сверху вниз (Мичурин был ниже меня ростом сантиметров на десять). Тыльной стороной ладони Василий размазал по своему лицу слёзы.
– Убью этого козла! – прокричал он.
Я улыбнулся и повторил:
– Хватит с него!
Мичурин нахмурился и неохотно шагнул в сторону.
– Вот же твари! – сказал он. – Ублюдки!
– Кто это такие?! – спросил я. – Знаешь их?!
Я отметил, что зрение почти восстановилось. Часто заморгал, почувствовал жжение в глазах и ощущал, как скатывались по моим щекам слёзы. Но дышал ровно, а колокольный звон в левом ухе чуть поутих.
Василий покачал головой.
– В первый раз их вижу, – заявил он. – Какие-то недоноски. Больные на всю голову.
Мичурин дёрнулся к вновь пошевелившемуся стрелку.
Я придержал его за плечо и скомандовал:
– Хватит, Вася. Угомонись. Ты ему уже рёбра сломал.
– Я ему сейчас!..
Я посмотрел на золотистые буквы, вспыхнувшие на фоне Васиного лица.
Увидел, как Мичурин пошевелил губами. Но услышал лишь звон в ухе.
Надписи провисели у меня перед глазами пару секунд и сменились на сообщение:
Звон тут же исчез.
Улицу накрыла тьма. Она скрыла дома, фонари и Васино лицо.
Осталась лишь надпись:
Мелькнула надпись:
Её тут же сменили слова:
«У меня снова есть статус», – отметил я.
Почувствовал жжение в глазах и на лице. Услышал в левом ухе звон. Сквозь него различил звуки Васиного голоса.
– … Макс, ты в порядке?
Я открыл глаза. Увидел перед собой воспалённые глаза Мичурина. Сообразил, что иду по тротуару. Мичурин придерживал меня за плечо, точно опасался: я вот-вот повалюсь на землю.
Заметил застывшую над Васиной головой надпись:
Я тут же повернул голову и огляделся. Увидел беззвучно махавшие ветвями деревья за окрашенным в тёмный цвет металлический забором. Сообразил, что мы свернули на другую улицу – стрелок, водитель и белый автомобиль остались за углом здания.
– Макс, ты меня слышишь?
– Слышу, Вася. Со мной всё хорошо. Потемнело в глазах. Ненадолго. Уже всё прошло.
Мичурин сплюнул себе под ноги.
Он покачал головой и заявил:
– Я уж подумал, что ты шлёпнешься на дорогу рядом с теми уродами. Заметил, как тебя повело. Наверное, это от газа. Надышался. Я тоже сперва поплыл. Но быстро оклемался. В рожу мне не попало – только шею обожгло. Куда они тебе выстрелили? В лицо? Я не видел. Я вообще поначалу ничего не понял. Чуть не оглох от того выстрела. Еле увёл тебя оттуда: ты шёл, как пьяный.
Василий усмехнулся, шмыгнул носом и вытер с глаз слёзы.
– Из газового пистолета в меня ещё не стреляли, – сообщил он. – Неприятные ощущения, честно тебе скажу. Убил бы тех уродов! Растерялся только. Поначалу. А ты им нехило вломил. Как первому ты врезал, я, честно говоря, не увидел. А вот того, второго, у машины, ты мастерски срубил? Двумя ударами. Точно по челюсти. Боксёр? Долго ты боксом занимался?
Я сплюнул горькую слюну на тротуар и ответил:
– Так… боксировал немного. Ещё до армии.
«Трижды брал „Кубок Белого моря“», – едва не ляпнул я.
Но промолчал. Потому что мои личные достижения к занятиям боксом отношения не имели. Я с первого класса занимался в секции карате. Прежних рефлексов каратиста у моего аватара не было. Это я понял ещё во время стычки около таксофона.
Во время той скоротечной схватки со стрелком и с водителем я двигался, как боксёр – не как каратист. В реальности бы я отделал этих гопников ногами. В челюсть бы кулаком точно не пробил: подобные удары на тренировках не отрабатывал.
Я на пару секунд скользнул в прошлое – за это время будто бы вновь пережил только что завершившуюся схватку. Отметил, что сработал чётко и профессионально. Вот только совсем не так, как поступил бы в реальности (или в прошлой реальности).
– Макс, ты сам идти сможешь? – спросил Мичурин.
Я кивнул и повторил:
– Всё хорошо. Я в норме.
Я поднял взгляд и посмотрел на двигавшуюся вслед за Мичуриным золотистую надпись. Здесь, в полумраке тесной улочки, мне она показалась чужеродным элементом.
Но надпись напомнила о том, что я вернул себе первый уровень.
Василий выпустил моё плечо и указал рукой вперёд.
– Нам нужно вон туда, почти в самый конец улицы, – сообщил он. – Трубку в редакции не взяли. Но я и недолго звонил.
Мичурин махнул рукой.
– Надеюсь, Колян не заигрался и не забыл повернуть камеру, – добавил он.
Василий усмехнулся и пояснил:
– Это мы так сигналим друг другу. На всякий случай. Разворачиваем уличную камеру. Она легко поворачивается: джойстиком. Если камера над входом в редакцию смотрит на нас: значит можно идти. Если от нас – в редакции засада: не все журналисты разошлись по домам. Это я придумал такой способ. Ещё тогда, в июне.
Мичурин сплюнул на асфальт.
– Сейчас порадуем Коляна приятным запахом, – сказал он. – Представляю, как он нас сейчас шмонит.
Василий улыбнулся, поправил лямки рюкзака на плечах.
Он заметил в моём взгляде вопрос и ответил:
– На метро уже не успеем. Да и зачем? В редакции приведём себя в порядок. Откроем там окна. Нараспашку. Завтра воскресенье – у журналистов выходной. Вряд ли кто-то из них заглянет на работу. За сутки запашок газа выветрится. Я так думаю.
Мичурин бросил взгляд через плечо, словно ожидал погоню. Я тоже обернулся. Свет фар не увидел. Подергал рукой мочку левого уха – звон в ухе не прекратился. Я посмотрел вверх: на серебристый лунный диск – тот будто бы указывал нам путь.
Я вновь отметил, что атмосфера ночной Москвы была на удивление реалистичной. Как и горько-кислый привкус во рту, как и жжение в глазах и на коже лица. Окружавшая меня реальность выглядела… вполне реальной – не виртуальной.
Мы преспокойно дошли почти до конца Среднего Кисловского переулка. Прогулочным шагом, под присмотром луны. Оставили позади себя удушающий шлейф из резкого химического запаха.
Ещё издали мы увидели, что камера над входом в редакцию музыкального журнала смотрела в нашу сторону. Мичурин среагировал на этот факт радостной улыбкой, продемонстрировал мне свои ямочки.
Белый ВАЗ-2105 на дороге около нас снова так и не появился. Василий упомянул: оба напавших на нас парня уже шевелились, когда мы продолжили свой путь – мы оставили их около машины живыми, хоть и «слегка помятыми».
«Макс, ты их не прикончил, не переживай, – сказал Мичурин. – Хотя стоило бы им головы проломить. Эти уроды здорово накосячили».
Я прикинул: на нас напали по сценарию игры, или это нападение стало частью реального «беспредела» девяностых годов?
Об этом (царившем в России в девяностых годах) «беспределе» я имел представление по папиным рассказам, по сериалам «Бригада» и «Слово пацана» (пусть в том фильме были и не девяностые, а конец восьмидесятых годов).
Теперь невольно вспомнил мелькавшие в тех историях «словечки»: «беспредел», «косяк», «ништяк»…
Привычные мне слова («вайб», «риил», «рофл» и т. д.) теперь будто бы застревали в горле. Я поймал себя на том, что сегодня не произносил их даже мысленно.
Дверь нам открыл невысокий светловолосый парень, наряженный в синие джинсы и в красную клетчатую рубаху. Я сразу заметил, что у него над головой светилась надпись «Николай Сергеевич Дроздов, 18 лет». Такая же золотистая, как та, которая висела над Васиной головой. Колян отреагировал на наше появление голливудской улыбкой Тома Круза (отреставрированной у стоматологов). Он впустил нас в тесный вестибюль и тут же брезгливо скривил лицо, когда почувствовал запахи, источаемые нашей пропитанной газом одеждой. Мы поочерёдно пожали ему руку. Друг за другом пошли на второй этаж по узкой плохо освещённой лестнице.
Мичурин сообщил приятелю о нашей стычке с владельцем газового пистолета. Говорил Василий громко (будто всё ещё плохо слышал), приправлял свои слова энергичными жестами. Я невольно подивился красочности его выражений (эту «красочность» Васиному повествованию добавляли словечки, намеренно пропущенные в толковом словаре Ожегова). Узнал из рассказа Мичурина о том, что мне выстрелили в лицо, но я «уделал» нападавших «с закрытыми глазами» («как Ван Дамм в „Кровавом спорте“, помнишь?»). И что Василий едва ли не на руках унёс меня с места сражения (когда я «почти вырубился», надышавшись газом).
Мы остановились в небольшой комнатушке (площадью примерно два квадратных метра), где стояли стол и стул. На столе я увидел громоздкий монохромный монитор. На его экране застыла картинка с изображением той самой улицы, по которой мы с Василием недавно прошли. Колян взял со стола сигареты, поспешно закурил – табачным дымом приглушил принесённые нами с улицы ароматы. Он распахнул высокие оконные створки на прикрытом снаружи ещё и металлической решёткой окне. Потребовал, чтобы мы бросили «шмотки» на широкий подоконник – я и Мичурин сняли с себя пропитавшиеся газом джинсовки.
– Пусть проветриваются до утра, – сказал Колян.
Из комнатушки сторожа мы перешли в помещение побольше. Главной достопримечательностью там был стоявший около стены громоздкий копировальный аппарат. В ней мы не задержались – перешли в зал, где стояли компьютеры. На столах я увидел пять мониторов. Колян по праву хозяина занял главный компьютер (тот самый, около которого находился монитор с цветным экраном). Уселся в кресло, положил сигарету на край пепельницы. Мичурин расставил на одном из столов привезённые из общежития банки с пивом. Указал мне на стол у окна и сообщил, что «тот комп» занимать не нужно.
– Это самый слабый, – сказал он. – Двести восемьдесят шестой. Игрухи на нём тормозят безбожно. Лучше к нему вообще не подходи. Не порть себе нервы. Все остальные компьютеры – триста восемьдесят шестые. «Дюна-2» и «Цивилизация» на них нормально идут. А вон тот комп самый крутой: четыреста восемьдесят шестой. На нём даже «Варкрафт» запускается.
Я отметил, что как раз в «Варкрафт» Колян сейчас и играл: его орки-рабочие активно рубили деревья и добывали золото из шахты. Из маленькой белой колонки доносились визгливые возгласы. Я немного постоял около «цветного» монитора, понаблюдал за бегавшими по выпуклому экрану фигурками. Затем подошёл к уже хлебавшему из банки пиво Василию. Увидел странную таблицу на монохромном дисплее. Сообразил, что это и есть тот самый легендарный предшественник «винды»: операционная система «MS-DOS». Я о ней, разумеется, слышал (на уроках информатики). Вот только никогда ею не пользовался.
Мичурин ткнул пальцем в экран и сообщил мне порядок действий при загрузке игры «Цивилизация». Я внимательно его выслушал. Сам себе признался, что Васины комментарии оказались нелишними. Потому что разделённый полосой на две части экран для меня выглядел более чем странно. Зазвучавшая при загрузке игры мелодия меня не впечатлила. Она походила на набор из писков и дребезжания. Я просмотрел появлявшиеся на экране надписи. Увидел на фоне парящих в космосе планет название игры. Мичурин ткнул пальцем в табличку на экране монитора; пояснил, как начать новую игру.
– Ничего сложного, – сказал он. – Здесь почти всё на русском языке. Разберёшься.
На экране перед Василием появилось изображение планеты. Оно сопровождалось надписями на английском языке. Затем на экране возникла табличка с названиями доступных для выбора «национальностей». Мичурин сообщил, что чаще всего играет за русских. Потому что у них есть доступные только этой фракции юниты: «казаки». Василий ткнул мышкой в надпись «русские». В графе «ваше имя» появилась надпись: «Сталин». Вася быть Сталиным не захотел. Он вбил в графу свою фамилию: «Мичурин». Игра сообщила ему: «Гн Мичурин, вы призваны стать главой цивилизации. Это русские. Пусть ваше правление будет долгим…»
Вася увлечённо клацал мышкой – я отошёл от него, присел за стол около окна. Над моей головой к форточке пролетело серое облако табачного дыма. Я нажал на кнопку загрузки компьютера, откинулся на спинку стула. Посмотрел, как сменяли друг друга на экране состоявшие из крупных квадратных пикселей надписи. Вызвал интерфейс игры. Золотистые буквы теперь уже не показались мне выполненными плохим шрифтом – в сравнении с теми знаками, что сменяли сейчас друг друга на экране монитора. Я снова убедился, что мой статус – «студент». Увидел, как на таймере таяло время, выделенное на выполнение задания «Заработать первые 100000 рублей».
Почти не сомневался, что получу за выполнение этого задания пять очков опыта, как и за предыдущие. Прикинул, сколько опыта понадобится для перехода на второй уровень. Первый уровень я «взял» с десятью очками. Для второго понадобится столько же? Или больше? Насколько больше? Первый уровень сообщил мне мой статус, подсветил имена и возраст моих соседей по комнате, дал мне одно очко способности. Показ чужих имён я признал очень полезной «фишкой». А вот в том, какие преимущества давала полученная мной способность, я пока не разобрался. Хотя её название мне показалось «говорящим».
Я взглянул на увлечённых игрой Коляна и Василия. Убедился, что сейчас им до меня не было никакого дела (Мичурин то и дело прикладывался губами к пивной банке – Дроздов нервно долбил пальцем по клавише на мышке и пыхтел сигаретой). На монохромном мониторе ещё мелькали значки и буквы, компьютер деловито попискивал. Я смесил свой взгляд на висевшие передо мной в воздухе на фоне экрана золотистые надписи. Сконцентрировал внимание на фразе «Зубрила, 1 уровень». Отметил, что с возвратом первого уровня эта надпись утратила серый оттенок. Словно стала опять «кликабельной».
Взгляд сработал подобно клавише мыши.
Игра спросила:
– Секундочку, – пробормотал я.
Пробежался взглядом по столешнице. Заметил газету «Московская правда». Открыл её на первой странице. Взглянул на дату выпуска: «пятница, 25 августа 1995 года».
– Вчерашняя. Сойдёт.
Я взглянул на названия статей. Выбрал то, которое находилось под словом «пятница»: «Призы – на подарки внукам». Прикинул, что текста в ней вполне достаточно для проверки моего предположения.
Снова взглянул на Мичурина и Дроздова.
Опустил взгляд на газету и тихо произнёс фразу голосовой активации способности:
– Алирбуз.
Вопрос об активации способности исчез.
Краем глаза я заметил возникшие в воздухе справа от меня цифры таймера.
– Накануне проведения августовского розыгрыша «Пресс-бинго», – неспешно прочёл я начало газетной статьи, – в редакции газеты «Московская правда» главный редактор Шод Саидович Муладжанов…
Таймер мигнул – сообщил о том, что время работы способности истекло.
Я положил газету на стол, усмехнулся и пробормотал:
– Да, уж. Негусто. За десять секунд разве что номер телефона запомнишь. Или два номера. Или фамилию главного редактора «Московской правды».
Я вздохнул, покачал головой.
Но всё же закрыл глаза и мысленно повторил: «Накануне проведения августовского розыгрыша „Пресс-бинго в редакции газеты 'Московская правда“ главный редактор Шод Саидович Муладжанов вручил денежные призы победителям…»
Я вскинул брови – от удивления. Потому что точно запомнил: о «денежных призах» я в газете не прочёл: не успел.
По памяти продолжил: «Приятно, что на этот раз выиграли пять пенсионеров, выписывающих „Московскую правду“ десятилетия. Наша газета стремится к тому, чтобы всем была интересна игра, а победители получают солидную материальную помощь…»
Я одёрнул потянувшуюся к газете руку. Потому что сообразил: рядом с этой статьёй была другая – «Москвичей ждут сюрпризы». Эту статью о «сюрпризах» я сейчас тоже вспомнил – от первого и до последнего слова.
Её финальные фразы произнёс вслух:
– … Потому что финансовую поддержку оказали спонсоры.
Вспомнил и автора статьи: Валерия Аширова.
В моей памяти один за другим всплывали заголовки с первой страницы пятничной газеты «Московская правда». Я обнаружил, что текст этих статей тоже запомнил. Хотя не сомневался, что раньше их никогда не читал.
Я без труда представил, как выглядела эта самая первая страница. Будто бы наяву увидел на ней отпечаток пальца – словно к газете прикасались грязными руками. Вспомнил и цену газеты: «Цена договорная».
Перед моим мысленным взором предстала написанная мелкими буквами в верхней части страницы информация: «Газета зарегистрирована в Комитете Российской Федерации по печати. Свидетельство о регистрации № 0110754».
Я всё же склонился над газетой и сверил всплывший в моей памяти номер свидетельства о регистрации. Понял, что запомнил его правильно. Откинулся на спинку стула, озадаченно погладил себя ладонью по затылку.
Произнёс:
– Вот это номер. Вот это… «Зубрила».
Сообразил, что заучил не только текст газетных статей, на который лишь бросил беглый взгляд во время активации способности. Я запомнил и лица людей, изображённых на иллюстрациях с первой страницы газеты.
Невольно подумал о том, сколько таких страниц я просмотрел бы за десять секунд, пока работала моя способность. Перед моим взором снова возникли золотистые строки интерфейса игры. Обнаружил, что…
…Название способности на нём снова посерело.
– Это ещё почему? – пробормотал я.
Игра откликнулась на мой вопрос.
Рядом с посеревшей надписью «Зубрила, 1 уровень» появились цифры таймера, ведущего отсчёт времени. Я сообразил, что этот таймер вёл отсчёт «отката» моей способности. Согласно цифрам на таймере, «Зубрила, 1 уровень» снова заработает почти через сутки.
Я вздохнул. Ощутил лёгкое разочарование. Которое тут же исчезло, едва я только представил, какой объём информации просмотрю за отведённые на работу игровой способности десять секунд.
Заметил, что мысленно тараторю только что заученный текст: «Доходы Москвы от приватизации составят в этом году порядка четырёх-пяти триллионов рублей в сравнении с полутора триллионами в прошлом году…»
Я хмыкнул, положил руку на компьютерную мышь. Повторил полученные от Мичурина рекомендации: отыскал в каталоге игры запускной файл, дважды нажал на него курсором. Экран на пару секунд потемнел.
Из стоявшей на столе рядом с монитором колонки донеслось дребезжание музыки. На фоне парящих «в космосе» планет появилось название игры. Рядом с ним возникла табличка – я ткнул мышкой на надпись «Новая игра».
В комнате с компьютерами светились лишь мониторы. В воздухе клубился табачный дым. Щёлкали кнопки компьютерных мышей, попискивали динамики колонок, то и дело раздавалось чмоканье открываемых пивных банок. За окном над крышей соседнего здания медленно двигалась по лишённому звёзд небу луна. В моём левом ухе по-прежнему звенело, но уже тише. Глаза по-прежнему слезились, от чего я то и дело шмыгал носом. Изредка я поднимал взгляд и смотрел на Мичурина и на Дроздова – точнее, на зависшие над их головами золотистые надписи. Словно напоминал себе: они мне не приснились.
Вид «сражавшихся» друг с другом на экране монитора одноцветных квадратиков (изображавших войска) меня не впечатлил. Но в целом игра мне показалась забавной. Пусть и выглядела она относительно убого. Я сказал себе, что в шашках и в шахматах тоже нет красивой анимации – игры от этого хуже не становились. Вот и нынешний вариант игры «Цивилизация» я воспринял, как вариант игры в шашки. Пару часов я погонял по экрану квадратики войск, «построил» квадратики городов, проложил на экране чёрточки-дороги. Постепенно привык к дребезжанию колонки – после того, как убавил на ней громкость.
Я всё ещё отбивал атаки на свои города квадратиками-казаками, когда появилось сообщение о том, что ацтеки первыми добрались до Альфы Центавра. Случилось это… ожидаемо. Потому что о запуске этого космического корабля меня заранее предупредили. Я понял, что игра проиграна. С десяток секунд я смотрел на запись о том, что «Ленин ещё вернётся». Ждал, когда в воздухе на фоне экрана вспыхнул золотистые надписи – сообщение о том, что я снова провалил «скрытое задание». Надписи не появились, словно поражение в «Цивилизацию» игру не заинтересовало. Я всё же выдохнул и покачал головой.
Пробормотал:
– Ладно. Проехали. Попробуем ещё разок.
Цивилизация «русские» под моим руководством первой достигла Альфы Центавра лишь под утро.
На это событие игра тоже не отреагировала (не наградила меня пятью очками опыта за выполнение скрытого задания).
Я вздохнул, пожал плечами.
Посмотрел за окно, где уже светало, и сказал:
– Что ж… Справедливо.
После победы в компьютерной игре я прекратил сражения за власть над состоявшим из квадратиков одноцветным миром. Подошёл к окну и взглянул на мир… реальный? Посмотрел на окрашенные в красные оттенки фасады домов. Подумал о том, что случилось с моим настоящим телом. Потому что Москва девяностых годов не выглядела сном. Это значило: я сейчас не спал там, на верхней полке в поезде «Санкт-Петербург-Костомукша». Я разглядывал похожие на зеркала окна соседнего здания и перебирал всплывавшие у меня в голове предположения – спокойно, без малейшего намёка на панику.
В одном из пришедших мне на ум вариантов я умер и переместился в прошлое – с той самой программой в голове, которую прихватил по пути между две тысячи двадцать шестым годом и годом тысяча девятьсот девяносто пятым. В другом возможном варианте событий я впал в кому, и моё запертое внутри тела сознание подключили к компьютеру – мой разум окунулся в виртуальную реальность. Оба этих предположения намекали, что у моего настоящего тела «большие проблемы». Но был и «безпроблемный» вариант. В котором моё сознание раздвоилось перед тем, как отправилось в путешествие.
Я прикинул, что все эти варианты для меня теперешнего ничего не меняют. Я по-прежнему находился в прошлом с игровым интерфейсом в голове. Я снова студент. Что показалось мне особенно несправедливым – в свете недавней защиты дипломного проекта. У меня возникло ощущение, что пять с половиной предыдущий лет моей прошлой жизни попросту перечеркнули. Мой аватар поступил на первый кур Горного факультета будто бы в насмешку над моим утерянным теперь статусом горного инженера. Я вдруг подумал: способность «Зубрила» – это помощь игры в том, чтобы я снова не стёр зубы о гранит науки.
За прошедшие день и ночь я пообвыкся с новой реальность. Уже не удивлялся при виде появлявшихся в воздухе надписей, всё реже шарил по карманам в поисках айфона. Здесь, в редакции музыкального журнала, я впервые за эти сутки задумался о будущем. Понял, что не хочу учиться в университете. Вот только пока не увидел этому учению альтернативу. Там, в две тысячи двадцать шестом году я уже знал, что меня ждёт место на Костомукшском ГОКе в цехе обогащения. Ещё там у меня были родители, на помощь которых я мог рассчитывать. Я прикидывал, что через полгода сниму квартиру…
Теперь у меня была только койка в комнате общежития. Диплом о высшем образовании остался лишь в моей памяти. В бумажнике завалялись сущие гроши – я уже сообразил, что «проем» найденные финансы примерно за неделю (если буду экономить). Финансовый поступлений я не ждал. Не имел представления, что и кого оставил мой аватар в Апатитах. Активом была лишь временная московская прописка и то самое место в общаге. То и другое появились лишь благодаря поступлению в университет. Я недовольно скривил губы. Потому что представил: скоро снова окажусь на лавке в университетской аудитории.
Альтернативу учёбе я пока не увидел. О нынешних реалиях знал лишь в теории. Цели и назначения засевшей у меня в голове программы я пока не понял. Лишь сообразил: получение очков опыта – это хорошо, а их потеря – плохо… и больно. Москва девяностых годов в моём представлении походила на бандитский рай. Ночная встреча с катавшимися на белом автомобиле отморозками лишь подтвердила эти мои догадки. Беспомощным и ни на что не годным я себя не считал. Да и аватар мне в этой игре (или в этом прошлом) достался не хилый и тренированный. Вот только и о бандитской романтике я не мечтал.
Я снова подумал о полученной от игры способности. Десять секунд абсолютной памяти. Это не волшебная палочка Гарри Поттера. И не лучшая способность для супергероя. Но ведь она мне досталась на первом уровне. Пока я получил от игры лишь одно очко способностей. Получу ли ещё оно на втором уровне? Какая способность станет следующей? Я сообразил, что стою около окна в редакции журнала и улыбаюсь. Будущее увиделось мне отнюдь не мрачным. Я понял, что общавшаяся со мной при помощи золотистых буковок игра заинтересовала меня больше, чем компьютерная «Цивилизация».
– Статус: студент, – пробормотал я.
Мысленно добавил: «Общежитие, университет, подготовка к экзаменам, пьянки и… девчонки. От этого и оттолкнёмся. Пока: в первое время. Что такое студенческая жизнь, я знаю. Посмотрим, какие задания у меня появятся».
В половину восьмого утра Колян и Василий выключили компьютеры и «замели» следы своих ночных развлечений. Я тоже навёл порядок на столе, за которым просидел полночи. Взглянул на газету «Московская правда» и тут же представил её первую страницу – убедился, что та прочно засела в моей памяти.
Джинсовка по-прежнему попахивала газом. Я всё же надел её – тут же ощутил зуд в глазах. Василий объяснил мне, что сегодня у журналистов выходной день – поэтому мы и так смело и задержались в редакции: дожидались, когда Коляна на посту сменит другой сторож, тоже студент «нашего» университета.
Сменщик Дроздова явился ровно в восемь часов. Круглолицый улыбчивый парень с широко открытыми голубыми глазами. У него над головой я прочёл надпись: «Игорь Сергеевич Лосев, 18 лет». Дроздов обозвал сменщика «Гариком», пожал ему руку и пожелал «спокойно поработать». Лосев пожал руку и мне.
А вот Василия он будто бы не заметил. Уселся на рабочее место, проверил работу управлявшего движением камеры джойстика. Мичурин тоже сделал вид, что Гарик – невидимка. Вася и Игорь даже не взглянули друг на друга. Хотя Мичурин и хмыкнул, когда Лосев поинтересовался источником витавшего в каморке сторожей неприятного запаха.
Мы попрощались с Гариком, спустились по узкой скрипучей лестнице. Вышли на улицу – я полной грудью вдохнул прохладный утренний воздух. Взглянул на хмурое лицо Василия, услышал, как зевнул Колян. Бросил взгляд через плечо – увидел, как над входом в редакцию повернулась камера. Она посмотрела нам вслед.
– Гарик сказал: поработает тут до октября, – сообщил Дроздов.
Мичурин никак не отреагировал на слова приятеля.
– Вася, помирись уже с ним, – сказал Колян. – Я последнюю неделю здесь. Как и говорил. Осталось две смены. Или ты не пойдёшь сюда больше? Миритесь. Хватит уже. Полгода прошло. А ты всё ещё дуешься. Из-за бабы, блин. Это не по-пацански.
Василий пожал плечами.
– Не дуюсь я ни на кого, – заявил он. – Тебе показалось.
Мичурин сплюнул на бордюр, будто вновь ощутил во рту привкус газа.
– Вася, не рассказывай мне сказки, – произнёс Колян. – А то мы не видели, как ты от Гарика морду отворачивал. Как дети себя ведёте. Ругаться с корешами из-за бабы – это неправильно. Он ведь не жену у тебя увёл. Успокойся уже.
Мичурин дёрнул плечом и заявил:
– Я совершенно спокоен.
– Ага, – сказал Колян. – Вижу.
Он посмотрел на меня и сообщил:
– Гарик у нашего Васи девчонку увёл. Этой зимой. Люську Кротову. Вася её в прошлом году четыре месяца обхаживал. По Москве выгуливал, подарки дарил, шпоры перед сессией ей писал. Платоническая любовь у них была, романтика. Зимой Василий укатил на каникулах домой. А когда вернулся, узнал: Люська уже у Гарика в койке прописалась.
Дроздов усмехнулся и покачал головой.
– В принципе, – сказал он, – я Гарика понимаю. Люська симпатичная. А Вася с ней даже не спал. Так что семью Гарик не разрушил. Нет, про Васины чувства он знал. Но… мало ли у кого какие чувства. Да и Люська с ним легла не по принуждению. До сих пор бегает за ним, как хвостик. А с нашим Василием она потолок от собственной важности носом царапала.
Колян махнул рукой и посоветовал:
– Васька, забей уже на неё. Вон… скоро первокурсницы приедут. Даже из нашего города три девчонки на Горный факультет поступили. Поселятся в нашей общаге. Я одну из них знаю. Наташка Зайцева. В моём доме жила. Симпатичная, между прочим. И недура. Уж точно не хуже, чем Кротова. Познакомлю вас, если захочешь. Она завтра с матерью приедет.
– Завтра ты снова работаешь, – напомнил Мичурин.
– Так завтра первакам и не до знакомств будет, – ответил Колян. – Завтра они в комнаты заселяться будут. А это дело небыстрое, ты сам знаешь. Да и смысл с ними сейчас общаться? Никакого толку не будет, пока родаки по домам не разъедутся. Ну а там уже настоящее веселье начнётся. Как у нас в прошлом году. Помнишь?
Василий фыркнул.
– Нафиг такое веселье, – сказал он. – Персику тогда нос сломали…
– Да, Персику не повезло, – согласился Дроздов.
Василий и Колян синхронно вздохнули и посмотрели на меня – словно это мне в прошлом году сломали нос.
– Возможно, наш Максим с Наташкой в одну группу попадёт, – сказал Дроздов.
Он блеснул белозубой улыбкой и ткнул Василия кулаком в плечо.
– Вот Макс нас с первокурсницами и познакомит, – заявил он.
Дроздов хитро сощурился и спросил:
– Макс, а у тебя девчонка в Апатитах осталась?
Я покачал головой.
– Нет.
– Не дождалась тебя из армии? – спросил хмурый Мичурин.
– Некому было ждать, – ответил я.
Мы подошли к висевшему на стене дома козырьку над таксофоном: к тому самому, рядом с которым меня и Мичурина вчера расстреляли из газового пистолета.
Вася словно отвлёкся на воспоминания о ночной стычке: огляделся по сторонам.
Колян сказал:
– Не переживай, Макс. Девчонок в Москве много. Найдёшь себе здесь симпатичную подружку.
– Не переживаю, – заверил я.
– Вот и правильно, Макс. Вот и молодец. Не бери пример с Васи.
– Не бери пример с меня, – согласился Василий.
Мы вышли на перекрёсток, услышали звонкий перестук каблуков. Дружно повернули головы и увидели спешивших по соседней улочке к метро двух стройных молодых женщин. Посмотрели на их голые колени.
– Может, Макс, тебе ещё и повезёт: женишься на москвичке, – произнёс Николай. – Получишь московскую прописку. Постоянную. А если у неё ещё и собственная квартира в Москве будет!..
Дроздов мечтательно зажмурился. Поправил на плечах лямки переданного ему Мичуриным рюкзака. Затянулся сигаретой и тут же выдохнул серую струю табачного дыма в сторону свернувших на нашу улицу женщин.
– … Тогда считай, что жизнь удалась, – сказал Колян.
Василий Мичурин согласно кивнул и поддакнул:
– Это точно. Особенно если та москвичка окажется красивой.
Дроздов хмыкнул и сообщил:
– Красота – понятие относительное.
В вагоне метро я будто бы окунулся в компьютерную игру.
Вид самих вагонов со вчерашнего дня не изменился.
Вот только над головами всех пассажиров теперь парили в воздухе золотистые надписи.
На улице давно рассвело, но общежитие в воскресное утро выглядело необитаемым. На присутствие тут людей намекал лишь свежий запах табачного дыма, который мы вдыхали, поднимаясь по лестнице на шестой этаж. Пропахшую газом одежду я и Василий сбросили в углу комнаты, у входа. Открыли нараспашку оконные створки и отправились в душ.
Калян и Василий побрели вниз по лестнице. От них я узнал, что душевые кабинки в этом общежитии находились только на первом этаже. С полотенцами на плече мы спустились по ступеням и повернули в противоположную от выхода из общежития сторону. В конце коридора я увидел две неплотно прикрытые чуть покосившиеся двери.
– Мальчики налево, девочки направо, – сообщил мне Дроздов.
Он взглянул на меня, усмехнулся и сказал:
– Макс, топай погромче ногами. Чтобы крысы разбежались. Вечером ты их тут не увидишь, но утром – запросто.
– Фиг ты их этим топаньем испугаешь, – пробормотал Мичурин.
– Нас сейчас трое, – сказал Дроздов. – Испугаются.
Крыс я в душевой сегодня утром не увидел. Повезло. Или не повезло – это как посмотреть. Помещение с душевыми кабинками произвело на меня неприятное впечатление. Покрытый скользкими кафельными плитами пол, мрачные серые стены, запах протухшей воды. Я снова заподозрил, что попал не просто в прошлое, а в прошлое, где случился апокалипсис.
Бессонная ночь сделала своё дело: я уснул, едва коснулся головой подушки. Временами сквозь сон слышал, как звонко чирикали на улице птицы и как заливисто храпел Василий Мичурин. А ещё я ощущал, как щекотали мою кожу крохотные ножки: обитавшие на подоконнике тараканы приняли меня за удобный мост для путешествия к стоявшей на столе грязной посуде.
Именно это едва ощутимое касание тараканьих лап меня и разбудило. Мне померещилось, что насекомое пробежало по моей щеке. Или не померещилось. Я потёр ладонями лицо и окончательно проснулся. Увидел, что на улице ещё ярко светило солнце. Мичурин и Дроздов хором посапывали. На присыпанном хлебными крошками столе играли в догонялки тараканы.
Я передёрнул плечами и тихо выругался.
Слез с кровати и снова отправился в душ.
При втором посещении душевая кабинка показалась мне не таким уж мрачным местом. Я с удовольствием постоял под тёплыми струями воды. Глаза при этом не закрывал, посматривал по сторонам – на случай, если рассказы о крысах в душевой не были выдумкой. По пути к своей комнате я встретил двоих студентов. Те сидели на перилах около лестницы и дымили сигаретами.
Вошёл в комнату и обнаружил, что Вася и Колян уже проснулись. Я хлопнул дверью – парни повернули в мою сторону лица. Они узнали меня и будто бы расслабились: зевнули, потёрли глаза. Я остановился около порога, огляделся. Посмотрел на вздувшиеся пузырями засаленные обои, на заваленный грязной посудой стол и на висевший над дверью чёрный бюстгальтер.
Покачал головой и заявил:
– Парни, у меня к вам вопрос.
Лежавшие на своих кроватях Мичурин и Дроздов скрестили взгляды на моём лице.
– Парни, – сказал я, – вы сегодня утром упомянули о первокурсницах. Это была шутка? Или вы говорили всерьёз?
Птичьи голоса звучали громко и отчётливо. Над крышей соседнего дома зависло яркое пятно солнца – оно нарисовало на паркете у моих ног жёлтую полосу – будто бы расстелило дорожку от подоконника до двери. Краем глаза я увидел, как за окном покачали ветвями тополя. Невольно подумал о том, что в июне около общежития будет много тополиного пуха. «Пуха будет… как тараканов в этой комнате», – пришло мне на ум сравнение. Я посмотрел на чуть припухшие лица Василия и Коляна. Постарался не смещать взгляд на зависшие над ними в воздухе на фоне стен золотистые надписи.
– Парни, это правда, – сказал я, – что вы приведёте девчонок сюда?
Я развёл руками и добавил:
– Сюда? В эту комнату? Первокурсниц?
Дроздов пошевелил бровями.
– Ну… приведём. Если они согласятся. А чего в этом… такого?
– Что в этом такого? – повторил я.
Покачал головой.
– Парни, оглядитесь по сторонам. Ничего не замечаете?
Я снова указал руками вокруг себя.
Мичурин и Дроздов послушно повертели головами.
– Ну, посуду-то мы помоем, – сказал Колян, – понятное дело.
– Посуду? Это всё, что вы увидели?
– Макс, а что случилось? – спросил Василий.
Он приподнялся на локте, зевнул.
– Второй курс у вас случился, – сказал я. – Парни, у вас за прошедший год замылился взгляд. Но вообразите себя сейчас на месте первокурсниц. Представьте, что вы только что приехали в это общежитие из дома. Там, дома, вы привыкли, что мама следила за чистотой. На полу лежали ковры, а на кухонном столе – скатерть или клеёнка. Тараканов вы видели только в роликах на смартфоне… то есть, в телевизоре. Парни, вы слышали о том, что некоторые девчонки при виде тараканов чуть ли не в обморок падают?
Колян взглянул на крупного таракана, который деловито пробежал по стене около его кровати к потолку.
Дроздов дёрнул плечом и неуверенно ответил:
– Да ладно. В обморок – это ты преувеличил. Кто этих тараканов не видел…
– У меня дома их нет, – сказал Василий.
– Ну, допустим… – произнёс Колян, – так-то… в своей костомукшской квартире я их тоже редко замечал.
– В этой комнате девчонки их не просто заметят, – сказал я. – Тараканы здесь у нас полноправные хозяева. Они тут мясная добавка к любому блюду, как я понял. Или не так? А ещё вот эта вот… достопримечательность.
Я указал рукой в сторону двери: на чёрный бюстгальтер.
– Чей это трофей? Ваш?
Василий и Колян синхронно улыбнулись и обменялись взглядами, словно заговорщики.
– Не, этот лифчик уже висел, когда мы сюда заселились, – сообщил Мичурин.
Дроздов усмехнулся и заявил:
– Прикольно же смотрится! Согласись, Макс. Это достопримечательность нашей комнаты.
Я покачал головой.
Шагнул к двери (скрипнул паркетом). Запрокинул голову и посмотрел на бюстгальтер.
– Взгляните на эту достопримечательность глазами только что приехавшей в общежитие первокурсницы, – предложил я. – Что вы увидите? Забавную достопримечательность? Да, это похоже на трофей. Старый, ношеный. Кто и кому его тут оставил?
– Вот пусть и гадают, – сказал Колян.
Он зажмурился.
– Гадают о чём? – уточнил я. – О том, когда вы и их трусы тоже на стену прибьёте? Чтобы их увидела вся общага?
Мичурин пожал плечами.
– Мы-то тут причём? – спросил он. – Это же не мы лифчик повесили.
– Вот именно, – добавил Колян.
– Мужские семейники на стене в женской комнате вам тоже показались бы забавными? – поинтересовался я. – Представьте, что вы пришли к девчонкам в гости и любуетесь там на чужие труселя. Здоровенные такие, пятьдесят шестого размера.
Дроздов и Мичурин переглянулись, усмехнулись.
Николай повернулся ко мне и брезгливо поморщил нос.
– Не, Макс, семейники на стене, – произнёс он, – это стрёмно.
– Других девчонок они развеселят… наверное, – предположил я. – Как и этот ваш здоровенный бюстгальтер, который нравится парням. Поэтому я вас и спросил: придут ли сюда первокурсницы? Или вы тут только бухать с пацанами будете?
Василий и Колян озадаченно взглянули на бюстгальтер: на этот раз – без горделивого блеска в глазах.
– Ну, в принципе… это ж вообще и не наш, – произнёс Дроздов.
Мичурин кивнул и добавил:
– Мы к нему вообще никакого отношения не имеем.
Колян пробежался глазами по комнате. Озадаченно почесал затылок.
– Так-то я… в принципе… согласен с тобой, Макс, – сказал он. – Стрёмно тут у нас. Поначалу мы тоже были не в восторге… от всего этого. Но в прошлом году у нас других проблем было полно. Не до тараканов и лифчинов было.
– Да уж, – согласился Мичурин. – Персику вон… нос сломали.
Он уселся, свесил босые ноги с кровати.
Посмотрел на стол и сообщил:
– Пойду, что ли, посуду помою. И чайник заодно поставлю.
– С тобой пойду, – заявил Колян.
– Все вместе пойдём, – сказал я. – Так мы быстрее справимся.
В умывальной комнате на шестом этаже мы заняли все три раковины. Выгрузили в них чашки, тарелки, сковороду и кастрюли, внутри которых уже зеленела плесень. Отдельно сыпанули в кучу разномастные столовые приборы. Грязную посуду мы принесли из комнаты в двух красных пластмассовых тазах. Похожие тазы я увидел в умывальной комнате на подоконниках – в них заметил замоченную в пенной воде одежду. Вспомнил о всё ещё лежавшей в углу комнаты пропахшей газом джинсовке. Поинтересовался у Василия и у Коляна наличием в студенческом общежитии стиральных машин.
Парни отреагировали на мои слова улыбками: они решили, что я пошутил. От них я узнал, что существует порошок для ручной стирки (раньше этот факт ускользал от моего внимания). Мичурин и Дроздов заявили, что лучше любого стирального порошка – обычное «хозяйственное» мыло. Я усомнился в их утверждении, но промолчал. Во время учёбы в Питере я на пару с приятелем снимал квартиру. Но в общежитии горного университета бывал (у друзей) не раз. Стиральные машины там были – в этом я сейчас не сомневался. Да и комнаты там выглядели вполне цивильными, без тараканов.
«Здесь вам – не там, – подумал я. – Да и год сейчас… не тот».
Битву с насекомыми мы запланировали на завтра. Решили, что с самого утра перенесём свои вещи в соседнюю комнату (к пока незнакомому мне Корейцу). Дроздов уедет на работу. А мы с Мичуриным утром обработаем комнату «Дихлофосом». Купить баллон с «Дихлофосом» предложил Колян. Он сказал, что «Дихлофос» – это «проверенное средство».
– … И недорогое, – добавил Дроздов.
– А если тараканы снова набегут? – спросил Мичурин.
– Так это… мелками пол и потолок около стен намажем. И подоконник тоже.
– Что ещё за мелки такие? – спросил я.
– Так этот… «Машенька», – ответил Колян. – Его сейчас по телеку постоянно рекламируют. Мелок, который бьёт тараканов наповал. «Машенька» в доме – паразитам конец'. Помнишь такую рекламу? Эти мелки на нашем Дорогомиловском рынке продают. Я видел.
На рынок мы отправились после мытья посуды. Втроём. Прогулялись мимо забора школы, измерили шагами покрытый трещинами тротуар. Ярко светило послеполуденное солнце. На голубом небе неспешно ползали белые барашки облаков. Навстречу нам то и дело шли ссутулившиеся под тяжестью сумок пешеходы. Над их головами я видел выполненные золотистым шрифтом надписи.
Я толком не вспомнил, когда в прошлый раз был на рынке. За время учёбы в Санкт-Петербурге рынки я точно не посещал. Зато частенько захаживал в питерские гипермаркеты. Дорогомиловский рынок на гипермаркет из две тысячи двадцать шестого года точно не походил. Здесь я увидел расставленные вплотную друг к другу палатки, прилавки, небольшие ларьки… и много людей.
Вася и Колян уверенно повели меня к палаткам с бытовой химией. Я последовал за ними. Рассматривал на ходу лица и одежду ходивших между палатками мужчин и женщин. Мне показалось, что нынешние москвичи выглядели совершенно не по-столичному: наряженные в невзрачную (или же, наоборот: в аляписто-яркую) одежду, суетливые, хмурые – многие с дымящимися сигаретами в руках.
Торговавшие в палатках и ларьках мужчины и женщины посматривали на нас снисходительно, свысока. Они словно видели в нас не покупателей, а попрошаек. Я разглядывал разложенные на прилавках и витринах товары (сваленные там небрежно, словно на полку в чулане). Смотрел на ценники. Подумал о том, что лежавшие у меня в бумажнике «тысячи» – жалкие гроши по нынешним временам.
Баллончик с «Дихлофосом» и мелки «Машенька» мы приобрели в похожем на вагончик ларьке. Нам их продала взъерошенная молодая женщина с большими и будто бы остекленевшими глазами. «Бесплатную» улыбку она нам не подарила. Колян внимательно пересчитал полученную от неё сдачу – женщина отреагировала на этот пересчёт презрительным фырканьем.
На обратном пути я поинтересовался у своих спутников, где сейчас можно в Москве найти подработку.
Мичурин пожал плечами.
Дроздов ответил:
– Да где угодно. Это же Москва. Тут работы полно. На рынке вон продавцы нужны. Я только что видел пару объявлений. Персик вон дворником устроился, дворы рядом с Кутузовским проспектом подметает.
– Дворником теперь фиг устроишься, – сказал Василий. – Персику просто повезло.
Колян кивнул.
– Повезло, – согласился он. – Это бесспорно. Нормальная работа.
Он на секунду задумался и сказал:
– Можно книги на лотки развозить. Работа тяжёлая. Но платят за неё нормально.
– Лучше уж вагоны разгружать, – произнёс Мичурин.
– Кстати, да, – подержал его Дроздов. – Ты, Макс, по поводу работы с Корейцем поговори. С нашим соседом. Он бригады грузчиков организовал. Нас иногда на подработку зовёт. Когда в какой-то бригаде нехватка народу.
Он ухмыльнулся и добавил:
– Работёнка, конечно, тяжёлая. Я после разгрузки своего первого вагона еле домой дополз. Зато платят там круто. Ещё и водку домой притащишь. Если повезёт, то даже вино. В прошлый раз мы «Монастырскую избу» разгружали.
– А я в начале августа канистры со спиртом грузил, – сообщил Василий.
– Сколько платят за разгрузку одного вагона? – спросил я.
– Это зависит от того, сколько человек в бригаде, – сказал Колян. – Обычно отстёгивают шестьсот косарей на всех. Если в бригаде пятеро, то по сто косарей на рыло получается. Это за пять-шесть часов работы…
– Шестьсот тысяч рублей на пятерых, – сказал я, – это по сто двадцать тысяч рублей каждому.
Дроздов усмехнулся и сообщил:
– Пять человек в бригаде. А ещё есть Кореец. У него на товарке связи. Без него ты там работу фиг получишь. Поэтому сто косарей каждому. И сто косарей Корейцу. Хотя коробки он, понятное дело, обычно не таскает.
– Ещё можешь в «Ноту» сторожем пойти, – сказал Мичурин. – Вместо Коляна. Работа там: не бей лежачего. Только платят за неё маловато. Зато главный компьютер с цветным экраном всю ночь будет твоим. Поиграешь в «Варкрафт».
Подготовку к битве с тараканами мы начали вечером, когда в общежитие вернулся наш сосед. Первым к нему (в шестьсот шестую комнату) рванул Колян. Черед две минуты он вернулся и сообщил, что получил от Корейца «добро» на перенос вещей. Мы тут же достали из-под кроватей сумки и потащили их к соседу. Кореец встретил нас пристальным внимательным взглядом. Он сидел за столом, позвякивал ложкой о стенки чашки: размешивал в парящем напитке сахар. Я увидел светившуюся у него над головой золотистую надпись «Сергей Иванович Верещагин, 29 лет».
При виде этой надписи я от удивления вскинул брови. Потому что ни фамилия, ни возраст соседа не совпали с моими ожиданиями. Фамилия «Верещагин» звучала не по-корейски, как и его имя «Сергей». Да и возраст соседа… был уже не студенческим. Я взглянул на Корейца и мысленно отметил, выглядел Сергей Иванович вовсе не Верещагиным: ему больше подошла бы фамилия Ким, Пак или Ли. Широкое лицо, высокие и чёткие квадратные скулы, крупные глаза с приподнятым внешним уголком и с нависшим веком, маленький нос и тонкие едва заметные губы.
Кореец посмотрел мне в глаза и спросил:
– Это тебе нужна работа?
– Мне, – сказал я.
Подошёл к Корейцу, протянул ему руку.
Мы обменялись рукопожатиями.
Ладошка соседа показалась мне маленькой и мягкой.
– Как, говоришь, тебя зовут? – спросил Кореец.
Его голос звучал едва слышно, но чётко.
– Максим, – ответил я. – Максим… эээ… Клыков.
– Послезавтра, во вторник, вечером во вторую бригаду понадобится человечек, – сообщил Кореец. – Пойдёшь?
Я кивнул и заявил:
– Разумеется.
Кореец хитро сощурился и сказал:
– Договорились, Максим. Послезавтра в пять ко мне приходи. Не опаздывай.
Я ответил, что не опоздаю. Кореец с важным видом кивнул головой – он будто бы таким образом сообщил, что «разговор окончен». Я примостил свою сумку рядом с сумкой Дроздова под ближайшую к входу кровать. Отметил, что кроватей в комнате у соседа было три: все аккуратно заправленные, словно в армейской казарме. Хотя ещё по пути с Дорогомиловского рынка я сегодня узнал, что Кореец проживал в этой комнате один.
В шестьсот шестой комнате помимо Верещагина были прописаны ещё два студента. Вот только они там появлялись редко. Потому что жили в съёмной квартире. Дроздов назвал их «мёртвые души». Колян сказал, что таких «мёртвых душ» в общежитии было прописано много – особенно в комнатах девчонок. Он заявил, что многие первокурсники обычно не выдерживали «общажной жизни» и в первом же полугодии «сбегали на квартиру».
Колян признался, что они с Василием прошлой осенью тоже подумывали «переселиться на хату». Только не нашли на это денег. А ещё им тогда «повезло», что в их комнате «обитал» старшекурсник – по этой причине они «спали спокойно». Другим их сокурсникам повезло меньше: в итоге «Персику сломали нос», а три их одногруппницы (из пяти, прописавшихся в прошлом году в нашем первом корпусе общежития) сейчас снимали квартиру.
В комнату к Корейцу мы перенесли почти все свои вещи (предварительно избавив их по требованию соседа от насекомых). Перед сном я замочил со стиральным порошком в тазу пропахшую газом джинсовку. Оставил этот таз на подоконнике в умывальной комнате. Понадеялся, что игра вознаградит меня за ручную стирку пятью очками опыта. Потому что в той, в другой жизни опыта ручной стирки верхней одежды у меня не было.
Утром мы пробудились ни свет ни заря. Разбудил нас стоявший на тумбочке около кровати Дроздова будильник. Своим звоном он поднял, вероятно, не только нас – всех обитателей шестого этажа. Я спросонья отметил, что пробудился снова в общежитии, а не в поезде. Увидел, что над головами моих хмурых соседей по-прежнему золотились надписи, а за окном покачивали ветвями московские тополя. Будто троица зомби мы прогулялись в комнату для умывания, шаркая по линолеуму в коридоре подошвами пластмассовых тапок. Я убедился, что тазик с моей джинсовкой не исчез. Почистил зубы в холодной воде (горячей воды утром в кране не оказалось).
После недолгого утреннего чаепития понуро опустивший плечи Колян отправился на работу в редакцию музыкального журнала. Я и Василий принялись «зачищать данж»: отодвинули от стен мебель, сорвали со стен державшиеся на честном слове обои и «пролили свет» на прятавшиеся под старыми обоями тараканьи поселения. При виде засуетившихся на стенах полчищ насекомых я подумал, что Апокалипсис выглядит совсем не таким, каким он виделся мне раньше. Порадовался, что жизнь и игра не наградили меня инсектофобией: при виде орд тараканов я испытал брезгливость, но не впал в панику (как и помогавший мне срывать обои Василий).
Мичурин собственноручно сорвал со стены чёрный бюстгальтер. Сделал это решительно, словно перешёл Рубикон. Я похлопал Василия по плечу – поблагодарил его за смелый поступок. Сунул бюстгальтер в полиэтиленовый пакет с мятыми обоями. Туда же я отправил найденные за холодильником пустые пивные банки и едва початую пачку с папиросами «Беломорканал». Безжалостно растоптал суетившихся около пакетов с мусором насекомых. Выставил пакеты за дверь, окинул взглядом заметно опустевшую комнату. Комната выглядела опустевшей, но не пустой – её тараканье население после наших утренних действий словно увеличилось в десятки раз.
Свою повседневную одежду мы отнесли на третий этаж – в триста пятнадцатую комнату, где проживал работавший дворником светловолосый «Алексей Владимирович Персиков, 18 лет». Мичурин открыл комнату полученным ещё вчера от Персика «запасным» ключом. Персиков уже вернулся с работы (Василий мне сообщил, что Персик подметал «свою территорию» ежедневно, без выходных). Алексей при нашем появлении даже не пошевелился: он громко посапывал, лёжа на кровати. Хозяина комнаты мы не разбудили – отправились к стоявшим на площадке между корпусами общежитий металлическим контейнерам: отнесли туда пакеты с мусором.
Вернулись в свою комнату и приступили к террору.
В оккупированное тараканами помещение мы (я и Василий) заходили поочерёдно. С баллончиком в руке. Задерживали дыхание и щедро поливали в комнате всё и вся вонючей струёй «Дихлофоса». Тараканье население шестьсот восьмой комнаты в панике металось из стороны в сторону по паркетному полу и по стенам – тараканы прятались от вездесущих вонючих струй. Насекомые искали спасение от них на потолке. Уже через четверть часа после начала зачистки комнаты насекомые собрались там несметными толпами, словно отдыхающие в августе на пляжах в Анапе. Ещё через пару минут настал переломный момент в нашей битве с захватчиками.
«Дихлофос» сработал превосходно. Обездвиженные тараканы посыпались на паркет, точно капли дождя. Я и Василий наблюдали за этим тараканьим ливнем из коридора общежития. Вместе с нами на него смотрели ещё два знакомых Василию рано пробудившихся парня. Они заинтересовались нашей работой, замерли около нашей комнаты с прикуренными сигаретами в руках. На этот раз табачный дым показался мне не таким уж мерзким. Потому что он частично заглушил аромат «Дихлофоса». Я прикрыл дверь комнаты – мерзкий химический запашок средства от насекомых почти тут же растворился в запахе, источаемом дымившимися в руках парней сигаретами.
Я посмотрел на Мичурина и пафосно сказал:
– Битва окончена. Вернёмся сюда через пару часов. Соберём тела павших врагов.
– Помыться бы не мешало, – произнёс Василий.
Игра отреагировала на его слова вспыхнувшими в воздухе надписями:
Я усмехнулся и подумал: «Всё правильно. Данж зачищен. Новый уровень стал немного ближе».
В душ мы отправились вместе с пробудившимся Лёшей Персиковым. Спустились на первый этаж – увидели людей, столпившихся около входа в комнату коменданта общежития. Там стояли с десяток семнадцатилетних парней и три девицы того же возраста – вероятно, прибывшие на учёбу в Москву первокурсники. Они топтались на месте рядом со сваленными в кучу сумками и рюкзаками. Около них я заметил троих мужчин и двух женщин разных возрастов (всем «за тридцать») – принял их за родителей первокурсников (тут же нашёл подтверждение своей догадке: фамилии «родителей» совпали с фамилиями пятерых студентов).
Я заметил: Персик и Вася лишь безразлично мазнули взглядами по лицам собравшихся на первом этаже парней. А вот девчонок мои спутники рассмотрели внимательно и словно оценивающе. Я увидел, что у Мичурина и у Персикова радостно блеснули глаза при виде стройных девичьих фигур. Хотя сам я не заметил среди первокурсниц ни одной красавицы – обычные девчонки, слегка испуганные невзрачным видом студенческого общежития. Вася и Алексей горделиво распрямили спины, шаркнули по полу подошвами шлёпанцев. Парни, девицы и их родители проводи нас внимательными настороженными взглядами.
Около душевых кабин Василий сказал:
– Симпатичные девчонки. Особенно та, черноволосая.
– Которая в очках? – переспросил Персик.
Мичурин кивнул.
– Симпатичная девка, – согласился Алексей. – Только слишком длинная.
– Не очень-то она и высокая, – возразил Василий. – В самый раз.
Парни развесили на (прибитых к деревянным рейкам) металлических крючках одежду. Я не заметил на их телах ни одной татуировки, которыми украшали себя мои приятели и знакомые, рождённые в двухтысячных годах. Первый прошёл к крану, закреплённому на покрытой квадратами керамической плитки стене. Настроил температуру водной струи (горячая вода, к моему счастью, уже появилась). Услышал, как Мичурин громким смехом отреагировал на очередную шутку Персикова. Окинул взглядом душевую комнату – не заметил ни на полу, ни на потолке, ни на стенах блеск крысиных глаз.
Хмыкнул и попятился – встал под струи воды.
Увидел вспыхнувшую в воздухе передо мной золотистую надпись:
Водные струи обрушивались мне на плечи, согревали грудь и спину. Я слышал, как за толстой облицованной кафелем бетонной перегородкой справа от меня переговаривались Василий и Алексей. Мичурин перекрикивал шум воды, рассказывал Персикову о том, как мы только что травили «Дихлофосом» в своей комнате тараканов. Василий говорил, что тараканы сыпались с нашего потолка, подобно граду. Парни с иронией в голосе прикинули, как отреагировали бы на этот «тараканопад» заселявшиеся сейчас в общежитие первокурсники.
Я вполуха прислушивался к их словам, рассматривал сообщение игры. Моргнул – зависшая в воздухе на фоне серой стены надпись не исчезла. Она по-прежнему поблёскивала у меня перед глазами.
– Кто такая Наташа Зайцева? – пробормотал я.
Игра мой вопрос проигнорировала.
Мигнула нижняя строка игрового сообщения, гласившая:
Я пожал плечами.
– Помочь Наташе Зайцевой? – сказал я. – Помогу, конечно. Чего бы ни помочь? Да.
Надписи тут же растаяли.
Но появилась новая фраза:
– Помогу, – пробормотал я. – Знать бы, чем и как я ей помогу? Где я эту Наташу вообще найду?
Справа от меня за бетонными перегородками рассмеялись Мичурин и Персиков.
«Пять очков я получил за тараканов, пять очков получу за помощь девчонке, – подумал я. – В сумме получится десять очков опыта. Как для получения первого уровня. Этого хватит для получения второго? На втором уровне я получу новую способность? Существует ли инструкция к этой игре? Какие в ней правила? Кто это знает? Много вопросов. Но нет ответов».
Словосочетание «Наташа Зайцева» показалось мне знакомым. Стоя под водными струями в душе, я порылся в памяти и сообразил, что эти имя и фамилию вчера упомянул Колян, когда мы утром шли от редакции музыкального журнала к метро. Я точно запомнил: Дроздов тогда сказал, что некая Наташа Зайцева приедет сегодня из Костомукши в Москву, заселится в наше общежитие. Ещё Колян говорил: в Костомукше эта Наташа проживала в доме его родителей. Колян утверждал, что Наташа Зайцева «симпатичная и недура».
Я мысленно вернулся к разговору Василия и Алексея о собравшихся сейчас около каморки коменданта студентах. Припомнил, как парни беседовали о дожидавшихся заселения девицах. Победительницей в конкурсе красоты (среди троицы первокурсниц) Мичурин и Персиков единогласно признали «высокую черноволосую девчонку в очках». Красовавшиеся на девичьем лице очки я вспомнил (с круглыми линзами, как у киношного Гарри Поттера). Но не вспомнил имя девицы, хотя наверняка прочёл его по пути в душевую.
Мы вышли из душевой и увидели, что родители заселявшихся в общежитие студентов общались с круглолицым толстяком: комендантом, как подсказали мне Мичурин и Персиков. Родителей стало на два человека больше: в общую группу влились две светловолосые женщины. Эти женщины сейчас и задавали тон общения с комендантом – круглолицый кивал им в ответ, улыбался. Я прочёл над его головой надпись: «Иван Петрович Трубочкин, 35 лет».
Трубочкин беседовал с родителями. Первокурсники к этой беседе не прислушивались. Они столпились около сумок, озирались по сторонам, хихикали.
Этот факт отметил и шагавший рядом со мной Василий.
– Как дети, – сказал он. – Год назад и я таким же был: дурным и наивным.
Мичурин покачал головой.
Персик усмехнулся.
– Ничего, – произнёс он. – Скоро родители уедут. Детишек здесь быстро жизни научат.
Персиков потёр указательным пальцем переносицу.
Я посмотрел на стоявших за спинами родителей девиц. Девчонки слушали рассказы коменданта общежития и хмурили брови. Все три девицы принарядились схожим образом: в голубые джинсы и в светлые блузы. Я пробежался взглядом по светившимся над их головами надписям и тут же усмехнулся. Потому что моё подозрение подтвердилось: именно над головой темноволосой девицы в очках с круглыми стёклами я прочёл: «Наталья Андреевна Зайцева, 17 лет». Я пробежался глазами по стройной девичьей фигуре, посмотрел на круглое лицо с заострёнными скулами, пухлыми губами и аккуратным чуть заострённым носом.
Зайцева заметила моё внимание, посмотрела в мою сторону. Я встретился взглядом с её карими миндалевидными глазами, которые с нескрываемым недовольством глядели на меня через прозрачные линзы очков.
Обронил:
– Парни, я вас догоню.
Поправил на плече полотенце, тряхнул зажатым в руке полиэтиленовым пакетом (где лежали мыльница и мочалка). Направился к девицам, не спускал глаз с лица Зайцевой. Её подруги тоже заметили меня: «Ольга Петровна Старцева, 17 лет» и «Валентина Павловна Лесонен, 17 лет». Ольга и Валя были примерно одного роста (на треть головы ниже Зайцевой, обе со светло-русыми волосами). При виде меня они кокетливо улыбнулись. Наташа плотно сжала губы, будто строгая учительница при виде отличившихся плохим поведением учеников. Парни первокурсники тоже меня заметили, притихли. Родители не обратили на меня внимания.
– Макс знакомиться пошёл, – сказал у меня за спиной Мичурин.
– Вася, постой, – произнёс Персик. – Глянем, что у него получится.
Я невольно представил, как выглядел сейчас со стороны. Высокий, худощавый, широкоплечий, с коротко остриженными волосами. Наряженный в растянутую старую синюю майку и в шорты – обрезанные чуть выше колен синие джинсы (распушившиеся на местах срезов нити щекотали кожу над коленными чашечками). С бежевым банным полотенцем на плече и с мятым старым пакетом в руке. От моих мокрых пластмассовых тапок на полу оставались влажные следы. При каждом шаге тапки тихо чмокали, словно разбрасывали вокруг себя воздушные поцелуи. Я подошёл к девицам, остановился – чмоканье сразу же стихло.
Ольга и Валя приосанились – они словно попытались выглядеть высокими и стройными.
Наташа нахмурилась и вздохнула – при виде её строгого лица я не сдержался: хмыкнул.
Я посмотрел сквозь блестящие линзы очков и спросил:
– Это ты Наташа Зайцева из Костомукши?
Заметил, как Ольга и Валентина растерянно моргнули.
Зайцева чуть сощурилась.
– Мы с вами знакомы? – спросила она.
Я отметил, что у Наташи приятный голос – сразу представил, как звучали бы её голосовые сообщения в моём айфоне, оставшемся где-то там, в поезде Санкт-Петербург-Костомуша.
– Высокая, черноволосая, красивая, в очках, – сказал я. – Так мне описал тебя Коля Дроздов. Он на год старше тебя. Похож на молодого Тома Круза. Жил с тобой в одном доме – там, в Костомукше. Вспомнила его?
Наташа чуть приподняла брови.
– На… Тома Круза? – переспросила она и улыбнулась.
Строгость исчезла с её лица, сменившись задорным блеском в глазах.
– Дроздов на Круза совершенно не похож, – заявила Наташа. – А причём тут Коля Дроздов?
– Меня зовут Максим, – сказал я. – Максим Клыков. Первокурсник. Я тоже приехал в Москву недавно. Из Апатит. Меня поселили в комнату с Дроздовым. Буду учиться в группе ГТ-1-95…
– Мы тоже в ГТ-1-95! – хором воскликнули Ольга и Валентина.
– Значит, мы в одной группе, – сказал я.
Поочерёдно взглянул на Старцеву и Лесонен.
Затем снова посмотрел сквозь линзы в глаза Зайцевой и заявил:
– Наташа, меня попросили тебе помочь…
– Коля попросил? – уточнила Зайцева. – А где он сейчас?
Наталья бросила взгляд мимо моего плеча: туда, где стояли следившие за нашим общением Мичурин и Персиков. Туда же уставились и её подруги. Они неуверенно тряхнули головами, словно ответили на приветствия.
– Николай сегодня работает, – сообщил я. – В редакции музыкального журнала, рядом с Арбатом. Он заступил на смену в восемь утра. Освободится только завтра…
– Кем работает? – вновь перебила меня Зайцева. – Колька Дроздов – журналист?
Наташа удивлённо приподняла брови.
– Не журналист, – ответил я. – У него другая должность, не менее важная и ответственная. Николай трудится в редакции охранником. Бережёт покой работников пера и клавиатуры.
– Какой из Кольки охранник? – произнесла Зайцева. – Он же…
Наташа замолчала, взглянула на моё полотенце. Усмехнулась.
– Так чем я могу помочь тебе, Наташа Зайцева из Костомушки? – спросил я, прежде чем Зайцева озвучила очередной вопрос.
Наталья улыбнулась (на её щеках появились ямочки), развела руками.
– Ничем, Максим Клыков из Апатит, – ответила она. – Помощь мне не нужна. Но спасибо, что предложил.
– Мальчик, Наташины вещи до комнаты отнеси, – вклинилась в наш разговор одна из стоявших около коменданта мамочек.
Надпись над её головой намекнула, что женщина – мать Ольги Старцевой: 'Светлана Валерьевна Старцева, 39 лет.
– Нас поселили на шестом этаже, – сообщила Светлана Валерьевна. – А у Наташи вон какая тяжеленная сумка.
Светлана Валерьевна махнула рукой.
– Я сама донесу, – заявила Зайцева.
Она распрямила спину и выпятила вперёд грудь… не очень впечатляющего размера.
Я указал на свалку из баулов и сумок, которую караулили подслушивавшие наш разговор парни-первокурсники.
Спросил:
– Которая из них твоя?
– Наташкина вон та, черная с длинной ручкой, – сообщила мне Ольга Старцева.
Я шагнул к сумке, на которую мне указала Ольга. Проигнорировал возражения Зайцевой, поднял сумку с пола и взвесил её в руке. Невольно подумал о том, что в этой сумке Наташа привезла в Москву весь набор школьных учебников (судя по весу сумки).
– Девочки, у нас шестьсот тринадцатая комната, – сообщила Светлана Валерьевна. – Берите свои вещи.
Она взглянула на меня и заявила:
– Мальчик нас проводит.
Я три секунды выжидал – новое задание от игры не появилось.
Я пожал плечами и сказал:
– Конечно, провожу. Почему бы нет. Нам с вами по пути.
Вася и Персик проводили нас до третьего этажа – там они свернули к триста пятнадцатой комнате. Я в компании трёх студенток, двух мамочек и коменданта общежития поднялся на шестой этаж. По ходу наблюдал за реакцией костомукшан на живописные пейзажи общежитских коридоров. Первокурсницы растерянно помахивали длинными ресницами – их родительницы хмурили брови и недовольно покачивали головами (комендант эти покачивания словно не замечал). Сидевшие на перилах с сигаретами в руках студенты провожали девчонок любопытными взглядами, пускали нам вслед струи табачного дыма.
На шестом этаже я ощутил в воздухе аромат «Дихлофоса» (не такой удушающий, каким он был в нашей комнате во время травли тараканов, но вполне заметный и неприятный). Уловил его и комендант. Иван Петрович едва заметно кивнул головой. Он словно опознал запах и догадался о причине его появления: догадался и одобрил её. Мы прошли мимо комнаты Корейца и мимо нашей комнаты (около которой на полу лежали два раздавленных тараканьих тельца). Протопали дальше по коридору – в сторону кухни. Я первый подошёл к двери с пометкой в виде числа «613» и поставил около неё Наташину сумку.
– Спасибо, – сказала Зайцева.
Я кивнул головой и произнёс:
– Обращайся.
Комендант поскрежетал в замочной скважине ключом и распахнул дверь. Я бросил взгляд поверх его плеча. Увидел сколоченные из окрашенных в шоколадный цвет досок две двухъярусные кровати, письменный стол и пустое место в углу (подумал о том, что на этом месте раньше стоял холодильник). Девчонки следом за комендантом и родителями перешагнули через порог. Я их не потеснил – махнул им на прощанье рукой и побрёл к своей комнате. Шёл я неторопливо: дожидался сообщения от игры. Игра медлила. Я заглянул в свою комнату. Сразу же задержал дыхание. Увидел на потолке «последних из могикан»: пока не свалившихся вниз тараканов.
Присмотрелся и понял, что тараканы на потолке не шевелились. Они словно застряли лапами в потолочных трещинах. Я взглянул на пол и невольно хмыкнул. Подумал о том, что скопившиеся на паркете тараканьи трупы не помешало бы взвесить: для истории – чтобы однажды поделиться масштабами нашей сегодняшней победы с потомками. Подумал я и о том, что в подобные рассказы своего отца не поверил бы – тогда, в будущем. Потому что и мысли бы не допустил, что усатых насекомых можно выметать из небольшой общажной комнатушки… совками. Я не усомнился в том, что в один совок для мусора (который стоял сейчас в углу комнаты) все эти трупики не поместятся.
Я покачал головой и закрыл дверь.
Вдохнул полной грудью пропитанный «Дихлофосом» и табачным дымов воздух.
Вскинул руки и пробормотал:
– Ну? Я выполнил задание? Чего молчишь?
Игра мне не ответила. Я заглянул в интерфейс. Задание «Помочь Наташе Зайцевой» никуда не исчезло и не посерело, таймер рядом с ним отсчитывал секунды. Я повернул голову и посмотрел в направлении шестьсот тринадцатой комнаты – в тот самый момент, когда оттуда вышел комендант общежития. Иван Петрович прикрыл за собой дверь и будто бы облегчённо вздохнул. Он вытер о рубашку на боках ладони и направился в мою сторону. Около моей комнаты он остановился. Принюхался. Указал пальцем на запертую дверь, поинтересовался у меня: мы ли сегодня травили тараканов. Я не отмолчался – сказал, что в битве с насекомыми мы победили.
– Молодцы, – сказал Трубочкин. – Сутки проветривайте. Переночуйте сегодня в другом месте.
– Разумеется, – ответил я.
Иван Петрович зашагал к лестнице – я побрёл в противоположную сторону. Не спешил: всё ещё надеялся, что получу пять очков опыта за транспортировку единственной сумки на шестой этаж. Ведь расщедрилась же игра на опыт за пересчёт пальцев. Или то были «лёгкие» обучающие задания? Три секунды я постоял около шестьсот тринадцатой комнаты. Игра не скомандовала «отбой» – поэтому я постучал в дверь. Мне открыли почти в то же мгновение, словно дожидались моего возвращения. Из комнаты выглянула Светлана Валерьевна Старцева. Она посмотрела мне в лицо, улыбнулась. Чуть посторонилась – я увидел выстроившихся в шеренгу у стены девчонок.
– Максим, хорошо, что ты вернулся! – сказала Светлана Валерьевна. – Проходи.
Она схватила меня за руку и завела в комнату. Я ощутил сладковатый аромат её духов. Почувствовал, как на моём лице скрестились печальные женские взгляды.
Светлана Валерьевна прикрыла дверь, повернулась ко мне и заговорщическим тоном попросила:
– Рассказывай, Максим. Как вы здесь живёте?
Она развела руками – словно в своём вопросе подразумевала не только конкретно эту комнату, но и всё общежитие в целом. Вторая родительница кивнула – она будто бы подтвердила выданное мне Старцевой задание. Я поправил на плече полотенце, пошелестел пакетом. Окинул взглядом комнату. Зеленоватые обои (не новые, но вполне нормальные), простенькая люстра с единственным отливавшим желтизной плафоном у потолка, кровати, стол, чуть покосившийся в сторону входа громоздкий шкаф, жёлтая выгоревшая на свету шторка на окне, цветочный горшок на подоконнике. Пешеходного тараканьего движения на стенах, на полу или на потолке я не увидел.
– Мрачновато здесь, правда? – сказала Светлана Валерьевна.
Я подумал о том, что ещё недавно искренне бы согласился с утверждением Старцевой – до того, как провёл два дня в шестьсот восьмой комнате студенческого общежития.
Теперь же я промолчал.
– Максим, девочки мне сообщили: ты тоже первокурсник, – сказала Светлана Валерьевна. – Честно признаюсь: ты не выглядишь вчерашним школьником. Сколько тебе лет, если это не секрет?
– Не секрет, конечно, – ответил я. – Мне уже двадцатник стукнул. Я окончил школу три года назад. Два года прослужил в армии. Отдал долг Родине, как говорится. Превратил себя из зелёного пацана во взрослого мужчину.
Похожие байки я уже рассказывал в Питере, когда поступил в университет в прошлый раз. Подействовали они и теперь. Я почувствовал: мой рейтинг в глазах мам первокурсниц заметно повысился.
С обновлённым интересом пробежались по мне взглядом и девицы.
– Достойное решение, – похвалила меня Светлана Валерьевна. – Молодец, Максим. Уважаю. Я всегда говорила, что мужчина должен отслужить в армии. Там его избавят от маминого воспитания.
Светлана Валерьевна улыбнулась и спросила:
– Тебя поселили в такую же жуткую комнату, как наша?
Мы дружно взглянули на оклеенные обоями стены. Я вновь не заметил на обоях ни одного таракана. Словно все насекомые Москвы проживали именно в моей шестьсот восьмой комнате.
Я покачал головой.
– Нет, конечно. Меня подселили к второкурсникам. Там совсем другие условия.
«…Не такие ламповые», – мысленно добавил я.
– Вот! – произнесла Светлана Валерьевна. – Я говорила, что мы слишком поздно выехали! Не удивительно, что нам достался такой свинарник. Все хорошие комнаты давно расхватали.
Светлана Валерьевна покачала головой.
– Но ничего, девочки, – сказала она. – Сегодня же надраим тут всё до блеска. Снимем эту жуткую штору. Получим матрасы. Завтра наши папы привезут вам холодильник и телевизор.
Светлана Валерьевна вздохнула и добавила:
– Поживёте пока так. Потерпите.
Она развела руками.
– Условия, конечно, спартанские, – сказала Светлана Валерьевна, – но вполне сносные. Зато… вы посмотрите, какие красивые деревья за окном! Да и вообще: вы сюда учиться приехали. Вот и учитесь.
Ольга и Валентина кивнули. Наташа нахмурила брови.
Светлана Валерьевна повернулась ко мне и сказала:
– Максим, тебя тоже на этом этаже поселили?
Я кивнул.
– Да.
– Я так поняла: вместе с тобой проживает наш костомукшский мальчик?
Я оттопырил два пальца на правой руке и ответил:
– Два костомукшских парня: Николай Дроздов и Василий Мичурин.
Женщины переглянулись – чуть заметно дёрнули плечами.
– Мы их не знаем, – сообщила Светлана Валерьевна, – но с удовольствием с ними познакомимся. Прямо сейчас. В большом чужом городе костомукшанам стоит держаться друг друга. Максим, проводишь нас в свою комнату?
Я кашлянул. Невольно прикинул: свалились ли с потолка в шестьсот восьмой комнате последние тараканы? Или они сейчас дожидались гостей из карельского города Костомукша?
В не зашторенное окно шестьсот тринадцатой комнаты заглянуло солнце. Его яркие лучи осветили двухъярусные кровати, застывшие в углах комнаты комки свалявшейся в войлок пыли, бесчисленные царапины на паркете-ёлочке. Сверкнули обесцвеченные волосы Светланы Валерьевны, блеснули линзы очков на лице Наташи Зайцевой.
Взгляды собравшихся в комнате женщин скрестились на моём лице. Мамочки дожидались моего ответа. Девицы изучали черты моего лица, словно рассматривали модную одежду в витрине магазина. Покачнулась на окне штора, доживавшая в этой комнате свои последние минуты. Я поправил висевшее на плече ещё влажное полотенце.
Ответил:
– Дроздов сейчас на работе. Мичурина тоже дома нет. Позже с ними познакомитесь. Тем более что Наташа уже знакома с Колей Дроздовым. Николай нам вчера все уши прожужжал о том, что Наташа приедет. Расстроился, что не встретит её.
Я дёрнул плечами – пошелестел пакетом.
Заметил удивление на лице Зайцевой и тут же спросил:
– Наташа, чем ещё я могу тебе помочь?
Наталья покачала головой.
– Спасибо, – произнесла она. – Мне ничего не нужно.
Мне послышались в её голосе недовольные нотки.
– Наташенька, как это, тебе ничего больше не нужно? – сказала Светлана Валерьевна. – А как же те вещи, которые ты оставила на вокзале? Мальчик тебе помощь предложил. Это ещё когда ты допросишься помощи от наших парней!
Старцева взмахнула рукой.
– Сама справлюсь, – обронила Наташа.
Светлана Валерьевна посмотрела мне в глаза.
– Смотри, Максим, какие гордые и независимые девочки живут в Костомукше, – сказала она.
– Да, уж, – произнёс я. – Ещё и… хм… симпатичные.
Ольга и Валя улыбнулись.
Я усмехнулся, покачал головой.
Вспомнил: в интерфейсе игры таймер сейчас отсчитывал время, выделенное на выполнение задания. Представил, что не выполню задание и получу порцию головной боли. Вообразил, как скорчусь через четыре часа на полу от боли…
Невольно вздрогнул.
– Наташа, ты не права, – заявила вторая «мамочка» (родительница Вали Лесонен). – Это уже не гордость, а глупость. Пусть Максим тебе поможет, пока у него есть на это время. Нашим мальчишкам сейчас не до твоих вещей.
Мамочки синхронно кивнули.
– Сама привезу свои сумки, – сказала Зайцева. – Не маленькая.
Наташа поджала губы.
Я хмыкнул. Почувствовал, что злюсь. Полученное от игры задание поначалу показалось мне простым. Я рассчитывал, что справлюсь с ним быстро и получу «халявные» очки опыта. Но не принял в расчет глупость семнадцатилетней девчонки.
Я пристально посмотрел Наташе в глаза и сказал:
– Поехали за сумками, Зайцева. Не откладывай на потом то, что делать всё равно придётся. За сумками ты в любом случае поедешь. Разве не так? Я пообещал, что помогу тебе. Сдержу своё обещание. Хочешь, чтобы тебя уговаривали?
– Ничего я не хочу… – обронила Зайцева.
Она вновь сверкнула линзами очков.
Ольга и Валентина подтолкнули Наташу в спину – Зайцева не устояла на месте, шагнула мне навстречу.
– Наташенька, поторопись, – потребовала Светлана Валерьевна. – У нас на сегодня запланировано много дел.
Она развела руками и сказала:
– Посмотри, какой тут фронт работы! Всё это нужно намыть и начистить. Желательно сделать это уже сегодня. Не ляжем же мы спать в таком свинарнике. Завтра холодильник привезут. Пойдём за продуктами. А в пятницу у вас уже начнутся занятия.
Зайцева нахмурила брови, тряхнула головой.
Она посмотрела мне в глаза и будто бы нехотя сказала:
– Ладно. Уговорил. Поехали.
В сопровождении молчаливой Наташи Зайцевой я дошёл до триста пятнадцатой комнаты, где проживал Персик (Алексей сейчас обитал там в одиночестве: его сожители ещё не вернулись с каникул). Оставил Наталью в коридоре, переоделся. Уведомил Мичурина, куда, зачем и с кем поеду. Василий тут же напросился в наши спутники. Я его не отговорил. Одолжил у Персикова проездной билет.
Представил Мичурина скучавшей в коридоре общежития Зайцевой.
– … Вася тоже ваш, костомукшский, – сообщил я. – Перешёл на второй курс. Поможет нам тащить сумки.
Василий посмотрел Наташе в глаза и с глуповатой улыбкой произнёс:
– Ага, помогу. Я тоже из Костомукши. Второкурсник.
По дороге к метро говорил в основном Мичурин. У него словно начался словесный понос. Василий тараторил без перерывов. Вспомнил, как учился в костомукшской школе (в той же, где обучались Зайцева и Дроздов), рассказал об учёбе на первом курсе университета и о сдаче экзаменов и зачётов. Поначалу первокурсница его почти не слушала – вышагивала справа от меня, горделиво приподняв подбородок. Зайцева лишь изредка смотрела в Васину сторону. Но у входа в метро Наташа всё же задала Мичурину вопрос: поинтересовалась количеством экзаменов на первой сессии. А в вагоне метро Наташа и Василий уже вели полноценную беседу.
К их разговорам об учёбе в московском университете я почти не прислушивался. Описанный Мичуриным учебный процесс мало чем отличался от того, который я вкусил в питерском горном. Многие Васины рассказы о зачётах и экзаменах показались мне наивными. Но я в разговор костомукшан не вмешивался. Лишь односложно отвечал на заданные конкретно мне вопросы. Рассматривал лица и одежду собравшихся в вагоне метро людей, по нескольку раз перечитывал расклеенные на стенах объявления. Снова отметил, что пассажиры в вагоне читали книги и газеты. Не увидел в руках пассажиров ни смартфоны, ни планшеты, ни ноутбуки.
Внимательно прислушался к Васиным словам, когда тот перешёл к описанию жизни в столичном общежитии. При обучении в Санкт-Петербурге общажные будни прошли мимо меня стороной: я с самого начала первого курса обитал на съёмной квартире. Я помнил рассказы своих приятелей о тяготах общежитского обитания. Но теперь они казались жалобами избалованных детишек в сравнении с теми байками, которые травил сейчас Мичурин. Я видел, как растерянно и удивлённо помахивала ресницами слушавшая Васины откровения первокурсница. Подумал, что Василий намеренно запугивал девчонку: чтобы заинтересовать её в своём покровительстве.
Вася рассказал, что проживание в общежитие походило на две стороны медали. С одной стороны – в «общаге» была полная свобода от родительских запретов. Что особенно радовало вырвавшихся из дома вчерашних школьников. Администрация университета тоже почти не вмешивалась во внеучебную жизнь студентов. Комендант «на всё закрывал глаза», замдекана по социальным вопросам заглядывал в общежития не чаще, чем раз в год (в сентябре). «Делай, что хочешь», – сказал Василий. Он рассказал, какие громкие и «крутые» вечеринки закатывали обитатели общаги: спиртное там «лилось рекой», звучала музыка, пол сотрясался от топота ног танцующих.
Обратной стороной медали он назвал… всё то же отсутствие запретов и контроля. Описал, какие случались в общежитии драки (на тех самых «весёлых» вечеринках). Рассказал, как студенты старших курсов притесняли первокурсников («не все, конечно, но уродов тут хватает»). Взглянул на меня и пояснил, что в общежитии была такая же «дедовщина», как и в армии. Привёл в пример случай с Персиком, которому в прошлом году «просто так» сломали нос. Описал, как «всякие уроды» запугивали в прошлом году его однокурсниц – те девчонки ещё весной «сбежали» от домогательств и оскорблений «пьяных уродов» на съёмную квартиру.
– … Почему вы их не защитили? – спросила Наташа.
Она вскинула брови, поправила очки.
Мичурин пожал плечами.
– А что мы могли? – сказал он. – У них тут целая мафия. К тому же… они все были старше нас!
– Но вы же мужчины! – возразила Зайцева. – Неужели вы испугались?
Она пристально посмотрела Мичурину в глаза.
Василий опустил взгляд на Наташин подбородок, насупился.
– А кто бы на нашем месте не испугался? – сказал он. – Персик вон… огрызнулся. Весь этаж тогда кровищей из сломанного носа залил. Ещё легко отделался! Могло быть и хуже. Я точно знаю: видел.
Мичурин вздохнул и буркнул:
– Сама посмотришь, как ваши пацаны… не испугаются. Когда останутся тут одни, без родителей. У них будет очень весёлая осень. Да и зима не скучная. Можешь в этом не сомневаться.
Василий хмыкнул и отвернулся.
Зайцева посмотрела на меня – я сохранил покер фейс. Подумал о том, что во время моей учёбы в Питере тоже случались драки (выяснение «рейтинга» в коллективе, при помощи грубой физической силы) – как и в любой большой мужской компании. Но рассказанные Василием ужастики показались мне преувеличением действительности, рассчитанным на впечатлительную первокурсницу.
Примерно с минуту мы помолчали.
Затем Василий снова взглянул на Зайцеву и спросил:
– Наташа, а ты-то сюда зачем поступила? Почему на горный факультет? Мечтаешь о работе в карьере?
Зайцева фыркнула.
– Я училась в лицейском классе Московского физико-механического университета, – сообщила она. – Так же, как и ты. Мы вступительные экзамены в этот ваш университет сдали ещё в июне: там, в Костомукше. Потому нас так много сюда и приехало.
Она вздохнула.
– Я вообще-то хотела бы в другом институте поучиться, – сказала Наташа. – Но там для поступления английский язык требовался. А я с иностранными языками не дружу, так уж вышло. У меня математический склад ума, как это ни странно.
Зайцева пожала плечами.
– Поэтому я решила, что поступлю в Санкт-Петербургский горный.
Она хмыкнула и добавила:
– Только родители меня туда не отпустили.
Василий посмотрел сквозь линзы очков на Наташины глаза. При этом он чуть запрокинул голову – я снова отметил, что Мичурин был на пару сантиметров ниже Зайцевой.
– Почему они тебя не отпустили? – спросил Василий.
Он будто бы случайно опустил взгляд на Наташины губы.
– Туда мой парень поступил, – сообщила Зайцева. – В этом году. Мой отчим с ним весной… поссорился. Сказал, что если я тоже поеду в Питер, то он не даст мне с собой ни копейки. Сказал: пусть меня там мой жених обеспечивает. В общем…
Зайцева выдержала паузу – словно углубилась на пару секунд в воспоминания.
– … В общем, – сказала она, – я приехала сюда, чтобы не жить дома. Чтобы не видеть отчима. Ещё и мама его во всём поддерживала. Я решила: уж лучше поживу тут, в московском общежитии. Чем буду выслушивать эти постоянные упрёки и нотации.
Зайцева усмехнулась, посмотрела на читавшего газету пожилого мужчину.
– Значит, у тебя есть парень, – произнёс Василий.
Он будто бы случайно уронил взгляд на Наташину грудь, но тут же вернул его на лицо Зайцевой.
– Есть, – согласилась Наташа.
Она дёрнула плечом и чуть приподняла подбородок.
– Давно вы встречаетесь? – спросил Мичурин.
– Уже восемь месяцев. С Нового года.
Наташа вздохнула. Она мечтательно посмотрела за окно вагона. Снова будто бы не заметила, как взгляд Мичурина опустился на её почти не выпиравшую из-под блузки грудь.
Василий улыбнулся и задумчиво добавил:
– Но только твой парень теперь живёт в Питере. Не в Костомукше. И не в Москве.
Наташа кивнула и посмотрела на Мичурина – через мгновение после того, как Вася снова поднял взгляд на линзы её очков.
– Да, – сказала Зайцева. – В Питере. От Москвы до Санкт-Петербурга шесть часов на поезде ехать. Я узнавала. Можно за один день съездить туда и обратно. Могу хоть каждое воскресенье проводить в Питере! С ним.
Наташа мечтательно улыбнулась.
Василий кивнул.
– Питер от Москвы недалеко, – согласился он. – Только билеты туда недешёвые.
– Да, билеты дорогущие.
Зайцева кивнула и печально вздохнула.
Я отметил: улыбка с Васиного его лица всё ещё не исчезла.
«Могу хоть каждое воскресенье проводить в Питере», – мысленно повторил я Наташины слова. Усмехнулся. Потому что вспомнил: когда-то я твердил похожие фразы. Только в них фигурировал не Питер, а Петрозаводск. Потому что именно в столицу Республики Карелия по окончании девятого класса уехала на учёбу моя «первая любовь». Она поступила в Карельский колледж культуры и искусств на хореографическое отделение. Я действительно ездил в Петрозаводск к своей «танцульке» на выходных (пять или шесть раз), когда учился в десятом классе. Пока наша «любовь» не «дала трещину».
Сейчас я вспоминал о том времени с иронией и с лёгкой грустью. Тогда же мне казалось, что настал конец света. Какие глупости я тогда творил от злости и горя! Те мои поступки стали бы отличным наглядным пособием на уроках о том, как нельзя себя вести в отношениях с женщиной. Это я понял уже годы спустя. Но тогда, в десятом классе, я сам себе виделся обманутым благородным рыцарем – не глупым и наивным малолетним идиотом. Мои страдания по «первой любви» продлились примерно семь месяцев. Пока их не заглушили новые отношения. Тогда я (по подсказке друзей) поступил по принципу: клин вышибают клином.
Второй клин стал новой трагедией уже в начале одиннадцатого класса. Вот только в этот раз мои страдания продлились недолго. Потому что новая избранница уже не виделась мне «единственной, неповторимой и на всю жизнь». Сказался полученный год назад при прошлом «расставании» опыт. Особых глупостей в тот раз я не натворил. «Бескомпромиссностью» того своего решения даже гордился… поначалу – пока снова не поумнел. Школу я окончил с тремя «шрамами» на сердце и с ворохом теоретических знаний о «правильном» поведении при отношениях с женщинами – получил его в интернете: просмотрел сотни роликов на эту тему.
По окончании школы я не сомневался, что «в следующий раз» всё сделаю правильно: найду «ту самую» и в итоге стану счастливым семьянином, как того хотели бы мои родители. Я сразу исключил возможные проблемы, которые неминуемо случились бы при долгом расставании с новой пассией: отслужил в армии. Целый год ел казённую еду и носил казённую одежду. Затем поступил в университет с ворохом идиотских планов в голове, которые развеялись ещё на первом курсе при столкновении с реальностью. Тогда я понял, что найти «единственную» несложно только в том случае, если она действительно единственная.
А если на твоей шее виснут едва ли не десятки женщин одновременно – ты замечаешь все их изъяны, придумываешь новые и тянешь с выбором. В итоге ты просто веселишься, развлекаешься и наслаждаешься холостяцкой жизнью. Уже на втором курсе университета я согласился с Александром Сергеевичем, который написал: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». Потому что добиваться внимания женщин мне попросту надоело. Вот только от пристального женского внимания меня этот факт не избавил. Романтика в моих отношениях с противоположным полом полностью испарилась. Но это не сделало меня «пугалом» в глазах девчонок – скорее, наоборот.
Вот только домой я поехал без невесты – лишь с дипломом об окончании горного университета.
«Поехал… но не доехал», – подумал я.
Из камер хранения на Ленинградском вокзале мы вынули три клетчатые сумки («баулы», как назвал их Мичурин). Я невольно представил, как Зайцева справилась бы с такой ношей без нашей помощи – не иначе, как сделала бы на вокзал три ходки. Мичурин взвесил выделенную ему сумку в руке и поинтересовался её содержимым.
– Василий, поосторожнее, – попросила Зайцева. – Там монитор.
– Какой ещё монитор? – не понял Мичурин.
– Обыкновенный. От компьютера. Почти новый.
– Монитор… здесь. А там?
Василий показал пальцем на два других баула.
– В этих сумках системный блок и принтер, – ответила Наташа.
Мичурин присвистнул.
– Ты комп привезла? А что за комп? Двести восемьдесят шестой?
– Четыреста восемьдесят шестой. Я спустила на него все свои накопления.
– Фига себе! – сказал Вася. – Круто! Комп… с цветным монитором?
Мичурин указал на сумку.
Наташа покачала головой.
– Зачем мне цветной? – сказала она. – Мне для работы хватит и обычного монитора, чёрно-белого.
– Что за работа? – поинтересовался я.
Взглянул на Наташу – мне показалось, что та смутилась.
Зайцева махнула рукой.
– Так, не важно. Потом расскажу. Наверное.
Она поочерёдно взглянула на меня и на Василия, спросила:
– Ну что, едем в общежитие?
Я кивнул.
– Едем.
Мичурин повторил мой ответ и задумчиво произнёс:
– Фига себе. Компьютер в общаге. Крутизна.
В метро я то и дело посматривал на таймер, который отсчитывал время, выделенное игрой на выполнение задания. Он словно намекал мне: сумки до общежития мы довезём вовремя, но на оказание иной помощи Наташе Зайцевой останется от силы полчаса. Я читал светившие над головами пассажиров метро надписи, прислушивался к Васиной болтовне. Видел, как Василий то и дело пробегался по фигуре первокурсницы плотоядным взглядом. Кокетства в жестах и взглядах Зайцевой я не заметил. Хотя на обратном пути Зайцева улыбалась нам значительно чаще, чем когда мы ехали на вокзал. Будто мы с ней за пару часов поездки сдружились.
Старцевых и Лесонен мы в комнате общежития не застали. Зато увидели там рыжеволосую курносую девицу. Девчонка представилась нам, как «Ксюша» из Тулы. Я прочёл над её головой золотистую надпись: «Оксана Захаровна Плотникова, 18 лет». Ксюша нас встретила радостной улыбкой – продемонстрировала крупные желтоватые зубы. Она сообщила, что Наташины подруги с мамами ушли в магазин. Кокетливо подкрутила пальцем рыжий локон – выслушала Васину приветственную болтовню. Я поставил рядом с письменным столом Наташины сумки, снова заглянул в игровой интерфейс. Таймер всё ещё не исчез. Я нахмурился и покачал головой.
Игра почувствовала моё недовольство.
Она успокоила меня надписью:
«Прекрасно», – подумал я.
Вздохнул и прикинул: пять очков опыта за тараканов, ещё пять – за Наташу.
Новый уровень?
Я опёрся руками о стену – на случай, если начнётся перезагрузка программы.
Слушал, как тараторили Ксюша и Василий. Смотрел, как Зайцева раскрыла баулы и поочерёдно установила на столешницу желтоватый системный блок, четырнадцатидюймовый «толстый» монитор с защитным экраном, белую клавиатуру и мышь. Рядом с системным блоком Наташа поставила на стол громоздкий принтер. Мичурин при виде принтера «со знанием дела» сообщил, что тот – «матричный». Предложил свои услуги в подключении «чуда-техники».
Я досчитал до десяти – сообщение о получении нового уровня так и не увидел.
Взмахнул рукой и сказал:
– Ладно. Всем удачи. Приятно было познакомиться.
Развернулся и вышел в коридор.
Заглянул в шестьсот восьмую комнату, открыл нараспашку окно. Не увидел шевеления ни на полу, ни на стенах, ни на потолке. Отметил, что потолок уже очистился от тараканьих тел.
В коридоре отдышался. Прикинул, что часа за полтора комната относительно проветрится. Засёк время, спустился на третий этаж – к Персикову. Через полчаса туда же явился Василий.
Мичурин вздохнул, посмотрел на меня и сказал:
– Макс, нам надо поговорить. Насчёт Наташи.
Я кивнул и ответил:
– Давай поговорим.
Триста пятнадцатая комната своей обстановкой походила на шестьсот шестую, где в одиночестве проживал Кореец: те же аккуратно застеленные кровати, утробно рычащий холодильник и украшенные тенями зеленоватые обои на стенах. В комнате пахло свежезаваренным чаем и копчёной колбасой (Персиков угостил меня бутербродами).
Василий отбросил с лица прядь волос.
– Макс, тут такое дело… – промямлил он. – В общем, я хочу… то есть, мне надо… Макс, какие у тебя планы на Наташу Зайцеву? В том смысле, что… Хочу сразу понять… чтобы не получилось потом, что мы с тобой… ну…
– Никаких планов у меня на Зайцеву нет, – ответил я.
– Макс, я имею в виду…
– Я понял тебя, Василий. Имей. Я не возражаю.
– То есть ты…
– Мы с Зайцевой будем вместе учиться, – сказал я. – В одной группе. А я не сплю с одногруппницами. Это глупо и недальновидно. Чревато ненужными проблемами в будущем. Проверено… умными людьми. Я полностью ответил на твой вопрос?
Василий радостно улыбнулся, словно я вручил ему ключи от Лексуса.
– Да… – произнёс Мичурин. – Я тебя понял.
Он тряхнул головой и тут же переспросил:
– Это значит, Макс, что ты не против, если я и Наташа…
Я поднял над газетой руки, показал Василию свои пустые ладони.
Посмотрел в Васины голубые глаза и заверил:
– Значит, Вася. Я совершенно не против. Плодитесь и размножайтесь.
Разговор о Наташе Зайцевой мы продолжили в шестьсот восьмой комнате. Когда явились туда вдвоём с Мичуриным для выноса тел тараканов, усопших от воздействия отравляющих веществ. Точнее, там продолжился Васин монолог. Я вместе с Мичуриным смывал развалины тараканьих городов со стен комнаты, отдирали остатки обоев, сметал в кучу трупы насекомых. Василий между делом описал мне свои впечатления от сегодняшнего общения с Наташей Зайцевой. Запах «Дихлофоса» из комнаты полностью не выветрился. Поэтому мы с Мичуриным то и дело делали перерывы в работе – дышали в коридоре воздухом, пропитанным табачным дымом.
Пару раз мы столкнулись в коридоре с обитательницами шестьсот тринадцатой комнаты и с их родителями. Я представил им Мичурина – спихнул общение с костомукшанами на Василия. Будущие (или уже настоящие?) одногруппницы меня сейчас не интересовали, как и их приставучие мамочки. От приглашения «на чай» я отказался. Вынужденно отверг это предложение и Василий: в наших планах на сегодняшний вечер и грядущую ночь значился поход в редакцию музыкального журнала «Нота». Мичурин грезил тем, что в очередной раз отправит свою цивилизацию к Альфе Центавра. Я рассчитывал, что поэксплуатирую стоявший в редакции копировальный аппарат.
Коля Дроздов ещё вчера вручил мне две толстые папки с лекциями за первый курс (тоже скопированными на ксероксе). Папки он мне не подарил. Но предложил, чтобы я сделал копии их содержимого. Колян напомнил, что работает в редакции последние два дня. Сообщил, что в ксероксе совсем недавно «заправили» картридж. Посоветовал, чтобы я воспользовался этим стечением обстоятельств. Пользу от полного набора лекций за курс я осознал ещё во время учёбы в Питере. Потому вчера приобрёл пачку белой бумаги. Решил, что сегодня совмещу приятное с полезным: скопирую лекции и сбегу на ночь из пропитанной «Дихлофосом» комнаты.
Вечером в метро я краем уха слушал Васину болтовню, рассматривал золотистые надписи над головами пассажиров в вагоне и размышлял над «правилами» игры. Для получения первого уровня мне хватило десяти очков опыта. За сегодняшний день я получил ещё десять. Но уровень не поднял. Из этого обстоятельства возник вопрос: сколько очков понадобится для следующего повышения? Ещё пять? Или повышение случится при наборе пятидесяти? Или же до второго уровня потребуется сто очков опыта?
Как я ни рассматривал записи игры, но доступ к правилам игры так и не получил. Лишь в очередной раз убедился, что пока ещё не выполнил одно из полученных заданий (не заработал сто тысяч рублей) и не изменил свой статус (я всё ещё был «студентом»). Не появились новые надписи и в доступных мне локациях. Золотистые надписи я пока замечал лишь над головами людей, которых по-прежнему с уверенностью не отнёс ни к подобным мне игрокам, ни к неигровым персонажам.
Сегодня вечером мы снова прогулялись к висевшему на стене дома телефону. Василий позвонил в редакцию – я на этот раз не ловил ворон, а внимательно рассматривал освещённую фонарями улицу. Нового нападения на нас не случилось. Мичурин разочарованно сообщил о том, что в редакции «засада»: там «сняли трубку». Видеокамера над входом в редакцию музыкального журнала подтвердила эту информацию. Она подала нам чёткий сигнал: смотрела, в противоположную от нас сторону улицы.
Задержавшиеся на работе журналисты вышли на улицу в начале второго часа ночи. Мы наблюдали за ними, прячась в тени за углом дома. Проводили журналистов взглядами до припаркованного на улице автомобиля. Автомобиль проехал мимо нас в направлении Арбата. В ту же минуту пришла в движение камера над входом в редакцию: она развернулась в нашу сторону – словно поинтересовалась, где мы задержались. Вася поправил лямки рюкзака, махнул рукой.
– Всё, Макс, можно, – сказал он. – Идём.
Сегодняшнюю ночь я провёл рядом с копировальным аппаратом. Работу с ксероксом я освоил без труда. Аппарат возбуждённо гудел – я подкладывал в него всё новые страницы с записями. Только здесь, в редакции, я сообразил, что полученные на первом курсе в Питерском горном университете знания (как и школьные) почти выветрились из моей памяти. Решил, что уже сегодня частично восстановлю их. Заодно в полной мере проверю работу полученной от игры способности «Зубрила, 1 уровень» (подумал, что позавчерашнее «баловство» с газетой «Московская правда» – не в счёт).
Я разложил пятнадцать листов с лекциями прямо на покрытом ковролином полу и скомандовал:
– Алирбуз.
Заметил, что ожил таймер.
Пробежался взглядом по страницам, не отвлекался на сменявшие друг друга цифры. Затем скрестил на груди руки и по памяти зачитал начало первой лекции. Склонился над страницей – убедился в том, что не ошибся.
– Неплохо, – пробормотал я.
Вскоре выяснил: текст с двух последних страниц в моей памяти не отложился, словно я взглянул на него уже по окончании отведённого на запоминание времени.
– Тринадцать страниц за десять секунд, – произнёс я вслух. – Замечательно. Настоящий зубрила.
Игра не наградила меня очками опыта за копирование лекций. Я на это и не надеялся (почти): уяснил, что «халявных» заданий от игры (как тот подсчёт пальцев) больше не будет. До рассвета я «отксерил» половину содержимого одной из папок. Решил, что вторую часть лежавших в ней записей скопирую в следующую смену Коляна – в ночь со среды на четверг.
Прикинул, что содержимое второй папки я постепенно отсканирую в свою память – буду соответствовать полученному от игры гордому званию «Зубрила, 1 уровень». Раз уж получил такую способность, то почему её не воспользоваться? Пригодятся мне эти знания или нет – вопрос открытый. Но освоить все нюансы игровой способности мне точно не помешает.
Во вторник я и Василий ушли из редакции музыкального журнала раньше, чем в воскресенье: в семь часов утра. Почти час мы неспешно прогуливались по тротуару, дожидались Коляна. На улице встретились с шагавшим на работу Гариком. Я поздоровался с Колиным сменщиком (пожал ему руку), обменялся с ним парой фраз. Мичурин от Игоря снова отвернулся.
В общаге я опять выслушивал Васину болтовню: мы с ним прогулялись в душевую, пока Дроздов намывал в нашей комнате пол. Позавтракали мы на третьем этаже вместе с Персиком. Затем поднялись в свою комнату (где уже просох вымытый Коляном пол) и прочертили мелком «Машенька» толстые полосы на паркете около стен и под подоконником.
В нашей комнате ещё попахивало «Дихлофосом» поэтому мы вернулись на третий этаж. Мичурин в очередной раз рассказал Коляну о поселившихся в нашем общежитии первокурсницах из Костомукши. Я бесцеремонно завалился на чужую кровать (поверх покрывала) – не забыл, что в пять часов сегодня поеду вместе с Корейцем на товарную станцию разгружать вагон.
В три часа меня растолкал Мичурин. Я неохотно открыл глаза. Отметил, что неплохо поспал – присутствие в комнате троих болтунов мне не помешало. В сопровождении Василия и Коляна я поднялся на шестой этаж. Мы забрали из комнаты Корейца свои вещи. Мичурин и Дроздов навели в комнате относительный порядок за то время, пока я пожарил на кухне картошку.
В кухне я снова встретился с мамочками первокурсниц из шестьсот тринадцатой комнаты. Те совместными усилиями варили суп. Женщины засыпали меня кулинарными советами и забросали вопросами. Их присутствие меня окончательно пробудило. Я не без труда дождался момента, когда ломтики картофеля приобрели румяный вид, и сбежал со сковородой в руках в свою комнату.
Колян и Василий выставили моему кулинарному шедевру балл «восхитительно»: не выспались и намаялись с уборкой. Весь картофель мы не съели – я припрятал остаток на вечер, когда вернусь с работы голодным. По совету Дроздова я прихватил с собой спортивную сумку (подобную той, с какой в Апатитах ходил на тренировки), упаковал в неё бутылку с водой и бутерброды.
Ровно в пять часов вечера я постучал в дверь соседской комнаты. Дверь тут же распахнулась. Мне навстречу шагнул Кореец сжимавший в руке чёрную кожаную папку. Папка, чёрные брюки с отглаженными стрелками, бежевая рубашка и однобортный пиджак придавали внешности Сергея Верещагина важный начальственный вид. Кореец похвалил меня за пунктуальность.
Он хитро и в то же время строго посмотрел на меня снизу вверх и произнёс:
– Погнали.
На улице у входа в общежитие мы встретили группу студентов (я насчитал девять человек). При виде нас они зашумели, поприветствовали Корейца. Я ещё позавчера отметил, что Василий и Колян называли нашего соседа «Корейцем» только за глаза – напрямую обращались к нему только по имени. Встретившие меня и Корейца студенты тоже называли моего спутника по имени. Верещагин представил им меня и сообщил, что сегодня я буду работать «под началом» Студеникина.
Я тут же пробежался взглядом по светившимся над головами студентов золотистым надписям. Увидел: «Андрей Вадимович Студеникин, 22 года». Худощавый Студеникин кивнул в ответ на заявление Корейца, окинул меня изучающим взглядом. Не проявил при виде меня особой радости, но и не показался мне расстроенным. Кореец уточнил, все ли готовы. Нестройный хор мужских голосов заверил его, что всё в порядке, и «все на месте». Верещагин деловито выдержал паузу, махнул папкой.
– Тогда погнали, пацаны, – сказал он.
От станции метро «Студенческая» мы доехали до станции «Кунцевская». По пути я выслушал спортивные новости (самым говорливым в составе двух бригад грузчиков оказался мой сегодняшний начальник Андрей Студеникин). Узнал, что в Чемпионате России по футболу сейчас лидировала команда «Спартак-Алания» из Владикавказа, лучшим бомбардиром чемпионата пока был Олег Веретенников из «Ротора», а московский «Спартак» в сентябре примет участие в групповом этапе Лиги чемпионов УЕФА.
От метро мы продолжили путь на автобусе. Там мне снова пригодился взятый у Мичурина проездной билет. В заполненном шумными пассажирами салоне автобуса мы доехали до товарной станции. Рядом с которой я увидел совсем не столичные пейзажи: пышные кусты с покрытой толстым слоем пыли листвой, группы следивших за нашим появлением из автобуса людей (похожих на бездомных), высокий железный забор и перегородивший проезд к железнодорожным путям свежеокрашенный шлагбаум.
Не вписывавшийся своим «офисным прикидом» в окружавшую нас обстановку Кореец решительно вошёл в будку охраны. С улицы я увидел через грязное окно, как Верещагин поговорил с охранниками. Отметил, что наша группа здесь выглядела чужеродно, точно явившаяся на чужую территорию. Дежурившие около ведущих на станцию ворот бомжеватого вида мужчины рассматривали нас с нескрываемой неприязнью. Андрей Студеникин взглянул на них и с усмешкой обронил: «Конкуренты».
Кореец пробыл в будке охраны примерно пять минут.
Затем он выглянул на улицу и скомандовал:
– Заходим. В темпе, пацаны. Нас уже ждут.
На территории товарной станции (уже в десятке шагов за шлагбаумом) я почувствовал хорошо знакомые ароматы железной дороги: запах креозота и дыма от сгоревшей солярки, тяжёлый душок мазута и запах мокрой древесины. Ещё в пути мы разделились на две группы по пять человек. Кореец шагал чуть в стороне, словно шёл не с нами. Навстречу ему вышел наряженный в мятую рабочую одежду мужчина. Он пожал Корейцу руку и указал вперёд, где на железной дороге замерли вереницы товарных вагонов.
Кореец обернулся и сообщил:
– Наши вагоны вон там и там.
Он папкой дважды указал вперёд.
– Там вас уже ждут, мужики. Поторопитесь. Сейчас подгонят фуры.
Главной темой разговоров (когда мы шли к вагонам) стало гадание: что именно мы будем носить. Никто не сомневался (кроме меня), что это будут ящики с бутылками или упаковки с алюминиевыми банками (мне сказали, что в таких баках бывает не только пиво, но водка). Студеникин с приятелями решили, что запасы водки у них в общежитии ещё большие. Поэтому загадали, чтобы нам достался вагон с вином. Хотя такие вагоны, по их словам, сейчас были здесь, на станции, большой редкостью.
Дожидавшийся нас у вагона человек пожал нам руки и распахнул дверь вагона.
Я увидел стоявшие друг на друге картонные коробки с надписью «Барбаросса».
– Водяра, – хором произнесли мои спутники (разочаровано).
– Первый раз такую вижу, – сказал Студеникин. – Надеюсь, что это не бурда. Как та, которую мы таскали в прошлый раз.
К вагону подогнали фуру с тентованной грузовой частью. В метре от вагона машина остановилась – мы забрались в полуприцеп, где тускло светили лампы. Здесь пахло соляркой и… водкой.
Полуприцеп приблизился к вагону. Водитель заглушил двигатель.
Студеникин взглянул на наручные часы и сказал:
– У нас ровно пять часов, парни. Не будем жевать сопли. Поехали.
С четверть часа мы ходили друг за другом – перемещали ящики с водкой из вагона в фуру. Пока в вагоне не появилось примерно полтора квадратных метра свободного пространства. Затем мы по команде Студеникина сменили тактику. Трое остались носильщиками. Студеникин занял место в вагоне – он подавал нам ящики. Смуглый молчаливый паренёк с очень подходившей под его внешность фамилией «Тучин» (его называли Туча) принимал у нас ящики в дальнем конце фуры и расставлял их около бортов.
Пару минут (после смены тактики) в фуре звучал лишь топот наших ног, поскрипывание пола и позвякивание бутылок. Затем разговорился Студеникин. Он осыпал на нас градом шуток и колкостей, одну за другой рассказал нам два десятка историй о своих взаимоотношениях с женщинами (с интимными подробностями). Его рассказы развлекали нас, словно радиопередача. Мы изредка реагировали на рассказы Андрея шутливыми отзывами, раз за разом замеряли шагами длину грузового прицепа.
Я узнал, пока бегал с упаковками водки в руках, что в вагоне помещались две фуры ящиков. Поэтому отмерял время до перерыва на глаз: оно приближалось по мере заполнения полуприцепа. Примерно через час я сменил Студеникина на его посту в вагоне. Но Андрей после этого не замолчал. Лишь сменил темы рассказов: теперь он говорил не о женщинах, а об автомобилях. Звуки его голоса то отдалялись от меня, то снова приближались – я вручал Студеникину очередной ящик с литровыми водочными бутылками.
Первую фуру мы заполнили за два часа. Фура уехала. Мы остались в вагоне. Уселись на ящики с водкой, перекусили бутербродами. От запаха водки меня слегка подташнивало (в вагоне встречались битые бутылки, содержимое которых пропитало картонные коробки). Подъехала вторая фура. К тому времени мы покончили с едой и растолкали по своим сумкам каждый по пять литров водки. Студеникин заметил мою задумчивость. Пояснил, что на выходе из станции водку не отберут… если мы передадим по одной бутылке охранникам.
Перерыв в работе не пошёл мне на пользу. Ноги после отдыха словно потяжелели, мышцы на руках побаливали. Я представил, в каком состоянии проснусь завтра утром – невольно передёрнул плечами. Снова приступил к работе в составе «носильщиков». За временем не следил, как не вёл и подсчёт доставленным в фуру коробкам. Следил, чтобы не свалился при входе в прицеп фуры. Придерживал коробки за дно – чтобы из них вдруг не посыпались бутылки (пару раз такое случилось). Работал, точно муравей.
Вторая фура заполнилась наполовину – к тому времени мне было уже всё равно: завершим ли мы работу вовремя. Я двигался подобно зомби: шаркал ногами по полу. Студеникин меня то и дело подбадривал. Говорил, что после разгрузки первого вагона он почти сутки не вставал с дивана: болели мышцы. Андрей заверил, что я справляюсь с работой «превосходно». Другие парни из второй бригады реагировали на слова Андрея ироничными ухмылками, но от шуточек в мой адрес воздержались.
Ящики в вагоне всё же закончились. Случилось это не внезапно, но я этому факту всё же удивился. Хотя уже смирился с тем, что ходьба с ящиками в руках – суровая необходимость. Я спрыгнул из вагона на землю, повесил на плечо сумку с водкой (позвякивавшие там пять бутылок показались мне тяжёлой ношей). Первая бригада завершила работу раньше нас – парни дожидались нашего появления в десятке шагов от будки охраны. Там же нас встретил и улыбчивый Кореец в брюках с наглаженными стрелками.
Верещагин подсчитал нас по головам, папкой показал на дверь будки охраны. Через будку мы шли вереницей по одному. Поочерёдно передали сонно потиравшим глаза охранникам по литровой бутылке водки. Меня этот факт порадовал: сумку с четырьмя бутылками нести стало заметно легче. О деньгах за работу я вспомнил уже в салоне автобуса. Когда Кореец раскрыл папку и раздал нам по купюре в сто тысяч рублей, которые выглядели в точности, как хорошо знакомые мне «стольники» (только с большим количеством нулей).
Я сунул банкноту в карман.
Игра тут же отреагировала на это событие сообщением:
Я мельком взглянул на выполненные золотистым шрифтом надписи и громко зевнул. Уселся на холодное сидение, рядом с не умолкавшим даже теперь Студеникиным. Посмотрел на мелькавшие за окном огни московских улиц. В Москве стемнело, ещё когда мы бегали с ящиками по первой фуре. Я откинулся на спинку кресла, выслушал очередную шутку Студеникина, натянуто улыбнулся. Отметил, что мышцы ног и спина постанывали, словно меня поколотили палками. Поправил на плече ремешок сумки.
Равнодушно напомнил себе о том, что получил очередной опыт, но снова не достиг второго уровня. Прикинул, что в этом есть и положительная сторона: у меня не потемнело в глазах на время обновления программы. Зевнул. Услышал, как сидевший справа от меня Студеникин заверил, что «на метро» мы ещё успевали. Он тут же добавил, что общежитие закроют до нашего появления: ровно в час ночи. Я не заметил, чтобы слова Андрея взволновали других студентов. Однако меня его сообщение не порадовало.
«Надеюсь, что скоро лягу спать, – подумал я, – а не проведу остаток ночи под окнами общежития. Ночная Москва – это прекрасно. Но не сегодня: не после разгрузки вагона».
Разгрузка вагона утомила не только меня – это я чётко заметил по пути от метро до общежития. Представители первой и второй бригады брели неспешно, словно с трудом переставляли ноги. Обменивались короткими фразами, точно из последних сил. Даже Студеникин лишился остатков энергии и замолчал. Один лишь Кореец выглядел бодрым и полным сил. Он помахивал чёрной папкой, оглядывался по сторонам, будто любовался красотами городского пейзажа. Он первый подошёл к двери общежития и решительно дёрнул за ручку – дверь чуть вздрогнула, но не открылась.
Кореец прошёл к ближайшему закрытому металлической решёткой окну и постучал по стеклу.
– Бесполезно, – сказал Студеникин. – Сегодня Мымра на вахте. Не откроет.
Но мы не сдвинулись с места. С надеждой ждали результата попыток Корейца достучаться до совести вахтёрши. В каждом втором окне общежития горел свет – не потому, что в каждой второй комнате уже легли спать, а потому что большинство студентов ещё не вернулись в Москву. Первое сентября в этом году будет в пятницу. Поэтому многие старшекурсники приедут только третьего, в воскресенье. В воскресенье явятся и проживавшие в комнате Персика второкурсники из Старого Оскола. Сейчас в общежитие массово заселялись только поступившие на первый курс студенты.
Кореец снова постучал в окно, печально вздохнул и покачал головой.
– Я же говорил, что не откроет, – произнёс Студеникин. – Совести у неё нет. Мымра.
Он тоже вздохнул и добавил:
– Надо было сразу к пожарке идти.
У меня за спиной недовольно выругался Туча. Кореец кивнул и пошёл вдоль корпуса общежития. Мы двинулись за ним следом. Снова недовольно пробубнил позади меня Туча – что именно он сказал, я не расслышал. В комнате на втором этаже (у нас над головой) раздался звонкий девичий смех. Студенты запрокинули головы. Посмотрел вверх и я. Увидел лишь свет в окне, невзрачный фасад здания и почти чёрное небо. Вспомнил, что второй этаж общежития считался женским: там традиционно селили девчонок. Вася и Колян вчера удивились тому, что первокурсниц из Костомукши «отправили» на шестой.
Кореец повернул за угол общаги. Он уже взбирался по приваренной к окну решётке наверх, когда я снова его увидел. Кореец ловко ухватился за нижний край балкона, на котором начиналась (или заканчивалась) пожарная лестница. С рывком подтянулся и очутился на втором этаже. Перелез через металлические перила, отряхнул ладони, поднял с пола папку. Я увидел, как уже карабкался по проторенному Корейцем маршруту Студеникин, и почувствовал, как давила на моё плечо лямка сумки (в которой лежали четыре литровых бутылки с водкой). Студеникин тоже взобрался на второй этаж, посмотрел вниз.
– Чего стоите? – сказал он. – Лезьте. Лифта здесь нет.
– Счастье-то какое, – пробормотал Туча. – Делать больше нечего…
Он в очередной раз обронил ругательство и ухватился руками за покрытую ржавчиной решётку на окне. Туча уже взбирался на балкон, когда карабин на его сумке звякнул – лямка соскользнула с плеча, сумка мелькнула в воздухе и ударилась об асфальт под балконом. Приглушенно звякнуло бутылочное стекло. Две секунды спустя в воздухе появился уже ставших для меня сегодня привычным запах водки. Мне показалось, что стоявшие под балконом студенты затаили дыхание. Очередное ругательство Тучи прозвучало неожиданно громко и звонко. Я увидел, как стоявший слева от меня студент присел и склонился над прилетевшей со второго этажа сумкой.
Тихо пропел замок-молния.
– Вдребезги, – сообщил студент. – Все четыре бутылки.
На этот раз ругательства Тучина прозвучали, как жалоба.
– Ладно, Туча, не плач, – сказал у меня над головой Студеникин. – У меня бутылку возьмёшь. Все равно мне эту водку уже девать некуда.
Четвёртым на второй этаж полез я – прочие студенты замерли в замешательстве, словно задумались над тем, как обезопасить от полёта между этажами добытые сегодня на «товарке» бутылки. Я передал Тучину его сумку, из которой на землю струились пахучие струйки. Подтянулся и взобрался к перилам второго этажа. Тут же придержал рукой свою ношу. Невольно подумал о том, что не пожалел бы бутылки там, на товарной станции. Но теперь, после ночной прогулки, терять их уже не захотел. Печальный Тучин посторонился – я устало перемахнул через металлическое заграждение и очутился на полу из металлических прутьев.
Вход на второй этаж с пожарной лестницы оказался закрытым. Тучин мне сообщил, что не заперто на третьем этаже, куда уже поднялись Кореец и Студеникин. Я потопал по ступеням – металлическая лестница подо мной чуть заметно дрожала и едва слышно гудела. Тучин пошёл следом за мной. У него в сумке позвякивало бутылочное стекло. Корейца на третьем этаже я не застал. Но увидел там Студеникина. Андрей пропустил меня. Протянул литровую бутылку с надписью на этикетке «Барбаросса» хмурому Тучину, ступившему следом за мной на покрытый коричневым линолеумом пол третьего этажа общежития.
– Держи, Туча, – сказал Студеникин. – Не унывай.
Тучин отмахнулся.
– Не надо, – произнёс он. – Обойдусь.
– Бери, Туча, – настоял Андрей. – Побереги мою печень.
Он прижал руку правую руку к своему боку и с печальным видом покачал головой.
Тучин хмыкну и сказал:
– Ладно, давай сюда. А то парни в воскресенье приедут. Мне и встретить их будет нечем.
Я вынул из сумки бутылку и тоже протянул её Туче.
– Держи, – сказал я. – Это для парней.
Тучин взглянул на меня и усмехнулся.
– Не надо, – ответил он. – Ты ж первокурсник. Тебе и самому пригодится. Скоро у вас… начнётся веселье.
Я покачал головой и заявил:
– Не начнётся. Я водку не пью. Я ж спортсмен.
– Да я не про тебя говорю… Ладно. Давай. Пригодится. Потом отдам.
Тучин нахмурился, но всё же взял у меня бутылку. Он вытряхнул битое стекло в стоявшую около входа на пожарную лестницу пластмассовую урну. Сунул бутылки в пропахшую спиртным сумку. Пожал мне и Студеникину руки. Андрей и Туча направились к своим комнатам (они проживали на третьем этаже). Я побрёл к ведущей на четвёртый этаж лестнице. На ходу поправил лямку на плече. Отметил, что сумка стала заметно легче. Невольно пожалел, что не избавился от бутылки с водкой раньше. Встретил на четвёртом этаже куривших в коридоре студентов. Они проводили меня любопытными взглядами (словно учуяли спиртной аромат).
На лестничном пролёте между пятым и шестым этажами я остановился.
Потому что в воздухе у меня перед глазами появились золотистые надписи:
– Каких ещё наглецов? – произнёс я. – Почему сейчас? Вы издеваетесь? Лучше бы наградили меня опытом за щедрость. Я только что литром водки пожертвовал. Не заметили? Или добрые дела уже не котируются?
Я повертел головой – на шестом этаже никого не увидел. Только заметил под потолком похожий на туман табачный дым. Неспешно зашагал по ступеням, прислушиваясь на ходу.
Спросил вслух:
– Ну и… где они? Как я их найду? Дадите подсказку?
Мой взгляд задержался на двери, где красовалась цифра «608».
Золотистые надписи мигнули – словно напомнили о себе.
– Ладно, куда ж от вас денешься, – пробормотал я. – Да. Принимаю.
Я устало вздохнул.
Игра отреагировала на моё согласие мгновенно.
Она сообщила:
Я дёрнул за дверную ручку и тут же отметил, что дверь в мою комнату не заперта. Хотя обычно Василий и Колян запирали её и днём, и ночью на все запоры. Вторым открытием для меня стал шум работавшего телевизора. В комнате сейчас звучала громкая музыка, приятный голос Игоря Николаева предлагал выпить за любовь. Я распахнул дверь. Замер у порога. Почувствовал уже слабый аромат «Дихлофоса» и вездесущий сегодня запашок водки – они едва пробивались через мощный запах табачного дыма. Я хмыкнул и окинул взглядом представшую передо мной картину.
Заметил клубившийся у потолка дым. Увидел в комнате незнакомых мне раньше мужчин. Двоих. «Константин Львович Ряхов, 24 года» и «Захар Владимирович Прошин, 25 лет». Оба темноволосые и широкоплечие. Не ниже меня ростом – это я понял сразу, хотя мужчины сидели за столом: Ряхов разместился на лавке (лицом ко мне), а Прошин восседал на стуле спиной к двери. На столе перед мужчинами я заметил стаканы и на четверть заполненную литровую водочную бутылку. Там же я разглядел сковороду и нарезанный крупными ломтями хлеб. А ещё увидел смятые сигаретные окурки в блюдце.
– Выпьем за любовь родная, – снова предложил с чёрно-белого экрана телевизора усатый Игорь Николаев, – выпьем за любовь…
Я повернул голову и посмотрел на Василия и Коляна, замерших слева от меня. Они сидели на кровати Дроздова, словно на скамье для запасных игроков. Дроздов и Мичурин скрестили на моём лице взгляды. Колян нахмурился, а Василий чуть заметно покачал головой. Взглянул на меня пьяными глазами и Константин Ряхов. Он потянулся к бутылке, но его рука замерла над столом на полпути, словно Ряхов застыл от удивления. Пошевелился Захар Прошин. Он обернулся, сфокусировал на моём лице мутноватый взгляд. Я увидел, как его пухлые губы влажно блеснули и растянулись в кривой улыбке.
– Ты ещё кто такой? – спросил Прошин. – Чего сюда припёрся?
– Это Макс, – ответил ему Мичурин. – Он здесь живёт. Его к нам в комнату неделю назад поселили.
– Первак, что ли? – сказал Ряхов.
Он всё же дотянулся до бутылки.
– Да, – произнёс Василий. – Первокурсник. Из Апатит.
Дроздов, сидевший на кровати рядом с Мичуриным, нервно закусил губу.
Ряхов грозно посмотрел мне в глаза и спросил:
– Где ты шарился, первак? Фигли ты на меня так вылупился? А?
– Макс сегодня работал, – сказал Мичурин. – Вагон разгружал.
Ряхов и Прошин переглянулись.
– Опачки! – произнёс Прошин. – Вагон он разгружал…
Захар развернулся, царапнул ножками стула по паркету. Посмотрел на висевшую у меня на плече сумку.
– Это ты вовремя вернулся, первак! – заявил Прошин. – Считай, что пока прощён. Водку ты нам принёс?
Я сбросил с плеча лямку, поставил сумку на пол около холодильника (звякнул бутылками). Смерил взглядом сначала пухлощёкого Ряхова (прикинул, что тот весил под сто двадцать килограмм). Затем рассмотрел толстогубого Прошина (тот тоже выглядел минимум стокилограммовым). Подумал о том, что обещанных игрой «наглецов» я нашёл. Устало вздохнул. Потому что сообразил: если я сейчас просто выставлю этих двоих незваных гостей за дверь, то игра вряд ли посчитает мой поступок «наказанием наглецов». Представил, что почувствую, если игра сочтёт задание проваленным. Невольно нахмурился.
«Придётся наказать, – подумал я. – Почему сегодня? Почему сейчас? Нашли время…»
Обращался я одновременно и к игре, и к «наглецам».
Посмотрел на Коляна, указал на гостей и спросил:
– Это ещё кто такие? Какого хрена они здесь? Что у вас тут за праздник?
Дроздов приподнял брови и дёрнул плечом.
– Это Ряха и Харя, – произнёс он. – С пятого курса. Явились к нам в гости. Не запылились.
Николай невесело усмехнулся.
Мичурин развёл руками.
– Макс, а что мы сделаем? – сказал он. – Мы же…
Василий стрельнул взглядом в сторону гостей и сообщил:
– Это Харя тогда Персику нос сломал. Помнишь, я тебе рассказывал?
– Кого ты назвал Харей, чмошник волосатый?! – спросил Прошин.
«Харя» наклонился вперёд и пристально посмотрел на Мичурина. Стул под ним жалобно скрипнул. «Ряха» усмехнулся.
Я заметил, что Василий вздрогнул и втянул голову в плечи.
– Тебя, Захарчик, кого же ещё, – ответил приятелю Ряхов. – Нравится тебе быть Харей? Вот, оказывается, как детишки тебя называют. Но ты уточни, Захарчик. На всякий случай.
Ряхов открутил с бутылки крышку, наполовину заполнил стоявшие перед ним на столешнице стаканы. Один стакан он оставил на месте – другой сдвинул ближе к своему приятелю.
Прошин грозно фыркнул. Но с места не встал – взял в руку стакан. Заглянул в глаза Мичурина.
– Сейчас я уточню, волосатый, – пообещал он и снова хищно улыбнулся. – Так уточню, что мало тебе не покажется.
Василий нервно поёрзал на кровати.
Харя покачал головой.
– Давай, сперва, вздрогнем, Захарчик, – сказал Ряхов.
Он отсалютовал приятелю стаканом и произнёс:
– За правильное воспитание! Пьём до дна. И будем воспитывать.
– Ага, – произнёс Прошин. – За воспитание. За правильное.
Ряха и Харя залпом опустошили стаканы, закусили хлебом.
Я шагнул в сторону, посмотрел на Мичурина и Дроздова.
Сказал:
– Вася, Колян, погуляйте пока. В коридоре. Сейчас. Я тут… пообщаюсь с парнями. Пару минут.
Дроздов встрепенулся, сжал кулаки и поднял на меня глаза.
– Макс, я!..
Я поднял на уровень плеча левую руку, растопырил на ней пальцы.
– Не надо, Колян, – сказал я. – Не мешайте нам. У нас с парнями будет конфиденциальный разговор. Обсудим воспитание. И хорошее поведение.
Мичурин секунду промедлил, но всё же кивнул. Он слез с кровати – следом за ним поднялся и Дроздов. Мои соседи по комнате неуверенно шагнули к двери. Но тут же замерли.
Потому что Ряхов их грозно окликнул:
– Эй, уродцы малолетние! Куда намылились? Стоять бояться, уроды!
Я посмотрел на лица Василия и Коляна, указал большим пальцем себе за спину: на входную дверь.
– Уходите, парни, – сказал я. – Не маячьте тут.
Мичурин и Дроздов синхронно кивнули и прошмыгнули мимо меня. Я отметил, что их фигуры выглядели тщедушными и словно детскими, в сравнении с внушительными тушами Ряхова и Прошина. Ряхов угрожающе рыкнул и привстал с лавки – ответом ему стал стук захлопнувшейся двери. Я шагнул вглубь комнаты, скрипнул паркетом. Ряха взглянул на дверь, насупился и шумно выдохнул. Затем он поднял «тяжёлый» взгляд и сфокусировал его на моём лице. Положил кулаки на столешницу. Я отметил, что кулаки у него были побольше, чем у моего нынешнего тела. Приподнял брови и хмыкнул.
– Ладно, первак, – сказал Ряха. – Ты сам напросился. Считай, что тебе теперь достанется за троих. Втройне ощутишь… наши воспитательные меры.
Он выпрямился во весь рост – выглядел он двухметровым, плюс-минус пара сантиметров. Я покачал головой и улыбнулся. Отметил, что в прошлой жизни с подобными… случаями не сталкивался. Обычно я избегал ссор, решал все споры мирным путём. У меня это обычно получалось. Потому что ещё на первом курсе я продемонстрировал сокурсникам, как бил ногой в голову противника в прыжке с разворота. Просто показал этот удар – не свернул своему противнику челюсть. «Демонстрации» тогда хватило для мирного урегулирования спора. За всё время обучения в Питере я так ни разу и не подрался.
Я и теперь не усомнился в возможности мирного разрешения сложившейся ситуации. Обошёлся бы без «наказаний»: особенно сейчас, когда тело чуть пошатывалось от усталости. Вот только я снова подумал о том, что «мирное разрешение» – это не запрошенное игрой «наказание». Подошёл к столу, остановился в шаге от Прошина. Заглянул в стоявшую на столешницу сковороду. В ту самую сковороду, в которой я сегодня пожарил картошку. Перед уходом я оставил в ней свой ужин. Теперь сковорода была пуста. Мне показалось, что её даже «вымазали» хлебом, чтобы мне не досталось ни кусочка жареного картофеля.
Я тут же почувствовал, что действительно разозлился. Злость меня порадовала и взбодрила. Сонливость исчезла. Кровь активнее побежала по венам, разнося по телу произведённую злостью энергию.
Я указал рукой на сковороду. Посмотрел на лицо Ряхова, затем опустил взгляд на Прошина. Приподнял брови.
– Где моя картошка, пацаны? – спросил я.
– Чего?! – сказал Прошин.
Я снова показал пальцем на сковороду и сообщил:
– Здесь был мой ужин. Я сам его вечером тут оставил. Только не говорите, парни, что вы его сожрали!
Ряхов взмахнул длинными ресницами, словно в растерянности. Сейчас Ряха не выглядел грозным – скорее, обиженным. Его кулаки замерли на уровне моего живота.
– Да ты совсем страх потерял, первак, – будто бы удивлённо заявил Ряхов.
Справа от меня пошевелился Прошин. Точно тоже вознамерился встать на ноги. Под тяжестью его тела застонал стул.
Я покачал головой и сказал:
– Нет, пацаны. Ошибаетесь. Это вы уху ели.
Я ухмыльнулся и взглянул на Ряхова – тот замер на фоне тёмного прямоугольника окна. Ряхов тоже посмотрел на меня из-под гневно нахмуренных бровей с высоты своего примерно двухметрового роста. Я прикинул, что моё нынешнее тело ниже Ряхи минимум на десять сантиметров. Заметил, как снова пошевелился сидевший слева от меня на стуле Прошин. Он уронил на столешницу свой кулак (не такой огромный, как кулаки Ряхова). Склонил голову на бок. Мне показалось, что он действительно удивился и даже растерялся. Харя хрустнул суставами и тоже поднялся во весь рост (оказался не очень-то высоким: примерно, как я).
– Что ты сказал, первак? – выдохнул Прошин. – Мы… что? Ну-ка, уродец, повтори!
Он сощурился.
– Захарчик, этот первокурсник ещё не понял, куда приехал, – сказал Ряхов. – Думает, что всё ещё находится дома под защитой мамочки. Но он явился по адресу. Сейчас мы поясним ему, кто он и где очутился. Сейчас мы с тобой, Захарчик…
Ряха посмотрел на меня, улыбнулся. Неспешно (точно наслаждался звучанием каждого слова) озвучил набор обещаний и угроз в мой адрес. Говорил он больше минуты. Всё это время не сводил с меня глаз. Не сходил с места – нас по-прежнему разделял стол. Его слова звучали на фоне доносившейся из динамика телевизора музыки.
Я не без интереса выслушал рассказ Ряхова. Заметил, что в голосе Ряхи прозвучали едва ли не нотки нежности. Ряха будто бы разговаривал не с взрослым мужчиной, а со щенком или с котёнком – такое сложилось бы впечатление, если бы я не вслушивался в смысл озвученных Ряховым фраз.
– … Потом ты будешь ползать вот здесь, по полу, и лизать нам ноги, – завершил свой рассказ Ряхов.
Я выждал пару секунд – убедился, что речь окончена.
Дёрнул головой и сказал:
– Пацаны, да вы фантазёры. Вам бы сказки для детишек писать. Страшилки.
Тут же добавил:
– Но картошку вы мою сожрали. Козлы.
Прошин выпятил свои толстые губы, сжал кулаки. Обронил ругательство: словно брезгливо сплюнул его на пол – ругательство в мой адрес. Он неуклюже развернулся на месте…
Я шагнул влево: сократил дистанцию между собой и Прошиным. Нанёс леверный удар Харе под рёбра – правой рукой. Тут же добавил левый апперкот по солнечному сплетению.
Прошин визгливо хрюкнул, согнулся и уронил свои ягодицы на стул.
Ряхов ринулся мне навстречу, сдвинул бедром стол. Зарычал. Бутылка повалилась на бок, расплескала по столешнице пахнувшую спиртом жидкость. Из блюдца вывалились окурки.
Я встретил Ряху левым апперкотом в корпус. Сразу же (привычно?) отзеркалил удар левой рукой.
Ряхов замер, выпучил глаза. Болевые сигналы всё же добежали до его мозга. Ряха скривил губы, захрипел и склонился в поклоне.
Я толкнул его кулаком в грудь: усадил на лавку.
– … Выпьем за любовь, – снова предложил с экрана усатый Николаев. – Как блестят сейчас твои глаза…
Певец не ошибся: глаза и у Ряхова, и у Прошина влажно блеснули.
Прошин первый вернул себе контроль над телом. Он рывком приподнялся… и снова поймал рыхлым животом мой кулак. Ряхов запрокинул голову, отыскал меня взглядом и процедил сквозь зубы проклятие.
Я подхватил докатившуюся до края стола бутылку, поставил её на тумбочку около кровати Дроздова.
Встретился взглядом с пустившими слёзы глазами Ряхова и сказал:
– Не рыпайтесь, пацаны. Я же с вами пока по-хорошему говорю. По лицу вас не бью. Заметили? Не злите меня. Не надо.
В тёмном окне я заметил своё отражение: худощавый широкоплечий парень с короткой стрижкой. Опустил взгляд на лицо Ряхова. Тут же взглянул на пустившего слюну Прошина.
– Вы о чём вообще думали, пацаны, когда припёрлись в мою комнату? – спросил я. – Совсем мозги пропили? Или вообразили себя супергероями? Здесь расквартировано моё отделение. Понимаете? Моё. Я за него отвечаю. Я тут слежу за дисциплиной.
Я подошёл к Прошину.
Харя дёрнулся, словно увидел очередной замах…
Я похлопал его ладонью по голове. Пристально взглянул на скривившего губы Ряхова. Тот уже ровно дышал, но не порывался встать с лавки; внимательно следил за моими движениями.
Я сообщил:
– Парни, меня зовут Максим Клыков. Я – сержант российской армии в запасе. Я полтора года вправлял мозги таким, как вы. Сначала в своём взводе. Потом и во всей роте. У меня там был идеальный порядок. Такой же порядок будет и здесь. Это я вам гарантирую.
Я поставил ноги на ширину плеч, подпёр кулаками бока.
– Чтобы вы поняли, парни, я вырос в Апатитах. Там у нас – не здесь. Даже армия мне показалась курортом. Крыс в моём городе не уважали. Вы, парни, сожрали мою картошку. Скрысятничали. Там бы я вас за это сразу закопал. Но мы сейчас в Москве. Поэтому…
Я хмыкнул и сообщил:
– Пацаны, я сделал вам своё первое сержантское предупреждение. В следующий раз я добрым не буду. Гладить вас по животам больше не стану. Быканёте ещё раз – набью вам морды. Это я вам обещаю. А я держу свои обещания. Всегда. Даже здесь, в Москве.
Краем глаза я заметил, что молодой Игорь Николаев уступил место на экране телевизора незнакомому мне пареньку, который взмахнул руками и сразу же запел:
– Пусть опять дожди и холодный ветер…
Оконное стекло над моей кроватью вздрогнуло от порыва ветра.
Прошин и Ряхов одновременно повернули головы и посмотрели на окно. Там они увидели моё мутноватое отражение.
– Всё, пацаны, – сказал я. – Беседа окончена. Нет у меня на вас времени. Встаём по одному.
Я взмахнул рукой: снизу вверх.
Паренёк в экране телевизора попросил:
– … Не спеши, постой, погоди немного!..
Я указал рукой на Прошина и сказал:
– Ты поднимайся первый. Встаёшь, выворачиваешь карманы. Содержимое карманов клади на стол…
Харя дёрнулся… но тут же одумался.
Он запрокинул голову и спросил:
– Ты офигел, первак? Какие карманы? Страх потерял?
В его голосе прозвучала искренняя обида.
Я пожал плечами и напомнил:
– Пацаны, вы сожрали мою картошку. Может, вы ещё и чайные ложки у меня потырили. Так что сами виноваты.
Я пожал плечами, на шаг отступил к кровати Дроздова. Поманил Прошина рукой.
– Вставай, Захар Владимирович, – велел я. – Без глупостей. Выкладывай всё из карманов. На стол.
Прошин сощурился.
– Первак, ты понимаешь, что теперь с тобой будет? Понимаешь, что мы с тобой сделаем?
– Картошку вы уже слопали, – напомнил я. – Оставили меня без ужина. Поэтому я сейчас злой. Устал, не поел. До сих пор не сплю. Но всё ещё держу себя в руках. Цените это, пацаны! У вас на рожах и царапины пока нет. Так что не провоцируйте меня.
Я покачал головой и сказал:
– Встал!
От звуков моего голоса снова вздрогнуло оконное стекло.
Прошин дёрнулся, посмотрел на Ряхова – тот не сводил с меня глаз, словно наблюдавший за птицей голодный кот.
– Захар Владимирович, поддать тебе для скорости? – спросил я.
Чуть дёрнулся вперёд.
Харя вздрогнул и отшатнулся. Стул под ним жалобно пискнул.
Прошин вскинул руки и сообщил:
– Ладно, сержант, мы уходим. Пока.
Он встал, пристально посмотрел мне в лицо. Но тут же отвёл глаза – взглянул на Ряхова.
– Захар Владимирович… карманы, – напомнил я.
– Не брал я у тебя ничего! – заявил Прошин. – Не гони, сержант!
Он сунул руки в карманы спортивных штанов. Извлёк оттуда мятую красную пачку сигарет «Pall Mall» и серебристый ключ.
– Всё! – сказал он. – Нету там больше ничего!
Прошин недовольно скривил пухлые губы.
– Пачку положи на стол, ключ оставь себе, – распорядился я.
– Это мои сигареты! – возмутился Прошин.
Он расправил плечи.
Мне показалось, что он задумался над атакой. Я перенёс вес на правую ногу…
Прошин заметил мой манёвр – расслабился и примирительно поднял руки.
– Спокойно, сержант, – сказал он.
Я кивнул и потребовал:
– Брось сигареты.
Прошин фыркнул и швырнул сигареты на стол. Пачка скользнула по столешнице и свалилась на пол: под ноги сверлившему моё лицо взглядом Ряхову.
Харя рявкнул:
– Подавись, урод!
– Куренье вредит вашему здоровью, – сказал я. – О вас же забочусь, парни. Пошевелись, Захар Владимирович. Помни, что размер печени на её чувствительность не влияет. С удовольствием тебе это сейчас докажу. Снова. Если попросишь.
Харя хмыкнул и взмахнул ключом.
– Я тебе это припомню, сержант, – пообещал он. – Тоже… с удовольствием.
– Стой спокойно, – сказал я.
Посмотрел на Ряхова и произнёс:
– Следующий. Встал. Карманы. Не дёргаешься. Помнишь про печень.
Ряха хмыкнул.
Мы с ним мерились взглядами примерно полминуты.
Затем Ряхов поднялся с лавки и обронил:
– Нету у меня ничего. Нечего с тебя, сержант, взять. И картошку ты пожарил хреново.
Ряхов вывернул карманы, продемонстрировал мне в правом кармане штанов дыру.
– Очень уж борзый ты, сержант, – сказал он. – Такие долго не живут. Помяни моё слово.
Я кивнул и ответил:
– Услышал тебя, Константин Львович. Береги печень. И челюсть. Тебя, Захар Владимирович, это тоже касается. Я повторяю вам снова: в следующий раз ваши рожи не пожалею. Поэтому не ссорьтесь со мной, парни. Я вам это настоятельно не советую.
Я на шаг попятился и скомандовал:
– На выход. По одному. Шагом марш.
Вскинул руку и указал на Прошина.
Сказал:
– Ты первый. Пошёл.
Харя покачал головой, обижено оттопырил губы. Вразвалочку добрёл до двери.
Я заметил, как его тело загородило дверной проём. Показал пальцем на Ряхова.
– Ты следующий. Пошёл.
Ряха ухмыльнулся, выпятил вперёд солидный живот.
– Мы ещё встретимся, сержант, – сказал он. – Обязательно встретимся. Скорее, чем ты думаешь.
Он кивнул и снова задел бедром стол – из блюдца на столешницу вывалились ещё два окурка.
Я отметил, что на столе осталась пачка с сигаретами: и синий «Winston» – такими сигаретами травил себя Коля Дроздов. Красная пачка «Pall Mall» лежала под столом.
Ряха хмыкнул.
– Вали уже из комнаты, – сказал я. – Задолбали, придурки. Спать хочу.
Ряхов покачал головой, поравнялся со мной…
Я заметил, как напряглись мышцы на его шее. Почти без замаха впечатал левый кулак ему под рёбра. Тут же добавил правой: апперкот в живот.
Ряха грохнулся на колени – чуть слышно звякнула стоявшая на столе посуда.
– … Что же тебя снова манит куда-то… – пожаловался певец, раскачивавшийся из стороны в сторону на экране телевизора.
Я склонился над Ряховым и сказал:
– Это было последнее китайское предупреждение, Костя. В следующий раз кулак прилетит тебе в морду. Гарантирую.
Ряха сплюнул на пол. Поднялся с колен, но полностью не разогнулся. Он так и шагнул к двери: в полунаклоне.
Я подтолкну его в спину – навстречу обернувшемуся на шум Прошину.
– Топайте отсюда, парни, – сказал я. – В темпе вальса. Не попадайтесь мне больше на глаза.
Ряхов добрался до двери. Уже в коридоре он ещё чуть распрямился (не полностью).
Прошин обжёг меня полным ненависти взглядом, бросил в мой адрес ругательства. Подхватил своего дружка под руку.
Я примерно пять секунд постоял у порога комнаты. Понаблюдал за тем, как Ряха и Харя добрались до ведущих на пятый этаж ступеней. Затем повернулся к Дроздову и Мичурину, стоявшим у перил лестницы.
– Всё, возвращайтесь, парни, – сказал я. – Шоу окончено. Клоуны разошлись по домам.
Взглянул на появившиеся в воздухе передо мной слова:
Колян и Василий прошли сквозь золотистые надписи, словно те были лишь плодом моего воображения.
Я посторонился, пропустил парней в комнату. Почувствовал, как сжался от голода мой желудок.
Спросил:
– Пацаны, у нас осталось что-нибудь пожрать?
– Зря ты на них наехал, Макс, – сказал Мичурин. – Ряха и Харя тебе этого не простят. Вот увидишь.
– Они козлы, – добавил Колян.
Я подцепил вилкой из консервной банки кусок сардины и ответил:
– Мне их прощение без надобности. Ещё разок быканут и успокоятся. Они же парни неглупые и точно не сумасшедшие…
– Это Ряха и Харя умные?! – возмутился Мичурин. – Это ты, Макс, так пошутил? Они полные психи и придурки! Умные люди не вваливаются ночью в чужую комнату и не устраивают там беспредел! Так только отморозки и недоумки себя ведут!
Я дёрнул плечом.
– Они ввалились к вам, а не к первокурсникам, – сказал я. – Потому что знали: родители первокурсников ещё не разъехались по домам. Вспомнили, что ваш старшекурсник съехал. Они всё продумали – не ввалились абы куда. Разве не так?
– Так, – согласился всё ещё хмуривший брови Колян.
– Они в прошлом году Персику нос сломали, – сказал Василий. – Уроды. Видел бы ты, Макс, как они отделали того накачаного пацана с четвёртого этажа. Они его даже ногами пинали. Передние зубы ему выбили. Парень потом месяц в больнице провалялся.
Я покачал головой.
Прожевал хлеб и сардину, спросил:
– Почему вы на них заяву в полицию не написали?
– В какую ещё полицию? – спросил Колян. – В налоговую, что ли?
Я махнул рукой и пояснил:
– В милицию. Я не то сказал.
– Ага, – ответил Василий. – Кто же на них напишет? У них же здесь ещё и дружков полно. Таких же отмороженных на всю голову. Никто не хочет из окна шестого этажа вывалиться… случайно. Или железкой по башке получить и потом всю жизнь слюни пускать.
Я пожал плечами и сообщил:
– Мне они страшными не показались. Большие, конечно, как лоси. Но реакции у них никакой. Не бойцы. Вели себя, как боксёрские мешки. Тебе, Колян, они вон сигареты оставили. Если ты такие куришь. А вообще… бросай курить, Колян. Занимайся спортом.
Дроздов ухмыльнулся.
– Я в школе плаваньем занимался, – сообщил он. – Второй разряд получил. Взрослый.
– Второй разряд по плаванию, – сказал я, – это хорошо. Девчонки любят пловцов. Так они мне говорили.
Я допил чай, вытер рукой губы. Пробежался взглядом по столешнице – с удовольствием отметил, что не увидел там ни одного таракана. Спрятал в целлофановый пакет остатки хлеба.
Встал из-за стола и сообщил:
– Ладно, пацаны. Я в душ и спать. Умаялся сегодня. Уже ног почти не чувствую. Разгрузка вагонов оказалась не таким уж простым делом. Но прибыльным – это верно. Там бутылки с водкой в сумке лежат…
Я показал рукой в сторону холодильника.
– Приберите их куда-нибудь. Не в службу, а в дружбу. Договорились?
Колян кивнул.
– Уберу.
Я снял со спинки кровати полотенце, перебросил его через плечо и сообщил:
– Ключ у меня есть. Дверь никому не открывайте. Хватит нам на сегодня… веселья.
По пути к душевой я встретил только одного студента. На третьем этаже. Он сидел на перилах, курил и читал книгу в мягком переплёте – настоящую, бумажную. Я мельком взглянул на обложку. Монстров и лица супергероев на ней не увидел – лишь пушистого кота. Прочёл на книге название: «Дверь в лето» Роберт Энсон Хайнлайн. Уже стоя под тёплыми струями я подумал, что с удовольствием бы сейчас тоже прочёл интересную книгу. То есть, не сейчас, конечно. А завтра, когда проснусь. Вот только бумажные книги я читал только в школе. Я их ассоциировал не с интересным чтивом, а с описаниями дуба, рассказами Тургенева и со стихами Ломоносова.
В голове промелькнул вопрос: как люди раньше жили без интернета и электронных гаджетов? Я сам же на него ответил: жили. Живут и сейчас, в тысяча девятьсот девяносто пятом году. Смотрят телевизор, читают… напечатанные на бумаге романы. Пять или шесть книг я видел и в нашей комнате. Мичурин упомянул, что приобрёл их на книжной ярмарке в «Олимпийском». Я мысленно пометил себе, что тоже съезжу на эту ярмарку. Но только после того, как обновлю одежду. Очень уж я не хотел появиться в университете в залатанных джинсах. Тут же удивился тому, что игра мне не выдала новое «денежное» задание: заработать двести тысяч рублей, к примеру.
Пробормотал:
– Я их всё равно заработаю. Никуда не денусь. В этой игре новый шмот из убитых монстров не выпадает.
Мысленно прикинул сумму уже полученных очков опыта. Десять очком меня перевели на первый уровень. С тех пор я получил ещё двадцать очков. Я проверил: уровень и статус не изменились (я не превратился из «студента» в «грузчика»). Вспомнил, что Колян в своей редакции зарабатывал за сутки двадцать с хвостиком тысяч рублей. Я же сегодня получил аж сотню за разгрузку всего одного вагона. Решил, что работа грузчика выгоднее работы сторожа. Хотя я и чувствовал себя после сегодняшней «смены» словно загнанная лошадь: моё нынешнее тело явно не привыкло к подобным нагрузкам. Подумал о том, что снова поговорю с Корейцем на счёт работы.
Тёплая вода не только смыла с моего тела грязь, но и отчасти избавила меня от симптомов усталости. Под водными струями я простоял минут двадцать. Вышел из душевой чистым и словно чуть отдохнувшим. Зевнул и прошлёпал по коридору первого этажа, оставил позади себя влажные следы от дешёвых китайских шлёпанец (Вася и Колян первым делом меня предупредили, что в общажный душ ходят в пластмассовой обуви – во избежание разного рода «неприятностей»). Этот же совет Мичурин дал вчера в метро и Наташе Зайцевой. Я прошёл мимо того места, где впервые увидел Зайцеву. Свернул к ведущему наверх лестничному пролёту.
Золотистые надписи появились передо мной, когда я ступил на третий этаж.
– Вторая часть? – вслух переспросил я. – Вы шутите? Уже сейчас?
Я остановился. Снова перечитал название полученного задания – на случай, если от усталости и сонливости я поначалу понял его неверно. Покачал головой: «мирной» трактовки этого задания не придумал.
– Ладно, – сказал я. – Да. Накажу. Куда ж я денусь.
Потёр указательным пальцем правый висок, словно почувствовал там болевой укол.
Игра сообщила:
Я снял с плеча полотенце и сунул его в пакет, где лежали мочалка мыльница и трусы-боксеры.
Пробормотал:
– Парни сильно разозлились. Похоже. Разозлили и меня, гады.
Я сжал кулаки и зашагал по ступеням.
Грохот я услышал ещё на четвёртом этаже. Он становился всё громче по мере того, как я поднимался по ступеням. Усилился и запах табачного дыма. Хотя я не увидел по пути наверх куривший в коридорах студентов. Я хмыкнул и подумал о том, как отреагируют на этот ночной грохот родители первокурсников. Особенно те, кого разместили на шестом этаже. Отметил, что женских голосов не слышу.
Мамочки поселившихся в шестьсот тринадцатой комнате девчонок либо уснули под воздействием снотворного и с берушами в ушах, либо ночевали сегодня за пределами общежития… либо оказались благоразумными и выразят своё недовольство коменданту общаги – сегодня утром. Я ступил на лестницу между пятым и шестым этажами, запрокинул голову.
Почти не удивился тому, что увидел. Потому что примерно такого развития событий я и ожидал. С поправкой на то, что Ряхов и Прошин явились не вдвоём – привели с собой пару приятелей. Их приятели выглядели не столь внушительно, как Ряха и Харя. Но весили явно побольше, чем Мичурин или Дроздов. Словно за годы учёбы набрали массу тел за счёт объедания представителей младших курсов.
Ряхов и Прошин заметили меня не сразу. Они поочерёдно постучали кулаками в дверь моей комнаты. Грохот ударов гулко разлетелся по коридору. Я невольно порадовался, что Вася и Колян не проигнорировали мою просьбу – закрылись на замок. Дверь в шестьсот восьмую комнату открывалась наружу, словно заранее подготовленная к возможному штурму.
– Сержант, открывай! – прокричал Прошин.
Я заметил, что он сжимал в руке блестящую металлическую палку – опознал в ней ножку от кровати. С такими же палками в руках явились к моей комнате Ряхов и оба ранее не знакомых мне парня (я не потрудился прочесть их имена). Все четверо пыхтели сигаретами, словно выкуривали Василия и Коляна из их убежища. Табачный дым клубился на этаже, превращался в туман.
Я подумал о том, что толпившиеся сейчас перед моей дверью мужчины наверняка разбудили и Корейца. Прикинул, какие отношения у Верещагина с этим размахивавшим сейчас ножками от кровати квартетом. Решил, что раньше (до «знакомства» с игрой и со способами её «убеждения») поступил бы в похожей ситуации, как и Кореец: благоразумнее отсиделся бы в комнате.
– Сержант, мы сейчас выбьем дверь! – пригрозил Харя. – Не ссы! Открывай! Просто поговорим!
Я ступил на шестой этаж, поставил на пол около перил пакет с вещами.
Спутники Ряхова и Прошина меня увидели – окинули меня внимательными взглядами.
– Не орите, придурки, – сказал я. – Прекрасно вас слышу. Давайте поговорим. Если хотите.
Ряха и Харя обернулись. Теперь на моём лице скрестились уже четыре взгляда.
С кончиков сигарет к потолку поднимались тонкие струйки дыма.
– Нахрена вы припёрлись ко мне с этими волшебными палочками? – спросил я. – Косплеите учеников Хогвартса? Вообразили себя юными волшебниками? Или это у вас такие необычные букеты цветов?
Улыбки на лицах студентов я не увидел. Поэтому усомнился в том, что Ряхе, Харе и их приятелям известно о существовании мальчика «который выжил» и о секрете платформы девять и три четверти на лондонском железнодорожном вокзале.
Когда сняли первый фильм о Гарри Поттере?
– Сержант, – произнёс Прошин.
Его голос прозвучал радостно.
Но я услышал в нём и нотки удивления.
– Пацаны, вы мне разобранную кровать принесли? – поинтересовался я. – Нафига? С чего вдруг такая щедрость? Я вас об этом не просил. Возмещаете нанесённый ущерб?
Я неспешно приблизился к мужчинам, замершим около запертой двери шестьсот восьмой комнаты. Постарался, чтобы Харя и Ряха оказались передо мной почти на одной линии. Помахал рукой перед своим лицом: отогнал от него клубы табачного дыма. Заодно и подготовился к нападению – надобности в защите пока не заметил, хотя квартет студентов и выглядел грозно.
Ряхов первый оправился от удивления. Он усмехнулся и ответил, что принёс мне вовсе не кровать. В двух десятках слов Ряха обрисовал принесённый мне подарок, который я так и не вообразил. Он обозвал меня самкой собаки, представителем сексуального меньшинства и эрегированным мужским половым органом. Шагнул вперёд – оставил за спиной своих пока неподвижных спутников.
Мне показалось, что Ряхову сейчас было весело. Он словно убедил себя: недавнее происшествие в шестьсот восьмой комнате ему приснилось. Потому-то что он бесстрашно и пошёл мне навстречу, замахнулся трубой. Я заметил, что в другой его руке дымилась будто бы позабытая сигарета. Её серый дымок змеился на фоне лица Прошина, которое выглядывало из-за плеча Ряхова.
Я встретил Ряхова ударом в солнечное сплетение. Резким, но несильным. В тот самый миг, когда труба в руке Ряхова достигла наивысшей точки: своим концом она уставилась на покрытый тёмными пятнами потолок.
Второй удар я нанёс в ничем не прикрытую челюсть Ряхи. Показалось: я бил не по живому противнику, а по резиновому манекену. Потому что Ряхов не защитился и не увёл свой подбородок с траектории удара.
– … Ять! – услышал я голос Прошина.
Увидел, что Ряхов закатил глаза.
Спутники «вырубленного» Ряхи всё же пошевелились.
Прошин рванул в мою сторону. Его соратники ошарашено приоткрыли рты и вскинули перед собой руки – будто бы досрочно попросили пощады (но палки они не бросили).
– … Ять! – повторил Харя.
Он едва не столкнулся со своим нокаутированным дружком.
Ряхов рухнул на испачканный плевками и сигаретным пеплом пол. К ногам своих приятелей. Харя шагнул через него и словно турнирным копьём ткнул в направлении моего лица металлической дубиной.
Я уклонился – зарядил для удара левую руку.
– Убью! – выдохнул Прошин… за секунду до того, как я хуком припечатал левую руку к его оттопыренному уху.
Харя вздрогнул всем телом и выронил оружие.
Блестящая труба свалилась на линолеум в паре сантиметров от пальцев моей правой ноги.
Я отметил этот факт, когда пробил Прошину в подбородок. Прошин дёрнул руками, точно попытался взлететь. Он будто бы испугался прозвучавшего внизу около его ног шипения.
Я присел и припечатал кулак к лицу пошевелившегося на полу Ряхова. Сразу же продублировал удар – вырубил Ряху совсем не боксёрским «добиванием». Уклонился от рухнувшего лицом вперёд Прошина.
Выпрямился и снова сжал кулаки.
Посмотрел на так и не бросивших металлические дубины мужчин. Отметил, что те с начала схватки так и не сдвинулись с места.
Пробормотал:
– Здрасьте…
Перешагнул через Ряхова. Поочерёдно отвесил по двоечке в корпуса изобразивших деревянных истуканов парней.
Парни послушно согнулись и встали на колени. Всё же выронили не пригодившиеся им «волшебные палочки». При этом выкрикнули заклинания, подозрительно похожие на ругань. Словно попытались меня испепелить.
Я усмехнулся и покачал головой. Потому что колдовство явно не сработало. Поочерёдно растоптал шлёпанцем дымившиеся на линолеуме сигареты. Ногой отбросил потушенные окурки к стоявшей около лестницы пластмассовой урне.
Заметил: спутники Ряхова и Харина отдышались, встали на четвереньки.
– Что за дела, пацаны? – спросил я.
Услышали меня только двое (Ряха и Харя пока не вышли из нокаута).
Парни приподняли головы и с нескрываемой обидой в голосе поочерёдно сказали:
– Ты чего, сержант? Что мы тебе сделали?
– Мы вообще… просто стояли! Что за дела?
– Вы и теперь просто стоите, – ответил я. – Только на коленях. Почти ничего не изменилось, пацаны. Кроме вашего настроения. Разве не так? Какого лешего вы сюда припёрлись? Я вас не звал.
Я шагнул в сторону перил, чтобы Харя и Ряха, когда очнутся, не дотянулись до моих ног.
– Это… сержант, мы просто поговорить хотели! – сказал парень.
Он первым встал с колен (розовощёкий пухляш).
– Чего ты на нас наехал-то? – спросил второй (кудрявый).
Он тоже поднялся на ноги и тут же прижал ладонь к правому боку, куда недавно врезался мой кулак.
Я развёл руками и заявил:
– Никаких наездов, пацаны. С чего вы взяли? Я всегда так встречаю гостей. Тех, которые приносят мне вот такие палочки. Какие подарки, такая и встреча. А вы чего от меня ждали? Хлеба с солью?
Я ногой оттолкнул металлическую трубу в сторону от уже пошевелившегося Ряхова.
Пухляш и кудрявый взглянули на ножки от кроватей, но не подняли их с пола. Они попятились, всё ещё недовольно кривили губы. На ногах они стояли неуверенно, словно пьяные.
– Это… сержант, мы ж так… просто пришли, за компанию, – сообщил пухляш.
Он дёрнул плечом.
– Вот и огребли за компанию, – сказал я. – Это вам, парни, моё первое сержантское предупреждение. Лица я ваши не тронул – на этот раз. В следующий раз разобью вам морды. Гарантирую. Вашим приятелям я тоже самое недавно пообещал. Вот этим.
Я показал рукой на Порошина и Ряхова.
Ряхов приподнял голову, растерянно поглядел на меня (он явно ещё не сообразил, где находится и что произошло), слизнул с губы кровь.
– Это… сержант, мы всё поняли, – сказал кудрявый. – Честное слово. Может, мы… это… пойдём?
– Вопросов нет, сержант, – сказал пухляш. – Всё понятно. Мы не при делах.
Пухляш и кудрявый посмотрели мне в лицо.
– Ладно, – сказал я. – Идите, пацаны. Претензий к вам больше не имею. Пока.
Махнул рукой, словно отогнал от себя муху.
Пухляш и кудрявый сошли с места и тут же замерли, когда я добавил:
– Имейте в виду, парни. Если снова припрётесь к моей комнате с такими вот палочками… или ещё с чем. В итоге вас ждут только два варианта. Присядете на нары, если меня убьёте. Или ляжете на больничную койку, когда я… немного перестараюсь. Это вам ясно?
– Ясно… сержант, у нас к тебе претензий нет, – заверил кудрявый.
– Вообще никаких нету, – подтвердил пухляш.
В подтверждение своих слов он прижал ладонь к груди напротив сердца.
Ряхов хмыкнул и громко сплюнул на пол.
– Тогда уходите, парни, – ответил я. – Ваши приятели уже очнулись. Один – так точно. Пушки замолчали. Пришло время для дипломатии. Я пообщаюсь с вашими друзьями. С глазу на глаз. Обсужу с ними мирное соглашение, так сказать. Не возражаете?
Пухляш и кудрявый покачали головами.
– Нет, конечно! Какие возражения?
– Общайтесь. Мы тут вообще ни при чём!
Ряхов приподнялся на локтях – будто бы с трудом.
Я указал рукой на ножки от кроватей и сказал:
– Пацаны, свои железные палочки тут оставьте. Вам они без надобности. А мне такие вещицы в хозяйстве пригодятся.
Пухляш и кудрявый кивнули.
– Конечно, сержант! Как скажешь. Нам они вообще не нужны…
– Это подарок! Тебе. От нас.
Ряхов проморгался, поднял на меня уже вполне прояснившийся взгляд. Пошевелился и отправленный в нокаут Прошин. Он пока ещё не совершал осмысленных действий.
Пухляш и кудрявый бочком прошли мимо своих приятелей и поспешили к ведущим вниз ступеням. Оглядывались на ходу, точно ждали окрика. Но ни я, ни Ряхов их не окликнули.
Ряха уселся на пол, потрогал своё лицо. Размазал между пальцами отпечатавшуюся на руке кровь. Посмотрел вслед своим приятелям. Ухмыльнулся и снова сплюнул.
Пухляш и кудрявый спустились на пятый этаж. Звуки их шагов стихли. Словно студенты затаились этажом ниже меня, дожидались того, что случится после их ухода на шестом этаже. Прислушивались.
– Сержант, ты мне челюсть сломал, – сообщил Ряхов.
Говорил он слегка невнятно, словно с трудом шевелил языком.
Я развёл руками, ответил:
– А чего ты ждал, Костя? Что проломишь мне трубой череп? Мне бы такой вариант не понравился. Совсем. Уж лучше сломанная челюсть. Твоя. Чем дырка в моей голове. Я так считаю.
– Ты труп, сержант, – сказал Ряхов. – Теперь точно.
Он скосил взгляд на силившегося сесть на пятую точку Прошина. Того шатало и клонило к полу. Ряхов придержал приятеля за плечо. Прошин всё же уселся. Из его приоткрытого рта потекла окрашенная в красноватый цвет слюна.
– Парни, я ведь вас предупредил: в следующий раз получите по морде, – сказал я. – Этот раз и был следующим. Так что не понимаю ваших претензий. Вы знали, зачем сюда шли. Вы это получили. Вот и все дела.
Ряхов ухмыльнулся и покачал головой.
– Это ещё не всё, сержант, – сказал он. – Это ещё не конец.
Ряха сплюнул на пол: мне под ноги.
– Ты скоро сдохнешь, – произнёс он. – Я тебе это обещаю, сержант.
Он прикоснулся к своей слегка перекошенной нижней челюсти и добавил:
– Зуб даю.
Я усмехнулся, дёрнул головой. Взглянул на то, как теперь уже Порошин на ощупь проверял состояние своего лица. Увидел, как Харя указательным пальцем поочерёдно прикасался к передним зубам.
Повернул голову, встретился взглядом с прищуренными глазами Ряхова.
– Ладно, вы сами напросились, – сказал я. – Я тоже вам, пацаны, кое-что пообещаю…
– Твою!..
Прошин не договорил – прижал ладонь к своему лицу, застонал. Он пошатнулся, закрыл глаза. Но уже через пару секунд я увидел, что Харя замер и посмотрел на меня вполне осмысленным взглядом.
Он жалобно промычал сквозь едва приоткрытые губы – я не разобрал ни слова.
– В следующий раз сто раз подумайте парни, прежде чем связываться со мной, – сказал я. – Сегодня я вам уже говорил, что набью ваши морды, если снова ко мне сунетесь. Вот вам результат. Как говорил мой папа: получите, распишитесь.
Я развёл руками и сообщил:
– Это ещё цветочки, пацаны. В следующий раз вы так легко не отделаетесь. Потому что моё терпение небезгранично. Я излишним милосердием не страдаю. Хорошенько подумайте, с чем вы пойдёте меня убивать. Потому что…
Я шагнул влево, краем пластмассовой подошвы оттолкнул к стене лежавшую в шаге от Прошина металлическую трубу. Она откатилась бесшумно. Блеснула в холодном белом свете ламп.
– … В следующий раз ваше оружие окажется у вас в заднице, пацаны, – сказал я. – Поэтому выберите его с умом. И с учётом моего обещания. Будет это дубинка, нож или пистолет… мне без разницы.
Я покачал головой и добавил:
– Но вы, пацаны, эту разницу почувствуете. Отчётливо. Гарантирую.
– Мы тебя машиной собьём, – пробормотал Прошин.
Он хмыкнул и снова обозвал меня самкой собаки. Тут же дёрнулся от боли. Прижал ко рту ладонь. Его ругательство прозвучало не грозно, а жалобно.
Ряхов усмехнулся.
– Не пугай нас, сержант, – сказал он.
Я пожал плечами и ответил:
– Не пугаю. Машина, так машина. Она большая, конечно. Это факт. Признаю: полностью она… не войдёт. Но у неё же есть выхлопная труба. Вот она вполне сгодится. Учтите этот факт, пацаны. Когда сядете за руль.
С Ряхиным и Прошиным я побеседовал на шестом этаже меньше десяти минут. Выслушал их угрозы; выждал, пока они встанут на ноги. Ряха и Харя после нокаутов проявили агрессию только на словах. Ко мне на расстояние удара они не приблизились. Заплевали пол в коридоре (я уже заметил, что плевки на линолеум в этом общежитии – обычное дело, как и брошенные на пол окурки). Оставили мне трофеи: четыре ножки от кровати, переделанные в дубины. Я проводил взглядом Порошина и Ряхова до лестничного пролёта. Прогулялся к перилам и подобрал пакет, с которым ходил в душевую.
Игра отметила окончание второго раунда моего противостояния со старшекурсниками золотистой надписью:
Я прислонился ладонью к стене – на случай, если игра расщедрится на повышение уровня. Но уровень не получил. Хотя прождал его примерно тридцать секунд. Мысленно добавил очередные очки опыта в воображаемую копилку. Подсчитал, что там уже скопилось тридцать пять очков. Из них двадцать пять – это уже полученные после повышения уровня. На пятом этаже прозвучали голоса Ряхова и Прошина: старшекурсники встретили своих отделавшихся сегодня лёгким испугом подельников. Я минуту послушал, как они выясняли отношения. Солировал в споре старшеклассников голос Константина Ряхова.
Дверь в шестьсот восьмую комнату я открыл своим ключом. Сразу же увидел стоявших посреди комнаты Василия и Коляна. Отметил, что Мичурина от входа отделял стол. Дроздов двумя руками вцепился в спинку стула. Парни посмотрели на меня – настороженность в их взглядах сменилась восхищением. Я устало улыбнулся. Взмахнул пакетом и скомандовал отбой. Большим пальцем указал себе за спину и сказал, чтобы парни подобрали оставшиеся на полу в коридоре трубы. Пояснил, что те нам пригодятся – в случае, если «вот это всё повторится». Значение выражения «вот это всё» парни поняли без моих пояснений.
Мичурин сунул блестящие трубы Коляну под кровать. Одну ножку он положил на пол у своего изголовья (словно решил, что ночью она избавит его от плохих снов). Я от железной дубины отказался, заявил: мне «кулаками привычнее».
Развесил влажное полотенце на спинке кровати, повесил на торчавший из тумбочки гвоздь мочалку.
– Всё, пацаны, отбой, – сказал я. – Запирайте дверь. Спим.
Колян из коридора показал мне дымившуюся сигарету.
– Подожди пять сек, Макс, – сказал он. – Ещё пару затяжек.
Я кивнул. Отметил, что сигарета в руке Дроздова едва заметно вздрагивала.
Посмотрел на трубу из нержавеющей стали, что выглядывала из-под кровати Мичурина. Невольно задумался. В две тысячи двадцать шестом году в общежитии моего Санкт-Петербургского горного тоже творились такие же безобразия? Или они остались в девяностых?
Я не вспомнил, чтобы проживавшие в питерском общежитии сокурсники мне о подобных вещах рассказывали.
Проснулся я рано утром: меня разбудил Дроздов. Я открыл глаза, посмотрел на его лицо. Затем взглянул поверх его головы. Обнаружил, что на улице ещё темно. За окном на фоне чёрного неба покачивали тёмными лапами-ветвями тополя.
Колян снова спросил:
– Макс, ты чай будешь?
Я проморгался, посмотрел на часы. Озадаченно приподнял брови. Потому что не вспомнил, куда именно я сегодня собирался идти в такую рань. Приподнялся на локтях. Тут же едва не застонал: ощутил, как болели мышцы на руках, ногах и спине.
– Я на работу собираюсь, – пояснил Дроздов.
Он виновато пожал плечами и сказал:
– Подумал, может, ты, Макс, со мной чаю выпьешь?
Он улыбнулся – я снова подумал о том, что Дроздов походил на Тома Круза. Я зевнул. Заметил в руке у Коляна пачку сигарет и зажигалку. Услышал тихий храп. Завистливо посмотрел на спавшего с приоткрытым ртом Василия Мичурина.
Вздохнул и ответил:
– Ладно. Наливай.
– Сейчас поставлю чайник, – пообещал Колян и сунул в рот сигарету. – Подожди немного, Макс. Не засыпай.
Во второй раз я сегодня проснулся уже днём. За окном светило солнце. Звонко кричали спрятавшиеся в тополиных ветвях птицы – их голоса проникали в комнату через открытую нараспашку форточку. Я увидел над собой бледное лицо Мичурина.
– … Макс, стучат, – повторил Василий.
Я сощурился и переспросил:
– Что?
– В дверь стучат, – повторил Мичурин. – Колотят уже минуты две. А ты спишь.
В дверь снова постучали – подтвердили Васины слова.
Я потёр костяшками пальцев глаза, зевнул. Отметил, что уже слышал этот стук сквозь сон. Взглянул на часы. Сообразил, что проспал почти четыре часа, после того, как ушёл Дроздов. Я приподнялся – убедился, что боль в мышцах не исчезла, а будто бы усилилась.
Посмотрел Василию в глаза и спросил:
– Кто там?
Вася пожал плечами.
– Понятия не имею, – произнёс он.
– Так открой, – посоветовал я. – Узнай.
Мичурин растерянно улыбнулся, отбросил с лица прядь волос.
– Может, ты откроешь? – спросил он.
Я отметил, что Василий уже оделся. Увидел лежавшую на заправленной кровати Мичурина открытую книгу. Тут же взглянул на стол, заметил на его блестящей полированной столешнице хлебные крошки, чашку и открытую консервную банку.
Вася проследил за направлением моего взгляда и поспешно заверил:
– Я уберу, Макс. Сейчас.
Мичурин взмахнул ресницами.
– Макс, ты откроешь дверь? – повторил он.
Я вздохнул, слез с кровати. Поправил трусы, сунул ноги в пластмассовые тапки. Побрёл к двери. При каждом новом шаге кривил губы от боли в мышцах. Снова услышал стук – гость не сдавался, настаивал на встрече с хозяевами комнаты.
– Кто там, как думаешь? – едва ли не шёпотом спросил Мичурин.
Я громко зевнул.
Василий попросил:
– Осторожно, Макс! Сначала спроси, кто там.
Я бросил взгляд в настенное зеркало. Запомнил себя «молодым и красивым»: с голым торсом, в синих трусах-боксерах. Громко кашлянул – стук тут же прекратился. Я дважды провернул вставленный в замочную скважину ключ, толкнул дверь.
Я отступил вглубь комнаты, чтобы нежданный гость не дотянулся до моего лица дубиной или не пырнул меня ножом в живот. Поднял руки… и пригладил ладонью причёску, когда увидел в коридоре за порогом черноволосую Наташу Зайцеву.
Заглянул в радостно блестевшие под линзами очков Наташины глаза; посмотрел на Наташину улыбку, на ямочки на щеках. Ощутил хорошо уловимый в пропитанном табачным дымом воздухе сладковатый аромат женских духов (приятный).
Взглянул на наряд Зайцевой: на белую футболку в стиле оверсайз, на короткие синие шорты, почти не скрывавшие загорелые ноги, и на красные тапки со стоптанными задниками и потёртыми текстильными носами, непригодные для походов в общажный душ.
Отметил, что Наташа смущённо сцепила в замок пальцы рук – на уровне своего живота. Мне показалось, что она перекатывалась с пятки на носки. Потому что золотистая надпись над её головой чуть вздрагивала.
– Здравствуй, Максим! – торжественно произнесла Зайцева. – Прости, что разбудила тебя.
Наташа пристально посмотрела мне в глаза, удержала на лице дружелюбную улыбку. Она не опустила взгляд.
На скулах и на щеках у Зайцевой заалел румянец. Покраснели и выглядывавшие из-под чёрных волос мочки девичьих ушей.
Я неспешно почесал грудь, ответил:
– Здравствуй, Наташа Зайцева. За солью явилась?
Наташина улыбка исчезла.
– За какой солью?
– За каменной, – сказал я. – Или за йодированной. Без разницы. Или за сахаром?
Зайцева покачала головой.
– Нет, – сообщила она. – Я к Коле Дроздову пришла. Он дома? Уже проснулся?
Мне почудилось, что Наташин взгляд всё же скользнул вниз: в направлении моих трусов.
Зайцева быстро спохватилась и вскинула взгляд едва ли не до моих бровей. Она снова улыбнулась – я вновь полюбовался на ямочки у неё на щеках.
– Колян проснулся, – сказал я. – Четыре часа назад. Проснулся и ушёл на работу. На сутки. Освободится завтра утром.
– Опять на работу? – удивилась Наташа.
Она растерянно моргнула.
Я развёл руками и сообщил:
– Кто не работает, тот не ест.
Зайцева вздохнула.
– Жаль, – сказала она.
– Полностью с тобой согласен.
Наташа посмотрела мимо моего плеча на стены комнаты, где местами ещё сохранились обои (причём, трёх разных поколений). Удивлённо приподняла брови.
Привычным движением она поправила на переносице оправу очков.
– Интересно тут у вас, – задумчиво произнесла Зайцева. – Вы ремонт затеяли?
– Ремонт закончен, – сказал я. – Это такая задумка. Инсталляция постапокалипсиса. Работа южных мастеров. Под руководством неизвестного, но очень талантливого декоратора-оформителя. Чётко выверенная по фэн-шую.
Зайцева вскинула брови – те приподнялись над линзами очков.
– Как это? – спросила она.
– Вот так, – ответил я. – Как видишь.
Я показал рукой на стену комнаты и сказал:
– Долго объяснять. Но я объясню. Потом. Когда-нибудь. За чашкой кофе. Ладно?
Наташа кивнула.
Я зевнул, прикрыл ладонью рот.
Этой же рукой поправил так и норовившие соскользнуть с меня трусы и сказал:
– Коляна нет. Фэн-шуй потом. Что-то ещё?
Посмотрел на прятавшиеся за линзами очков Наташины карие глаза.
Зайцева растерянно моргнула и покачала головой.
– Нет, – сказала она. – Ничего.
– Прекрасно, – заявил я. – Тогда пока-пока. Не забывай нас. Заходи ещё.
Махнул рукой и добавил:
– До новых встреч, Наташа Зайцева из Костомукши.
Я шагнул вперёд, наклонился к Наташиному лицу. Почувствовал на щеках тепло девичьего дыхания.
Зайцева пугливо отшатнулась.
Я дотянулся до дверной ручки и закрыл дверь – по привычке дважды провернул ключ в замочной скважине.
Тут же замер.
Потому что на фоне коричневой поверхности двери появились золотистые надписи:
– Чего?! – вслух переспросил я.
– Макс?! Что случилось? Ты у меня спросил?
Я обернулся и посмотрел на замершего посреди комнаты Мичурина.
Отметил, что золотистые надписи не исчезли. Они переместились в пространстве: по-прежнему висели у меня перед глазами. Но стали полупрозрачными. Сквозь них я прекрасно видел, что пряди светлых волос снова прикрыли правый глаз Василия – тот привычным жестом убрал их рукой с лица.
– Макс!
Я покачал головой, сказал:
– Всё нормально. Сам с собой разговариваю. Ещё не проснулся.
Снова пробежался взглядом по золотистым строкам и мысленно переспросил: «Имеете в виду… секс с женщиной?» Игра на мой мысленный посыл никак не отреагировала: буквы не исчезли и не мигнули. Я снова спросил: «Секс с проституткой засчитается? Или станет напрасной тратой денег?»
Мне почудилось, что буквы в строке с надписью «Да/Нет» стали ярче.
Я осмотрел на отведённый для выполнения задания срок. Промедлил, словно выгадывал лишние секунды. Невольно представил, как в голову снова вонзятся болевые иглы. Потёр ладонями виски. Сфокусировал взгляд на лице восемнадцатилетнего Мичурина. Резко вдохнул и тут же шумно выдохнул.
– Макс, ты чего? – сказал Василий. – Опять голова разболелась? Присядь.
Мичурин придвинул к моим ногам стул.
Я уселся на холодную фанеру, и тихо произнёс:
– Дааа…
Игра отрапортовала:
Я покачал головой.
Ответ игры тут же померк и растворился в воздухе комнаты.
Я задумчиво осмотрел замершего в двух шагах от меня Мичурина с ног до головы. Отметил, что он невысокий (точно ниже, чем метр и восемьдесят сантиметров). Плотный, но не толстый. Невольно скривил губы при виде Васиной причёски. Прикинул: ямочки на его щеках – хорошо или плохо? Решил, что они скорее… всё же «плюс».
– Вася, у тебя уже был секс с женщиной? – спросил я.
Заметил растерянность во взгляде Мичурина.
– Макс, я… была одна девчонка. Люся. Мы… вроде как… целовались…
– Ты переспал с ней или нет?
Василий пальцем почесал переносицу.
– Ну… технически… наверное… нет. Но…
– Что значит, технически? – спросил я. – Ты знаешь, что такое секс? Это когда ты достаёшь свой…
– Знаю, Макс!
Василий вскинул руки и будто бы отгородился от меня открытыми ладонями. Мне показалось, что его щёки покрылись таким же румянцем, какой я только что видел на лице Зайцевой. «А ещё у них ямочки на щеках, – отметил я. – Похожие». Покачал головой и мысленно повторил папину любимую фразу: «Детский сад, штаны на лямках».
– Макс, а причём тут… я? – поинтересовался Василий. – Почему ты вдруг спросил про… это?
– Про секс?
– Ну… да.
Я указал рукой на дверь.
– Вася, тебе же Зайцева понравилась? Ты мне сам об этом говорил. Так?
– Ну… так.
– Планируешь с ней переспать? – спросил я.
Василий растерянно и совсем по-детски улыбнулся.
– Ну… я не знаю. Макс, ты так это сказал… некрасиво. У меня намерения серьёзные. Наташка красивая. Если у меня получится…
– Не получится, Вася, – сказал я. – Забей на неё.
– В каком смысле?
Мичурин моргнул.
Он уже не улыбался – ямочки исчезли с него лица.
– Ничего у тебя с ней не получится, Вася, – сказал я.
Мысленно добавил: «За три месяца».
– Почему?
Я услышал в Васином голосе нотки обиды – детские.
Заглянул Мичурину в глаза и заявил:
– Зайцева сейчас – не вариант для серьёзных отношений. Напоить её и уложить в койку – такое возможно. Такое возможно со всеми и почти всегда. Но ты же не этого хочешь? Ведь так?
Василий дернул плечами.
– Ну… понятное дело, не этого, – сказал он. – Я же… нормальный человек.
– Ты самый нормальный из всех нормальных, Вася, – заверил я. – Поэтому-то Зайцева тебе сейчас и не нужна.
– Почему это…
Я взмахнул руками и пообещал:
– Сейчас объясню.
Подошёл к столу, плеснул в кружку воды из чайника (предварительно убедился, что на дне кружки не притаился усатый зверь). Сделал три жадных глотка – смочил пересохшее горло. Снова отметил, что мышцы моего нового тела жалобно постанывали, настрадавшись во время вчерашней разгрузки вагона. Обошёл стол и уселся на лавку. Посмотрел на Мичурина.
– Вася, Наташа Зайцева симпатичная девчонка. По меркам нашего технического вуза, так и вовсе красавица. С учётом того, что у нас универе парней учится раза в четыре или даже в пять больше, чем девчонок. Поэтому я понимаю твой выбор. Но ты кое-что не учёл. Хотя Зайцева вчера нам об этом чётко сказала.
– Ты про её парня говоришь?
– Вот именно, Вася. У неё уже есть некий молодой человек.
Мичурин махнул рукой.
– Так это ерунда! – сказал он. – Парень в Питере, а Наташка здесь.
– В этом и проблема, Вася.
– Наоборот. Это же хорошо! Женишок не будет мешаться под ногами.
– Ещё как будет, – сказал я. – Ты просто этого пока не осознал. Будь он здесь – ты конкурировал бы с ним на глазах у Наташи. В таком случае у тебя бы были шансы на победу. Но в нашем случае конкуренция пойдёт между тобой и образом этого «жениха». Образом, который сейчас Наташей идеализирован. Понимаешь?
Василий уселся на стул – наши глаза оказались примерно на одном уровне.
– Понимаю… – ответил Мичурин. – Но не совсем. Что ты имеешь в виду?
– Конфетно-букетный период в отношениях между мужчиной и женщиной длится от трёх месяцев до года. Кто-то говорит, что даже до полутора лет. Но я с этим не согласен. Чаще всего – это три-шесть месяцев. В это время внутри нас происходит настоящий фейерверк из гормонов. Случается так называемая «химия отношений».
Я ребром ладони сдвинул в сторону лежавшие передо мной на столешнице хлебные крошки.
– Природа всё предусмотрела, Вася, – сообщил я. – Наша любовь и страсть – это следствие воздействия на нас вырабатываемых организмом гормонов. Дофамин отвечает за возникновение радости от предвкушения встречи. Окситоцин образуется во время обычных прикосновений и секса. Он формирует привязанность. Норадреналин и адреналин воздействуют на сердцебиение.
Я развёл руками.
– Любовь, Вася, это сплошная химия. Все эти гормоны воздействуют на нас, словно алкоголь или наркотики. Влюблённость – это по-настоящему крышесносный коктейль из гормонов. Благодаря ему Наташа видит своего парня идеальным. Таким, каким хотела бы его увидеть. Её мечты и желания наложились в её голове на личность реального человека. Почти полностью её скрыли.
– Как это? – спросил Василий.
– Очень просто, – ответил я. – На этапе конфетно-букетного периода мы склонны идеализировать своих партнёров. Проецируем на них свои желания. Зачастую не замечаем их настоящую личность, не замечаем их недостатки. Обычно вся эта прелесть длится несколько месяцев, как я уже сказал. Наташа встречалась с тем парнем примерно с Нового года…
Я сделал секундную паузу.
Отметил, что Мичурин внимательно слушал меня (затаив дыхание) – как и я в своё время выслушивал (развесив уши) вещавших через интернет псевдопсихологов, «коучей» и прочих «гуру».
– Летом весь этот гормональный всплеск пошёл на спад. Вот только он не закончился. Теперь и вовсе затянется. Из-за новых обстоятельств. Потому что Зайцева и её жених не вместе. Они не видят недостатки друг друга. По понятным причинам. Удерживают в голове сложившиеся за прошедшие месяцы образы. Но это скоро закончится. Я уверен.
– Когда? – спросил Василий.
Я пожал плечами.
– Точно не скажу. Зависит от того, как часто Зайцева будет курсировать между Питером и Москвой. Три месяца. Может, полгода. Почти не сомневаюсь, что зимой их «любовь» закончится. Любовь на расстоянии хороша, если нет соблазнов. Но у студентов таких соблазнов дофига и больше. Гормоны повыветрятся. Идеальные образы окажутся не такими уж идеальными.
Я улыбнулся и добавил:
– Появятся новые идеалы. Так что, если выждешь полгода-год…
– А раньше… никак?
Я ответил:
– Можно и раньше. Только не с Зайцевой. Или ты уже влюбился в неё по уши?
Мичурин отвёл взгляд.
– Ну… не то, чтобы по уши… – произнёс он. – Просто она красивая. Вот я и…
– Зайцева единственная красавица? – спросил я. – На ней свет клином сошёлся? Все другие девчонки уродины?
Василий снова посмотрел на меня, неуверенно улыбнулся.
– Макс, я такого не говорил.
– Тогда ответь мне, Вася, – сказал я. – Ты любишь страдать?
– В каком смысле?
– Тебе нравиться себя жалеть? Или когда тебя жалеют другие?
Мичурин покачал головой.
– Не нравится, – ответил он.
– Любишь сражения с мельницами?
– Как Дон Кихот?
– Как идиот, – уточнил я. – Потому что все эти игры в любовь с Зайцевой никаких дивидендов тебе не принесут. Никто тебе не позавидует. Только посмеются. С таким же успехом можешь писать письма… Какая певица тебе сейчас нравится?
– Из наших? Или из зарубежных тоже?
– Из любых.
– Тогда… Линда, – ответил Мичурин.
– Кто это? – спросил я.
Но тут же махнул рукой и сказал:
– Можешь писать любовные письма этой Линде. Толку для твоей личной жизни от этого будет столько же, сколько и от ухаживаний за Зайцевой. Останешься девственником до тех пор, пока не поумнеешь. Нравится тебе такой вариант?
Василий потряс головой.
– Не нравится, – сказал он.
Спросил:
– Макс, а… почему ты сейчас заговорил… обо всём вот… об этом?
Мичурин помахал рукой, словно отгонял от себя неприятный запах.
Я посмотрел ему в глаза (сейчас они были серо-зелёные) и заявил:
– Вася, я же вижу, что ты затеял безнадёжное мероприятие. Я говорю о Зайцевой. У тебя недавно уже случилась досадная осечка. С этой, как её зовут? Ту девчонку, из-за которой ты не общаешься теперь с Гариком, Колиным сменщиком.
– Люся Кротова.
Василий вздохнул – печально.
– Вот, – сказал я. – До сих пор из-за того случая переживаешь. А ведь это не вчера было. Такие вещи надолго портят жизнь. А иногда и вообще… доводят до глупых поступков. У нас такое случилось с парнем в… армейке. Еле откачали его. Повезло.
Мичурин удивлённо моргнул и тут же отмахнулся.
– Ладно тебе, Макс. Я же не дурак. Что бы из-за девчонки… того.
– Тот парень тоже умным был, – сказал я. – Потом у него в башке переклинило. И привет. Чудом спасли.
Василий покачал головой, прижал ладонь к левой стороне груди и заявил:
– Не, Макс. Я точно не сумасшедший. Зря ты всполошился. Я из-за того случая даже с Гариком не подрался. Хотя… надо было ему накостылять, конечно. Я и с Люськой сейчас нормально общаюсь. Ну… иногда. Точно ни о чём… таком не думаю.
– Потому что ты ещё на Зайцеву толком и не запал, – сказал я. – Побегаешь рядом с ней месяцок, как собачонка. Сам не заметишь, как тебя накроет тот самый всплеск гормонов. Тебя накроет, а её нет. Дальше начнётся известный сценарий. Постоянные выбросы кортизола…
– Чего выбросы?
– Кортизола. Это гормон стресса. Высокая концентрация кортизола приводит к постоянной раздражительности и беспокойству. Вызывает хроническую слабость и усталость. Повышает давление. Приводит к резкому набору веса и к головным болям.
Я оттопырил указательный палец.
– А главное, – сказал я, – он приводит к длительной депрессии. Понимаешь?
Василий приподнял брови.
– Макс, откуда ты всё это знаешь? – спросил он. – Ну, про все эти гормоны и про… стадии.
Я улыбнулся и ответил:
– В своё время я просмотрел тысячи видосиков на эту тему…
– Кого?
– Прочёл много научных статей на эту тему.
– Где? В армии?
– Там у нас тоже была хорошая библиотека. И симпатичная библиотекарша.
Василий «понимающе» улыбнулся.
– У меня случилось несколько трагедий, – сказал я. – Ещё в школе. Таких же, как и у тебя с Люсей. Я тоже едва не натворил глупостей. Но вовремя спохватился. Осмыслил причины моих неудач. С научной точки зрения. Изучил все доступные мне научные работы и журнальные статьи на эту тему. Вот ты, Василий, какие сделал выводы после того случая с Люсей?
Я снова налил в кружку воду из чайника. При этом не отводил взгляда от лица Мичурина.
– Ну… – промычал Василий. – Колька, конечно, козёл. Но я тоже… напрасно тогда домой уехал. Если бы остался на каникулах в Москве, то ничего такого бы не случилось. Наверное.
– Ты имеешь в виду: Люся бы не переспала с Гариком?
– Вот именно. Этот гад воспользовался моментом. Ещё и напоил её… наверное.
– Это всё, что ты понял?
Василий пожал плечами.
– Так… а что тут непонятного?
– Тебе многое сейчас непонятно, Вася, – ответил я. – Как и мне когда-то. Расскажи мне о ваших отношениях. Тех, что были у вас с Люсей до твоей поездки домой на зимних каникулах. Я так понял, что секса у вас не было. Может хоть… были прелюдии? Вы целовались, ты говорил. Как долго вы… ты за ней ухаживал? Как это происходило? Как к этому относилась Люся?
– Нормально она относилась.
– А если конкретнее?
Я чуть склонил на бок голову, убрал со своего лица улыбку. Изобразил внимательного слушателя.
Мичурин скрестил на груди руки, нахмурился.
– Мы ещё в сентябре начали встречаться…
Я перебил:
– Встречаться – это что такое?
Василий дёрнул плечом и ответил:
– Первый раз мы с ней вместе десятого сентября на Поклонку пошли. На Поклонную гору, то есть. Там фонтаны. Красивые, с подсветкой. Мы там гуляли. Я её за руку держал. Мороженым угостил. Потом мы пиво пили. В общем, всё классно было.
– Поцеловались тогда? – спросил я.
– Нет, конечно, – сказал Василий. – Я же к ней с серьёзными намерениями подкатывал. Хотел, чтобы всё правильно было. Постепенно. Чтобы мы узнали друг друга. Чтобы… чувства были. Чтобы она не подумала, что я… какой-то обычный бабник.
– Когда поцеловались?
– В ноябре. День рождения тогда отмечали… этого… рыжего пацана из Железногорска. В параллельной группе учится. Я забыл его фамилию. Я тогда перебрал немного. Люся тоже немного выпила. Ну мы и… поцеловались. Когда танцевали.
Василий снова вскинул плечи.
– Так получилось, – сказал он.
Улыбнулся и сообщил:
– Мне понравилось. Ей тоже. Она так сказала.
Мичурин покачал головой.
– Мы с ней потом ещё три раза целовались, – сказал он. – Один раз в декабре. Во время зачётной недели. Отмечали тогда сдачу первого зачёта. И два раза на Новый год. Я тогда даже… руку ей за пазуху сунул. Люся не накричала на меня за это.
Василий смущённо опустил глаза, снова продемонстрировал мне ямочки.
– Макс, знаешь, какого я ей медведя тогда подарил?! Огромного! Такого… с заплаткой на груди. А ещё я подарил ей подвеску на цепочку. Золотую, в форме сердечка. Она меня за это в обе щёки расцеловала: обрадовалась.
Мичурин мечтательно зажмурился, посмотрел поверх моего плеча за окно.
Я обхватил руками голову и тихо произнёс:
– Какой ужас. Не думал, что всё так запущено. Три месяца – не маловато ли этого времени будет?
В ветвях тополя на улице (неподалёку от окна моей комнаты) раскричалась птица. Словно она тоже выслушала рассказ Мичурина и отреагировала на него нецензурными птичьими выражениями. Причину птичьих криков я понял. Но сами крики не одобрил. Потому что не так давно рассуждал примерно так же, как и Мичурин. Прекрасно это помнил.
Я не выругался, а лишь вздохнул и покачал головой. Посмотрел на Васино лицо, освещённое проникавшим в комнату сквозь оконное стекло солнечным светом. Улыбнулся. Обнаружил, что поверх навеянных Васиным рассказом образов у меня в голове наложились мои собственные воспоминания о «первой любви», за которые я обычно испытывал неловкость и едва ли не стыд.
– Почему, ужас? – спросил Василий. – Медведей дарить нельзя?
Он посмотрел мне в лицо, погладил себя ладонью по лбу: убрал норовившие накрыть глаза волосы.
Я вздохнул.
– Медведь – не главный твой прокол, Вася. Надеюсь, что ты это уже понял.
– Нет.
Василий развёл руками.
– С медведем-то что не так? – спросил он.
– Всё не так, Вася, – ответил я. – Не удивительно, что Люся ушла к Гарику. Я удивлён, что она сделала это так поздно.
Мичурин нахмурился.
– В каком смысле? Из-за медведя? А что я должен был подарить?
Васины зелёные глаза обижено блеснули.
Я улыбнулся, сказал:
– Медведь – прекрасный подарок. Только не в этом случае.
– Почему? Это ты в книжках прочитал?
Обида в Васином взгляде сменилась любопытством.
Я кивнул.
– Вася, мы с тобой примерно ровесники. Два года разницы в возрасте – не в счёт. Я эти два года провёл в армии. А там, как ты понимаешь, женщин было немного. Разве что медсестра… и библиотекарша. Поэтому на собственном примере тебе ничего не объясню. Честно признаюсь, что не так давно я бы и сам дарил медведей… не вовремя. Только с тех пор я немного подтянул свои знания в межполовых отношениях. Из понятного интереса. В библиотеке.
– Причём тут медведь? – спросил Мичурин.
– Медведь – не главная твоя ошибка. Как я это вижу. Чисто теоретически, разумеется.
– И… как ты это видишь?
Я вскинул руки и заявил:
– Вася, ты уверен, что хочешь это услышать? Мои слова тебе точно не понравятся.
Мичурин пожал плечами.
– Просто интересно, – ответил он. – Никак не пойму, причём тут медведь.
– Хочешь, расскажу, – сказал я, – почему от тебя сбежала Люся? Честно тебе признаюсь: от меня раньше тоже сбегали девчонки. Примерно по тем же причинам. Пока я эти причины не заметил и не поверил в них. Благодаря всё тем же научным статьям. Потому что отношения между мужчиной и женщиной, Вася, это такая же наука, как и физика. Там есть свои законы и правила. Как оказалось. Вот только в школе нам такую науку не преподают. Очень зря, кстати – я так считаю.
Василий скрестил на груди руки, откинулся на спинку стула.
– Ну и… почему же Люся переспала с Гариком? – спросил он.
Я снова показал Василию свои открытые ладони. Один из психологов в интернете утверждал, что этот жест повышал доверие между собеседниками. Он ассоциировался с искренностью, показывал: «я ничего не скрываю».
– Поясню с научной точки зрения, – сказал я. – Как я это понял. Ладно? Сразу предупреждаю: на практике я эти знания почти не опробовал. Но звучат они логично и правдоподобно. Многое объяснили. Мне, например.
Василий кивнул.
– Ладно, – сказал он.
Я опустил руки на столешницу, кашлянул.
– Видишь ли, Вася… хм… люди, как ни крути – это тоже животные. Влияние животных инстинктов на нас по-прежнему огромно. Инстинкты, гормоны и прочие невидимые глазом факторы оказывают на наше поведение большое влияние. Зачастую большее, чем воспитание и общественные нормы. Больше тебе скажу: воспитание и упомянутые «нормы» часто противоречат нашим инстинктам. От этого и случаются такие… «проколы» с нашей стороны, как в случае твоих отношений с Люсей. Понимаешь, о чём я говорю?
– Пока не очень.
– Приведу пример, – сказал я. – Посмотри на обычного человека. Какие инстинкты им движут? Базовые, так сказать. Давай посмотрим на два главных. Это…
Я поднял руку и оттопырил указательный палец.
Произнёс:
– … Во-первых, инстинкт самосохранения. Благодаря этому инстинкту мы едим, чтобы не умереть от голода. Проявляем агрессию в случае опасности. Или же от этой опасности убегаем. Тут ещё много чего можно сказать. Но в общем, я думаю, моя мысль тебе понятна. Инстинкт самосохранения в нас очень силён. Это не потому, что мы трусы. Это важнейший инстинкт для нашего выживания. Как для выживания конкретного индивидуума, так и для сохранения всего нашего вида в целом. С этим, уверен, ты не поспоришь.
Я сделал паузу – Вася тряхнул головой.
– Есть такое, – сказал Мичурин. – Знаю такой инстинкт.
– Второй важнейший инстинкт ты тоже знаешь, – заверил я.
Оттопырил второй палец и сообщил:
– Это инстинкт размножения. Его назначение вполне понятно. Без размножения существование вида не продолжится. Поэтому-то мы и ищем партнёров для рождения потомства. Это нормально и вполне естественно. Что бы там ни говорили всякие там «нормы». Главная цель человечества – это сохранение и продолжение рода. Всё остальное вторично. Парни заглядываются на девчонок по вполне естественным причинам. В этом нет ничего плохого и постыдного. Что бы там ни говорили «двинутые» моралисты.
Я пристально посмотрел Мичурину в глаза и предложил:
– Давай-ка взглянем, Вася, на женщин. В свете уже упомянутых мной инстинктов. Чего хотят женщины? Их главные желания – такие же, как и у мужчин: выжить и продолжить свой род. Их к этому подталкивают инстинкты, понимаешь? От этого они никуда не денутся. Такова их природа. Слова о том, что нами управляет разум – враньё. Нашими поступками в подавляющем большинстве случаев управляют именно инстинкты: те самые.
Я вздохнул и спросил:
– Пока всё понятно?
– Ну… в общих чертах, – ответил Василий.
– Прекрасно, – сказал я. – Поехали дальше. Рассмотрим влияние инстинктов на поведение мужчин и женщин. Сразу тебе скажу: инстинкты на нас влияют не одинаково. Это если чуть углубиться в детали. Представь себе первобытных людей. Какими мы были не так давно. Мужчины почти всегда были сильнее. Поэтому и отвечали за безопасность. Именно они чаще всего вступали в схватку с врагами и чаще всего погибали. Поэтому их обычно было меньше, чем женщин. К тому же, мужчина не вынашивал ребёнка.
Я сообщил:
– Отсюда и появился различный подход у мужчин и у женщин к функциям продолжения рода. Это природа в нас такие различия заложила. Это не болезнь и не причина стыдиться своих поступков. Мужчину природа создала больше склонным к полигамии: мы не ищем себе одну единственную на всю жизнь, нам интересны все женщины. Женщины же, наоборот: в большинстве своём моногамны. Они подыскивают себе одного партнёра для продолжения и сохранения рода. И то, и другое – не хорошо и не плохо. Просто… факт.
Я развёл руками.
– У этого есть причина, как я уже сказал. Для сохранения человечества, как вида живых существ, продолжение рода имеет огромное значение. Природе наши заморочки с одобрением или не одобрением полигамии – до лампочки. Это я тебе говорю не для того, чтобы ты прыгал из койки в койку. А чтобы ты не чувствовал вину за свои желания. То, что ты засматриваешься на многих девчонок – не преступление. Как бы тебе об этом не твердили воспитатели. Это не извращение и не болезнь. Такова твоя природа.
– Хочешь сказать…
Я вскинул руку и произнёс:
– Подожди, Вася. Дослушай. Всё это я говорил для того, чтобы ты понял: мы отличаемся от женщин не только внешне. Женщине нужен конкретный мужчина для конкретной цели. Её цель – защитить себя, продолжить род и сберечь потомство. Это для неё главное. Это именно то, для чего ей нужен мужчина. Так велят её инстинкты. От этого зависят те критерии, на основе которых она выбирает себе спутника жизни. Спутника на всю жизнь, понимаешь? Не того, с которым просто перепихнётся разок и расстанется.
– Я и не собирался с Люсей… один раз. У меня были серьёзные намерения.
– Твои намерения в данном случае не важны, Вася. Потому что ты повёл себя в корне неправильно. Вот скажи мне, какие мужчины нравятся женщинам. Ты задумался над этим?
– Им нравятся придурки, – ответил Мичурин. – Нормальные пацаны им не нужны.
– Ты ошибаешься, Василий, – заверил я. – Женщины выбирают себе спутников жизни по вполне конкретным признакам. Признак «идиотизм» в этом списке чаще всего отсутствует. К тому же, ты не понимаешь, что такое «нормальный» пацан. Сразу тебе скажу: понятие «нормальности» навязано нам обществом. В разные времена оно было разным. Для общества. Но для женщин оно всегда оставалось примерно одинаковым. Нормальный – это тот самый защитник и кормилец. Только и всего.
– Хочешь сказать, что Гарик сильнее меня?
– Хочу сказать, что он правильно себя преподнёс. Люсе. Доказал, что подходит для её целей больше, чем ты. Кто из вас сильнее – вопрос спорный. Но для Люси в какой-то момент стало очевидно, что Гарик подходящий партнёр. Дальше уже принялись за дело те самые гормоны, о которых я тебе говорил. Они превратили образ Гарика в идеальный. В глазах Люси, разумеется. Посчитает ли она Гарика хорошим вариантом для семейной жизни – это мы скоро узнаем. Когда «конфетно-букетная» стадия их отношений завершится.
– Как же он себя… преподнёс?
– Понятия не имею. Я не в курсе их взаимоотношений.
Я пожал плечами и спросил:
– Хочешь, поясню, где именно накосячил ты? Расскажу, что ты сделал неправильно. Из-за чего работа тех самых гормонов «конфетно-букетной» стадии так и не превратила тебя в Люсин идеал, хотя бы на время.
Мичурин улыбнулся.
– Хочу.
– Хм…
Я приосанился.
– Вот скажи мне, Василий. Отталкиваясь от действия тех самых инстинктов, о которых я упомянул. Почему Люся с тобой гуляла и целовалась? Зачем она это делала? Почему не смотрела в это время телевизор или не вышивала крестиком? Ведь есть же причина тому, что она предпочла прогулки с тобой всем прочим развлечениям.
– Из-за инстинктов самосохранения и размножения?
– Вот именно, Вася. Скажу конкретнее: она заинтересовалась тобой с целью продолжения и сохранения рода. И из любопытства, конечно. Есть у нас и такой инстинкт. Из-за которого мы временами суём нос, куда не следует. Но мы сейчас не о нём говорим. Изначально Люся посчитала тебя пригодным для своих целей. Ведь так? Раз она с тобой гуляла и даже поцеловалась. По сути, ты выполнил самую трудную стадию развития отношений. Привлёк к себе внимание, выделился. Но дальше…
Я покачал головой.
– Помнишь её цели, Вася? Продолжение и сохранение рода. Ты им вполне соответствовал… какое-то время. Потому что любопытство бы Люсю рядом с тобой так долго не удержало. Она увидела в тебе защитника и будущего отца своих детей. Пока только потенциального. Улавливаешь мою мысль?
– Улавливаю… наверное.
– Она ждала от тебя конкретных дальнейших действий. Продиктованных ей инстинктами. Не плюшевого медведя. Ты виделся ей будущей опорой и защитой. Потенциальным силачом и богачом. С которым она счастливо проведёт жизнь в безопасности, достатке. Она увидела в тебе сильного мужчину. Сильный мужчина в понимании женщин – это, прежде всего, тот, кто принимает решения, уверен в себе и добивается поставленных целях. Тот, от кого она родит здоровое и сильное потомство.
Я вскинул руки и сказал:
– Теперь взгляни её глазами на твои поступки.
– Как это?
– Очень просто, Вася. Представь, что сделал бы на твоём месте тот самый решительный, смелый и целеустремлённый самец, каким Люся тебя тогда увидела. Считаешь, она не понимала цель твоих ухаживаний? Понимала. Больше тебе скажу: это была и её цель. Вот только все усилия по её достижению были возложены на тебя. Ничтожные, по сути, усилия. Ведь женщина не будет с тобой четыре месяца, если ты ей не интересен. Разве не так? Я почти не сомневаюсь, что Люся уже в сентябре вообразила тебя своим мужем.
– С чего ты взял?
– Скажу тебе, Василий, по секрету: женщина едва ли не при первом знакомстве с мужчиной решает, хочет ли заняться с ним сексом. Это я… прочёл в книге. В этом же мне неоднократно признавались девчонки. Люся уже допускала такую возможность ещё при первом свидании. Исход свидания зависел от твоего поведения и целеустремлённости. А уж после вашего первого поцелуя!.. Я понимаю, что мы, мужчины, редко видим все эти женские намёки. Но поцелуй – это уже не намёк. Это почти что рёв пожарной сирены.
Василий хмыкнул и поинтересовался:
– В каком смысле?
– В прямом, Вася. Прямее не бывает. Девчонка ждала от тебя решительных действий. Чтобы ты поступил уверенно, решительно. Взял, так сказать, её судьбу в свои сильные мужские руки. Не удивлюсь, если она заранее к тому случаю подготовилась: помылась, надела своё лучшее бельё, надушилась. Это только мы, мужчины, думаем, что бывает случайный, спонтанный секс. На самом деле женщины к тем случайностям тщательно готовятся. Тот поцелуй стал тебе пригласительным билетом. А как поступил ты?
– Как?
– Понятия не имею, Вася. Ты мне об этом не говорил. Знаю только, что ты не справился с поставленной перед тобой задачей. Ты представляешь, как тогда расстроилась Люся? Наверняка винила во всём себя, раз сразу от тебя не сбежала. Небось, Люся тогда решила: ошиблась с выбором духов. Или подумала: плохо почистила зубы, и потому тебе не понравился поцелуй. Сам у неё спроси, если хочешь. Теперь. Хуже уже не будет. Для тебя. Потому что ты повторил свою ошибку неоднократно.
Я развёл руками.
– Разумеется, такое безобразие не продлилось вечно. Думаю, последней каплей стали ваши поцелуйчики на Новый год. Точнее, отсутствие продолжения этим поцелуям. Там уж она окончательно поняла, что это «непорядок» не с её духами или с техникой поцелуев. Поэтому ваше расставание стало лишь делом времени. Ближайшего. Потому что у вас и отношения-то толком не сложились. Не такой романтики ждала от тебя Люся. Не плюшевого медведя. Можешь поверить моему… небогатому опыту.
Василий дёрнул плечами.
– Я хотел, чтобы всё было правильно, – сказал он, – постепенно…
– Зачем?
– Потому что так положено.
– Кем положено? – сказал я. – Куда положено? Фигня всё это, Вася. Полная фигня. Но я представляю источник этой фигни. Потому что сам от неё пострадал. В своё время. Это последствия женского воспитания. Всю эту ерунду вливали нам в уши наши мамы и бабушки. А ещё воспитательницы в детском саду и учительницы в школе. Все те, кто пострадал от действий тех самых придурков, о которых ты упоминал. Они решили, что уж мы-то, их дети и воспитанники, такими придурками не станем. Сделали нас… глупцами.
– Что ты имеешь в виду?
– Всё просто, Вася. Ты слышал такое женское выражение: «Хорошие мальчики становятся хорошими друзьями, а козлы – любовью всей жизни?» Знаешь, что оно обозначает? Нет? Мужчины по своему поведению делятся на три категории. Есть, так называемые, «настоящие» мужчины. Они мечта всех женщин. Это те, кто действительно воплощает в себе женский идеал мужчины. Они сильны, умны, решительно и относительно умело движутся к успеху. Те, кем мы с тобой хотели бы стать.
– Те самые придурки?
Я покачал головой.
– Нет. Эти мужики действительно достойны нашего уважения. Они работают над собой. Целеустремлённые и с сильным характером. Надеюсь, Вася, мы с тобой такими будем. Потому что именно такие мужчины добиваются успеха, в чём бы тот ни заключался: власть, деньги, лучшие женщины. «Придурки» – это те, с кем неопытные и, честно признаемся, часто глуповатые женщины этих «настоящих» мужчин путают. «Настоящие» и «придурки» в молодости похожи, словно белый и жёлчный грибы. Но похожи только внешне – по сути, они различны.
Я хмыкнул и сообщил:
– Мужчины «придурки» пользуются главной женской слабостью. Пользуются умело. Это их способ продолжения рода. Они влюбляют в себя женщин, почти так же, как и «настоящие». Потому что женщины «любят ушами». Слышал о таком выражении? Оно обозначает вовсе не то, что женщины падки до комплиментов. Оно значит, что женщины доверчивы. Особенно в тех случаях, когда их к этой доверчивости подталкивают бурлящие в организме гормоны. Вот это, Вася, и есть источник многих проблем. В том числе, и наших.
– Почему?
– Потому что третья категория мужчин, самая многочисленная в наше время, это такие мужчины, как мы с тобой. Воспитанные женщинами. Воспитанные «правильно»: так, как велят общественные нормы. Под воздействием навязанных нам норм и ложных представлений, в отношениях с женщинами мы ведём себя совершенно неправильно. Поэтому проигрываем конкуренцию и «настоящим», и «придуркам». Проигрыш «настоящим» – нормальное дело. А вот проигрыш «придуркам» создаёт замкнутый круг.
– Какой ещё круг?
– Вот смотри. Пример. Возьмём обычного среднестатистического «придурка». Зачастую он искренне считает себя «настоящим» мужчиной. Поэтому с уверенностью льёт в уши женщинам байки о том, как он скоро добьётся успеха: замутит прибыльный бизнес, получит высокооплачиваемую работу или сделает некое очень перспективное в финансовом плане изобретение. Он говорит всё это уверенно. А ещё с ним обычно весело и интересно. Потому что получение удовольствий это его реальная и единственная цель.
– Это как Гарик? – спросил Мичурин.
– Я с Гариком пока плохо знаком, чтобы тебе точно ответить. Слушай дальше. Что мы получаем? Женщина вступает в отношения с «придурком», потому что поверила в его перспективность. Дальше работают гормоны. Женщина на долгое время слепнет: представляет своего избранника идеальным. Потом «придурок» либо исчезает, переметнувшись к другой женщине. Это лучший вариант, я считаю. Либо проходят годы, и женщина всё же прозревает. И видит, что её попросту обманули.
Я постучал пальцем по столешнице.
– Женская любовь превращается в ненависть, – сказал я. – Поэтому-то обманутые женщины нас так и воспитывают. Чтобы мы не походили на ненавистных им «придурков». Вот только из-за их воспитания мы не становимся и «настоящими» мужчинами. Потому что наши воспитательницы так и не разобрались, в чём отличие «настоящих» от «придурков». В итоге, они находят себе мужей среди таких, как мы: малоперспективных, но «надёжных». Довольствуются синицей в руке. Хотя в молодости бы на такую «синицу» не позарились.
– Хочешь сказать, что такие, как мы, женщинам не интересны? – спросил Василий.
– На таких «хороших и правильных» они в молодости не обращают внимание. Они гонятся за мечтой, за идеалом. За «настоящим» мужчиной. Обжигаются в отношениях с «придурками». Либо мучаются всю жизнь с мужем разгильдяем и фантазёром. Либо остаются брошенными и цепляются за нас, как за спасательный крюк. Есть вариант, что они самостоятельно уходят от «придурков». Такие часто остаются одинокими. Или же выходят за нас замуж и выплёскивают на нас свои обиды.
– Хочешь сказать… женщины нас никогда не полюбят?
– Таких, какими они нас воспитали, – сказал я, – никогда. Они нас могут уважать. Испытывать к нам чувство благодарности. Презирать. Или вообще не испытывать к нам чувств – пользоваться нами, как вещью. Но точно нас не полюбят. Потому что мы в их понятии «плохие» мужчины. Таких же «плохих» мужчин они делают из своих сыновей. Растят из нас тех самых «синиц». Потому что обожглись, как они считают, на «журавлях». Вот такие вот дела, Вася. Медведи тут, как видишь, не причём.
Мичурин озадаченно почесал затылок.
– И… что теперь делать? – поинтересовался он. – Ждать… когда они все обожгутся?
Я улыбнулся и спросил:
– Зачем нам ждать, Василий? Так можно и до пенсии девственником остаться. Ты же этого не хочешь? Видение проблемы – это уже половина её решения. Поэтому наша с тобой, Вася, задача: самостоятельно стать «настоящими» мужчинами. Или же хотя бы такими, какими хотят их увидеть женщины.
– Придурками?
Я покачал головой.
– «Настоящие» мужчины тоже бывают разными, – сказал я. – Любой долгий путь начинается с первого шага. Мы с тобой только в начале пути. Важно, чтобы мы этот путь выбрали и чётко по нему следовали. Этот путь обязательно ведёт к конкретной цели. Вот какая у тебя цель в жизни, Вася? Хотя бы, ближайшая?
– Сдать зимнюю сессию, – ответил Мичурин.
– Прекрасная цель. Только… давай-ка мы её усложним.
– Как?
– Очень просто…
Я не договорил – посмотрел поверх Васиной головы, изобразил задумчивость.
Мичурин поёрзал на стуле.
Замолчала уже четверть часа оравшая за окном птица. Она словно тоже заинтересовалась «усложнением» Васиной цели.
Я посмотрел Мичурину в глаза и спросил:
– Вася, хочешь поучаствовать в эксперименте?
– В каком ещё эксперименте? – сказал Мичурин.
Он уже не отгораживался от меня скрещенными руками. На его лице застыла растерянная и немного глуповатая улыбка. Я заметил, что в Васиных серо-зелёных глазах отражался солнечный свет.
– Давай его назовём… «Первый секс Василия Мичурина», – предложил я.
– Эээ… в каком смысле?
– В нормальном, Вася. Целью эксперимента будет лишить тебя девственности. Чтобы ты переспал с женщиной.
– Почему, я?
– Тебе не нравятся женщины?
– Я не в этом смысле… спросил.
– Потому что я девственности уже лишился. Ещё до армии.
– Повезло тебе.
– В каком-то смысле… да, повезло.
– У тебя сколько раз уже было… ну… это.
– Секс?
– Да.
– Много, Вася. Точное число раз я не скажу.
– Больше десяти?
– Больше.
Василий вздохнул и тряхнул волосами.
– Что это будет за эксперимент? – спросил он. – Что я буду в нём делать?
– Соблазнять женщину, разумеется.
– Как?
– Так, как того велит наука об отношениях между мужчинами и женщинами, – пояснил я. – Правильно. Проверим правдивость всех этих книжных идей и рассуждений. Я, разумеется, тоже их проверю… в своё время. Но сейчас хочу проверить свои выводы на тебе. Потому что со стороны виднее, как ты сам знаешь. Я, как сторонний наблюдатель, чётко увижу: выполняешь ли ты все книжные указания правильно, или снова пошёл на поводу у своего воспитания. Это нужно для чистоты эксперимента. Наметим, к примеру, срок…
Я изобразил задумчивость, посмотрел на Васино серьёзное лицо.
– Три месяца, я думаю, будет нормально, – заявил я.
– Срок для чего?
– Для того чтобы ты, Вася, расстался с девственностью. Сегодня у нас какая дата?
Я взглянул на стену, где ещё недавно висел календарь – сейчас, после битвы с тараканами, там остались лишь ошмётки от календаря.
– Тридцатое августа, – сказал Василий.
– Прекрасно. Тогда отсчитаем девяносто дней.
Я сощурился и заявил:
– Двадцать восьмого ноября наш эксперимент завершится. Победой или поражением.
Мичурин нахмурился.
– Что если…
– Поражение, Вася, это если ты так и не переспишь с женщиной, – сказал я. – Это если всё останется, как сейчас. В худшем случае, для тебя ничего не изменится. А в случае успеха эксперимента ты уже на зачётной неделе будешь тискать и целовать симпатичную девицу. Как тебе такой исход эксперимента?
Василий неуверенно усмехнулся.
– Было бы неплохо, – сказал он.
– Это станет ещё и твоим первым шагом на пути к становлению «настоящим» мужчиной, – заявил я. – Потому что ты выполнишь именно то, что отличает «настоящего» мужчину от прочих: добьёшься поставленной цели. Первый, но очень важный шаг. Который должен у нас с тобой войти в привычку. Понимаешь?
Василий тряхнул волосами.
– Понимаю. Что я должен сделать? С кем я… эээ…
– Прежде всего, Вася, скажи, ты согласен на эксперимент?
– Конечно.
– Прекрасно, – заявил я. – Теперь нам нужно подобрать тебе цель. Точнее, тебе нужно это сделать. Я тебе в этом случае никого не навязываю. Только подскажу: важно, чтобы выбранная девчонка тебе понравилась. Чтобы это задание не было тебе в тягость, а цель выглядела действительно привлекательной. Только учти…
– Что?
– Мы с тобой наметили срок в три месяца. Это не так много времени. Поэтому выбери кандидатуру с умом. Та же Зайцева, как я уже говорил, пока недоступна. У неё в голове сейчас образ прекрасного питерского принца. Бороться с таким сложно. Хотя возможно, конечно. Вот только на это понадобится больше времени.
Я посмотрел Васе в глаза и спросил:
– Или ты уже влюбился в Зайцеву?
Мичурин пожал плечами.
– Ну… не то, чтобы…
– Люся тоже для нашего эксперимента не подойдёт, – сказал я.
– Почему?
– У неё уже сложилось о тебе негативное мнение. Разрушить его будет сложно и долго. Для нашей цели лучше всего подошла бы первокурсница. Та, которая сейчас не состоит в отношениях с парнем. Такая девчонка ещё не составила о тебе мнение. Ещё не отнесла тебя к разряду хороших парней, с которыми лучше просто дружить. Вася, я предлагаю, чтобы ты взял сейчас паузу и хорошо осмотрелся. Люся и Зайцева не единственные девчонки. Приглядись к кандидатурам. Лучше здесь, в общежитии. Так нам будет проще.
– Ладно, – ответил Мичурин. – Посмотрю. А… что потом?
– Потом мы составим план действий, – сказал я. – Разработаем план осады в соответствии с книжными советами. И с советами одного моего хорошего друга, который в этом году уже получил университетский диплом. Он мне тоже много чего рассказал. Интересного и полезного. Того, что нам пригодится для достижения цели. И ещё. Важно, Вася, чтобы ты пошёл по правильному пути. Чтобы ты взял курс на становление «настоящим» мужчиной. А не превратился в очередного «придурка».
Василий усмехнулся и заявил:
– Не превращусь, Макс. Не переживай.
– Тогда уговор?
– Конечно, уговор.
Василий кивнул.
– Тогда неси бумагу и ручку.
– Зачем… бумагу? – спросил Мичурин.
– Составим письменный договор, – ответил я. – Чтобы у тебя не осталось шанса струсить и сбежать.
– Я не сбегу. Я ж тоже хочу… ну… этого. Мне скоро девятнадцать лет исполнится!
В Васином голосе я различил ноты обиды и возмущения.
– Прекрасно, Василий. Тогда тебе нечего бояться. Составим договор. Всё, как положено. Обговорим в нём условия и обязательства сторон. Я обязуюсь, что помогу тебе словом и делом. Выступлю в качестве твоего помощника и наставника. Хорошо? В случае нарушения договора по моей вине, я… выплачу тебе неустойку… миллиард рублей. Нормальная сумма?
Мичурин растерянно моргнул и тряхнул головой.
– Н…нормальная, – ответил он.
– Прекрасно, – сказал я. – Такую и запишем. Ты, Василий, пообещаешь, что чётко выполнишь все мои рекомендации. Те, которые коснутся твоих поступков по отношении к выбранной тобою же девице. Пока у тебя с ней не случится секс, или пока не истечёт отведённое на выполнение этой цели время. Соскочишь с дела – выплатишь всё тот же миллиард неустойки.
– Миллиард?!
Василий вскинул брови.
Я поднял вверх указательный палец и сказал:
– Все наши действия будут строго в рамках закона. Деньги мне твои, Вася, не нужны. Штрафные санкции требуются, чтобы ты был хорошо замотивирован. Потому что твоё воспитание наверняка воспротивится некоторым поступкам. Ты решишь, что мама твой поступок не одобрила бы… или бабушка. Поэтому нам и понадобится финансовый стимул. Справедливо?
Мичурин пожал плечами.
– Ну… я не знаю… наверное, – сказал он. – Справедливо. А если я не пересплю с ней… за три месяца?
Я развёл руками.
– Тогда мы признаем эксперимент провалившимся. Такой результат тоже возможен. Хотя и маловероятен. Но даже при таком исходе, руки мы не опустим. И останемся в прибыли. Отыщем допущенные нами ошибки. Проанализируем их согласно утверждениям науки. Сделаем выводы. Чтобы в следующий раз подобные осечки не случились. И… попробуем снова.
– Понятно, – сказал Василий. – Только не понятно… как вообще всё это будет происходить.
Мичурин взмахнул руками.
– Мне в окно к ней придётся лезть? На дуэли из-за неё подраться?
Я покачал головой.
– Никакого риска для жизни… реального. Конкретный план составим согласно психотипу выбранной тобою кандидатуры и сложившимся на конкретный момент обстоятельствам. Разберёмся, в общем. Может, и пустим ей пыль в глаза. Если это понадобится. Приятель мне описывал несколько подобных… методов. Да и в книге тоже говорили, что…
– Что это за приятель такой? – спросил Василий. – Он закончил наш универ?
– Нет. Он учился в Питерском горном.
– Он один из этих… из «настоящих» мужчин?
Я улыбнулся, сказал:
– Ему так казалось, что он из «настоящих». Но мне теперь видится, что он больше походил на одного из «придурков». Из тех, которые особенно нравятся женщинам. Симпатичный, спортсмен, с хорошо подвешенным языком. Женщины к нему слетались, как мухи на… варенье – когда он учился в универе. Вот только он так ни одну и не выбрал. Знаешь, что он мне говорил?
– Что?
– Он говорил, что много доступных женщин – это не очень хорошо. Потому что в итоге твой глаз замыливается. Все эти женщины кажутся тебе одинаковыми и далёкими от идеала. Ты всё больше видишь их недостатки и не замечаешь достоинства. В начале очередных отношений даже гормоны «конфетно-букетной» стадии в его случае уже не срабатывали…
– Почему это? – спросил Мичурин. – Макс, ты же говорил, что эти гормоны всегда…
– Вася, ты слышал, такое выражение: «Ночью все кошки серые»?
– Ну…
– Оно обозначает, в переносном смысле, естественно, что все женщины одинаковы. Ты это замечаешь, когда женщины в твоей жизни сменяют друг друга слишком часто. В какой-то момент тебя уже не привлекает даже секс. Ты смотришь на все эти женские уловки, которые срабатывают при привлечении других парней, и только усмехаешься. Это как… Вася, ты любишь мороженое?
– Люблю.
– Представь, что ты ешь мороженое каждый день. И не один раз: утром, днём, вечером. По килограмму сразу. Представил? Сначала ты получишь удовольствие от такой еды. Случится всплеск того самого дофамина, гормона удовольствия. Но с каждым разом такие всплески будут всё слабее. Потом они и вовсе прекратятся. И уже через неделю ты на это мороженое и не взглянешь.
– Твой друг не смотрел на женщин? – спросил Василий.
– Смотрел, конечно, – ответил я. – Но уже не с таким повышенным интересом, как… мы. А женщин это словно раззадоривало. Они не давали ему прохода. В итоге он так и не женился. Хотя планировал, что вернётся домой из Питера не только с дипломом, но и с женой – по окончании учебы. Как у него дела сейчас – я тебе не скажу. Может, он и женился уже. Кто его знает.
– Не общаешься с ним больше?
– Давно его не видел.
Я взглянул на Василия и сообщил:
– Всё это я тебе рассказал, что бы ты понял: существуют конкретные действующие рецепты для налаживания отношений с женщинами. Это проверено… знающими людьми. Мы с тобой тоже это проверим. Без перебора, разумеется, как это случилось у моего приятеля. Пока ограничимся тем, что ты найдёшь себе подружку. Точкой в эксперименте станет ваш секс. Это будет и твоим призом. Согласен?
– Конечно, Макс. Согласен.
– Вот и прекрасно, – сказал я. – Давай зафиксируем наш договор на бумаге. Во избежание недопонимания в будущем, так сказать. Затем ты выберешь цель. Сделаешь это в ближайшие дни. Скажем… до следующей среды. И только потом мы с тобой составим конкретный план действий. Я поясню тебе, что, зачем и почему ты сделаешь. Тебе останется только последовать моим указаниям. Всё.
Я улыбнулся и спросил:
– Понятно объяснил?
– Понятно, Макс.
– Тогда пиши текст договора.
Василий вскочил со стула. Но тут же замер.
Он посмотрел на меня сверху вниз – его зелёные глаза сверкнули.
– Макс, только… врать я никому не буду, – сказал Мичурин. – Ладно? Так можно? Я… про девчонок говорю. Эксперимент – это хорошо. Но есть у меня и свои принципы. Мои собственные. Я – не обманщик. Или… без вранья не получится?
Я вздохнул.
Сосчитал в уме до пяти и заверил:
– Вася, конечно, получится. С враньём проще. Но мы обойдёмся без него. Если настаиваешь. Врать не придётся. Обещаю. Только ты изменишь поведение. И позабудешь о том, что тебе говорили в детстве. Это мы всё сейчас зафиксируем в договоре.
Василий тряхнул головой.
– Значит… я выполню твои советы, – сказал он, – но никого при этом не обману. Так?
– Именно, Вася. Всё так и будет. Обойдёмся без обмана и вешанья лапши на уши. Если так хочешь. Слушайся меня. И уже в этом году доберёшься в отношениях с выбранной девицей до «конфетно-букетной» стадии. Я доступно объяснил?
– Вполне, Макс. На такое я согласен.
Мичурин продемонстрировал мне ямочки на щеках.
– Тогда бери бумагу, садись и записывай, – сказал я.
– Погоди минутку, – произнёс Василий.
Он принёс на стол папку, вынул из неё чистый лист. Придвинул к столешнице стул.
Уселся, поднял на меня глаза и сказал:
– Диктуй, Макс.
Договор мы составили в двух экземплярах. Затем, как положено, скрепили оба экземпляра кровавыми отпечатками больших пальцев. Для этого прокололи подушечки пальцев блестящей иглой. Василий помахал этими бумажками над столом, чтобы кровь быстрее высохла. Пробежался взглядом по тексту, словно заучивал его наизусть.
Я сдержал улыбку: выдержал торжественность момента. Снова подумал о том, что Мичурин ещё совсем ребёнок. А ещё о том, что именно так люди и подписывали кабальные договора: велись на «сладкие» речи мошенников. Понаблюдал за тем, как Вася аккуратно спрятал свой экземпляр договора в папку, которую сунул на дно стоявшей под кроватью сумки.
– Надо бы это дело обмыть, – сказал я.
– По сто грамм? – спросил Василий.
Он улыбнулся.
– По двести пятьдесят грамм, – уточнил я, – чая без сахара. Но с бутербродами.
– Сейчас поставлю чайник, – пообещал Мичурин.
Он рванул к столу, где ещё остались следы его завтрака. Там же стоял и эмалированный чайник (я уже пообещал себе, что обязательно куплю электрочайник… когда решу свои потребности с одеждой).
– Стой, Вася, – сказал я. – Чайник я сам поставлю. Заодно и умоюсь.
Я показал рукой на столешницу и велел:
– Ты, Василий, порядок здесь пока наведи. Убери всё это безобразие. Чтобы у нас в комнате снова не завились полчища усатых домашних животных.
В коридоре сегодня было многолюдно. Я увидел много незнакомых лиц, пока шёл с чайником в руке. Студенты провожали меня любопытными взглядами, выдыхали в потолок струи табачного дыма. На кухне я обнаружил, что почти все конфорки на газовых плитах заняты. Шипело растительное масло в сковородках, бурлила вода в кастрюлях, позвякивали крышками чайники.
Около открытого нараспашку кухонного окна собрались пятеро студентов. Парни курили, стряхивая пепел на улицу; общались. Я подслушал несколько фраз из их разговора – пришёл к выводу, что эта пятёрка только сегодня вернулась в общагу. Парни охотно делились друг с другом накопленными за лето впечатлениями, рассказывали новые анекдоты, смеялись.
Особого внимания на меня никто из собравшихся на кухне студентов не обратил. Лишь скользнули по моему лицу оценивающими взглядами. Но с расспросами ко мне не пристали. Парни больше интересовались общением со своими приятелями. А ещё они обсуждали тот факт, что на шестом этаже поселили «новеньких» девчонок – в шестьсот тринадцатую комнату.
– Ничего такие, симпатичные, – прозвучала у меня за спиной фраза.
– Скоро познакомимся.
– Там пока две родительницы обитают.
– В начале сентября свалят.
– Откуда они?
Я умылся холодной водой, прислушался.
– Точно не знаю, – сообщил визгливый голос. – То ли из Тулы, то ли из этой… из Костомушки.
– Из Костомукши?
– Я так и сказал.
– У Кольки Дроздова спроси. Он тоже оттуда. И этот… второй… как его?
– Вася Мичурин?
– Да, наверное.
– Мне тут сказали, что к Дроздову и Мичурину в комнату сегодня ночью Харя и Ряха приходили.
Беседа у меня за спиной резко стихла.
Лишь чирикали за окном птицы.
Мне показалось, что мою спину обожгли сразу пять настороженных взглядов.
– Капец, – сделал вывод визгливый голос.
На пару секунд он замолчал, затем с фальшивым интересом спросил:
– Пацаны, вы в пятницу в универ пойдёте? Или забьёте на первый день?
На газовой плите чайник закипел быстро. Я обернул его горячую ручку полотенцем и поспешил в комнату. По пути я встретился со Светланой Валерьевной Старцевой. Обменялся с ней приветствиями. Мне показалось, что Светлана Валерьевна выглядела уставшей и словно озадаченной. При виде меня она натянуто улыбнулась, против обыкновения удержалась от расспросов. Она побрела в сторону кухни. Понесла туда полукилограммовую пачку с макаронами.
На ходу я мазнул взглядом по двери шестьсот тринадцатой комнаты. На миг мне показалось, что я уловил в коридоре сладковатый цветочный аромат женских духов: тех самых, которыми пахла сегодня Наташа Зайцева. Шлейф Наташиных духов мне чудился, пока я не дошёл до своей комнаты. Я невольно подумал, что сейчас открою дверь и увижу явившуюся к нам в гости Зайцеву. Я усмехнулся, дважды щёлкнул замком и потянул за ручку. Увидел. Но не Зайцеву.
Я обнаружил, что на стуле лицом к двери сидел круглолицый парень с голубыми глазами: Гарик, «Игорь Сергеевич Лосев, 18 лет». Хмуривший брови Василий замер у Гарика за спиной. Он разместился на лавке, деловито раскладывал на тарелке бутерброды. Скрипнули дверные петли – Вася и Гарик запрокинули головы и скрестили взгляды на моём лице. Мичурин шумно вздохнул. Лосев при виде меня вскочил на ноги и шагнул мне навстречу.
– Привет, Макс! – сказал он.
Протянул мне руку.
Мы обменялись рукопожатиями.
– Макс, это ведь ты – Сержант? – спросил Лосев.
– В том числе, – ответил я. – Сержант запаса.
– Он это, он, – заверил Мичурин. – Я же тебе сказал.
Гарик дёрнул головой, но не обернулся.
– Макс, – произнёс он, – тут такое дело… В общем, ко мне сегодня Ряха и Харя подходили. Это которые с пятого курса. Которые в прошлом году Персику нос сломали. Шкафы такие здоровенные.
Лосев вскинул руки – обозначил размеры «шкафов».
– Они ко мне в комнату утром вломились, – сообщил Гарик. – Спросили, кто сегодня работает в «Ноте». А ещё… поедет ли туда сегодня Сержант. Так они тебя назвали. Ведь это же ты… первокурсник из шестьсот восьмой комнаты.
– Он им всё выложил! – заявил Василий. – Сдал тебя с потрохами.
Гарик снова дёрнулся, но всё же не обернулся. Вернул взгляд на моё лицо.
– Макс, я… в общем, да, – произнёс Лосев. – Я им сказал. Что ты уже два раза был в «Ноте». Сказал, что на счёт сегодня – я понятия не имею. Может, поедешь ты туда. А может, и нет. Я ведь на самом деле не знаю.
Гарик пожал плечами.
– В общем, я подумал, – сказал он, – что лучше тебе об этом сообщу. На всякий случай. Мало ли, что эти гады затеяли. Я бы на твоём месте ничего хорошего от них не ждал. Они же… больные на всю голову. Вот.
Я кивнул.
– Спасибо, Игорь, что предупредил.
Показал Гарику чайник и спросил:
– Чай пить будешь?
Лосев энергично покачал головой.
– Нет, я это… – сказал он. – В общем, идти мне надо.
Я кивнул и повторил:
– Спасибо за информацию.
Снова пожал Гарику руку.
Лосев ушёл.
Я установил чайник поверх деревянной разделочной доски на стол. Встретился взглядом с зелёными газами Мичурина. Заметил блеснувшую в Васи на виске каплю пота.
– Что будем делать, Макс? – спросил Мичурин.
Василий налил себе и мне в чашки кипяток. Макнул туда чайные пакеты. Его движения мне показались дёрганными, нервными. Мичурин плюхнулся на лавку. Сжал между ладонями чашку с горячим чаем, словно отогревал озябшие руки. Посмотрел на меня.
Я не поспешил с ответом. Выждал, не появится ли задание от игры. Слегка огорчился из-за того, что игра меня обещанием пяти очков опыта не порадовала. Хотя по логике выходило: сейчас явно напрашивалось задание «Наказать наглецов. Часть 3».
– Что будем делать, Макс? – повторил Василий. – Макс, они ведь не просто так к Гарику приходили. Наверняка задумали какую-то пакость. Мириться они бы пришли сюда, в нашу комнату. Да и тупые они для… перемирия.
– С этим не поспоришь, – согласился я.
Уселся за стол, придвинул к себе тарелку с бутербродами (Василий намазал куски батона сливочным маслом и выложил на них кильку, взятую из стоявшей на столе консервной банки).
Мой живот радостно заурчал. На пару секунд он отвлёк моё внимание от боли в мышцах.
Мичурин поднял на меня глаза и спросил:
– Что теперь, Макс? Не поедем в «Ноту», да? А как же… Колян?
– Колян взрослый мужчина, – ответил я.
– Да, но…
– Считаешь, он не доехал до работы?
Василий покачал головой, сказал:
– Не, утром-то он доехал. Иначе бы из редакции уже позвонили нам на вахту и вызвали на работу Гарика. Такое уже было, когда Колян траванулся палёнкой. Этим летом. Его тогда ночью на скорой из общаги увезли. С тех пор у нас водка… вон, в тумбочке стоит без дела.
Мичурин взмахнул рукой.
– Макс, я имею в виду…
Василий снова нахмурился.
– … Что если эти уроды его утром поймают? – спросил он. – Не дождутся… нас. Разозлятся. Отыграются на Кольке. Он ведь ничего не знает. Пойдёт привычным маршрутом. А там… эти. Может, хотя бы позвоним ему? Предупредим…
– Зачем?
– В каком смысле?
Василий растерянно моргнул.
– Не будем мы никуда звонить, – сказал я. – С какой стати? Вечером Коляну всё расскажем. Сами. В редакции.
– Хочешь сказать… мы туда сегодня поедем? Серьёзно?
Мне показалось: голос Мичурина дрогнул.
Я кивнул.
– Разумеется, поедем. Почему нет?
Я всё же продегустировал бутерброд. Откусил сразу четверть куска батона. Зажмурился от удовольствия. Подумал, что ни одна виртуальная реальность не передала бы вкус кильки настолько точно. Или передала бы?
Василий озадаченно кашлянул и сказал:
– Макс, они же… нас там встретят. Ряха и Харя. Ты разве не понял?
Я кивнул и пробубнил с набитым ртом:
– Понял, Вася. Пусть встретят. Флаг им в руки и барабан на шею. Я не возражаю. Если уж они настолько тупые.
– Макс, ты не понял? – повторил Василий. – Они не просто так это затеяли. Встретят они нас не в общаге. Где-то по пути к редакции. Ночью. Знаешь, почему? Чтобы не было свидетелей. Чтобы никто им не помешал нас… того. Понимаешь?
Я прожевал и ответил:
– Понимаю, Вася. Прекрасно. Свидетели нам тоже не нужны. Потому что мы не хотим «того». Разве не так? Лично я против «того» решительно возражаю. Так этим придуркам и скажу. Если они меня услышат. Или ты им скажешь. Если захочешь.
– То есть… Макс, мы поедем сегодня к Коляну?
Василий сощурился.
– Разумеется, проедем. Я же сказал. У меня на сегодняшнюю ночь планы. Полпапки лекций сегодня отксерю. Или ты забыл, что у Коляна последняя смена? К Гарику ведь ты не поедешь? Или уже помирился с ним? Да и не приглашает он нас. Во всяком случае, пока.
Мичурин покачал головой.
У него за спиной (на улице за окном) покачнулись ветви тополей.
– Макс, ты что, совсем не боишься? – спросил Василий.
Он пристально посмотрел мне в глаза.
Я пожал плечами и ответил:
– Расслабься, Вася. Всё будет хорошо. Хорошо для нас. Я в этом уверен. Почти.
– Почти? А если они тебя убьют? Или меня. Или забьют нас до полусмерти? Они такое могут, Макс. Я так думаю. В прошлом году они тут такое вытворяли!.. И ничего: всё им сошло с рук. Макс, ты их сильно разозлил сегодня ночью. Понимаешь?
– Понимаю, Вася, – сказал я. – Могут. И убить, и покалечить. И даже попытаются. Наверняка.
– Так может…
Василий поёрзал на лавке.
Я покачал головой.
– Не может, Вася. В этой комнате мы от них не спрячемся. Сам это понимаешь. Не сегодня, так завтра мы снова с этой проблемой столкнёмся. Вот только сегодня мы к её решению готовы. Относительно, конечно. А в другой раз эта проблема свалится на нас неожиданно. Как обычно: в самое неподходящее время. Для таких проблем любое время неподходящее.
Я опустил взгляд на бутерброд, чуть сдвинул пальцем лежавшие там поверх масла рыбьи тушки.
– Макс, а если они нас…
Я посмотрел на Мичурина и сообщил:
– Не думаю, Вася. Мы же с тобой тоже не пальцем деланные. Жаль, что эти ваши Ряха и Харя этого так и не поняли. Жизнь, Василий, сложная штука. Как оказалось. В любом начинании ты либо идёшь до конца, либо… проигрываешь. Оптимальный вариант, конечно – не ввязываться в подобные авантюры. Обычно я так и поступал. Раньше. Но теперь уже поздно метаться. Прорвёмся.
В обед мы с Василием прикинули возможные места встречи с Ряхой и Харей. Таких мы насчитали три или четыре (в варианте стычки с пятикурсниками около общежития я усомнился). Два таких варианта были на пути от корпуса общаги до входа на станцию метро «Студенческая» (в том числе и тот, сомнительный). Два других находились на отрезке между выходом из станции метро «Арбатская» и входом в редакцию музыкального журнала «Нота». Встреча с пятикурсниками в Среднем Кисловском переулке показалась нам маловероятной лишь поначалу. Но в итоге мы пришли к выводу, что именно около редакции на нас и нападут.
Мы рассудили, что встретимся с Ряхой и с Харей на обратном пути – завтра утром. Потому что сегодня вечером они наверняка убедятся в том, что мы покинули общежитие. Мне показалось сомнительным, что Ряхов и Прошин сделают засаду до того, как удостоверятся, что мы отправились в «Ноту». Потому что обычно мы ехали на работу к Коляну на последних поездах метро. После вечерней засады Ряхе и Харе пришлось бы вернуться в общежитие либо на попутке, либо пешком. Да и просидели бы они в засаде долго, чтобы встретить нас даже в том случае, если мы нагрянем к редакции раньше. А вот с утренней засадой всё было бы намного проще.
– … Они знают, когда Гарик поедет на смену, – сказал я. – Наверняка догадываются, что без Коляна мы в общагу не поедем. Подкараулят нас утром. Потом преспокойно отправятся к метро.
– Я тоже так думаю, Макс. Вот только… утром там, в переулке, народу побольше, чем ночью. На работу все идут. Будут свидетели… возможно. Как думаешь, это… хорошо? Я имею в виду, для нас.
Я хмыкнул и ответил:
– Спорный вопрос, Вася. Для кого это хорошо. Для нас, или для них. На месте разберёмся. Кто знает: быть может, парни перед нами просто извинятся. За доставленные неудобства. Всё возможно.
– Ты, правда, в такое веришь? – спросил Мичурин.
– Я верю своим глазам, Вася. Посмотрим. Разберёмся.
Под вечер в среду тридцатого августа в общежитии стало непривычно шумно. Словно население общаги со вчерашнего дня увеличилось раза в полтора. В комнатах звучала музыка. По коридорам расхаживали вернувшиеся из дома студенты – я читал их имена и фамилии на следовавших за ними по воздуху золотистых надписях. Отметил, что надписи над головами людей меня уже не удивляли. Они будто бы стали естественными спутниками каждого человека – как запахи или торчавшие над головой волосы. Мичурин спускался по лестнице следом за мной, изредка пожимал руки встречным парням.
Около перил на третьем этаже я увидел большую группу студентов (полтора десятка человек). Там были не только парни, но и три девицы восемнадцати лет. Я пожал руку Персикову (заодно и взял у него проездной), снова поздоровался с Гариком. Над светло-русыми волосами одной из девиц заметил надпись: «Людмила Ильинична Кротова, 18 лет». Опустил взгляд на девичье лицо, совершенно «обычное» на мой взгляд: карие глаза, покрытый пятнами веснушек курносый нос, тонкие губы. Люся заметила мой интерес, окинула меня взглядом. Заметила Василия, опустила глаза.
Мичурин прошёл мимо Кротовой, не поздоровался. Словно и вовсе её не заметил. Я увидел тревогу во взгляде Гарика – тот поинтересовался, не в «Ноту» ли мы собрались. «Твоё-то какое дело?» – обронил Мичурин. Я ответил Лосеву, что мы направляемся в Средний Кисловский переулок. Гарик вздохнул и покачал головой. Он не отговаривал нас. Взял за руку прижавшуюся к его плечу Люсю. Я всё же признал, что Кротова… недурна. Вот только девчонка слегка сутулилась, что портило впечатление о её фигуре. Девица словно прочла мои мысли: расправила плечи и выпятила грудь (первого размера).
– Симпатичная, – сказал я Василию уже на втором этаже.
Мичурин переспросил:
– Кто? Люся?
– Да, Кротова. Фигура у неё зачётная. Да и лицо… ничего так, смазливое.
Василий вздохнул.
– Знаю. Мне она тогда с первого взгляда понравилась. Потому я на Гарика и злюсь… до сих пор.
Я похлопал Мичурина по плечу и сказал:
– Ладно, Василий, поздняк метаться. Люся – это прошлое. Смотри в будущее. Не сомневаюсь, что ты подыщешь себе подружку посимпатичнее Кротовой. Гарик ещё тебе позавидует. Да и Люся пожалеет, что проворонила такого парня.
– Думаешь? – встрепенулся Мичурин.
– Не думаю, конечно. Пошутил.
Вася вздохнул, натянуто улыбнулся. Задумчиво посмотрел себе под ноги.
– Знать бы ещё, где оно… это будущее, – сказал Мичурин.
– Найдёшь, – заверил я. – До следующей среды. Мы же договорились.
Я первым вышел на улицу и тут же огляделся. Заметил собравшихся напротив входа в общежитие (около лавочки) студентов – те громко разговаривали, смеялись. Не заинтересовались нашим появлением. Лиц студентов я не разглядел – зато прекрасно увидел парившие над головами надписи. Ни Рыкова, ни Прошина в этой компании не обнаружил. Поправил ворот свитера. Невольно пожалел о том, что всё ещё не постирал джинсовку (она по-прежнему плавала в тазу, замоченная в воде со стиральным порошком). Неспешно зашагал вдоль фасада общежития. Мичурин двинулся следом за мной. Он сунул руки в карманы и чуть втянул голову в плечи.
– Такое чувство, что они за нами следят, – произнёс Василий. – Я про Ряху и Харю говорю.
– Может, и следят, – ответил я. – А может, поджидают там, впереди. Вон в той арке, например. Как мы и предполагали.
Я показал рукой вперёд.
Мичурин словно споткнулся: чиркнул носом кроссовка по асфальту.
– Ты… думаешь? – спросил он.
Я дёрнул плечами и ответил:
– Сейчас узнаем.
Маршрут от общежития до метро я уже хорошо изучил. Поэтому неплохо представлял, где нас могла ждать засада. Место под аркой в доме мы с Васей ещё днём обозначили, как одно из наиболее перспективных для внезапного нападения. Вот только перспективным оно было не в этом случае. Потому что витавшие над головами людей золотистые надписи портили любую маскировку. Они не прятались в тени, в отличие от своих владельцев. В этом я убедился на примере встретившихся нам у выхода из общежития студентов (тех, что устроили посиделки на лавке под кронами тополей). Их имена я прочёл без проблем, хотя не рассмотрел лиц.
В арку мы заглянули издали. Увидели там лишь полумрак. Святящиеся имена я не заметил. Но всё же прошел под аркой настороженно, остановился по другую сторону дома, огляделся. Снова подумал о том, что Москва в этом районе выглядела уж очень провинциально. Хотя от этого места рукой подать до по-настоящему «столичного» Кутузовского проспекта. Подставил порывам ветра лицо. Увидел направлявшиеся к метро золотистые строки – люди под ними походили сейчас на тени. Сказал Василию, что «путь чист». Вася кивнул. Но до самого входа на станцию метро он настороженно вертел головой и заглядывал в лица припозднившихся пассажиров.
Вагон метро был почти пуст. Вместе с нами там ехали только трое мужчин «за тридцать». Они ехали не компанией – рассредоточились по вагону. Тот, который сидел к нам ближе других, читал книгу. Я уже в тридцатый или даже в шестидесятый раз за сегодняшний день хлопнул себя рукой по карману – поискал там айфон. Привычка тыкать пальцем в экран айфона напомнила сегодня о себе в полный голос. За прошедшие дни я освоился в окружавшей меня реальности – теперь напомнили о себе приобретённые в другом мире привычки. Я даже полистал сегодня днём найденную в комнате книгу (бумажную!) в попытке утолить информационный голод.
Чтение меня не увлекло. То ли потому что я не привык к сканированию взглядом бумажных страниц (раньше я читал с экрана телефона и слушал аудиокниги). То ли потому что я не был фанатом детективов (зато детективы обожал сейчас Коля Дроздов, книгу из коллекции которого я сегодня полистал). После очередного ощупывания кармана я снова пообещал себе (уже здесь, в метро), что непременно посещу книжную ярмарку в спорткомплексе «Олимпийский» и прикуплю там с десяток фантастических романов. Но только сделаю это позже, когда укреплю своё финансовое положение, и подобные траты не покажутся мне расточительностью.
На выходе со станции метро «Арбатская» я мазнул взглядом по скудно освещённым витринам ларьков, торговавших всякой всячиной. Окинул взглядом собравшихся тут молодых мужчин и женщин в нелепых нарядах (Василий назвал их «неформалами»). Отметил, что основной поток людей двигался к метро со стороны Старого Арбата. Я улыбнулся засмотревшейся на меня девице, скрывшей своё лицо за толстым слоем яркой косметики. Направился в сторону плохо освещённых тесных улиц. Мы прошли мимо очередного киоска. Шум музыки и голосом оставили позади, у метро. Я поднял взгляд и отыскал на небе луну.
Тут же вздрогнул и невольно отшатнулся.
Потому что перед глазами у меня засветились золотистые буквы:
Я остановился.
Василий сделал два шага и тоже замер. Обернулся. Он посмотрел на моё лицо – настороженно.
Я пробежался взглядом по светившимся в воздухе строкам. Задержал взгляд на строке, где игра сообщила срок выполнения задания. Шестьдесят минут. Я прикинул, что до двери редакции нам ещё шагать минут пятнадцать. Усмехнулся.
– Макс, что-то случилось? – спросил Мичурин.
– Да, – сказал я.
Разделявшие меня и Василия надписи сменились на два слова:
– Макс!
Сообщение от игры мигнуло и растаяло в воздухе.
Я посмотрел на Мичурина.
– Макс, ты чего остановился?
Я состряпал задумчивую мину и сказал:
– Предчувствие у меня появилось, Вася.
– Какое?
Я огляделся: пробежался глазами по фасадам домов, по тёмным окнам, по чёрной железной ограде, по мрачным фигурам деревьев, по тускло светившим фонарям. Людей (золотившихся на их головами надписи) поблизости от себя не увидел. Хотя некоторые тени около зданий и под деревьями мне показались подозрительными. Я повернул голову и проводил взглядом промчавшийся по проезжей части автомобиль. Вдохнул прохладный ночной воздух и снова взглянул на Василия. Мичурин сунул большие пальцы под лямки рюкзака, посмотрел на моё лицо: пристально, внимательно – он будто бы ждал от меня пророческих рассказов.
– Интуиция мне подсказывает, Вася, что Ряха и Пряха сейчас где-то вон там, – сказал я.
Указал рукой вперёд: в направлении Среднего Кисловского переулка.
– С чего бы это?
Мичурин нахмурился и нервно отбросил в сторону прикрывшую его правый глаз прядь волос.
– Макс, ты что-то заметил?
– Не заметил, но…
Я развёл руками и заявил:
– Они здесь, Вася. Точно тебе говорю.
– Где?
Мичурин обернулся и посмотрел в направлении видневшегося впереди поворота в переулок.
В Васином рюкзаке громыхнули пивные банки.
– Где-то вон там, – ответил я. – Около редакции.
– И… что теперь? – спросил Василий.
– Да всё, как прежде, – ответил я. – Звякнем в «Ноту»: прозондируем там обстановку.
– А потом?
– Потом… Мы ведь уже решили: есть два подходящих для засады места. Либо сразу за поворотом в переулок. Либо дальше: под аркой. Лично я бы выбрал место под аркой. У поворота есть вариант досрочно спалиться. Если мы вдруг двинемся по другой стороне дороги. Поэтому голосую за арку. Тем более что от неё и до поворота недалеко.
Василий неуверенно кивнул.
– И… что мы сделаем? – спросил он. – Обойдём переулок с другой стороны?
– Зачем? Не для этого мы с тобой сюда поехали. Встретимся с парнями, поболтаем…
– Может, не надо, Макс?
– Надо, Вася, надо.
– Макс, там… это…
Мичурин вскинул руку и показал в сторону переулка.
– … Там в арке железные ворота, помнишь? – сказал он. – Которые въезд во двор перекрывают. В них есть калитка. Небольшая такая. На калитке раньше висела цепь с замком. С этим… с висячим. Большим таким. Я этот замок разглядывал. Раньше. Пока Коляна ждал. А в прошлый и в позапрошлый раз этот замок не увидел. Как и цепочку.
Василий пожал плечами.
– К чему ты клонишь? – спросил я.
– В прошлый раз на заборе проволока была, – сообщил Мичурин. – Обыкновенная, без замка. Просто… калитку проволокой к забору примотали. Понимаешь, Макс?
– Что с того?
– Так… калитку открыть можно. Без проблем. Наверное.
Василий громыхнул рюкзаком, показал на железный забор.
– За этим забором есть проход во дворы, – сообщил он. – Я знаю, я там был. Перелезал через забор вон там. С Коляном поспорил. Ещё в июле. Там никаких ворот дальше нет. Только те, под аркой. В прошлый раз на тех воротах и на калитке цепь с замком была. Фиг вскроешь. Я возвращался сюда и снова через забор лез…
– А сейчас на той калитке простая проволока, – произнёс я.
– Ну… да.
Я измерил взглядом железный забор. Отметил, что тот не выглядел неприступным. Да и Василий его уже преодолевал. Стоявшие за металлическим забором кусты и деревья угрожающе помахали ветвями. Ветер швырнул мне в лицо ароматы сухой травы и… мочи. Я невольно скривил губы. Подумал о том, что о грязные прутья наверняка испачкаю джинсы и снова займусь вечером ручной стиркой. Сам себе напомнил: джинсовку выстирать по-любому нужно, пока она не развалилась там, в тазу, на лоскутки. Получу ли я очки опыта за стирку одежды? Или скрытые задания за выполнение подобной «бытовухи» не предусмотрены?
– Макс, я вон там перелезал, – сообщил Василий и указал рукой вперёд.
Он посмотрел на меня и сказал:
– Если Ряха и Харя сейчас под аркой…
– Тогда я подойду к ним со двора, – продолжил я Васину мысль. – Заранее пойму, какие сюрпризы они для нас подготовили.
– Ну… да.
– Ты сообразительный парень, Вася. Коварный. Не завидую твоим врагам.
Мичурин смущённо улыбнулся.
В свете фонарей я рассмотрел на его лице ямочки.
Василий потёр пальцем нос и спросил:
– Макс, это… мы туда вместе полезем?
Я покачал головой.
– Зачем? Вдвоём мы там только друг другу помешаем. Один на разведку пойду.
Я протянул Василию свой пакет с папками и бумагой для ксерокса.
Сказал:
– Держи. Заберу у тебя. Потом.
Оценивающе взглянул за забор и спросил:
– Вася, подсадишь меня?
Мне показалось, что Василий радостно улыбнулся.
– Конечно, Макс! – сказал Мичурин. – Без проблем.
– Тогда идём, – скомандовал я. – Не стоять же нам тут до утра.
Мысленно добавил: «Таймер уже тикает».
Через забор я перебрался без особых проблем. Помощь Мичурина для этого не понадобилась. Отделался лишь испачканными о грязный забор джинсами и ладонями. Спрыгнул на траву – и будто бы очутился в ином мире, хотя от тротуара меня теперь отгораживали лишь металлические прутья. Я замер, прислушался. Словно забрался на частную территорию, где разгуливали злые собаки. Услышал шелест листвы. Деревья махнули ветвями, точно погнали меня со своих владений. Из полумрака кустов на меня никто не бросился. Разве что я уловил в воздухе неприятный запах, похожий на те, которые витали в туалете общежития.
– Не вляпаться бы тут… – пробормотал я.
Оглядел траву у себя под ногами.
Повернулся к замершему по другую сторону забора Василию и повторил:
– Позову тебя, Вася. Когда будет нужно. Свистну. Ты пока иди, звякни в редакцию. Разузнай, что там, да как.
Мичурин тряхнул волосами – золотистая надпись над его головой пошатнулась.
Я отсалютовал Василию рукой и неспешно побрёл к кустам, внимательно посматривая под ноги. Задумался: не нарушу ли я условия полученного от игры задания этим свои фланговым обходом противника. Или задание подразумевало, что я «накажу наглецов» решительным наскоком в лоб, как бесстрашный супергерой. Супергероем я себя не чувствовал. Хотя и браво выпячивал перед Мичуриным подбородок. Третья часть задания по наказанию «наглецов» озадачила меня. Потому что я почти убедил себя в том, что после второго «наказания» Ряхов и Прошин поостынут, успокоят задетую гордыню и угомонятся.
Шагнул за кусты и покачал головой. Не потому что вступил в источник неприятного запаха (который за кустами усилился), а потому что подумал: раньше я в подобные ситуации не попадал. Всегда избегал острых углов в общении с людьми, даже с самыми неприятными. Не корчил из себя героя. Всегда убеждал себя, что «умный в гору не пойдет – умный гору обойдёт». Потому что так же считал и мой папа, который с детства был мне образцом для подражания. Папа не любил ссоры. Но ещё в первом классе записал меня в секцию карате. Он часто мне говорил, что наличие чёрного пояса избавит меня от драк вне спортзала.
Папа не ошибся. Его жизненная стратегия сработала. В Питере мне демонстрации ударов и фотографий, где я красовался в опоясанном чёрным поясом кимоно, для мирной жизни хватило. Игре же моя любимая поговорка явно не понравилась. Она упорно толкала меня в схватки: грудью на амбразуру. Я вошёл в освещённый лишь лунным светом двор и задумался над тем, какая «амбразура» ждала меня теперь. Логика подсказала, что Ряха и Харя явились для беседы со мной не с пустыми руками. Даже они, без сомнения, уже сообразили: в кулачном бою против меня у них нет шансов. Эти шансы бы уравнял пистолет… или два пистолета.
Я прошагал мимо окон первого этажа – подошвы дешёвых кроссовок почти не издавали при ходьбе звуков. Лунный диск застыл над крышей дома, серебристым пятном отразился в оконных стёклах. В наличие у студентов-пятикурсников огнестрельного оружия я не поверил. Усомнился даже в том, что Ряха и Харя пришли на встречу со мной с газовым оружием. Потому что они не прихватили его на наше прошлое свидание. Я предположил, что главную ставку в грядущем бою пятикурсники сделают на внезапность. На то, что подкрадутся ко мне со спины, застанут меня врасплох. Неужто они снова прихватили с собой ножки от кроватей?
Луна подсветила мне путь, что бы я не заплутал в старых московских двориках. Я прошёл мимо свалки строительного мусора, подышал витавшей здесь в воздухе цементной пылью. Не увидел во дворах ни одного оставленного на ночную стоянку автомобиля. Решил, что это хороший признак. Понадеялся, что из окон за мной сейчас не следили бдительные граждане. Что они не шептали в этот момент в телефонную трубку: «Милиция! Приезжайте скорее! К нам на территорию проник вор». Я прошёл вдоль окрашенного в белый цвет поребрика… то есть, бордюра. Или всё же поребрика? Я так и не запомнил, чем бордюр и поребрик различались.
В лунном свете я увидел впереди очертания арки. Ветер перекатывал рядом с ней по земле обрывок газеты. Я снизил и без того невысокую скорость передвижения, запрокинул голову и пробежался взглядом по окнам. Света в окнах не увидел. Услышал, как сквозняк поскрипывал несмазанными петлями приоткрытой форточки. Прошёл через двор в десятке метров от поворота в арку, прячась в тени от зданий. Издали увидел в арке (на фоне освещённой фонарями и луной улицы) тёмную перегородку: те самые упомянутые Мичуриным ворота и калитку. Заметил и притаившихся в арке людей. Точнее, золотившиеся над ними надписи.
Я отметил, что радости от своего открытия не почувствовал. Сердце спокойно постукивало в груди, словно напоминало о таймене, отсчитывавшем сейчас выделенные на выполнение задания секунды и минуты. Я сделал ещё три шага по двору – снова убедился в том, что передвигался беззвучно. Выбрался из зоны просмотра прятавшихся под аркой людей. Добрёл до стены здания и вдоль неё прошёл к арке. Союзница луна убавила яркость своего света, спряталась за облаком. Я заглянул в арку и первым делом прочёл надписи, парившие над головами затаившихся там людей. «Константин Львович Ряхов, 24 года» и «Захар Владимирович Прошин, 25 лет».
Ряха и Харя стояли ко мне спиной (по другую сторону от металлических ворот), тихо переговаривались. Звуки их голосов я услышал, но слов не разобрал. Вдохнул источаемый пятикурсниками запах табачного дыма. Присмотрелся. Потому что поначалу не поверил своим глазам. Невольно усмехнулся. Убедился: Ряхов и Прошин держали в руках бейсбольные биты. Деревянные, примерно метровой длинны. Раза в полтора длиннее, чем доставшиеся мне в качестве трофеев металлические ножки от кроватей. Такие биты я раньше видел только по телевизору. Но не в матчах по бейсболу, а в фильмах и сериалах про «лихие» девяностые.
Ветер подкатил к моим ногам обрывок газеты. Я приподнял ногу – газета добралась до металлических ворот, прижалась к ним, но сквозь щель не протиснулась. Словно ворота полностью перекрыли любые перемещения через арку со двора и во двор. Я подошёл к газете. На спины Ряхова и Прошина не посмотрел, словно опасался: пятикурсники почувствуют мой взгляд. Но краем глаза я всё же следил за студентами. Увидел, как Ряха выглянул в переулок и тут же отступил под арку. Я наклонил голову, взглянул на запоры калитки. Убедился в том, что Мичурин не ошибся: вместо цепи на калитке сейчас была алюминиевая проволока.
На возню с проволокой я потратил примерно пять секунд. Затем распахнул калитку. Проржавевшие петли визгливо скрипнули. Ряхов и Прошин вздрогнули и обернулись. Я в один шаг очутился по другую сторону ворот. Почувствовал на своём лице взгляды студентов (их лица спрятались в тень). Сообразил: свет уличных фонарей раскрыл моё инкогнито. Он подсветил меня, словно прожектор. Ряхов тихо выругался. Он вскинул биту: не замахнулся – выставил её перед собой, подобно копью. Прошин попятился, шагнул на тротуар. Я устремился вперёд. Уклонился от тычка битой в грудь, сместился влево. Бросил вперёд заряженную для удара левую руку.
Кулак врезался Ряхову под рёбра. Толстый конец биты взлетел выше моих плеч. Я проскользнул под ним – сместил вес тела вправо. Пробил в незащищённый живот Прошина. Харя не завершил замах, резко выдохнул и переломился пополам. Бита звонко ударилась о тротуар: сначала одним концом, затем другим. Резкие звуки метнулись по переулку, отразились от фасадов зданий. Я пробил подставившемуся под удар Прошину хук левой. Почти на две секунды выправил Харе осанку. Увернулся от биты Ряхова: тот снова ткнул в меня бейсбольной битой почти без замаха. Шагнул влево, пробил Ряхову двоечку: в переносицу и в подбородок.
Ряха взмахнул руками, подогнул ноги и рухнул на колени. Удары развернули его лицо к свету – я заметил, как Ряхов закатил глаза. Вот только биту Ряха не выпустил. Он так и рухнул лицом в асфальт: с бейсбольной битой в руке. В шаге от него силился встать с колен Прошин. Я прекратил его попытки двумя ударами: слева хук в ухо и прямой в челюсть. Порошин расслабился и распластался на земле. Лбом уткнулся в асфальт рядом с ногами Ряхова. Я отшагнул под арку, окинул взглядом место битвы. Заметил ширившуюся на земле около лица Рахова тёмную лужицу крови. Её поверхность тускло блеснула в свете выглянувшей из-за тучи луны.
Сердце в груди всё же участило ритм сокращений. Будто намекнуло на пережитый мною только что стресс. Или же оно напомнило о необходимости тренировок. Я поднёс к губам правый кулак, слизнул с него каплю крови (всё же рассёк при ударах на своей руке кожу). Пяток секунд присматривался к распластавшимся на асфальте телам. Подумал, что в этот раз наверняка сломал Ряхову нос – оставил ему на лице памятный знак о нашем знакомстве. Бросил взгляды в обе стороны переулка. Пешеходов не увидел. Не заметил и пятна автомобильных фар. Не увидел в окнах домов свет. Резко свистнул: подал обещанный Василию сигнал.
В двух шагах от меня в воздухе зажглись золотистые надписи:
– Прекрасно, – пробормотал я.
Подумал: «Это сколько я уже опыта накопил? Сорок очков? Или первые десять очков – не в счёт?» Я наклонился и всё же отобрал у Ряхова бейсбольную биту. На всякий пожарный случай. Взвесил деревянную дубину в руке. Решил, что удар такой палочкой по плечу или по голове мне бы точно не понравился. Заметил появившегося в переулке Василия. Тот вышел не из-за угла – появился на тротуаре по другую от меня сторону дороги. Мичурин словно заподозрил подвох. Решил, что сначала посмотрит на арку издали и убедится, что мой свист ему не померещился. Я махнул Васе рукой (заодно и бейсбольной битой), жестом поманил его к себе.
Перед моими глазами засветились надписи:
Я вскинул руку и прижал ладонь к виску, точно почувствовал резкую боль. Запоздало сообразил, что не ощутил боль, а лишь вспомнил о ней: о тех ощущениях, что сопутствовали провалу первого задания «Выполнить обещание» (тогда «скрытого»). Едва не выронил бейсбольную биту. Но всё же удержал её в руке. Взглянул на поспешившего ко мне Василия. Тот сутулился под тяжестью рюкзака, заполненного банками с пивом. Вытягивал шею – рассматривал лежавшие у моих ног тела. Пятикурсники ещё не отошли от нокаутов. Хотя Прошин уже пошевелился: дёрнул ногой. А Ряхов кашлянул и клюнул носом в лужицу крови.
– Какое обещание? – пробормотал я.
Снова посмотрел на бейсбольную биту.
Произнёс:
– Да ладно?!
Игра сообщила:
– Эй, погодите! – воскликнул я. – Что значит: принято? Я же не то имел в виду! Погодите!
Я взмахнул битой – будто волшебной палочкой. Увидел, как написанные золотистым шрифтом слова насмешливо подмигнули мне и растаяли в воздухе. По моей спине вдоль позвоночника пробежала волна холода. Хотя порыв ветра я не почувствовал. Зато я ощутил, как выступили у меня на лбу капли пота. Смахнул из тыльной стороной ладони. Вздохнул и опустил взгляд на бейсбольную биту: поочерёдно посмотрел на оба её конца. Невольно вскинул брови и покачал головой. И тут же брезгливо скривил губы. Потому что представил неприятную картину. Взглянул на уже открывшего глаза Прошина.
– Макс, ты что-то мне сказал? – поинтересовался Василий.
Он остановился в трёх шагах от Ряхова, настороженно заглянул мне в лицо.
Я открыл интерфейс игры, взглянул на графу активных заданий. Убедился, что задание «Выполнить обещание. Часть 2» мне не померещилось. Я вместе с таймером отсчитал четыре секунды.
– Макс! – напомнил о себе Мичурин.
Я сфокусировал взгляд на Васиных глазах и мысленно заявил: «Господа… админы… или как вы там называетесь. Я же пошутил… тогда. Я же их просто припугнул. Это было не всерьёз! Разве не понятно?»
Вздрогнул – будто бы наяву ощутил покалывания в висках.
– Макс! – повторил Василий.
Я взглянул на Порошина и на Ряхова. Сжал в руке биту. Пожал плечами и подумал: «Ладно, парни. Вы сами это затеяли. А ведь я вас предупредил. Кому-то сегодня будет больно. Так почему… мне?»
– Что ты сказал, Макс? – спросил Мичурин.
– Я сказал… Вася…
Я указал битой на Рыкова и на Прошина, потребовал:
– Расстегни им штаны.
Копировальный аппарат снова зажужжал и выплюнул на пластмассовый держатель очередной лист бумаги. Который я тут же подхватил и уложил на стол поверх пока ещё невысокой стопки листов. Я вынул из папки следующий лист бумаги с копией записанной от руки лекции по физике, сунул его в ксерокс. Ткнул пальцем в кнопку – громоздкий копировальный аппарат снова ожил, едва ощутимо завибрировал. Пять минут назад я снова использовал способность «Зубрила, 1 уровень». Теперь будто мантру повторял заученные строки лекций, отгонял физическими законами и теоремами так и вертевшиеся в голове мерзкие воспоминания.
В комнату с ксероксом вошёл Колян.
Дроздов неуверенно улыбнулся и в очередной раз спросил:
– Макс, вы что… действительно это сделали? Это не прикол? Вы меня не разводите?
Я пожал плечами и ответил:
– Ничего прикольного в этом не было.
Колян сверкнул зубами, покачал головой.
– Вы… безбашенные, – сказал он. – Отмороженные на всю голову! Охренеть можно.
Я кивнул и согласился:
– Можно.
Аккуратно уложил очередной выползший из копировального аппарата лист в стопку.
– Вы их там… так и оставили? – спросил Колян. – Под аркой? С битами между булок?
– С битами, – сказал я.
Дроздов схватился за голову. Но не стёр со своего лица глуповатую улыбку.
В комнату заглянул Василий. Я отметили, что его лицо при искусственном освещении приобрело сероватый оттенок. Мичурин выглядел серьёзным и будто бы слегка напуганным. Он нервно сжимал-разжимал пальцы.
– Макс, пока всё тихо, – сказал Мичурин. – Ни… этих, ни ментов я пока не увидел. Пойду… послежу дальше.
Я кивнул, достал из папки лист.
Василий вернулся в комнатушку сторожа и заскрипел стулом. Он снова уселся около монитора, на котором уже четверть часа рассматривал охваченный обзором камеры наблюдения участок Среднего Кисловского переулка.
Я вновь подумал о том, что нам сегодня повезло: ни один из журналистов не задержался на работе – все они покинули редакцию до нашего появления. Поэтому мы с Василием на улице не задержались. Явились к Коляну сразу же, как только закончили… полученное мной от игры задание. Завершили задание успешно: игра наградила меня пятью очками опыта. Я заметил сообщение о награде. Раздражённо отмахнулся от него. Только теперь отметил, что это был… самый неприятный полученный мною в игре опыт. Я снова подхватил скользнувший в держатель лист и положил его поверх стопки.
Сегодня ночью я завершил копирование лекций из первой папки – уже под утро.
Непривычно молчаливый Василий до самого утра просидел в комнатушке сторожа около экрана монитора. В комнату редакции он наведывался лишь для того, чтобы взять там очередную банку с пивом.
В компьютерные игры этой ночью рубился только Колян. Но и тот часто отвлекался.
Дроздов то проведывал меня, то заглядывал в комнатушку к Мичурину. Он вновь и вновь расспрашивал Василия о том, что мы сделали с Ряховым и Прошиным. Словно всё ещё не поверил в Васины предыдущие рассказы.
Редакцию музыкального журнала я и Мичурин покинули в начале восьмого утра. Когда на улице уже рассвело. Василий громыхал сложенными в рюкзак пустыми банками. Я помахивал целлофановым пакетом.
Прогулялись до арки. Ни Ряхова, ни Прошина там не обнаружили. Не нашли и бейсбольные биты.
Снова взглянули на тёмное пятно: кровь, вытекшую из разбитого носа Ряхова. Я заметил, что края уже подсохшей лужицы оказались смазаны. Прикрыл калитку в воротах и запер её на замок-проволоку.
– Макс, – сказал Василий. – Что теперь будет?
Он поднял на меня глаза. В них отразился свет выглядывавшего из-за крыш домов солнца.
– Для нас, или для них? – спросил я.
– Для всех, – уточнил Мичурин.
– Завтра первый учебный день будет.
– А как же…
Василий указал на пятно крови – на это пятно уже поглядывала сидевшая через дорогу от нас на бордюре ворона.
Я похлопал Мичурина по плечу и заверил:
– Нормально всё будет, Вася. Не переживай. По-другому нельзя было. Либо мы, либо они. Думаешь, они бы нас по голове погладили? Погладили бы: бейсбольными битами. Нам с тобой это бы точно не понравилось.
Василий вздохнул (громыхнул рюкзаком).
– Понимаю, – произнёс он.
В метро мы почти не разговаривали.
Колян боролся со сном (таращил глаза).
Василий настороженно оглядывался по сторонам, словно высматривал скрытые угрозы.
Я боролся с зевотой, потирал глаза и размышлял.
Ещё ночью в редакции у меня в голове промелькнула мысль о том, что игра награждала меня очками опыта за задания, которые бы я без её подсказок (требований) не выполнил. Вспомнил всю ту ересь, что я говорил Василию о «настоящих» и «ненастоящих» мужчинах – пришёл к выводу, что раньше я точно не был «настоящим». Игры в отношения с девицами мне быстро наскучили. Но всё же принесли пользу: эти отношения вновь и вновь начинались – уже без усилий с моей стороны. Ни о каких «достижениях целей» в них уже речи не шло. Там, в Питере, примерно с середины второго курса скорее девчонки боролись за моё внимание – не я их добивался.
Родители зарабатывали хорошо и не жадничали – нужды в деньгах я не испытывал. Да и тратил я немного. Разве что на абгрейд компьютера. Потому что со второго курса главным моим развлечением были компьютерные игры. Игрища с девицами мне наскучили уже в первый год обучения, когда я пустился «во все тяжкие». Конфликтов с конкурентами за девичье внимание я избегал (больше от лени, нежели из осторожности). Большинство споров решал мирным путём: зачастую, демонстрацией свих возможностей, как обладателя чёрного пояса. А курса с третьего конфликты и вовсе перешли в онлайн: происходили во время игр в интернете.
Ряхов и Прошин первые, кого я ударил по лицу за пределами татами и не на тренировочных поединках. Хотя я не сомневался, что этого конфликта тоже бы легко избежал. Если бы не получил на него задание от игры. Невольно подумал о том, что игра надо мной издевалась: намеренно выталкивала из зоны комфорта. Так же, как я это сделаю с Мичуриным – по заданию всё той же игры. Я подумал, что не зря заключил с Василием бумажный договор. Потому что вряд ли бы он связался с моими советами после… ночного происшествия. Потому что теперь я в представлении Мичурина был «напрочь отмороженным типом». Как и для Дроздова.
От метро до корпуса общежития мы шли молча.
Колян зевал.
Василий всматривался в лица шагавших нам навстречу людей.
Я размышлял – всё больше склонялся к мысли, что жизнь в Москве не будет похожа на моё питерское прошлое.
В общежитии нас встретила лишь вахтёрша. По пути к своей комнате мы не увидели ни явившийся по наши души наряд милиции, ни жаждавших заполучить наши головы Ряхрва, Прошина и компанию. В коридорах заметили бесчисленные следы вчерашних студенческих гуляний: окурки, пустые бутылки, пахучие намёки на случаи алкогольного отравления.
После визита в душ я тут же завалился на кровать. Прятавшиеся в листве за окном птицы поприветствовали меня насмешливым свистом. Я пообещал себе, что в самое ближайшее время простирну джинсовку – прежде чем провалился в сон.
Разбудил меня Колян.
Он потряс меня за плечо и сообщил:
– Макс, проснись. Вставай. К тебе пришли.
Я открыл глаза и первым делом отметил: за окном ещё светло. Взглянул на потолок – насекомых там не увидел. Зевнул. Почувствовал запашок табачного дыма, которым пропах Дроздов. Взглянул на Колино лицо. Заметил во взгляде Николая любопытство. Словно это у Дроздова возникли ко мне вопросы, а не наоборот.
– Макс, просыпайся, – повторил Колян. – Там тебя ждут.
Я зажмурился, сфокусировал взгляд на глазах Дроздова.
Спросил:
– Где? Кто?
Колян махнул рукой: в направлении двери.
– В коридоре, – ответил он. – Парень какой-то. Тебя спрашивает.
Дроздов дёрнул плечом и пояснил:
– Я ему сказал, что ты спишь. Он сказал, чтобы я тебя разбудил. Сказал: у него к тебе дело, важное.
– Какое?
Я приподнял голову, протёр глаза.
– Понятия не имею, – ответил Колян. – Мне он этого не сообщил.
– Ладно, встаю.
Я уселся на кровати, свесил ноги – вставил их в пластмассовые тапки. Отметил, что мышцы ещё побаливали (после разгрузки вагона). Но боль уже заметно притупилась. Я огляделся. Мичурин ещё посапывал на кровати. Дроздов замер в шаге от меня, точно дожидался моих распоряжений. Мял в руке бело-синюю сигаретную пачку.
Рядом с дверью около стены я увидел блестящую ножку от кровати – одну из тех, которые принесли нам прошлой ночью Ряхов, Прошин и их приятели. Колян проследил направление моего взгляда. Улыбнулся и пожал плечом.
– На всякий случай, – пояснил он. – Мало ли…
Я кивнул и неохотно побрёл к двери.
Выглянул в коридор – едва ли не нос к носу столкнулся там с Тучей («Роман Дмитриевич Тучин, 22 года»). Туча при виде меня улыбнулся, сунул в рот дымившуюся сигарету и протянул мне руку. Мы обменялись рукопожатиями.
Туча сходу спросил, поеду ли я сегодня на разгрузку вагона. Снова. С бригадой Студеникина. Сообщил мне, что некий Кручинин «похоже, окончательно соскочил». Второй бригаде на сегодня понадобился человек. «Андрюха» Студеникин предложил мою кандидатуру. Туча его поддержал. Всем остальным было «пофиг».
– Поеду, конечно, – ответил я.
– Вот и молоток, – заявил Туча. – Тогда встречаемся в пять. Внизу. На улице, около входа в общагу.
– Макс, я думал ты сегодня с нами, – сказал Колян, когда узнал о предложенной мне подработке.
– С вами… что? – спросил я.
Осторожно прикоснулся пальцем к стоявшему на столе чайнику. Чайник оказался холодным. Я разочарованно вздохнул. Но всё же плеснул в кружку немного воды (предварительно проверив тару на предмет присутствия в ней нежданных гостей).
Вода показалась мне невкусной.
– У нас сегодня гулянка будет, – сообщил Колян. – На третьем этаже. В комнате Персика. Пацаны же вернулись. Эти… из нашей группы. Ещё вчера приехали. Неплохо уже погуляли, наверное. Но я же вчера работал.
Я покачал головой.
Взглянул на всё ещё храпевшего Мичурина.
– Сегодня без меня, парни, – сказал я. – Труба зовёт. Я уже согласился. Так что ждёт меня вагон с водкой. Яркие впечатления и новые боли в спине.
Я ухмыльнулся, взял со стола чайник и спросил:
– Колян, ты чай пить будешь?
Днём я понаблюдал за тем, как Дроздов и Мичурин собирались на гулянку. Вася отнёсся к выбору наряда по-простецки: в повседневной «общажной» одежде он сменил лишь футболку (натянул чистую, пусть и не глаженную). Колян же наряжался едва ли не полчаса. Примерял то рубашку, то футболку. Он вертелся около зеркала, задумчиво рассматривал своё отражения и недовольно хмурился. Свой выбор он в итоге остановил на чуть потёртой чёрно-красной техаске. Дополнил её сотворёнными из чёрных джинсовых штанов шортами и непременными пластмассовыми шлёпками. Пару раз он приложил к груди синий галстук (Вася при виде его действий покрутил пальцем у виска). Но всё же благоразумно спрятал галстук в свою сумку и затолкнул её ногой под кровать.
На третий этаж Василий и Колян отправились в четыре часа. Не с пустыми руками: они прихватили с собой два литра водки «Барбаросса» – той самой, которую я принёс в комнату позапрошлой ночью. Бутылки с этой водкой выглядели эффектно. Вот только её качество у меня вызывало сомнение. Я сам предложил, чтобы парни прихватили с собой именно их – на дегустацию. Сказал, что «даренному коню в зубы не посмотрят». А «проверенные» сорта пусть стоят «для медицинских целей». Запасы водки у нас в комнате скопились немалые: больше двадцати литров. Потому что Вася и Колян за лето поработали на товарной станции с десяток раз. Вот только к водке они теперь относились с осторожностью – после того, как Дроздов прокатился до больницы в машине скорой помощи.
Я уже понял, что водки в нашем корпусе общежития у всех было с избытком. Мичурин как-то упомянул, что её даже меняли у представителей других корпусов на пиво: одни к одному (литр пива на литр водки). Такой обмен студенты из нашей общаги считали справедливым. Потому что водка у всех была «халявной»: добытой на разгрузке вагонов. Напоследок я обменялся с Коляном и с Василием пожеланиями удачи. Сказал, чтобы они хорошо отдохнули – парни пожелали мне «поднять» побольше денег. Ещё я тайком от Коляна напомнил Василию о нашем договоре. Велел, чтобы он «присмотрелся», ведь на сегодняшней вечеринке наверняка будут и девчонки. Мичурин решительно тряхнул головой, отбросил в сторону прикрывшие правый глаз волосы.
Вместо похода на третий этаж я отправился в комнату для умывания, где меня давным-давно ждал замоченная в тазу джинсовка. Что именно следовало с ней сделать (потереть щёткой?) я толком не представлял. Поэтому просто сполоснул её в чистой воде. Бубнил при этом, что попал в совсем уж дикую локацию, где не получил даже доступ к банальной стиральной машине. Отжим джинсовки произвёл вручную. Мысленно сообщил о завершении работы – секунд десять простоял около окна: дожидался сообщение о выполнении скрытого задания. Но игра зажала мой честно заработанный опыт. Словно решила: стирка вручную – не подвиг.
По пути от умывальни до комнаты я столкнулся с Корейцем. Тот топтался около двери своей комнаты и потирал подбородок, словно проверял качество бритья. При виде меня Кореец радостно улыбнулся. Он поздоровался со мной. Заглянул в мой таз, где лежала скрученная джинсовка. Я отметил, что Верещагин уже нарядился в брюки, рубашку и до блеска начищенные туфли. Для полноты начальственного образа ему оставалось лишь надеть пиджак и взять в руки папку. Я невольно взглянул на часы – до сбора у входа в общежитие оставалось почти полчаса. Шагнул к входу в свою комнату – Верещагин преградил мне путь.
– Максим, хорошо, что я тебя встретил, – сказал Верещагин. – Мне нужна твоя помощь. Шланг подержишь?
Я посмотрел на лицо Корейца сверху вниз, спросил:
– В каком смысле?
Верещагин улыбнулся, указал рукой на дверь своей комнаты и сообщил:
– Замок захлопнулся. Ключ внутри остался. Шланг подержишь?
Я переспросил:
– Какой шланг? Зачем?
Улыбка на лице Верещагина чуть поблекла, но не исчезла.
Кореец вздохнул.
– Пожарный шланг, – сказал он. – Через окно в комнату полезу. С крыши. Проверенный способ.
Он указал толстым коротким пальцем в потолок.
– Окно у меня сейчас постоянно открыто, – сообщил Кореец. – Так что стекло бить не буду. Поможешь?
Я неуверенно повёл плечом и сказал:
– Ладно. Что нужно сделать?
– Ничего сложного. За десять минут справимся.
Я кивнул, занёс в свою комнату таз с мокрой джинсовкой. Снова вышел в коридор – увидел, что Кореец уже открыл висевший на стене около лестницы красный пожарный шкаф. Верещагин вынул из шкафа брезентовый пожарный рукав, повесил его себе на плечо. Звякнули друг о друга прикреплённые к обоим концам рукава металлические пожарные соединительные головки. Корец зашагал по коридору в сторону умывальни, взмахом руки позвал меня за собой. Из шестьсот второй комнаты вышел тощий смуглолицый студент. Он закурил, увидел на плече Корейца пожарный рукав – понимающе ухмыльнулся.
Я догнал Корейца у выхода на пожарную лестницу. Следом за ним шагнул на металлическое основание площадки, тут же схватился за покрытый ржавчиной железный прут ограждения. Ветер швырнул мне в лицо запах тополиной листвы. Донёс до меня звонкое птичье чириканье и звуки раздававшихся там, шестью этажами ниже меня человеческих голосов. Сердце в груди пропустило удар, когда я увидел: Кореец неспешно зашагал по лестнице… в направлении четырёхскатной (вальмовой) крыши общежития. Вслед за сердцем среагировало на увиденное и моё тело: в ногах появилась слабость, пальцы стиснули перила, закружилась голова.
Только сейчас я сообразил, что именно затеял Кореец. Вот только не поверил, что я согласился на эту авантюру.
Верещагин заметил мою нерешительность.
Он посмотрел на меня сверху и сообщил:
– Здесь грязновато. Ржавчина. Так что будь осторожнее. Не испачкайся.
Я нервно усмехнулся. Потому что ржавчина меня сейчас беспокоила в последнюю очередь. Я всё ещё не поверил, что полезу сейчас туда, на крышу. Но всё же шагнул на лестницу, затем сделал ещё один шаг. Вцепился взглядом в мелькавшие у меня над головой коричневатые подошвы туфлей. Смотрел только на туфли, но всё же замечал и облака на голубом небе, и насмешливо шелестевшую листву. Заметил, как там, вверху, Кореец шагнул не верхний прут-ступень лестницы и перебрался на покрытую металлическими листами крышу. Я взглянул на кровельное ограждение: на невысокий металлический заборчик. Судорожно сглотнул.
До ограждения на краю крыши я всё же добрался. Секунду рассматривал его – он показался мне несерьёзным и словно игрушечным. Заметил, как Кореец ловко карабкался по фальцевой кровле: согнувшись, придерживал висевший у него на плече пожарный рукав. Вниз я не взглянул. Шея попросту не повернулась в ту сторону. Сердце прыгнуло к подбородку. Словно я уже полетел навстречу с находившимся сейчас там, далеко внизу, тротуаром. Скрипнули судорожно стиснутые зубы. Я всё же выпустил из рук металлический прут. Прижал ладони к гладкой нагретой солнцем поверхности крыши. Растянул губы: улыбнулся обернувшемуся Корейцу.
Шагнул на крышу, точно на эшафот. Пластмассовая поверхность тапка не соскользнула. Я шагнул вперёд. Ещё раз. И ещё. Смотрел себе под ноги на мелькавшую впереди рубашку Корейца. Но видел и покрытые зелёной листвой ветви деревьев и небо (которое словно стало ближе). Будто бы сработал некий ступор: мысли о высоте исчезли, верхушки деревьев показались мне кустами. Четвёртый шаг по крыше я сделал заметно увереннее. Кровля отзывалась на мои шаги тихим гулом. К которому добавился и гул находившегося сейчас там, за домами, Кутузовского проспекта. Я добрался до конька крыши, распрямил спину и поспешил за Корейцем.
Верещагин остановился, снял с плеча пожарный рукав, протянул мне его увенчанный металлическим соединителем конец.
– Вот, обмотай шланг вокруг пояса, – сказал он. – Садись на это ребро. Я спущусь вниз.
Кореец заметил мелькнувшее в моем взгляде сомнение, пожал плечами.
– Макс, по-другому тут никак, – заверил он. – Привязать шланг не к чему. Иначе бы я тебя не побеспокоил.
Я кивнул. Подпоясался пожарным рукавом. Уселся на конёк крыши, свесил ноги по обе стороны от него. Невольно подумал о том, что с моего места открывался неплохой вид на покрытые металлом крыши соседних домов – те блестели на солнце, словно поверхность моря. Кореец затянул на животе узел, дёрнул за пожарный рукав, точно проверил его крепление. Я совсем не к месту и не ко времени зевнул. Взглянул на свои покрытые пятнами ржавчины ладони. Прогнал мысль о том, что скоро полезу вниз. Вцепился руками в брезентовый рукав. Запрокинул голову и посмотрел стоявшему в шаге от меня Корейцу в лицо.
– Держишь, Макс?
– Держу.
– Тогда я пошёл. Стравливай потихоньку.
Верещагин неспешно спустился к парапету. Его рубашка светлым пятном выделялась на фоне зелёных крон деревьев. Кореец на пару секунд замер у края крыши. Вытянул шею и посмотрел вниз. Махнул мне рукой. Перешагнул через металлические прутья. Он брезгливо поморщил нос, но всё же встал на колени. Натяжение шланга в моих руках заметно усилилось. Я прижал колени к тёплой кровле. Не спускал глаз с головы Верещагина. Увидел, как Кореец выпустил из рук металлические прутья парапета. Услышал, как те проводили Верещагина тихим гулом. Голова Верещагина нырнула под крышу. Пожарный рукав у меня в руках дёрнулся.
Я стравливал шланг, пока не услышал:
– Стоп! Макс, погоди!
Я замер, прислушался. Всё так же шелестели листья, чирикали птицы и чуть слышно подвывал у края крыши ветер. На лбу у меня выступили капли пота. Ветер их быстро остудил – до бровей они докатились уже холодными. Я дёрнул головой и стряхнул капли на крышу. Взглянул на тёмные пятна на металле. Те оказались примерно одинакового размера. У меня над головой, шумно хлопая крыльями, пролетела стая мелких птиц. Я отвлёкся от созерцания мокрых пятен и посмотрел в направлении края крыши: на верхушки тополей. Сердце в груди дрогнуло и замерло, когда натяжение брезентового рукава заметно ослабло.
Я услышал голос Корейца.
– Макс! Всё! Убирай шланг!
Я выпрямил спину, провёл ладонью по лбу – смахнул с него пот. Всё же выругался. Бросил взгляд через плечо: в сторону пожарной лестницы. Вновь ощутил слабость в ногах. Обронил бранное слово – теперь уже в адрес заманившего меня на крышу Корейца. Подумал о том, что раньше я на крыши домов взбирался только в ночных кошмарах. Скрутил брезентовый рукав и по примеру Верещагина повесил его на плечо. Поднялся на ноги и усмехнулся: подумал о том, что пока не намочил со страху штаны. Подставил лицо порыву ветра. Словно понадеялся: тот не только осушит пот на лбу, но прогонит из головы мысли.
Пробормотал:
– Только голуби по крышам бегают. И безотказные придурки. Как я.
До конца горизонтального ребра крыши я брёл почти минуту. Словно шёл на казнь. Сердце то металось внутри груди в панике, то почти на две секунды замирало. Во рту пересохло, будто я уже сутки топал по пустыне. Я порадовался, что очутился на крыше в одиночестве, когда спускался к парапету, у которого начиналась пожарная лестница. Потому что трусливо не посмотрел по сторонам. Ноги едва сгибались в коленях. Тапки так и норовили соскользнуть с ног и умчаться навстречу с тротуаром. Сердце радостно дрогнуло, когда я всё же схватился за железный поручень парапета. Я так сильно стиснул пальцы, что те почти побелели.
Пожарный рукав я безжалостно уронил вниз. Тот звякнул металлическими концами о прутья верхней площадки. Я повернулся спиной к окнам соседних домов. Опустился на колено и болтавшимся на ноге тапком нащупал ступень лестницы. Не сразу, но всё же разжал на правой руке пальцы и поспешно перенёс их на другой прут: чуть ниже. Мне почудилось, что пустота у меня за спиной будто бы дёрнула меня за промокшую между лопаток от пота футболку. Я сжал зубы и всё же ухватился за верхнюю ступень пожарной лестницы. Выдохнул. Медленно, но уже вполне уверенно спустился на площадку шестого этажа.
Я выдохнул: почти бесшумно. Поднял с пола пожарный рукав, небрежно перебросил его через плечо. Улыбнулся, перешагнул через порог. Увидел курившего в коридоре парня – тот не иначе как выкуривал уже пятую сигарету подряд. Я посмотрел на часы и обнаружил, что пробыл на крыше меньше пяти минут. Хотя мне показалось: я отправился туда вечность назад. Увидел спешившего мне навстречу Корейца. Неожиданно зевнул, прикрыл рот окрашенной в рыжий цвет ржавчины ладонью. Шаркнул подошвой тапка по полу. Кореец подошёл ко мне, улыбнулся – его глаза превратились в две узкие щели. Верещагин поблагодарил меня за помощь.
Я передал ему пожарный рукав и ответил:
– Не за что. Обращайся.
Повернул в умывальню – перед глазами вспыхнули золотистые буквы.
– Ещё бы вы мне их не начислили… – пробормотал я. – За такое-то! Стопудово ведь нарочно это подстроили. Знаете ведь, что боюсь высоты. Уроды.
Я сунул руки под водные струи и сказал:
– Пятьдесят очков опыта набежало. Где повышение уровня? Или десять очков за первый уровень не считаются?
Из общежития я вышел ровно в пять часов вечера. Вместе с Корейцем. У лавки напротив входа нас уже дожидались две бригады грузчиков. Я пожал парням руки, словно старым знакомым. Выслушал шутки Андрея Студеникина в свой адрес. Туча сообщил мне, что вторая разгрузка вагона обычно сложнее, чем первая. Потому что я ещё не полностью «отошёл» от предыдущей. Студеникин похлопал меня по плечу и пообещал, что всего лишь за «сто штук» доведёт меня после разгрузки вагона до общежития под руку. Студенты подняли с земли сумки (сейчас те казались почти невесомыми) и посмотрели на Корейца.
Верещагин махнул чёрной кожаной папкой и сказал:
– Погнали, пацаны.
В салоне автобуса Студеникин и Тучин уселись на сидения напротив меня. Они чуть покачивались в такт движения автобуса, толкали друг друга плечами. Тучин посматривал за окно, повертел между пальцев не прикуренную сигарету.
Студеникин поднял на меня взгляд и спросил:
– Макс, а ты знаешь, кто такой Сержант?
Автобус вздрогнул, словно провалился колесом в яму. Его кузов задребезжал, точно ведро с болтами. Кресло подо мной скрипнуло. За окном уже светились рекламные вывески. Хотя солнце ещё не спустилось к горизонту.
Я тряхнул головой и ответил:
– Сержант – это воинское звание младшего командирского состава.
Студеникин ухмыльнулся.
– Это я и без тебя знаю, – сказал он. – Я тебя не про звание, а про человека спросил. Сержант – то ли его фамилия, то ли погоняло. Первокурсник. Во всяком случае, мне так сказали. Я первокурсников пока никого, кроме тебя толком не знаю. Потому я у тебя и спросил. Этот сержант у вас на шестом этаже живёт. В шестьсот восьмой комнате. Рядом с Серёгой.
Студеникин указал рукой на сидевшего ко мне спиной Корейца.
Я увидел, как вскинул брови Тучин. Он резко повернул лицо в мою сторону.
– Так это… – произнёс Тучин.
Он посмотрел на сидевшего в соседнем кресле Студеникина и спросил:
– Андрюха, так этого Сержанта в комнату с второкурсниками из Костомушки поселили? Я правильно тебя понял?
Андрей кивнул.
– Мне так сказали, – ответил он. – А что?
Тучин усмехнулся и неуверенно указал рукой на меня.
– Андрюха, так это ж… Макса к ним туда поселили, – сообщил он. – В шестьсот восьмую.
– В смысле? – переспросил Студеникин. – Какого ещё Макса?
Туча указал на меня.
– Вот… этого Макса, – сказал он. – Это… Максим в той комнате живёт. Его к костомукшским второкурсникам подселили… вроде бы.
Студеникин и Тучин скрестили на моём лице взгляды.
– Макс, – произнёс Студеникин, – это правда?
Я кивнул.
– Правда. Почти неделю назад меня туда поселили. В шестьсот восьмую комнату. Живу там вместе с Мичуриным и Дроздовым. Они из Костомукши. Перешли на второй курс.
Андрей сощурил глаза.
– Погоди, Макс, – сказал он. – Так это… ты и есть Сержант, что ли? Так, получается? Тот самый?
Я пожал плечами, ответил:
– Наверное, тот. Я сержант запаса. Так у меня в военнике записано.
Студеникин и Тучин переглянулись.
Автобус подпрыгнул – Студеникин и Тучин едва не стукнулись лбами.
– Хрена себе!.. – сказал Туча. – Вот это номер.
– Согласен с тобой, Ромыч, – ответил Студеникин. – Это точно… нихрена себе.
Он посмотрел на меня и спросил:
– Так это ты, что ли… с Ряхой и Харей вчера воевал?
Вопрос он задал громко.
Сидевшие неподалёку от нас студенты из первой и второй бригады грузчиком повернулись в мою сторону.
Посмотрел на меня и Кореец.
Я поправил на плече лямку сумки и ответил:
– С Константином Ряховым и с Захаром Прошиным у меня случилось некоторое недопонимание. Прошлой ночью. Поэтому мы слегка повздорили. Ничего особенного.
– Слегка?! – воскликнул Туча.
Он продемонстрировал мне свои желтоватые зубы и сообщил:
– У Ряхи нос всмятку! Я сам видел!
– Макс, ты знаешь, что они свалили из общаги? – спросил Студеникин. – Сегодня утром. Оба. Собрали свои шмотки и сделали ноги. Внезапно. Никому и ничего толком не объяснили.
Я покачал головой и заверил:
– Впервые об этом слышу.
– Это сегодня в общаге главная новость, – сказал Студеникин. – Ряхов и Прошин известные у нас в корпусе товарищи. Многие мечтали, чтобы их КАМАЗ переехал. Вчера мне сказали, что они очередного первокурсника прессуют. Некого Сержанта. Своих дружков для этого подтянули. А тут вдруг… раз, и свалили. За день до начала учёбы. Что у вас там случилось, Макс?
Я развёл руками.
– Приходили они прошлой ночью, – сказал я. – Мы поболтали немного и разбежались. Я ж тогда после разгрузки вагона только вернулся. Мне не до разговоров было.
– Славно поговорили, – сказал Туча. – Нос Ряхову ты сломал?
– Мы помахались немного: так, вполсилы…
– По твоему лицу этого не заметно, – заявил Студеникин. – А вот костяшки на руках сбиты.
Я дёрнул плечом, взглянул на свои кулаки.
– Говорю же: спать хотел, – сказал я. – Поэтому не до разговоров мне было.
– Хорошо дерёшься? – поинтересовался Туча.
– Нормально дерусь, – ответил я.
– Боксёр? – спросил Студеникин.
Я кивнул.
– Какой разряд?
– Любитель, – сказал я. – Так… в школе немного позанимался. И в армии… чуть-чуть.
Студеникин покачал головой.
– Макс, ты у нас в общежитии новенький, многое не знаешь и не понимаешь, – сказал он. – Ты… поосторожнее с этими слабоумными бычарами. Я про Ряху и Харю говорю. Они злопамятные. И злобные. Могут и толпой навалиться. Как на Марка Камнева в прошлом году. Он им морды сначала набил. Потом они его хорошо железками отделали. Марк почти месяц в больнице пролежал.
– Хорошо, что вообще живой остался, – произнёс Туча.
– Вот именно, – поддакнул Студеникин. – Макс, ты… если вдруг что… к нам в комнату приходи. На третий этаж. У нас там дружная компания собралась. Нас уже почти не трогают. Потому что мы и сами кого хочешь… тронем. Вся эта Ряховская свора с нами теперь даже здоровается. Чувствуют, что мы их и без зубов можем оставить. Но всё равно, Макс. Лучше… стороною их обходи.
Я тряхнул головой и пообещал:
– В следующий раз так и сделаю.
– Это не трусость, Макс, – сказал Андрей. – Это благоразумие.
– С дураками лучше не связываться, – поддакнул Туча.
Он хмыкнул и сказал:
– Только я не понял: а Ряха с Харей-то куда свалили? Да ещё и с вещичками. Может, они всё же допрыгались? Может, натворили чего? А, пацаны? Может, они теперь вообще… в розыске?
– Неплохо было бы, – сказал Студеникин.
– Точно.
Разгрузка вагона на этот раз показалась мне увеселительным приключением – после сегодняшней прогулки по крыше общежития. Я носил ящики с бутылками из вагона в тентовый прицеп фуры. Чувствовал, что земля недалеко: примерно в метре у меня под ногами. Поэтому голова не кружилась, ноги не дрожали. Я будто бы прогуливался по проспекту. Думал о том, что лучше сойдусь в кулачном бою с чемпионом мира по боксу, чем снова полезу на высоту. Пообещал себе, что теперь меня не заманят на крышу никакими коврижками. Вдохнул без особого отвращения ароматы креозота и водки. Прислушался к рассказу Студеникина.
Андрей сегодня во время разгрузки снова заменил нам радиоприёмник. Он болтал без умолку. Сыпал байками и шутками, на ходу сочинял стихи. Главной темой его сегодняшних шуток стали Ряхов, Прошин… и я. Студеникин описал в стихах мою стычку с Ряхой и Харей в общежитии. Величал меня в своём творении «грозным» Сержантом. Пятикурсников назвал «салагами-переростками». Поэма страдала от отсутствия рифм. Но возмещала этот недостаток избытком юмора. Получился у него эдакий средненький рэп. О чём я Студеникину и сказал. Тот пошутил, что однажды «бросит» нас и вагоны с водкой, подастся на эстраду.
Уже после загрузки первой фуры я почувствовал себя невероятно уставшим. Болевшие ещё с прошлого раза мышцы потребовали отдыха. Но притихли, едва только я им пригрозил, что снова полезу на крышу. Я с безразличием понаблюдал за тем, как Туча загрузил мне в сумку бутылки с водкой. Не нашёл в себе физических сил для того, чтобы отказаться от его «помощи». Вторую фуру мы заполнили едва ли не быстрее, чем первую. Словно первая была разминочной. Я почувствовал себя по окончании работы бесчувственным зомби. Не улыбался в ответ на подколки Студеникина, возвращался в общежитие словно на автопилоте.
На вторые заработанные мной сто тысяч рублей игра не среагировала. Я отметил этот факт с безразличием уже на подходе к общежитию. Особенно не расстроился – лишь апатично вздохнул. Кореец ещё в метро нам напомнил, что на вахте снова дежурила Мымра. Поэтому к входу в общагу мы не пошли – сразу же направились к пожарной лестнице. Уже взбираясь на второй этаж, я вспомнил о случае с Тучей: когда Тучин уронил сумку с водкой. Поэтому свою сумку благоразумно придержал за ручки. На этот раз мы обошлись без аварий. На третьем этаже я пожал своим сегодняшним соратникам руки на прощанье.
Около лестницы встретил большую и шумную группу студентов. В которой заметил знакомые лица. Навстречу мне шагнул Персиков. Назвал меня… Сержантом, обменялся со мной рукопожатиями. Протянули мне руки все парни из его компании. Они смотрели на меня едва ли восторженно, заискивающе заглядывали мне в глаза. Сержантом меня обозвали почти с десяток человек, пока я отвечал на приветствия. С нескрываемым интересом меня рассматривали и девчонки. В том числе и Люся Кротова (сегодня она была без Гарика – тот работал в «Ноте»). Я поинтересовался у Персикова, где сейчас Дроздов и Мичурин.
Персик указал пальцем на потолок и сообщил:
– Домой пошли. Колян пошёл. А Васю понесли.
Я нахмурил брови.
Спросил:
– Что случилось?
Персик примирительно вскинул руки.
– Всё нормально, – заявил он.
– Мичурин нажрался, как свинья, – сообщила Кротова.
Люся кривовато улыбнулась – я сообразил, что она тоже далеко не трезвая.
– Понятно, – произнёс я.
Поправил на плече лямку сумки и зашагал по ступеням на четвёртый этаж.
– Сержант! – окликнул меня Персик.
Я повернул в его сторону лицо.
– Сержант, может… ты присоединишься к нам? – спросил Персиков.
Он развёл руки, будто решил меня обнять.
– С нами весело! – заверила меня Кротова.
Она хитро прищурилась и приосанилась.
– Вижу, что вы уже весёлые, – сказал я.
Покачал головой и громко добавил:
– Не сегодня! Устал. Желаю вам весело погулять.
Заметил разочарование в Люсином взгляде. Такое же разочарование промелькнуло и в глазах трёх других девчонок, что стояли в компании Персикова (ни одна из них не выглядела трезвой). Я взмахнул рукой – отогнал от своего лица табачный дым и взгляды студентов. Звякнул бутылками с водкой и пошёл на шестой этаж. По пути к своей комнате я на каждом из этажей замечал следы подготовки студентов Московского физико-механического университета к начинавшимся с завтрашнего (точнее, уже с сегодняшнего) дня занятиям. Переступал через пустые бутылки, обходил пахучие лужицы.
На шестом этаже встретил второкурсника (судя по его возрасту). Он меня не узнал – окинул меня подозрительным взглядом и прошёл мимо. Дверь в свою комнату я увидел приоткрытой. Перешагнул порог и сразу же услышал, как Мичурин «крикнул» в стоявший около его кровати красный пластмассовый таз (тот самый, в котором несколько дней плавала моя джинсовка). Увидел, что Колян придерживал Василия за плечо и наблюдал, как тот выбрасывал в таз сегодняшнюю закуску. Я поздоровался с ухмылявшимся Дроздовым, поставил около холодильника сумку с водкой, прошёл через комнату и открыл нараспашку окно.
Повернулся к вновь закричавшему в таз Василию.
Встретился взглядом с глазами Дроздова и сказал:
– Вижу, что неплохо вы погуляли.
Колян кивнул, пьяно улыбнулся (я задумался: пьяный Том Круз улыбался так же?).
– Ага, – произнёс Колян. – Весело было.
Я указал на Василия и заявил:
– Веселье только началось.
Дроздов хмыкнул.
– Ага. Васёк перебрал. Слегонца.
Я приподнял брови.
– Слегонца?
Колян кивнул и пояснил:
– «Барбаросса» – дерьмо. Полное.
Я бросил в пакет набор для душа, повесил на плечо полотенце (невольно вспомнил про пожарный рукав и нахмурился).
Пожелал:
– Удачи вам. Я в душ. Скоро вернусь.
Ночью с тридцать первого августа на первое сентября мы с Коляном по очереди следили за тем, чтобы Мичурин не улёгся на спину и не захлебнулся. Протрезвевший к утру Дроздов поклялся, что «в жизни» не нальёт больше Василию «ни капли».
Я провёл бессонную ночь (как мне показалось), но всё же увидел сон. В этом сне я дрался с Ряхой и Харей… на крыше общежития. Несколько раз я побывал в этом сне буквально «на краю». Но так и не свалился на тротуар.
Потому что в очередной раз «закричал» Мичурин. Колян спохватился раньше меня: он наклонил Василия над тазом. Я снова закрыл глаза… за пару секунд до сигнала будильника.
Чайник я утром вручил молчаливому зевающему Дроздову. Сам понуро побрёл в умывальню. По пути я встретил с десяток хмурых и опухших от хронического «недосыпания» студентов. Вернулся в комнату – отправил задремавшего на стуле около стола Василия сполоснуть таз. Вася печально вздохнул, но выполнил моё распоряжение.
Чай мы пили под аккомпанемент из жалобных Васиных стонов. Василий проклинал водку, плохую закуску, неудобную кровать, сентябрь, будильник и даже университет. Он устало вздыхал, кривил губы при виде бутербродов. Я настоял, чтобы он выпил две чашки сладкого чая. Мичурин пробубнил неразборчивый ответ, но повиновался.
Первому учебному дню не порадовалась даже погода. Небо затянули серые облака. Прохладный ветер тряс над нашими головами листвой. Слетевшиеся поглумиться над нами вороны провожали нас до метро громкими криками. Джинсовка ещё не высохла. Поэтому я прихватил с собой свитер. Не зря прихватил: погода напомнила, что сентябрь – это уже не лето.
В метро я снова напомнил себе, что нахожусь не в Питере. Схема Московского метрополитена показалась мне запутанной паутиной в сравнении с хорошо знакомыми питерскими ветками. На станции «Киевская» мы перешли на Кольцевую линию. По ней добрались до оранжевой ветки. Там я в компании второкурсников снова выбрался на свежий воздух.
Отметил, что пространство около станции метро «Октябрьская» походило на площадку молодёжного фестиваля. Сюда сегодня будто бы съехались все студенты Москвы. Вот только они не задерживались около выхода из метро, спешили к своим учебным заведениям. Я скользнул взглядом по скорбным лицам студентов, вдохнул запах варёных сосисок (около метро продавали хот-доги).
Уже по пути к зданию Московского физико-механического университета я узнал, что наш универ около станции метро «Октябрьская» не единственный. Дроздов и Мичурин мне сообщили, что здесь же находились два других ВУЗа: Московский государственный институт стали и сплавов и Московский горный университет. Потому-то тут и было не протолкнуться от студентов.
Мы прошли мимо МИСиСа и МГГУ до того, как подошли к нашему универу. Поток двигавшихся вместе с нами людей стал заметно меньше. Мы прошагали мимо окрашенного в чёрный цвет металлического забора. Прятавшиеся за забором клёны помахали нам листвой, словно поторапливали. Вместе с Дроздовым и Мичуриным я прошёл мимо гостеприимно распахнутых ворот.
– Макс, вон там ваших собирают, – сказал Колян.
Он указал рукой в направлении небольшой площади, за которой виднелся окружённый клумбами бюст Ленина. На площади толпились несколько групп студентов. В центре каждой из этих групп стоял человек с табличкой. Я пробежался взглядом по надписям на табличках, отыскал аббревиатуру «ГТ-1-95», которая значилась у меня в общажном пропуске.
Рядом с этой табличкой уже топтались примерно полтора десятка человек. Саму табличку держал в руке длинный тощий парень («Аркадий Сергеевич Мамонтов, 17 лет») – первокурсник, судя по возрасту. На лице тощего Мамонтова застыла глуповатая, но горделивая улыбка. Поэтому я сразу предположил, что именно этого парня назначили старостой моей группы.
Я пожелал удачи своим соседям по комнате. Побрёл к одногуппникам. Сообразил, что не помню свой первый день в Питерском горном. Это значило, что ничего интересного тогда не случилось. Поэтому от сегодняшнего дня я не ждал ничего хорошего, да и плохого – тоже. Хотя мысли о том, что я снова первокурсник меня совершенно не радовали.
Одногруппники встретили меня настороженными взглядами. Мамонтов оглядел меня с ног до головы, деловито открыл тонкую ученическую тетрадь и поставил карандашом «галочку» в списке напротив моей фамилии. Я пожал протянутые мне руки парней (всем исполнилось по семнадцать лет). Взглянул на двух затесавшихся в нашу компанию девиц.
Окинул взглядом темноволосую «Марию Ильиничну Воробьёву, 17 лет». Подумал о том, что у девицы очень знакомая внешность: длинные, словно нарощенные ресницы и пухлые, будто бы накачанные губы. Отметил, что для нынешнего времени Мария выглядела необычно. В отличие от своей «совершенно обычной» спутницы «Вероники Юрьевны Терентьевой, 17 лет».
Терентьевы взглянула на меня печальными глазами.
Я не удержался и сказал ей:
– Привет, Ника.
Терентьева растерянно моргнула.
– Мы знакомы? – спросила она.
В её вопросе я не заметил ни кокетства, ни негодования – услышал лишь нотки удивления.
– Знакомы. Теперь. Я ведь только что представился.
Я услышал позади себя знакомый смех, обернулся. Увидел шагавший в нашу сторону квартет девиц из шестьсот тринадцатой комнаты. Ольга Старцева и Валентина Лесонен шли чуть впереди своих подруг (это их смех привлёк моё внимание). Наташа Зайцева и Оксана Плотникова на шаг отстали от своих подруг. Они выглядели серьёзными, оглядывались по сторонам.
Зайцева взглянула на табличку в руках Мамонтова. Скользнула равнодушным взглядом по Аркашиному лицу. Затем она увидела меня. Я подмигнул Наташе – та вежливо улыбнулась. Аркадий Мамонтов при виде квартета из «иногородних» девиц важно приосанился, выпятил грудь. Он деловито поинтересовался именами девчонок. Те поочерёдно представились.
Мамонтов отметил девиц в тетради и с важным видом заявил, что назначен старостой нашей группы (подтвердил мою догадку). Сообщил нам, что списочный состав нашей группы двадцать пять человек. Из них девятнадцать парней и только шесть девчонок. Стоявшие рядом со мной парни печально вздохнули (словно за пределом нашей группы женщин для них не было).
А вот Маша Воробьёва отреагировала на сообщение старосты иначе. Она обронила: «Прекрасно». Кокетливо убрала за ухо локон чёрных явно совсем недавно завитых волос. Посмотрела на меня, улыбнулась. На меня взглянула и Ника Терентьева. Её взгляд скрестился на моём лице со взглядами Лесонен, Старцевой, Плотниковой и Зайцевой.
Обожгли меня недовольными взглядами и парни. Они будто бы заподозрили во мне главного конкурента за внимание со стороны наших одногруппниц. Я усмехнулся. Подумал о том, что здесь, в Москве, я прошлые ошибки точно не допущу. Клуб разбитых сердец мне здесь не нужен. Поэтому я не заговорил с девчонками – сделал вид, что разглядываю фасад университета.
В университетском дворе около бюста Ленина мы простояли до сигнала бородатого преподавателя. Тот жестом подозвал к себе нашего старосту, отдал ему распоряжение. Мамонтов сообщил нам, что «пора в аудиторию». Он возглавил нашу группу, которая пошла к входу в университет во главе других групп озиравшихся по сторонам первокурсников.
Мы поднялись по ступеням к массивным деревянным дверям, вошли в вестибюль главного здания Московского физико-механического университета. Я полюбовался на ходу на мозаичные панно, где застыли изображения рабочих и учёных. Взглянул на портреты неизвестных мне мужчин (золотистые буквы с именами над ними в воздухе не парили).
Прошёл по коридорам мимо высоченных окон с широкими похожими на лавки подоконниками. Полюбовался на старинный паркет и на окрашенные в зеленоватые тона стены. Проследовал вместе с другими первокурсниками на второй этаж. Прошёл мимо стендов кафедры Горного дела. Переступил порог рядом с гостеприимно распахнутыми двустворчатыми дверями.
Шагнул в сторону преподавательского стола и кафедры, пропустил мимо себя поток первокурсников. Запрокинул голову и осмотрел лекционную аудиторию, похожую на зал в кинотеатре. Невольно взгрустнул. Потому что ещё недавно искренне понадеялся: больше не ступлю в подобные кабинеты. Почувствовал на себе взгляды. Женские.
С пятого ряда (со стороны окна) меня подзывали на «занятое» место костомукшанки: Ольга Старцева и Валентина Лесонен. Они улыбались мне, и сигналили, что место между ними «свободно». С противоположной части аудитории мне улыбались москвички: Маша Воробьёва и Ника Терентьева. Они тоже мне показывали на свободное место.
Я усмехнулся и шагнул вглубь аудитории.
Под моими ногами застонали деревянные ступени. Они будто бы возмутились моим выбором. Потому что я не пошёл ни к Старцевой и Лесонен, не двинулся и к моим одногруппницам москвичкам. Я отыскал взглядом в аудитории единственного более-менее знакомого мне человека. К нему и направился – под прицелом пропитанных недовольством и разочарованием женских взглядов. Поднялся по центральной лестнице, подошёл к сидевшей рядом с ней в восьмом ряду Наташе Зайцевой. Указал рукой на пустовавшее рядом с Наташей место и поинтересовался, не занято ли оно.
Зайцева вскинула на меня глаза, блеснула линзами очков. Секунду промедлила и всё же покачала головой. Она привстала. Я протиснулся мимо неё, вдохнул сладковатый запах духов. Чиркнул по Наташиной ноге коленом – мне почудилось, что мочки Наташиных ушей порозовели. Я уселся на свободное место. Отметил, что в паре метров дальше меня (в сторону окна) разместился Аркаша Мамонтов (староста группы ГТ-1-95) и ещё два моих одногруппника. Они явно не порадовались моему появлению. Словно испугались, что я помешаю им с аппетитом грызть гранит науки.
Я прижал к столешнице ладони и снова посмотрел по сторонам. Проигнорировал девичьи взгляды. Отметил, что состав других групп кафедры Горного дела примерно такой же, как и в нашей. Соотношение мужчин и женщин в них было примерно четыре к одному в пользу сильного пола. Невольно пожалел о том, что игра зачислила меня на кафедру Горного дела, а не в медицинский или педагогический факультеты того же МГУ. Всё же рассматривать во время скучных лекций заполненные девчонками аудитории было бы приятнее, чем видеть вокруг себя хмурые мужские лица.
За грязными стёклами огромных окон я рассмотрел окна соседнего учебного корпуса и затянутое облаками небо. Эта картина была такой же мрачной, как и моё настроение. Я увидел вокруг себя лица вчерашних школьников, воодушевлённых первым шагом во взрослую жизнь. Даже сидевшая рядом со мной Зайцева, никогда не мечтавшая (по её словам) стать горным инженером, выглядела бодрой и радостной. Я встретился взглядом с Наташиными глазами, натянуто улыбнулся. Сдержал желание громко выругаться и покинуть аудиторию. Скрестил на груди руки, посмотрел в сторону лекторской кафедры.
«Что я здесь делаю?» – промелькнула в голове мысль. Я снова подумал о том, что повторная учёба в университете – это не лучшая трата времени. Это походило на обман. Ведь я уже прошёл через все эти круги нудного ада – там, в Питере. Диплом инженера совсем недавно был у меня в руках. Уже тогда он не казался особенно желанным. Но он был той самой наградой, которая говорила: пять лет мучений прошли не зря. Теперь же эту награду у меня отняли. И вновь помахали ею у меня перед лицом, точно морковкой. Чтобы я снова погрузился в зубрёжку этих никому не нужных лекций.
Там, в «родном» две тысячи двадцать шестом году, я бы попросту махнул на эту повторную учёбу рукой и отправился домой. Вот только мой костомукшский дом пока не существовал (мои родители пока не переехали в Костомукшу и даже ещё не познакомились). Мой аватар приехал в Москву из города Апатиты… где сам я никогда не был. О своей нынешней «семье» я не имел никакого представления. В полученных на старте игры вещах я не нашёл никаких сведений о прошлом моего аватара. Кроме штампа в паспорте с информацией о предыдущем месте прописки и сведений из военного билета.
В прошлый раз я тратил в Санкт-Петербурге родительские деньги. Подрабатывал нечасто и неохотно. Теперь же я понятия не имел, получу ли хоть рубль от своей «игровой» родни. Игра уже в первые дни моего пребывания в Москве намекнула, что халявными деньгами меня тут баловать не будут. Я заметил, что в аудиторию вошли трое мужчин, похожих на преподавателей. Два преподавателя выглядели похожими: невзрачные, невысокие, лысоватые, в серых костюмах. Третий выглядел представительно: широкоплечий пузатый мужчина с холёным лицом и слащавой улыбкой.
Один из «невзрачных» прошёл к лекционной кафедре («Михаил Витальевич Кононов, 54 года»), жестом призвал собравшихся в аудитории студентов к тишине. Первокурсники послушно замолчали, замерли на своих местах. Кононов бодрым голосом сообщил, что является деканом нашего факультета. Толкнул короткую вступительную речь (такую же скучную, как и его костюм), пожелал нам удачи в учёбе, представил явившихся вместе с ним «коллег»: заместителя декана нашего факультета «по учебной части» (Глеб Петрович Тихий, 45 лет') и заведующего кафедрой «Горное дело» («Олег Ильич Савин, 59 лет»).
После декана за кафедру встал «представительный» Савин, профессор и автор многих изобретений, как отрекомендовал его нам декан. Заведующий кафедрой поздравил нас с поступлением в университет. Вкратце пересказал нам историю университета. Пообещал светлое будущее дипломированным выпускникам. Похвастался своими научными достижениями. Говорил он тихим скрипучим голосом. Но не нудно. Я выслушал его стойко, ни разу не зевнул. Поймал себя на мысли, что позабуду содержание приветственных речей уже к вечеру. Как позабыл те речи, которые услышал на первом курсе в Питере.
После первой лекции, которую я мысленно окрестил «Разговоры о главном», заместитель декана представил нам кураторов групп. Нашей группе достался худой доцент с крысиным лицом («Фёдор Михайлович Толстой, 46 лет»). По окончании первой лекции Толстой отвёл нас в учебный класс, заставленный старыми (повидавшими ещё «застойные» советские времена) партами. Мы расселись там по двое. Я занял третью парту около окна. Ко мне нерешительно подсел большеглазый ушастый паренёк. Представился мне («Павел Романович Уваров, 17 лет»). Сообщил, что он местный: москвич.
Я оглядел класс: пробежался взглядом по застывшим над головами моих одногруппников золотистым надписям. Обнаружил, что все мои одногруппники вчерашние школьники (всем исполнилось только семнадцать лет). Почувствовал себя воспитателем детского сада: даже мой аватар был старше всех этих детишек на три года – реального же меня отделяла от них настоящая вечность (длинною в семь лет). Куратор устроил нам перекличку. Я к его словам не прислушивался: с именами и фамилиями своих одногруппников уже ознакомился. Лишь отметил, что наш староста окончил школу в Курске с золотой медалью.
– Моё имя запомнить легко, – сказал куратор. – Как и фамилию. Я дважды великий русский писатель. Наполовину Достоевский, наполовину граф Толстой.
Он выдержал паузу, чтобы мы оценили «шутку» – сидевшие за первой партой Старцева и Лесонен вежливо хихикнули.
– Я тоже окончил Горный факультет нашего Московского физико-механического университета, – сообщил Толстой. – Поэтому ответственно заявляю: всех выпускников нашего университета ждёт великое будущее. Всех вас. Если только вас не отчислят из университета за прогулы или за плохую успеваемость.
Фёдор Михайлович разъяснил нам организационные вопросы, разбавляя давно заученные «стандартные» фразы шутками в стиле второсортных стендап-комиков. Он молодецки улыбнулся девчонкам, отечески погрозил пальцем парням. Уже в начале его выступления я всё же зевнул. Заметил, что мой сосед по парте прилежно конспектировал едва ли не каждое слово куратора. Я сообразил, что не прихватил сегодня на занятия ни тетради, ни даже ручку. Словно сомневался, что меня тут действительно заставят учиться. Я вздохнул и посмотрел за окно на серое московское небо.
Куратор нам сообщил, что уже сегодня нас ждут «настоящие» лекции. Хотя я рассчитывал, что первого сентября нас учёбой не загрузят. Однако третьим занятием у нас сегодня значилась в расписании лекция по физике. Я невольно закатил глаза, когда услышал эту информацию. Потому что в прошлом сбился со счёта, сколько зачётов и экзаменов я сдал по всевозможным «физикам» там, в Санкт-Петербургском горном университете. Названия большинства этих связанных с физикой предметов я уже благополучно позабыл. Теперь с тоской подумал о том, что скоро мне их снова напомнят.
После общения с Толстым (который не граф и даже не писатель) наша группа в полном составе бодрым шагом отправилась в лекционную аудиторию (в ту самую, где мы недавно познакомились с университетским начальством). Там я снова уселся рядом с Зайцевой. Точнее, это она присела рядом со мной. Потому что я добрался до облюбованного мною двумя часами раньше места раньше Наташи. Увидел, как Зайцева разложила перед собой на столешнице школьный пенал и тетрадь со сменным блоком. Заметил, как Наташа скосила глаза в мою сторону: на пустовавшую передо мной парту, украшенную многочисленными надписями.
– Максим, ты лекции конспектировать не будешь? – спросила Зайцева.
Я пожал плечами и ответил:
– Думал, нас отпустят сразу после собрания.
Наташа щёлкнула металлической сердцевиной тетради и вынула из неё чистый лист. Сдвинула его в мою сторону. Достала из пенала шариковую ручку и тоже передала её мне.
– Вот, – сказала она. – Пиши.
Я поблагодарил её – в тот самую секунду, когда в аудиторию вошёл узкоплечий лысый мужичёк в сером костюме (я заподозрил, что подобные костюмы в этом универе считались спецодеждой для преподавателей). Мужчина подошёл к преподавательскому столу, чуть запрокинул голову – направил на сидевших в центре аудитории студентов свою ухоженную козлиную бороду. «Павел Павлович Потапов, 45 лет», – прочёл я надпись над его головой. Павел Павлович опустил взгляд на столешницу, где старосты сложили в стопку журналы посещаемости. Уселся за стол. В аудитории тут же воцарилась тишина.
Преподаватель представился, сообщил, что проведёт перекличку.
– Трипер, – шепнула Зайцева.
Я удивлённо вскинул брови и переспросил:
– Что?
– Трипер, – повторила Наташа. – Такое прозвище у нашего физика. Мне это девчонки со второго курса сказали. Павел Павлович Потапов. Три «П». Поэтому – Трипер.
Я усмехнулся.
– Повезло мужику с кликухой.
Наташа тоже улыбнулась (я увидел лишь одну ямочку), тряхнула головой.
– Да, уж, – сказала она. – Очень повезло.
Трипер приступил к перекличке. Начал с нашей группы. Я прилежно вскинул вверх руку, когда услышал свою фамилию. На секунду встретился взглядом с глазами преподавателя. Потапов опустил взгляд на страницу журнала и озвучил следующую фамилию. Я уподобился прочим студентам: отыскал глазами названного Трипером студента. Потапов озвучивал фамилии громко и чётко. Уже через пару минут он отложил наш журнал в сторону и открыл журнал группы ГТ-2-95. Я от скуки находил взглядом в аудитории поднятые вверх руки студентов. Задерживал взгляд на женских лицах – увидел два вполне милых личика.
Из знакомых в аудитории я увидел только костомукшан, которых встретил в день их заселения в общагу. Двое из этих парней оказались со мной в одной группе. Остальных зачислили в группу ГТ-3-95.
Трипер захлопнул журнал третьей группы, в очередной раз нацелился в средние ряды аудитории своей заострённой бородой. Он оповестил нас о том, что в первом полугодии у наших групп будет зачёт по физике. Но уже летом мы сдадим по этому предмету экзамен. Преподаватель нас заверил, что «поблажек никому не будет». Призвал нас сразу отнестись к занятиям серьёзно. Чтобы уже в следующем году никто из нас не отправился в армию, где нас «безусловно» ждали с распростёртыми объятиями. Трипер усмехнулся и поднялся из-за стола. Его гладкая на вид лысина блеснула в свете ламп, словно натёртая воском.
– Что ж, начнём, – сказал Павел Павлович. – Начнём мы с механики поступательного и вращательного движения тел. Записывайте: «Кинематика. Основные понятия кинематики…»
«…Кинематикой называют раздел механики, в котором движение тел рассматривается без выяснения причин это движение вызывающих…» – мысленно повторил я текст лекции, заученный ещё при первом использовании способности «Зубрила, 1 уровень». Придвинул к себе полученный от Зайцевой лист бумаги, взял в руку ручку и… поставил вверху страницы крестик. Заметил, как сидевшая справа от меня Наташа красивым почерком законспектировала слова преподавателя. Увидел, что записывали сейчас надиктованные Трипером зубодробительные фразы все сидевшие поблизости от меня студенты.
Я покачал головой и едва слышно произнёс:
– Первый курс…
Трипер неспешно наговаривал текст лекции. Первокурсники (покусывая от волнения губы) составляли первый в своей студенческой жизни конспект лекции. Я неспешно рисовал на странице крестики. Подумал о том, что напрасно не прихватил с собой на занятия книгу. Потому что даже чтение детектива веселее и интереснее, чем повторение основных понятий кинематики. Я повернул голову, понаблюдал за тем, как Зайцева конспектировала абзац за абзацем. Я не удержался, зевнул. Поставил на странице ещё один крест – просто обозначил занятость. Рядом с крестом изобразил звезду. Минуту спустя эта звезда уже оказалась на башне танка.
К середине лекции передо мной на странице развернулось настоящее танковое сражение. Украшенные звёздами танки успешно уничтожали танки, помеченные крестами. Появились раненные танкисты. В верхней части страницы парили над битвой обозначавшие ворон загогулины. Появились рядом с подбитыми танками окопы со спрятавшимися там пехотинцами. Торчали из окопов стволы автоматов, винтовок и противотанковый ружей. Склонившийся к пулемёту стрелок поливал наступающих врагов дождём из трассирующих пуль. Рядом с воронами появился бомбардировщик… Всё это происходило под монотонный бубнёж Трипера.
«Наши» победили в сражении отмеченных фашистскими крестами «ненаших». Этот факт я наглядно обозначил взрывами на броне танков и кровавыми всплесками на телах вражеских пехотинцев. Картина получилась монохромной, как та игра, в которую я играл в редакции музыкального журнала неделю назад. Я дорисовал взрыв гранаты у ног вражеского командира. Снова зевнул, положил на столешницу ручку и потёр глаза. Заметил, что Зайцева завершила уже третью страницу конспекта и приступила к четвёртой. Начала она новый абзац словами: «В случае прямолинейного движения вектор ускорения направлен параллельно вектору скорости…»
Я хмыкнул и отвернулся к окну. Увидел, что за пыльным оконным стеклом совсем уже помрачнело небо. Не иначе как начнётся дождь. Я подумал о том, что не горю желанием промокнуть в своём свитере по пути к метро. Похоронил мелькнувшую вчера у меня в голове идею пройтись пешком сегодня после занятий: от университета до общежития – через Крымский мост, в направлении Белого дома и гостиницы «Украина», от которых до улицы Студенческая рукой подать. Решил, что отложу эту прогулку на другой паз. Лучше уж прогуляюсь в ясный день: погреюсь по пути на солнышке, послушаю пение птиц… Я почувствовал, как Наташа толкнула меня в плечо.
– … Молодой человек! – произнёс Трипер. – Вы меня слышите? Спуститесь с облаков!
– Максим, – шепнула Зайцева.
Я повернул голову и посмотрел на преподавателя. Секунду спустя сообразил, что Павел Павлович прервал лекцию и пристально посмотрел мне в лицо. Он прицелился точнёхонько в меня своей козлиной бородой.
– Молодой человек, рад, что вы к нам вернулись, – сказал Трипер. – Подумал уже: вы к нам до звонка не снизойдёте.
Студенты отреагировали на его слова услужливыми смешками.
– Молодой человек, представьтесь, пожалуйста, – сказал преподаватель. – Я пока не запомнил ваши фамилии и имена.
Трипер указал на меня теперь уже и рукой. Он иронично усмехнулся, хотя в его взгляде я почувствовал раздражительность. Преподаватель отряхнул ладони – над его руками взметнулось облако из меловой пыли.
Я почувствовал, как на мне скрестились десятки взглядов. Увидел на лицах студентов ухмылки. Отметил, что сидевшая справа от меня Зайцева не улыбалась – Наташа нахмурила брови, спрятала в кулаки большие пальцы.
– Максим Александрович Клыков, – представился я. – Двадцать лет. Приехал из города Апатиты.
Трипер кивнул, словно сообщил таким образом, что меня услышал.
– Максим Александрович, – произнёс он. – Позвольте полюбопытствовать: зачем вы приехали в Москву?
Преподаватель вопросительно приподнял брови – его лысина блеснула в свете электрических ламп.
– Чтобы грызть гранит науки, – ответил я.
Трипер чуть склонил в бок голову и хмыкнул – его борода при этом вздрогнула.
– Похвальное желание, Максим Александрович, – сказал Трипер. – Только я пока не вижу, чтобы наука пробудила ваш аппетит. Позвольте полюбопытствовать: чем вы занимались на моей лекции?
– Прислушивался к каждому вашему слову, Павел Павлович, – заверил я.
– Неужели?
– Так точно.
– Лекции не нужно просто слушать, Максим Александрович, – сообщил Трипер. – Лекции нужно записывать. Чтобы у вас на руках перед зачётом и экзаменом были конспекты. По которым вы будете готовиться.
Преподаватель чуть сощурился и попросил:
– Максим Александрович, покажите нам конспект сегодняшней лекции. Тот, который я уже столько времени вам так тщательно диктовал. Мне любопытно, какую часть сегодняшней лекции вы записали.
Краем глаза я заметил, как Зайцева сдвинула в мою сторону свою тетрадь. Я поблагодарил Наташу улыбкой. Поднял со столешницы свой изрисованный листок и предъявил его преподавателю.
Услышал робкие смешки студентов.
Трипер вздохнул.
– Отсюда мне не видно, хороши ли ваши художественные способности, Максим Александрович, – сказал он. – Но я точно не вижу в вашем конспекте ни одной озвученной мною сегодня формулы.
Трипер говорил спокойно, но в его голосе явственно лязгнул металл.
Я пристально посмотрел преподавателю в глаза и заявил:
– Павел Павлович, мне нет необходимости конспектировать. Уверяю вас. У меня превосходная память. Натренированная. Для запоминания лекции я использовал метод ментальных карт Бьюзена.
Снова показал Триперу свой рисунок.
– Это мой вариант построения ментальной карты, – сообщил я. – Как вы, наверное, знаете, для каждого человека он индивидуален. Мой вариант не отличается изяществом исполнения. Но крайне эффективен.
Трипер заподозрил в моих словах издёвку: нахмурился.
Я прикоснулся указательным пальцем левой руки к виску и сообщил:
– Павел Павлович, каждое слово вашей лекции теперь записано в моём гиппокампе. Это превосходный способ сохранения информации. Он гораздо надёжнее, чем сохранение информации на бумаге.
Трипер усмехнулся – тряхнул бородой.
– Да неужели? – сказал он.
Мне показалось, что блеснула не только его лысина – в глазах преподавателя сверкнули молнии.
Я поднял руки в примирительном жесте и сказал:
– Павел Павлович, ни одно слово из сегодняшней лекции не прошло мимо меня. Уверяю вас. Подробнейший конспект теперь хранится в моей памяти. Могу озвучить вам его полностью или с любого абзаца. Прямо сейчас.
– Да неужели? – повторил Трипер.
Я отметил: молнии в его глазах уже не светились – им на смену пришёл блеск любопытства.
– Так и есть Павел Павлович, – сказал я. – Продемонстрировать?
Трипер скрестил на груди руки и кивнул.
– Продемонстрируйте, Максим Александрович, – разрешил он. – Посмотрим, что сохранилось в этом вашем гиппо…
– Гиппокампе. Гиппокамп – это участок головного мозга, отвечающий за память.
– Удивите нас, Максим Александрович, – сказал Трипер.
– Начать сначала? С основных понятий кинематики?
– С любого места лекции. На ваше усмотрение. А мы вас послушаем.
Трипер взмахнул рукой и скомандовал:
– Начинайте, Максим Александрович. До конца занятия осталось не так много времени.
Я кивнул и сказал:
– В случае прямолинейного движения вектор ускорения направлен параллельно вектору скорости. Движение может быть замедленным или ускоренным. При этом ускорение может быть как переменной величиной, так и постоянной: равноускоренным или равнозамедленным. В случае криволинейного движения существует ускорение, которое определяет изменение скорости, как векторной величины. Это так называемое нормальное ускорение…
Царившая в аудитории тишина нарушалась лишь звуками моего голоса. Первокурсники Горного факультета замерли на своих местах, повернули лица в мою сторону. Они будто бы смотрели интересный фильм, который добрался до кульминации сюжета. Я краем глаза видел лица студентов, похожие на застывшие гипсовые маски. Не отводил глаз от лица преподавателя, который смотрел в мою сторону, но вряд ли меня сейчас замечал. Трипер поглаживал правой рукой свою бородку и чуть заметно кивал головой. Он сейчас словно образно представлял каждое произнесённое мной слово.
– … Не существует абсолютно неподвижных систем отсчёта, – сказал я. – Есть только условно неподвижные системы. Так как все тела в природе всегда находятся в движении. Вопрос сложения скоростей и ускорений возникает при переходе из одной системы отсчёта в другую, которая движется относительно первой. Рассмотрим перемещение материальной точки в системе отсчёта, движущейся относительно другой: той, которую мы считаем неподвижной. Перемещение тела…
Преподаватель вздрогнул и резко вскинул руку.
Он сфокусировал взгляд на моём лице и произнёс:
– Достаточно, Максим Александрович. К повторению законов сложения скоростей и ускорений мы сегодня пока не приступили. Этот материал будет во второй части нашей сегодняшней лекции. Вы поторопились, забежали вперёд. Достаточно.
Трипер помахал рукой – он словно меня успокаивал.
Я кивнул, откашлялся.
– Максим Александрович, не скажу, что вы всё повторили дословно, – сказал Трипер. – Но принципиальных ошибок вы не допустили. Признаю это. Выжимку из сегодняшней лекции вы изложили чётко и доступно. Как, вы сказали, называется этот ваш метод?
– Ме…
Я снова кашлянул и ответил:
– Метод ментальных карт Бьюзена. Он разработан британским психологом Тони Бьюзеном в… кажется, в тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году. Метод подразумевает создание ассоциативных связей для визуализирования запоминаемой информации.
– Надо же, никогда о таком не слышал, – произнёс Трипер.
Он качнул бородой, снова взглянул на меня и сообщил:
– И всё же я считаю, что конспект лекций – совершенно необходимая вещь. Вы сможете открыть его в любой момент и освежить свои знания. Потому что со временем любые воспоминания блекнут. А рукописи, как вы все знаете, не горят.
Трипер пробежался взглядом по лицам сидевших в аудитории студентов.
– Это всех касается, – сказал он. – Конспект нужен!
Павел Павлович взглянул на часы и заявил:
– Что ж. Продолжим лекцию.
Он взглянул на исписанную физическими формулами доску и спросил:
– На чём мы остановились?
– На зависимости пройденного телом пути от времени, – подсказали с первых рядов.
Трипер тряхнул головой – сверкнул лысиной.
– Точно, – сказал он. – Записывайте…
У меня перед глазами засветились золотистые строки:
На перемене Зайцева у меня спросила:
– Максим, у тебя действительно такая хорошая память?
Я улыбнулся, посмотрел сквозь линзы очков на Наташины глаза, покачал головой.
– У меня есть копии всех конспектов лекций за прошлый год, – сообщил я. – Получил их в наследство от Коли Дроздова. Недавно от нечего делать ознакомился с первыми лекциями по физике. Ничего сложного и незнакомого. Всё это я уже знал раньше. Потому сейчас всё это легко вспомнил. Пригодилось, как видишь.
– А как же… этот твой метод запоминания?
– Такой действительно существует. Я пару лет назад прослушал вебинар на эту тему.
– Что прослушал? – переспросила Наташа.
Она чуть приподняла брови.
– Лекцию. Я тогда заинтересовался проблемами памяти. Когда готовился к экзаменам.
– К школьным? Ты, наверное, школу с золотой медалью окончил?
Наташа улыбнулась – показала мне ямочки на щеках.
Я развёл руками, ответил:
– Золотые медали не для таких ленивых людей, как я. Но в школе я учился неплохо.
Я замолчал: сообразил, что понятия не имею, какие оценки стояли в моём нынешнем школьном аттестате.
Зайцева вздохнула и сообщила:
– Я тоже в школе была почти отличницей. Но на медаль даже не замахнулась. Из-за этого дурацкого английского языка. Ну не умею я думать и говорить на чужом языке! Потому и пошла… сюда. С математикой-то у меня всё прекрасно.
Первый учебный день тянулся долго и нудно. Я решил, что и все последующие занятия в университете будут такими же: тягучими, скучными, но совершенно несложными. В прошлый раз все мои проблемы с учёбой были по причине прогулов. Особенно на старших курсах. По ночам я рубился в компьютерные игры. Утром убеждал себя, что первые занятия необязательны. Зачастую прогуливал по нескольку дней подряд, что однажды едва не вылилось в моё отчисление (на четвёртом курсе). Меня спасла тогда заполненная хорошими оценками зачётка и дружеские отношения с преподавателями.
Сейчас я пока ещё не решил, доведу ли нынешнюю учёбу до получения диплома. В университет я сегодня приехал больше потому, что «так надо». Планы на будущее я пока не придумал. Лишь выполнял то, что полагалось мне согласно нынешнему статусу. К тому же, меня напрягали все эти скрытые задания. Я предчувствовал, что за отчисление из универа игра меня по голове не погладит. Во всяком случае, до тех пор, пока я не докажу ей бесперспективность учёбы. Вот только в этой бесперспективности я пока не убедил и самого себя. Потому что всё ещё не видел цель игры. Если в этой игре глобальная цель вообще была.
Во время лекции по физике я подумал о том, что снова плыву по течению – как и в своей реальной жизни. Вот только теперь я заметил, что постоянно жду подсказок от игры. Как в том случае, когда мне выпало задание помочь Наташе Зайцевой. Я в очередной раз взглянул на Зайцеву и сам себе признался, что без толчка от игры вряд ли бы с Наташей познакомился. Как толком не познакомился до сих пор даже со старостой своей группы. Отметил, что все эти семнадцатилетние детишки меня совершенно не интересовали. В их компании во время сегодняшних перемен я почувствовал себя лишним звеном.
Заметил, что такой же лишней ощущала себя в университете и Зайцева. То и дело видел, как на переменах Наташа замирала около окна и будто бы проваливалась в собственные мысли, никого вокруг себя не замечала. Хотя одногруппники всё же оценили её внешность (сделали при этом в своих оценках ожидаемую поправку на дефицит девчонок на Горном факультете). Они то и дело заговаривали с Зайцевой, выдёргивали Наташу из задумчивости. Зайцева улыбалась. Часто отвечала парням невпопад и даже грубовато. Вела себя «странно». Чем уже к концу учёбы отпугнула от себя всех потенциальных ухажёров.
А вот мне такой финт не удался. Мои грубые ответы только раззадоривали сокурсниц. После первой лекции по физике на меня буквально обрушилась известность. Моё имя запомнили едва ли не все девицы, которые сидели сегодня вместе со мной в аудитории на лекции по физике. Скромные первокурсницы с любопытством посматривали на меня со стороны. Решительные – осаждали меня расспросами. Сокурсники наблюдали за этим процессом с почти нескрываемой завистью, разом записав меня в свои конкуренты. На последней сегодня перемене я снова оказался рядом с Зайцевой. Словно мы сговорились вместе держать осаду.
К метро после занятий мы тоже отправились вдвоём (у Мичурина и Дроздова занятия пока не закончились). Вместе с нами по коридорам университета шла Оксана Плотникова, Наташина соседка по комнате в общежитии. Но по пути к главному выходу Ксюша потерялась: задержалась около группы наших одногруппников, которые в вестибюле обсуждали совместный поход в «Макдак» – чтобы отметить знакомство и первый день обучения. Меня и Наташу перспектива поесть булки с котлетами и запить их газировкой не заинтересовала. Поэтому мы зашагали по Ленинскому проспекту к входу в метро вдвоём.
Наташа придерживала висевшую у неё на плече сумку, рассматривала проезжавшие по проспекту автомобили. Я то и дело замечал, как в стёклах её очков отражались то чёрные «Мерседесы», то «БМВ» – словно взятые со съёмок фильмов о «лихих» девяностых. Я тоже оглядывался по сторонам. Но всё больше посматривал на причудливые наряды девиц (пока не знавших о моде на одежду оверсайз). Зайцева заметила мой интерес к молодым женщинам в коротких юбках, когда я едва не свернул себе шею, засмотревшись на очередной любопытный экземпляр. Зайцева громко хмыкнула, поправила пальцем очки.
– Максим, – сказала она, – я в университете заметила, что многие девочки с тобой заигрывали. Ты им явно понравился.
Она хитро сощурилась.
Я кивнул и заявил:
– Конечно, понравился. Я же сегодня был звездой. После того, как выпендрился на физике. Вот и результат. Девчонкам нравятся знаменитости. Потому они ко мне и слетались, как пчёлы на мёд.
Зайцева на пару секунд задумалась и кивнула.
– Пожалуй, ты прав, – сказала она. – И в том, что прославился. И в том, что девочкам интересны знаменитости.
– Только женский интерес ко мне скоро пройдёт, – сказал я. – Когда отличится кто-то другой. Или если я снова спрячусь в тень.
– Думаешь?
– Я в этом уверен. Я такое уже проходил. Неоднократно.
Наташа пожала плечами.
– Ну… не знаю, – произнесла она. – Моим соседкам по комнате ты сразу понравился. Ещё когда помог мне перевезти с вокзала вещи. Они о тебе тогда много говорили. Не скажу, что они в тебя влюбились. Но точно заинтересовались. И без всякой физики.
Зайцева посмотрела мне в лицо и сообщила:
– Наши, костомукшские, сегодня вечером соберутся в комнате мальчишек. На четвёртом этаже. Вечером, когда проводят на вокзал родителей. Отметят начало студенческой жизни. Так мне девчонки сказали. Максим, ты туда придёшь?
– Меня пока не пригласили…
– Пригласят. Хочешь, я девчонкам скажу?
Я покачал головой.
– В любом случае не приду. Сегодня вечером снова работаю. А после работы мне уже не до вечеринок будет. Вернусь поздно, схожу в душ и сразу же отрублюсь. Сил на веселье точно не останется.
Наташа повела бровями.
– Максим, ты уже работаешь? – спросила она. – Какой молодец. Совсем недавно приехал и уже нашёл работу. А где ты работаешь? Если это не секрет, конечно. Охранником, как Коля Дроздов?
Я невольно улыбнулся. Потому что разговор с Зайцевой свернул на проторенное в прошлом русло. Он шёл по разработанному мной давным-давно шаблону – по вполне «рабочему» шаблону, многократно опробованному: я снова с деловитым видом рассказывал наивной девице о том, какой я серьёзный и деловой мужчина. Говорил уверенно и будто бы нехотя. Вот только в этот раз я «ездил по ушам» без привычной цели. Да и говорил правду, что мне и самому сейчас показалось необычным делом. «Опыт не пропьёшь», – промелькнула мысль. Я хмыкнул и дёрнул головой – словно сам своим речам удивился.
Сломал «стандартный» шаблон словами:
– Нет, до охранника я пока не дорос. Начал с самых низов. Зарабатываю грубой физической силой. Тружусь грузчиком. Разгружаю вместе с парнями со старших курсов вагоны.
Улыбнулся и отметил намеренно допущенную при «охмурении» ошибку: моя работа выглядела недостаточно романтично в глазах юной особы и совершенно неперспективно.
Наташа пожала плечами и заявила:
– Всё равно: ты молодец. Надо же с чего-то начинать. Как говорил мой парень: не боги горшки обжигают. Кто-то должен и вагоны разгружать. Такая работа не хуже прочих.
Я с серьёзным видом кивнул и сказал:
– Ты совершенно права.
Привычно отметил: «Вот и ещё одна твоя ошибка, Максим. Не мужчина с женщиной соглашается. Это она поддерживает его решения. На вебинарах об этом сотню раз говорили».
Я всё же улыбнулся и повторил:
– Ты совершенно права, Наташа.
Зайцева радостно улыбнулась мне в ответ. На её щеках появились симпатичные ямочки. В круглых стёклах очков мелькнул промчавшийся с громким рычанием по шоссе красный автомобиль. Я спрятал руку за спину, чтобы по давно выработанной привычке не обнять свою спутницу за талию. Чем нарушил ещё одно давно заученное правило. Заметил, что это нарушение меня сейчас совершенно не расстроило – наоборот, будто бы позабавило. Я вновь почувствовал запах сосисок. Взглядом отыскал продавца хот-догом. Невольно подумал о том, что в две тысячи двадцать шестом году подобных точек по продаже сосисок с хлебом не видел.
Улыбнулся: сообразил, что сейчас нарушу ещё один строгий запрет при общении с женщинами.
Повернулся к Зайцевой и сказал:
– Подожди.
Не дождался ответа – направился к продавцу хот-догов. Купил две булки с сосисками (выглядели они вполне прилично). Протянул одну булку наблюдавшей за моими действиями Наташе.
Зайцева потрясла головой.
– Максим, нет, – произнесла она. – Я не буду.
Я сунул булку с политой майонезом и кетчупом сосиской Наташе в руку.
Сказал:
– Мне одного хот-дога достаточно. Если не будешь – выброси. Вон там есть урна.
Я показал в направлении выхода из метро.
Усмехнулся и добавил:
– Сама себе ведь не купишь. Экономишь, наверняка, деньги для поездки в Питер.
– Я!..
Наташа не договорила – на секунду задержала дыхание, затем выдохнула.
– Экономлю, – призналась она.
– Тогда ешь. Закон тарелочников: чем больше съешь сейчас, тем меньше потратишь на еду потом.
– Чей закон? – переспросила Зайцева.
Она всё же поднесла к губам булку и откусила маленький кусок.
– Это… фраза из фильма, – соврал я, – из импортного. Ты его, похоже, не смотрела.
– Не шмот-ела, – пробубнила с набитым ртом Наташа.
Около входа в общежития мы встретили Тучу. Тучин с интересом взглянул на Зайцеву – печально вздохнул, когда сообразил, что посмотрел Наташе в лицо снизу вверх. Пожал мне руку.
– Сегодня работаем, Сержант, – сказал Туча. – Не забыл?
Я покачал головой.
– Встречаемся в пять.
– Помню, – ответил я.
Тучин зашагал мимо окон общежития в направлении Кутузовского проспекта.
Наташа проводила его взглядом и спросила:
– Максим, почему он назвал тебя сержантом?
– Потому что я – сержант запаса. Я же в армии служил. Забыла?
– Вы с ним вместе служили?
Наташа кивнула в сторону Тучи.
– Нет, – сказал я. – Но Тучину недолго осталось учиться. А дальше – армия. Вот он уже и думает о ней. Наверное.
Ещё за дверью я услышал звуки работавшего в моей комнате телевизора. Распахнул дверь и увидел, что на лавке около стола сидел Вася Мичурин. Василий в одной руке держал плитку шоколада, в другой – банку с газировкой. На телевизионном экране мелькали лица молодых мужчин и женщин, из динамиков доносилась песня на французском языке. «Сериал 'Элен и ребята», – подумал я. Отметил, что уже видел пару серий этого сериала – здесь, в тысяча девятьсот девяносто пятом году: вчера и позавчера его смотрели Дроздов и Мичурин. Вася заметил моё появление, будто бы неохотно повернул в мою сторону лицо.
– Думал: у вас ещё идут занятия, – сказал я.
Василий чуть заметно кивнул и тут же скривил губы, словно от боли.
– Идут, – едва слышно произнёс он. – Колян ещё там.
– А ты почему сбежал?
– Праздную.
Я подошёл к столу, положил на столешницу купленный в хлебном ларьке по пути к общежитию нарезной батон.
Спросил:
– Что за праздник?
Василий посмотрел на батон, вздохнул.
– Наш, карельский: опохмеляйнен, – ответил он.
Мичурин снова посмотрел мне в лицо и сообщил:
– Болею я, Макс. После вчерашнего. Голова раскалывается – сил нет терпеть. Всё из-за этой дурацкой «Барбароссы». Ты же попросил продегустировать. В общем, вот я и… надегустировался. До поросячьего визга.
Вася прижал к правому виску банку с газировкой, зажмурился от удовольствия.
– «Барбароссу» больше не бери, – попросил Василий. – Ну её… подальше. После такой гадости и в больничку угодить можно.
– Не возьму, – пообещал я.
В начале пятого после полудня Дроздов и Мичурин снова отправились на третий этаж в комнату Персикова, где намечались очередные посиделки. Колян прихватил с собой литровую бутылку водки из «старых» запасов («проверенную»). Василий заверил меня, что сегодня не выпьет «ни капли». Хотя выглядел он уже получше: не таким опухшим и розовощёким, как утром.
В пять часов я встретился с парнями из первой и второй бригады грузчиков около входа в общежития. Сегодня каждый из них протянул мне руку для рукопожатия – на этот раз никто не проигнорировал моё появление. Туча и Студеникин обозвали меня Сержантом, словно позабыли вдруг моё настоящее имя. В автобусе они снова уселись на сидение напротив меня.
– Сержант, так это правда, что ты вставил в задницы Ряхи и Хари бейсбольные биты? – спросил Тучин.
Я кашлянул: подавился слюной.
– Колись, Сержант, – сказал Студеникин. – Это правда?
Андрей и Роман скрестил взгляды на моём лице.
Я снова кашлянул – затянул взятую на раздумье паузу.
Заметил, что в нашу сторону сейчас посмотрели студенты из обеих бригад. Они молчали, дожидались моего ответа. Ждал мой ответ и Кореец – он пристально смотрел на меня, хитро щурил глаза.
– Пацаны, – произнёс я, – то, о чём вы сейчас спросили – подсудное дело. Уголовно наказуемое преступление.
Я поднял руки, продемонстрировал студентам пустые ладони.
Сказал:
– Без комментариев, пацаны. No comment.
Тучин и Студеникин переглянулись, усмехнулись.
– Похоже, действительно вставил, – заявил Туча.
– Точно, – согласился Студеникин. – Иначе почему Ряхов и Прошин так резко сдрыснули из общаги?
– Над ними бы теперь даже вахтёрши и первокурсники угорали, – сказал Тучин.
Андрей Студениткин покачал головой и выдохнул:
– Охренеть, можно.
Тучин посмотрел на меня и сообщил:
– Сержант, ты у нас теперь звезда. Пацаны в общаге с самого утра только о тебе и говорили.
– А ещё о бейсбольных битах, – добавил Студеникин.
Тучин схватился за голову.
– Блин, я как представлю всё это!.. – сказал он. – А я ведь тоже хотел биту себе прикупить. На всякий случай.
Туча посмотрел на меня и заявил:
– Теперь не куплю. Во избежание, так сказать. Нафиг такое надо, правда?!
Третья разгрузка вагона прошла не так утомительно, как вторая. Но и не так активно, как первая. Вторую фуру я загружал, уже передвигаясь на автопилоте. Шагал с ящиком в руках и подумал о том, что скоро мне понадобится отдых. Хотя бы пару суток. Иначе во время пятой или шестой разгрузки я попросту завалюсь на бок, как загнанная лошадь.
Я посмотрел на лица грузчиков из второй бригады и прочёл в их взглядах примерно те же мысли, которые посетили меня. Под конец работы не умолкавший и сегодня Студеникин сказал, что иногда в работе на товарной станции возникали долгие перерывы: по две, а иногда и по три недели. Поэтому сейчас нужно потерпеть. Если нужны деньги.
Ночью я прошёл в душевую и обратно – почувствовал себя зомби. Потому что ещё царившее в общежитии веселье не нашло у меня в душе никакого отклика. На все предложения «выпить» или «составить компанию» я отвечал лишь взглядом – свои предложения студенты тут же снимали с вечерней повестки. Зато сегодня ночью я впервые повстречал в душевой крысу. Самую настоящую: с маленькими блестящими глазками и с длинным лысым хвостом. Она рассматривала меня, притаившись у стены в душевой кабине напротив. Я натирал своё тело мочалкой и рассматривал грызуна: молча, равнодушно.
Сообразил, что раньше видел крыс только в видеороликах. Зато прекрасно помнил, что именно они в стародавние времена были главными разносчиками чумы и прочих болезней. Вот только сейчас меня эта информация оставила равнодушным. Я зевнул и намылил волосы на голове. Подставил голову под водные струи, но не зажмурил глаза – пристально смотрел грызуну в глаза, словно тот меня загипнотизировал. Крыса первая устала от игры в гляделки. Она чиркнула по полу когтями, махнула мне на прощание хвостом. По трубе ловко взобралась к потолку и исчезла в едва заметном снизу отверстии – отправилась на второй этаж.
Я не услышал, когда вернулись в комнату Василий и Колян. Проснулся утром, когда пронзительно задребезжал стоявший на тумбочке около кровати Дроздова будильник. Открыл глаза, посмотрел в потолок. Не сразу нашёл в себе силы, чтобы подняться с кровати. Хотя сегодня утром мышцы уже почти не болели – на смену боли в мышцах пришла усталость, которую не убрали даже четыре часа сна.
Вася и Колян поспали сегодня меньше меня. Но выглядели они вполне бодрыми, пусть и хмурыми. На кухню с чайником сегодня поплёлся Мичурин. Я в компании с Дроздовым пошаркал подошвами пластмассовых тапок в сторону умывальни, где к раковинам уже выстроилась очередь из зевающих студентов. Я замер около порога, поправил на плече полотенце, окинул комнату взглядом.
Незнакомый белобрысый паренёк (я поленился прочесть парившие у него над головой слова) махнул мне рукой и сказал:
– Привет, Сержант! Я занял для тебя место. Умывайся.
Он указал мне на раковину около окна, к которой только что подошла его очередь.
– Макс, пойдёшь сегодня на Поклонку? – спросил за завтраком Мичурин.
Я поднял на него взгляд и уточнил:
– Зачем?
– Сегодня день города. Забыл?
Я пожал плечами и признался:
– Пофиг.
– Ваши первокурсники на ВВЦ поедут? – спросил Колян.
Он намазал кусок батона маслом, сверху масла положил ложку морошкового варенья.
– Что такое ВВЦ? – спросил я. – Мой мозг ещё не проснулся.
– Всероссийский выставочный центр, – сказал Василий. – В общем, бывшая ВДНХ.
Я приподнял тяжелые брови – в знак того, что понял Васино пояснение.
Покачал головой и заявил:
– Никуда сегодня не пойду. После универа спать лягу. Устал. Выспаться хочу.
Взял со стола толстый ломоть батона, придвинул к себе масло и варенье.
– Ночью работаешь? – спросил Колян.
Я вздохнул и пожал плечами.
– Не знаю пока. Кореец ещё не уточнил. У Тучи узнаю. Потом.
Уже на первой лекции я заметил, что был в аудитории не единственным, кто клевал в столешницу носом. Иногородние студенты едва ли не хором зевали и потирали воспалённые глаза. Они выдыхали друг другу в лицо пропитанный спиртным запашком воздух. Москвичи посматривали на жителей общежития завистливо и едва ли не с восхищением. Сами при этом выглядели отдохнувшими и весёлыми, чем вызывали зависть уже у общажных представителей. Позёвывала и сидевшая во время лекций справа от меня Зайцева. Вот только запахом перегара она на меня не дышала – лишь источала приятный аромат духов.
Сегодня я во время лекций задремал трижды – три раза Наташа будила меня толчком локтя в бок. Специально для этого она придвинулась ко мне ближе. Запах её духов от этого стал сильнее. Он полностью затмил тот мерзкий запашок, который источал сидевший слева от меня и страдавший от похмелья Аркаша Мамонтов, староста моей группы. В ответ на мой вопрос «как погуляла?» Зайцева заявила, что вечер и ночь провела в комнате – на устроенную первокурсниками вечеринку не пошла. Наташа снова зевнула, прикрыла кулаком рот и сообщила, что вчера она «допоздна работала».
Зайцева уклонилась от ответа на мой вопрос, в чем именно заключалась её «работа». Для настойчивости у меня сегодня не было настроения, поэтому я на чётком ответе не настоял. Отметил, что красноносые (будто явившиеся с мороза) преподаватели на запах перегара в аудитории внимания не обратили. Решил, что они сегодня уже с утра отметили на кафедре начало дня города. Профессора и доценты сегодня особого рвения к пичканью нас знаниями не проявили. Отработали спустя рукава. Что нас, первокурсников, вполне устроило – некоторые даже вздремнули сегодня во время лекций, развалившись на сидениях задних рядов.
Атмосфера сегодня днём в Москве и в университете была праздничная. Вот только меня она совсем не волновала. Я прожил этот учебный день теша себя надеждой, что работу нам Кореец сегодня не подкинет, и я вздремну сегодня вечером: лучше, до завтрашнего утра. Около метро я будто бы уже по привычке снова купил хот-доги с куриными сосисками. На этот раз – три штуки. Потому что возвращался сегодня в общежитие вместе с Зайцевой и с уроженкой города оружейников Оксаной Плотниковой. Ксюша от угощения не отказалась – она проглотила хот-дог с нескрываемым аппетитом и удовольствием.
Плотникова нам рассказала, как погуляли вчера в общежитии наши сокурсники из Костомукши. Потому что она веселилась вместе с ними (её туда привели соседки по комнате Лесонен и Старцева). Ксюша нам сообщила, кто вчера напился, кто и с кем поссорился. Поставила нас в известность, что на сегодняшний день костомукшане запланировали поездку на ВВЦ. Сказала, что поедет вместе с ними. Кокетливо убрала за ухо локон волос и спросила, поеду ли я праздновать день города на ВВЦ вместе с одногруппиками. Я ответил, что праздновать сегодня не буду: велика вероятность, что меня «вызовут» на работу.
На третьем этаже общаги мы столкнулись с парадно наряженным Тучиным – тот будто бы собрался на свадьбу, причём: в роли жениха. Тучин пожал мне руку, отвесил комплименты девчонкам. Я сообразил, что Рома уже принял «малую дозу» для хорошего настроения. Тучин заявил, что едет на Театральную площадь, где сегодня отмечали день города представители радио «Максимум». Позвал нас с собой, пообещал нам «незабываемое зрелище». Наташа Зайцева сразу же отказалась. Ксюша стрельнула в меня взглядом и тоже неохотно мотнула головой. Я же поинтересовался у Тучина, будет ли вечером работа.
– Сержант… так это… разве тебе не сказали? – произнёс Тучин. – Кореец сегодня занят. Участвует в гуляниях: работает. У нас сегодня вынужденный выходной. Так что поехали на Театралку, а?!
Я снова отказался – сообщил, что прямо сейчас завалюсь спать. Тучин пожал плечами, пожелал мне «спокойной ночи». Он подмигнул девчонкам и застучал каблуками лакированных полуботинок по ступеням.
– Максим, а почему тот парень назвал тебя Сержантом? – спросила Плотникова.
Она подняла на меня глаза – мне почудился в её взгляде едва ли не испуг.
– Максим служил в армии, – ответила Наташа. – Это его армейское звание. Наш Максим – сержант запаса.
Я решил, что хот-дога мне сегодня на обед вполне достаточно. Булка с сосиской частично утолили голод – тот не помешал мне уснуть уже через пару минут после того, как я уложил голову на подушку. Я словно провалился в чёрную яму и пробыл там примерно два часа: до того, как вернулись из университета Дроздов и Мичурин.
Разбудил меня Василий. Он поинтересовался, пойду ли я на «Поклонку» – ведь работать сегодня не буду. Я ответил ему спросонья, что уже прекрасно развлекаюсь – лучшего развлечения, чем здоровый сон мне сегодня не нужно. Сквозь дрёму выслушал Васины уговоры. Улыбнулся и ответил Мичурину не очень вежливо, но доходчиво.
Василий и Колян оставили меня в покое. Но я сквозь сон следил за их сборами на гулянку. Дроздов снова примерил на себя все имевшиеся у него в наличие наряды, пока не выбрал оптимальный. Василий недовольно поворчал в ожидании своего приятеля. Потому что собрался быстро: он даже не переоделся по возвращении из универа.
Василий и Колян хлопнули дверью, дважды щёлкнули замком. Я снова провалился в сон. Вот только ненадолго, как мне показалось. Проснулся от того, что меня толкнули локтем в рёбра – как делала это сегодня во время лекций Зайцева, когда я начинал похрапывать. Я недовольно засопел, открыл глаза и увидел парившие в воздухе передо мной золотистые надписи.
Я моргнул и снова сфокусировал взгляд на сообщении от игры. Сразу же отметил выделенный на выполнение задания срок (пятнадцать минут), который лишал меня возможности выпить до начала действий чашку чая или даже пару минут поваляться в кровати. Я резко приподнялся, сел. Надписи сменили своё местоположение: теперь они светились перед шкафом и дверью.
– Что вам от меня надо? – проворчал я. – Задолбали. Хотите, чтобы я переспал с Зайцевой? Так бы и сказали. Прямым текстом. Без всех этих намёков. Не морочили бы мне голову. Сводники хреновы. Поспать не дают.
Я обернулся, выглянул за окно. На улице темнело. В окнах соседнего здания уже зажгли свет. Птичьи голоса смолкли. На смену им пришли звонкие голоса отмечавших день города студентов. Шумом машин и человеческими голосами Москва будто бы намекнула, что спать она сегодня не намерена. Не намерена, и мне не позволит. Надписи передо мной нетерпеливо мигнули.
– Да, – сказал я. – Помогу. Почему бы и не помочь хорошему человеку. За пять очков опыта.
Игра немедленно сообщила:
Пошёл отсчёт времени.
Я зевнул и слез с кровати. Натянул шорты, почесал живот. Пошаркал тапками к выходу, бросил по пути к двери взгляд на своё отражение в зеркале. Света в комнате не было, но я всё же заметил в зеркале очертания своей фигуры. Почувствовал, исходившее от моего отражения недовольство и раздражительность. Ощутил и постанывание мышц: особенно беспокоили ноги и спина.
Сам себе пообещал:
– Поможешь девице и отдохнёшь. Тут делов-то… на пятнадцать минут. Если я её за это время вообще найду.
Я вышел в коридор и невольно удивился: на шестом этаже было тихо. Весь шум доносился с нижних этажей. Там звучала музыка (с полдюжины мелодий накладывались одна на другую, пол под моими ногами слегка вибрировал от басов). Я повертел головой – курильщиков не увидел. Направился к шестьсот тринадцатой комнате – понадеялся, что найду Зайцеву там.
Уже через десяток шагов сообразил, что не ошибся. Услышал звучавшие в комнате Зайцевой голоса. Мужские и Наташин. Сердце в груди радостно дрогнуло: оно уже предчувствовало, как я скоро снова завалюсь на кровать под окно и усну. Я улыбнулся, вдохнул ещё витавший в коридоре аромат Наташиных духов (его сейчас почти не затмевал запашок табачного дыма).
Остановился рядом с дверью, где красовалась надпись «613». Прислушался. Звуков борьбы не различил. Зато чётко уловил звуки Наташиного голоса. Им вторили звуки двух мужских голосов. В комнате шёл спор – на повышенных тонах. Я скосил взгляд на таймер, который отмерял выделенное на выполнение задания время. Вдохнул и резко потянул на себя дверную ручку.
Рявкнул:
– Стоять! Смирно! Хватит орать!
Голоса в комнате смолкли. Но тишина не воцарилась: на нижних этажах по-прежнему бомбила музыка, топали ноги, звучали крики и смех. Я замер у порога, взглянул на лица собравшихся в шестьсот тринадцатой комнате… первокурсников. Узнал всех троих: они учились теперь вместе со мной в группе ГТ-1-95. Посмотрел на раскрасневшееся лицо Зайцевой, перевёл взгляд на лица парней.
Пучеглазый и рыжеволосый «Игорь Иванович Светлицкий, 17 лет» и обладатель пышной причёски из каштановых кудрей «Леонид Ильич Олечкин, 17 лет». Оба стоявший посреди тесной комнаты парня в детстве явно пренебрегали салатом из моркови: отметку в один метр и семьдесят сантиметров они не переросли. Смотрели на меня снизу вверх – пугливо, выжидающе.
Я отметил, что двухъярусные кровати в комнате с разной степенью аккуратностью заправлены (следы борьбы на них не обнаружил). Зайцева замерла лицом к двери, чуть расставив в стороны руки. Она будто бы преграждала парням проход к окну и письменному столу, на котором светился монитор компьютера. Наташа выглядела взволнованной, но не испуганной.
– Что тут у вас происходит? – спросил я.
– Всё хорошо, – произнёс Светлицкий. – Мы только…
Он развернулся в мою сторону, не договорил.
Потому что его прервала Зайцева.
– Ничего не хорошо! – заявила Наташа. – Максим! Они вломились в мою комнату, мешают мне работать!
Кудрявый Олечкин вздрогнул и обиженным тоном сообщил:
– Мы только хотели немного поиграть. На компьютере. Вот.
Он поднял руку и показал мне два пластмассовых квадрата. В моей памяти всплыло название этих квадратов: «дискеты». Я уже видел такие «дискеты» совсем недавно – на столе в редакции музыкального журнала «Нота». Пару раз я натыкался на подобные квадраты и у себя доима, в детстве. Поэтому сейчас сообразил, что дискеты – нынешний вариант флешек.
– Это игрушка, – сообщил Олечкин. – «Цивилизация». Играл в такую?
Я кивнул и произнёс:
– Было дело…
– Не нужны мне никакие игры! – заявила Наташа. – Мой компьютер только для работы! Играть на нём никто не будет! Ни сейчас, ни потом! Сколько можно объяснять?! Неужели это не понятно?!
Я посмотрел на раскрасневшиеся Наташины щёки, усмехнулся.
Развёл руками и сказал:
– Облом, пацаны. Игр не будет. Расходимся по домам.
Светлицкий обиженно скривил губы.
– Что здесь такого? – спросил он. – Мы часик поиграем. И всё. Жалко, что ли? Не съедим мы этот компьютер…
– Не будете вы играть! – сказала Наташа. – Ни сейчас! Ни потом! Вы меня слышите?
– Натаха, ну чё ты, мы же только разок… – произнёс Олечкин.
– Может, Цива на твоём компе вообще не запустится…
Пучеглазый Светлицкий улыбнулся сперва Наташе, а потом и мне (словно попросил моей поддержки).
– Нет! Компьютер только для работы! И точка!
Зайцева топнула ногой, подпёрла бока кулаками. Сейчас она была без очков, поэтому близоруко щурила глаза. Этот прищур прекрасно дополнял её грозный и суровый вид. Как и торчавшие в стороны острые локти. Я отметил, что на ногах у Зайцевой всё те же красные тапки со стоптанными задниками и потёртыми текстильными носами. Усмехнулся, покачал головой.
Скосил взгляд на таймер – на споры осталось чуть больше восьми минут.
Я поднял руки и сказал:
– Так, пацаны! Вы попытались. У вас не получилось. Отстаньте от человека. Не расстраивайте Наташу.
Олечкин тряхнул кудрями.
– Максим, но мы же только… – произнёс он.
– Всё! – сказал я.
Пристально посмотрел Лёне Олечкину в глаза и повторил:
– Всё, пацаны. Расходимся. Не портите праздник ни себе, ни другим.
– Максим, но это же классная игрушка!..
Леонид снова показал мне дискеты. Потряс ими, словно долговой распиской. На одной из дискет я заметил наклейку с надписью «Sid Meier’s Civilization». Невольно удивился, что Колян и Вася ещё не сообразили: для игры в их любимую игру теперь вовсе не обязательно ездить в «Ноту» – игровой компьютер появился всего в паре десятков шагов от нашей комнаты.
Сам себе напомнил, что Колян совсем недавно работал в редакции журнала. Вряд ли он уже прочувствовал, что игры для него закончились. Да и Мичурину было не до игрушек: Вася вчера весь день страдал от похмелья. Но уже скоро… Я улыбнулся и посмотрел поверх плеча Олечкина. Встретился взглядом с глазами Зайцевой. Наташа шумно вздохнула.
– Компьютер только для работы, – сказала она.
Зайцева скрестила на груди руки и сжала губы. Олечкин прервался на полуслове – не завершил свою рекламу компьютерной игры. Он поднял взгляд к потолку, разочарованно покачал головой. Развёл руками, словно воззвал за помощью к небу. Я снова посмотрел на таймер, кашлянул. Светлицкий взглянул мне в лицо, кивнул. Он дёрнул приятеля за руку.
– Ладно, Лёня, – произнёс Светлицкий. – Идём в комнату. Лучше пивка выпьем. Пока там всё не выпили без нас.
– Мудрое решение, парни, – сказал я. – Сегодня праздник. Гуляйте и веселитесь. Сейчас не время для игрушек.
Вспомнил, что не так давно (по моим ощущениям) мои праздники именно так и проходили: я сидел за столом и играл в компьютерные игры. В ответ на слова «сегодня праздник» я тогда лишь ухмылялся и самозабвенно кликал мышью. Однако нынешние компьютерные игры меня пока не заинтересовали. Атаковать «квадратиками» другие «квадратики» мне не понравилось.
Светлицкий и Олечкин повернулись к Зайцевой спиной, шагнули мне навстречу.
– Максим, ты с нами? – спросил Светлицкий. – У нас в комнате сейчас почти все парни из нашей группы собрались. Общежитские. Девчонки тоже пришли. Даже Светка и Зоя из ГТ-2-95. Там пива полно. И водка есть. Зайцеву мы тоже приглашали. Но она зануда. Прилипла к экрану монитора. Стучала тут по клавишам, как дятел. Пока мы не пришли. Пойдёшь?
Я покачал головой и ответил:
– Сегодня без меня, пацаны. Я ещё после работы не отошёл. Сейчас снова спать завалюсь. С Наташей вот только сперва поговорю. Но вы идите, не задерживайтесь. Оторвитесь по полной программе. Удачи вам.
Я посторонился, указал парням на выход. Светлицкий и Олечкин синхронно кивнули и послушно проследовали в коридор. Попрощались со мной. Снова пригласили меня на вечеринку первокурсников. Я вновь отказался. Парни сказали: «Ну, если что…» Я пообещал, что обязательно спущусь к ним на четвёртый этаж, если в ближайшие часы не усну и захочу веселья.
Светлицкий и Олечкин зашагали в сторону лестницы.
Зайцева покачала головой и сказала:
– Вот же… пиявки.
Наташа близоруко прищурилась и посмотрела мне в лицо.
– Максим, ты не подумай: я не жадная, – сказала она. – Не в этом дело. Один только раз им поддашься, так они быстро на голову сядут. Не прогонишь их потом. Знаю это. Уже проходила. Не дадут нормально работать.
– Правильно делаешь, – согласился я. – Гони всех этих игроманов прочь.
Улыбнулся и спросил:
– Тебе моя помощь ещё нужна?
Наташа помотала головой.
– Нет. Ничего не нужно. Спасибо, что выпроводил этих зануд. У меня на сегодня ещё много работы. А они… ввалились в комнату как снег на голову. Со своими дискетами. Полчаса тут проторчали. Уговаривали, попрошайничали. Отвлекали.
Зайцева развела руками.
Я посмотрел на таймер – тот ещё отсчитывал время.
Поинтересовался:
– Над чем работаешь?
Взглянул на монитор – там, на выпуклом экране, светились белые строки текста.
– Максим, я… – сказала Зайцева.
На фоне Наташиного лица появились золотистые буквы.
Я прочёл:
– … Работаю… – сказала Наташа.
Я заметил, что голос Зайцевой стал тихим, едва слышным. Словно у меня заложило уши.
Висевшие в воздухе золотистые надписи сменились на другие:
Мне показалось, что стоявшая напротив меня Наташа Зайцева сейчас просто открывала рот, но не издавала ни звука. Лампочка под потолком вспыхнула – ослепительно. Свет тут же погас.
Комната погрузилась в темноту.
Исчез монитор, исчезли кровати и окно, исчезла Зайцева.
Осталась лишь надпись:
Конец первой книги